Виктор Франкл

Неврозы. Теория и терапия

Научный редактор Светлана Штукарева

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2007 by Ernst Reinhardt, GmbH & Co KG, Verlag, München

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Предисловие

Настоящая книга появилась в результате прочитанного мной в Венском университете курса лекций под названием «Изучение неврозов и психотерапия», или скорее «Теория и терапия неврозов». Они были дополнены материалом из рукописей лекций, которые мне довелось читать в других местах.

Если учесть изложенные выше обстоятельства, совпадения и повторения будут неизбежны, но – с точки зрения дидактики – это даже приветствуется.

С другой стороны, недостатки в подобных обстоятельствах столь же неизбежны, ибо через «обширную страну» души (Артур Шницлер) ведет множество путей. Взятый путь не является ни произвольно выбранным, ни единственно возможным и единственно необходимым, но он ведет через те места и останавливается там, где на проблематику и систематику теории и терапии неврозов можно посмотреть более или менее новым – и плодотворным – образом. Videant collegae[1].

Любая теория и терапия неврозов представляет собой некое подобие лестницы, которая своим основанием упирается в клиническую базу, а главной частью стремится в метаклиническое пространство. Однако по эвристическим соображениям и в дидактических целях следует предположить, что существует нечто вроде отдельных ступеней этой «лестницы Иакова», ведь не существует чисто соматогенных, психогенных и ноогенных неврозов, это все скорее смешанные случаи, когда, в зависимости от ситуации, на первый план теоретических взглядов и терапевтических намерений выходит конкретный соматогенный, психогенный или ноогенный момент. Такие reservatio mentalis[2] читаются между строк.

Виктор Франкл

Предисловие к 4-му изданию

По сравнению с предыдущими данное переиздание было частично сокращено, частично дополнено – главным образом относительно подробным введением, которое призвано поднять представленный материал до современного уровня логотерапевтических исследований и практики. Оно появилось вследствие моего семинара «Теория и терапия неврозов», который я проводил в течение нескольких зимних семестров, будучи профессором логотерапии в Калифорнийском университете в Сан-Диего.

Еще несколько слов о библиографии, которую я пересмотрел с учетом обновлений в логотерапии как науке. В ходе редактуры я заменил старые публикации более новыми. В список были включены работы, либо переведенные на иностранный язык, либо опубликованные на иностранном языке. Последнее относится к трем моим книгам «Психотерапия и экзистенциализм», «Человек в поисках смысла» и «Воля к смыслу», написанным по-английски и не переведенным на немецкий (но переведенным на другие языки). Der Wille zum Sinn не является немецкой версией книги «Воля к смыслу». Большинство диссертаций тоже было написано по-английски.

Так что мне остается только поблагодарить своих нынешних помощников и учеников за множество примеров, демонстрирующих логотерапию в действии.

Виктор Франкл. Вена / Сан-Диего, Калифорния, зима 1974/75 гг.

Предисловие к 5-му изданию

По сравнению с 4-м изданием текст был изменен лишь в нескольких местах. […] Библиография была полностью обновлена. Благодаря этому списку литературы читатель сможет получить представление о том отклике, который логотерапия получила в мире[3].

Виктор Франкл. Вена, март 1982 г.

Введение. Что такое логотерапия?

Прежде чем мы перейдем к описанию сути логотерапии, скажем о том, чем она не является: панацеей! «Метод выбора» в данном случае можно выразить уравнением с двумя неизвестными: ψ = x + y, где x означает уникальность и неповторимость личности пациента, а y – не менее уникальную и неповторимую личность терапевта. Иными словами, ни один метод не получится применить в каждом конкретном случае с одинаковыми результатами, и ни один терапевт не может применять каждый из методов с одинаковой эффективностью. То, что относится к психотерапии в целом, относится и к логотерапии в частности. Так что наше уравнение можно дополнить: ψ = x + y = λ.

И все же Пол Джонсон однажды осмелился заявить: «Логотерапия не конкурирует с другими видами терапии, но ее плюс вполне позволяет ей бросить им вызов». А суть этого плюса раскрывает Н. Петрилович, полагая, что логотерапия, в отличие от всех других психотерапевтических методов, остается не в плоскости невроза, а выходит за его пределы и переходит в измерение специфически человеческих феноменов[4].

Например, психоанализ рассматривает невроз как результат психодинамических процессов[5] и, соответственно, пытается лечить невроз, вводя в действие новые психодинамические процессы, такие как перенос; поведенческая терапия, сильно ориентированная на теорию обучения, рассматривает невроз как продукт процессов обучения, или условные процессы, и, соответственно, старается воздействовать на невроз, запуская в нем своего рода безусловные процессы, или процесс восстановления. Логотерапия, напротив, входит в человеческое измерение и включает в свой инструментарий специфически человеческие явления, с которыми сталкивается. А это не что иное, как две фундаментальные антропологические характеристики человеческого существования: во-первых, «самотрансценденция»[6] и, во-вторых, присущая только человеческому бытию способность к самодистанцированию[7].

Самотрансценденция знаменует собой тот фундаментально-антропологический факт, что человеческое существование всегда отсылает к чему-то, чем само не является, – к чему-то или к кому-то: либо к смыслу, который необходимо найти и исполнить, либо к cуществованию другого человека, с которым сталкивается. Человек становится по-настоящему человеком и полностью собой только тогда, когда поглощен делом, служением делу или полон любви к другому человеку, когда он не замечает и забывает себя. Это как с глазом, который выполняет свою функцию видения мира только в той мере, в какой не видит самое себя. Когда глаз видит себя? Только когда болит: когда у человека катаракта и он видит «облако» или когда у него глаукома и он видит источник света радужных цветов – тогда глаз частично видит сам себя, тогда он воспринимает имеющуюся болезнь. Однако тогда в равной степени и мое зрение ухудшается.

Не включая самотрансценденцию в представление о людях, мы не сможем понять массовый невроз сегодня. В наше время человек больше фрустрирован не сексуально, а экзистенциально. Он страдает не столько от чувства неполноценности, сколько от ощущения бессмысленности[8]. Это ощущение бессмысленности обычно идет рука об руку с ощущением пустоты, экзистенциальным вакуумом[9]. И ощущение, будто жизнь больше не имеет смысла, охватывает все большее количество людей, чему есть доказательства. На группе из 500 учеников Алоиз Хабингер продемонстрировал, что ощущение бессмысленности усилилось за несколько лет более чем в два раза. Кратохвил, Выметал и Колер говорили о том, что ощущение тщетности не ограничивается только капиталистическими странами, оно встречается и в коммунистических странах, куда проникло «без визы». А благодаря Л. Клицке[10] и Джозефу Филбрику мы знаем, что та же картина наблюдается и в развивающихся странах.

Если мы спросим себя, что могло стать причиной экзистенциального вакуума, то получим следующее объяснение: в отличие от животных, у человека нет инстинктов, которые бы ему подсказывали, что делать. И в отличие от прошлых лет, традиции тоже больше не указ. По сути, человек не знает, чего он хочет. Что же получается? Либо он хочет то, что делают другие, а это конформизм, либо наоборот: делает только то, чего от него хотят другие, а это уже тоталитаризм. Помимо этого, существует еще одно последствие экзистенциального вакуума – специфический невротизм, точнее ноогенный невроз[11], который этиологически обусловлен ощущением бессмысленности, сомнением в смысле жизни или в том, что он вообще существует[12].

Однако нельзя сказать, что сомнение само по себе является патологией. Задаваться вопросом о смысле своего существования, сомневаться в том, что он есть, – это скорее человеческое достижение, чем невротическое страдание; в этом как минимум проявляется духовная зрелость: потенциальный смысл больше не передается через традицию, минуя критику и сомнения (то есть рефлексию); его скорее ищут самостоятельно и независимо, в этом и проявляется духовная зрелость. Таким образом, к экзистенциальной фрустрации не применима существовавшая ранее медицинская модель. Если на то пошло, экзистенциальная фрустрация – это социогенный невроз. И как раз социологический факт, а именно утрата традиций, вызывает у современного человека такую экзистенциальную неуверенность.

Существуют также замаскированные формы экзистенциальной фрустрации. Упомяну лишь самоубийства, особенно среди студентов[13], наркоманию, набирающий обороты алкоголизм и растущую (подростковую) преступность. Сегодня нетрудно доказать, как сильно тут влияние экзистенциальной фрустрации. В нашем распоряжении находятся разработанные Джеймсом Крамбо тесты осмысленности жизни, PIL-tests[14], которые позволяют оценить степень экзистенциальной фрустрации. А совсем недавно и Элизабет Лукас с ее Logo-тестом внесла свой вклад в эмпирическое исследование логотерапии[15].

Что касается самоубийств, то Университет штата Айдахо тщательно изучил случаи 60 студентов, пытавшихся уйти из жизни, и в 85 % случаев выяснилось, что жизнь для них не имела никакого смысла. Выяснилось, что 93 % студентов, страдавших от ощущения бессмысленности, отличались физическим здоровьем, активно участвовали в общественной жизни, прекрасно учились и были в хороших отношениях со своей семьей[16].

Теперь поговорим о наркомании. Уильям Чалстром, директор Военно-морского наркологического реабилитационного центра, заявил: «Более 60 % наших пациентов жалуются на то, что их жизнь лишена смысла»[17]. Бетти Лу Паделфорд смогла статистически доказать[18], что в основе наркомании лежит отнюдь не «образ слабого отца», инкриминируемый психоаналитиками в этой связи; она проанализировала результаты тестов 416 студентов и пришла к выводу, что степень экзистенциальной фрустрации в значительной степени коррелирует с индексом вовлеченности в употребление наркотиков: в случаях без экзистенциального расстройства этот показатель в среднем составлял 4,25, в то время как в случаях с экзистенциальным расстройством он увеличился в среднем до 8,90, то есть более чем в два раза. Результаты этого исследования согласуются с результатами исследований, проведенных Гленном Шином и Фредди Фехтманом[19].

Само собой разумеется, что реабилитация, учитывающая экзистенциальную фрустрацию как этиологический фактор и устраняющая ее с помощью логотерапевтического вмешательства, имеет все шансы на успех. Таким образом, по данным Medical Tribune[20], из 36 наркоманов, находившихся на лечении в Венской университетской психиатрической клинике, после 18 месяцев лечения только двоим удалось полностью освободиться от наркозависимости, что составляет 5,5 %. В Федеративной Республике Германии «на излечение могут рассчитывать менее 10 % всех подростков, страдающих наркоманией и обращающихся за медицинской помощью»[21]. В США этот показатель составляет в среднем 11 %. Элвин Фрейзер, работающий в Калифорнийском реабилитационном центре для наркоманов и активно применяющий логотерапию, достигает 40 %.

То же самое справедливо и в отношении алкоголизма. Во время изучения сложных случаев хронического алкоголизма удалось выяснить, что 90 % людей страдали от ужасного ощущения бессмысленности[22]. Неудивительно, что в случае с алкоголизмом Джеймсу Крамбо удалось на основе тестов подтвердить успешность групповой логотерапии и, сравнив ее с успешностью других методов лечения, сделать вывод о том, что «только логотерапия показала статистически значимое улучшение»[23].

Что касается преступности, то Блэк и Грегсон из Университета Новой Зеландии обнаружили, что преступность и смысл жизни находятся в обратно пропорциональной зависимости друг от друга. Заключенные, оказавшиеся в тюрьме повторно, отличались от среднего населения в соотношении 86: 115, согласно тесту Крамбо «Смысл жизни»[24].

Как продемонстрировали исследователи поведения из школы Конрада Лоренца, агрессивность – например, на экране телевизора, – которая должна быть перенаправлена на безобидные объекты и таким образом ликвидирована, на самом деле сначала провоцируется, а затем, подобно рефлексу, только усиливается. Социолог Кэролайн Вуд Шериф из Пенсильванского университета резюмирует это следующим образом: «Существует значительный объем научных доказательств того, что успешное выполнение агрессивных действий отнюдь не уменьшает последующую агрессию и является лучшим способом увеличить частоту агрессивных реакций[25]. В рамках подобных исследований изучали поведение как животных, так и человека»[26].

Кроме того, по мнению профессора Шерифа из Соединенных Штатов, распространенное мнение о том, что спортивные соревнования – это аналог войны, только без кровопролития, неверно: именно участие в спортивных соревнованиях спровоцировало у трех групп подростков в закрытом лагере усиление, а не ослабление агрессии в отношении друг друга. Поразителен один случай, когда они забыли о своей вражде: молодым людям тогда пришлось вытаскивать застрявшую в глинистой почве тележку, на которой в лагерь доставляли продукты. Эта изнурительная, но вполне посильная задача, в основе которой лежала «преданность делу»[27], буквально заставила их «забыть» об агрессии[28].

И вот перед нами уже открываются возможности логотерапевтического вмешательства, которое направлено на преодоление ощущения бессмысленности путем запуска процессов поиска смысла. Луи Барберу в руководимом им реабилитационном центре для преступников удалось за шесть месяцев повысить ценность поиска смысла с 86,13 пунктов до 103,46, превратив реабилитационный центр в логотерапевтическую среду. И хотя средний уровень рецидивов в США составляет 40 %, Барберу удалось добиться 17 %[29].

Рассмотрев многочисленные и разнообразные проявления и выражения экзистенциальной фрустрации, нам надо было бы теперь спросить себя, каким должно быть устройство человеческого существования: какова онтологическая предпосылка того, чтобы, скажем, 60 студентов, чьи случаи были изучены Государственным университетом Айдахо, могли совершить попытку самоубийства, не имея на то никаких психофизических или социально-экономических причин. Иначе говоря, как должно быть устроено человеческое существование, чтобы такая вещь, как экзистенциальная фрустрация, вообще стала возможна. Как говорил Кант, нас интересует «условие возможности» экзистенциальной фрустрации, и, вероятно, мы не ошибемся, если предположим, что человек устроен таким образом, его конституция такова, что он просто не может не искать смысл. Получается, что разочарование человека можно понять, только поняв его мотивацию. А повсеместное ощущение бессмысленности может служить для нас индикатором того, чего на самом деле хочет человек, – поиска основной мотивации.

Логотерапия учит, что человек пронизан «волей к смыслу»[30]. Однако эту теорию мотивации еще до эмпирической верификации и валидации можно определить следующим образом: волей к смыслу мы называем то, что вызывает в человеке фрустрацию, когда он сталкивается с ощущением пустоты и бессмысленности.

Джеймс Крамбо и Леонард Махолик[31], а также Элизабет Лукас[32], проводя исследования тысяч испытуемых, пытались найти эмпирическую основу учения воли к смыслу. Меж тем появляется все больше статистических данных, подтверждающих состоятельность нашей теории мотивации. Выделю из всего материала, накопленного за последнее время, лишь результаты исследовательского проекта, который был начат Американским советом по образованию совместно с Калифорнийским университетом. Среди 189 733 студентов из 360 университетов первичный интерес проявили 73,7 % – и это самый высокий процент! – с единственной целью: выработать осмысленную философию жизни, сформировать такое мировоззрение, которое наделяет жизнь смыслом. Отчет был опубликован в 1974 году. В 1972 году этот показатель составлял всего 68,1 %[33].

Приведем также результаты двухлетнего статистического исследования, опубликованного Высшим органом психиатрических исследований США, а именно Национальным институтом психического здоровья: среди 7948 студентов из 48 американских высших учебных заведений около 16 % считали своей целью заработать много денег; в то время как ведущая группа (78 %) хотела одного – найти смысл и цель своей жизни.

Давайте теперь обратимся к вопросу о том, что мы можем предпринять в отношении экзистенциальной фрустрации, то есть фрустрации воли к смыслу, и ноогенного невроза, ведь речь только что шла об осмысленности. Строго говоря, смысл нельзя подать, и уж тем более не стоит ожидать, что его сформулирует терапевт, объяснит пациенту или подскажет, где его искать. Однако смысл надо найти, и найти самому. Занимается этим собственная совесть. В этом ключе мы назвали совесть «органом смысла»[34]. Таким образом, смысл нельзя выписать как рецепт; однако можно описать то, что происходит с человеком, когда он задается поиском смысла. Получается, что поиск смысла сводится к восприятию образа – в духе Макса Вертхаймера и Курта Левина, которые уже говорили о «побудительном характере», присущем определенным ситуациям. Только смысловой образ – это не фигура, которая предстает перед нами где-то на фоне. Он воспринимается целостно в процессе обретения смысла и представляет собой возможность на фоне реальности, возможность – так или иначе – поменять действительность.

Обычный, простой человек – то есть не тот, кто подвергался многолетней идеологической обработке (будь то студент или пациент на кушетке у аналитика), – всегда знает, как найти смысл: наполнять им жизнь, прежде всего совершая поступки или создавая произведения, то есть действуя творчески. Однако это возможно и через переживание (чего-то или кого-то), а переживать кого-то в его абсолютной уникальности и неповторимости – значит любить его. Однако жизнь имеет безусловный смысл, остается значимой – имеет смысл и сохраняет его – при любых условиях и обстоятельствах. Ибо в силу пререфлексивного онтологического самопонимания, из которого можно дистиллировать аксиологию, обыватель знает[35], что тогда, да, именно тогда, когда он сталкивается с фактом, который невозможно изменить, он и проходит проверку на человечность, справляясь с этой ситуацией, – он понимает, на что способен. Что при этом важно, это его позиция и отношение, с помощью которых он отражает неминуемые удары судьбы. Человеку дано и разрешено бороться и извлекать смысл в этой жизни до последнего вздоха.

Эту логотеорию, поначалу интуитивно разработанную в рамках логотерапии как учение о «ценностях творчества, опыта и отношения»[36], с тех пор проверили и подтвердили эмпирически. Таким образом, Браун, Кашиани, Крамбо, Дансар, Дурлак, Кратохвил, Лукас, Лансфорд, Мейсон, Мейер, Мёрфи, Планова, Попельски, Ричмонд, Робертс, Рух, Салли, Смит, Ярнелл и Янг смогли доказать, что обретение смысла и достижение цели не зависят от возраста и уровня образования человека, а также от его пола или религиозности, а если он религиозен, то не зависят от конфессии. Не зависит это и от уровня его интеллекта[37]. Совсем недавно с помощью проведенного им теста Бернард Дансар смог эмпирически легитимизировать введение термина «ценности установки»[38].

Итак, как же выглядит практическое применение логотерапии на практике? Я бы хотел привести пример одной медсестры. Мы познакомились с ней на семинаре, который я вел на факультете психиатрии Стэнфордского университета.

У этой женщины был неоперабельный рак, и она об этом знала. Плача, она вошла в комнату, в которой собрались психиатры Стэнфорда, и сдавленным от слез голосом рассказала о своей жизни, своих одаренных, достигших успеха детях и о том, как тяжело ей расставаться со всем этим. Честно говоря, до этого момента я не видел подходящего момента, чтобы действовать логотерапевтически. А теперь нам нужно было превратить самое негативное, по ее мнению, – тот факт, что ей предстоит расстаться с самым ценным в этой жизни, – в нечто позитивное, понять и истолковать ситуацию как нечто осмысленное. Мне нужно было просто спросить ее, что бы говорила женщина, у которой нет детей (хотя я убежден, что и жизнь женщины, оставшейся бездетной, отнюдь не лишена смысла). Однако я понимал, что такая женщина могла бы прийти в отчаяние, потому что, когда придет время прощаться с миром, ей будет нечего и некого оставить после себя. В этот момент лицо пациентки озарилось: она внезапно осознала, что дело не в том, нужно ли прощаться (ведь рано или поздно это предстоит каждому), на самом деле важно понять, существует ли вообще что-то, с чем нам придется попрощаться, что-то, что мы сможем оставить после себя, что придаст смысл и наполнит нас, когда придет наше время. Мне трудно описать, какое облегчение испытала пациентка, когда разговор в духе Сократа принял коперниканский оборот.

А сейчас я бы хотел сопоставить логотерапевтический стиль с психоаналитическим, представленным в работе Эдит Вайскопф-Джоэльсон (американской последовательницы психоанализа, которая сегодня исповедует логотерапию): «Деморализующий эффект отрицания смысла жизни, особенно глубокого смысла, потенциально присущего страданию, можно проиллюстрировать на примере психотерапии, прописанной фрейдистом женщине с неизлечимым раком». Вайскопф-Джоэльсон приводит слова Эйслера: «Пациентка сравнила наполненную смыслом прошлую жизнь с бессмысленностью нынешнего жизненного этапа; но даже сейчас, когда она больше не могла работать и была вынуждена проводить в постели по многу часов в день, ее жизнь все равно имела смысл, считала она, ведь ее существование было важно для ее детей, и она сама поставила себе такую цель, которую теперь нужно было выполнить. Но вот если бы она попала в больницу, не имея возможности встать с постели и вернуться домой, тогда она бы превратилась в комок бесполезного гниющего мяса, а ее жизнь потеряла бы всякий смысл. Правды ради следует сказать, что она была готова терпеть любую боль, пока в этом был хоть какой-то смысл; но зачем принуждать ее терпеть страдания, если жизнь потеряла смысл? На это я ответил, что, на мой взгляд, она совершает грубую ошибку, поскольку вся ее жизнь и так не имела смысла, и началось это еще до того, как она заболела. Я сказал, что философы давно (и тщетно) пытаются найти смысл жизни, и поэтому вся разница между ее прошлой жизнью и нынешней заключается только в том, что на более ранней стадии она еще верила в смысл жизни, а теперь нет. На самом деле ни один из этих этапов ее жизни не имел смысла. Мои слова вызвали у пациентки недоумение, казалось, она не совсем меня понимает, а потом она и вовсе расплакалась»[39].

Эйслер не только отобрал у пациентки веру, что страдание может иметь смысл, он лишил ее веры в то, что жизнь вообще имеет смысл. Однако давайте спросим, как поведенческий терапевт, а не только психоаналитик, относится к человеческим трагедиям, например к неизбежности собственной смерти или смерти другого человека. Один из наиболее ярких сторонников модификации поведения, в основе которой лежит теория научения, считает: в таких случаях «пациент должен отвечать на телефонные звонки, косить траву на лужайке или мыть посуду, и все эти действия должны получать одобрение или иное положительное подкрепление со стороны терапевта»[40].

А как психотерапия, получающая свои знания о человеке из опытов на крысах, трактует фундаментальный антропологический факт, что, с одной стороны, человек, живущий в обществе изобилия, совершает самоубийство, а с другой – готов страдать при условии, что его страдания имеют смысл? Передо мной лежит письмо молодого психолога, который рассказывает, как пытался подбодрить умирающую мать. «Было горько сознавать, – пишет он, – что мне не удалось применить ничего из того, чему я учился семь долгих лет, чтобы облегчить моей матери тяжесть выпавшей на ее долю судьбы и бесповоротность конца». Ничего, кроме того, чему он научился во время своего последующего логотерапевтического обучения, «от смысла страдания и богатого урожая – к безопасности прошлого». В сложившейся ситуации он был вынужден признать, что эти «отчасти ненаучные, но в то же время мудрые аргументы очень важны на последнем этапе человеческой жизни».

На сегодняшний момент стало ясно, что только психотерапия, которая осмелится выйти за рамки психодинамики и поведенческих исследований, а также войти в измерение специфически человеческих явлений – то есть только регуманизированная психотерапия, – сможет распознать приметы времени и справиться с его трудностями. Иными словами, чтобы диагностировать экзистенциальное расстройство или даже ноогенный невроз, мы должны видеть в человеке существо, которое – в силу его собственной трансцендентности – постоянно находится в поиске смысла. Однако, когда речь идет не о диагнозе, а о терапии (и не ноогенной терапии, а терапии психогенного невроза), чтобы использовать все возможности, мы должны прибегнуть к характерной для людей способности дистанцироваться от себя, а с этим мы сталкиваемся не в последнюю очередь в форме предрасположенности человека к юмору. Таким образом, гуманная, гуманизированная, повторно гуманизированная психотерапия предполагает, что мы рассматриваем самотрансценденцию и берем под контроль самодистанцирование. Но ни то ни другое невозможно, если видеть в человеке животное. Ни одно животное не ищет смысла жизни, и ни одно животное не умеет смеяться. Это не означает, что человек – это только человек, он еще и животное. Измерение человека выше измерения животного, а значит, включает более низкое измерение. Таким образом, обнаружение в человеке специфически человеческих явлений и одновременное выявление в нем субчеловеческих явлений вовсе не противоречат друг другу, поскольку между человеком и нечеловеком существуют не исключительные, а, если можно так выразиться, включающие отношения.

В настоящее время именно логотерапевтическая техника парадоксальная интенция призвана мобилизовать способность к самодистанцированию в рамках лечения психогенного невроза, в то время как в основе следующей логотерапевтической техники, дерефлексии, лежит другой фундаментальный антропологический факт – самотрансценденция. Однако, чтобы понять эти два метода лечения, мы должны исходить из теории неврозов логотерапии.

Здесь мы выделяем три вида патогенной реакции, три паттерна. Первый можно описать следующим образом: пациент реагирует на имеющийся симптом (рис. 1) страхом того, что симптом может появиться снова, то есть страхом ожидания, а это приводит к тому, что симптом и правда появляется, и это только усиливает в пациенте его первоначальный страх.

Рис. 1

Так вот, то, повторения чего пациент так боится, при определенных обстоятельствах может быть страхом. В таких случаях наши пациенты говорят о страхе перед страхом, и эта формулировка возникает довольно спонтанно. Чего же они боятся? Обычно потери сознания, сердечного приступа или удара. А как они реагируют на этот свой страх перед страхом? Побегом. Например, предпочитают оставаться дома. Фактически агорафобия бывает парадигмой этого первого паттерна, паттерна невротической реакции страха.

Почему этот паттерн считается патогенным? В лекции, прочитанной по приглашению Американской ассоциации содействия развитию психотерапии[41], мы сформулировали ответ на этот вопрос следующим образом: «Фобии и неврозы навязчивых состояний частично обусловлены стремлением избежать ситуации, в которой возникает тревога»[42]. Однако наше мнение, что бегство от страха путем избегания ситуаций, вызывающих этот страх, имеет решающее значение для сохранения паттерна тревожно-невротических реакций, не раз подтверждалось и поведенческой терапией. О том же говорит И. Маркс[43]: «Фобия поддерживается механизмом избегания, снижающим тревожность». Нельзя не признать, что логотерапия предвосхитила многое, что позже было экспериментально доказано бихевиоральной терапией. Ведь еще в 1947 году мы придерживались следующей точки зрения: «Как известно, невроз в известном смысле и с определенным правом можно рассматривать и как условно-рефлекторный механизм. Таким образом, все методы лечения душевнобольных, ориентированные преимущественно на аналитику, направлены главным образом на то, чтобы сознательно освещать основные предпосылки условного рефлекса, а именно: внешнюю и внутреннюю ситуацию, в которой впервые возникает невротический симптом. Мы полагаем, что настоящий невроз – проявленный, уже зафиксированный – вызван не только первичным состоянием, но и его (вторичным) развитием. Однако условный рефлекс, в качестве которого мы сейчас пытаемся описать невротический симптом, вызывается через circulus vitiosus[44] страха ожидания! Следовательно, чтобы избавиться от заложенного рефлекса, необходимо прежде всего устранить страх ожидания, причем сделать это тем конкретным способом, который представлен принципом парадоксальной интенции»[45].

Второй паттерн патогенной реакции наблюдается не в случаях невротической тревоги, а в обсессивно-компульсивных невротических случаях. На пациента давят (рис. 2) навязчивые представления, которые он пытается подавить. Он стремится оказать противодавление. Однако оно лишь увеличивает исходное давление, и получается замкнутый круг. Характерной чертой невроза навязчивых состояний является не бегство (как в случае невроза тревоги), а борьба – борьба с навязчивыми представлениями. Но что же движет человеком и побуждает его к этому? Получается, что пациент либо боится, что навязчивые представления могут оказаться чем-то большим, чем невроз, и сигнализируют о психозе, либо он опасается, что может воплотить навязчивые идеи криминального толка в действие, причинив кому-нибудь вред, – а может, и самому себе. Так или иначе, пациент, страдающий неврозом навязчивых состояний, боится не страха как такового, он боится себя.

Рис. 2

Задача парадоксальной интенции состоит в том, чтобы взорвать, расшатать, вывести из строя эти два кольцевых механизма. Это происходит, когда опасениям пациента не дают хода, когда, как выразился один из них, он «берет быка за рога». При этом следует учитывать, что человек с тревожным неврозом боится того, что с ним может случиться, в то время как невротик, страдающий навязчивыми состояниями, боится того, что он может сделать. И то и другое учитывается, если мы определяем парадоксальную интенцию следующим образом: пациенту предлагают всеми фибрами души стремиться к тому, чего он всегда так сильно боялся (невроз страха), или физически делать (невроз навязчивости) то, чего он всегда так боялся.

Как видно, парадоксальная интенция представляет собой инверсию того намерения, которое характеризует два паттерна патогенной реакции, а именно избегание страха и избегание принуждения путем бегства от первого и борьбы со вторым соответственно. Однако это именно то, что поведенческие терапевты считают определяющим. И. Маркс, например, предлагает следующую терапевтическую рекомендацию: «Фобию можно преодолеть только тогда, когда пациент снова столкнется с фобической ситуацией»[46]. Именно тогда и применяют парадоксальную интенцию. В своей работе, написанной в соавторстве с Рахманом и Ходжсоном, Маркс подчеркивает, что пациента необходимо убедить и побудить делать именно то, что его больше всего тревожит[47]. А в работе, написанной им совместно с Уотсоном и Гэйндом, он рекомендует, чтобы пациент подходил к источнику своих страхов как можно ближе и как можно быстрее и впредь не старался избегать их»[48].

То, что логотерапия давно использует эти терапевтические рекомендации, описав их в форме парадоксальной интенции еще в 1939 году, признают сегодня и ведущие поведенческие терапевты.

«Хотя в основе парадоксальной интенции совершенно иной подход, чем в теории обучения, – пишут Диллинг, Розефельдт, Кокотт и Хейзе из Института психиатрии Макса Планка, – его эффект, очевидно, можно объяснить простыми принципами психологии научения». Признавая, что «хорошие и отчасти скорые успехи были достигнуты благодаря парадоксальной интенции», авторы объясняют это с помощью психологии научения, предполагая «обусловленную связь между стимулом и страхом». «Чтобы выработать новые, более адаптированные способы реагирования на определенные ситуации, необходимо отказаться от поведения избегания с его постоянно усиливающимся эффектом и позволить человеку получить новый опыт взаимодействия со стимулами, вызывающими тревогу»[49].

И в этом тоже есть парадоксальная интенция. Арнольд Лазарус подтверждает действенность этого метода, объясняя его с точки зрения поведенческой терапии следующим образом: «Поощряя свою предвосхищающую тревогу, мы почти всегда обнаруживаем, что на передний план выходит противоположная реакция – наши самые большие страхи ослабевают. А если применить этот метод несколько раз, то в конечном счете можно побороть их совсем»[50].

Я практиковал парадоксальную интенцию еще в 1929 году[51], описал ее только в 1939-м[52], и только в 1947-м мои работы были опубликованы[53]. Сходство с такими методами поведенческой терапии, появившимися на рынке позже, как провоцирование тревоги, воздействие в естественных условиях, наводнение, имплозивная терапия, вызванная тревога, моделирование, модификация ожиданий, негативная практика, насыщение и длительное воздействие, – все это неоспоримо и не осталось незамеченным отдельными поведенческими терапевтами. По мнению Диллинга, Розефельдта, Кокотта и Хейзе, «в основе метода парадоксальной интенции Виктора Франкла (изначально не признанного психологией научения) может лежать механизм действия, аналогичный методам лечения, называемым наводнением и имплозивной терапией»[54]. Что касается последнего, И. Маркс также указывает на «определенное сходство с техникой парадоксальной интенции»[55], а также на тот факт, что эта наша техника «очень похожа на то, что сейчас называется моделированием»[56].

Если кто и может претендовать на главенство в изучении парадоксальной интенции, то, на мой взгляд, только следующие авторы: Рудольфу Дрейкурсу я обязан отсылкой к аналогичному «трюку», описанному им еще в 1932 году[57], а еще раньше – Эрвином Вексбергом, который придумал для данного случая термин «антивнушение». В 1956 году я узнал о том, что и у Г. фон Хаттингберга был описан подобный случай: «Тот, кто сумеет осознанно вызвать у себя нервный симптом, которому до этого так отчаянно сопротивлялся, сможет с помощью этого метода уменьшить свой страх и в конечном счете даже избавиться от симптома. Получается, что можно изгнать дьявола с помощью Вельзевула. Однако подобный опыт подвластен только избранным. Хотя нельзя не признать, что вряд ли найдется опыт более полезный для душевнобольного»[58].

Однако не стоит думать, что у парадоксальной интенции, какой эффективной бы она ни оказалась, не было предшественников. Заслугой логотерапии можно считать тот факт, что она превратила принцип в метод и сделала его частью системы.

Тем более примечателен тот факт, что первую попытку доказать действенность парадоксальной интенции предприняли поведенческие терапевты. Профессора Л. Шойом, Гарса-Перес, Ледвидж и С. Шойом из психиатрической клиники Макгиллского университета выбрали в случае с хроническим неврозом навязчивости два одинаково выраженных симптома и применили к одному из них – целевому симптому – парадоксальную интенцию, а второй – симптом контроля – не трогали. В результате исчезли только симптомы, над которыми работали, причем всего за несколько недель. А замещающих симптомов не было ни в одном из случаев![59]

Среди поведенческих терапевтов снова был Лазарус, который заметил «неотъемлемый элемент парадоксальной интенции Франкла»[60]: «Намеренное создание веселой ситуации. Пациента, который боится вспотеть, призывают показать всем вокруг, что такое настоящая перспирация: начать потеть так обильно, чтобы потом пропиталось все вокруг в пределах досягаемости». Как отмечалось выше, когда речь шла о способности к самодистанцированию, юмор, с которым пациент должен относиться к парадоксальной интенции в каждом конкретном случае, является неотъемлемой частью процесса – этим он и отличается от перечисленных нами методов поведенческой терапии.

Важность юмора, о котором мы всегда говорили и будем говорить в контексте парадоксальной интенции, недавно доказал и поведенческий терапевт Айвер Хэнд из лондонской психиатрической больницы Модсли. Он заметил, что пациенты, страдающие клаустрофобией, собирались в группы и в шутку подначивали друг друга преувеличивать свои страхи в ситуациях, которых раньше избегали: «Они интуитивно использовали юмор как один из основных механизмов преодоления»[61]. Строго говоря, пациенты сами «изобрели» парадоксальную интенцию, и именно так механизм их реакции был интерпретирован Лондонской командой исследователей!

Теперь давайте перейдем к парадоксальной интенции, которая lege artis[62] осуществляется в соответствии с правилами логотерапии, и посмотрим, как ее применяют, на примерах из жизни. Прежде всего следует упомянуть случаи, рассмотренные мной в книгах «Теория и терапия неврозов», «Психотерапия на практике», «Воля к смыслу» и «Врачевание души». Ниже приведены неопубликованные материалы.

Мне пишет Спенсер Адольф М. из Сан-Диего, Калифорния: «Через два дня после прочтения вашей книги “Человек в поисках смысла” у меня появилась возможность испытать логотерапию на практике. В университете я хожу на семинары о Мартине Бубере; во время первого занятия я говорил довольно много, считая своим долгом всем возражать. Но вдруг я почувствовал, что сильно потею. Меня тут же охватил страх, что окружающие это заметят, – от этого я начал потеть еще сильнее. Внезапно мне вспомнился случай с врачом, который консультировался с вами по поводу своего страха чрезмерного потоотделения, и мне показалось, что моя ситуация очень похожа. Правда, я мало что смыслю в психотерапии, не говоря уже о логотерапии.

Тем яснее я осознал, что моя ситуация – это уникальная возможность попробовать парадоксальную интенцию. Что же все-таки вы посоветовали своему коллеге? Он мог, например, показать окружающим, как сильно потеет. “Пока что я выделил всего 1 литр пота, но хочу выделить все 10” – написано в вашей книге. Когда я выступал на семинаре, я сказал себе: “Спенсер, почему бы и тебе не попотеть как следует перед коллегами? Давай-ка, поднапрягись!” Не прошло и нескольких секунд, как я заметил, что моя кожа становится сухой. Я не смог сдержать внутреннего ликования. Я и подумать не мог, что парадоксальная интенция сработает, да еще и так быстро. Черт возьми, сказал я себе, должно быть, что-то в этом есть! У меня получилось, а ведь я весьма скептически отношусь к логотерапии».

У Мохаммеда Садика описан такой случай: «Фрау Н., пациентка 48 лет, так сильно страдала от дрожи, что не могла удержать чашку кофе или стакан воды, ничего не пролив. Писать или спокойно читать книгу она тоже не могла. Как-то утром мы были одни, сидели друг напротив друга, и она начала дрожать. И тогда я решил попробовать парадоксальную интенцию. Более того, мне в голову пришло подключить сюда юмор.

– Фрау Н., как насчет небольшого соревнования?

– Что вы имеете в виду?

– А давайте посмотрим, кто из нас будет дрожать быстрее, а кто – дольше.

– А у вас разве тоже случаются приступы дрожи?

– Нет-нет, ни в коем случае; но если я захочу, то тоже могу начать дрожать.

И я начал – да еще как!

– Вы дрожите быстрее меня.

Она улыбнулась и стала дрожать еще быстрее.

– Давайте быстрее, фрау Н. Вам нужно дрожать намного быстрее.

– Но я больше не могу, прекратите, хватит.

Она и правда устала. Она встала, пошла на кухню и вернулась – с чашкой кофе. И тут же выпила его, не пролив при этом ни капли. С тех пор всякий раз, когда я замечаю у нее дрожь, я просто говорю: “Ну что, фрау Н., посоревнуемся?” На что она обычно отвечает: “Ладно-ладно, довольно”.

Это всегда работало».

А вот история Георга Пинуммутилла (США): «Ко мне на прием пришел молодой человек, страдавший частым морганием, оно начиналось всякий раз, когда ему приходилось с кем-то разговаривать. От того, что его постоянно спрашивали, что с ним такое, он начинал нервничать еще больше. Я направил его к психоаналитику. Однако после нескольких сессий он вернулся и сообщил, что тот не нашел причину и не смог ему помочь. И тогда я предложил ему, чтобы, разговаривая с кем-нибудь в следующий раз, он моргал как можно чаще, всем своим видом демонстрируя собеседнику, как здорово у него это получается. Но он ответил, что я, должно быть, сошел с ума, если даю такие рекомендации, ведь это могло только ухудшить его состояние. И ушел. Прошло несколько недель. И вот однажды он вернулся и начал взахлеб рассказывать, что с ним произошло за это время. Поскольку мой план ему не понравился, он и не думал претворять его в жизнь. Но моргание только усиливалось, и, когда однажды ему вспомнились мои слова, он сказал себе: я перепробовал все, что можно, и ничего не помогло. Чем черт не шутит, попробуй то, что тебе посоветовали. На следующий день, разговаривая с первым же встречным, он решил моргать как можно чаще – и, к своему величайшему удивлению, просто не смог. С тех пор моргание его больше не беспокоило».

Нам пишет ассистент университета: «Я отправил резюме на должность своей мечты и рассчитывал, что, как только все уладится, смогу перевезти в Калифорнию и жену с детьми. Но я перенервничал, стараясь произвести хорошее впечатление. А всякий раз, когда я нервничаю, у меня начинают подергиваться ноги, причем это никогда не ускользает от внимания окружающих. Так было и в этот раз. Но я сказал себе: я заставлю мышцы сокращаться так сильно, что не смогу усидеть на месте, и мне придется вскочить и танцевать до тех пор, пока все вокруг не решат, что я свихнулся. Сегодня мои мышцы будут сокращаться, как никогда раньше, – поставлю рекорд! Что ж, за все время встречи они ни разу не дрогнули, я получил должность, и моя семья скоро будет здесь, в Калифорнии».

Два примера Артура Жореса (лечившего больного с психовегетативными расстройствами, Ванденгук, Геттинген) тоже являются отличными иллюстрациями. К Жоресу пришла больничная медсестра. «Она жаловалась, что краснеет всякий раз, когда ей приходится заходить к врачу в кабинет. Мы попробовали парадоксальную интенцию, и через несколько дней я получил от нее сообщение, в котором она радостно писала, что все отлично». В другой раз к Жоресу пришел студент-медик. «Для него было крайне важно хорошо сдать экзамен по физике: от этого зависела его стипендия. Он жаловался, что сильно нервничает. Мы с ним тоже попробовали парадоксальную интенцию – и он, совершенно успокоившись, все отлично сдал».

Ларри Рамиресу мы обязаны вот таким случаем: «Техника, которая помогала мне чаще всего, доказав свою эффективность во время сессий, – это парадоксальная интенция. Приведу пример. В анкете, которую пациенты заполняют перед приемом, Линда Т., привлекательная девятнадцатилетняя студентка колледжа, указала проблемы с родителями. Во время нашей сессии я заметил, что девушка была очень напряжена. Она заикалась. Моей естественной реакцией было сказать: “Расслабьтесь, все в порядке” или “Постарайтесь успокоиться”, но по прошлому опыту я знал, что мои слова только спровоцируют еще большее напряжение. Вместо этого я дал ей прямо противоположный совет: “Линда, я хочу, чтобы вы напряглись как можно сильнее. Напрягите нервы до предела”. “Хорошо, – сказала она, – тут мне не привыкать”. Она сжала кулаки и начала трясти руками, имитируя дрожь. “Очень хорошо, но постарайтесь нервничать еще сильнее”. Она оценила иронию ситуации и сказала: “Я очень стараюсь, правда, но я больше не могу. Это очень странно, но чем больше я напрягаюсь, тем меньше у меня получается”. Анализируя этот случай, я понимаю, что именно юмор, сопряженный с применением парадоксальной интенции, помог Линде осознать, что она прежде всего человек и уже во вторую очередь – пациент и что я тоже в первую очередь человек, а уже потом консультант. Юмор лучшим образом проиллюстрировал тот факт, что мы – простые смертные».

Дж. Бриггс выступал с докладом в Королевском медицинском обществе, вот фрагмент его выступления: «Меня попросили принять молодого человека из Ливерпуля, страдавшего заиканием. Он хотел стать преподавателем, но преподавание и заикание – вещи несовместимые. Он ужасно смущался, и ему приходилось несладко всякий раз, когда нужно было что-то говорить. Я вспомнил, что незадолго до этого прочитал статью Виктора Франкла, в которой описывалась парадоксальная интенция. И я дал молодому человеку следующую рекомендацию: “В эти выходные вы покажете окружающим, какой вы знатный заика”. Придя ко мне через неделю, он был явно в приподнятом настроении: его речь сильно улучшилась. “Представляете? Я пошел с друзьями в паб, и один из них сказал: я думал, ты раньше был заикой. На что я ответил: был – и что? Это был тот случай, когда все, что требовалось, – это действовать решительно, и я оказался в выигрыше”».

Другая история произошла со студентом Университета Дюкейн: «Я сильно заикался в течение 17 лет. Бывало, не мог произнести ни слова. Я неоднократно проходил курс лечения, но безуспешно. Однажды профессор поручил мне подготовить доклад о вашей книге “Человек в поисках смысла”. Из нее я и узнал о парадоксальной интенции. И решил попробовать – результат с первого же раза был потрясающий: от моего заикания не осталось и следа. Тогда я стал намеренно искать ситуации, в которых раньше у меня всегда возникало заикание, – и оно тут же прекращалось, стоило мне применить парадоксальную интенцию. Но как только я переставал, заикание сразу же возвращалось. По-моему, это неоспоримое доказательство того, что именно парадоксальная интенция избавила меня от заикания».

Пример, которым поделился Уриэль Мешулам, логопед из Гарвардского университета, не лишен некой иронии. Одного из его пациентов призвали в австралийскую армию, но он был убежден, что на фронт его не отправят, так как он страдал сильным заиканием. Когда его признали годным, он трижды пытался продемонстрировать доктору, как сильно заикается, но ему не удавалось. В конце концов было принято решение, что он негоден, но из-за высокого давления. «Велика вероятность того, что австралийская армия и по сей день не поверила, что он заика».

Применение парадоксальной интенции в случаях заикания широко обсуждается и в литературе. Этой теме посвящена диссертация Манфреда Эйзенмана, защищенная во Фрайбургском университете в Брайсгау в 1960 году. Ж. Леэмбр опубликовал свой опыт работы с детьми и подчеркнул, что замещающие симптомы возникали только один раз[63], что совпадает с наблюдениями Л. Шойома, Гарса-Переса, Ледвиджа и С. Шойома, которые – после применения парадоксальной интенции – не смогли найти замещающих симптомов ни в одном отдельном случае[64].

Жорес[65] однажды лечил пациентку, которая жила с твердым убеждением, что ей необходимо спать определенное количество часов, и не меньше. Она была замужем за человеком с очень активной социальной жизнью, и ей нередко приходилось ложиться спать за полночь, что не вызывало у нее большой радости. Приступ мигрени начинался уже около часа ночи или рано утром. Благодаря парадоксальной интенции удалось устранить эти приступы, вызванные чрезмерным бодрствованием. Пациентке посоветовали говорить себе: «А сейчас у меня будет самый настоящий, нестерпимый приступ мигрени». Как сообщает Жорес, она полностью излечилась.

Вот еще один случай применения парадоксальной интенции при нарушении сна.

Упомянутый ранее Садик как-то лечил 54-летнюю пациентку, которая настолько пристрастилась к снотворному, что в результате попала в больницу. «В 10 часов вечера она вышла из своей палаты и обратилась к врачу.

– Можно мне мои таблетки?

– Извините, они закончились, а сестра забыла заказать новые.

– И как же мне теперь спать?

– Постарайтесь сегодня заснуть без них.

Через два часа она вернулась.

– Ничего не получается.

– Может, ляжете и попытаетесь для разнообразия вообще не спать всю ночь?

– Я всегда считала, что это у меня не все дома, а теперь мне кажется, что и у вас тоже.

– Ну почему же, мне иногда нравится быть сумасшедшим.

– Вы это серьезно?

– Что?

– Что мне стоит постараться вообще не спать.

– Конечно, я не шучу. Попробуйте! Посмотрим, сможете ли вы продержаться всю ночь. Хорошо?

– Ладно.

Когда утром медсестра принесла в палату завтрак, пациентка все еще спала».

Есть один анекдот из известной книги Джея Хейли Strategies of Psychotherapy («Стратегии психотерапии»)[66], который стоит рассказать в этом контексте. Известный гипнотизер и терапевт Милтон Эриксон читает лекцию, вдруг встает какой-то молодой человек и говорит: «Может, вы и умеете гипнотизировать, но со мной этот номер не пройдет». Он садится, а Эриксон отвечает: «Вы бодрствуете, вы бодрствуете, вы все больше и больше бодрствуете…» И тут молодой человек впадает в глубокий транс.

Медликотт, психиатр из Университета Новой Зеландии, считается первым, кто применил парадоксальную интенцию не только ко сну, но и к сновидениям. И сильно преуспел в этом, – вот, например, его случай с пациентом-психоаналитиком.

Одна из пациенток мучилась регулярными ночными кошмарами: ей снилось, что ее выслеживают, а потом наносят удары ножом. Она начинала кричать, от чего просыпался муж. Медликотт сказал ей сделать все возможное, чтобы досмотреть этот ужасный сон и узнать, чем кончается дело. И что же? Кошмаров больше не было, но муж по-прежнему постоянно просыпался: пациентка больше не кричала во сне, теперь она смеялась, да так громко, что мужу было не до сна[67].

Нечто подобное нам рассказывает читательница из США.

«В четверг я проснулась абсолютно подавленной и подумала, что мне уже никогда не избавиться от этого ощущения. У меня потекли слезы, я никак не могла остановиться, я была в отчаянии. И тут я вспомнила про парадоксальную интенцию и сказала себе: “Посмотрим, до какого уровня депрессии я смогу дойти. Буду реветь так сильно, что залью слезами всю квартиру”. Я представила себе, как домой возвращается моя сестра и возмущается: “Черт возьми, это еще что за потоп?!” Меня это так рассмешило, что я даже испугалась. Мне не оставалось ничего иного, как сказать себе: “Я буду хохотать так громко, что соседи сбегутся посмотреть, кому это тут так весело”. Меж тем я уже перестала хандрить и, когда пришла сестра, пригласила ее сходить вместе куда-нибудь. Как я уже говорила, это случилось в четверг, а сегодня суббота, и я все еще чувствую себя прекрасно. Мне кажется, эффект от парадоксальной интенции, который сохраняется уже два дня, вызван попыткой плакать и одновременно смотреть на себя в зеркало. Бог его знает почему, но просто невозможно продолжать плакать после такого».

Возможно, что-то в этом есть. Ведь и то и другое – и парадоксальная интенция, и саморефлексия – помогают человеку самодистанцироваться.

Все чаще и чаще ученые замечают, что парадоксальная интенция работает и в тяжелых хронических случаях, и когда лечение проводят в течение короткого времени. Известны случаи обсессивно-компульсивного невроза на протяжении 60 лет, и к улучшению состояния приводило только применение парадоксальной интенции[68]. Терапевтические успехи, которых можно достичь с помощью этой техники, особенно поразительны и примечательны, если противопоставить их тому пессимизму, с которым современные психиатры сталкиваются, занимаясь тяжелыми и хроническими обсессивно-компульсивными неврозами. Л. Шойом, Гаса-Перес, Ледвидж и С. Шойом[69] ссылаются на результаты двенадцати исследований, проведенных в семи разных странах. Согласно им, невроз навязчивых состояний не поддавался терапевтическому воздействию в 50 % случаев. По мнению авторов, прогноз обсессивно-компульсивного невроза хуже любого другого; бихевиоральная терапия ничего не изменила, поскольку результаты улучшились только в 46 % случаев. Хенкель, Шмук и Бастин[70], ссылаясь на опытных психоаналитиков, тоже отмечают, «что, несмотря на все усилия терапевтов, особо тяжелые неврозы навязчивых состояний оказываются неизлечимыми», в то время как парадоксальная интенция, противопоставляемая психоанализу, «однозначно указывает на возможность гораздо более краткосрочного воздействия на обсессивно-компульсивные расстройства».

В своей диссертации «О терапии тревожных и обсессивно-компульсивных невротических симптомов с помощью парадоксальной интенции и дерефлексии по В. Франклу»[71] Фридрих Бенедикт показал, что применение парадоксальной интенции в тяжелых и хронических случаях требует неимоверной персональной отдачи. В связи с этим мы хотели бы повторить, что «терапевтический эффект парадоксальной интенции во многом зависит от того, хватит ли смелости врачу продемонстрировать пациенту, как его применять»[72], что уже было продемонстрировано на конкретном примере[73]. Поведенческая терапия тоже признает важность такого подхода, раз даже придумала для него отдельное название и говорит о моделировании.

То, что парадоксальная интенция может оказаться действенной, а лечение недолгим, показывает следующий пример.

Ральф Виктор и Кэролин Круг[74] с кафедры психиатрии Вашингтонского университета применили эту технику к мужчине, который был заядлым игроманом с 14 лет. Они велели ему играть ежедневно по три часа. Однако он так решительно взялся за дело, что уже через три недели у него кончились деньги. И что же сделали терапевты? Совершенно хладнокровно посоветовали ему продать свои часы. Так или иначе, но впервые за двадцать с лишним лет, сменив пятерых психиатров, как было написано в издании, пациент смог избавиться от своей страсти к азартным играм.

В книге Clinical Behavior Therapy («Клиническая поведенческая терапия»)[75] Макс Джейкобс описывает следующий случай.

В течение как минимум 15 лет г-жа К. страдала тяжелой формой клаустрофобии. Она прилетела в Южную Африку, чтобы поговорить с Максом Джейкобсом, а через неделю собиралась лететь оттуда на родину, в Англию. Она оперная певица и по долгу службы много путешествует по миру. При этом ее клаустрофобия проявлялась именно в самолетах, лифтах, ресторанах и театрах.

«Я применил технику парадоксальной интенции Франкла», – рассказывает Джейкобс. Он велел пациентке намеренно искать ситуаций, провоцировавших ее фобию, и желать себе того, чего она так боялась, а именно – задохнуться. «Я хочу задохнуться здесь и сейчас, – так она должна была говорить себе, – пусть случится непоправимое». Помимо этого, пациентке были даны инструкции по прогрессивной релаксации и десенсибилизации. Уже через два дня она смогла без труда пойти в ресторан, воспользоваться лифтом и автобусом. Через четыре дня ей удалось без особых опасений сходить в кино, она уже без страха ожидания предвкушала полет в Англию. А потом, уже из Лондона, она сообщила, что впервые за много лет прокатилась на метро. Через год и три месяца после столь короткого лечения у пациентки больше не было никаких симптомов.

Еще один случай, который описывает Джейкобс, демонстрирует уже не тревожный невроз, а невроз навязчивых состояний.

Г-н Т. страдал неврозом в течение 12 лет. Он перепробовал психоанализ и лечение электрошоком, но это не дало никаких результатов. Больше всего он боялся задохнуться, пока ест, пьет или переходит дорогу. Джейкобс велел ему сделать именно то, что вызывало у него самый большой страх: в лучших традициях техники парадоксальной интенции Джейкобс дал пациенту стакан воды и попросил вызвать у себя приступ удушья. Он должен был взять себе за правило делать это не менее трех раз в день. Параллельно с этим он практиковал расслабление – и на 12-м сеансе пациент сообщил, что все симптомы полностью исчезли.

Снова и снова встает вопрос «Каковы условия и предпосылки для обучения логотерапевтическому методу?». Сама техника парадоксальной интенции предполагает, что иногда вполне достаточно почитать имеющуюся литературу. Даже среди психиатров и психологов, которые с полным пониманием дела весьма успешно применяют эту технику, есть те, кто никогда к нам не обращался. Как им известно о парадоксальной интенции только из наших публикаций, так и нам известно об их успехах и опыте только из их отчетов. Интересно также отметить, как разные авторы модифицируют парадоксальную интенцию и комбинируют ее с другими методами. Этот факт лишь укрепляет нашу убежденность в том, как сильно психотерапия – а не только логотерапия – зависит от постоянной готовности к импровизации. Если есть возможность проводить обучение в форме клинических демонстраций, не в последнюю очередь следует обучать и импровизации. И учиться ей самому.

Удивительно, как часто парадоксальную интенцию применяют непрофессионалы, и делают это довольно успешно.

Перед нами письмо пациентки, 14 лет страдавшей клаустрофобией. В течение трех лет она безуспешно проходила ортодоксальное психоаналитическое лечение, два года лечилась у гипнотерапевта, после чего ей стало немного легче. Однажды ее даже пришлось поместить в специализированное учреждение на шесть недель. Ничего особо не помогло. Пациентка пишет: «За 14 лет ничего толком не изменилось. Каждый мой день был адом». И вот однажды у нее случился приступ сильной клаустрофобии. Она вдруг вспомнила о том, что читала в моей книге «Человек в поисках смысла», и сказала себе: «Сейчас я покажу всем вокруг, прямо здесь, на улице, как прекрасно у меня получается паниковать и устраивать коллапс». И тут все прошло. Она спокойно продолжила свой путь в супермаркет и совершила все запланированные покупки. Однако на кассе, когда дело дошло до оплаты, она вдруг вспотела и задрожала. Тогда она сказала себе: «Сейчас кассир узнает, как сильно я умею потеть. То-то он удивится». И только по дороге домой она заметила, что успокоилась. Через несколько недель с помощью парадоксальной интенции она научилась до такой степени контролировать свою клаустрофобию, что иногда даже забывала, что у нее когда-то были проблемы. «Я испробовала множество методов, но ни один из них не принес мне того быстрого облегчения, которое дал ваш метод. Я верю в парадоксальную интенцию, а ведь я попробовала ее на собственной шкуре, имея в своем распоряжении только книгу».

Занятно, что у одной – теперь уже выздоровевшей – пациентки возникло желание дополнить знания, полученные от прочтения одной-единственной книги о парадоксальной интенции. Она даже разместила на неделю объявление в Chicago Tribune (к письму прилагалась вырезка из газеты): «Была бы рада пообщаться с кем-то, кто знает о том, как с помощью парадоксального намерения лечат агорафобию, а может, и излечился от нее сам». Но на это объявление никто не ответил.

То, что неспециалист может применять парадоксальное намерение (к кому-то и даже к самому себе), становится очевидно, если учесть, что оно опирается на копинг-механизмы, которые, как доказывают ранее приведенные нами наблюдения, у человека уже есть. И именно так следует понимать случай, описанный ниже.

Рувен А. К. из Израиля, студент Международного университета США, в 18 лет был призван на военную службу. «Мне поскорее хотелось в армию. Я видел особый смысл в борьбе моей страны за выживание, поэтому решил служить и делать все, что в моих силах. Я пошел добровольцем в элитные войска, в десантники. Моя жизнь не раз находилась в опасности. Например, когда я впервые выпрыгивал из самолета. Мне было не по себе, я в прямом смысле слова трясся от страха, а попытки скрыть этот факт вызывали еще большую дрожь. Тогда я решил дать волю своему страху и дрожать что есть мочи. Через некоторое время дрожь прекратилась. Я невольно использовал парадоксальную интенцию, и, как ни странно, это сработало».

Но парадоксальную интенцию «изобретают» не только отдельные индивидуумы ad usum proprium[76]. В ее основе лежит принцип, известный еще в донаучной психиатрии. Дж. Окс читал лекцию Социологическому обществу Пенсильвании в Университете Вилланова[77], в которой он утверждал, что этнопсихиатрия применяет принципы, которые позже систематизировала логотерапия. В частности, народная медицина населения острова Ифалук чрезвычайно логотерапевтична («Шаман мексиканско-американской народной психиатрии, курандеро, является логотерапевтом»). Окс также ссылается на Уолласа и Фогельсона, утверждавших, что народная медицина в целом применяет принципы, применяемые и в современной психиатрии. «Похоже, что логотерапия является связующим звеном между двумя системами».

Такие гипотезы кажутся более правдоподобными, если сравнить два случая, приведенных ниже.

Первый – это история 24-летнего пациента, страдавшего шизофренией и слуховыми галлюцинациями. Он слышал голоса, которые ему угрожали, дразнили. «Как-то раз среди ночи больной вышел из палаты и стал жаловаться, что голоса не дают ему уснуть. Ему посоветовали игнорировать их, но это было невозможно. Дальше между ним и доктором состоялся следующий диалог:

– Может, попробовать еще раз?

– Что вы имеете в виду?

– Лягте и внимательно послушайте, что вам говорят голоса, не пропуская ни слова, хорошо?

– Вы серьезно?

– Конечно. Не вижу причин – для разнообразия – не насладиться этими чертовыми голосами.

– Но я думал…

– Давайте, попробуйте – и потом поговорим.

Через 45 минут пациент уснул. Проснувшись на следующий день, он был в отличном настроении: голоса его не беспокоили до самого утра».

А вот второй пример: Джек Хубер[78] однажды посетил клинику, в которой работают дзен-психиатры. Их девиз: «Упор на то, чтобы научиться жить со страданием, а не жаловаться на него, пытаться анализировать или избегать».

Однажды к ним в отделение привезли буддийскую монахиню в состоянии сильного душевного смятения. Ей казалось, что по ней ползают змеи. Европейские врачи, психиатры и психологи отказались ее лечить, и тогда был вызван дзен-психиатр.

– Что случилось? – спросил он.

– Я ужасно боюсь змей. Они повсюду.

Дзен-психиатр немного подумал и сказал:

– Боюсь, мне пора идти, но я вернусь через неделю. Я хочу, чтобы все это время вы внимательно следили за змеями, и, когда мы увидимся, вы мне подробно опишете каждое их движение.

Через неделю монахиня пришла в себя и вернулась к своим обязанностям.

– Как дела? – спросил ее дзен-психиатр.

– Я наблюдала за змеями максимально внимательно. Правда, недолго, потому что чем больше я их разглядывала, тем быстрее они исчезали.

Остается обсудить третий паттерн патогенной реакции. Если первый характерен для невротических тревожных состояний, а второй – для обсессивно-компульсивных, то третий представляет собой механизм, с которым мы сталкиваемся при сексуальных неврозах, то есть при нарушении потенции и аноргазмии. И тут мы снова (как и при неврозах навязчивости) имеем дело с попытками больного бороться, но при сексуальных неврозах он борется не с чем-то (ведь мы говорили, что невротик навязчивых состояний борется с навязчивостью); сексуальный невротик борется за что-то, за сексуальное удовольствие – потенцию и оргазм. Однако, к сожалению, чем больше человек переживает из-за своего желания, тем быстрее оно пропадает. Точнее говоря, оно ускользает от непосредственной попытки его нащупать. Потому что удовольствие не является ни реальной, ни возможной целью нашего поведения; это лишь следствие, побочный эффект, возникающий сам по себе всякий раз, когда мы практикуем самотрансценденцию, всякий раз, когда мы от души потворствуем кому-то или служим чему-то. Но как только мы абстрагируемся от партнера и концентрируемся исключительно на своем желании, нам начинает мешать наше же стремление к удовольствию. И самоманипуляция терпит крах. Путь к удовольствию и самореализации ведет через самопожертвование и самозабвение. Считая его обходным, мы поддаемся соблазну выбрать кратчайший путь и считать желание самоцелью. Однако короткая дорога часто оказывается тупиковой.

И мы снова наблюдаем, как пациент попадает в замкнутый круг. Борьба за удовольствие, борьба за потенцию и оргазм, погоня за удовольствием, форсированное гипернамерение (рис. 3) удовольствия не только лишает этого удовольствия, но и оборачивается столь же форсированной гиперрефлексией: во время полового акта человек начинает наблюдать за собой и подглядывать за партнером. А тут все дело в спонтанности.

Рис. 3

Если мы спросим себя, что могло спровоцировать гипернамерение в случае эректильной дисфункции, то выяснится, что пациент рассматривает половой акт как достижение, которого от него ждут. Для него половой акт – это некое обязательство. Еще в 1946 г.[79] я указывал, что пациент «чувствует себя обязанным совершить половой акт» и что это «принуждение к половому акту может быть принуждением со стороны собственного эго или же ситуации». Однако может исходить и от партнерши (темпераментная, сексуально требовательная партнерша). Важность этого третьего момента была не раз подтверждена с помощью опытов над животными. Конраду Лоренцу удалось заставить самку бойцовой рыбки не кокетливо уплывать от самца во время спаривания, а энергично плыть к нему, на что самец, как говорится, реагировал по-человечески: у него рефлекторно закрывались половые органы.

К трем перечисленным случаям, в которых пациенты испытывают сексуальное принуждение, недавно добавились еще два фактора. Во-первых, значение, которое меритократия придает не в последнюю очередь сексуальному потенциалу. Во-вторых, давление со стороны сверстников, то есть зависимость индивида от себе подобных и от того, что группа, к которой он принадлежит, считает модным. Подобное давление приводит к тому, что потенция и оргазм форсированно становятся самоцелью. Однако таким образом в коллективном масштабе культивируется не только гипернамерение, но и гиперрефлексия. А оставшуюся часть спонтанности у современных людей отнимают группы давления. Я имею в виду индустрию сексуальных удовольствий и индустрию полового воспитания. Принуждение к сексуальному потреблению осуществляется с помощью скрытых увещевателей, которым вторят средства массовой информации. Весь парадокс в том, что сегодняшние молодые люди позволяют себе потакать консьюмеризму, оседлав секс-волну и не замечая, кто ими манипулирует. Те, кто выступает против лицемерия, должны поступать так же и там, где порнографию, дабы не потерять своей выгоды, выдают то за искусство, то за просвещение.

В последнее время ситуация ухудшилась до такой степени, что все чаще среди молодежи наблюдаются случаи импотенции, которую связывают с современной женской эмансипацией. Дж. Стюарт сообщает, например, об «импотенции в Оксфорде»: молодые женщины заявляют о своих сексуальных правах, в то время как молодые мужчины боятся показаться своим более опытным партнершам весьма посредственными любовниками[80]. Джордж Гинзберг, Уильям Фрош и Теодор Шапиро опубликовали работу под названием Die neue Impotenz («Новая импотенция»), в которой прямо заявили, что «сегодня молодой человек востребован настолько, что, как показывают исследования, с учетом новой формы импотенции инициатива полового акта все чаще исходит от женщины»[81].

Гиперрефлексии я логотерапевтически противопоставляю дерефлексию, в то время как для борьбы с гипернамерением, столь патогенным в случаях импотенции, существует одна логотерапевтическая техника, известная еще в 1947 г.[82] Я рекомендую пациенту начинать половой акт не формально, а допуская какую-то нежность, например во время сексуальной прелюдии. Я также предлагаю пациенту сообщить своей партнерше, что половой акт под строгим запретом. На самом деле его не обязательно соблюдать, но, освобожденный от давления, сопряженного с сексуальными требованиями партнерши, пациент пытается приблизиться к объекту своего желания, рискуя при этом – из-за запрета на половой акт – оказаться отвергнутым. Чем больше ему отказывают, тем большего он добивается.

По мнению Уильяма Саакяна и Барбары Жаклин Саакян[83], исследования Мастерса и Джонсона подтверждают нашу точку зрения. Метод лечения, разработанный последними в 1970 году, во многом очень похож на тот, что мы опубликовали в 1947 году и изложили выше. Однако наши утверждения должны быть подкреплены примерами из жизни.

Годфрид Качановски[84] рассказывает об одной паре, пришедшей к нему на консультацию.

Они поженились всего несколько месяцев назад. Однако мужчина оказался импотентом, что спровоцировало у него тяжелую депрессию. Создавали семью они по любви, муж был очень счастлив, и ему хотелось только одного – сделать жену счастливой, в том числе сексуально, доставив ей как можно более интенсивный оргазм. Однако после нескольких сеансов с Качановски он осознал, что именно это гипернамерение и стало причиной его импотенции. Он также понял, что, предлагая жене «всего себя», он отдавал ей больше, чем просто оргазм (тем более что последний все равно наступил бы автоматически, если бы он даже не ставил себе такой цели). Руководствуясь логотерапией, Качановски запретил им на время половой акт, благодаря чему сильно снизил страх ожидания у пациента. Как и предполагалось, через несколько недель больной запрет проигнорировал, жена какое-то время сопротивлялась, но потом тоже сдалась. С тех пор их сексуальная жизнь сбоев не давала.

Аналогичен и случай Даррелла Бёрнетта. Речь тут, правда, шла не об импотенции, а о фригидности: «Женщина, страдавшая фригидностью, постоянно прислушивалась к своим ощущениям во время полового акта, стараясь делать все по инструкции. Ее попросили переключить внимание на мужа – и через неделю она испытала оргазм».

Как у пациентов Качановски гиперинтенция устранялась парадоксальной интенцией (а именно запретом полового акта), так и у пациентки Бёрнетта гиперрефлексия устранялась с помощью дерефлексии, а это могло произойти только в том случае, если пациентка находила свой путь к самотрансценденции.

Вот еще один пример, уже из моей практики, но история развивалась аналогичным образом.

Пациентка обратилась ко мне по поводу своей фригидности. В детстве она подверглась сексуальному насилию со стороны отца. «Такие вещи требуют отмщения», – была убеждена она. Однако, находясь под воздействием страха ожидания, она оставалась настороже всякий раз во время интимной близости; ей хотелось доказать свою женственность. Однако это означало, что все ее внимание было разделено между партнером и ей самой, а это не способствует оргазму; ибо, сосредоточившись на половом акте, мы не способны отдавать себя. Я убедил ее, что мне сейчас некогда ей заниматься, и сказал вернуться через два месяца. А до тех пор она не должна переживать о своей способности или неспособности испытывать оргазм (ведь предполагалось, что мы будем подробно обсуждать все это во время лечения), пусть лучше пристальнее следит за своим партнером во время полового акта. Случившееся лишь подтвердило мою правоту. Пациентка вернулась ко мне не через два месяца, а уже через два дня – абсолютно здоровой. Одного переключения внимания с себя и своей способности или неспособности испытывать оргазм – иными словами, дерефлексии – и абсолютной преданности партнеру оказалось достаточно, чтобы впервые испытать оргазм.

Иногда наш «трюк» удается провернуть, только если ни один из партнеров не в курсе. Какой изобретательности требует подобная ситуация, иллюстрирует следующий рассказ, которым я обязан моему бывшему ученику Майрону Хорну: «Ко мне обратилась одна молодая пара, главной их жалобой была импотенция мужчины. Жена неоднократно говорила ему, что он был жалким любовником, она даже уже начала подумывать об отношениях с другими мужчинами, чтобы наконец почувствовать себя удовлетворенной. Я попросил их ежедневно в течение недели проводить не менее часа в постели, занимаясь чем угодно, только не тем единственным, что нельзя было допускать ни при каких обстоятельствах, – сексом. Через неделю мы снова встретились. Они сказали, что пытались следовать моим инструкциям, но, “к сожалению”, у них случилось три половых акта. Я изобразил гнев и велел им строго следовать моим указаниям по крайней мере в течение следующей недели. Прошло всего несколько дней, и они снова позвонили мне: выяснилось, что у них не выходило действовать в согласии с полученными инструкциями и половой акт у них уже случался по несколько раз в день. Спустя год я узнал, что они продолжают в том же духе, и проблем больше нет».

Однако бывает и так, что нам приходится посвятить в наш план не пациента, а его партнера. Так оно и вышло в следующем случае.

Участница семинара по логотерапии, который проводил Джозеф Фабри в Университете Беркли, под его руководством применила нашу технику к своему партнеру, психологу, у которого была консультационная служба по вопросам секса (обучали его Мастерс и Джонсон). «Используя технику Франкла, мы решили, что Сьюзен должна сказать своему партнеру, что по предписанию врача принимает лекарство и не может жить половой жизнью в течение месяца. Им разрешалось делать все, но не доходить непосредственно до полового контакта. На следующей неделе Сьюзен сообщила, что план сработал». Позже случился рецидив. Однако ученица Фабри оказалась достаточно изобретательной, чтобы справиться с эректильной дисфункцией своего партнера самостоятельно: «Поскольку она не могла во второй раз прибегнуть к истории с врачом, то сказала своему партнеру, что почти никогда не испытывает оргазм, и попросила его не заниматься сексом в тот вечер, а помочь ей с этой проблемой». Она взяла на себя роль пациентки, чтобы превратить своего партнера в практикующего сексолога, ведя его таким образом к самотрансценденции. Это вызвало дерефлексию и выключило столь патогенную гиперрефлексию. «Опять сработало. С тех пор проблем с импотенцией больше не возникало».

Густаву Эрентрауту, сексологу из Калифорнии, однажды пришлось лечить пациента, в течение 16 лет страдавшего преждевременной эякуляцией.

Сначала его лечили с помощью поведенческой терапии, но результатов не было и через два месяца. «Я решил применить парадоксальную интенцию Франкла. Я сообщил пациенту, что с его преждевременным семяизвержением сделать ничего нельзя и он должен удовлетворять себя сам». Эрентраут также посоветовал пациенту сократить половой акт, делая его как можно менее продолжительным. В результате применения этого метода длительность полового акта увеличилась в четыре раза. С тех пор рецидивов не было.

Другой сексолог из Калифорнии, Клод Фаррис, поделился случаем, доказывающим, что парадоксальная интенция применима и к вагинизму.

Для пациентки, воспитывавшейся в католическом монастыре, сексуальность была строгим табу. Она обратилась за помощью, потому что испытывала сильную боль во время полового акта. Фаррис велел ей не расслаблять область гениталий, а как можно сильнее сжимать мышцы, чтобы муж не смог проникнуть во влагалище. Через неделю они сообщили, что впервые в их супружеской жизни половой акт прошел без боли. Рецидивов зафиксировано не было. Самое важное в этой истории было то, что парадоксальную интенцию применили, чтобы вызвать расслабление.

В связи с этим стоит также упомянуть эксперимент калифорнийского ученого Дэвида Норриса. Он попросил своего испытуемого Стива максимально расслабиться, но ничего не выходило, так как тот взялся за дело слишком активно. Норрис следил за ходом эксперимента с помощью электромиографа: он постоянно показывал 50 микроампер. И тут Норрис заявил Стиву, что он никогда в жизни по-настоящему не расслабится. На что Стив выпалил: «Да и черт с ним, с расслаблением. Мне на него наплевать!» И тут же стрелка электромиографа опустилась до 10 микроампер. «Все произошло так быстро, что я подумал: аппарат сломался. Во время следующих сессий Стив успешно расслаблялся сам, потому что даже не старался это сделать».

Нечто подобное относится и к другим методам (если не сказать культам), – например, к медитации, которая сегодня не менее популярна, чем расслабление. Из личного сообщения одной американки, профессора психологии: «Недавно меня обучали трансцендентальной медитации, но я сдалась уже через несколько недель, потому что поняла, что медитирую сама по себе, а когда начинаю делать это формально, по науке, то фактически прекращаю медитировать».

Часть I. Учение о неврозах и психотерапия. Основы учения о неврозах

…tu laborem et maemorem consideras, ut ponas ea in manibus tuis

Глава 1. Проблематика учения о неврозах. Об определении и классификации невротических заболеваний

Термин «невроз» ввел Уильям Каллен в 1777 году. Однако, положись мы в вопросе терминологии на Каллена, это ввело бы нас в заблуждение, ведь с того времени данное понятие, как подчеркивают Квандт и Ферверс, претерпело свои смысловые изменения. Можно сказать, что разные значения со временем наложились друг на друга. Например, как Бумке, так и Курт Шнайдер и вовсе выступали за отмену термина «невроз». Клоос тоже был готов поддержать их, поскольку считал этот термин слишком расплывчатым и даже ненужным, однако добавлял, что, по всей видимости, от него не избавиться.

В общем, можно заметить, что в соответствующей литературе есть две тенденции касаемо установления границ определения невроза: инфляционистская и дефляционистская. Самый яркий последователь второй – Вернер Виллингер – высказывается против расширения его объема. По другую сторону стоят такие авторы, как Рюмке, который обозначает границы данного определения настолько широко, что считает невроз не болезнью, не нозологической единицей, а только симптоматической.

Мы же хотели бы занять срединную позицию между этими двумя экстремальными представлениями, при этом различая невроз в собственном, узком смысле слова и невроз в широком смысле. Таким образом мы можем дифференцировать истинный невроз и псевдоневроз, но это не значит, что нам все время придется использовать приставку «псевдо», ее вполне можно опустить.

По крайней мере, в смысле рабочей гипотезы, то есть в более-менее эвристическом смысле, мы предлагаем исходить из положения, что у нас есть право называть любую болезнь невротической, если она является психогенной.

При такой исходной позиции без труда складывается схема возможных болезненных состояний человека. В качестве нозологических принципов дифференциации мы используем при этом:

1) симптоматологию или феноменологию

и

2) этиологию соответствующего заболевания.

Это означает, что мы определяем заболевания в зависимости от того, какие (болезненные) явления, симптомы или феномены они порождают, и, с другой стороны, в зависимости от того, как они возникли. Таким образом, мы различаем фенопсихические и феносоматические, а также психогенные и соматогенные заболевания (рис. 4).

Рис. 4

Сначала мы сталкиваемся с психозом как с заболеванием, при котором наблюдаются психические проявления (психическое), но его возникновение связано с соматическими причинами (соматогенное). Это, конечно, не говорит о том, что предполагаемые соматические причины психозов уже научно исследованы. (Если угодно, можно говорить о психозах как о криптосоматических заболеваниях.) Например, Курт Шнайдер открыто называет скандалом психиатрии то, что природа эндогенных психозов до сих пор неизвестна. Соматогенная природа заболевания, конечно же, не означает, что к нему нельзя применить психотерапевтические методы.

Выше мы определили границы, а там, где есть границы, есть и пограничные случаи. Нужно лишь остерегаться соблазна что-то доказывать или опровергать, потому как с помощью пограничных случаев можно доказать и опровергнуть все, а это значит не доказать и не опровергнуть ничего. По праву Юрг Цутт однажды указал на то, что есть живые существа, о которых нельзя без затруднения сказать, относятся ли они к животным или растениям. При этом никому не придет в голову по этой причине оспаривать тот факт, что между животными и растениями есть существенное различие. Гейер высказывает подобное, говоря о том, что, исходя из факта гермафродитизма, никто не станет отрицать, что есть существенные различия между мужчиной и женщиной.

Ни в коем случае нельзя оспаривать то, что психическое и соматическое (то есть не только психогенное и соматогенное) составляют в человеке тесное единство – психосоматическую цельность человеческого существа. При этом нельзя упускать из виду и то, что единство не тождественно одинаковости, так же как и целостности. Как бы тесно ни были связаны психическое и соматическое в человеке, все же речь идет о различных по своей сути проявлениях бытия, а общее между ними лишь то, что они проявления одного и того же бытия. Между этими проявлениями бытия находится непреодолимая пропасть. К примеру, мы ничего не можем поделать с тем, что (физическая) лампа, которую я вижу над или перед собой, светлая и круглая, в то время как ее (психическое) восприятие или (опять же психическое) представление о ней (как только я закрою глаза) вовсе не светлое и круглое: представление может быть, например, живым, но никак не круглым.

Остается открытым вопрос, как ввиду этой непреодолимой пропасти между существенно различными проявлениями человеческого бытия (психическим – с одной стороны, соматическим – с другой) можно сохранить и спасти единство человеческого бытия в теории, в человеческом облике, в его образе. На мой взгляд, это возможно только в рамках димензионально-онтологического рассмотрения психофизического явления. Пока мы рассматриваем эти проявления бытия только по аналогии со ступенчатой или многослойной системой, например в терминах Николая Гартмана или Макса Шеллера, остается опасность, что человеческая сущность, так сказать, распадется на телесное и душевное, будто эта сущность «составлена» из тела, души (и духа). Если я, к примеру, спроецирую стакан на поверхность стола, получится круг, а если я поверну его к столу боком, получится прямоугольник. Несмотря на это, мне не придет в голову утверждать, что стакан состоит из круга и прямоугольника. Точно так же мы не станем утверждать, что человек состоит из тела и души (и духа). По этой же причине телесное и душевное стоит рассматривать не как отдельные ступени или слои, а как измерения единого и цельного человеческого существа. Тогда возникает адекватный антропологический подход к этому единству и цельности. Только тогда можно понять совместимость несоразмерного, единство человеческого существа, несмотря на разнообразие составляющих его измерений.

Итак, мы пришли к следующему: несмотря на единство человеческого существа, существует принципиальное различие между его составляющими – соматическим и психическим (о существенной для него составляющей – духе – мы вскоре будем говорить). Ничего не меняет тот факт, что между психогенезом и соматогенезом есть лишь градуальное различие. Мой учитель Освальд Шварц рисовал в этой связи такую схему (рис. 5).

Рис. 5

На этой схеме вертикаль обозначает различные заболевания с больше или меньше выраженной психогенной или соматогенной частью. Заболевание всегда является в той или иной мере психогенным или соматогенным. Этим определяется его позиция в рамках этой схемы – она подвижна. Диагональ же является неподвижной и четкой границей, она есть граница между психической и соматической областями как таковыми, как онтологическими зонами, антропологическими измерениями.

Впрочем, важно и следующее: заболевание может содержать в себе как психогенный, так и соматогенный компонент, при этом в различных соотношениях, но для нас, врачей, психотерапевтов, с прагматической точки зрения важно даже не то, сколько психогенного и соматогенного вошло в этиологию в конкретном случае, но что первично – психогенез или соматогенез. Древнее мудрое изречение Qui bene distinguit, bene docet[85] в этом смысле, в смысле нашего требования целенаправленной терапии, можно перефразировать так: Qui bene distinguit, bene curat[86].

Нельзя возразить против того, что о первичности психогенеза или соматогенеза судить невозможно, поскольку в каждом конкретном случае психический и соматический компоненты составляют каузальное кольцо, так что соматическое обусловливает психическое и наоборот. Здесь нет оснований для возражений, покуда мы говорим о каузальном кольце, рассматривая историю болезни в поперечном срезе, при продольном же срезе сразу становится очевидно, что речь идет о каузальной спирали, значит, в конкретном случае вполне можно определить место, откуда начался круговой процесс, будь то в психической или соматической области, даже если впоследствии произойдет взаимообусловленность соматического и психического. (Сравнение первичности соматогенного или психогенного с вопросом о том, что было раньше – курица или яйцо, здесь не подойдет, так как в конкретном случае, с конкретной курицей или яйцом передо мной, я вполне могу определить, что появилось первым.) Таким образом, каузальное кольцо представляет собой лишь проекцию каузальной спирали, то есть субстракцию измерения, в нашем случае измерения времени[87].

Вернемся теперь к отправной точке наших размышлений. Мы можем определить невроз как психогенное заболевание, более того – как заболевание первично психогенное. Это определение неврозов работает для неврозов в собственном смысле слова (то есть не для псевдоневрозов), или, как мы еще можем их обозначить, для неврозов в узком смысле слова.

Если мы сфокусируемся на нижнем правом поле на рис. 4, получится, что в случае органоневрозов (как психогенных феносоматических заболеваний) речь идет о проявлении психического в области соматического. Если мы в этом случае противопоставим истинный (органо)невроз псевдоневрозу, то есть неврозу не в истинном смысле слова, а в широком, тогда нам для начала нужно будет различить проявление и пусковой механизм. Это различие между проявлением или причиной (с одной стороны) и просто пусковым механизмом (с другой) важно не только в отношении неврозов, но и в отношении психозов. Психозы как соматогенные (фенопсихические) заболевания могут в определенных обстоятельствах (несмотря на их принципиальный соматогенез) легко быть спровоцированы из психического.

Некоторые заболевания провоцируются из душевного, но их причина не там, они не обусловлены душевным, они не психогенны в узком смысле слова. Заболевания, которые лишь спровоцированы в душевном, но не имеют в нем своей причины, мы называем психосоматическими заболеваниями (рис. 6).

Рис. 6

Возможно, что речь идет об истинном проявлении, но (как в случае с органоневрозом) не о проявлении психического в соматической области, а наоборот – о проявлении соматического в психической области. Как мы уже знаем, такие заболевания (согласно рис. 4, фенопсихические и соматогенные) по определению психозы; в особых случаях, когда мы будем говорить о таких фенопсихических соматогенных заболеваниях, речь пойдет преимущественно о функциональных нарушениях вегетативного и эндокринного характера, которые иногда протекают моносимптоматически и моносимптом которых является психическим, и в этой связи было бы, конечно, неверным квалифицировать их как психические. (Сравните случаи, которые приводит Ганс Гофф, говоря о «врожденных или приобретенных аномалиях вегетативных реакций», при которых пациент «отклоняется в симптоматическую или парасимптоматическую сторону» и при которых «играют роль аномалии функционирования желез внутренней секреции».) Таким образом, мы намеренно отходим от психозов, и мы вправе это сделать, поскольку должны говорить о неврозах и псевдоневрозах или неврозах в узком и широком смысле слова. Неврозоподобные состояния, при которых речь идет о проявлении соматического в области психического, мы называем функциональными заболеваниями.

На подобные намеки о функциональных проявлениях (вегетативных или эндокринных) соматических расстройств в психической области пациент обычно каким-то образом реагирует. Тогда речь идет уже об обратном психическом влиянии на изначально соматические нарушения. Такое обратное влияние, такую реакцию мы называем реактивным неврозом. Здесь мы должны заметить, что в случае с реактивными неврозами речь может идти и о невротических реакциях на что-то психическое, что (в смысле функционального заболевания) не соматогенно, а психогенно.

Может быть и так, что за реактивным неврозом или невротической реакцией стоит врач, если поводом к невротической реакции послужило необдуманное или бездумное высказывание врача. В этом случае (так сказать, в подгруппе реактивных неврозов) мы говорим о ятрогенных неврозах.

Случается также, что по ту сторону психогенеза психогенного невроза (тут мы уже вовсе не говорим об обычных органоневрозах) истинную причину заболевания нужно искать не в психической области, а в сфере, которая находится значительно выше нее – в ноэтической сфере, в сфере духовного. В случаях, когда в этиологической основе соответствующего невроза находится духовная проблема, конфликт совести или экзистенциальный кризис, мы говорим о ноогенном неврозе[88].

В случае духовной сферы мы говорим о том измерении, которое до сих пор оставляли без внимания, обсуждая соматическое и психическое в качестве измерений человеческого бытия и возможные проявления болезней человека. К полному бытию человека, к его цельности (см. выше) принадлежит это третье, духовное измерение, но не просто как одно из трех, ведь оно является особым, пусть и не единственным измерением человеческого бытия, но все же тем, в котором человек себя формирует через (духовные) акты, тем самым поднимая себя с соматопсихической сферы в духовное измерение.

Глава 2. Учение о неврозах как система

2.1. ЭНДОГЕННЫЕ ПСИХОЗЫ

Личность и психоз

2.1.1. ПСИХОГЕНЕЗ ПРИ ПСИХОЗЕ

Криптосоматический генез

Дальнейшие рассуждения, по сути, не должны что-то открывать, но они привнесут новый порядок в уже известное и подчинят его старому.

Мы познакомились с классификацией болезненных состояний человека согласно двум разделяющим их принципам: симптоматологии и этиологии. Мы различаем фенопсихические и феносоматические заболевания – в зависимости от того, являются ли их симптомы психическими или соматическими, и в зависимости от этиологии мы говорим о соматогенных и психогенных заболеваниях. Согласно этой классификационной схеме, психоз попадает в категорию фенопсихических и соматогенных заболеваний[89].

Конечно, соматогенез психозов можно рассматривать не только в поперечном срезе. Если рассмотреть его в продольном срезе, он включает и наследственные факторы.

Точно так же, как недостаточно закономерностей, которые извлекла на свет так называемая психосоматическая медицина, чтобы сомневаться в соматогенезе «заболеваний в обычном смысле слова», так же мало может изменить обозначенный К. Шнайдером «скандал психиатрии» (см. выше) в принципиальном соматогенезе психотических заболеваний, и, несмотря также и на другие ограничения, которые нам нужно обсудить отдельно, мы будем придерживаться соматического генеза таких заболеваний. При таких «скандальных» обстоятельствах ничто не мешает нам говорить о криптосоматическом генезе, чтобы хоть как-то назвать это дитя.

Такой принципиальный соматогенез прежде всего не исключает следующее: частичный психогенез. Однако под частичным нужно понимать структурное, а не аддитивное. Соматогенез и психогенез, а также ноогенез и социогенез, о которых мы еще будем говорить, нельзя суммировать. Дело как раз в значении, которое имеет каждый из них, и это значение локализовано в различном измерении человеческого бытия; психоз распространяется на разные измерения человека, и психиатрия должна прослеживать их во всех этих измерениях. Мы не должны складывать различные элементы и моменты, нам следует соотносить их с измерением. Однако прежде всего нам нельзя допускать контаминации, путая измерения друг с другом. Далее мы поговорим, из-за чего это происходит.

Следствие и причина

Нам, психиатрам, хорошо известен феномен, который мы называем вторичной рационализацией. Мы сталкиваемся с ним, когда, к примеру, пациент с парафренией трактует галлюцинации телесных ощущений, которыми он страдает, каким-то определенным образом, будто он, как это было в старые времена, одержим дьяволом, или находится под гипнозом, о чем часто говорили в прошлые десятилетия, или, как это часто бывает сегодня, включает в систему своих бредовых объяснений радары. Разве мы не сталкиваемся с вторичной рационализацией у близких наших пациентов? Например, мы слышим, будто неудавшаяся помолвка дочери стала причиной ее шизофренического заболевания или что в той или иной степени избыточная мастурбация привела к развитию психоза у сына. В этих случаях происходит путаница между post[90] и propter hoc[91], при этом остается незамеченным, что данное hoc само и со своей стороны было effectus[92].

Остановимся на последнем примере. Избыточная мастурбация не была причиной, она была уже проявлением заболевания. Иными словами, речь идет не о патогенном, а о патогномичном факте. Собственно говоря, мы не должны обвинять в этом психиатров, ведь мы сами не всегда чисты в отношении вторичной рационализации. Как часто наше желание во всем искать причину подводит нас!

Особенно часто в патогенности винят психические травмы, комплексы и конфликты, о которых часто говорят, но которые нужно расценивать не как патогенные, а лишь как патогномические. То, что психические травмы и комплексы вообще возникают и что человек не может с ними справиться, уже относится к сфере симптоматологии, но никак не к этиологии соответствующего психоза.

Возьмем, к примеру, эндогенную депрессию! Как мы уже пытались доказать ранее, при ней человек очень интенсивно переживает и проживает свойственное людям напряжение между сущим и должным. То, что человек задолжал своим сущим своему должному, он рассматривает под увеличивающей, искажающей лупой своей эндогенной депрессии. Расстояние между сущим и должным расценивается как пропасть. Однако само по себе напряжение между тем, что есть, и тем, что должно быть (напряжение бытия, как мы его называем), неотъемлемо и неискоренимо. Пока человек находится в сознании, его сущее всегда остается в долгу перед должным. Ни в коем случае это чрезмерное напряжение бытия, это превратившееся в пропасть ощущение расстояния не привело к эндогенной депрессии (в смысле патогенеза); скорее эндогенная депрессия вызвала появление пропасти (в смысле патогномики). Не напряжение бытия делает человека больным, а заболевание эндогенной депрессией заставляет больного воспринимать это напряжение искаженно и преувеличенно.

Что же такое эндогенная депрессия как таковая? Несмотря ни на что, она остается чем-то соматогенным – неким соматозом. Точнее всего ее можно охарактеризовать как пониженную витальность. Допустимо также говорить о понижении уровня «биотонуса» (Эвальд).

Что, если при понижении уровня воды, отливе становится виден риф? Никто не осмелится утверждать, что риф есть причина отлива. Напротив, при отливе он просто становится видимым. Не так ли обстоит дело с расстоянием между сущим и должным? Не становится ли оно видимым при эндогенной депрессии вследствие понижения витального тонуса? Итак, мы можем утверждать следующее: в сколь малой степени появляющийся риф обусловлен отливом, в столь же малой степени психоз обусловлен психической травмой, комплексом или конфликтом.

Продолжим наше сравнение с отливом: если он становится сильнее, риф тоже становится больше. Аналогичное обнаруживается и в ситуации со снижением уровня витальности, называемой эндогенной депрессией.

Нам известен случай пациентки с эндогенной депрессией, которая во время Первой мировой войны временно служила почтальоном, заменяя раненых коллег, и спустя десятилетия, находясь в фазе эндогенной депрессии, утверждала во время беседы с врачом, что украла тогда мешок с письмами. Как известно, у эндогенно-депрессивных пациентов едва ли возможно наличие реальной вины в их безумных самоупреках. И правда, во время дальнейших расспросов выяснилось, что эта кража касалась старого пустого почтового мешка – без корреспонденции! Тот факт, что пациентка вообще вспомнила об этом несущественном проступке, служит как раз таки проявлением эндогенной депрессии, но не ее причиной. Ни большая субъективная, ни объективная вина не были в этом случае патогенными; они являлись патогномичными.

Причина и пусковой механизм

Помимо путаницы с проявлением и причиной заболевания, о которой мы говорили выше, психиатрия нередко совершает ошибку, не различая истинную психическую причину и психический пусковой механизм. Заболевания, которые лишь запускаются из психического (а не имеют в нем причину), не заслуживают называться психогенными, речь в таких случаях идет о псевдопсихогенезе.

Довольно банально указывать на то, что психические заболевания, в том числе и психозы, могут быть спровоцированы, например, возбуждением. Однако здесь нужно помнить, что подобное возбуждение не всегда связано с боязнью. Спровоцировать психическую болезнь может не только лишь возбуждение, связанное с боязнью, но и возбуждение радостное. Так или иначе, речь идет о своего рода влиянии стресса. С другой стороны, нельзя упускать из виду, что касаемо пускового механизма в психическом важную роль в качестве патогенного фактора может играть не только чрезмерное напряжение, но и его прекращение (если оно происходит внезапно). Обычно здесь я привожу в пример характерные ситуации освобождения из концентрационного лагеря или военного плена[93].

Суть психотических заболеваний такова, что они при определенных обстоятельствах вообще не нуждаются в пусковом механизме. Возьмем оговоренный нами пример концентрационного лагеря. Нам известен пациент, который страдал в лагере Дахау манией, но после своего освобождения, несмотря на радостную внезапно представившуюся возможность удачной эмиграции, скатился в тяжелую депрессию. Все это говорит о безусловной независимости истинного психоза от судьбы или, если угодно, о судьбоносности самих психических процессов. В этом отношении статистические исследования Хиршмана дали достаточно доказательств относительной «устойчивости к влиянию окружающей среды» психозов и даже неврозов[94].

В конце концов, возможность провоцирования психотических заболеваний в соматической области (здесь мы не должны говорить о причинности!) – хорошо известный и признанный факт. Мы помним о типичном провоцировании психотических состояний такими соматическими интеркуррентными заболеваниями, как typhus abnominalis[95],[96] или commotio cerebri[97],[98]. Однако в качестве запускающих механизмов, действующих в соматической области, мы должны рассматривать не только подобные патологические, но и физиологические процессы. К примеру, пубертат представляет собой типичный временной период для шизофренических сдвигов (типичный настолько, что ранее он носил название dementia praecox[99]), в то время как для фазы эндогенной депрессии самым типичным временным периодом ее возникновения можно назвать климакс. Оба этих периода – пубертат и климакс – являются провоцирующим эндокринным фактором, и все же никому не придет в голову принимать эндогенную депрессию за эндокринное заболевание.

Само собой разумеется, что именно в случае эндогенных депрессивных состояний, вызванных климаксом, обсуждается также и одновременный их запуск из психического: человек задумывается о страхе потери возможностей и об экзистенциальных итогах: что человеку должна жизнь и что он ей задолжал. Если этот экзистенциальный итог получается отрицательным, пусть и субъективно или мнимо, тогда можно говорить, если угодно, не столько о психическом пусковом механизме эндогенно-депрессивного психоза, сколько о комбинации эндогенной, психотической депрессии с психической, невротической депрессией.

Зададимся вопросом, в чем, собственно, состоит разница между причиной и пусковым механизмом, ведь в некотором смысле пусковой механизм тоже является причиной, если не главной, то косвенной. Косвенная причина в этом смысле – это не только пусковой механизм, это еще и то, что принято называть условием. Что-то обусловливать – это еще не значит вызывать что-то или быть причиной чего-то. Как известно, существуют так называемые необходимые и достаточные условия. Мы можем утверждать, что главная причина необходима и достаточна, в отличие от пускового фактора, пока мы его определяем как косвенную причину, не достаточное и не необходимое условие; для последнего мы должны были бы ввести новый термин – (всего лишь) возможное условие!

Психический патогенез и психическая патопластика

Тематическая патопластика. В самом широком смысле слова содержание психогенно. Например, это может быть содержание бреда. Это давно признанный факт, и на нем давно уже настаивают. В любом случае психогенный материал в таком широком смысле включается в тематику бредовых идей.

Заслуга психоанализа состоит в том, что он анализирует факторы, которые таким образом входят в тематику бредового мыслительного процесса, не без намерения проследить его развитие вплоть до детства. И по праву. Само собой разумеется, что индивидуум буквально раскрывается и разворачивается как временной гештальт в течение жизни, так что только обзор жизненного прошлого дает нам информацию об индивидуальном, об индивидууме как таковом.

Индивидуальная патопластика. Это справедливо не только в отношении патологичного. В нормальном состоянии у человека тоже преобладает то или иное содержание сознания – в зависимости от индивидуальности. В случае последующего заболевания мы имеем обыкновение говорить об этом преобладающем содержании сознания в его целостности как о преморбидной личности. Вокруг этого содержания, как вокруг темы, вертятся мысли пациентов, «словно игла, застрявшая в канавке граммофонной пластинки», как однажды удачно описала это одна наша пациентка. Происходит так, что пациент не может перестать думать о своей вине, в то время как другого пациента заботит не моральный долг, а долг денежный. В первом случае мы имеем дело с бредовыми идеями виновности, во втором – со страхом бедности. Если на передний план выходят ипохондрические бредовые идеи, это ведет к страху перед заболеваниями.

Коллективная патопластика. Само собой разумеется, что выбор бредовых идей, как мы это называем, не в последнюю очередь зависит от совокупности коллективных мыслей, от коллективистского мышления нашего времени. И в этом смысле в рамках этиологии психозов мы можем говорить о социогенезе. Это было бы верно в параклиническом смысле – в том смысле, в котором мы по праву можем говорить и о коллективных неврозах. Таким образом, у нас появляется право говорить и о коллективных психозах, покуда мы понимаем под ними не более чем общность социогенных и коллективных элементов и моментов, как они проникают в индивидуальные психозы – психозы в клиническом смысле слова.

Выявление этих моментов может быть предметом исследований в области патологии духа времени. Сами психозы, однако, являются выражением и отражением данной патологии, ведь времени, духу времени, болезни духа времени соответствуют преобладающие идеи, время направляет их, и со временем они всегда меняются. Проще говоря, постоянно происходит смена доминанты преобладающих идей.

Так, мы знаем, что типичная скрытая эндогенная депрессия в 1920-е годы была обычно замаскирована под картиной скрупулезных навязчивых идей, а сегодня она преимущественно связана с ипохондрическими идеями страха, протекает в виде фобий и по этой причине получает диагностический ярлык вегетативной депрессии. Кого удивит, что в такое время эндогенно-депрессивные мысли редко вращаются вокруг темы человеческой вины, но больше вокруг актуального содержания типа физического здоровья и профессиональной трудоспособности[100],[101].

Стилистическая патопластика

Личностная патопластика. Психическая патопластика – в этом (и только в этом) смысле «психогенез» – проявляется в соответствующих темах бредовых идей не только в тематическом смысле, но и в стилистическом, в смысле общего «стиля жизни» (А. Адлер), что нам особенно важно: стиль бытия преморбидной личности можно проследить вплоть до психотической карикатуры.

В этом отношении мы многим обязаны не только индивидуальной психологии Адлера, мы не менее высоко ценим Бинсвангера, который внес вклад в стилистический анализ психозов благодаря своему анализу бытия (дазайн-анализу). Специалист не сможет не отметить, насколько анализ бытия схож с онтологизацией индивидуально психологического учения о «тенденциозной апперцепции».

Личная патопластика. Выходя за рамки всего индивидуального и личностного, можно сказать, что психоз есть более чем обычная болезнь: он всегда является способом и возможностью человеческого бытия. Что касается эндогенной депрессии, ее специальный экзистенциальный анализ[102], как уже говорилось ранее, выявил, что эндогенная депрессия как таковая, как morbus[103], представляет собой не больше и не меньше, чем снижение жизненного тонуса; но человек, у которого она наблюдается, – кто же он? Каким его представляет экзистенциальный анализ, общий экзистенциальный анализ? Как существо, ответственное за свое сущее перед своим должным. Мы говорили, что это напряжение бытия переживается и проживается человеком с эндогенной депрессией особо интенсивно. Что ж, снижение жизненного тонуса как такового ведет к смутному ощущению неполноценности; но то, что человек, страдающий этим недугом, не забивается в нору, словно раненый дикий зверь, а ощущает свою неполноценность как вину по отношению к своей совести или своему Богу, – все это выходит за рамки самого morbus, это скорее вклад человека в свою болезнь, который возникает из взаимодействия человеческого в больном и болезненного в человеке и соответствует ему. Это выходит далеко за рамки снижения жизненного тонуса, психосоматоза; мы имеем дело именно с тем, что добавляет сама личность, с чем-то личным и таким образом трансморбидным, ведь личность – это нечто духовное, то есть находящееся по ту сторону больного и здорового.

2.1.2. ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ПСИХОЗОВ

Обнаружить и раскрыть личное в психозе – это задача экзистенциального анализа. Он пытается сделать случай прозрачным по отношению к конкретному человеку и трансцендировать картину болезни по отношению к представлению о человеке. Картина болезни – это просто искаженное, затемненное изображение самого человека, его проекция на клиническую область, притом из измерения человеческого бытия, которое расположено далеко за пределами невроза и психоза, и в этом метаклиническом пространстве экзистенциальный анализ исследует феномен и симптомы невротических и психотических болезненных состояний.

В этом пространстве он нечто открывает и пробуждает. То, что он открывает, является неповрежденной и невредимой человечностью; экзистенциальный анализ ставит своей целью научить нас видеть ее за всеми невротическими и психическими расстройствами[104].

В иных случаях содержания остаются неосознанными, и в смысле неосознанной религиозности они могут проявляться именно в психозе и через него проникать в сознание. Так, истинное и изначальное может выразиться в психозе, в то время как в нормальном состоянии оно оставалось скрытым, спрятанным и погребенным под слоем обыденности и заурядности.

В целом, конечно, мы по-прежнему говорим о следующем: добротно функционирующий психофизический организм является условием для того, чтобы раскрывалась человеческая духовность. Однако нельзя забывать, что психофизика, хоть от нее и зависит духовность, ее не вызывает, она не может создать духовность. Не стоит упускать из виду и то, что поражен может быть лишь психофизический организм – в случае психотического заболевания.

Психофизическое функциональное расстройство все же может привести к тому, что духовная личность, стоящая за и, как мы будем говорить далее, над психофизическим организмом, будет не в состоянии выразить себя, однако это все – не больше и не меньше, – что может сделать психоз с личностью. У Р. Аллерса мы также читаем: «Болезнь не дает личности выразиться». Автор не упускает возможности упомянуть в этой связи и то, что подобное происходит «при тяжелых дефектных случаях, например при тяжелой умственной отсталости, вызванной нарушениями развития мозга, или при прогрессирующей деменции вследствие разрушения мозга».

Человеческий дух зависит от функционирования его организма. Да, более того, этот организм может отказать. В аналогичном контексте и опираясь на potentia oboedientalis, я говорил об impotentia oboedientalis[105].

Пока я не доберусь до духовной личности, ведь психоз забаррикадировал и скрыл ее от меня, я, конечно, не смогу воздействовать на нее с помощью терапевтических методов, и призыв вынужден будет потерпеть неудачу.

Трактование смысла и поиски смысла

Как известно, различают поиски смысла и толкование смысла. Попытка трактовки смысла бредовых идей, о чем речь шла ранее, нужно понимать как поиск смысла. Но нельзя забывать, что в случае интерпретации бредовых идей речь идет о трактовке смысла для меня как для врача, но мы должны спросить себя, а есть ли также смысл, который скрывает в себе психоз, не для меня как врача, а для самого пациента. По нашему мнению, психоз в самом деле несет смысл для пациента, но этот смысл не дан, а задан самим пациентом психозу. Именно больной должен придать смысл своему недугу. Сначала он должен его поискать, нащупать.

Вспомним, что экзистенциальный анализ стремится не только что-то открыть, но и что-то пробудить. То, что он открывает, является неповрежденной и невредимой человечностью. Существует три экзистенциалии, которые составляют человеческое бытие как таковое (а не только характеризуют его): духовность, свобода и ответственность. Поскольку экзистенциальный анализ пытается открыть духовность даже в психотическом бытии, он пытается также разбудить в нем свободу и ответственность.

Фактически психотическое бытие обладает некоторой степенью свободы (свободы в борьбе с торжеством психоза) и остатком ответственности (ответственности за преодоление психоза, за оформление своей судьбы, носящей имя «психоз», ведь эту судьбу все еще можно и нужно оформить).

Экфорирование[106] и апеллирование

Экзистенциальный анализ выносит на первый план, экфорирует неповрежденную и невредимую духовность, которая стоит за психозом, и апеллирует к свободе, которая стоит над психозом: свободе позиции по отношению к психозу, будь то позиция защиты или смирения. Иными словами, экзистенциальный анализ, покуда он является психотерапией или становится логотерапией, не только экфорирует духовное, но и взывает к этому духовному, апеллирует к упрямству духа. Нам понятно, что слово «апеллировать» может вызывать в глазах современной психиатрии ужас. Разве не фон Байер[107] сказал следующее: «Врачебная педагогика безумцев апеллирует к свободе и ответственности»? Разве не Зегерс сказал, что «необходима определенная доля мужества, чтобы взывать к ответственной свободе ‹…› но мы должны добиваться этого в лечебных учреждениях»? Разве не указывал Меннинген-Лерхенталь на то, что «меланхолия иногда не проникает в ядро личности, в котором закреплена его основная внутренняя позиция»? По нашему мнению, так же и человек, страдающий эндогенной депрессией, может с помощью своей духовной личности оказать сопротивление поражению психофизического организма и таким образом вывести себя за пределы процесса болезни своего тела. Фактически при эндогенных депрессиях мы имеем дело с психофизическим поражением, ведь и психическое, и физиологическое включены в этот процесс одинаково, параллельно. С психофизической депрессией рука об руку идут соматические нарушения менструации, секреции желудочного сока и многое другое. Человек с эндогенной депрессией болеет желудком, кожей и волосами, телом и душой, но не духом. Речь идет только лишь о поражении психофизики, но не духовной личности, которая как таковая, как духовная, совершенно не может быть поражена. От самой духовной личности, а не от эндогенной депрессии зависит, ceteris paribus[108] дистанцируется ли человек от своей эндогенной депрессии или впадет в нее. Таким образом мы видим, как психофизическому параллелизму противостоит психоноэтический антагонизм. Апеллировать нужно к нему.

Дазайн-анализ психозов

Дазайн-анализ Бинсвангера уделяет гораздо меньше внимания возможности такого апеллирования, такого призыва. Однако мы не должны помещать дазайн-анализ и экзистенциальный анализ на две чаши весов, дабы не поставить первый в невыгодное положение. Все же задача дазайн-анализа не психотерапевтическая. По крайней мере, Босс утверждает следующее: «Дазайн-анализ не имеет ничего общего с практикой психотерапии». В то время как экзистенциальный анализ старается быть полезным в лечении неврозов, заслуга дазайн-анализа состоит в том, что он привносит вклад в понимание психозов. (В этом смысле дазайн-анализ не противостоит экзистенциальному анализу, а дополняет его.)

Для лучшего понимания психозов дазайн-анализ должен обращаться к единству «бытия в мире» (Хайдеггер), в то время как экзистенциальный анализ должен подчеркнуть многогранность этого единства, представить эту многогранность димензионально – как экзистенцию и фактичность, личность и организм, духовное и психофизическое, чтобы в принципе смочь апеллировать к личности и взывать к упрямству духа. Если экзистенциальный анализ, подобно дазайн-анализу, позволит духовной личности раствориться в ноопсихофизически нейтральном бытии, кому тогда будет адресован этот призыв, к кому мы будем апеллировать? Адресат был бы неизвестен. К чьему упрямству духа мы бы тогда призывали? Чьей мнимой власти его противопоставить? Ведь при таком представлении о человеке мы не смогли бы отличить духовную личность от больного организма. Человек с эндогенной депрессией не смог бы дистанцироваться от себя самого. Он и его эндогенная депрессия составляли бы единство, потому что человек с психозом, чье «именно такое и никакое иное существование в мире» так успешно и достойно старается осветить дазайн-анализ, – этот человек будет настолько определен и пронизан данным способом «бытия в мире», так погружен в свой способ «бытия в мире», что придется говорить об инфильтрации, инфузии и диффузии этого существования в психозе. С точки зрения дазайн-анализа для человека-психотика не существует возможности освободиться от психотической оболочки «именно такого и никакого иного существования в мире».

Ранее мы определили область действия психоанализа в соответствии с его стремлением внести вклад в понимание психогенного в психозах, теперь вспомним, что сам психоанализ понимает и определяет себя как динамическую психологию; в отличие от него, дазайн-анализ соответствовал бы психологии, которая могла бы называться статичной, а логотерапия, в отличие от них обоих, должна быть обозначена как апеллятивная психотерапия. Для логотерапии биологическая данность, такая как психоз, несмотря ни на что, еще не является биографической данностью, ибо в то время, как дазайн-анализ освещает единство в многогранности «тело – душа – дух», логотерапия, наоборот, освещает многогранность в единстве человеческого бытия и несмотря на него, а именно она освещает дух в факультативном антагонизме с телом и душой, который мы (на контрасте с психофизическим параллелизмом, являющимся обязательным) обозначили как психоноэтический антагонизм. Тезис логотерапии о судьбоносности психоза для нее самой не фаталистический. Хотя она и признает в рамках генеза психозов не истинный, а скорее псевдопсихогенез, а именно психическую патопластику, но все же она признает строгие показания к психотерапии и при психозах, – конечно, только в рамках соматотерапии.

2.1.3. ЛОГОТЕРАПИЯ ПРИ ПСИХОЗАХ

Мы уже говорили, что психогенез присутствует в рамках генеза психозов только в смысле психической патопластики. Далее говорили, что в этом смысле существует и ноогенез, то есть патопластика духовного. Само собой разумеется, что при наличии патопластики из духовного психотерапия тоже должна исходить из духовного, и это относится также и к психозам. То, что мы называем логотерапией, ex definitione[109] видит себя психотерапией духовного. Здесь от экзистенциального анализа мы переходим к логотерапии.

Логотерапия[110] должна заботиться о двух вещах: именно как психотерапия неврозов она должна приводить и побуждать пациентов к тому, чтобы они объективировали процесс болезни и дистанцировались от нее. Иными словами, пациент должен научиться смотреть в лицо таким вещам, как страх и навязчивые синдромы, и смеяться им в лицо (метод парадоксальной интенции). Не происходит ли так, что именно выставление болезни в качестве судьбоносного процесса и принятие этой болезни в этой ее судьбоносности дает пациенту повод придавать все больше фактичности факультативному психоноэтическому антагонизму, актуализировать его таким образом, что первичный процесс лишается всех психогенных невротических реакций и вторичных наслоений и наложений и редуцируется до своего действительно судьбоносного ядра.

Однако логотерапия при психозах должна заботиться не только об этом; она должна не только объективировать, она должна также позволять субъективировать процесс болезни, то есть побуждать пациента к тому, чтобы он персонифицировал его, наложил на него оттиск своей личности, поставил свою печать. Иными словами, мы должны заботиться о том, чтобы произошло столкновение между человеческим в больном и болезненным в человеке.

Имплицитная патопластика

Столкновение между человеческим в больном и болезненным в человеке может происходить также в форме примирения. Приведем один пример из многих знакомых практикующим врачам. Одна наша пациентка, страдающая шизофренией, утверждала, что слышала голоса; и, по ее словам, пусть лучше будут голоса, чем глухота. Когда Вайтбрехт говорит, что «благородство и падение, по-видимому, трагично переплетены», мы можем добавить: «и нередко комично». В этом конкретном случае, когда человеку удалось придать форму собственной тяжелой судьбе под названием «акустические галлюцинации» – той судьбе, о которой мы говорили, что ее «все еще можно и следует оформить», – именно в этом конкретном примере мы обнаруживаем то, что данное оформление возможно. При этом человек не отдает себе ни малейшего осознанного отчета в том, что происходит. Одним словом, это формирование происходит без рефлексии, а скорее имплицитно; столкновение (в данном случае примирение) происходит в безмолвии. Все происходит без какого-либо выражения, как само собой разумеющееся, ведь именно этого человек с психозом и не может: выразить себя. Именно экспрессивная функция (и плюс инструментальная), относящаяся к психофизическому организму и служащая духовной личности, повреждена.

Таким образом, экзистенциальный анализ показывает, что судьбу под названием «психоз» «все еще можно оформить». Он также показывает, в какой степени это все еще возможно, а логотерапия демонстрирует, что «эту судьбу стоит оформлять» и насколько это возможно. Мы, конечно, должны понимать, что данная судьба под названием «психоз» всегда уже имеет некую форму, ведь личность всегда вносила свой вклад, она всегда была в игре, участвовала в формировании процесса болезни, ведь человека настигла болезнь, она с ним произошла. Животное впало бы в болезненную возбудимость, животным управляла бы болезненная импульсивность; и только человек способен занять определенную позицию по отношению ко всему этому. И он всегда занимал какую-то позицию, он сделал это в тот момент, когда пришел к бредовым идеям бедности или греховности – в зависимости от ситуации.

Однако такую имплицитную патопластику нельзя путать с расхожими рассуждениями, что бредовые идеи являются психической реакцией на соматический процесс, ведь с нашей стороны речь идет не о психических реакциях, а о духовных актах, о личностной позиции и об установке по отношению к психозу. Насколько эти духовные акты личностной позиции и установки отличны от простых психических реакций, однозначно следует из того факта, что можно и должно занять определенную личностную позицию и установку также и по отношению к бредовым идеям.

Итак, необходимо четко различать соматическое, психическое и духовное. В отдельных случаях бредовые идеи ревности на самом деле являются психической реакцией на некий соматический процесс, но то, что подобный больной-параноик (как в одном известном случае) не позволяет своему бреду довести себя до убийства, а идет и начинает баловать свою внезапно заболевшую жену[111], это является актом духовной переустановки, которую вполне можно вменить в заслугу духовной личности (в этом отношении вполне вменяемой).

Ценность жизни и человеческое достоинство

Мы говорили о смысле психоза для меня как для врача и сказали, что нужно его найти, затем мы говорили о смысле психоза для самого пациента и сказали, что тот должен придать смысл своему психозу сам. Теперь о третьей и последней составляющей: мы должны говорить о ценности пациента для нас. Разве мало говорилось о «жизни, недостойной проживания»? И в конечном счете не имелась ли в виду именно жизнь пациентов с психозом? Что ж, пациент-психотик с самым неблагоприятным прогнозом может потерять всякую практическую ценность, но он сохраняет свое достоинство, потому что ранг ценности homo patiens[112] выше, чем ранг ценности homo faber[113]. Страдающий человек стоит выше усердного человека. А если бы было не так, то это говорило бы не в пользу психиатра, ведь я хочу быть врачевателем души не для испорченного психического механизма, не для разрушенного душевного аппарата и не для сломанной машины, а лишь ради человеческого в больном, которое стоит за и надо всем.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Психотерапия при эндогенной депрессии

Криптосоматический генез и симультанная соматическая терапия

Когда речь идет об эндогенных депрессиях, подразумевается, что эндогенные депрессии как таковые, как эндогенные, – в отличие от экзогенных, реактивных, психогенных депрессий, – как раз таки не психогенны, а соматогенны. Однако нужно понимать, что под этим соматогенезом мы понимаем первичный соматогенез, и ясно, что такой первичный соматогенез все еще оставляет достаточно свободного и открытого пространства для той психической патопластики, которая окружает соматический патогенез и таким образом завершает клиническую картину конкретного случая. Именно в этом пространстве, которое остается свободным от соматогенеза, и должна действовать психотерапия.

Из принципиального, пусть даже первичного соматогенеза эндогенно-депрессивных состояний выходит то, что их психотерапия не может быть терапией каузальной. Мы должны понимать, что соматотерапия, по крайней мере до сегодняшнего дня, не стала каузальной терапией. Не только причины самого заболевания, но и действие соответствующего лечения, касаемо механизма его осуществления, мало понятны. Достаточно вспомнить многочисленные предположения о механизме действия электрошока.

Что ж, покуда психотерапия и соматотерапия при эндогенных депрессиях имеют мало прав и перспектив стать каузальной терапией, у нас есть весомая причина заниматься пусть и не каузальной, но не менее активной терапией.

В смысле такой активности нужно рекомендовать соматопсихическую симультанную терапию, и в связи с этим мы хотели бы включить в наши размышления примеры медикаментозной терапии на основе казуистической практики – с терапевтической точки зрения; с диагностической точки зрения мы говорим о скрытой эндогенной депрессии.

Фриц Т., 32 года. Проходит лечение по поводу невроза страха, а именно канцерофобии. В особенности боится опухоли головного мозга. Был у многих врачей, в том числе у некоторых известных специалистов, проходил различные обследования, в том числе энцефалографию, пробовал разное лечение. Анамнез показывает, что один его дядя действительно страдал опухолью мозга и в итоге покончил жизнь самоубийством. Сам пациент явно страдает вазомоторно обусловленной хронической мигренью. Несмотря на все это, мы не будем довольствоваться картиной вазовегетативного невроза, мы будем вести поиски в направлении вегетативной депрессии, для которой характерны такие случаи эндогенной депрессии, в которых симптоматологически на переднем плане оказываются не столько обычные ипохондрические жалобы, сколько специфические вегетативные расстройства, поскольку, как мы уже говорили, если раньше скрытая эндогенная депрессия маскировалась с помощью педантичных навязчивых идей, в последнее время наблюдается все большее изменение симптомов, и педантичность, по сравнению с ипохондрией, отступает на задний план. Подозрение на то, что и в данном конкретном случае наблюдается вегетативная депрессия, превратилось в подтвержденный диагноз, когда мы исследовали анамнестические данные эндогенной депрессии, которые можно представить следующим образом: колебания настроения в течение дня с утренним обострением и вечерней ремиссией, предыдущие фазы, соответствующая наследственность. В данном случае первые два момента было несложно подтвердить. Каким же образом нам нужно было действовать с точки зрения терапии? Для начала представим себе патогенетическую структуру с помощью схемы (рис. 7).

Рис. 7

Вегетативная скрытая рецидивирующая эндогенная депрессия как таковая, как эндогенная несет с собой готовность к страху; эта готовность к страху сама по себе бессодержательна: как любая готовность к страху, она ищет (и всегда находит) содержание. В данном конкретном случае оно связалось у пациента с головной болью, чтобы потом найти своего рода опору в деталях семейного анамнеза, а именно в факте опухоли головного мозга, которой страдал дядя пациента. Опухоль мозга становится тогда конкретным предметом страха, предметом фобии, в которую будто конденсируется смутный, бессодержательный страх, при этом головная боль и болезнь дяди образуют своего рода ядро конденсации. Страх перед тем, что причина головной боли может быть в опухоли мозга, ведет к усиленному самонаблюдению за головной болью, а одно это самонаблюдение понятным образом способствует выраженности симптомов, и на этом круг замыкается.

Теперь поговорим о соматопсихической симультанной терапии, она должна (в соответствии с представленным выше кругом) представлять собой комплексную атаку, направленную против максимального количества «атакуемых объектов»: для начала нужно открыть огонь против эндогенно-депрессивной подструктуры данного случая, используя целенаправленную медикаментозную терапию. То, как нужно работать с данным случаем с психической точки зрения, проистекает из следующих замечаний.

ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ БОЛЬНЫХ С ЭНДОГЕННОЙ ДЕПРЕССИЕЙ

Поликлиническое сопровождение и лечение в стационаре

Ввиду принципиального, то есть первичного соматогенеза само собой разумеется, что для психотерапии подходят не слишком тяжелые случаи. Мы не хотим этим сказать, что психотерапия эндогенных депрессий должна ограничиваться амбулаторным лечением в поликлинических рамках. Иначе говоря, не следует думать, будто круг случаев, которые мы принимаем во внимание, полностью совпадает с тем кругом, который попадает в рамки поликлинического сопровождения, или будто показание к госпитализации (с одной стороны) исключает показание к психотерапии (с другой стороны). Нам знакомы следующие подобные показания: показания к госпитализации с целью лечения и показания к госпитализации на основании самого заболевания.

Показания к госпитализации с целью лечения

Как классическая шоковая терапия, так и медикаментозные методы (последние в тех случаях, когда медикаменты применяют в высоких дозах) в общем требуют, покуда они должны применяться lege handis[114], стационарного размещения. Понятно, что и в этих случаях не стоит отказываться от параллельной психотерапии.

Показания к госпитализации на основании самого заболевания

В этом отношении существуют два основания, которые побуждают нас к изоляции больного, поскольку состояния эндогенной депрессии сопровождаются типичной для нее склонностью к самообвинениям и поскольку они пробуждают не менее типичную склонность к самоубийству.

Склонность к самообвинениям

Смысл госпитализации в таких случаях заключается в том, что с ее помощью происходит отдаление пациента от среды, которая связана с цепочкой обязанностей, будь они семейной или профессиональной природы. Речь при этом идет об обязанностях, которые постоянно сталкивают пациента с тем, что мы хотели бы назвать триадой неудач; это три вида несостоятельности, от которой пациент сильно страдает:

• его нетрудоспособность,

• его неспособность к наслаждению

• и в случаях melancholia anaesthetica[115] его неспособность к страданию.

Нетрудоспособность пациента становится содержанием и предметом упреков, которые он выставляет сам себе, но которые он также выслушивает и от других, что льет воду на мельницу его самообвинения. Аналогично на руку самообвинениям работают и упреки-пожелания, которые заключаются в том, что пациенту нужно собраться; они могут вызвать парадоксальный, нежелательный эффект, если попытка пациента собраться не приведет к успеху и это будет записано им на счет его личной несостоятельности; это еще более отяготит его субъективную личную вину.

То же касается и простодушных рекомендаций развлечься, которые, в свою очередь, пренебрегают неспособностью пациента уже не к труду, а к наслаждению.

Склонность к самоубийству и показания к изоляции

Ввиду растущей угрозы, которая представляет для пациента его склонность к самоубийству, показана не только госпитализация, но и скорее изоляция. Поскольку необходимо оценить, насколько угроза самоубийства сильна и, в зависимости от этого, нужно ли поместить пациента в закрытое лечебное учреждение или, наоборот, выписать его оттуда, мы приводим здесь наш стандартный метод, который хорошо зарекомендовал себя (не только у нас). Этот метод позволяет нам установить степень опасности самоубийства или выявить диссимуляцию суицидальной тенденции.

Для начала мы задаем больному вопрос, подумывает ли он (еще) о самоубийстве. В любом случае (если он говорит правду или происходит диссимиляция реальных суицидальных намерений) он будет отвечать отрицательно. Затем мы предлагаем ему второй вопрос, пускай он и звучит жестко: почему он (больше) не хочет лишить себя жизни. Мы регулярно наблюдаем, что тот, у кого нет реальных суицидальных намерений, имеет наготове целый ряд причин и аргументов, свидетельствующих против того, чтобы он смог отбросить свою жизнь: он все еще не считает свою болезнь неизлечимой, уважает свою семью, должен помнить о своих обязательствах на работе, соблюдает свой долг, будучи религиозным человеком и т. д.; в то время как тот, кто лишь диссимулирует свои суицидальные намерения, при ответе на наш вопрос открывает нам правду о себе молчанием, характерным смущением, потому как у него нет аргументов, которые говорили бы в пользу отказа от самоубийства. Как следствие, пациент не в состоянии указать нам на какой-то мотив, что он (якобы) будет держаться подальше от мысли о самоубийстве. Если речь идет об уже изолированных пациентах, обычно они начинают настаивать на своей выписке или уверять, что ей не мешают никакие суицидальные намерения.

Здесь необходимо заметить, что в нашей диагностической беседе речь идет о поисках доказательств (скрытых или явных) суицидальных намерений, а не просто о суицидальных мыслях, ведь, в отличие от суицидальных мыслей, намерения подразумевают также и определенную позицию пациента по отношению к этим мыслям, а сами мысли, по эту сторону отношения к ним, здесь не имеют значения. Нам важен скорее ответ на вопрос о том, какие выводы делает пациент из своих суицидальных мыслей, роящихся у него в голове, – идентифицирует ли он себя с ними или, наоборот, дистанцируется от них. То, что такое дистанцирование (как способ и возможность личностной позиции по отношению к процессу организменного заболевания) возможно, по крайней мере в смысле факультатива, и, более того, даже способно стать фактом, подвергшись терапевтической актуализации, является клиническим эмпиризмом, которому, к сожалению, слишком уж часто угрожает забвение.

Мы сами стараемся блокировать трансформацию суицидальных мыслей в намерения и тем более осуществление суицидальных действий, противопоставляя одну из тенденций, о которых шла речь в связи с эндогенными депрессиями, другой: тенденцию к самообвинению мы сталкиваем с тенденцией к самоубийству. В соответствующем случае мы затрагиваем в беседе с больным тот риск, который мы берем на себя, оставляя его на амбулаторном лечении: мы рисуем пациенту картину того, что ему придется взять на свою совесть, если дело все же дойдет до попытки самоубийства; мы рисуем ему картину «преступного дела», грозящего лечащему врачу и медсестрам и т. д., тем самым уже проникнув в область психотерапии при эндогенных депрессиях.

ПСИХОТЕРАПИЯ ПРИ ЭНДОГЕННЫХ ДЕПРЕССИЯХ

Профилактика присоединяющихся депрессий

По крайней мере, наш собственный метод, как было сказано, ни в коем случае не претендует на то, чтобы стать каузальной терапией; но этим еще не сказано, что при данном методе речь не может идти о специфической и целевой терапии. Специфической и целевой она может быть постольку, поскольку она адресована духовной личности пациента. Фактически психотерапия при эндогенных депрессиях должна фокально концентрироваться на личной позиции больного по отношению к процессу его организменного заболевания, проходящего внутри него, ведь дело не в том, чтобы повлиять на саму болезнь с помощью психотерапии; наша забота касается установки больного к его болезненному состоянию или его изменения – одним словом, мы действуем с целью переориентации больного. По сути, такая переориентация служит как раз таки профилактикой, а именно профилактикой вторичной, наносной, дополнительной депрессии, которая лишь присоединяется к первичной, исходной, изначальной депрессии.

Мы не один раз наблюдали, что больные не впадали в сильное отчаяние и не страдали исключительно по эндогенным причинам как таковым, если они не испытывали растерянность из-за своего отчаянного состояния (которое и является соматогенным): они испытывают (психогенную) подавленность из-за (эндогенной) депрессии. Да, нам известны случаи, когда больные оплакивают то, что они очень плаксивы; но это происходит не в смысле causal nexus, то есть причины и действия, а в смысле мотивационной связи, то есть основания и следствия. Такие люди – как и в отдельных случаях навязчивого плача или эмоциональной несдержанности при склерозе сосудов головного мозга – осознают свою плаксивость, но при этом они так расстраиваются, что вместо того, чтобы принять факт, сразу реагируют на него (теперь уже психогенным) плачем. В то время как первичная плаксивость соответствовала необходимому, органическому плачу, вторичный плач возникает из-за не необходимой, излишней печали.

Профилактика вторичных присоединяющихся психогенных депрессий в первично эндогенных случаях сегодня актуальна, как никогда, по причине, на которую указала Эдит Вайскопф-Джоэльсон из Университета Джорджии. В своей работе, опубликованной в ноябре 1955 года[116], она обращает внимание, что сегодняшняя мировоззренческая установка, лежащая в основе всякой психогигиены, выдвигает на передний план такой взгляд, при котором человек должен быть счастливым, а всякое отчаяние есть якобы симптом недостаточной адаптации. Такая позиция, продолжает Эдит Вайскопф-Джоэльсон, при определенных обстоятельствах может оказаться ответственной за то, что ноша и тяготы неизбежного несчастья будут лишь усиливаться из-за отчаяния по поводу собственного отчаяния.

Целевая психотерапия при эндогенных депрессиях

Мы обсудили психогигиеническую сторону психотерапевтических действий и усилий в отношении пациента с эндогенной депрессией. Теперь обратимся к собственно психотерапевтическому вопросу. В первую очередь показано обращать внимание на то, чтобы психотерапия сама не стала ятрогенным фактором (что в нашем случае может произойти легко). Прежде всего: любая попытка призвать пациента взять себя в руки приводит к прямо противоположному эффекту.

Может быть противопоказан и терапевтический подход по образцу индивидуальной психологии, потому как любая инсинуация – в соответствии с обычным индивидуально психологическим трактованием эндогенной депрессии: пациент хочет подавлять своих близких с помощью своей депрессии – может легко спровоцировать попытку самоубийства (подобно аналогичным ошибкам терапевтов при иных психотических заболеваниях, при шизофрении, когда ее ошибочно принимают за невроз и лечат гипнозом, что может спровоцировать развитие бредовых идей внушения под гипнозом).

Направление, в котором должна двигаться целевая психотерапия эндогенных депрессий, должно быть скорее таким: мы должны привести пациента к тому, чтобы он не пытался «взять себя в руки», а, напротив, чтобы он позволил депрессии пройти над собой, то есть принял ее как эндогенную, – иными словами, объективировал ее и таким образом дистанцировался от нее, насколько это возможно в легких и средней тяжести случаях.

Сперва мы каждый раз должны указывать больному на то, что он болен – по-настоящему болен. Тем самым мы уже будем противодействовать тенденции к самообвинениям, ведь он с самого начала имел склонность принимать свое болезненное состояние за простую истеричность или, вынося себе моральный приговор, утверждал, что он «просто распустился». Теперь мы прежде всего требуем от больного того, чтобы он (и, конечно, его окружение) ничего от себя не требовал: будучи больным, он должен быть освобожден от всех обязанностей; и рекомендуется, дабы подкрепить эту позицию, при определенных обстоятельствах и следуя показаниям, подвергнуть его наблюдению врачей (пусть и не помещая в закрытое учреждение), потому что тогда мы лучше всего продемонстрируем, что считаем его по-настоящему больным.

Конечно, говорим мы далее, он не душевнобольной в узком смысле слова, он лишь болен психически, – тем самым мы лишаем силы психофобические опасения.

Его психическая болезнь, подытоживаем мы, является особенной, потому как позволяет делать исключительно благоприятные прогнозы, ведь, объясняем мы ему, даже в случае такого банального заболевания, как ангина, мы не можем со стопроцентной уверенностью предсказать, что она излечится без каких-либо осложнений или остаточных и спровоцированных явлений (в конце концов, вполне вероятно, что у пациента разовьется полиартрит или эндокардит), но про его заболевание как единственное, говорим мы ему, можно абсолютно точно утверждать, что оно подлежит самопроизвольному излечению. Пациент не станет опровергать эту данность, которая известна и признана со времен зарождения психопатологии. Это правда, и мы ничего не можем поделать с тем, что она для него оказывается «случайным» утешением, поэтому нам не надо о ней умалчивать или ее от пациента скрывать.

Мы говорим пациенту буквально следующее: «Мы уверяем вас, что вы сможете выйти из своей болезни, по крайней мере из данной ее фазы, таким же здоровым человеком, коим вы были раньше. До дня выздоровления лечение должно состоять лишь в том, чтобы улучшать ваше состояние, смягчать и уменьшать симптомы, доставляющие вам мучения». Нынешняя фаза закончится, наступит исцеление, и – мы подчеркиваем это настойчиво – в основном и без лечения, то есть само по себе, потому что не мы сделаем пациента здоровым, а он сам по себе выздоровеет, – по крайней мере, до того состояния, в котором он пребывал раньше, не лучше и не хуже; это означает, что при определенных обстоятельствах он будет таким же подавленным и нервным, как прежде.

В заключение мы не забудем указать на то, что он выздоровеет, несмотря на свой – вполне симптоматический – скепсис, в любом случае, даже если не будет в это верить, ничего не будет для этого делать и даже если «встанет на голову». Ведь пациент с эндогенной депрессией с самого начала не будет верить нашим благоприятным прогнозам; он не сможет в них поверить, поскольку скепсис и пессимизм относятся к симптомам эндогенной депрессии: он всегда найдет «волос в супе» и «не пощадит ни одной волосинки ни на своей, ни на чужой голове». Он всегда будет упрекать себя в том, что принимает слишком мало участия в сотрудничестве. Но даже если он сам себя не будет считать по-настоящему больным, а в соответствии со своими болезненными самообвинениями всего лишь «запущенным» или же больным, но при этом неизлечимо больным, – в конечном счете он все же зацепится за слова своего врача и за ту надежду, которая от них исходит. С помощью психотерапии мы должны стараться создать определенную степень осознания болезни, выходящую за яркое ощущение болезненности, сопровождающее эндогенную депрессию. Нам уже известно, что человек с эндогенной депрессией едва ли способен воспринимать ценности в самом себе, в других, в мире. Тем более мы должны указывать ему на то, что его слепота по отношению к ценностям, его неумение отыскать в себе ценность, а в жизни – смысл относится к симптомам его психического заболевания. Даже более того: то, что он сомневается, лишь доказывает, что он страдает эндогенной депрессией и что благоприятный прогноз вполне оправдан.

Пациента нужно побудить к тому, чтобы он прекратил судить о ценностях или их отсутствии, о смысле или бессмысленности своего бытия на основании своей печали, своего страха и своего отвращения к жизни, ибо такие суждения диктуются лишь его болезненным ощущением жизни, и возникающие таким образом (кататимные) мысли могут быть и неверными.

Ранее мы говорили о том, что нам нужно настойчиво и усиленно указывать на то, что пациент болен, в каком смысле он болен, по-настоящему болен; все эти психотерапевтические старания должны расширить патогномическое ощущение болезненности в направлении осознания болезни, пробудить и не дать снова заснуть собственно разуму, осознанию, освободив пациента от всех обязательств. На этом основании обычно мы выступаем за то, чтобы и в случаях легкой эндогенной депрессии наполовину ограничить профессиональную деятельность, но не прерывать. Эта мера оправдана постольку, поскольку, как это обычно обнаруживается, работа – это единственная возможность для пациента отвлечься от собственных мрачных мыслей. При этом по понятным причинам мы говорим скорее о дневном труде и советуем пациенту не заниматься никакой регламентированной работой в первую половину дня и оставаться по возможности в постели. Ввиду спонтанных вечерних ремиссий и утренних обострений тревожного возбуждения, столь характерных для эндогенной депрессии, пациент реагировал бы на любую работу в первую половину дня глубочайшим ощущением неполноценности, в то время как после обеда он будет склонен видеть в ней то, чем она должна быть: отвлекающим «заданием на прилежание», которое, по крайней мере в удачном случае, поможет смягчить его чувство профессиональной неполноценности.

Мы не освобождаем его лишь от двух обязательств. Напротив, мы должны требовать от пациента две вещи: доверия к врачу и терпения по отношению к самому себе.

Доверять – значит верить в стопроцентно благоприятный прогноз, который делает врач. Ему стоит, должны мы ему объяснить, лишь увидеть, что для себя самого он представляет единственный случай подобного рода из известных ему, однако мы, врачи, повидали тысячи таких случаев и можем проследить их развитие. Кому же ему стоит верить, спрашиваем мы его, себе или специалисту? И пока он – продолжаем мы – не оставляет надежду, опираясь на наш прогноз и диагноз, мы, специалисты, можем себе позволить не только надеяться, но и быть уверенными в нашем для него столь благоприятном прогнозе.

И терпение – опять же в отношении благоприятного прогноза его болезни: терпение в ожидании спонтанного выздоровления, в ожидании того, что тучи, затемняющие горизонт его ценностей, рассеются, чтобы открыть ему вид на ценность и смыслонаполненность бытия. Таким образом, в конце концов он сможет позволить своей эндогенной депрессии уйти, как туче, которая хоть и может заслонить солнце, но не заставит нас забыть, что солнце все равно есть; точно так же пациент с эндогенной депрессией должен будет схватиться за мысль, что его психическая болезнь способна затемнить смысл и ценности его бытия, так что он не сможет найти ни в себе, ни в мире ничего делающего его жизнь достойной проживания, – но что и эта ценностная слепота пройдет, и он увидит отблеск того, что Рихард Демель однажды облачил в прекрасные слова: «Смотри, как болью времен играет вечное блаженство».

Означает ли это, что данным терапевтическим способом мы можем излечить хотя бы одного больного эндогенной депрессией? Никоим образом. Еще в своем целеполагании мы вели себя скромнее: мы довольствуемся тем, что облегчаем больному его участь, и то не навсегда, а – в зависимости от сложности заболевания – на пару часов или дней, потому как в конечном счете и по сути мы просто удерживаем больного «на плаву» во время его болезни. В смысле (как было сказано, не каузальной, но из-за этого не менее активной, даже нацеленной) поддерживающей психотерапии мы протаскиваем его через депрессивную фазу.

Все же, по сути, при такой психотерапии речь идет об одном из самых благодарных видов лечения души, с которым может столкнуться психиатр в своей практике, а в отношении больных речь идет о самых благодарных пациентах, которых мы в такой практике встречаем.

Мы не забываем, какую банальность – говоря без прикрас – содержит большинство советов и всех тех указаний, которые мы можем дать нашим пациентам с эндогенной депрессией. И все же: кто не осмеливается на такие банальности, тот лишает себя и своих пациентов успеха.

2.2. ПСИХОСОМАТИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ

Критические замечания о психосоматической медицине

ЗАМЕЧАНИЯ ОБЩЕГО ХАРАКТЕРА

Сегодня психосоматика – это громкое слово и мода. Насколько это слово громкое и, как следствие, насколько сбивает с толку его употребление, видно из истории, которую рассказал один именитый американский специалист в области психогигиены: после радиопередачи о психосоматике он получил письмо от слушателя, в котором тот просил ему рассказать, в какой аптеке можно купить бутылочку психосоматического лекарства.

С другой стороны, какой бы модной она ни была, мы видим, насколько она не нова в определении психосоматического заболевания как того, что запущено из душевного, – в отличие от психогенного заболевания, обусловленного душевным и имеющего в нем свою причину. Если мы спросим себя, например, что же запускается из душевного в случае бронхиальной астмы, принимая ее за психосоматическое заболевание, то получим ответ: только приступ. Но то, что у больного-астматика или того, кто страдает от стенокардических приступов, случаются приступы только при волнении, является тривиальностью и не представляет собой открытия. И это еще не означает, что бронхиальная астма или angina pectoris[117] как таковые, не в качестве отдельных приступов, а как недуги в целом, являются психосоматическими или психогенными.

В 1936 году Бильц опубликовал книгу под названием Die psychogene angina («Психогенная ангина»). Под ней он понимал не angina pectoris, а ангину в банальном смысле слова, angina lacunaris seu tonsillaric. Но и про нее ни в коем случае нельзя сказать, что она может оказаться психогенной – лишь только психосоматической в вышеназванном смысле. Известно, что ее возбудитель обитает везде, он остается сапрофитным и только при случае становится патогенным. Если он таковым становится, это ни в коем случае не зависит от его вирулентности, это зависит от состояния иммунитета пораженного организма; а это состояние иммунитета, со своей стороны, является лишь выражением общего «биотонуса» (Эвальд). Если последний, elan vital[118] (по Бергсону) снижается, то – позвольте мне перефразировать выражение abaissement mental[119] Жане – происходит abaissement vital[120], упадок жизненных сил и одновременное ослабление защитных сил организма и его сопротивляемости вирусу. Что ж, в нашем примере с angina tonsillaris все это может произойти из-за простуды. Однако иногда это может произойти и из-за возбуждения, то есть быть запущенным из душевного. Иными словами, состояние иммунитета зависит среди прочего и от эмоционального состояния.

Еще несколько десятилетий назад Гофф и Гейлиг экспериментально доказали, что у испытуемых, которых они подвергли гипнозу и которым внушили радостные или тревожные эмоциональные переживания, были соответственно более высокие или низкие титры агглютинации бацилл тифа в сыворотке крови. Спустя десятилетия был проведен другой эксперимент, это был массовый эксперимент концентрационных лагерей. В период между Рождеством 1944 года и Новым, 1945 годом во всех лагерях произошли массовые смерти, что никак не могло быть объяснено, например, усложненными условиями труда и жизни или возникновением и распространением новых инфекционных заболеваний, но объяснялись они скорее тем, что узники, размышляя стереотипно, цеплялись за надежду, что «на Рождество мы будем дома»; что ж, Рождество пришло, а дома никто не оказался, пришлось оставить всякую надежду вернуться домой в обозримое время. Этого было достаточно, чтобы вызвать витальное снижение, что для многих означало смерть. Тогда подтвердилось библейское изречение: «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце» (Притчи 12, 13).

Еще более ярко и драматично это обнаруживается в следующем случае.

В начале марта 1945 года один лагерный товарищ рассказал мне, что 2 февраля 1945 года ему приснился странный сон: голос, звучавший пророчески, сказал ему, что он может спросить его все что угодно – и голос ответит. И товарищ спросил, когда для него закончится война; ответ был таким: 30 марта 1945 года. Что ж, 30 марта приближалось, но никак нельзя было заметить, чтобы голос был прав; 29 марта у моего товарища начались жар и бред; 30 марта он был уже без сознания; 31 марта он умер: его унес сыпной тиф. Действительно, в тот день, когда сознание покинуло его, война для него закончилась. Мы не ошибемся, если предположим, что разочарование, которое принес ему реальный ход вещей, настолько понизило его биотонус, подорвало состояние иммунитета, защитные силы организма и его сопротивляемость, что давно дремавшая в нем инфекционная болезнь легко взяла свое.

Итак, мы можем сказать, что душевно-телесное состояние лагерного заключенного зависело от его духовной установки. Аналогичным данным, полученным из случаев так называемой дистрофии, которая встречалась в лагерях военнопленных, мы обязаны Мойзерту. Американский военный психиатр Нардини был тем, кто рассказал нам о своем опыте работы с американскими солдатами в японском плену, где убедился, насколько шанс пережить плен зависел от жизненной позиции человека, от его духовной установки по отношению к конкретной ситуации. В завершение Штольрейтер-Бутцон несколько лет назад в своей работе показал, насколько течение болезни при поперечном параличе, а именно возникновение осложнений и присоединяющихся заболеваний, зависит от позиции и установки человека по отношению к тому, что он болен.

Снова и снова оказывается, что столь часто упоминаемые комплексы, конфликты и прочее никоим образом не являются патогенными сами по себе. От комплекса и конфликта не зависит, станут ли они патогенными, это зависит от общей психической структуры пациента. Ведь все эти пресловутые комплексы, конфликты и прочее встречаются почти что везде, поэтому сами по себе не могут быть патогенными. Однако психосоматическая медицина идет еще дальше: она не только говорит о патогенности комплексов и конфликтов, она говорит о специфичности такой патогенности. Это значит, она утверждает, не больше и не меньше, что определенным заболеваниям могут быть более-менее универсально и однозначно приписаны определенные конфликты и комплексы. В этом отношении она ошибается в расчетах, поскольку снова оставляет без внимания общую соматическую структуру пациента. Так что можно сказать следующее: психосоматическая медицина вообще не пытается ответить на вопрос о том, почему определенный комплекс или конфликт именно для этого пациента стал патогенным; с другой стороны, она обходит вопрос, почему пациент заболел именно этим недугом. Вольфганг Кречмер – младший справедливо утверждает: «С точки зрения психологии нам не удается выяснить специфику того, почему конфликт, например, может привести только к истощению».

Как обнаруживается, собственно проблематика психосоматических взаимосвязей начинается там, где психосоматика «замолкает» в затруднении дать ответы на наши вопросы. Профессионалу известно, что мы сталкиваемся здесь с проблемой выбора органа (над которой, будучи общей, стоит проблема выбора симптома). Что ж, Фрейд счел необходимым обратиться в этом вопросе к соматическому и ввел понятие соматического размещения; Адлер же в своей работе о неполноценности органов в неменьшей степени признавал соматическую основу всякого выбора органа.

В этой связи Адлер говорил об «органическом диалекте», на котором изъясняется невроз. Мы могли бы сказать, что на «органическом диалекте» изъясняется и народная молва, – достаточно вспомнить такие выражения, как «тяжело на сердце», «у него это в печенках», «проглотить что-то».

Что касается последнего, в профессиональной литературе есть невероятно содержательные результаты эксперимента одного итальянского автора.

Он подверг ряд испытуемых гипнозу и внушил им, будто они являются подчиненными, которым приходится страдать от начальника-тирана, при этом они ничего не могут изменить; им постоянно приходится «проглатывать» все, что он им причиняет. Затем испытуемым, еще во время пребывания под гипнозом, сделали рентген желудка, и у всех наблюдались признаки аэрофагии – большого скопления воздуха в желудках. Иными словами, испытуемые давились не только образно, они действительно что-то проглатывали, а именно воздух.

Ни для кого не секрет, что реальные подчиненные, которым приходится страдать от реальных начальников-тиранов, иногда приходят к врачу и жалуются, к примеру, на давление в области сердца (обусловленное высоким расположением купола диафрагмы) или на что-то подобное.

В случаях, когда пострадавший орган (в нашем случае желудок) в обозначенном выше смысле «откликается» на символическое выражение невротического процесса, мы можем также (как я сделал это в своей работе «Психотерапия на практике», Вена, 1947 г.) говорить о символическом отклике соответствующего органа.

Помимо общего соматического отклика и символического отклика в особом смысле, описанном нами выше, существует также и «социальный» отклик. Здесь я подразумеваю, в частности, дополнительный отклик, который исходит от социального страхования в отношении таких пациентов. Нередко именно перспектива получения пособия может породить или по меньшей мере зафиксировать невроз. Если Фрейд говорил о «вторичном мотиве болезни», или о «выгоде от болезни», то сегодня в связи с «социальным» откликом мы можем говорить о буквальной, финансовой выгоде от болезни, которая играет немалую роль в этиологии невроза (в психогенезе в целом).

ЗАМЕЧАНИЯ ЧАСТНОГО ХАРАКТЕРА

Критика американской психосоматики

Три главных момента должны побудить нас к размышлениям и критике в отношении американской психосоматики:

• она слишком сильно полагается на статистику;

• полагается на результаты тестирований;

• слишком ограничивает себя модусом психоаналитической интерпретации.

В качестве яркого примера этого исследовательского направления я приведу работу Грейса и Грэхема, которая (что примечательно) называется The specifity (!) of the relation between attitudes and diseases («Специфичность взаимосвязи между настроем пациента и болезнью»). В этой работе авторы докладывают о 127 пациентах с 12 различными заболеваниями, исследователи опросили их и затем проанализировали интервью.

В итоге они пришли к выводу, что с определенными заболеваниями коррелируют определенный душевный настрой и установки, притом что связь эта, на что намекает название работы, специфична. Выяснилось, к примеру, что общий знаменатель, к которому можно свести душевный настрой и установки всех пациентов, страдающих, например, rhinitis vasamotoria[121], диареей и т. д., в одном случае звучит так: «Пациенты не хотят думать о своих проблемах», в другом случае так: «Пациенты желают освободиться от своих проблем» и т. д. Пока мы читаем текст слева направо, то есть сначала про определенную болезнь, затем про коррелирующий с ней настрой, нам не бросается в глаза то, на что мы обратили бы внимание, если бы шли не слева направо, а прошлись бы по списку сверху вниз; тогда мы заметили бы, что в списке указаны различные заболевания, список же психологических установок нередко обнаруживает почти одно и то же, как можно было заметить на примере выше, ведь ясно, что «не хотеть думать о своих проблемах», с одной стороны, и «желать освободиться от них», с другой стороны, – это практически одно и то же. Способ прочтения – вот что играет не последнюю роль при оценке результатов статистического психосоматического исследования.

Впрочем, если говорить о язве, которую par excellence[122] считают психосоматическим заболеванием, утверждение, что между язвой и структурой характера существует взаимосвязь, было строго опровергнуто Кляйнзорге. То, что глупость исследования, которое имеет одностороннюю статистическую направленность, можно побороть его же оружием, то есть с помощью статистических данных, можно проследить из работы английского автора Келлока, который сравнил детские переживания (в травматическом эффекте которых столь многие убеждены) 250 пациентов с язвой и 164 здоровых, при этом не обнаружилось ни малейшего различия между ними[123].

Что касается направления психосоматического исследования, которое слишком уж опирается на результаты тестирований, обратимся для примера к работе отделения стоматологических патологий одного бостонского колледжа.

Результаты этой работы гласят, что между невротическими тенденциями и зубным кариесом наблюдаются примечательные взаимосвязи. Этот результат получился после тестирования – всего! – 49 человек.

В этом случае нам кажется уместным задаться вопросом, в какой степени отдельные методы тестирования в принципе надежны. Еще Манфред Блейлер предупреждал о переоценивании роли тестирований в клинико-психиатрической области. Что касается, в частности, клинической психиатрической диагностики, Рихард Крэмер полагает, что умелая диагностическая беседа в общем дает такой же результат, как работа с тестированием. Но только не надо воображать, будто такие беседы должны длиться бог знает сколько времени и что их можно проводить лишь в стационаре. Ланген добился на основании точных статистических исследований доказательства, что заключительный диагноз после продолжительного периода наблюдений в 80 % случаев с психозами совпадал с первым впечатлением, которое пациент произвел на своего врача, а с неврозами – даже практически в 100 % случаев.

Однако существует и принципиальная граница тестирования. Она проявляется там, где, например, предпринимается попытка – как это действительно случалось – с помощью этого исследования выяснить, насколько интенсивно у определенного пациента проявляются тенденции к самоубийству. Это не помогает психиатру ни теоретически, ни практически, ведь интенсивность тенденции к самоубийству в конкретном случае вовсе не является релевантной; гораздо важнее то, какие выводы соответствующий пациент делает из данной тенденции, из своей тяги к самоубийству или своего навязчивого суицидального желания; одним словом, какую позицию он занимает как духовная личность по отношению к тенденции к самоубийству как к психологически-организменному факту, как он относится к этому факту. Исследование этого вопроса с помощью тестирования приводит к ошибкам. Убивает не тенденция к самоубийству, а человек убивает сам себя. Конечно, в конце можно провести своего рода тестирование, которое служит определенным путем выявления позиции и установки духовной личности по отношению к психофизическому процессу заболевания. Мне на ум приходит предложенный мной метод, позволяющий вскрыть диссимиляцию суицидальных тенденций (см. ранее). С помощью этого дифференциально-диагностического метода действительно из раза в раз удается отделить простую диссимиляцию суицидальных тенденций от их отсутствия. Ни одному клиническому психиатру не нужно указывать на важность такой дифференциальной диагностики в конкретных случаях ввиду вопроса о необходимости помещения пациента в закрытое лечебное учреждение или, если он уже там находится, о его выписке.

Третий пункт нашей критики американского психосоматического исследовательского направления заключается в том, что оно слишком ограничивается психоаналитическим интерпретированием. Приведу лишь два примера. Н. Фодор утверждает, что тромболитический геморрой может быть ценой, которую взрослые платят за фантазии о своем анальном рождении. Или: Бышовски объясняет, что ожирение может представлять собой защиту эго, как она иногда проявляется в отношении эксгибиционистских желаний и маскулинной агрессии[124].

Промежуточное замечание. Обратимся снова к критике психосоматики в целом и вспомним следующее.

• Психическое и физическое или соматическое составляют в человеке тесное единство, однако это ни в коем случае не значит, что единство равно одинаковости, то есть психическое и соматическое – это не одно и то же.

• Даже такое тесное психосоматическое единство в человеке еще не составляет его целостность; к последнему относится ноэтическое, духовное, ведь человек представляет собой – хоть и не только, но по своей сути – духовное существо. Иными словами, духовное измерение является для него конституирующим, и именно оно репрезентирует хоть и не единственное, но уникальное измерение его экзистенции.

Если психологизм представляет собой научный подход, игнорирующий уникальность духовного измерения человека, то американская психосоматика даже еще не достигла такого психологизма, тем более не преодолела его; она скорее осталась в плену у соматопсихологизма, который двигается все еще по эту сторону и никак не по ту сторону психологизма, потому как он говорит не только о единстве, но и об одинаковости психического и соматического; представители этого направления, в частности Александер, принимают «психические и соматические феномены за два аспекта одного и того же процесса».

Таким образом выходит, что американская психосоматика не преодолела психологизм, а сбила его цену; в отличие от нее, немецкая психосоматика его переоценила, в том виде, в котором она сформировалась в духе идей именитого ученого Виктора фон Вайцзеккера[125] или из них произросла. Можно сказать, что данное психосоматическое направление не преодолело психическое (в смысле вышеназванного разграничения соматического, психического и ноэтического, а также единства, одинаковости и цельности), а перепрыгнуло его. Подводя итог – и заходя вперед, – мы можем сформулировать это так: немецкая психосоматика является именно ноосоматикой.

КРИТИКА НЕМЕЦКОЙ ПСИХОСОМАТИКИ

Согласно немецкой психосоматике, историю болезни пациента можно понять, лишь исходя из его биографии, причем каждая деталь из истории болезни настолько определяется биографией пациента, что вследствие этого мы можем говорить о биографическом детерминизме. Одним словом, больным становится лишь тот, кто сам причиняет себе боль или печалится.

Ощущение печали действительно может привести к заболеванию. Так, Кляйнзорге и Клумбиес смогли доказать, что волнение, в том числе печаль, на электрокардиограмме отображается подобно действию коронарного судорожного яда, в то время как радость, согласно электрокардиограмме, действует словно нитрит.

Конечно, люди пребывают не только в тревожном возбуждении и радостном настроении, но и в радостном возбуждении. Например, мы обязаны Ферверсу за то, что он показал, как возникает приступ angina pectoris после интенсивного переживания радости, и он упоминает в этой связи «неожиданное возвращение сына из русского военного плена».

Вот еще один трагикомичный пример патогенного воздействия радостного возбуждения.

В нашем отделении лежал пациент, который несколько десятилетий назад был звездой футбола. Во время его пребывания в клинике по радио передавали чемпионат мира по футболу, и наш футбольный ветеран, конечно, не дал запретить себе слушать трансляции отдельных матчей. При этом он то и дело приходил в волнение, но больше всего он разнервничался, когда его родная австрийская команда выигрывала, да притом так, что после победы Австрии у него произошло резкое падение сердечной деятельности.

Итак, вполне постижимо, что человек становится больным, когда печалится; неверным было бы лишь утверждение, что только в этом случае он и становится больным. Мы увидели, что заболевает и тот, кто радуется, – и какой же смысл это должно нести с точки зрения биографии? Подобный смысл можно лишь сконструировать.

Каким образом симптоматология должна безусловно определяться биографией, непонятно в первую очередь в случаях врожденных аномалий развития и их последствий и наследственных заболеваний (Вайтбрехт).

Подобным образом дело обстоит и с несчастными случаями. То, что каждый отдельный несчастный случай связан с биографией человека[126], можно лишь притянуть за уши. Конечно, существует нечто наподобие accident prononess[127], о чем еще десятилетия назад говорила Александра Адлер; но это не означает, что любой несчастный случай вызывается предрасположенностью к нему.

Если, например, связывать отравления с биографией человека, тогда любая интоксикация являлась бы аутоинтоксикацией в том комичном смысле, который поневоле приобрел один случай. Пациентку, которая пыталась покончить с собой, вдыхая газ, врач поместил в закрытое лечебное учреждение с диагнозом «аутоинтоксикация бытовым газом».

Конечно, некоторые вещи в человеческом бытии имеют биографическое значение и, как следствие, личностную выразительную ценность. Биография – это в конечном счете не что иное, как экспликация личности во времени: в процессе жизни, в разворачивающемся бытии личность проявляет себя, раскатывается, словно ковер, постепенно раскрывая свой уникальный узор. Подобно ему, личность эксплицирует, раскрывает себя в своей биографии, она открывает себя, свою уникальность, неповторимую суть лишь в биографической экспликации, но остается закрытой для прямого анализа.

В этом смысле само собой разумеется, что любым биографическим данным, деталям истории жизни соответствуют биографическое значение и личностная выразительная ценность, но только до определенной степени и в определенных границах. Эта ограниченность соответствует обусловленности человека. Человек является необусловленным лишь факультативно, тогда как фактически он остается обусловленным; по сути своей он является духовным существом, но все же существом конечным. Из этого следует, что духовная личность не всегда может пробиться через психофизические слои. Духовная личность не всегда может быть видимой через психофизические слои и не всегда может себя проявлять. Психофизический организм является совокупностью органов, инструментов, то есть средств для достижения цели, и эта цель двойная в соответствии с обеими функциями организма в отношении духовной личности: его экспрессивной и инструментальной функцией; организм служит средством для достижения этой двойной цели на службе у личности, но это средство чрезвычайно непрозрачно (в отношении своей экспрессивной функции) и чрезвычайно инертно (в отношение инструментальной). Именно вследствие этой непрозрачности духовная личность не всегда просматривается посредством психофизического организма, а вследствие инертности она не всегда проявляется. Иными словами, это средство не служит духовной личности безукоризненно – potentia oboedientialis[128] в какой-то степени не является идеальной, где-то она испытала надлом (с дозволения я использую слова моего наставника в области теологии, покойного доктора Леопольда Соукупа). Так что здесь мы могли бы говорить об impotentia oboedientalis. В любом случае не может быть и речи о том, что психофизический организм или все болезненные процессы в нем могли бы репрезентировать духовную личность, которая за ним стоит и так или иначе его использует; поскольку духовная личность не может ни при каких условиях полностью проявиться через психофизический организм, по этой же причине она ни при каких условиях не может быть видимой сквозь него[129] – именно потому, что инструмент этот непрозрачный, именно потому он инертный. Если организм – не в последнюю очередь в процессе заболевания – является зеркалом, в котором отражается духовная личность, то это зеркало нельзя назвать идеальным. Иными словами, не всякий изъян в зеркале надо относить на счет личности, которая в нем отражается.

Таким образом психосоматическая медицина ошибается в расчетах, не принимая во внимание психофизический организм. Только безукоризненное тело полностью репрезентировало бы духовную личность, телесность же «падшего» человека представляет собой разбитое и потому искажающее зеркало.

Не только здоровый, нет, но и больной дух может жить в здоровом теле – это я могу утверждать, будучи клиническим психиатром; точно так же, как я, будучи клиническим неврологом, могу засвидетельствовать, как в больном (например, парализованном) теле может жить невредимый дух. Ни в коем случае какое-либо insanitas corporis[130] не должно определяться mens insana[131] или выводиться из него. Не всякая болезнь является ноогенной. Кто это заявляет, спиритуалист или, что касается телесных заболеваний, ноосоматик. Пока мы помним о том, что человек не в состоянии добиться с помощью психофизического организма всего, чего желает, будучи духовной личностью, мы будем остерегаться – ввиду impotentia oboedientalis – объяснять всякую болезнь плоти несостоятельностью духа. При этом мы уже отказались от экстремальной позиции ноосоматики, – к примеру, от утверждения, что такое заболевание, как карцинома, представляет собой не только неосознанное самоубийство, но и бессознательно вынесенный самому себе приговор за некий комплекс вины[132].

Определенно, все, включая всякое заболевание, несет в себе смысл; но этот смысл расположен не там, где ищет его психосоматический подход. Именно больной придает смысл тому, что он болен, притом занимая позицию по отношению к своей судьбе – в столкновении себя как духовной личности с болезнью как поражением своего психофизического организма. В столкновении с судьбой в виде болезни, в позиции по отношению к своей судьбе больной человек, homo patiens, исполняет один, нет, самый глубокий смысл. Не в самом факте страдания находится смысл, а в том, как человек его проживает[133].

Заключительное наблюдение

В начале мы говорили среди прочего о психогенной ангине (Бильц), которую мы определили как психосоматическое заболевание. Нам известен содержательный и яркий двойной пример психосоматической ангины у врача и его ассистента.

Оба заболевают ангиной в четверг (если это ангина). Ассистент заболевает в четверг, накануне выступления с научным докладом, что для него всегда связано с определенным волнением. А врач заболевает ангиной (если это она) в четверг именно потому, что по средам он всегда должен читать лекции. В среду он ангиной еще не болел. У нас есть полное право предположить, что в среду инфекция в нем уже дремала, но он еще не разболелся. Коллега просто не мог позволить себе заболеть в день лекции, и начало болезни, которое было уже на подходе, сместилось вперед.

Вместо истории болезни мы можем обратиться к литературной истории.

Гёте работал над второй частью «Фауста» семь лет. В январе 1832 года он перевязал рукопись шнурком и поставил на нее свою печать, а в марте 1832 года он умер. Мы не ошибемся в своем предположении, что Гёте прожил большую часть этих семи лет, с позволения сказать, сверх своих биологических возможностей. В данном случае было отсрочено даже не страдание, а ожидаемая, сверхактуальная смерть, момент которой просто сдвинулся до завершения труда всей жизни.

Таким образом я попытался показать, что психосоматическая медицина не столько дает нам понять, почему человек заболевает, сколько – почему он остается здоровым[134]. По крайней мере, в последних изложенных примерах по праву можно говорить скорее о психосоматическом здоровье, нежели о психосоматических заболеваниях. В этом отношении психосоматическая медицина действительно может давать нам ценные указания. Тем самым она перемещается из сферы необходимого лечения заболеваний в сферу возможной профилактики. Ведь ясно, что там, где болезнь вызывается из душевного, профилактику следует проводить исходя из него же. Здесь психосоматическая медицина касается уже целей психогигиены[135].

2.3. ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ

2.3.1. СОМАТОГЕННЫЕ ПСЕВДОНЕВРОЗЫ

Я исхожу из того, что невроз можно определить как психогенное заболевание. В частности, органоневроз представляет собой действие психической причины в соматической области. Однако существует также и обратное: действие соматического в психическом. По сути, именно психозы стоит квалифицировать ex definitione[136] как соматогенные, или фенопсихические, в данном смысле. Здесь речь идет скорее о неврозоподобных заболеваниях. Их симптоматология является, так сказать, микропсихической. В любом случае боязнь открытого пространства нельзя поставить в один ряд с тревожной меланхолией. Но и их этиология подобна микросоматической, в том смысле, что в соответствующих случаях не наблюдается структурных изменений органов или их систем, и мы видим лишь функциональные расстройства. По этой причине мы можем обозначить эти заболевания как функциональные.

Системы органов, о которых в основном пойдет речь, – это вегетативная и эндокринная системы. Их функциональные расстройства могут, что является существенным, проходить и моносимптоматично, при этом соответствующий моносимптом может быть психическим. Из этого следует, что вегетативные и эндокринные функциональные расстройства[137] являются скрытыми, если они протекают под клинической картиной неврозов. В противовес истинным неврозам, неврозам в узком смысле слова, которые, как мы говорили выше, могут определяться как психогенные заболевания, мы будем говорить в дальнейшем о соматогенных заболеваниях, которые вследствие этого должны быть определены как псевдоневрозы.

Само собой разумеется, что большинство таких псевдоневрозов имеют надстройку из душевного. Иными словами, при их соматогенезе речь идет лишь о первичном соматогенезе. С точки зрения терапии чрезвычайно важно то, что является первичным: психогенез или соматогенез.

Руководствуясь практическими целями, мы выделяем три важнейшие группы соматогенных псевдоневрозов.

Рис. 8

Из обозначенной нами микросоматической этиологии подобных видов заболеваний понятно, что их соматическую причину нужно искать. Иными словами, то или иное функциональное расстройство можно обнаружить в некоторых случаях только в лаборатории. Однако не во всех случаях можно объективировать полученные данные исследования. Например, известно, насколько мало можно полагаться на пробу Хвостека или соотношение калия и кальция. Данное относится не только к тетаноидной группе, в базедовидной группе тоже не обязательно должен присутствовать повышенный основной обмен веществ, так же как в аддисоновидной группе не обязательно наличие пониженного давления.

Базедовидные псевдоневрозы

Для начала приведу один казуистический пример.

Пациентка уже пять лет страдала от сильной боязни открытого пространства. В течение полугода она лечилась у психоаналитика, который не был врачом. Пациентка перестала ходить к нему именно потому, что никакого терапевтического эффекта не было; наоборот, депрессия усугубилась. Объективно у пациентки наблюдались тремор пальцев и дрожание век; щитовидная железа была диффузно увеличена, и основной обмен веществ составлял +44 %. Как только пациентка получила парентерально дигидроэрготамин, уже на следующий день она сообщила, что инъекция «сотворила чудо». «Я даже не представляла себе, – говорила она, – что мне станет лучше так быстро». После еще нескольких инъекций страх покинул ее уже на длительное время, и пациентка среди прочего заметила, что прежде мучавшие ее кошмарные сны «в итоге стали приятными». «Психоаналитик толковала сны, но они все равно оставались кошмарными», – говорит она насмешливо.

Конечно, при подобных терапевтических успехах нужно принимать в расчет эффект внушения. Хотя суггестивное действие само по себе не несет в себе что-то недостойное, однако оно все же ведет к заблуждениям именно врача. Для терапевта не нужно и невозможно заранее предупредить этот эффект (при лечении) или исключить его впоследствии (при оценивании последствий лечения). Однако клинический врач должен быть в этом смысле осторожен, и само собой разумеется, что к случаям, которые послужили основой нашего изложения практически самых важных соматогенных псевдоневрозов, мы прибегали только тогда, когда их лечение изначально проходило также и с помощью других медикаментов, а терапевтический эффект был только от целевого медикаментозного лечения или, наоборот, когда впоследствии происходило лечение другими медикаментами, но положительный эффект был только от целевого медикаментозного лечения. Конечно же, сам пациент не знал, какой медикамент получал, или верил, что принял какой-то другой препарат, отличный от того, который ему дали на самом деле. Мы намеренно даем пациенту тот медикамент, который, согласно его высказываниям, ему помог. Однако может возникнуть и обратная ситуация, если пациент – по праву или нет – боится каких-либо последствий инъекций и явно испытывает страх ожидания перед побочными эффектами препарата. В случае такой антисуггестии у (неожиданного для пациента) благоприятного терапевтического эффекта целевого медикаментозного лечения будет еще больше доказательной силы.

Далее мы упомянем два нетипичных случая, которые, несмотря на свою нетипичность, могут быть отнесены в группу базедовидных псевдоневрозов. Первый из них является нетипичным постольку, поскольку его симптоматика была смешанной: она состояла из синдрома 1 (группа базедовидных заболеваний) и синдрома 2 (группа аддисоновидных заболеваний). В соответствии с этим терапия должна быть комбинированной и концентрически нацеленной против патогенных факторов. Очевидно, что к этим факторам относилась также психическая реакция пациентки, ее реактивный невроз, и что при таких обстоятельствах адекватная, мультикаузальная терапия могла состоять лишь в соматопсихической симультанной терапии.

Юдит К. (Поликлиника неврологии, амб. 376/1955 и стац. 1779/1955), пациентка 37 лет, страдает тяжелой формой агорафобии 13 лет; в детстве была чрезвычайно тревожна, боялась пожаров и землетрясений; 13 лет не выходила одна на улицу, боясь головокружения или потери сознания; также избегает скопления людей, что, наряду с ее «ощущением сдавленности в горле», свидетельствует скорее о клаустрофобии, чем об агорафобии. Уже четыре года пациентка не хочет оставаться в квартире одна. Жалуется также на ощущение сдавленности в области сердца, диарею, частые позывы к мочеиспусканию и озноб. Метеочувствительна. Побывала на приемах у именитых коллег, один раз подвергалась гипнозу, один раз – наркоанализу, в одной из клиник несколько раз проходила электросудорожную терапию, но все эти попытки не закончились успешно. В последнее время потеря веса составила ни много ни мало 22 килограмма, в настоящий момент вес пациентки составляет 47 килограмм. Основной обмен веществ один раз составил +50 %. ЭКГ показало повреждение миокарда легкой степени.

В рамках соматопсихической симультанной терапии нужно было с самого начала комбинировать психотерапевтическое сопровождение пациентки с целенаправленной медикаментозной терапией. Последняя должна была подготовить поле деятельности для психотерапии, на котором она в принципе только и может развернуться. Данный случай, как было указано ранее, обнаруживал не только черты агорафобии, но и клаустрофобии, причем последние мы, как правило, относим к группе тетаноидных псевдоневротических заболеваний; аналогичным образом, как мы говорили ранее, агорафобия часто[138] выступает моносимптомным психическим коррелятом, скрывающим (а для специалиста и вскрывающим) базедовидную картину. Поскольку данный случай указывал также на тетаноидную группу заболеваний, мы сочли необходимым наряду с дигидроэрготамином назначить еще и миоскаин Е. В результате мы сами[139] смогли показать, что данный метоксифенил-глицериновый эфир способен приглушить (псевдо)невротическую тревогу в случаях функциональных нарушений, коими мы их называем.

Эффект этой двунаправленной медикаментозной терапии, дополненной психотерапией (по методу парадоксальной интенции), был следующим: на 13-й день стационарного лечения пациентка была в состоянии самостоятельно добраться до поликлиники из Хернальса, где она живет (после того как на протяжении 13 лет не могла одна выйти из дома); на 17-й день она впервые за 20 лет пошла одна в кино; на 18-й день она в первый раз за всю свою жизнь сходила сама в кофейню (у нее лишь был страх перед страхом, как она говорила, но он вскоре исчез). На четвертой неделе своего лечения в клинике она прокатилась со своим мужем по городу на заднем сиденье мотороллера; кроме того, она в одиночку ездила в переполненном трамвае (переполненность которого должна была бы по клаустрофобическим мотивам привести ее в ужас). После прохождения стационарного лечения общей продолжительностью четыре недели пациентка была выписана из лечебного учреждения, при этом она чувствовала себя «заново родившейся». Ее ничто не беспокоило, и на протяжении всего периода регулярного контроля она не нуждалась в приеме каких-либо медикаментов; во время одного из контрольных визитов выяснилось, что после четырехлетнего перерыва у нее возобновились сексуальные отношения с мужем. Мы говорим все это только потому, что хотим сказать, насколько ошибочно было бы конструировать этиологию подобного невроза на основании сексуальной абстиненции, тогда как в действительности верным было бы прямо противоположное: четырехлетнее воздержание (не причина) представляет собой лишь проявление (псевдо)невроза, так же как сексуальная реабилитация пациентки – (побочное) действие нашей терапии.

Обратимся теперь ко второму случаю, также нетипичному, но в том смысле, что при наличии синдрома 3 (тетаноидная группа) терапевтический эффект наступил благодаря терапии, показанной в общих, типичных случаях базедовидных псевдоневрозов, а именно благодаря назначению дигидроэрготамина.

Маргарет Ш. (Клиника неврологии, амб. 3641/1953 и стац. 677/1953), пациентка 39 лет, утверждает, что уже много лет страдает от усиливающегося страха, который настигает ее в замкнутых пространствах; также не переносит тесную одежду. Четыре недели назад стоматолог сделал ей инъекцию, на которую она отреагировала сильной тревогой; у нее началось усиленное сердцебиение, которое впоследствии не прекращалось даже после того, как врач назначил ей такие средства, как хинин, дигиталис, люминал. В заключение пациентка жалуется на ощущение сдавленности и комка в горле. Поскольку последний по привычке часто трактуют как истерический, мы сами придерживаемся мнения, что диагностически его нужно оценивать в тетаноидном направлении – точно так же, как чувство стеснения и сдавленности: наши пациенты обычно говорят о невозможности вздохнуть.

Что же касается данного случая, здесь действительно было обнаружено подозрительное соотношение кальция и калия 20,7: 8,8, свойственное тетаноидным заболеваниям, а основной обмен составил +4 %. Это дало нам полное право предположить наличие поражения, которое можно отнести к группе тетаноидных скрытых вегетативных и эндокринных функциональных нарушений, и, как следствие, мы назначили медикаментозное лечение кальцием, но добавили к нему миоскаин Е. Однако все эти лечебные мероприятия не привели ни к какому терапевтическому эффекту. Зато обнаружилось, что препарат DHE 45 работает очень хорошо. Примечательно, что пациентка непосредственно после каждой инъекции на протяжении получаса чувствовала себя ужасно уставшей, даже жаловалась на головокружение и тошноту. Если бы дело было лишь о суггестивном действии, в данном случае аутосуггестии, то пациентке пришлось бы ожидать дальнейшего ухудшения. Однако об этом не было и речи, и ее объективное состояние вскоре улучшилось, в том числе ее перестала беспокоить тахикардия.

Дополнительно пациентка проходила логотерапевтическое лечение, которое – опять же с помощью метода парадоксальной интенции – было направлено, в частности, против страха ожидания. Когда пациентка пришла к нам, она находилась в состоянии сильнейшего тревожного возбуждения, потому как боялась сойти с ума. На различные симптомы, которые мы трактовали как функциональные расстройства (в нашей терминологии), пациентка реагировала психотофобией. Здесь мы не могли говорить лишь о функциональном заболевании, а должны были обозначить общую картину как реактивный невроз. В итоге пациентка за несколько недель своего пребывания в лечебном учреждении полностью избавилась от своих симптомов, и они не беспокоили ее все годы, прошедшие с момента лечения у нас в стационаре.

Мы намеренно отобрали два нетипичных случая, чтобы предостеречь от возможности превращения теоретической схемы в схематическую практику.

В завершение стоит сказать, что клиническая эмпирика говорит в пользу того, что псевдоневротическая агорафобия и клаустрофобия настолько специфично относятся к базедовидным или тетаноидным псевдоневрозам, что мы успешно проводили дифференциальную диагностику и устанавливали показания к той или иной целевой терапии с помощью тестового вопроса даже в тех случаях, в которых ни первая, ни вторая фобия себя не проявляли. Мы разыскиваем, так сказать, скрытую агорафобию или клаустрофобию, задавая пациенту вопрос о том, что больше повергает его в ужас: стоять посреди открытого пространства одному или же сидеть в середине ряда в переполненном кинотеатре. Уже одна такая склонность к клаустрофобии или агорафобии, которую мы можем выявить с помощью тестирования, настолько показательна для соответствующего псевдоневроза, что на основании результатов этого тестирования мы можем назначать соответствующую терапию по выбору.

Аддисоновидные псевдоневрозы

Для начала снова хочу привести казуистические данные.

Доктор Ш., врач, жалуется на проблемы с желудком, страдает от диареи, поэтому долгое время вынужден соблюдать диету, исключив черный хлеб, овощи и фрукты из своего рациона. Как известно, это нередко приводит к дефициту витаминов группы В вследствие нарушения процессов всасывания и скудного рациона. Характерными данными в анамнезе пациента являются следующие: он плохо переносит жару и солнце; кроме того, пациент признается, что он часто испытывает желание употреблять в пищу соленые блюда, что тоже характерно. Затем мы приходим к картине симптома деперсонализации. Пациент жалуется, что ему все кажется ненастоящим; он не ощущает и собственного присутствия; чувствует себя пустым, будто в нем, с его слов, порвалась струна. «Мне кажется, что я во сне; мое сознание слишком сужено; осознание своего “я” совсем пропало; я не возвращаюсь к своему собственному “я”; я должен спрашивать себя: почему я – это я, а не тот, на кого я сейчас смотрю? Все мне кажется каким-то отстраненным, я сам себе кажусь чужим; мой голос звучит как голос кого-то другого; части моего тела словно не принадлежат мне, будто я нахожусь над своим телом и являюсь чистым духом». К этому всему присоединяются ятрогенные патогенные факторы: сначала пациенту прописали, как это часто происходит в случае рутинного назначения медикаментозного лечения, барбитураты, о которых мы знаем, что они в большинстве случаев снижают и без того пониженное давление (в данном случае систолическое АД составляет всего 95 мм рт. ст.). Но усугубляется не только артериальная гипотензия, но и обозначенная Йозефом Берце «гипотензия сознания», которую можно понимать и как деперсонализацию. Кроме того, коллега, который изначально лечил пациента небрежно, если не сказать бездумно, сказал о расщеплении, после чего у последнего возникла реактивная психотофобия.

Что ж, с нашей стороны терапия состояла в ежедневном приеме перкортена сублингвально (Linguette Percorten). По прошествии нескольких дней пациент начал чувствовать себя «чудесно»: «Все в порядке – все снова так близко, светло и ясно, как в нормальные дни». (В аналогичном случае один английский студент сказал о субъективном терапевтическом эффекте дезоксикортикостерона следующее: «Он прояснил мой мозг, мои умственные способности стали лучше».) Сознание и память тоже стали ясными. В следующие месяцы пациент полностью избавился от симптомов, и они к нему не вернулись, даже когда он перестал принимать перкортен.

В других случаях мы назначаем дезоксикортикостерон (DOC), также парентерально. Так было в случае молодой женщины-фармацевта, которой из-за интенсивного переживания деперсонализации было назначено в общей сложности три раза 5 мг кортирона (Cortiron) интраглютеально с недельными промежутками. Как она утверждает, действие первых двух инъекций проявлялось в течение пяти дней и состояло в том, что «все стало значительно непосредственнее и естественнее». Именно при таком парентеральном медикаментозном лечении нужно помнить, что мы стимулируем функцию коры надпочечников, но мы не должны баловать ее. На практике это означает, что мы не можем применять препараты длительного действия без осторожности, ведь эти лекарственные формы похожи на стрелы, которые после того, как их запустят, уже не подлежат контролю. При каких условиях функция коры надпочечников будет работать дальше более-менее нормально, если мы ее простимулировали? В случае легких функциональных расстройств будет достаточно спонтанного оздоровления в форме общей перенастройки, которую вполне обеспечивает спортивная тренировка.

Ad hoc[140] приведем следующий случай, о котором нам поведал коллега Дэвид (Буэнос Айрес).

Речь идет об аргентинском офицере 30 лет, который уже шесть лет страдал не только сильнейшей деперсонализацией, но и синдромом полной психической адинамии: ослабленной концентрацией и сниженным вниманием[141]. Был уже на лечении у пяти врачей и два года подряд на психоанализе. Прошел десять процедур ЭСТ и получал ацетилхолин. Мы назначили ему перкортен в комбинации с витамином В парентерально, также он проходил краткосрочное логотерапевтическое лечение ввиду сопутствующей экзистенциальной депрессии. После трех инъекций гормона коры надпочечников касаемо деперсонализации наблюдался поразительный успех: пациент чувствовал себя отлично, но поехал за город, забыв взять с собой назначенный препарат, и сразу же пережил тяжелый рецидив. В течение следующих недель он начал систематически заниматься спортом и вскоре справлялся без медикамента.

Следующий случай тоже кажется нам во многих отношениях показательным.

Речь идет о молодой пациентке, поступившей к нам из другой страны, где она состояла в течение шести лет на лечении у психоаналитика, посещая ее шесть часов в неделю. По сторонним причинам пациентка была вынуждена прекратить лечение. После того как она сообщила об этом психоаналитику, та сказала, что об этом не может быть и речи, поскольку непосредственно анализ еще не начался и из-за сопротивления пациентки не мог быть успешным. Мы диагностировали у пациентки в первую очередь гиперкортикоз и деперсонализацию. После получения дезоксикортикостерона, как гласил отчет лечащего терапевта, «пациентке стало лучше не только в отношении деперсонализации, но и физиологически (в начале нашего лечения пациентка была вынуждена оставаться в постели); она прибавила в весе, приступы перестали ее беспокоить, она закончила диссертацию и не нуждается больше в лечении».

И снова мы видим следующее: чтобы диагностировать невроз, мы должны сначала исключить соматогенный псевдоневроз. Это должно быть сделано[142]. Однако это способен сделать лишь врач, имеющий полное клиническое образование. Насколько исключение соматогенного псевдоневроза является необходимым условием для диагноза истинного (психогенного) невроза, настолько же оно и недостаточно; только на основании того, что мы можем исключить соматогенный псевдоневроз, мы еще не можем диагностировать (психогенный) невроз. Иными словами, недопустимо ставить диагноз «невроз» per exclusionem[143]. Следующий пример призван проиллюстрировать это предупреждение.

Сесилия Д. уже пять лет мотается по неврологическим и психиатрическим клиникам и проходит всевозможные процедуры – как диагностические, так и терапевтические: от люмбальной пункции до энцефалографии, от наркоанализа до электрошока. В итоге мы читаем следующее: «Что-то органическое исключено, речь идет о конверсионной истерии». С таким диагностическим штампом пациентку переводят в наше отделение, но уже при знакомстве с ее анамнезом напрашивается мысль, что речь идет о таламическом очаге. Рентгеновское исследование обнаруживает хроническое повышенное внутричерепное давление, а данные офтальмоскопии свидетельствуют о воспалении сосудистой оболочки глаза. Таким окольным путем мы добираемся от (предположительного) диагноза места «таламический очаг» к диагнозу вида заболевания «токсоплазмоз». Тест Сабины Фельдман в самом деле оказывается положительным, как и реакция на токсоплазмоз.

Тетаноидные псевдоневрозы[144]

И снова обратимся к конкретным примерам, которые введут нас в феноменологию третьей группы соматогенных псевдоневрозов.

Авторитетная сторона направила в наше отделение студента-медика К. исключительно с целью психотерапии. Он уже четыре года страдает «нервными спазмами»: припадками, похожими на судороги, которые могут длиться до часа. Они сопровождаются парестезиями в форме зуда и ощущением напряжения, иногда со скованностью конечностей, которая, судя по тому, что показывает пациент, похожа на типичное положение рук «лапы животного». Далее пациент говорит, что во время припадков он «странно дышит», и у нас есть все основания предположить наличие гипервентиляции. Смутные жалобы на желудок завершают картину. Проба Хвостека объективно положительна, соотношение калия и кальция составляет 22,4: 9,8, что, соответственно, значительно больше 2. Уже после пробной инъекции кальция пациент говорит об «отличном эффекте»; как только он получает миоскаин Е, симптомы перестают его беспокоить и более не возвращаются.

Как было сказано вначале, при тетаноидных псевдоневрозах показан дигидротахистерин – даже в случаях, которые сопровождаются страхом и тревогой. Казуистическим подтверждением этого нам послужит следующий пример.

Ирена Ц., 32 года, жалуется на тревожные состояния: не может ездить одна в трамвае (типичная клаустрофобная реакция), также жалуется на ощущение сдавленности в горле и нехватку воздуха, судороги в руках. Проба Хвостека объективно положительна, а соотношение калия и кальция составляет 2,9. После миоскаина Е наступает значительное облегчение, она впервые приходит к нам без сопровождения. Затем получает калькамин (конечно, при контроле кальциевого зеркала) и через несколько недель избавляется от своих жалоб. Через несколько месяцев возникает рецидив: пациентка перестала регулярно принимать калькамин. Позже она прекратила принимать препарат, однако симптомы не возвращались к ней два года; затем снова рецидив; пациентка обратилась в наше отделение, потому как несколько недель ее мучило ощущение удушья и стеснения в горле, она не могла нормально дышать. После миоскаина Е сразу улучшение, и хороший эффект от пробной инъекции кальция. Уже несколько лет пациентка не имеет жалоб, чувствует себя хорошо и может ездить в переполненном трамвае без страха.

Вегетативные синдромы

Фон Бергман впервые ввел понятие «вегетативная стигматизация», Зибек – термин «вегетативная лабильность»; сегодня говорят о вегетативной дистонии – это понятие ввел в 1934 году Вихман. Вегетативные синдромы настолько выходят на передний план в картине болезни при психотических состояниях, а именно при эндогенных депрессиях, что по праву можно говорить о вегетативных депрессиях. В противовес маскировке скрытой эндогенной депрессии с помощью педантичности, как это было в прошлом, сегодня в рамках картины данного заболевания мы сталкиваемся преимущественно с вегетативными симптомами и реактивными ипохондрическими жалобами.

Поскольку речь идет о невротических или псевдоневротических состояниях, мы предпочли бы говорить по нашему усмотрению о вегетативных синдромах, а не о вегетативной дистонии. С терапевтической точки зрения все же необходимо дифференцировать вегетативные синдромы. В этом смысле Биркмайер по праву противопоставляет симпатикотонные и ваготонные синдромы. Как известно, Гофф также выступает в поддержку их разделения и обособления, а Куртиус прямо говорит: «Разделение на типы ваготонии и симпатикотонии, несмотря на некоторые ограничения, необычайно хорошо зарекомендовало себя клинически». То, что мы в отдельных случаях наталкиваемся на пересечение двух вегетативных морфологических кругов, естественно и ничего не меняет в диагностических возможностях и терапевтической необходимости выявления того, что именно преобладает – симпатикотония или ваготония.

Нам кажется, что знание симпатикотонных и ваготонных состояний играет важнейшую роль там, где речь идет о вегетативных приступах и в особенности о вегетативных сердечных приступах. В этом направлении мы обязаны огромному объему исследований Польцера и Шобера, которым принадлежат немалые заслуги в разработке проблемы симпатиковазальных и ваговазальных приступов. Мы возьмем на себя смелость утверждать, что ежедневно, ежечасно на приемах у врачей совершается страшная несправедливость в отношении пациентов, на которых вешают ярлык невротиков или истериков, тогда как на самом деле им ставят ошибочный диагноз, ведь речь идет о больных с вегетативными приступами.

Как мы подчеркивали вначале, выделяя три группы псевдоневрозов – базедовидные, аддисоновидные и тетаноидные, – мы руководствовались клиническо-практическими основаниями. Само собой разумеется, что под картиной неврозов могут протекать не только функциональные расстройства эндокринной или вегетативной нервной системы, но и органические повреждения и поражения центральной нервной системы. Самый классический пример представляет собой, пожалуй, так называемая псевдоневрастеническая продромальная стадия прогрессирующего паралича. То, что заболеваниям, в смысле псевдоневротически замаскированным функциональным расстройствам, подвержена не только нервная система, но и другие системы органов, врачу-клиницисту и так понятно и известно.

2.4. РЕАКТИВНЫЕ НЕВРОЗЫ

Вначале мы говорили, что неврозы можно определить как психогенные заболевания. Затем выяснилось, что их нужно отличать от псевдоневрозов, которые, несмотря на клиническую картину неврозов, должны определяться как соматогенные. Противопоставить им мы можем психогенные неврозы только в широком смысле слова.

Если при соматогенных псевдоневрозах речь идет о психическом действии соматических причин, мы то и дело наблюдаем, что на эти действия возникает обратное психическое действие, а именно невротические реакции, которые мы тоже имеем право назвать реактивными неврозами, потому что соответствующие реакции являются психическими, а соответствующие заболевания – психогенными.

Среди рассматриваемых нами невротических реакций есть и типичные. Общий знаменатель этих характерных реакций – страх ожидания.

Как известно непредвзятому врачу-клиницисту, страх ожидания нередко является собственно патогенным фактором в рамках этиологии невроза, ведь он фиксирует по сути своей неустойчивый и безобидный симптом, фокально концентрируя на нем внимание пациента.

Терапевт знаком с так называемым механизмом страха ожидания: симптом вызывает соответствующую фобию, данная фобия усиливает симптом, а последний укрепляет опасения пациента насчет того, что симптом вернется (рис. 9). В замкнутом порочном круге пациент оказывается в ловушке; он вращается в нем, словно в коконе. Один конкретный случай послужит нам пояснением.

Рис. 9

К нам обратился один молодой коллега, он страдал тяжелой гидрофобией. Изначально вегетативно лабилен. Однажды он протянул своему начальнику руку и при этом заметил, что сильно вспотел. В следующей аналогичной ситуации он уже со страхом ожидал потливости. Страх ожидания ее активировал, и circulus vitiosus замкнулся. Гипергидроз провоцирует гидрофобию, а гидрофобия фиксирует гипергидроз (рис. 10).

Рис. 10

Если неврозы могут происходить из замкнутого процесса, тогда терапия должна действовать подобно щипцам. Мы должны предпринять концентрированную атаку как против симптома, так и против фобии. Иными словами, смысл соматопсихической симультанной терапии должен заключаться в следующем: одна бранша терапевтических щипцов (которые могут разорвать невротический круг) должна применяться к вегетативной лабильности как к соматическому полюсу, а другая бранша – к реактивному страху ожидания как к психическому полюсу (рис. 11).

Рис. 11

На примере страха ожидания становится ясно, что боязнь приводит к наступлению того, на что она направлена. Одним словом, желание – это, как говорится, отец мысли, а страх – это мать происходящего. По крайней мере, это справедливо в отношении страха ожидания. Нередко невроз настигает человека именно тогда, когда страх ожидания овладевает картиной болезни.

2.4.1. РЕАКЦИИ, ХАРАКТЕРНЫЕ ДЛЯ НЕВРОЗА СТРАХА

Чего же человек с таким страхом ожидания боится больше всего? Прежде всего нужно сказать, что наши пациенты-невротики, по-видимому, согласны с Рузвельтом, который в своих знаменитых «беседах у камина» как-то сказал: «Единственная вещь, которой мы должны страшиться, – это сам страх». Действительно, то, чего наши пациенты имеют обыкновение бояться больше всего, – это сам страх. В таком особом случае страха ожидания мы можем также говорить об ожидании страха. Сами пациенты обычно говорят о страхе перед страхом[145]. Речь идет о тревожном ожидании повторения приступа страха, который у них когда-то случился.

Страх перед страхом представляет собой феномен потенцирования, в аналогичном виде он встречался нам при эндогенных депрессиях, которые, несмотря на свой эндогенный характер, предполагают наличие реактивного момента, но не в смысле экзогенного компонента, а в качестве реакции на депрессию как эндогенную. Необоснованная печаль такого пациента дает ему основание к еще большей печали[146].

В конечном счете то, чего боятся наши пациенты, – это не сам страх, ведь, если проанализировать их страх перед страхом, разобраться с ним досконально, поискать – буквально – его основание, которое заставляет их тревожиться, выйдет, что они на самом деле страшатся последствий тревожного возбуждения для их здоровья. Есть три первоочередные вещи, на которые направлен их страх. Они боятся из-за сильного волнения упасть в обморок на улице, потерять сознание от инфаркта или инсульта. Иными словами, за их страхом перед страхом стоит, в зависимости от ситуации, коллапсофобия – инфарктофобия или инсультофобия.

Тревожное ожидание страха

• Коллапсофобия.

• Инфарктофобия.

• Инсультофобия.

Все это дает пациенту основание к страху перед страхом. Что же влечет за собой такой страх? Из опасения перед страхом пациенты подаются в бегство от него; иными словами, они убегают от страха, парадоксальным образом оставаясь на месте. Займемся первой из характерных реакций данного типа, а именно реакцией в виде агорафобии. Далее приведем казуистические данные.

Мари Б. (Неврологическая поликлиника, 394/1955 и 6264/1955). Пациентку лечил доктор Коцоурек, он же зафиксировал историю ее болезни. Мать пациентки страдала навязчивым мытьем. Она сама уже 11 лет состоит на лечении из-за вегетативной дистонии. Несмотря на это, ее нервозность усиливается. В истории болезни мы видим приступы сердцебиения; их сопровождают страх и «ощущение, похожее на обморок». После первых приступов сердцебиения и страха установилась тревога по поводу того, что это все может снова повториться, из-за этого у пациентки тоже учащалось сердцебиение. Особенно она боялась потерять сознание прямо на улице или что у нее случится удар. К страху ожидания присоединились навязчивые наблюдения, то есть пациентка все время следила за своими симптомами, например, постоянно проверяла свой пульс. Семейная жизнь пациентки расценивалась как хорошая. Объективно наблюдались увеличение щитовидной железы, тремор и дрожание век.

Во время терапии пациентка получала три раза в день две таблетки миоскаина Е, и доктор советовал ей говорить самой себе: «Сердце должно биться еще чаще. Я постараюсь потерять сознание на улице». Он советовал в качестве тренировки специально подыскивать все неприятные ей ситуации, а не избегать их. Фокальная санация под защитой пенициллина. Спустя две недели после поступления пациентка сообщила следующее: «Я чувствую себя хорошо, и сердцебиение меня почти не беспокоит. Сердцебиение меня не пугает, потому что ничего со мной произойти не может. Приступы страха полностью исчезли. Я почти здорова». После выписки, спустя 17 дней, она сказала следующее: «Если у меня и возникает сердцебиение, я говорю себе: “Пусть сердце бьется еще сильнее”. Тогда оно прекращается, а раньше становилось только сильнее, потому что я думала: “Боже мой, со мной что-то не так”. Я всегда думала, что у меня случится удар. Я ведь не знала, что со мной. На улице я боялась упасть в обморок. Теперь страха нет».

Итак, мы обнаружили, что страх перед страхом, который мы исследовали до его основания, действительно имеет под собой почву. В его основании лежит коллапсофобия, инфарктофобия или инсультофобия. Однако мы должны помнить, что страх перед страхом представляет собой вторичный страх, поскольку имеет отношение к первичному страху, который у пациента был сначала, а страх перед страхом у него появился после. В отличие от вторичного страха, у первичного страха нет основания, но есть скорее причина.

Разницу между основанием и причиной можно объяснить на примере боязни высоты. Она может быть связана с тем, что человеку становится страшно, поскольку он не обладает достаточными навыками альпиниста или хорошим снаряжением. Боязнь высоты может также проистекать из-за недостатка кислорода. В первом случае имеет место боязнь высоты как трусость, во втором это высотная болезнь. Первый имеет основание, а второй – причину. Первое – это нечто психическое, а второе – соматическое. Разница между психическим основанием и соматической причиной становится ясной из следующего примера: лук не является основанием к плачу, но может стать причиной слезного выделения. И наоборот, щекотка является не основанием к смеху (а шутка могла бы, но скорее причиной, которая вызывает рефлекс смеха.

Какая же соматическая причина у первичного страха наших пациентов? Мы не раз обнаруживали, что в основании агорафобии часто лежит гипертиреоз. Однако это не означает, что гипертиреоз сам по себе способен вызвать полноценный невроз страха в смысле соматогенного псевдоневроза, ведь в конечном счете в качестве следствия и сопровождающего явления гипертиреоза выступает лишь готовность к страху, а к вегетативной готовности к страху должен еще присоединиться реактивный страх ожидания, только тогда полноценный невроз страха закрепится – теперь в смысле реактивного невроза.

Здесь мы уже затронули тему невропатического основания неврозов. Об их психопатической базе речь пойдет далее. Мы согласны с Виллингером: «Чрезмерному расширению термина “невроз” противостоят серьезные основания». И вместе с ним мы сожалеем о том, что «дефляции в области психопатии и невропатии противостоит заметная инфляция в области неврозов»; так же, как Кранц, мы считаем психопатию «термином, достойным сохранения», несмотря на его возраст: он был введен Кохом в 1891 году. То же самое касается термина «невропатия». Выражением невропатии может быть симпатикотония или ваготония. В легитимности данных понятий мы не сомневаемся (Куртиус, Гофф, Виллингер). Корреляция между симпатикотонией и гипертиреозом известна: они пересекаются. Ad hoc приведем один случай.

Госпожа В., 30 лет. Обратилась к нам из-за фобических состояний. За ними просматривалась ананкастическая психопатия. Помимо психопатических тенденций, были и невропатические, в форме симпатикотонии или гипертиреоза: щитовидная железа увеличена, экзофтальм, тремор, тахикардия (частота пульса 140 в минуту), потеря веса – 5 кг, основной обмен +72 %. Психопатические и невропатические тенденции представляли конституциональную базу невроза. К ним присоединилась диспозиционная база: два года назад пациентка подверглась струмэктомии, что повлекло за собой вегетативное расстройство. В заключение произошло нарушение вегетативного баланса (и мы видим в этом кондициональную базу). После того как пациентка два месяца назад выпила крепкий кофе, не имея такой привычки, у нее произошел вегетативный приступ страха. Далее мы сталкиваемся с примечательными данными анамнеза: «После первого приступа страха мне снова становилось страшно, когда я о нем просто думала». Из этого мы можем сделать вывод, что реактивный страх ожидания получил власть над вегетативной тревожностью.

Экзистенциальный анализ данного случая обнаруживает по ту сторону психопатических и кондициональных тенденций, а также конституциональной, диспозициональной и кондициональной базы экзистенциальную подоплеку невроза; пациентка вербализует его следующим образом: «Духовный застой; я подвисла в воздухе, все мне кажется бессмысленным; больше всего мне помогало о ком-то заботиться, но теперь я одна; я бы хотела вновь обрести смысл жизни». Эти слова уже не имеют отношения к амнестическим данным пациентки. Здесь мы улавливаем скорее человеческий крик о помощи. В аналогичных случаях мы говорим об экзистенциальной фрустрации. Под ней мы понимаем фрустрацию воли к смыслу – характерное для человека стремление к максимально смыслонаполненному бытию.

Экзистенциальная фрустрация не является патологичной, лишь патогенной, и даже это необязательно, а скорее факультативно. Но когда она становится фактически патогенной, когда напрасный запрос человека к жизни делает его больным, мы называем это заболевание ноогенным неврозом. В нашем примере выше невроз не ноогенный, а реактивный. И все же мы видим, как все замкнутые круговые процессы, о которых мы говорили выше, способны разрастаться до обозначенного нами экзистенциального вакуума. Наша пациентка пыталась описать словами именно его. Если разрастание пустоты в психическом плане нужно остановить, то экзистенциальный вакуум нужно заполнить. Только в этом случае терапию можно считать полноценной, а невроз полностью преодолимым. Необходимо осмелиться и суметь войти в духовное пространство, учесть область духовного и сделать ее частью теории и терапии неврозов. В данном случае в рамках логотерапии – так мы называем психотерапию, исходящую из духовного, – нам нужно дать пациентке понять, что и ее бытие не лишено конкретного, личностного смысла.

Мы обратились к невропатическому основанию заболевания, но предполагает ли это то, что мы сложили терапевтическое оружие и пали жертвой терапевтического нигилизма или фатализма? В факте симпатикотонии или ваготонии мы еще не видим фатума. Если один человек с симпатикотонией очень тревожный, другой, с аналогичной невропатической базой, будет бодрым и бойким. Он будет как бы настороже – до самой периферии поля зрения. Здесь мы намекаем на работу, созданную на базе нашей неврологической клиники Бахстецом и Шобером, которые «заметно часто обнаруживали у настороженных, склонных к тревоге, чувствительных и легко возбудимых типов пациентов особо широкое поле зрения». Аналогично и человек с ваготонией может быть судорожно зажат и сдержан – вплоть до задержки стула в смысле спастического запора, – в то время как другой сдержан лишь в смысле погруженности в себя. Подтверждаются слова, которые Гёте написал в «Годах странствий Вильгельма Мейстера»: «От природы мы не наделены пороками, которые не могли бы стать добродетелями, и добродетелями, которые не могли бы стать пороками». То, что человек делает из своей симпатикотонии или ваготонии, как встраивает их в свою жизнь, какую жизнь строит на их основе, зависит от духовной личности, а не от тонуса симпатической системы или ваготонуса его психофизического организма. В частности, невротическая или психопатическая конституция не обязательно должны укрепиться клинически. Пока это не произошло, у нас нет права говорить больше чем о конституциональной лабильности нервной системы или психики.

Возвращаясь к вторичному страху, мы должны сказать, что он является не только реактивным, притом только его первой формой (о дальнейших мы еще будем говорить). В форме страха перед страхом реактивный страх является рефлексивным, то есть его надо отличать от транзитивного страха, которым мы обозначаем фобический страх, то есть страх перед чем-то конкретным. Так или иначе, со временем страх всегда ищет и находит себе что-то – конкретное содержание и предмет. Он конкретизируется, конденсируется вокруг содержания и предмета как ядра конденсата. При этом содержание и предмет могут меняться.

Гизела Р., пациентка в предклимактерической фазе, обратилась к нам из-за астрофобии: она боялась молний. Однажды ее дом действительно загорелся от молнии. На вопрос о том, чего она боится зимой, когда молний не бывает, она ответила: «Тогда я страдаю не от страха перед молниями, а от страха перед раком». Пару лет назад мать пациентки умерла от рака. Рак и удар молнии были ядрами конденсации меняющейся фобии.

Точно так же возможна противоположная ситуация, когда рефлексивный страх переходит в транзитивный: пациент испытывает страх перед начальником, затем он боится с ним говорить, затем он боится говорить в принципе и в итоге приобретает страх перед страхом. Вот аналогичный случай.

Пациентка страдает тяжелейшей эритрофобией. Анамнез гласит следующее: сначала пациентка краснела, когда ее мать говорила о конкретном юноше; затем она краснела, когда та говорила и о других молодых мужчинах; впоследствии она краснела и по другим причинам; в конечном счете она краснела не только перед матерью, но и каждый раз, когда боялась покраснеть.

Мы обнаруживаем соматогенные неврозы в связи не только с гипертиреозом, но и с гипокортикозом, при котором речь идет не о гиперфункции щитовидной железы, но о гипофункции коры надпочечников; следствием и сопутствующим явлением этого выступает то, что мы обозначили как психический адинамический синдром, при котором на передний план выходит деперсонализация. Она приводит к тому, что выходит за рамки соматогенных псевдоневрозов, а именно к реактивным неврозам[147]. И снова пациент реагирует страхом на то странное, что с ним происходит, на то ужасное, что с ним стряслось: на деперсонализацию. Однако реагирует он на все это не как пациент с гипертиреозом, который боится каких-то последствий своих состояний, он реагирует своим страхом скорее на причины, которые могут стоять за этими состояниями. Большинство пациентов боятся, что эти состояния могут быть предвестниками или сигналами их сумасшествия, что речь идет о продроме или синдроме психоза. Мы называем это психотофобией. Такие пациенты видят себя на больничной койке и в смирительной рубашке.

И снова мы сталкиваемся с феноменом потенцирования. Со времен публикации Хауга на эту тему известно, что деперсонализация может быть спровоцирована усиленным самонаблюдением, причем и у «нормальных» людей. Мы видим, как через замкнутый процесс реактивного страха ожидания тревожность потенцируется до страха перед страхом. Так же потенцируется и деперсонализация, как только она попадает в вихрь усиленного самонаблюдения.

Однако центром кристаллизации психотофобии может стать не только деперсонализация. Следующий случай показывает, что психотофобия может фокусно сконцентрироваться также и вокруг других обстоятельств.

Мэтью Н., 40 лет, обратился к нам в состоянии сильнейшего возбуждения, которое длилось вот уже несколько недель. Он провел две недели в следственном изоляторе в связи со спекулятивной аферой (история болезни разворачивалась непосредственно после войны). Во время празднования своего освобождения пациент, вопреки обыкновению, пил много алкоголя. После этого у него, по-видимому, начался вегетативный приступ, который проходил с ощущением страха. Пациент попытался справиться с этим приступом, закурив сигарету, опять же вопреки своим привычкам. После этого его страх только усилился, и он оказался в исключительном вегетативном состоянии. Мы уже знаем, что страх ищет и находит себе содержание и предмет, и нас не удивит, когда мы услышим от пациента, что один его дядя был душевнобольным, что еще один покончил с собой и что он сам был свидетелем того, как однажды ночью кто-то, будучи явно душевнобольным, выбежал на улицу в пижаме и в итоге совершил суицид. Теперь пациент еще больше опасается, что его непонятная тревожная возбудимость может быть предвестником или свидетельством сумасшествия и что он из-за нее может прийти к самоубийству. Иными словами, у пациента развилась психотофобия и суицидофобия; к описанному выше соматическому порочному кругу «страх – никотин – страх» присоединяется психологический circulus vitiosus: вегетативная готовность к страху – реактивная психото- и суицидофобия – тревожное возбуждение (рис. 12).

Рис. 12

В этом случае в роли фобического центра конденсации выступает не только душевное заболевание, но и самоубийство. Рассмотрим еще один случай.

Госпожа Б. – кормящая мать. Однажды у нее случился вегетативный приступ. Субъективно парестезии. Пациентка говорит об «ощущении свинцовых конечностей». Эти данные анамнеза наводят нас на эндокринный след[148], поэтому мы ведем поиски в тетаноидном направлении. Действительно, проба Хвостека резко положительна. Давно известно, что тетаноидные псевдоневрозы сопровождаются вегетативной готовностью к страху; мы уже указывали на связь рассматриваемых состояний с клаустрофобией. В нашем случае вегетативная готовность к страху к ней не привела, но очевидно, что странное, жуткое чувство, которое накрыло пациентку, заставило ее бояться, что ее состояние выйдет из-под контроля, она сама может тронуться умом (психотофобия) и что-то натворить (в аналогичных случаях мы говорим о криминофобии), будь то в отношении себя (в смысле суицидофобии) или в отношении того, кто к ней (буквально) ближе всех, – ребенка (здесь мы говорим о гомицидофобии). Из всего этого у пациентки возник страх оставаться одной с ребенком. Это та же клаустрофобия, но не прямая, а косвенная. В этом случае мы, наряду с психическим замкнутым процессом (готовность к страху – страх ожидания – готовность к страху), видим соматический замкнутый круг, так как среди данных анамнеза мы наблюдаем следующее: «От сильного страха я начинаю странно дышать». Мы не ошибемся, если предположим, что у пациентки происходит гипервентиляция, а последняя повышает и усиливает готовность к страху; даже у самого здорового человека при спровоцированной гипервентиляции может произойти отклонение в сторону тетаноидного обмена веществ (рис. 13).

Рис. 13

В таких случаях мы имеем дело уже не со страхом перед страхом; тут мы узнаем нечто новое: о страхе пациента перед самим собой.

Страх перед самим собой

Пациент боится, что:

• его состояние выйдет из-под контроля, что оно предвестник или даже свидетельство психического заболевания (психотофобия);

• он сам может что-то натворить, навредить:

а) самому себе (суицидофобия),

б) другим (гомицидофобия, криминофобия).

2.4.2. РЕАКЦИИ, ХАРАКТЕРНЫЕ ДЛЯ НЕВРОЗА НАВЯЗЧИВОСТИ

Вышеназванные фобии необязательно должны начинаться в соматической области, они могут запускаться и в психической области. Иными словами, в смысле конституциональной базы могут выступить не только невропатические, но и психопатические тенденции. Именно на ананкастическую психопатию, в зависимости от случая, наращивается то или иное проявление страха пациента перед собой. Пациент имеет дело с навязчивыми мыслями, и реакция его состоит в опасении, что он может реализовать свои навязчивые бессмысленные идеи.

Господин Г. (Неврологическая поликлиника, 19/1950) боится, что с ним случится удар, у него обнаружат рак, что он выкинет своего ребенка из окна, бросится под поезд и т. д.

Реакция пациента заключается в том, что он борется с навязчивыми мыслями, атакует и штурмует их, – в отличие от человека с неврозом страха, который бежит от своих приступов страха. Одним словом, мы сталкиваемся с реакцией, характерной для невроза навязчивости: если человек с неврозом страха обращается от него в бегство, то человек с неврозом навязчивости вступает с ним в борьбу.

Приступ страха – боязнь страха – бегство от страха – реактивный невроз страха.

Навязчивая мысль – страх перед навязчивостью – борьба с навязчивостью – реактивный невроз навязчивости.

Однако давление вызывает сопротивление, а сопротивление усиливает давление. То же касается и внутреннего давления, под которым оказывается пациент: из-за сопротивления, которое он оказывает, оно потенцируется до сильнейшего внутреннего напряжения, как это происходит с потенцированием тревожности до страха перед страхом.

Так же, как к невропатической конституции прибавляется тревожно-невротическая реакция, к психопатической конституции прибавляется реакция невроза навязчивых состояний, но ее можно подобным же образом вычесть из ананкастической психопатии. Говоря иначе, реакция в виде невроза навязчивости на психопатическую ананкастичность обратима, то есть можно добиться ее обратного развития. Вместо борьбы, атаки, штурма приступов навязчивости, вместо вредной активности у пациента должна появиться полезная пассивность, и она может привести к тому, что приступы навязчивых состояний сойдут на нет вследствие своего рода атрофии от бездействия[149].

Важно следующее: пациент должен научиться правильным образом обращаться со своими приступами страха или навязчивыми состояниями, а в конечном счете и с самим собой. Чем больше пациент перестроится в этом направлении, тем скорее прекратятся та самая патогенная борьба и штурм приступов навязчивости, и в результате ее симптомы сократятся до терпимого минимума, до судьбоносного ядра, а ядро это действительно судьбоносно. Нам ведь известно, что электроэнцефалограмма при неврозах навязчивости обнаружила отклонения от нормы в 48,8 % случаев согласно Сильверману, в 53 % согласно Леонардо, в 75 % согласно Хиллу и Уотерсону, а при ананкастических психопатиях – в 100 % случаев согласно Рокуэллу и Саймонсу. Стоит также упомянуть фон Дитфурта как представителя авторов недавно опубликованных литературных источников, который проследил взаимосвязь неврозов навязчивости с функционированием ствола мозга. Его предположения подтверждали и другие авторы. Кроме того, Питер Хэйс[150] придерживается мнения, что наследственный фактор играет здесь немаловажную роль: «Генетическая предрасположенность является практически sine qua non[151]». Однако мы не являемся фаталистами в отношении наследственности и сторонниками мифологии мозга. В факте психопатии мы еще не видим фатума. Не являемся мы и терапевтическими нигилистами. Даже в области психопатии мы считаем вполне возможной и необходимой целевую психотерапию. Мы мыслим ее как своего рода ортопедию души. Борьба пациента с приступами навязчивости – вот что должно быть прекращено. Однако мы должны помнить, что у борьбы против навязчивости есть основание. Оно заключается в страхе перед навязчивостью. Страх можно лишить предмета, указав пациенту на относительный иммунитет против психозов, который соотносится с типом характера, склонного к неврозу навязчивых состояний; мы говорим пациенту, что о переходе невроза в психоз не может быть и речи. Иными словами, человек с психотофобией и неврозом навязчивых состояний боится чего-то, чего ему-то бояться нет оснований. Все это, конечно, актуально не только для психотофобных, но и для криминофобных тревог наших пациентов.

Чтобы проиллюстрировать это на конкретном примере, обратимся снова к содержательному случаю Мэтью Н.

Исходя из наличия у пациента психотофобии и суицидофобии, наши действия выглядят так: сначала мы прямо заявляем пациенту, что он всегда был педантичным и скрупулезным, и спрашиваем его, не было ли у него привычки по многу раз проверять, выключен ли газ и закрыта ли входная дверь, чтобы быть уверенным в этом на 100 %. Как только наш удивленный пациент отвечает на этот вопрос утвердительно, мы объясняем ему: «Видите ли, любой человек может заболеть психически, даже тот, у кого нет соответствующей наследственности; но есть группа людей, которым не грозит стать душевнобольными, и это как раз те люди, которые по своему характеру склонны к различным неврозам навязчивых состояний или даже страдают ими. То, о чем вы нам рассказали (мы называем это навязчивостью повторений и контроля), представляет собой типичные навязчивые страхи. Так что я должен полностью развеять ваши иллюзии: вы никогда не сможете стать душевнобольным, именно вы – никогда!» Когда разговариваешь так с пациентом, то словно бы слышишь грохот груза, свалившегося с его сердца. Уже в течение 48 часов состояние нормализуется, а спустя несколько лет при случайной встрече он сообщает, что симптомы к нему не вернулись.

Камерный[152] театральный актер ‹…› боится, что с ним случится удар, что он заболеет опухолью мозга, начнет кричать на сцене и пр. Два года назад он поранился, когда вышел на сцену, а три недели спустя, когда исполнял ту же роль, у него случился приступ головокружения. Ответы на наши вопросы показали, что у него был страх ожидания. Объективно артериальное давление пониженное, и мы используем это в терапевтических целях, обращая внимание пациента на то, что ему не нужно переживать из-за опасности инсульта. Более того, мы указываем ему, что головокружение объясняется гипотензией. Мы спрашиваем пациента, всегда ли он был педантичным и скрупулезным. Он отвечает утвердительно, и мы ему даем пояснения (см. выше). Затем мы даем ему указание непосредственно перед следующим выступлением на сцене сказать себе: «Вчера на сцене я два раза начинал орать, а позавчера – три; а сегодня я тронусь умом четыре раза, ну я пошел».

В следующем случае лечащий врач смог ограничиться психотерапевтическим методом парадоксальной интенции.

Вильгельм К. (Неврологическая поликлиника, 89/1956), 40 лет. Семнадцать лет назад его вдруг обуял страх, что он сойдет с ума. Его охватил необоснованный страх, незнакомое ему чувство, и оно привело его к следующей мысли: «Так, значит, человек и сходит с ума». После того как это случилось, он вызвал скорую на место службы (пациент по профессии районный полицейский инспектор), сообщив, что у человека произошел нервный срыв и его надо забрать. Врач дал ему капли валерианы и отвез домой. «С того дня я жду, что сойду с ума. Я жду, что сделаю что-то, что делают сумасшедшие: разобью окно или витрину. Если я один с ребенком, то боюсь его убить. “Кто тебя сейчас остановит, – спрашиваю я себя, – если ты сойдешь с ума и убьешь ребенка?” Я боюсь мостов и открытых окон, потому что боюсь, что из них выпрыгну. Я боюсь, что брошусь под встречный автомобиль или прибывающую электричку. В конце концов, я боюсь, что застрелюсь. На улице я боюсь, что со мной случится инфаркт, инсульт или бог весть что еще. Иными словами, я боюсь, что я так разнервничаюсь, что меня хватит удар. Всего этого я жду уже 17 лет. Я наблюдаю за собой, не могу себя забыть». Помимо этого, мы наблюдаем у пациента скрупулезность, навязчивые мрачные мысли, навязчивый счет и сложный ритуал чтения. «Я со всем хорошо справляюсь, на службе все гладко, без трудностей, без напряжения, с браком все отлично, семейная жизнь хорошая, дети не доставляют забот». Пациент дважды проходил лечение в стационаре в неврологических учреждениях. Полтора года ходит на психотерапевтические сеансы к врачу, специализирующемуся на индивидуальной психологии. Сеансы проходят три раза в неделю. «Был обнаружен комплекс неполноценности в связи с рыжим цветом волос и потребность в признании». В качестве терапии мы побуждаем пациента к тому, чтобы он посмотрел – даже посмеялся – своему страху в лицо. С помощью парадоксальной интенции пациент может выбить почву из-под ног страха.

Можно проследить[153], что типичное невротическое навязчивое повторение восходит к недостаточному ощущению очевидности[154], а навязчивый контроль – к недостаточной инстинктивной безопасности. По праву Штраус указал на то, что невротика с симптомом навязчивости характеризует неприязнь ко всякой условности. Не менее характерна, на наш взгляд, нетерпимость ко всяким случайностям. Никакая информация не должна быть случайной, и никакое решение не должно быть условным. Все должно быть четко определенным и оставаться таковым. Невротик с симптомом навязчивости хотел бы все доказать, включая и то, что рационально не доказуемо, например собственную экзистенцию или даже реальность внешнего мира. Реальность внешнего мира так же неоспорима, как и недоказуема.

Недостаточность когнитивную, касающуюся познания, невротик с навязчивостью пытается компенсировать своей сверхуверенностью, а недостаточность относительно надежности решений – сверхобязательностью. В когнитивной области доходит до гиперрефлексии, навязчивого наблюдения, в то время как в области решений возникает гиперакузия совести. Малейший шепот совести пациент воспринимает как ее крик.

Невротика с навязчивостью переполняет фаустовская напористость, воля к стопроцентной уверенности, борьба за получение абсолютно точной информации и принятие таких же решений. Словно Фауст, такой человек терпит поражение, чувствуя, что «для человека нет совершенства».

Однако он не бросает свою борьбу за стопроцентно надежное познание и принятие стопроцентно правильных решений, ведь так же, как при неврозах страха, тревожность конкретизируется и концентрируется вокруг содержания и предмета как ядра конденсата, так и при неврозах навязчивости абсолютизм сокращается до pars pro toto[155] (Бильц). Он ограничивается псевдоабсолютным. Послушный ребенок довольствуется абсолютно чистыми руками, усердная домохозяйка довольствуется абсолютно чистой квартирой, работник умственного труда удовлетворен абсолютным порядком[156] на письменном столе.

С точки зрения терапии для невротика с навязчивостью важно построить золотой мост, который в итоге приведет к самоуничтожению рационализма. С собой мы даем пациенту ключ: самое разумное – не желать быть слишком разумным.

С точки зрения профилактики пациенту важно дать рекомендацию, которая заключается в преодолении воли к стопроцентно надежному познанию и стопроцентно верным решениям. Эта рекомендация уже давно существует: «Не будь слишком строг и не будь слишком мудр: зачем ты хочешь сойти с ума?» (Екклесиаст, 7:16). Невротик с навязчивостью как раз таки не сойдет с ума и не станет душевнобольным. Но кто станет упрекать Библию в том, что она не отличает диагноз невроза от психоза.

Реакции, характерные для сексуальных неврозов

Мы уже отмечали, что желание – это отец мысли, а страх – это мать происходящего процесса, процесса болезни. По крайней мере, это справедливо в отношении страха ожидания. Безобидный сам по себе, мимолетный симптом порождает соответствующую фобию, эта фобия усиливает симптом, который затем еще больше укрепляет пациента в его фобии. Порочный круг замыкается. Но страх ожидания существует не только в этом общем смысле, но и в специальном. В специальном смысле мы различаем: 1) страх перед страхом, который мы в первую очередь встречаем при неврозах страха, и 2) страх перед самим собой, как он проявляется при неврозах навязчивых состояний.

При сексуальных неврозах мы также сталкиваемся со страхом ожидания, причем как в общей, так и в специальной форме. Что касается первой формы, из раза в раз мы наблюдали, как наши пациенты-мужчины теряли уверенность из-за одного, можно сказать, случайного отказа своей сексуальной функции; если они потеряли уверенность однажды, страх ожидания перед повторным нарушением потенции берет власть в свои руки. Нередко их сексуальный невроз зарождается именно тогда, когда страх ожидания фиксирует нарушение потенции. Иными словами, единичный случай фиксируется как первоначальный.

Если мы зададимся вопросом, что провоцирует общий страх ожидания, фиксирующий нарушение потенции, можно сказать следующее: это особый страх пациента с нарушением потенции, при котором ему кажется, что от него будут что-то требовать. В особенности он боится, что от него ждут определенного достижения – соития, – и именно этот характер требования влияет на него патогенно. Требование, которое для невротика с сексуальным расстройством связано с соитием, обычно исходит от трех инстанций:

• от партнерши, с которой должно произойти соитие;

• от ситуации, в которой должно произойти соитие;

• от самого пациента, который собирается совершить соитие, – не в последнюю очередь потому, что это его собственный план.

В случае отношений с требовательной в сексуальном плане, темпераментной партнершей невротик с сексуальным расстройством боится не соответствовать ее требованиям. Такое нередко случается, когда пациент гораздо старше партнерши, – тогда он чувствует, что к нему предъявляют завышенные требования в сексуальном плане; или же, если старше она, он может чувствовать ее превосходство, предполагая, что она более опытна в сексуальном отношении, и опасаться, что она станет сравнивать его возможности с возможностями его предшественников.

Невротик с сексуальным расстройством не переносит ситуаций, которые предполагают какое-то требование в сексуальном плане и которые выглядят, с позволения сказать, как hic Rhodus – hic salta[157]. Типичной является ситуация, когда невротик претерпевает неудачу, посещая соответствующее заведение, гостиницу, или приходит по приглашению, которое предполагает требование сексуального достижения. При этом тот же самый пациент при возможности совершить соитие спонтанно не обнаруживает каких-либо функциональных нарушений.

Роль играет не только hic[158], но и hic et nunc[159]. Как мы уже указывали, для наших пациентов с нарушением потенции характерно, что они планируют соитие. Оно у них словно пункт в программе. Рассмотрим пример в гостинице с почасовой оплатой. Там правило гласит не carpe diem[160], а carpe horam[161]. Для невротического типа, о котором идет речь, время – деньги, но эти деньги должны превратиться в удовольствие. То, что этот невротик внес, а именно деньги за номер, все, что он инвестировал, он хочет получить обратно. Однако он забывает, что по своей сути это нельзя взыскать, он ошибается в расчетах, ведь чем больше он думает об удовольствии, тем больше оно от него ускользает, и в результате наслаждение исчезает совсем.

Случаи из практики, которые мы приведем далее, проиллюстрируют и засвидетельствуют вышесказанное.

Господин В., вернувшись домой из военного плена, выяснил, что жена ему изменяла; отреагировал на это переживание расстройством потенции, в результате чего жена от него ушла. Это усилило расстройство потенции. Он женился второй раз, но и вторая жена изменяла ему как раз таки из-за его проблем с потенцией; при всем этом она требовала сексуальных контактов, угрожала дальнейшими изменами в случае отказа, что несколько раз осуществляла. Здесь мы имеем дело с гиногенным расстройством потенции, которое можно противопоставить андрогенным сексуальным расстройствам у женщин. О нем мы говорили и описывали его в других наших работах (достаточно вспомнить частые случаи фригидности при ejaculatio praecox[162]).

О преимущественно гиногенном расстройстве потенции речь идет и в следующих случаях.

Йозеф К. (Неврологическая поликлиника, 795/1953), 44 года, был у десяти врачей, безуспешно. Данные анамнеза на тот момент: после трехнедельного отпуска вернулся домой, и его жена – вопреки обыкновению – позвала его в спальню, чего оказалось достаточно, чтобы вызвать у него (первоначальное) сексуальное расстройство, которое затем фиксировалось из-за неаккуратности жены: после того как она пренебрегла спонтанностью и не дала пациенту взять на себя инициативу в сексуальном отношении (и эта ошибка спровоцировала расстройство потенции), она начала упрекать его в этой проблеме, и эта ошибка зафиксировала у пациента расстройство. Гиногенное нарушение потенции было неминуемым.

Георг С. (Неврологическая поликлиника, 632/1952), пациент 43 лет, который что-то слышал о climacterium virile[163]). Его жена беременна, поэтому интимные отношения нерегулярны, а после родов речь зашла о coitus interruptus[164]. В Вене на этот счет есть особое выражение: «обращать внимание». Тот, кто обращает внимание, проявляет осторожность, не может по-настоящему отдаться ситуации, не способен к самоотдаче, и нас не удивит, что в конкретном случае это привело к эректильной дисфункции, что, в свою очередь, спровоцировало диспареунию у женщины.

После того как женщина совершила ошибку, сообщив пациенту о том, что не может получить удовольствие, данный circulus vitiosus à deux[165] замкнулся. Снижение мужской потенции ведет к ослаблению женского оргазма, а оно, в свою очередь, еще сильнее снижает потенцию мужчины (рис. 14).

Рис. 14

Во всех описанных выше случаях нарушения потенции речь шла о реактивных сексуальных неврозах, то есть об особом виде психогенных нарушений потенции. Как проходит терапия? Сначала мы должны позаботиться о том, чтобы пациент научился видеть в сексуально-невротических реакциях нечто по-человечески[166] понятное. Кроме того, нужно лишить соитие характера требовательности. Что касается ситуации, ее нужно организовать так, чтобы скрытое отступление было открытым; что касается требования, которое исходит от самого пациента, нужно побудить пациента к тому, чтобы он не планировал для себя совокупление как по программе, а ограничился ласками без продолжения, подобными любовной прелюдии между партнерами. Тогда соитие произойдет само по себе, тогда пациент окажется перед этим fait accompli[167]. Наконец, что касается партнерши и исходящего от нее требования, нам поможет следующий трюк: мы поручим пациенту объяснить своей партнерше, что впредь мы строго запретили совокупление, – в действительности ни о каком реальном запрете в этом отношении нет речи, но пациент должен через какое-то время нарушить этот запрет (освобожденный от гнета сексуальных требований, которые пациентка предъявляла к нему, вплоть до «запрета» соития), он будет все сильнее добиваться цели своего влечения, опасаясь, что партнерша его отвергнет (опять же учитывая «запрет» соития). Как только это произойдет, пациент выиграл эту игру: чем больше его отвергают, тем больше он преуспевает[168].

Отдельным случаем можно считать eiaculatio praecox[169]. Известна физиологически обусловленная склонность к eiaculatio praecox, которая возникает и у здоровых мужчин при нерегулярных половых контактах. Обычно она вызывает обеспокоенность, только когда к ней присоединяется реактивный страх ожидания. С точки зрения терапии в таких случаях рекомендуется форсировать coitus repetitus[170], даже ценой соответствующего медикаментозного допинга. (Здесь становится ясно, какой ошибкой было бы назначать в таких случаях седативные препараты.) Как только при соитии возникнет хотя бы относительная задержка эякуляции, будь то даже в результате целевой медикаментозно скрытой или вербальной суггестии, то рефлекторный процесс, который был до того ускоренным, придет в норму, и страх ожидания лишится своего предмета.

Для пациента с преждевременной эякуляцией в конечном счете важно следующее: избавиться от спермы и сбросить напряжение. Иными словами, речь идет о свободе от дискомфорта – об удовольствии от такого освобождения со знаком «минус». Это значит, что пациент, по сути, стремится к восстановлению своего душевного состояния, то есть пациент с eiaculatio praecox ориентирован на состояние, а не на предмет, он не видит предмета любви. А что есть предмет любви? Личность партнера. Ведь любить – значит суметь сказать ему или ей «ты» (то есть узреть личность) и, как следствие, суметь сказать «да». В отличие от этого, сексуальность пациента с eiaculatio praecox в этом смысле слепа к личности партнера.

В то время как eiaculatio praecox не видит личность, то есть объект влечения (выражаясь языком психоанализа), мастурбация игнорирует и цель влечения. Мастурбация означает (по выражению Молля) отказ от контректации. Мастурбирующего интересует только детумесценция. В таком случае сексуальность лишается всякой интенциональности. Любовь – это интенциональность в чистом виде. Происходит отказ от взаимоотношения двух личностей. Так с антропологической точки зрения можно понять «похмельное» состояние post masturbationem.

Мы говорили, что для больного с eiaculatio praecox важна свобода от дискомфорта, об удовольствии со знаком «минус». В отличие от этого, для пациента с нарушением потенции важно удовольствие со знаком «плюс». Однако именно потому, что ему так важно удовольствие, оно от него и ускользает. Одним словом, принцип пациента с нарушением потенции является принципом удовольствия. Однако он терпит поражение от самого себя, он сам у себя стоит на пути. Удовольствие – одна из тех вещей, которые должны оставаться следствием, а не интенцией. К ним относится и сон, который Дюбуа описывал как голубя, который улетает, когда за ним охотятся. Удовольствие – это тоже следствие, которое нельзя «схватить». Аналогичным образом Кьеркегор говорил, что дверь к счастью открывается наружу, и она закрывается все крепче, если пытаться протиснуться внутрь. Мы можем сказать, что охота на счастье его отпугивает, а борьба за удовольствие прогоняет его. В особенности это касается невротика с сексуальным расстройством, который охотится за счастьем, бежит за ним. Борьба за удовольствие – это характерная черта реакции, типичной для сексуального невроза. Здесь мы имеем дело с форсированной интенцией сексуального удовольствия и оргазма.

При сексуальных неврозах к форсированной интенции присоединяется форсированная рефлексия, и то и другое патогенно – как чрезмерная внимательность, так и чрезмерное намерение. Пациент наблюдает за собой, а не за партнершей, не дарит ей внимания, себя, и все это сказывается на потенции и оргазме. Происходит то, что мы называем гиперрефлексией, далее конкретный случай.

Госпожа С. (Неврологическая поликлиника) обратилась к нам из-за своей фригидности. В детстве она подверглась сексуальному насилию со стороны отца. Эвристически мы ведем себя так, будто психосексуальной травмы нет. Мы спрашиваем пациентку, думала ли она, что инцест нанес ей вред, и пациентка подтверждает наше предположение. Она находится под влиянием популярной книги, в которой речь идет о вульгарной интерпретации психоанализа. «Это должно быть отомщено» – таким было убеждение пациентки. Иными словами, у нее развился библиогенный страх ожидания. Пациентка попадала во власть этого страха ожидания каждый раз, когда оказывалась в интимном контакте с партнером, она была настороже, и таким образом ее внимание разделялось между самой собой и партнером. Все это должно было препятствовать оргазму, ведь в той мере, в которой человек следит за своей сексуальностью, он не способен отдаться ситуации, – иными словами, вместо предмета любви в фокусный центр внимания попадает половой акт. В случае нашей пациентки под влиянием библиогенного страха ожидания была вызвана не только форсированная рефлексия сексуального акта, но, более того, также и форсированная интенция сексуального удовольствия, то есть оргазма. Пациентка хотела наконец-то защитить свою женственность и утвердиться в ней. Библиотерапия существует, но в данном случае попытка аутобиблиотерапии лишь привела к библиогенному неврозу.

Наша терапия была нацелена на работу с форсированной интенцией и форсированной рефлексией. В этом смысле мы, исходя из упомянутой метафоры сна Дюбуа, объяснили пациентке, что ее можно применить и к соитию. «Как и сон, – разъясняли мы ей, – любовное счастье, которое вы так судорожно и рьяно пытаетесь поймать, похоже на птицу, улетающую прочь каждый раз, когда вы протягиваете к ней руки. Не думайте об оргазме, и чем меньше вы будете о нем печься, тем скорее он наступит». Abstinendo obtinere[171] – так гласит девиз одного монашеского ордена, и, как бы кощунственно это ни звучало, мы поддались искушению порекомендовать пациентке следовать этим словам даже там, где на кону стоит лишь скромное счастье земной любви. Я объяснил пациентке, что на данный момент у меня нет времени взять ее на лечение, и сказал ей прийти через два месяца. До того момента ей не надо беспокоиться о своей способности или неспособности достичь оргазма, об этом речь пойдет в рамках дальнейшего лечения, а пока ей надо уделять больше внимания партнеру во время интимной близости.

Дальнейшее подтвердило мою правоту. То, что я ожидал, произошло. Пациентка пришла не через два месяца, а уже через два дня – исцеленная. Перевода внимания с самой себя, со своей способности или неспособности достичь оргазма (одним словом, дерефлексии и, следовательно, более непринужденной самоотдачи партнеру) оказалось достаточно, чтобы впервые испытать оргазм.

Далее два дополнительных мужских примера.

Один из наших пациентов, который пришел к нам из-за нарушения потенции, сообщил такую подробность анамнеза: он был в Париже и пошел со своими товарищами по учебе в ночное заведение. Пока те, как зачарованные, смотрели на сцену, где исполнялись танцы в обнаженном виде, он был омрачен, поскольку заметил, что эрекции у него не было. Как мы и ожидали, выяснилось, что пациент не смотрел на сцену, а только переживал по поводу того, наступит ли эрекция.

Доктор Герман Н., 24 года, три недели женат и страдает от импотенции. До свадьбы у него не было полового контакта с женой. Импровизированные сексуальные акты всегда удавались. Самый первый половой акт с женой вообще не удался. «Потом я пристально следил за эрекцией – в порядке она или нет? Возбуждение совсем пропало, потому что я стал за собой наблюдать».

Патогенез реактивных сексуальных неврозов состоит не в последнюю очередь в том, что сексуальность превращают лишь в средство для достижения цели. Это делает очевидным не только необходимость терапии, но и ставит вопрос о возможностях профилактики. Ведь это означает, что опасно превращать сексуальную жизнь в сексуальную технику.

Невротик с сексуальным расстройством денатурирует сексуальность, сводит ее всего лишь до средства получения удовольствия, а на самом деле она является средством выражения, причем средством выражения стремления к любви; в той мере, в которой он изымает сексуальную жизнь из целостного любовного бытия, в той мере, в которой он изолирует сексуальную жизнь и разбирает ее на части, в той же мере он теряет ту непосредственность, ту непринужденность, которые являются условием и предпосылкой нормального сексуального функционирования и в которых так нуждается сам невротик.

Человеческая сексуальность – это всегда нечто большее, чем просто сексуальность, потому как она является выражением стремления к любви. Однако, если она перестает быть таковой, тогда полноценного сексуального наслаждения не происходит. Маслоу заметил однажды: «Люди, которые не могут любить, не получают таких же ярких ощущений от секса, как те, кто любить умеет». Даже если бы мы игнорировали другие основания, но лишь в интересах высшего из возможных наслаждений, нам пришлось бы согласиться, что человеческий потенциал, который присущ сексуальности, используется для того, чтобы воплотить самую интимную и личную связь между людьми.

Насколько Маслоу прав, видно из анализа 20 тысяч ответов на 101 вопрос, который был проведен американским журналом Psychology today. Выяснилось, что среди факторов, которые способствовали достижению максимального уровня потенции и оргазма, самым важным была романтичность (что сводится к влюбленности и любви).

Конечно, сексуальность не изначально человеческое свойство. Она есть то, что человек разделяет с другими живыми существами. Скорее человеческая сексуальность стала чем-то более-менее человеческим, она более-менее очеловечилась. Действительно, сексуальное развитие и созревание происходит поэтапно, и можно выделить три стадии.

Как известно, Фрейд впервые различил цель влечения и объект влечения. На незрелой стадии человеческой сексуальности влечение преследует лишь цель, а это является разрядкой от возбуждения и напряжения, независимо от способа ее достижения. Сюда относится и мастурбация. Когда сексуальный контакт становится целью влечения, при этом в процесс включается и объект влечения, тогда достигается зрелая стадия. В отличие от этого, мы считаем, что человек, использующий другого лишь с целью снятия возбуждения и напряжения, на самом деле переделывает сексуальный акт в акт мастурбации. Наши пациенты в этой связи имеют обыкновение говорить о «мастурбации на женщине». Согласно нашему представлению, зрелая ступень достигается лишь тогда, когда один человек смотрит на другого не как на средство для достижения цели, не как на объект, а скорее как на субъект. На зрелой стадии отношений, достигающей уровня человека, контакт превращается во встречу, в рамках которой один партнер воспринимается другим в его человечности. Если же происходит познание не только человечности, но и уникальности и исключительности человека, то эта встреча превращается в любовную связь. Тот, кто не взошел на зрелую ступень, а застрял на незрелой, не способен увидеть в партнере уникального и исключительного субъекта, одним словом – личность.

Однако с точки зрения профилактики сексуальных неврозов максимальная персонализация сексуальности желательна не только в отношении личности партнера, но и в отношении собственной личности. Нормальное сексуальное развитие и зрелость человека связаны с интеграцией сексуальности в общую структуру его собственной личности. Отсюда ясно, что, наоборот, любая изоляция сексуальности противоречит всем тенденциям интеграции и тем самым дает толчок тенденциям к невротизации. Дезинтеграция сексуальности – ее выход из личностных и межличностных транссексуальных связей – означает, выражаясь одним словом, регресс.

2.5. ЯТРОГЕННЫЕ НЕВРОЗЫ

Ятрогенные неврозы образуют своего рода подгруппу реактивных неврозов. Ятрогенными неврозами мы называем те (преимущественно невротические) болезненные состояния, при которых, как впоследствии выясняется, к патогенному моменту привел врач (γιατρός). Этот исходящий от врача патогенез основывается, в сущности, на страхе ожидания; по крайней мере, это является таковым в той мере, в которой именно страх ожидания фиксирует соответствующий симптом. Выше, хоть и в другой связи, мы приводили высказывание Франклина Рузвельта, и здесь оно нам тоже подходит: «Единственная вещь, которой мы должны страшиться, – это сам страх». Более того, нам ничего не надо страшиться так, как врачей, которые достигли такого мастерства в распространении ятрогенных неврозов из-за небрежных и необдуманных высказываний в адрес своих пациентов, что стало возможно говорить о них как о ятрогениях.

Обратимся теперь к вопросу возможной профилактики ятрогенных неврозов. Можно сказать, что она должна начинаться еще с анамнеза. Здесь прежде всего нужно дать пациенту высказаться и таким образом приобщить его к благотворному эффекту, который имеет сама эта возможность: она позволяет пациенту объективировать свой симптом и одновременно от него дистанцироваться.

Таким же основательным, как подход к анамнезу или высказыванию пациента, должно быть и определение состояния пациента. Обследование должно быть демонстративно обстоятельным, то есть его точность необходимо пациенту показать. Ни в коем случае нельзя недооценивать его жалобы или выставлять их всего лишь нервическими или даже надуманными, воображаемыми. Нельзя не подумать, что неободряющие высказывания возникают вследствие злости по поводу утомительного обследования, которое закончилось неудовлетворительно. Эту злость врач выплескивает на пациента в тех случаях, когда с ним уже «все ясно» и его уже клеймили как истерика. Истерия же идентифицируется у пациента с симуляцией и воспринимается очень оскорбительно. При жалобах, в основании которых нет доказанных органических причин, мы должны постараться объяснить пациенту следующее: «Вы ничего не выдумываете; то, что вы ощущаете, вы ощущаете на самом деле. Я не хочу вас убеждать в обратном; все же, к счастью, органического заболевания нет, так что состояние хоть и неприятное, но неопасное, и это лучше, чем если бы было наоборот». В то время как своим преуменьшением мы вызвали бы лишь протест пациента, наш способ помогает отвлечь его внимание с субъективного симптома. Как часто возможное исцеление заключается не столько в снятии симптома, сколько в отвлечении внимания, (ятрогенная) направленность которого и стала патогенным фактором.

Однако необходимо не просто дать пациенту выговориться. Нужно говорить самому и давать говорить ему. И важно опять же говорить на понятном языке и переводить иностранные выражения.

Мне знаком случай одной пациентки, которая утверждала, что знает совершенно точно, чем больна. Она якобы страдала compulmo[172], о чем прочитала в заключении, не заметив пометки «o. b.»[173].

В конечном счете важно не только говорить, но и при необходимости молчать. Хоть инструментом профессиональной психотерапии однажды в шутку назвали рот, но психотерапевт, как и врач общей практики, должен уметь держать его закрытым. Ни в коем случае не оправдано следующее: «То, что нельзя диагностировать, нужно оценивать как невроз». Наряду с заветом «ни один диагноз не может звучать как “невроз” per exclusionem»[174] есть и другой завет – «ни один диагноз не ставят ex juvantibus»[175].

Среди прочих случаев мне вспоминается пациентка, которая жаловалась на боли, причем ее жалобы свидетельствовали о выраженной истерической природе; инъекция физраствора (в данном случае я хотел бы назвать это психологическим раствором) имела незамедлительный успех. Несмотря на это, пациентке сделали рентген, который выявил раковые метастазы.

Никогда нельзя ставить диагноз любой ценой, потому что именно такие вынужденные диагнозы часто имеют невротизирующий эффект. Не следует забывать о метком комментарии Карла Крауса: «Одно из самых распространенных заболеваний – это диагноз».

Так же как болтливость, при определенных обстоятельствах может оказаться вредным и молчание, если врач слишком скрытно себя ведет, пусть и в благих намерениях, обходит стороной негативное заключение, умалчивает о нем. Больной тогда не понимает, в чем дело, и может быть склонен к тому, чтобы предположить плохое. Рекомендуется открыто сообщать пациенту также и негативные результаты исследований.

Психиатра это не просто касается, для него это важно в первую очередь, ведь среди ятрогенных фобий есть и психотофобии, и они распространены шире, чем некоторые готовы признать. При всем этом именно тип характера, склонный к неврозам навязчивости, реагирует на болезненные переживания психотофобией. Лечащий врач не должен подкармливать их; напротив, ему стоит подходить к ним с соответствующими мерами, заранее уверяя пациента в том, что именно невроз навязчивости дает определенный иммунитет против психотических заболеваний.

Гертруда Х. (Неврологическая поликлиника; амб. № 694 1951 г.), 25 лет, студентка-медик, замужем за врачом. Сопутствующий ятрогенный псевдоневроз с признаками агорафобии, позднее – психотофобии и криминофобии. Сильнейший страх открытого пространства и тремор. Потеря веса – 15 кг за последние полгода. Основной обмен веществ +31 %. Рассказывает, что после того, как она посетила психиатра, у нее начались и другие фобии: «Дамоклов меч начинающегося сумасшествия навис над моей жизнью. Я старалась смириться с ней, то есть с шизофренией. Я невзначай спросила мужа: “Что происходит с шизофрениками? Их надолго запирают в психбольницах?” “Только если они опасны для других”, – так он ответил. Внутри меня поселился ужасный страх перед самой собой, страх, что я могу стать опасной для других. Я боялась смотреть на ножи и молотки дома, боялась, что я вдруг могу превратиться в убийцу в приступе безумия. Я уже видела, как всю оставшуюся жизнь сижу в камере, разлученная с обоими своими малышами, которым, возможно, был уже предначертан этот ужасный конец».

Со времен Хауга нам известно, что форсированное самонаблюдение само по себе является благодатной почвой для таких нездоровых явлений, как деперсонализация, которой потом овладевает психотофобия. Склонность к чрезмерному самонаблюдению не обязательно должна быть патологической сама по себе; она, например, объясняется физиологией при пубертате, но она бывает и своего рода профессиональной (например, в случае студентов, изучающих психологию и психиатрию): сбивающие с толку разговоры о расщеплении сознания, «помешательстве с расщеплением»[176], расщеплении личности и прочем приводят к тому, что на них смотрят как на привидения (в смысле одноименной пьесы Ибсена).

Так, одна студентка, изучающая психологию, спросила меня однажды, возможно ли, что в случае ее брата, который действительно болел шизофренией, причина болезни была в травме черепа, поскольку в детстве его товарищ по учебе ударил его по голове чертежной доской и, возможно, при этом расщепил его личность.

К терапии применимы те же принципы. Никакой терапии любой ценой. Никакой терапии ut aliquid fieri videatur[177]. В этом смысле ненужная физио- или локальная терапия только способствует фиксации уже существующих невротических симптомов.

Мне известен случай одной швейцарской пациентки, которая была совершенно в норме психически, однако несколько лет подряд ходила на психоанализ, потому что психоаналитик пригрозила ей, что «оно», бессознательное, однажды станет ей мстить, нападет на нее, внезапно атакует и поработит. Зачем она вообще подвергла себя психоанализу? Просто потому, что ее (очень богатая) подруга однажды ей сказала, что она посещает анализ, ей от этого хорошо и той тоже обязательно стоит попробовать.

Ганс Х., 35 лет. Два года назад сразу после заболевания, сопровождающегося жаром, впервые испытал проблемы с ходьбой. Два раза лежал в неврологической клинике, первый раз было высказано подозрение на рассеянный склероз, а второй раз – на фоне благоприятного терапевтического эффекта высокочастотного облучения – предположили функциональное расстройство. Специалист-невролог, у которого пациент лечился, прописал ему гормональные инъекции. Все без результата. Тогда же пациент стал лечиться у какого-то знахаря. У пациента затруднения при ходьбе, напоминающие тяжелый случай мышечной дистрофии. Может передвигаться только с помощью костылей. При этом объективно неврологических нарушений не обнаружено.

Пациента продемонстрировали на моей лекции, и ему пообещали инъекцию «сыворотки», которая в других случаях (что подтвердили слушатели) отлично срабатывала. Пациенту медленно ввели 5 см^3 (уменьшенную дозировку) тиопентала натрия и постоянно спрашивали о субъективных ощущениях. Он сообщил о пустоте в голове. Это мы сразу использовали, объяснив, что пустота в голове возникает из-за того, что вся «нервная сила» поступает из головы в ноги, и вскоре он почувствует, как жизненная сила сконцентрируется в ногах. Не замечает ли он это уже? «Да, но пока только в верхней части ног». Спустя несколько минут, которые я заполнил соответствующей непрямой, скрытой вербальной суггестией, пациент наконец заявляет, что «нервная сила» достигла дистальных отделов нижних конечностей. Его сажают, просят встать и походить в аудитории, уверяют, что все получится само, – и все получается: без костылей и – после некоторых сомнений и суггестивного подбадривания – без поддержки он совершенно нормально подходит к жене, светясь от радости. Пациент прощается и благодарит за чудо-исцеление коллегу, который сделал ему инъекцию.

Несколько заключительных слов о терапии ятрогенных неврозов. Следует дать пациенту понять, какую роль играет страх ожидания в возникновении болезни и какое значение имеет форсированное самонаблюдение, которое как таковое может нарушить все автоматически регулируемые функции. Активация внимания, то есть форсированное самонаблюдение, уже способна сделать осознаваемыми не осознаваемые в норме ощущения.

В итоге любые разъяснения в этом направлении будут иметь положительный терапевтический эффект, если мы не будем забывать следующее: нужно дать пациенту понять, насколько по-человечески понятен патогенный механизм, лежащий в основе его ятрогенно-невротических жалоб, и что нам вовсе не нужно считать сам этот механизм чем-то болезненным. Тогда пациент не будет чувствовать себя заклейменным, а все ятрогенные опасения лишатся почвы.

2.6. ПСИХОГЕННЫЕ НЕВРОЗЫ

Психогенез истинных неврозов ни в коем случае не означает, что этот невроз обусловливается психической травмой или психическим конфликтом, как часто полагают. Все это едва ли может быть настоящей и окончательной причиной такого заболевания. То, что душевная травма, то есть соответствующее тяжелое переживание, вообще действует на человека разрушающе, зависит от самого человека, от всей структуры его характера, а не от события, которое он вынужден пережить.

Еще основатель индивидуальной психологии Альфред Адлер не раз говорил: «Опыт переживает человек». Иными словами, от человека зависит, будет ли на него влиять внешний мир и в какой степени он будет на него влиять.

Не любой конфликт обязательно должен быть патогенным и приводить к психическим заболеваниям, но необходимо доказать, что обнаруженный конфликт патогенен – именно в этом случае соответствующее заболевание будет психогенным.

В наше отделение перевели пациентку, которую в течение несколько месяцев обследовали и лечили в другом месте – при помощи наркоанализа. В результате выявили психогенное заболевание на почве семейного конфликта; кроме того, утверждалось, что он непреодолим. В действительности, как мы вскоре выяснили, речь шла не о психогенном, а лишь о функциональном заболевании, то есть о том, что мы называем псевдоневрозом. После нескольких инъекций дигидроэрготамина пациентка полностью избавилась от симптомов, так что после восстановления здоровья даже смогла справиться с семейным конфликтом. Этот конфликт, без сомнения, существовал, но он не был патогенным, и, следовательно, болезнь нашей пациентки не была психогенной. Если бы каждый семейный конфликт был сам по себе патогенным, тогда, вероятно, 90 % семейных людей были бы невротиками.

Против патогенеза большинства конфликтов говорит их повсеместная распространенность. Что касается психических травм, Клоос полагает, что «при должной находчивости и искусстве трактования их присутствие можно доказать в жизни каждого человека». Я считаю, что для этого не нужна даже находчивость.

Чтобы верифицировать мое утверждение для самого себя, я провел соответствующее выборочное исследование и попросил мою сотрудницу Лотту Боденфордер проанализировать 10 случаев из архива нашей психотерапевтической амбулатории на предмет того, какие конфликты, проблемы и психические травмы, согласно их анамнезу, были устранены. Числовой результат был таков: 20. Эти 20 конфликтов и прочее были распределены по категориям. Затем были таким же образом проверены, исследованы и распределены по категориям 10 случайно отобранных соматических историй болезни нашей неврологической клиники, лишенных психического компонента. Числовой результат составил 51. У этих пациентов оказалось даже больше психических травм, которые, выражаясь словами Шпеера, они смогли «переработать». Неудивительно, ведь их соматические заболевания повлекли за собой массу проблем. Одинаковый опыт и одинаково тяжелые события одной группе навредили психически, а другой нет; то есть то, какой опыт человек получает, зависит не от самого события, не от окружающего мира, а от самого человека.

Итак, нет никакого смысла заниматься профилактикой неврозов, то есть стараться оградить людей от психического заболевания, оберегая их от всякого конфликта и устраняя с их пути все трудности. Напротив, было бы уместно и показано заранее подвергать людей своего рода психической закалке. Особенно ошибочным было бы переоценивать патогенность давления на психику проблем. Из практики давно известно, что ситуации крайней нужды и кризисов в целом сопровождаются спадом невротических заболеваний, а в жизни отдельного человека достаточно часто нагрузка в смысле требований, предъявляемых к его душе, действует скорее оздоровительно. Я обычно сравниваю это с тем фактом, что обветшалое здание можно укрепить и подпереть, оказав на него давление.

И наоборот, случается так, что именно ситуации избавления от груза, освобождения от давления, под которым долго находилась душа, опасны с точки зрения психогигиены. Задумаемся о ситуациях освобождения из военного плена. Немало людей пережили настоящий душевный кризис именно после возвращения из плена, в то время как в плену, под внешним и внутренним давлением, они были вынуждены и способны держаться – психически и морально. Однако, когда давление исчезает, и именно в тот момент, когда это внезапно происходит, человеку грозит опасность. Такая ситуация в определенном смысле напоминает кессонную болезнь, при которой ныряльщик, слишком резко поднявшийся с глубины на поверхность, может получить опасное для жизни заболевание, связанное с внезапным снижением атмосферного давления.

И я[178], и позднее Вальтер Шульте[179], Манфред Пфланц и фон Икскюль[180] смогли показать, что внезапное избавление от нагрузки может быть не менее патогенным, чем внезапное ее возникновение, то есть стресс[181]. Что касается этиологии невротических заболеваний, еще важнее, чем психическая нагрузка, наследственная отягощенность. Последователи Эрнста Кречмера по праву не устают повторять, что все комплексы могут развиваться только на соответствующей конституциональной почве. Неспроста Кречмер указывает, что конституция играет решающую роль в том, станет ли комплекс патогенным или нет, даже что конституция нередко «сама создает свои конфликты» – не в последнюю очередь через «потенцирующее влияние конституциональных взаимодействий внутри семьи», как смог показать Вольфганг Кречмер. Согласно Курту Шнайдеру, неврозы всегда развиваются на основе психопатической личности. Одним словом, оказывается, что даже истинные, то есть психогенные, неврозы не являются до конца психогенными.

Все это должно препятствовать тому, чтобы воспринимать психогенез даже в отношении данной категории (не психосоматических, функциональных или реактивных) в узком смысле невротических, то есть психогенных, заболеваний слишком буквально. Это этиологическое предостережение не станет вызывать раздражения или возмущения, покуда мы ни в коем случае не станем делать из него каких-либо фаталистических выводов. Мы считаем своего рода ортопедию души вполне возможной. Даже там, где мы склонны предполагать наличие психопатически-конституциональной основы психогенного заболевания и в этом смысле невроза, мы не говорим, что для наших психотерапевтических методов нет места.

Даже более того. Именно когда мы признаем судьбоносное ядро психопатической конституции, например ананкастической психопатии, и ставим пациента перед этим фактом, именно тогда мы корректируем ошибочную установку к этой судьбе и уже этим можем достичь оптимального терапевтического эффекта, сокращая страдание до неизбежного минимума. Ведь нам уже известно на примере симптомов невроза навязчивости, что напрасная борьба пациента с симптомом только усиливает его страдания и может даже способствовать закреплению этого симптома.

Психопатически-конституциональная основа неврозов является, таким образом, вполне компенсируемой (педагогически и терапевтически). Возможно, неврозы вообще не что иное, как «явление декомпенсации», декомпенсация «конституциональной недостаточности» (Эрнст Кречмер). При определенных обстоятельствах речь может идти о том, что логотерапия способна дать больному ту особо крепкую духовную опору, в которой обычный здоровый человек нуждается не столь сильно, как психически неустойчивый, именно для компенсации его неустойчивости. Однажды каждый психопат оказывается на развилке такого выбора между простой предрасположенностью и ее формированием в настоящую психопатию. Перед этим его еще нельзя назвать психопатом. То, из чего может, но не должна произрасти его психопатия, нам стоит называть не психопатией, а психолабильностью.

После данной оговорки относительно этиологии, после reservatio mentalis[182] в отношении психогенеза психогенных неврозов как таковых, в узком смысле слова, обратимся к случаям из клинической практики.

Мария страдает ситуационно обусловленными тиками. Каждый раз, когда ее, киноактрису, фотографируют, она непроизвольно начинает запрокидывать голову. Она совершает движения наперекор; она сопротивляется, совершая эти движения; ее тики представляют собой – в смысле «символической репрезентации» (Штраус) – жест сопротивления. На что же оно направлено? Наркоанализ не дал ответа. На следующий день на сеансе терапии (без наркоанализа) пациентка вспомнила, что впервые тики появились в присутствии ее коллеги, с которым она в прошлую ночь изменила своему супругу; затем ей пришло в голову, что в самый первый раз тики появились, когда на съемке напротив нее стояла ее мать. Далее в анамнезе читаем следующее: «Отец сказал: “Мария, сядь ко мне на колени”, мать сказала: “Сиди на месте”, отец сказал: “Встань и поцелуй меня”, мать сказала: “Нет, она будет сидеть”. “Сядь” и “иди сюда” – с двух сторон, так было всю мою жизнь. Я мотала головой в школе и дома или топала ногой». Можно предположить: будь пациентка не киноактрисой, а манекенщицей, которой надо было позировать в нейлоновых чулках, у нее развился бы тик в виде топанья.

Итог анализа был таков. Фотограф, рядом с которым стояла мать, олицетворяет мать в смысле образа матери, в то время как актер, который стоял рядом с пациенткой, в этом противопоставлении матери или образу матери занял место отца, то есть принял образ отца. Пациентка действительно упомянула, что коллега напоминал ей отца. То, что фотограф олицетворяет мать или ту инстанцию, которая запрещает забраться на колени к отцу или будущему заместителю его образа, дает также понять, что именно на его функцию происходит реакция в виде тика, как это впервые случилось в тот момент, когда подобный образ отца находился рядом с пациенткой, образуя полярное силовое поле между образами отца и матери. Это образование патогенно, поскольку основание актуального конфликта совпало с детским. На вопрос о своем супруге пациентка ответила, что он ее безмерно подавляет. Гнет, который тик пытался сбросить, был связан с браком. Однако и в этом случае страх ожидания играет свою роль, потому что пациентка призналась, что после первого раза не только все сильнее ждала тиков, но и боялась их.

Терапия заключалась в том, чтобы вместо высвобождения скрытой злобы, обиды и прочего в виде тиков вызвать расслабление при помощи терапевтической комбинации, подобной мышлению группами образов и логотерапии, которую предложил Бетц и назвал «логотерапией в символах». В рамках упражнений на расслабление пациентке рекомендовали заменить свой подсознательный протест на сознательное решение, которое нужно было принять на основании ее ответственности за ребенка, бывшего для нее «превыше всего». Конечно, упражнения на расслабление применялись и в том смысле, в котором о них говорится при лечении тиков в «Психотерапии на практике»[183].

Мы тоже используем классическое трактование снов на основе метода свободных ассоциаций, который ввел в науку Фрейд. Однако мы используем его не только для того, чтобы поднять до уровня осознания инстинктивности, но и чтобы сделать осознанной неосознанную духовность и связать ее с ответственностью. Во снах, как истинных продуктах подсознания, есть элементы не только инстинктивного бессознательного, но и духовного бессознательного. Если для их исследования мы используем тот же метод, с помощью которого Фрейд прослеживал инстинктивное бессознательное, мы можем, преследуя иную цель на этом пути, а именно цель раскрытия духовного бессознательного, заявить психоанализу следующее: «Мы маршируем вместе, но ведем бой врозь». В отношении эмпирических фактов психического бессознательного мы также по-прежнему хотим руководствоваться великим достоинством психоанализа – объективностью; однако мы требуем такой объективности не только от пациента, но и от аналитика. Мы требуем не только безусловной честности от анализируемого объекта (касаемо его идей). От субъекта анализа мы требуем той безусловной непредвзятости, которая не позволит ему закрыть глаза на факт духовного бессознательного.

То, что в человеке между отдельными его стремлениями могут существовать конфликты, психоанализ разглядел очень хорошо. Насколько конфликты стремлений могут проявляться в обозначенной Фрейдом «психопатологии повседневности», показало освещенное психоанализом учение о возможностях трактования так называемых оговорок. Далее случаи из практики.

1. Коллега, говоря о домах для психбольных, которые упоминались в связи с печальным фактом эвтаназии, заявляет: «Там пациентов умерщвляют (umgebracht), то есть размещают (untergebracht), по-человечески».

2. Коллега выступает за предохранение от нежелательной беременности (Empfängnisverhütung), при этом несколько раз оговаривается и произносит: «Предохранение от злого рока» (Verhängnisverhütung).

3. Коллега выступает за поддержку народной инициативы (Volksbegehren), которая направлена против закона, разрешающего прерывание беременности только в первый триместр, но оговаривается и произносит: «Если это не побудит депутатов Национального совета изменить свое мнение, мы организуем народные роды (Volksgebären)»[184].

Случай Марии мы толковали психоаналитически в той мере, в которой работали с ним каузально; в следующих случаях при трактовании можно действовать комбинированно: с помощью анализа причин и целей, то есть подходить к ним с помощью индивидуальной психологии[185].

Лео Х. (Неврологическая поликлиника, амб.) утверждает, что гомосексуален, но в действительности бисексуален. Каузальность: в возрасте семи лет его совратил рабочий; в семнадцать он влюбился в девушку, и она его сексуально возбуждала, то есть в сексуальном плане его поведение было в норме, несмотря на eiaculatio praecox. Позже у него появились гомосексуальные реакции и фантазии, иногда сны сопровождались непроизвольным семяизвержением. Как только пациента резко спросили, боится ли он брака или, возможно, его к нему принуждают, он ответил: «Да, я должен жениться на той, которая подходит матери с ее сельским хозяйством, а не мне».

Роза С. (Неврологическая поликлиника, амб. 619/1951). Три года назад потеряла сознание (в настоящий момент систолическое артериальное давление – 110), возникла тахикардия; жалуется на головные боли, парестезии и ощущение, будто сердце останавливается. Таким образом, мы имеем кардиоваскулярные, ангионевротические или вазовегетативные признаки, к ним присоединяется вегетативный компонент, поскольку два года назад у пациентки начался климакс. Оба компонента составляют функциональную сторону невроза страха, которым страдает пациентка, а реактивная сторона представлена в виде страха ожидания. Пациентка боится, что «снова упадет», а это является коллапсофобией, которой она реагирует на свой первичный страх. Он концентрируется вокруг коллапса как вокруг «ядра конденсации» и превращается во вторичный страх, который является уже не страхом, а опасением; из-за фобии муж пациентки, с которым у нее были конфликты, изменил свой образ жизни и «стал самым славным мужем»; в этом заключается третья, психогенная сторона случая, в смысле «вторичного мотива болезни» (Фрейд). Ее можно назвать вторичной, поскольку она лишь фиксирует первичный нездоровый процесс, в то время как аранжировка по Адлеру[186] является патогенной в первичном смысле[187].

Если представить область феноменологии психогенных неврозов ограниченной эллипсом, тогда страх и навязчивость подобны двум его фокусам, ведь они являются своего рода изначальными клиническими феноменами. И это неспроста, так как страх и навязчивость соответствуют двум основным возможностям человеческого бытия – страху и вине (чувство вины играет в психологии неврозов навязчивости большую роль). Онтологические предпосылки этих двух возможностей, то есть то, из чего происходят страх и вина, – это свобода и ответственность человека. Лишь то существо, которое свободно, может испытывать страх (Кьеркегор сказал: «Страх – это головокружение свободы»), и лишь то существо, которое несет ответственность, может стать виноватым. Из этого следует, что существо, которое благосклонно наделили свободой и ответственностью, приговорено к ощущению страха и вины[188]. Конечно, страх и вина играют роль и при психозах. Поскольку в наши дни преобладает чувство вины, – например, в случаях эндогенной депрессии, – в отличие от прошлых времен, когда преобладал страх, можно сказать следующее: вину испытывало поколение, которое не делало то, что должно; а страх испытывает поколение, которое не знает, что должно делать.

2.7. НООГЕННЫЕ НЕВРОЗЫ

Мы неоднократно говорили о соматопсихической симультанной терапии, которую можно описать как двудимензиональную, на основании соматопсихической, двудимензиональной этиологии. В завершение мы хотим показать, как можно проследить третье измерение человеческого бытия, в том числе у больного человека, выходя за рамки соматического и психического измерений. Наряду с соматическим и психическим духовное представляет собой отдельное измерение, но не только. Духовное измерение является тем, что присуще именно человеческому бытию. Психологизм не хочет признавать это, а спиритуализм ошибается, полагая, что духовное измерение является единственным измерением человека. Неврозы могут иметь свои корни и в этом измерении, и в таком случае мы говорим о ноогенных неврозах (происходящих из духовного). Человек, находящийся в напряжении вследствие конфликта совести, испытывающий давление духовной проблемы или находящийся в экзистенциальном кризисе, тоже может заболеть неврозом.

Существуют экзистенциальные кризисы роста, которые протекают под клинической картиной невроза, при этом без невроза в узком смысле слова, то есть психогенного заболевания. Мы можем быть уверены в том, что человек, находящийся под гнетом духовной проблемы, в напряжении из-за конфликта совести, может иметь те же явные вегетативные синдромы, как и невротик в обычном смысле слова. Важно с вниманием отнестись к таким случаям, указать на опасность их неверной интерпретации, особенно во время, когда к психиатрам обращается все больше пациентов не с психическими симптомами, а скорее с человеческими проблемами.

В то время как, вопреки широко распространенному мнению, невротических заболеваний, по крайней мере за последние несколько десятилетий, не стало больше (Хиршман), заметна растущая «потребность в лечении с проявлением большей психологической чуткости и понимания» (Элиасберг). Однако мы не ошибемся, предположив, что за этой психотерапевтической потребностью кроется метафизическая потребность, то есть потребность человека отдавать себе отчет в смысле своего бытия. Шарлотте Бюлер удалось показать, что в рамках психотерапии «проблема смысла жизни и ее ценности может иметь самое большое значение».

Раньше люди с такими проблемами ходили к священнику. Мы живем в век секуляризации, и нам не приходится удивляться, что душепопечительство тоже ему подверглось. Еще в прошлом веке Кьеркегор осмелился заявить: «Священники больше не занимаются душепопечительством, это делают врачи».

Не то чтобы мы разделяли позицию Зигмунда Фрейда в том, что «отступление от религии происходит с роковой беспощадностью процесса взросления», но обозначенная фон Гебзаттелем «миграция западного человека от душепопечителя к неврологу» является фактом, на который душепопечитель не может закрывать глаза, и требованием, от которого не может отмахнуться невропатолог. Это вынужденная ситуация, которая требует от него заботиться о душах.

От такого требования меньше всего может уклониться религиозный врач. Именно он удерживается от фарисейского злорадства, когда пациент не идет к священнику. Мы могли бы назвать фарисейством поведение врача, если бы он, видя страдания неверующего человека, злорадствовал и думал: «Будь он верующим, то нашел бы утешение у священника». Если утопающий не умеет плавать, мы же не говорим себе: «Надо было ему учиться плавать». В такой ситуации мы оказываем человеку помощь, даже не являясь инструкторами по плаванию. Врач, который занимается душепопечительством, находится в вынужденном положении. «Хочет он того или нет, но в ситуациях жизненных невзгод, помимо болезней, обязанность давать советы сегодня возложена на врача больше, чем на душепопечителя» и «нельзя изменить то, что сегодня люди с проблемами идут не к духовнику, а по большей части к врачу, в котором ищут опытного советчика» (Вайтбрехт). «Именно пациенты возлагают на нас задачу взять на себя обязанности душепопечителей в психотерапии» (Густав Балли), «наш век вынудил врача взять на себя исполнение все большего объема задач, которые раньше были делом священников и философов» (Карл Ясперс). Медер также считает, что «этот поворот навязан самой ситуацией», а Шульте пишет, что «слишком часто психотерапия вынуждена становиться душепопечительством».

Ввиду «миграции западного человека от душепопечителя к невропатологу» возникает угроза ошибки в диагностике, которая должна дифференцировать собственно болезненное, то есть невроз, и человеческое, например экзистенциальный кризис. Врач может ошибочно поставить диагноз психического заболевания там, где имеет место нечто существенно иное, то есть проблема духовного плана, – иными словами, там, где место психогенеза давно занял ноогенез.

Не исключено, что психотерапия, игнорирующая специфически человеческую проблематику, проецирующая ее из пространства человеческого на субчеловеческую плоскость, будет не только беспомощной в отношении экзистенциальной фрустрации, но даже поспособствует ее вытеснению, а значит, возникновению ноогенного невроза. Кажется, такие опасения не мучили Вандерера из Центра поведенческой терапии (Беверли Хиллз, Калифорния), который в случае экзистенциальной депрессии применял технику поведенческой терапии под названием «остановка мысли»[189].

То, что не только поведенческая терапия, но и психоаналитическое лечение может игнорировать специфически человеческую проблематику и что это может коснуться не только пациента, но и терапевта, видно из следующего протокола.

«С лета 1937 г. я работал ассистирующим психологом у двух психиатров в Сан Диего. Во время супервизорской сессии я часто был не согласен с психоаналитической теорией, которой мои работодатели старались меня обучить. Однако, поскольку они вели себя очень авторитарно, я боялся выражать свою противоположную позицию. Я боялся потерять работу, поэтому я в значительной степени подавлял свое мнение. Спустя несколько месяцев этого самоугнетения я начал испытывать тревогу во время супервизии. Я начал принимать терапевтическую помощь от своих друзей. Однако мы только усугубили тревожность, поскольку подходили к ней с позиции психоанализа. Мы пытались вскрыть во мне ранние травмы, которые стали причиной переноса тревоги на супервизоров. Мы анализировали мои детские отношения с отцом и прочее, но безрезультатно. В итоге я погрузился в гиперрефлексию, и мое состояние ухудшалось. Моя тревога дошла до такой стадии на супервизорских сессиях, что мне пришлось рассказать про нее психиатрам, чтобы объяснить свое поведение. Они порекомендовали мне обратиться за личной терапией к психоаналитику, чтобы постичь скрытый смысл этой тревоги. Поскольку я не мог позволить себе такую профессиональную помощь, мы с друзьями усилили свои старания в поисках глубоко скрытого смысла моей тревоги. Мне стало хуже. У меня часто случались сильные приступы тревоги. Мое выздоровление началось на лекции доктора Франкла “Человек в поисках смысла” 8 января 1974 года. Я слушал, как доктор Франкл говорил о трудностях, которые возникают при попытках вскрыть аутентичную реакцию с помощью психоанализа. На этой четырехчасовой лекции я понял, что терапия, которой я подвергал себя, усугубила мою проблему. Возник почти что ятрогенный невроз. Я понял, что мою тревожность вызывало то, что я подавлял сам себя во время супервизорских сессий. Мое несогласие с психиатрами и мой страх выразить его стали причиной такой реакции. Я быстро закончил терапию и почувствовал себя лучше, приняв такое решение. И все же настоящая перемена произошла во время моей следующей супервизорской сессии. На ней я начал открыто выражать свое мнение и несогласие с психиатрами, если оно появлялось. Я не боялся потерять работу, потому что спокойствие духа для меня стало гораздо важнее. Когда я начал открыто высказываться на сессии, я сразу ощутил, что моя тревога отступает. За последние две недели она уменьшилась примерно на 90 %».

Поскольку ноогенные неврозы как таковые, как ноогенные, являются неврозами (как уже говорилось), возникающими «из области духовного», очевидно, что они требуют психотерапии, исходящей «из области духовного». Таковой и видит себя логотерапия.

2.8. КОЛЛЕКТИВНЫЕ НЕВРОЗЫ

В письме Блюеру в 1923 году Зигмунд Фрейд пишет об «этом времени, сошедшем с колеи». Однако и сегодня многие говорят о болезни времени, о болезни духа времени и его патологии. Является ли болезнь времени идентичной тому, чем занимается психотерапия в целом, – неврозу? Может ли время быть больным нервозностью? Действительно, существует книга автора Вайнке под названием Der nervöse Zustand, das Siechthum unserer Zeit («Состояние нервозности – хроническая болезнь нашего времени»). Книга была опубликована в Вене, причем у Хойбнера, в пятьдесят третьем году – не в 1953-м, а в 1853-м. В то время было еще другое правописание. Мы видим, что со временем невроз не утратил своей актуальности.

То, что количество неврозов не увеличилось, их частотность в последние десятилетия остается на одном уровне, а неврозов страха даже стало меньше, смог доказать Хиршман. Изменилась лишь клиническая картина неврозов, поменялась симптоматология: страх отступил на второй план.

Однако не только невротический страх, но и страх сам по себе не стал более распространенным. Фрейан указал на то, что прошлые эпохи, например времена рабства, религиозных войн, сжигания ведьм, переселения народов или больших эпидемий, – что все эти «старые добрые времена» были, конечно, не беспечнее, чем наши. Да, пожалуй, в прошлые столетия было даже гораздо больше страха и больше оснований для него. Получается, что наша эпоха как «век тревожности» ничего принципиально нового в этом смысле не дает.

Мы не можем говорить, что частотность невротических заболеваний возросла. Возросло другое: психотерапевтическая потребность масс, то есть потребность в обращении к психиатру со своими духовными нуждами.

То, что процент эндогенных психозов удивительно константен, известно. Колебаниям подвержено только количество госпитализаций в психиатрических больницах. Это имеет свои понятные причины. Например, в Венскую психиатрическую больницу Штейнхофа в 1931 году поступило максимальное количество пациентов (более чем за сорок лет) – 5000, а в 1942 году было отмечено их минимальное количество – примерно 2000. Это легко объяснить: в 1930-е годы, во времена экономического кризиса, близкие пациентов по понятным экономическим соображениям пытались отправить их в психиатрические лечебницы на максимально длительный срок, да и пациенты были этому рады, поскольку получали крышу над головой и теплую пищу. По-другому ситуация обстояла в начале 1940-х: по опять же понятным причинам, из-за оправданного страха перед эвтаназией, больных как можно скорее забирали домой, или как можно скорее выписывали, или же вообще не помещали в закрытые лечебные учреждения.

Изменилась не только клиническая картина неврозов, и не только их симптоматология стала иной. Подобное мы наблюдаем и с психозами (Хайнрих Кранц). Так, обнаружилось, что больные с эндогенной депрессией сегодня реже страдают от чувства вины; на передний план выходит забота о трудоустройстве и работоспособности. Эти темы сегодняшней эндогенной депрессии (Орелли), вероятно, проявляются исключительно потому, что они являются заботой среднестатистического человека.

Говоря об этиологии болезни времени, утверждают, что именно темп современной жизни делает людей больными. Социолог Хендрик де Ман объясняет это так: «Темп нельзя ускорять безнаказанно, выйдя за определенную границу». То, что человек не перенес бы увеличение скорости при передвижении на машинах, то есть не был готов к техническому прогрессу, – это не новое, но ложное предсказание. Когда в прошлом веке поехали первые поезда, крупные специалисты в области медицины того времени считали, что человек не сможет выдержать ускорение, связанное с передвижением по железной дороге, не заболев. И еще несколько лет назад высказывались сомнения на счет того, безопасно ли летать на самолете со сверхзвуковой скоростью. Мы видим – то есть мы видим это сейчас, – насколько прав был Достоевский, когда определил человека как существо, которое ко всему привыкает. Таким образом, ритм современной жизни ни в коем случае не может рассматриваться как причина болезни времени, как причина болезни в принципе. Я бы даже осмелился утверждать следующее: ускоренный ритм сегодняшней жизни представляет собой своего рода попытку самоисцеления, пусть даже неудачную. Стремительный ритм жизни можно на самом деле легко объяснить, если мы увидим в нем попытку оглушить самого себя. Человек бежит от ощущения внутренней пустоты и безысходности, и в этом бегстве он погружается в суету. Жане приписывал невротику, которого называл психастеником, так называемое sentiment de vide, чувство бессодержательности и пустоты. Что ж, это чувство пустоты существует также и в переносном смысле, я имею в виду ощущение экзистенциальной пустоты, ощущение бесцельности и бессодержательности бытия. Современный человек часто ощущает то, что, вероятно, лучше всего можно описать словами из «Эгмонта» Гёте: «Куда летим – кто знает? И едва ли вспоминает, откуда»[190]. Мы можем добавить: чем меньше он осознавал цель своего пути, тем больше он ускорялся, идя по нему.

Ощущение экзистенциальной пустоты, бесцельности и бессодержательности бытия мы назвали экзистенциальной фрустрацией, нереализованной волей к смыслу. Эту волю к смыслу мы противопоставили воле к власти, которую по праву выделила индивидуальная психология Адлера в форме стремления к признанию. Волю к смыслу мы также противопоставили еще одной воле – воле к удовольствию как форме принципа удовольствия, в господстве которого так убежден психоанализ Фрейда. Мы видим, что именно тогда и там, где воля к смыслу остается нереализованной, воля к удовольствию служит тому, чтобы заглушить экзистенциальную несостоятельность человека, по крайней мере для его сознания. Иными словами, воля к желанию выходит на первый план только тогда, когда человек остается пуст касаемо его воли к смыслу. Только в экзистенциальном вакууме буйствует либидо. Разочарование человека относительно борьбы за смысл его бытия, то есть экзистенциальное разочарование, компенсируется за счет его замещения сексуальной оглушенностью.

Экзистенциальный вакуум может быть как явным, так и скрытым. Мы живем в век возрастающей автоматизации, а она приводит к образованию все большего свободного времени. Однако свободное время бывает не только от чего-то, но и для чего-то. Человек, экзистенциально фрустрированный, не знает, чем его наполнить. Он не знает, чем заполнить свой экзистенциальный вакуум[191]. Шопенгауэр считал, что человечество раскачивается, как маятник, между нуждой и скукой. Что ж, сегодня нам, неврологам, скука доставляет больше хлопот, чем нужда. Скука стала психической болезнью первого порядка.

Если мы зададимся вопросом о главных клинических формах, в которых перед нами предстает экзистенциальный вакуум, то среди прочего стоит упомянуть так называемый воскресный невроз, то есть депрессию, которая возникает, как только прекращается будничная деятельность и человек начинает ощущать мнимую бессмысленность своей жизни вследствие отсутствия понимания ее конкретного смысла.

Однако вопрос о том, чем человек должен наполнить свою жизнь, встает перед ним не только в конце рабочего дня, но и в конце жизни. Проблема старения населения тоже сталкивает людей, резко выбывающих из трудовой деятельности, с экзистенциальным вакуумом. Кроме того, наряду с пожилыми людьми молодежь тоже часто сталкивается с фрустрацией воли к смыслу. В странах с высоким жизненным стандартом «многие молодые люди идут на преступления прежде всего из-за скуки, которая становится все большей проблемой в наше время» (Вольф Миддендорф).

Однако экзистенциальный вакуум не всегда проявляется, он может оставаться латентным – скрытым, замаскированным, и нам знакомо множество масок, за которыми он скрывается. Вспомним, например, болезнь менеджеров, которые погружаются в кипучую деятельность из-за их чрезмерного усердия, при этом воля к власти (иными словами, ее самое примитивное и банальное выражение «воля к деньгам») вытесняет волю к смыслу.

Плюгге показал, что экзистенциальная фрустрация в целом, но особенно так называемый воскресный невроз, может закончиться самоубийством. На основании изучения пятидесяти попыток суицида он смог доказать, что они объясняются удивительным образом не болезнью, не экономической нуждой, не рабочими и иными конфликтами, а единственно скукой.

Можно сказать, что Карл Беднарик тоже был прав, написав однажды: «Проблема материальной нужды масс превратилась в проблему благосостояния, проблему досуга». В особой связи с проблематикой неврозов Пауль Полак еще в 1947 году указывал на то, что нельзя поддаваться иллюзии, будто с решением социальных вопросов невротические заболевания пройдут сами по себе, – напротив: как только решаются социальные вопросы, экзистенциальные все сильнее прорываются в сознание человека. «Решение социальных проблем лишь освободило бы духовную проблематику, мобилизовало бы ее; только тогда человек стал бы настолько свободен, что обратился бы к себе, к своим проблемам, узрел проблематику собственного бытия».

Мы определили невроз sensu strictori[192] как психогенное заболевание. Наряду с ним есть неврозы в широком смысле слова, например соматогенные, ноогенные и социогенные (псевдо)неврозы. Здесь мы имеем дело с неврозами в клиническом смысле. Однако существуют также неврозы в метаклиническом и неврозы в практическом смысле. К последним относят неврозы коллективные. Они являются квазиневрозами, неврозами в переносном смысле слова. Мы уже убедились, что о росте случаев неврозов в клиническом смысле говорить не приходится. Это значит, что клинические неврозы не распространились настолько, чтобы стать коллективными. Поскольку мы имеем право говорить о коллективных неврозах в параклиническом смысле, согласно нашему опыту, они характеризуются четырьмя симптомами.

• Установка на временность бытия. Современный человек привык жить одним днем.

• Фаталистическая жизненная позиция. Если человек с установкой на временность бытия говорит, что действовать и брать свою судьбу в свои руки не нужно, то фаталист вообще не считает это возможным. Современный человек одержим суевериями насчет различных сил рока. Исследование Института Гэллапа показало, что только 45 % австрийских женщин не верят в «астрологическую связь своей жизни с положением звезд».

• Коллективистское мышление. Если в первых двух случаях человек не способен видеть ситуацию, то для двух других симптомов патологии духа времени характерно то, что человек не видит личность – либо свою, либо других людей. Современный человек хочет раствориться в толпе; на самом же деле он в ней погибает, именно как свободное и ответственное существо.

• Фанатизм. Если человек с коллективистским мышлением игнорирует собственную личность, то фанатик игнорирует личность другого, по-другому мыслящего. Он не позволяет ему существовать, для него существует лишь его собственное мнение.

Зададимся вопросом о том, насколько распространены данные симптомы коллективного невроза. В этой связи я попросил своих сотрудников провести выборочное исследование среди людей, не больных неврозом в строго клиническом смысле, задав им следующие вопросы.

Вопрос, связанный с первым симптомом, то есть с установкой на временность бытия, звучал так: «Вы разделяете мнение, что ничто не говорит в пользу того, чтобы действовать и брать судьбу в свои руки, если все равно взорвется атомная бомба и все бессмысленно?» Вопрос ко второму симптому, то есть к фаталистической жизненной позиции: «Вы верите, что человек лишь игрушка внешних и внутренних сил?» Вопрос к третьему симптому, то есть к коллективистскому мышлению: «Считаете ли вы, что самое главное – не выделяться?» И наконец, вопрос, который должен выявить фанатизм: «Вы разделяете мнение, что человек, который хочет лучшего, имеет право использовать любые средства, которые кажутся ему подходящими?» Мы придерживаемся мнения, что фанатика на самом деле ничто так не характеризует, как то, что для него все становится средством для достижения цели. Его позиция сводится к тому, что цель оправдывает средства. В действительности же оказывается так, что, наоборот, есть средства, которые могут осквернить самую святую цель[193].

С помощью этого опроса сотрудники смогли установить, что из всех опрошенных был только один человек без всех четырех симптомов коллективного невроза, а не менее половины опрошенных имели хотя бы три симптома из четырех. Такой результат нашего выборочного исследования показывает, что люди, которые не являются невротиками в клиническом смысле слова, могут страдать коллективным неврозом. Контрольной проверкой можно считать результаты психиатрических исследований, в которых обвиняемые на процессе над военными преступниками оказались клинически здоровыми.

Мы уже знаем, что к неврозу может привести не только психический, но и духовный конфликт, например конфликт совести. Мы назвали его ноогенным неврозом. Понятно, что, покуда человек способен ощущать конфликт совести, он не страдает фанатизмом или коллективным неврозом. И наоборот, тот, кто страдает коллективным неврозом, например политический фанатик, сможет преодолеть его в той мере, в которой будет способен услышать голос совести, страдать от него.

Несколько лет назад я говорил об этой теме на конгрессе врачей перед коллегами, которые жили при тоталитарном режиме. После доклада они подошли ко мне и сказали: «Нам хорошо знакомо то, о чем вы говорили. Чтобы вы знали, у нас это называется болезнь функционера. Какое-то количество партийных функционеров со временем доходят до нервного срыва из-за растущего давления на их совесть, но тогда они исцеляются от политического фанатизма». Одним словом, если одновременное существование коллективного невроза и клинического здоровья возможно, то отношение между коллективным неврозом и ноогенным неврозом обратно пропорционально.

Все четыре симптома коллективного невроза – установку на временность бытия, фаталистическую жизненную позицию, коллективистское мышление и фанатизм – можно свести к бегству от ответственности и боязни свободы. Свобода и ответственность, однако, составляют духовность человека. Но современный человек духовно пресыщен, и это духовное пресыщение является сутью современного нигилизма.

Часть II. Логотерапия и экзистенциальный анализ

Глава 3. Логотерапия как специфическая терапия ноогенных неврозов

Ноогенные неврозы требуют терапии, которая действует там, где коренится сам невроз, – терапии, исходящей из духовного (такую терапию я назвал логотерапией), или терапии, направленной на духовное постольку, поскольку она ориентируется на духовную экзистенцию личности (такую терапию я назвал экзистенциальным анализом). Конкретный случай из практики может это все пояснить.

Одна пациентка обратилась ко мне из-за нервозности, плаксивости, заикания, повышенной потливости, тремора, дрожания век и потери 7 кг за четыре месяца. В основе всего этого лежал конфликт совести между браком и верой. Что чему она должна была принести в жертву? Она уделяла большое внимание религиозному воспитанию детей, в то время как ее муж, выраженный атеист, был решительно против. Сам по себе конфликт свидетельствует о проблеме человеческого характера, а не о болезни; только воздействие этого конфликта, невроз, является заболеванием. Однако его нельзя вылечить, не обратившись к вопросу о смысле и ценностях. Пациентка сама утверждает, что ее жизнь была бы прекрасна, спокойна, и в ее душе царил бы мир, если бы она приспособилась к своему мужу и к социальному окружению в общем. Но проблема следующая: нужно ли, можно ли приспособляться любой ценой, тем более к такому мужу, такому обществу? Приспособиться к мировоззрению своего мужа она-то и не может, ведь тогда, как она считает, она бы принесла в жертву себя.

Если бы пациентка не отметила это, то в процессе психотерапии (в данном случае – логотерапии) при лечении этого невроза (очевидно, ноогенного, возникшего из духовного конфликта и поэтому нуждающегося в лечении, исходящем из духовного) мы ни в коем случае не должны были бы диктовать пациентке то или иное направление (будь то приспособление к мужу или же утверждение своего собственного мировоззрения). Логотерапия должна привести человека к осознанию ответственности, но она не может навязывать ему какие-то ценности; она должна ограничиваться помощью на пути самостоятельной реализации ценностей, которые ждут этого человека, и исполнения смысла. Ни в коем случае терапевт не должен оказывать давление на мировоззрение и иерархию ценностей пациента. Пациентка отчетливо дала понять, что отказаться от своих религиозных убеждений или от их реализации означало бы для нее пожертвовать собой. С точки зрения терапии это дает нам право объяснить ей, что ее невротическое заболевание представляет собой нечто большее, чем духовное насилие над собой. Сначала нужно было смягчить аффективный отклик со стороны организма и с помощью медикаментов снять воздействие духовного конфликта на психофизический организм, затем приступить к каузальной терапии, посоветовав пациентке не приспосабливаться к мужу в принципиальном отношении (относительно ее мировоззренческих принципов). Однако также мы посоветовали ей в тактическом отношении, именно исходя из ее религиозных представлений, избегать всяких провокаций со стороны мужа и таким образом упростить ему путь для лучшего понимания ее убеждений.

Врач должен остерегаться от навязывания своего и любого другого мировоззрения. Логотерапевт остерегается этого уже по той причине, что пациент может переложить на него свою ответственность, а логотерапия, по сути, воспитывает в человеке ответственность. Исходя из этой ответственности, больной должен сам прорваться к конкретному смыслу своего бытия. Экзистенциальным анализом я называю метод психотерапевтического лечения, который может помочь пациенту открыть в своем бытии ожидающие его моменты смысла, нащупать ценностные возможности. Конечно, подобный экзистенциальный анализ предполагает образ человека, в рамках которого смысл, ценность и дух имеют свое подобающее место. Иными словами, предполагается образ человека духовного, свободного и ответственного за осуществление ценностей и исполнение смысла: образ смыслоориентированного человека.

Разумеется, логотерапия не стремится заменить психотерапию в узком смысле слова, как она существовала до сих пор, она хочет лишь дополнить ее, сделать ее более полной, более цельной. Она хочет также сделать цельным представление о человеке (к цельности которого, как мы уже знаем, относится духовное). Рихард Кремер однажды прекрасно сказал по поводу логотерапии, что раньше дух противопоставлялся душе, но теперь дух стал нашим помощником в вопросе здоровья души, и мы выступаем против болезни тремя колоннами войск: соматотерапией, психотерапией и логотерапией[194].

Если мы называем логотерапией психотерапию, которая не только не игнорирует духовное, но как раз таки исходит из духовного, то логос подразумевает духовное и, сверх этого, смысл, но это не имеет прямого отношения к религиозности.

Психоанализ познакомил нас с волей к удовольствию, которую мы относим к принципу удовольствия, а индивидуальная психология рассказала нам о воле к власти в форме стремления к значимости. Но еще глубже закреплено в человеке то, что мы называем волей к смыслу[195]: его борьбу за максимально возможное исполнение смысла своего бытия.

Индивидуальная психология исходила из чувства неполноценности. Современный человек страдает не столько от ощущения, что он стоит меньше другого, сколько от чувства, что его существование не имеет смысла. Это чувство отсутствия смысла опережает чувство неполноценности в этиологии невротических заболеваний.

Мы придерживаемся мнения, что если притязание человека на максимальное исполнение смысла его бытия остается неудовлетворенным, то это может быть не менее патогенным, чем сексуальная фрустрация. Мы постоянно наблюдаем, что в случаях, в которых сексуальная фрустрация находится на переднем плане, на заднем плане располагается экзистенциальная фрустрация: напрасный запрос человека на максимально возможное исполнение смысла бытия, которое может сделать его жизнь по-настоящему достойной проживания. Только в экзистенциальном вакууме буйствует либидо.

Агорафобия, например, не обязательно должна быть выражением исключительно гипертиреоза и симпатикотонии или коллапсофобии при гипокортикозе с артериальной гипотензией, как мы видели на примере случаев выше.

Мне вспоминается случай, в котором, как выяснилось, страх пациентки был экзистенциальным. «Бесконечность, – говорила она, – меня угнетает; я в ней теряюсь; мне не за что держаться, и я будто растворяюсь». Кому в этой связи не придут на ум слова Паскаля об ощущении бесконечного пространства и времени или высказывание Шелера: «Бесконечная пустота пространства и времени – это пустота людских сердец». Поскольку страх боится «ничто», «бесконечная пустота пространства» занимает здесь место «ничто», но эта пустота макрокосма кажется всего лишь проекцией внутренней пустоты, экзистенциальной опустошенности, пустоты микрокосма: отражением бессодержательности собственного бытия. Если же бытие становится бессодержательным или субъект такого бытия – беспредметным, тогда у него нет предмета, который он мог бы экзистенциально наполнить, тогда этот субъект становится собственным объектом – объектом самоотражения. Со времен Хауга мы знаем, что форсированного самонаблюдения достаточно, чтобы спровоцировать явление деперсонализации. Вполне понятно, что изначальный страх соотносится с деперсонализацией как со своим мнимым основанием и приводит к тому, от чего наша пациентка больше всего страдает: к страху перед психотическими заболеваниями (она принимает деперсонализацию за их тревожные признаки), то есть возникает психотофобия. В данном случае пациентке к тому же пришлось несколько раз подвергнуться влиянию патогенных ятрогенных факторов, которые все больше закручивались в кокон психотофобного страха ожидания. В итоге она боялась одного: «оказаться на койке в психбольнице».

Исходя из мультидимензиональности данного случая, терапия строилась следующим образом.

• Функциональный аспект: страх (здесь – готовность к страху) имеет вегетативную или эндокринную базу. В соответствии с этим пациентка получает инъекции дигидроэрготамина. Этот вегетативный компонент страха не имеет основания, только причину. Основания он создает себе сам – мнимые основания.

• Реактивный, ятрогенный аспект: соответствующие мнимые основания дают пациентке необдуманные слова врачей, к которым она ходит на прием. Из этих слов она сделала вывод, что ее психотофобия обоснованна, а страх – это предвестник психоза. На этом «основании» у пациентки развивается страх перед страхом. Касаемо этого вторичного, потенцируемого и потенцирующего, страха мы приводим аргумент, что пациентку заставляют испытывать страх перед страхом мнимые основания, что психотофобия на самом деле здесь не имеет обоснования и она может эту тревожность игнорировать и действовать, как будто ее нет.

• Экзистенциальный аспект: действовать так, будто нет симптома, может лишь тот, кто делает это ради чего-то. С точки зрения терапии необходимо привести пациентку к конкретным смысловым возможностям ее личного бытия, как делает это экзистенциальный анализ.

Понятно, что логотерапия апеллирует к воле к смыслу. Таким образом, она заслуживает названия апеллятивной психотерапии. Однако она обращается не только к воле к смыслу, она должна в первую очередь пробудить ее там, где она вытеснена, не осознана. С предметной стороны такая логотерапия в случаях фрустрации воли к смыслу, то есть экзистенциальной фрустрации, всегда должна будет стараться выявить конкретные личностные возможности реализации смысла – возможности, реализация которых требуется именно от данной личности и представляет собой его задачу; она должна выявить ценности, осуществление которых сможет удовлетворить фрустрированную смысловую волю и запрос человека на смысл своего бытия. В этот момент логотерапия перетекает в экзистенциальный анализ – так же, как всякий экзистенциальный анализ венчается логотерапией. Если Дарвин говорил о борьбе за существование, а Кропоткин – о взаимопомощи, то экзистенциальный анализ концентрируется на борьбе за смысл бытия и видит себя помощником в поиске смысла.

Нередко оказывается так, что врач, который столкнулся с врачебным душепопечительством, дезертирует, будь то бегство в соматическое или психическое. Первое происходит, когда возникают попытки накормить пациента транквилизаторами и таким образом от него отделаться. Любым способом врач пытается, по словам Ницше, «с лучшими намерениями отсечь все так называемые терзания души и уколы совести».

Если соматологизм игнорирует духовное, то психологизм проецирует ноэтическое в психическую плоскость. К ноэтическому, однако, относится и воля к смыслу. Врач бежит в психическое, когда он не дает пациенту (который находится в отчаянии, потому что сомневается в смысле своего бытия) рациональные доводы, которые говорили бы против самоубийства, а скорее занимается выяснением эмоциональной подоплеки, которую хочет «вскрыть». Как будто истинность мировоззрения зависит от здоровья того, кто так или иначе «взирает на мир»[196]. В действительности истина существует, несмотря на болезнь, притом не только невротическую, но и психотическую. 2 × 2 = 4, даже если это утверждает параноик. Проблемы и конфликты сами по себе не болезненны. Даже неразрешимые конфликты как таковые, как неразрешимые – не болезнетворны. Мы не придерживаемся «простодушного мнения, что здоровому человеку неведомы неразрешимые конфликты» (Вайтбрехт). Как существует истина вопреки болезни, так есть и страдания вопреки здоровью. О первом забывает психологизм, а о втором – патологизм.

Патологизм не видит различия между просто человеческим и истинно болезненным. Отчаяние не обязано быть болезненным. Один из моих пациентов, профессор института, который периодически страдал эндогенной депрессией, задавался вопросами смысла своего бытия не в депрессивные, а в нормальные периоды.

Так, и отчаяние человека по поводу мнимой бессмысленности своей экзистенции, это сомнение в смысле (которое лежит в основе всякого отчаяния), само по себе не патогенно. Такое отчаяние характеризует в принципе человека, а не болезнь. Утверждать то, что человек, сомневающийся в смысле своего бытия, уже потому болен, было бы патологизмом. От нас же требуется различать humanem[197] от morbidem[198].

Даже не всякое самоубийство является патологическим. И ни в коем случае «самоубийство не должно быть завершением развития психической болезни», как написано в одной книге. Это не значит, что самоубийством человек может решить проблему или конфликт. Мы видим, что некоторым самоубийцам не хватает смелости, а некоторым – смирения; но, если первый не является героем, а второй святым, это еще не значит, что оба дураки. Они страдают не от душевной болезни, а от нужды духа: бедствия совести. Если совесть самоубийцы заблуждается, то это заблуждение свойственно человеку.

Больше всего патологизм вызывает опасения не там, где путают человеческое с болезненным, а где принимают самое человеческое, что только существует, то есть заботу о максимально возможном исполнении смысла бытия, за «слишком» человеческое – за его слабость, комплекс. Насколько мало запрос человека на смысл своего бытия является признаком болезни, настолько же мало говорит о ней воля к смыслу, и мы даже мобилизуем ее в качестве средства исцеления (в смысле психотерапии, исходящей из духовного).

Мы должны помнить не только о том, что смысловая воля представляет собой самый человеческий из всех феноменов, но и что ее фрустрация не несет в себе ничего болезненного. Человек не обязательно болен, если считает свое бытие бессмысленным, от этого даже не обязательно становятся больным. Экзистенциальная фрустрация не является ни нездоровой, ни болезнетворной. Иными словами, она сама по себе не патологическая и не обязательно патогенная. Если она и патогенна, то лишь факультативно. Когда она становится патогенной фактически (патогенный = приводящий к заболеванию) и на самом деле приводит к невротическому заболеванию, то такие неврозы мы называем ноогенными (ноогенный = возникший из духовного).

Спросим себя: «Когда экзистенциальная фрустрация становится патогенной?» Необходимым условием является отклик в виде соматопсихической аффекции[199], она должна присоединиться к экзистенциальной фрустрации. Иными словами, чтобы возник ноогенный невроз, при экзистенциальной фрустрации свою роль должна сыграть соматопсихическая аффекция. Собственно, по-другому это произойти не может, именно с точки зрения логотерапии. Согласно логотерапии, болезненный процесс с самого начала может существовать только в области психофизического организма, но не в духовном измерении личности: духовная личность не подвержена болезни. Однако человек вполне может заболеть. Когда бы это ни происходило, вовлекается психофизический организм. Говоря о неврозе, мы должны подразумевать поражение психофизического организма. В этом смысле мы осознанно говорим только о ноогенных неврозах, но не о ноэтических неврозах. Ноогенные неврозы – это неврозы «из духа», но не болезни «внутри духа». Не существует «ноозов» (ноэтических неврозов). Что-то ноэтическое не может быть патологическим и поэтому не может быть невротическим. Неврозы не ноэтические, не духовные заболевания, не болезни в духовности человека. Это всегда болезнь человека в его единстве и целостности. Из всего сказанного следует, что нужно отдавать предпочтение названию «ноогенные неврозы», а не термину «экзистенциальные неврозы». Экзистенциальной, по сути, может быть только фрустрация, а она не невроз и не патология.

Добравшись до этого пункта наших размышлений, наряду с опасностью патологизма, о которой мы говорили ранее, мы видим еще одну опасность: опасность ноологизма. Жертвой ошибки ноологизма было бы утверждение, что всякая экзистенциальная фрустрация патогенна. Невроз не коренится в экзистенциальной фрустрации, так же как экзистенциальная фрустрация не является чем-то невротическим. Приль из Университетской гинекологической клиники Вюрцбурга сообщает, что он в 21 % случаев органоневроза установил экзистенциальный патогенез. А моя сотрудница Ева Нибауэр, руководительница психотерапевтического амбулаторного отделения неврологической поликлиники Вены, смогла квалифицировать лишь 14 % всех случаев заболеваний в качестве ноогенных неврозов. Аналогичный процент случаев смогли выявить Вольхард и Ланген: 12 % – не больше и не меньше. Это значит, что не всякий невроз является ноогенным, не всякий невроз возникает из конфликта совести или проблемы ценностей.

Если психологизм ошибочно диагностирует любой невроз (в том числе ноогенный) как психогенный, то ноологизм считает любой невроз (в том числе и психогенный или соматогенный псевдоневроз) ноогенным. Для такого явного ноологизма типичными являются следующие утверждения: «Невроз – это всегда преувеличение относительных ценностей»[200] или «Проблематика Бога в любом анализе является центральной проблематикой конфликта»[201]. Если один автор утверждает, что невроз всегда является преувеличением относительных ценностей, тогда он абсолютизирует не только то, что сам называет относительным, тогда речь идет о явном ноологизме. Невроз нельзя свести к абсолютизации относительных ценностей, и эта ценностная абсолютизация не обязательно приводит к неврозу. Не будем святее самого Папы. Представитель ордена францисканцев отец Вандервельдт из Вашингтонского католического университета Америки подтверждает нашу позицию, четко объясняя, что не всегда в основе невроза лежит конфликт в принципе, не говоря уже о конфликте моральном или религиозном. Когда другой автор, вопреки предостережению Вандервельдта, кладет в основу этиологии неврозов не моральный, а религиозный конфликт, причем как единственно возможный, «обожествляет» его (используя его любимое выражение) и утверждает, что проблематика Бога является в каждом (!) анализе центральной проблематикой конфликта, он игнорирует достойное предупреждение Вайтбрехта: «Нам не положено судить о вине, приняв позу священника, не говоря уже о том, чтобы идти на риск и рассматривать заболевание как форму столкновения с божественным порядком. От высокомерного желания видеть насквозь и разоблачать нужно отказываться как от неподобающего врачу».

Рядом со Сциллой психологизма нас поджидает Харибда ноологизма. Если психологист проецирует духовное из области человеческого, которое может конституироваться только благодаря духовному измерению, в плоскость психического, то ноологист интерпретирует телесное однобоко и исключительно в смысле выражения духовного. На самом деле телесные болезни не всегда имеют то значение в истории жизни и ту выразительную ценность для души, которую им так щедро приписывает психосоматическая медицина.

Психосоматическая медицина учит следующему: заболевает лишь тот, кто делает себя больным или печалится. Оказывается, при определенных обстоятельствах заболеть может и тот, кто радуется. Если мы неправильно понимаем слова Ювенала (mens sana in corpore sano[202]), подразумевая, что здоровый дух обусловлен здоровым телом, тогда я, как психиатр, могу засвидетельствовать, что бывает и mens insana in corpore sano, и, как невролог, могу ручаться, что встречается mens sana in corpore insano (например, в парализованном теле). Конечно, любая болезнь имеет свой «смысл», но истинный смысл болезни находится не в факте болезни, а скорее в способе страдания. Этот смысл должен придать болезни сам человек, и это происходит, когда homo patiens[203] в своем искреннем стойком проживании судьбы реализует все еще возможный смысл судьбоносно необходимого страдания. Задача врачебного душепопечительства заключается в освещении такой возможности смысла, то есть в его нахождении.

Заболевания, вызванные из психического, но не имеющие там свою причину, то есть не являющиеся психогенными, мы называем психосоматическими. В отличие от психосоматической медицины, мы не считаем, что специфические комплексы, конфликты, проблемы и травмы становятся патогенными. Легко прослеживается тот факт, что комплексы, проблемы, конфликты и травмы, которых обычно обвиняют в патогенезе, встречаются практически повсеместно. И если их обнаруживают в анамнезе, это еще не значит, что они стали причиной заболевания. Такой вывод был бы подобен заключению, что риф, который становится виден только при отливе, имеет свою причину в отливе. В действительности отлив только обнажает риф. Точно так же различные комплексы, конфликты, проблемы и травмы не являются причинами определенных заболеваний, и в анамнезе они всплывают так часто и в таком разнообразии лишь потому, что подобные пациенты охвачены страхом и тревогой, а их тревожность и есть влияние невротических заболеваний.

Аналогичное применимо, в частности, и к области ноогенеза (не патогенеза в общем). Что касается ноогенных неврозов, экзистенциальная фрустрация, которая может лежать в их основе, настолько распространена, что она сама по себе не может быть патогенной, то есть при ней также должно присутствовать соматопсихическое поражение и психофизический организм должен быть вовлечен. Этиология невротических заболеваний выглядит следующим образом.

I. Личностная реакция.

• Вредная пассивность: бегство от страха – реакция, характерная для невроза страха.

• Вредная активность:

– борьба с навязчивостью – реакция, характерная для невроза навязчивости;

– борьба за удовольствие – реакция, характерная для сексуальных неврозов.

(В противовес этому терапевтическая корректировка направлена:

• на стойкую пассивность, игнорирование невроза, чего можно ожидать и требовать от пациента лишь в той мере, в которой c его стороны возникают действия в соответствии с

• правильной активностью.)

II. Организменный резонанс, при котором, собственно, речь идет sit vernia verbo[204] о реакции психофизического организма на реакцию духовной личности. Организменные резонаторы определяются:

• соответствующей диспозицией;

• соответствующей конституцией.

В том, что касается диспозиции, значение имеет не только чрезмерная нагрузка, но и освобождение от нее. Манфред Пфланц и Туре фон Икскюль смогли показать, что человек, даже с точки зрения внутренней медицины, заболевает только тогда, когда испытывает либо чрезмерную, либо недостаточную нагрузку; иными словами, когда у него нет задачи, соответствующей его силам. Если же она у него есть, тогда она оказывается антипатогенной, поддерживающей его здоровье. Важно, чтобы терапия смогла скорректировать соответствующую нагрузку, которая требуется от человека со стороны того, в соответствии с чем ему нужно действовать (см. выше). Что касается конституции, мы узнали о значении:

1) психопатии (в особенности ее анакастической формы);

2) невропатии (при этом мы выделили преимущественно симпатикотонные и ваготонные клинические картины, в зависимости от симптомов);

3) эндокринопатии, в рамках которой мы говорили:

– о базедовидных (гипертиреоидных);

– аддисоновидных (гипокортикоидных);

– тетаноидных формах.

Нельзя упустить ни один момент, являющийся частью этиологии невротических заболеваний. Нельзя переоценивать ни один из этих моментов и тем самым впадать в соматологизм, психологизм или ноологизм (рис. 15).

Рис. 15

Глава 4. Логотерапия как неспецифическая терапия

Из вышесказанного мы можем сделать вывод, что при ноогенных неврозах логотерапия представляет собой специфическую терапию: ноогенные неврозы как неврозы, происходящие из духовного, требуют логотерапии в качестве терапии, исходящей их духовного. При ноогенных неврозах логотерапия показана постольку, поскольку эти неврозы представляют более узкую область показания логотерапии. В рамках границ данной области логотерапия в действительности является заменой психотерапии. Но существует и другая область применения логотерапии, и ее представляют неврозы в узком смысле слова, то есть не ноогенные, а психогенные. Внутри данной области логотерапия означает не замену психотерапии, а лишь ее дополнение. Логотерапия ни в коем случае не является дополнением лишь психотерапии, она является также дополнением соматотерапии, или, выражаясь точнее, соматопсихической симультанной терапии, которая применяет свой рычаг как к соматическому, так и к психическому, чтобы сорвать невроз с этих двух петель. Мы постоянно наблюдаем, как между вегетативными и эндокринными нарушениями (с одной стороны) и характерными патогенными реакциями на эти функциональные расстройства (с другой) возникает порочный круг, в котором к вегетативной готовности к страху присоединяется реактивный страх ожидания, вследствие чего пациент и доходит до невроза страха. Образовавшемуся таким образом невротическому кругу должны соответствовать терапевтические щипцы, бранши которых охватывают как соматическое, так и психическое. На практике это осуществляется, к примеру, следующим образом: в случаях, в основе которых лежит гипертиреоз, наряду с психотерапией реактивного страха ожидания с помощью инъекций дигидроэрготамина проводится целевая терапия вегетативной готовности к страху. Однако именно в таких случаях мы обнаружили, что подобную терапию можно считать успешной и что невроз будет полностью преодолен благодаря ориентации пациента на конкретный смысл личного бытия, который нужно осветить путем экзистенциального анализа.

Невротический круг может разрастаться только в экзистенциальном вакууме, и терапию можно считать удачной лишь в том случае, когда удастся заполнить экзистенциальный вакуум, как это делает логотерапия. В этом случае она представляет собой ноэтическое дополнение соматопсихической терапии.

Логотерапия ни в коем случае не игнорирует биологическое, физиологическое; она лишь хочет одного: чтобы, помимо физиологии и психологии, не забывали о ноологическом. Когда при завершении строительства дома кровельщик кладет крышу, никто не упрекнет его в том, что он не занимался подвалом.

В случаях, о которых речь шла выше, едва ли можно сказать, что экзистенциальный вакуум, в котором может разрастись невротический круг, был патогенным; однако заполнение этого экзистенциального вакуума оказало антипатогенное действие, если использовать слова Манфреда Пфланца и Туре фон Икскюля. Значит, и в таких сомато-психогенных случаях, которые ни в коей мере не возникли из духовного, показана терапия, восходящая из духовного, то есть логотерапия. В отношении этих случаев справедливы слова Парацельса, что, хотя болезнь и возникает из природы, ее лечение происходит из духа. Неврозы не были ноогенными, и все же при них тоже была показана логотерапия, совмещенная с соматопсихической симультанной терапией. В таких случаях можно говорить о логотерапии как о неспецифической терапии.

В этом отношении мне представляются необычайно точными слова Эдит Вайскопф-Джоэльсон из Университета Джорджии: «Хотя традиционная психотерапия настаивает на том, что терапевтическая практика должна основываться на данных этиологии, вполне вероятно, что определенные факторы могут вызывать неврозы в раннем детстве, а совершенно другие – во взрослом возрасте… Помощь пациенту в разработке эффективных и социально приемлемых способов защиты от тревожности – таких, как поддерживающая система этических ценностей, – кажется более реалистичной, хотя, возможно, и менее амбициозной целью терапии, чем “докапываться до корней” какого-то расстройства». Следующий пример из практики послужит этому иллюстрацией.

Элеонора В. (Неврологическая поликлиника, амб. 3070/1952), 30 лет. Пришла с тяжелейшей психотофобией, криминофобией, гомицидофобией и суицидофобией. Ее психотофобия основывается на гипнагогических галлюцинациях. Вероятно, пациентка эйдетик. Помимо этого, она выраженный ананкаст, и ее ананказм составляет психопатическую сторону конституциональной основы ее невроза, в то время как невропатическая сторона выступает в форме симпатикотонии (в легитимности которой мы вместе с Гоффом и Куртиусом не сомневаемся) или пересекающегося с ней гипертиреоза: щитовидная железа увеличена, экзофтальм, тремор, тахикардия (частота пульса 140 в минуту), потеря веса (5 кг), основной обмен +72 %. К этой конституциональной базе добавляется диспозициональный момент: вегетативное расстройство вследствие проведенной два года назад струмэктомии и, наконец, кондициональный фактор – вегетативный дисбаланс. Однажды пациентка против обыкновения выпила крепкий кофе, и у нее произошел вегетативный приступ страха, на который она начала реагировать страхом ожидания («После первого приступа одна мысль о нем вызывает у меня страх»). Позже страх ожидания сконденсировался, как нам уже известно, вокруг ананкастических навязчивых мыслей. Это все, что касается конституциональных, диспозициональных и кондициональных моментов, или сомато- и психогенеза.

Кроме того, выяснилось, что пациентка пребывает в экзистенциальном вакууме: «Я ощущаю духовную пустоту, мне все кажется бессмысленным, больше всего мне всегда помогала забота о ком-то, но теперь я одна; мне бы снова хотелось обрести смысл жизни!» Мотивация, которая привела пациентку к нам, заключалась не в ее экзистенциальной фрустрации, но эффект терапии наступил только тогда, когда ей был указан путь к заполнению экзистенциального вакуума и к устранению невротических наслоений.

Ввиду широкого спектра возможных показаний и сочетаемости экзистенциально-аналитической логотерапии становится понятна решительность слов Арнольда: «Всякая терапия должна быть в какой-то степени логотерапией, пусть и в усеченном виде».

Глава 5. Парадоксальная интенция и дерефлексия

5.1. ПАРАДОКСАЛЬНАЯ ИНТЕНЦИЯ

5.1.1. ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ МЕТОД

В своем предисловии к книге о логотерапии Оллпорт называет логотерапию одним из направлений, которые в США классифицируются как экзистенциальная психиатрия. Роберт Лесли, однако, утверждает, что логотерапия именно в этом отношении занимает «заслуживающее внимания исключительное положение», поскольку она, в отличие от других экзистенциальных психиатрических направлений, смогла породить реальный метод. Аналогичные представления мы находим в работах Дональда Твиди, Аарона Унгерсма, Годфрида Качановски и Крамбо. Речь идет о парадоксальной интенции, как она была описана в моей работе 1939 года «О медикаментозной поддержке психотерапии при неврозах»[205].

Далее я хочу представить парадоксальную интенцию. Но мы будем действовать не с помощью индукции, то есть исходя из терапии неврозов, а дедуктивном способом, то есть выведем парадоксальную интенцию из теории неврозов.

С этой целью мы возвращаемся к неврозу страха. Мы постоянно наблюдаем, что страх у пациентов, страдающих неврозом страха, усиливается до страха перед страхом, который мотивируется коллапсофобией – инфарктофобией или инсультофобией, в зависимости от того, чего пациент боится. Из опасения перед страхом пациент подается от него в бегство; проще говоря, он убегает от страха и парадоксальным образом остается на том же месте, потому как мы имеем дело с первой из описанных нами типичных реакций – агорафобной реакцией.

По-иному обстоит дело с неврозом навязчивости: пациент боится навязчивости. При этом его страх мотивирован опасением, что то, от чего он страдает, может выйти из своих рамок, быть предвестником или даже признаком душевной болезни (психотофобия), что он сам может что-то натворить (криминофобия), причинить зло себе (суицидофобия) и другим (гомицидофобия). В то время как тревожный невротик спасается бегством от страха, невротик с навязчивостью вступает в борьбу с ней. Реакция пациента заключается в том, что он борется против навязчивых мыслей, атакует и штурмует их, в отличие от тревожного невротика, который бежит от приступов страха. Речь идет об особом типе навязчиво-невротической реакции на психопатический ананказм, причем реакция, характерная для навязчивого невроза, потенцирует ананкастическую психопатию и превращает ее в реактивный невроз навязчивости.

По-другому обстоит дело и с сексуальным неврозом. Борьба за удовольствие – это характерная черта типичной сексуально-невротической реакции. Человек с сексуальным неврозом преследует удовольствие, и именно потому оно от него ускользает. Он охотится за удовольствием, но удовольствие – это эффект, который нельзя «подкараулить», удовольствие должно оставаться побочным эффектом, который нельзя получить, вознамерившись. Охота за счастьем отпугивает счастье, борьба за него гонит его прочь. К форсированной интенции сексуального удовольствия присоединяется форсированная рефлексия сексуального акта, но чрезмерное внимание не менее патогенно, чем чрезмерное намерение.

На примере страха ожидания становится ясно, что боязнь осуществляет то, на что она направлена. По такой же логике форсированное желание делает невозможным то, на что оно направлено. Логотерапия использует это в той мере, в которой старается побудить пациента парадоксальным образом желать или предпринять то, чего он так боится.

Как при тревожно-невротической боязни страха, так и при навязчиво-невротической боязни навязчивости мы имеем дело с боязнью чего-то ненормального, в то время как форсированная интенция мужской потенции и женского оргазма, которую мы встречаем в случаях сексуального невроза, не является боязнью чего-то ненормального, а представляет собой форсированное желание чего-то нормального. Что же произойдет, если мы свяжем желание с чем-то ненормальным и таким образом перечеркнем его планы (рис. 16)?

Рис. 16

Что было бы, если бы мы побудили и подвели пациента с фобией к тому, чтобы он попробовал захотеть именно того, чего он боится (пусть даже это удастся лишь на мгновение)? Предположим, что я страдаю расстройством потенции и подчеркнуто хочу соития, то есть испытываю форсированную интенцию, и как раз поэтому делаю его невозможным. Что, если я, страдая агорафобией, так же подчеркнуто захотел бы потерять сознание? Когда нашим пациентам с фобией удается парадоксальным образом направить свою интенцию на то, чего они боятся, эта психотерапевтическая мера оказывает на них удивительно благотворное действие. В тот момент, когда пациент становится способным подменять страх на (парадоксальное) намерение, он как бы лишает свои опасения силы.

Все это можно объяснить на конкретном примере. Обратимся снова к случаю молодого коллеги, страдавшего тяжелой гидрофобией.

Изначально пациент вегетативно лабилен. Однажды он протянул своему начальнику руку и при этом заметил, что сильно вспотел. В следующей аналогичной ситуации он уже со страхом ожидал потливости, и страх ожидания ее активировал. Мы посоветовали нашему гидрофобному коллеге при случае (при тревожном ожидании потливости) почти что вознамериться хорошенько попотеть перед тем, с кем он встретится. «До сегодняшнего дня из меня вылился 1 литр пота, – так он говорил себе (как впоследствии нам признавался), – а теперь это будет 10 литров!» И каков результат? После четырех лет фобии с помощью рекомендованного нами способа он смог полностью освободиться от нее за одну неделю (после единственного сеанса).

Такие результаты терапии доказывают не в последнюю очередь то, что так называемая краткосрочная терапия в итоге может быть эффективной даже тогда, когда она не претендует на то, чтобы быть глубинной психологией. Из этого не следует, что она должна быть психологией поверхностной. Впрочем, противоположностью глубинной психологии является вовсе не поверхностная, а вершинная психология[206]. Что касается утверждения, будто речь при всем этом идет о симптоматической терапии, сошлемся на слова Шульца: «Часто выражаемое опасение, будто за устранением симптома в таких случаях обязательно должно следовать образование замещающего симптома или иного расстройства, является абсолютно необоснованным обобщающим утверждением».

Пациент должен объективировать невроз и дистанцироваться от него. Пациент должен научиться смотреть страху в глаза, даже смеяться ему в лицо. Для насмешливости необходимо мужество. Врач не должен стесняться объяснять пациенту, даже в шутливой форме, то, что пациент должен говорить сам себе. Ничто не дает пациенту дистанцироваться от самого себя так, как это делает юмор. Юмор заслуживает того, чтобы называться экзистенциалом, подобно заботе (М. Хайдеггер) и любви (Л. Бинсвангер).

5.1.2. СЛУЧАИ ИЗ КЛИНИЧЕСКОЙ ПРАКТИКИ

Как же выглядит применение парадоксальной интенции на практике?

Однажды к нам обратился молодой хирург. Каждый раз, когда начальник его клиники заходил в операционный зал, он боялся задрожать во время операции; позже достаточно было одного этого опасения, чтобы действительно заставить его дрожать; в итоге ему удавалось подавить эту фобию тремора или вызываемый ей тремор, напиваясь перед операциями. Этот случай вызвал терапевтическую цепную реакцию. Спустя несколько недель после того, как я рассказал об этой истории болезни и моем методе его лечения на клинической лекции, я получил письмо от одной слушательницы, студентки, изучающей медицину. Она писала следующее: она также страдала фобией тремора, которая наступала каждый раз, когда профессор анатомии входил в секционную. Молодая коллега действительно начинала дрожать. После того как услышала на моей лекции про случай молодого хирурга, она решила самостоятельно применить ту же терапию на себе. «Я как следует покажу ему, как надо дрожать! Пусть посмотрит, как хорошо я умею это делать!» После этого – как она мне писала – фобия тремора, как и сам тремор, быстро исчезли.

Еще один случай.

Мари Б. (Неврологическая поликлиника, амб. 394/1955 и стац. 6264/1955). Пациентку лечил доктор Коцоурек, он же составил историю ее болезни. Основной симптом – приступы сердцебиения. Их сопровождает страх и «ощущение, похожее на потерю сознания». После первых приступов сердцебиения и страха наступило опасение, что все это может снова повториться, в результате чего у пациентки опять начинало сильно биться сердце. Особенно она боится упасть в обморок на улице или что с ней случится удар. Доктор Коцоурек рекомендует пациентке говорить самой себе: «Сердце должно биться еще сильнее. Я постараюсь потерять сознание прямо на улице». Пациентке советуют регулярно тренироваться и специально подыскивать все неприятные ситуации, не избегать их. Спустя две недели после обращения в клинику пациентка рассказывает следующее: «Я чувствую себя очень хорошо, и сердце не бьется. Приступы страха исчезли». После того как пациентку отпустили домой, спустя 17 дней она сообщила: «Если иногда сердце начинает биться, я говорю себе: “Сердце должно биться еще сильнее”, и все проходит».

Далее применение парадоксальной интенции будет проиллюстрировано на примерах невроза навязчивых состояний.

Геда Р., 52 года, проживает в С. Еще ее мать страдала тяжелым неврозом навязчивости. Четырнадцать лет назад у пациентки появились первые навязчивые симптомы; до того она была лишь педантична, впоследствии страдала навязчивым счетом. При чтении часто начинает по десять раз и застревает подолгу на одном слове. Должна содержать шкафы в идеальнейшем порядке и все контролировать, при этом боится, что порядок могут нарушить. Чтобы удостовериться в том, что ящики заперты, должна постучать по ним в определенном ритме. Из-за стука повредила костяшки пальцев, ломала ключи и ручки из-за того, что постоянно контролировала, заперты ли двери. Своего мужа тоже не всегда подпускала к ящикам, и однажды ей пришлось купить себе новую рубашку, потому что она не смогла допустить, чтобы муж взял ей рубашку из ее шкафа.

Пациентку приняли в стационар на психотерапевтическое лечение к доктору Нибауэр, и заведующая отделением начала лечить пациентку, проигрывая с ней парадоксальную интенцию. В тот же вечер пациентка навела беспорядок в двух своих ящиках и была этим весьма горда. Примечательно то, что только после этого терапевтического эффекта в беседе с доктором Нибауэр выяснилось, что брат пациентки, когда той было пять лет, сломал ее любимую куклу, после чего она начала убирать свои игрушки. Когда ей было шестнадцать, ее сестра без спроса надевала ее платья, после чего пациентка стала прятать их в шкафу и запирать его.

Доктор Нибауэр тренирует с пациенткой парадоксальную интенцию. Цель – несовершенство. Все должно быть в максимальном беспорядке. Пациентка должна открывать шкаф с желанием все там перевернуть вверх дном. Через два дня после начала лечения пациентке уже не приходится все считать и контролировать. На четвертый день лечения она забывает запереть шкаф на ключ. На шестой день ей не нужно ничего повторять. Спустя две недели после начала лечения пациентка спонтанно сообщает, что она снова может нормально пользоваться авторучкой, а это в течение нескольких лет было невозможным, потому что требовалась определенная «система». «Я очень горжусь собой», – говорит она. Через два дня пациентку выписали, и она сказала буквально следующее: «Я больше не боюсь. Все совершенно нормально. Я еду домой совершенно другим человеком». Пациентка страдала неврозом навязчивости 14 лет, а улучшение наступило за 16 дней. Результат оказался стойким.

Еще один случай.

Карл П. (Неврологическая поликлиника, 901/1956), 44 года. Пациента лечила доктор Нибауэр, она же составила историю его болезни. С детства пациент был очень педантичным. В 16 лет он заболел скарлатиной и лежал в инфекционной больнице. Пациенты, которые лежали с ним в одной палате, тайно покупали себе еду. С тех пор пациент страдает от навязчивой идеи, что любая банкнота может быть источником инфекции. Он боится бактерий, инфекционных болезней, кожных и венерических заболеваний. У него есть свой ритуал: когда он приходит домой с работы, то несколько раз чистит дверные ручки и моет руки. Друзья, которые приходят к нему в гости, об этом знают и делают то же самое, иначе он не успокаивается. Пациент не может ходить в магазин, где ему пришлось бы прикасаться к купюрам. Зарплату он получает всегда в новых купюрах, при этом только десятишиллинговых, поскольку, расплачиваясь ими, ему не приходится получать сдачу бумажными деньгами. Монеты он складывает в специальную сумку и несколько раз их промывает или кипятит дома. Он всегда берет с собой бутылочку воды и мыло. После гостей моет всю квартиру. Когда домой приходит его сын, пациент щеткой чистит его одежду, моет портфель и школьные принадлежности. Так же тщательно он моет и свою машину. Только тогда он успокаивается. У него несколько разных плащей, которые защищают его от бактерий. В таком плаще он чувствует себя защищенным и может даже прикасаться к грязным банкнотам. Во время работы он всегда носит белый защитный плащ, но на концертах он обязан выступать в черном костюме, и тогда он чувствует себя неуверенно и тревожно. Каждую ночь он ложится спать в 02:00 или в 02:30, потому что ему много чего надо спланировать, рассчитать, и только после этого он успокаивается, а во время работы он всегда засыпает. В детстве он никогда не был для матери достаточно чистым, его заставляли мыться. В подростковом возрасте он услышал про гостиницу, в которой кто-то заразился проказой через бананы. С тех пор он не прикасается к бананам, потому что думает, что их собрали прокаженные, поэтому бананы являются особо опасным источником инфекции. В 1953 году лечился амбулаторно, но после пятого сеанса психотерапевт потерял терпение и сказал, что ему помочь нельзя.

Терапия доктора Нибауэр включает парадоксальную интенцию. Пациенту советуют пожелать наступления того, чего он боится, и сказать: «Сейчас я иду на улицу лишь затем, чтобы нахватать как можно больше инфекций». Он должен был обложить себя купюрами, раскидать их повсюду в доме, прикасаться по нескольку раз к дверным ручкам и «копаться в куче бактерий».

Уже на третьем сеансе пациент сказал лечащему врачу: «Это похоже на чудо. Я страдаю от страха бактерий уже 28 лет. Теперь все изменилось. Когда я ушел от вас в субботу, я сразу стал применять ваши рекомендации. Я просто сел в машину, ничего там не протирал, выкинул два пакета для ключей и запасных денег, а бумажник просто сунул в карман. Гараж я тоже не мыл, ручку двери от гаража не протирал бумажкой, как обычно. Дома я не стал мыть руки. Я больше не чищу одежду сына и не мою его портфель, а позволяю ему делать что он хочет. Кроме того, я принес жене и ребенку бананы и сам съел один, притом что раньше я даже не мог зайти в магазин, где продаются бананы».

На четвертом сеансе пациент рассказал, что он по-прежнему придерживается рекомендаций и что еще несколько дней назад он верил, что может скорее внезапно умереть, чем снова перестать выполнять определенные навязчивые действия. Шестой сеанс: «Я везде хожу в одном и том же костюме, избавился от двух плащей: они мне больше не нужны. Вы даже не представляете, сколько я уже могу делать. Чудо заключается в том, что и моей семье не приходится многое делать. Если я могу зайти в квартиру в костюме, не почистив его, мой сын и моя жена, конечно, могут сделать так же. Седьмой сеанс: дальнейшая беседа показала, что пациент периодически боялся болезней еще в раннем детстве. Соседка, присматривавшая за ним, имела привычку рассказывать ему сотни страшных историй, связанных с больницей. Восьмой сеанс: дальнейшее существенное улучшение, пациент даже подвозит на своей машине знакомых, больше не моет автомобиль, помогает при выдаче зарплаты. Иногда все же совершает навязчивые действия чисто механически, не осознавая их. Если его жена обращает его внимание на то или иное действие, ему легко удается их остановить. Три месяца после начала лечения, десятый сеанс: улучшение стабильно. Он ведет абсолютно нормальную жизнь. Спустя три недели – одиннадцатый сеанс: по-прежнему появляются навязчивые идеи, но все же ему каждый раз удается их остановить. Восемь месяцев спустя (25.06.1957): «Я еще не доволен на 100 %, меня периодически относит назад, но по сравнению с прошлым у меня все очень хорошо – на 80 %».

Анна Х. (Неврологическая поликлиника, стац. 3578/1953), педантична с юности. В пять лет настаивала, чтобы у нее было отдельное полотенце. Ничто не было для нее достаточно чистым. Она не спала до пяти утра, чтобы как следует сделать домашнее задание. Delire de toucher[207] высшей степени. Страдания все усиливались. С 1950 по 1951 год пациентка два раза лежала в неврологическом учреждении. Когда ей нужно было по направлению врача прийти в нашу поликлинику, ей пришлось встать в четыре утра, чтобы добраться до нас к двенадцати, – настолько она была парализована навязчивым повторением и контролем.

В нашем отделении пациентка ежедневно посещает сеансы терапии у доктора Нибауэр, и ей советуют пожелать, чтобы все стало максимально грязным. Пациентке рекомендуют «с головой погрузиться в грязь», и она, которая 60 лет страдала тяжелым неврозом навязчивости, на восьмой день лечения стала мыться не больше получаса pro die[208]. На десятый день она умывалась над общей раковиной для пациентов в самой большой палате, и для этого ей потребовалось не больше времени, чем обычному пациенту. На пятнадцатый день ее на два часа отпустили домой, и она помылась там единственный раз. На двадцать первый день ее отпустили снова, и она не мылась вовсе. На двадцать пятый день, когда ее отпустили в третий раз, она сделала себе дома ланч, впервые за много лет. Хотя, перед тем как покинуть отделение, на рекомендацию она сказала: «Исключено. Даже не обсуждается». На тридцатый день ее выписывают практически здоровой, при этом не обошлось без добровольной уборки палаты. Спустя полгода ее пригласили на прием, и она сообщила, что работает полный день и тратит на мытье и одевание не больше часа.

Еще один случай навязчивого мытья.

Фрау Х. (Неврологическая поликлиника, амб. 3578/1953 и стац. 34/1953), страдает тяжелым навязчивым неврозом на основе ананкастической психопатии. Первые симптомы навязчивости появились в раннем детстве. Пациентка страдает от постоянного ощущения, что все вокруг загрязнено, и прикасается только к самому необходимому. Она боится стать грязной, что ей придется мыться и что она не сможет остановиться. Все должно быть разложено и организовано в максимально возможном порядке. Она постоянно находится дома, и ее мать и сестра страдают от болезни пациентки не меньше, чем она сама. «Меня больше ничто не радует», – говорит пациентка. Ее жизнь, по ее словам, не имеет содержания и смысла. Врач нашего отделения, который занимается лечением пациентки, доктор Коцоурек, рекомендует ей игнорировать ощущение загрязненности, более того – подойти к нему с иронией и вознамериться стать максимально грязной. Ее постепенно приучают к беспорядку. Когда она поступила в отделение, ей было необходимо шесть часов для мытья и одевания, а на третий день лечения она совершала свой туалет всего за десять минут.

На пятый день удается сократить это время до пяти минут. Вскоре пациентка приходит в норму, посещает кинотеатр, за четыре часа пребывания дома моется всего один раз. При выписке чувствует себя хорошо, а после выписки ей становится лучше, чем когда-либо. Теперь она может ездить в трамвае, не надевая перчаток.

Разумеется, ананкастическая психопатия нуждается в постоянном психотерапевтическом сопровождении, если не в регулярном стационарном лечении, причем смена обстановки вырывает пациента из привычного окружения, которое не дает покончить с автоматическими навязчиво-невротическими ритуалами и церемониями.

Еще один случай навязчивого мытья.

Фрау Эмилия Б. (Неврологическая поликлиника, амб. 405/1951 и стац. 64/1953), 65 лет. Пациентка страдает тяжелым навязчивым мытьем, притом с четырех лет. Когда она не могла мыть руки, она их облизывала. Позднее стала бояться больных людей, особенно с кожными заболеваниями. Двадцать пять лет назад она встретила больного волчанкой и испугалась, что он мог к ней прикоснуться. После этого не может перестать чистить одежду. Зонтики и перчатки выбрасывает. Избегает людей и нигде не садится, ведь там мог сидеть больной волчанкой. Не прикасается к дверным ручкам. Ее супругу тоже приходится придерживаться церемонии, когда он заходит в комнату: сначала он должен щеткой почистить пальто, затем протереть волосы, почистить обувь, помыть руки и т. д. «Когда он берет сумку для покупок, которая лежит на кухне в определенном месте, он должен так выходить из кухни, чтобы я была уверена, что он нигде с ней не задерживается». Пациентка уже давно не работает и проводит все время в постели: «Это мой спасительный остров». Но даже там она постоянно обтирается платками, которые ее муж не может достаточно хорошо простирать. «Стирка одежды и мытье длятся часами. Кровать протирают до 300 раз, используемые для этого тряпки постоянно стирают» (цитата отрывка из истории болезни, которую составила доктор Нибауэр). «Например, ее муж приносит ей с утра завтрак на специально вымытом подносе. Она должна приготовить место в кровати для завтрака, для чего ей нужен час, поскольку она бесконечно протирает одно и то же место». На простыне не должно быть ни одной складки. Пациентка в отчаянии говорит: «Жизнь превратилась для меня в ад».

Вспоминая аналогичный случай, в котором мы прибегли к лейкотомии и добились исцеления, мы приняли пациентку с целью установления соответствующих показаний. На тот момент ей было нужно шесть часов на переодевание. Доктор Нибауэр лечит ее, используя метод парадоксальной интенции. Спустя девять дней пребывания в отделении она начинает штопать носки других пациентов. После одиннадцати дней она моет стол с инструментами, промывает шприцы, убирает ночные столики, выносит ведра с кровавыми и гнойными бинтами. Спустя тринадцать дней она получила первый отпуск и не помылась дома ни разу. С триумфом рассказала, как съела булочку грязными руками. Через два месяца избавилась от симптомов. Дома для переодевания ей требуется полчаса, «выходит за покупками, по делам, шьет себе одежду на машинке, к которой раньше не прикасалась». Она варит кофе, вытирает пыль и делает все, что раньше не могла делать. Она возвращается домой и не снимает сразу одежду, заходя в комнату, не чистит одежду щеткой и не протирает ее. Шутит по поводу своего невроза. Из-за хронической экземы ее положили в другую больницу в палату, где лежали больные с рожистым воспалением, на что она никак не отреагировала. Однако периодически случаются рецидивы. Она нуждается во врачебной помощи и суппортивной психотерапии. Однако ее заболевание все же приняло более мягкую форму, и нам не нужно прибегать к лейкотомии.

В случаях криминофобии парадоксальная интенция показана в неменьшей степени. Приведем пример.

Пациентке (Неврологическая поликлиника, амб. 1015/1957) 23 года. С 17 лет она страдает навязчивой идеей, что, просто проходя мимо, может ненамеренно кого-то убить. Ей приходится несколько раз возвращаться, чтобы удостовериться, не лежит ли где-нибудь на дороге мертвая женщина. Пациентку лечит доктор Нибауэр. Ей советуют сказать себе следующее: «Вчера я убила тридцать человек, сегодня – десять, мне нужно поторопиться, чтобы вовремя выполнить сегодняшний план». Спустя шесть дней (запись на пленке): «Должна сказать, что парадоксальная интенция действительно работает. Так я быстро покончу со своей навязчивой идеей, будто я кого-то убила!» Доктор Нибауэр: «Как вы теперь ведете себя?» Пациентка: «Очень просто. Когда меня одолевает такая навязчивая мысль, я просто говорю себе, что надо идти дальше, потому что мне надо еще многих убить. Но тогда и навязчивость исчезает».

Аналогичный случай.

Карл Г. (Неврологическая поликлиника, 19/1950), боится, что с ним случится удар, что он заболеет раком, бросится под поезд, выкинет своего ребенка из окна и пр. Эта криминофобия заставила его поставить решетки на всех окнах своей квартиры. Доктор Нибауэр лечит его с помощью парадоксальной интенции: «Вчера я убил одного, позавчера – двух, а сегодня убью трех, и вот тот будет первым». Спустя три месяца пациент рассказывает: «У меня теперь все безупречно. У меня вообще нет навязчивых мыслей. Даже не могу себе представить, что у меня были такие идеи».

Отдельного упоминания заслуживает следующая подгруппа криминофобных страхов: навязчивые идеи богохульства. К ним с точки зрения терапии лучше всего подходить, стараясь ухватить пациента за его собственный невроз навязчивости. Нужно обратить внимание пациента на то, что его богохульство заключается именно в том, что он боится богохульствовать, ведь считать Бога настолько плохим диагностом, что он якобы не может отличить богохульство от навязчивых идей, – это кощунство. В действительности – так мы должны уверять нашего пациента – Бог не связывает навязчивые представления пациента о богохульстве с его личностью. Ананкастическая психопатия – субстрат его невроза навязчивости – на самом деле не относится к его (духовной) личности, а связана с его (психическим) характером. В этом смысле пациент не является ни свободным, ни ответственным, однако он является таковым в смысле своего отношения к навязчивым идеям. Он постоянно борется со своими навязчивыми идеями богохульства и таким образом только усиливает их власть и собственные мучения. Цель нашего метода заключается в том, чтобы остановить борьбу с симптомом, исключив мотив этой борьбы.

Ганс О. Герц, клинический директор госпиталя штата Коннектикут, США, располагает обширной казуистикой. На основании своего многолетнего клинического опыта доктор Герц видит в парадоксальной интенции эффективный метод, который в случаях фобий, неврозов страха и навязчивых состояний является почти что специфическим. Даже в тяжелых случаях невроза навязчивости этот метод позволяет добиться по крайней мере значительного улучшения состояния пациентов. В острых случаях он представляет собой весьма краткосрочное лечение[209]. На симпозиуме по логотерапии, который проходил в рамках 6-го Международного конгресса психотерапии, Герц сообщил о двух следующих историях болезни.

А., 45 лет, замужем, мать шестнадцатилетнего сына, болезнь длится уже 24 (!) года. На протяжении этого периода она страдала тяжелейшим фобическим синдромом, состоящим из клаустрофобии, агорафобии, боязни высоты, страха перед лифтами, мостами и многого другого.

Со всеми этими жалобами она за 24 года прошла лечение у многих врачей, в том числе несколько раз была на долгосрочном психоанализе. Кроме того, несколько раз лежала в больницах, многократно подвергалась лечению электрошоком, в конце концов ей предложили лейкотомию. Последние годы была вынуждена провести в психиатрической клинике. Как электрошок, так и интенсивное лечение барбитуратами, фенотиазинами, ингибиторами моноаминооксидазы и амфетаминами не принесло результата. Кроме ограниченной области возле кровати, она нигде не могла находиться. Несмотря на прием транквилизаторов, постоянно находилась в состоянии сильнейшего возбуждения. Интенсивный психоанализ у опытного аналитика, длившийся полтора года, не увенчался успехом.

1 марта 1959 года доктор Герц взялся за этот случай. Он применял метод парадоксальной интенции. Все медикаменты сразу отменили, но, несмотря на это, данным способом все же удалось устранить один симптом за другим, одну фобию за другой. Сначала пациентке рекомендовали пожелать потерять сознание и вознамериться настолько испугаться, насколько это только возможно. Потребовалось всего несколько недель, и пациентка смогла делать то, что она раньше не могла: выходить из отделения, ездить на лифте и тому подобное – все это с четким намерением потерять сознание и упасть. Например, в лифте она говорила: «Видите, доктор, я так стараюсь упасть или начать бояться – все напрасно, я просто не могу, и все». Она начала впервые за многие годы гулять вне клиники, тщетно намереваясь вызвать у себя страх. Спустя пять месяцев пациентка впервые за 24 года освободилась от всех страхов и отправилась на выходные домой. Лишь с одним она не справилась: не смогла пройти по мосту. После возвращения в клинику Герц в тот же вечер посадил ее в свою машину, подвез к мосту, чтобы она прошла по нему. «Постарайтесь испугаться максимально, насколько это возможно!» – сказал он. «Не получается, я не могу начать бояться, доктор», – ответила она. Вскоре ее выписали. С тех пор прошло четыре с половиной года, которые она счастливо провела в кругу семьи. Пару раз в год она приходит к Герцу, но лишь чтобы выразить ему свою благодарность.

Случай пациента с неврозом навязчивости.

М. П., 56 лет, адвокат, женат, у него есть восемнадцатилетний сын, который учится в колледже. Семнадцать лет назад на него «совершенно внезапно, как гром среди ясного неба» напала ужасная навязчивая идея, будто он ошибся на 300 долларов в расчетах своего подоходного налога и тем самым обманул государство, хотя он качественно и добросовестно заполнял декларацию. «Я больше не мог избавиться от этой мысли, как ни старался», – сказал он Герцу. Он уже видел, как прокуратура преследует его за мошенничество, арестовывает его, видел про себя статьи в газетах и как его лишают должности. Тогда он отправился в санаторий, где проходил сначала психотерапию, а потом 25 раз подвергся электрошоку. Без результата. Тем временем его состояние ухудшилось настолько, что ему пришлось закрыть свою юридическую контору. Во время бессонных ночей ему приходилось бороться со своими навязчивыми мыслями, которые множились изо дня в день. «Едва я освобождался от одной, как возникала другая», – говорил он Герцу. В особенности его мучила навязчивая идея, что может закончиться срок действия его договоров о страховании, а он этого не заметит. Ему все время приходилось их перепроверять и затем класть в специальный стальной сейф, перевязав каждый отдельный договор много раз. В итоге он заключил в лондонской компании Lloyds специально разработанную для него страховку, которая могла его обезопасить от последствий случайных ошибок во время судебной практики. Но практика эта скоро закончилась, потому что навязчивое повторение стало настолько невыносимым, что пациенту пришлось лечь в психиатрическую клинику Мидлтауна.

Тогда Герц начал лечить его парадоксальной интенцией. Четыре месяца подряд три раза в неделю пациент посещал сеансы логотерапии. Ему постоянно рекомендовали использовать следующие формулировки в духе парадоксальной интенции: «Плевать я на все хотел. Черт с этим перфекционизмом. Мне все равно, пусть меня запрут в тюрьме. Чем раньше, тем лучше! Бояться последствий ошибки, которую я могу нечаянно сделать? Можете арестовывать меня – хоть три раза в день! По крайней мере, ко мне вернутся мои кровные денежки, которые я отдал этим господам в Лондоне». Пациент парадоксальным образом намеревался сделать как можно больше ошибок, полностью провалить свою работу и доказать своему секретарю, что он «самый большой мастер по ошибкам». Герц не сомневался, что пациент не только сможет выражать свои парадоксальные намерения, но и формулировать их в максимально юмористической форме, чему доктор, разумеется, должен был поспособствовать. Например, он приветствовал пациента в своей ординаторской следующим образом: «Бог милостивый! Вы все еще на свободе? Я думал, вы давно уже сидите за решеткой. Я уже смотрел в газетах, не написали ли они про большой скандал, который вы учинили». На это пациент обычно отвечал смехом. Он все больше перенимал это ироничное поведение и подшучивал над своим неврозом. К примеру, он говорил: «Мне на все наплевать, пусть меня посадят. В лучшем случае обанкротится страховая компания». Прошло более года после завершения лечения.

Вот что говорит пациент: «Эта парадоксальная интенция успешно справилась с моим случаем. Словно произошло чудо, вот и все, что я могу вам сказать! За четыре месяца ей удалось сделать из меня совершенно другого человека. Конечно, время от времени какой-то старый страх приходит мне в голову, но теперь я сразу могу с ним справиться, теперь я знаю, как с ним управляться!» И со смехом добавляет: «И нет ничего прекраснее, чем когда-нибудь по-настоящему оказаться в тюрьме…»

То, что логотерапия может быть сравнительно краткосрочной, видно в отчете Евы Нибауэр-Коцдеры о статистических результатах амбулаторной психотерапии, которую она проводила согласно принципам логотерапии: в 75,5 % случаев наступало исцеление или улучшение (такое, что какое-либо дальнейшее лечение не являлось необходимым) в среднем после восьми сеансов[210]. Герц поясняет: «Количество необходимых сессий зависит по большей части от того, как долго пациент был болен. Случаи острых заболеваний, которые длились всего от нескольких недель до месяцев, согласно моему опыту, можно излечить за 4–12 сеансов»[211].

Густав Лебцельтерн[212] решительно отрицает утверждение Ганса Гоффа, Штроцка, Бекера и Визенхюттера, что парадоксальная интенция «технически в значительной степени» соответствует известному методу внушения или что внушение по Дюбуа «переживает свое возрождение в форме логотерапии». Герц[213] и Дональд Твиди смогли показать, что парадоксальная интенция не сводится лишь к эффекту суггестии. Согласно наблюдениям Бенедикта, большинство пациентов сначала относились к этому методу явно скептически и вовсе не верили в его успех. Один пациент даже сказал однажды: «Какая чушь! И этим вы будете меня лечить?» И часто больные уходят с большим страхом, когда их призывают желать чего-то в смысле парадоксальной интенции и выполнять упражнения. Они думают: «Это не может помочь!» Но потом пациенты приходят к врачу и говорят: «Не могу поверить, но сработало». Бенедикт говорит в своей диссертации о парадоксальной интенции, что при тестировании на внушаемость пациентов, у которых этот логотерапевтический метод возымел выраженный успех, результаты оказались даже ниже среднего.

«Все же мы хорошо можем понять, что те психиатры, которые потратили годы на то, чтобы получить психоаналитическое образование, редко когда могут преодолеть свою предвзятость в отношении техники Франкла, чтобы самим попробовать и убедиться в эффективности логотерапевтического метода. Но академический дух требует от нас непредвзято проверять все, что предлагает какие-либо терапевтические возможности»[214].

Лечение парадоксальной интенцией возможно также и в тех случаях, когда использующий ее врач относительно своих теоретических убеждений отнюдь не является логотерапевтом. В Венской неврологической поликлинике один коллега, настроенный исключительно психоаналитически, использовал данный логотерапевтический метод как единственно возможный краткосрочный. Член Венского психоаналитического общества попробовал объяснить успешность лечения, которого он добился с помощью данного метода, психодинамически. Американский психоаналитик Эдит Вайскопф-Джоэльсон писала в одной из своих работ по логотерапии следующее: «Психоаналитически ориентированные терапевты могут утверждать, что такими методами, как логотерапия, нельзя достичь реального улучшения, потому что они не затрагивают патологию в ее глубоких слоях, а терапевт занимается скорее закреплением защитных механизмов. Подобные выводы небезопасны. Возможно, они не дают нам увидеть существенные возможности психотерапии на том основании, что эти возможности каким-то образом не вписываются в нашу собственную теорию неврозов. Прежде всего мы не должны забывать, что, когда мы говорим о защитных механизмах, глубоких слоях и закреплении невроза в этих глубоких слоях, речь идет о чисто теоретических конструктах и ни в коем случае не об эмпирических наблюдениях». «В любом случае можно сказать, – поясняет Герц, – что фобии, которые можно интерпретировать как продукт вытесненной агрессии, могут быть устранены соответствующим образом. В смысле парадоксальной интенции пациенту нужно рекомендовать делать именно то, от чего его удерживает его собственный страх; иными словами, прожить свою агрессию хотя бы в символической форме».

Гленн Голлоуэй из Психиатрической клиники в Ипсиланти, штат Мичиган, США, однажды сказал: «Парадоксальная интенция нацелена на управление защитой, а не на разрешение внутреннего конфликта. Она является заслуживающей уважения стратегией и отличной психотерапией. Хирургию не обвиняют в том, что она не излечивает желчный пузырь, удаляя его. Пациенту так становится лучше. Точно так же различные объяснения того, почему парадоксальная интенция работает, не умаляют ее эффективности как метода».

Прогрессивные психоаналитики и в США, и в Европе не боятся использовать логотерапевтические методы лечения. И, применяя эти методы, они добились успехов. Конечно, нечего возразить против того, что они интерпретируют этот успех по-иному, не как логотерапевты, а именно с точки зрения психодинамики. Так, например, Харингтон пишет: «Парадоксальная интенция Франкла представляет собой попытку вывести на уровень сознания описанную Фенихелем автоматическую антифобическую установку, которая запускает защитные механизмы. В рамках модели психоанализа парадоксальную интенцию можно понимать как симптоматическое лечение, мобилизующее защитный механизм, который требует меньше энергии, чем сам фобический или навязчиво-невротический симптом. Когда парадоксальная интенция действует, освобождается “оно”, сверх-“я” соединяется с “я”, а само “я” становится сильнее и свободнее. Как следствие, страх и выработка симптомов ослабевают».

5.2. ДЕРЕФЛЕКСИЯ

5.2.1. СТРАХ ОЖИДАНИЯ И НАВЯЗЧИВОЕ НАБЛЮДЕНИЕ

Сама рефлексия является опаснейшим душевным заболеванием.

Шеллинг

При неврозах страха мы можем наблюдать, как к страху ожидания, который для них типичен, часто прибавляется навязчивое наблюдение. Пожалуй, оно самое порочное в этом круге. Кто охвачен тревожным ожиданием бессонной ночи, тот, понятно, хочет заснуть. Однако именно это желание и не дает ему успокоиться и не позволяет заснуть, ведь для засыпания важной предпосылкой является расслабление. Но оно не наступает; напротив, человек с расстройством сна с напряженным вниманием наблюдает за собой на предмет вожделенного сна. Он не только со страхом ожидает бессонницы, но еще и в такой мере наблюдает за своим засыпанием, что делает его невозможным. Именно страстное желание сна отпугивает его.

Мы говорили, что при неврозах навязчивости дело обстоит иначе. Если в сфере принятия решений, в децизивной области, происходит гиперакузия совести, то в сфере познания, в когнитивной области, происходит гиперрефлексия, навязчивое наблюдение. Такого невротика характеризуют именно скрупулезность и педантичность – гиперответственность и сверхсознательность. Он ищет абсолютно правильное решение и абсолютно надежную информацию. Но в этом судорожном стремлении к идеальности, в этом децизивном и когнитивном абсолютизме, от которого он страдает, он терпит неудачу. Он познает то, что говорил Фауст: для человека нет ничего совершенного.

При сексуальных неврозах, как мы видели, ситуация тоже иная. К форсированной интенции сексуального удовольствия присоединяется форсированная рефлексия сексуального акта, и то и другое патогенно: как чрезмерное намерение, так и чрезмерная рефлексия. Аналогично ситуации со сном в момент, когда человек делит свое ложе с другим, во время сексуального акта, слишком сильное намерение мешает точно так же, как слишком сильное внимание. В обоих случаях изначально в основе лежит тот страх ожидания, который, с одной стороны, приводит к тому, что человек начинает сильно желать своего нормального функционирования, а с другой стороны, этот страх вызывает форсированное самонаблюдение на предмет расстройства, которого человек боится. Мы видим, как всякий процесс намерения и наблюдения способен нарушить нормальное функционирование чего-либо, и нам становится ясно, что в психотерапии часто важно скорее отвлечение внимания пациента с какого-либо симптома, на котором оно было фокально сконцентрировано, чем снятие самого этого симптома. В этом смысле мы можем рассказать пациенту анекдот про сороконожку, которая погибла, тщетно пытаясь понять, как двигаются ее ножки, и осознанно их переставлять. Она не знала, с какой из своих ножек начать движение или в какой последовательности их ставить[215]. Рефлексия мешает всякому процессу, который обычно проходит бессознательно и автоматически.

Ясно, что если в случае страха ожидания мы выбираем метод парадоксальной интенции, то в случае навязчивого наблюдения для его коррекции нам необходимо прибегнуть к дерефлексии. В то время как парадоксальная интенция дает пациенту возможность с иронией отнестись к своему неврозу, с помощью дерефлексии он сможет свой симптом игнорировать.

В конечном счете дерефлексия означает следующее: игнорировать себя. В «Дневнике сельского священника» Жоржа Бернаноса есть прекрасные слова: «Ненавидеть себя легче, чем кажется; благодать в том, чтобы забыть себя». Мы можем немного изменить это изречение и сформулировать то, что некоторым невротикам следует всегда держать в голове: «Чем презирать себя (чрезмерная совестливость) или уделять себе слишком много внимания (чрезмерная сознательность), намного важнее всего этого – полностью забыть себя». Только наши пациенты не должны поступать как Кант, которому однажды пришлось уволить своего вороватого слугу, однако он не смог справиться с тоской и, чтобы пережить эту ситуацию, повесил на стену комнаты табличку: «Нужно забыть своего слугу». Так, одному человеку пообещали, что он сможет превратить медь в золото, но только при условии, что во время алхимической процедуры он в течение 10 минут не будет думать о хамелеоне; в результате он не мог думать ни о чем, кроме этого странного существа, о котором до того не думал ни дня.

Так это работать не может. Игнорировать что-то (то есть осуществить необходимую дерефлексию) я могу, только если буду действовать, не замечая это «что-то», существуя для чего-то другого. Здесь психотерапия переходит в логотерапию, в экзистенциальный анализ, суть которых в определенной мере и состоит в том, чтобы направить человека и призвать его к конкретному смыслу его личного бытия (который сначала нужно высветить с помощью анализа).

Человек находится здесь не для того, чтобы наблюдать самого себя или отражать себя; он здесь, чтобы предаться чему-то, отдать себя, подарить в любви и познании. Но в конечном счете всякое познание и любовь сводятся к одному, и истинность этого доказывает существование слова на древнем иврите, которое в одном слове объединяет эти два понятия.

Задача духа не заключается в том, чтобы наблюдать за собой или размышлять о себе. Быть сфокусированным и направленным на что-то или на кого-то, будь то работа или человек, идея или личность, – это сущность человеческого существа. Только в той мере, в какой мы интенциональны, – мы экзистенциальны; только в той мере, в какой человек духовно находится с чем-то или с кем-то, – только в этой мере человек является самим собой.

Эту данность, этот основной закон бытия мы должны плодотворно использовать и в терапии. Именно тревожный невротик, находящийся в порочном круге своих мыслей, крутящихся вокруг его страха, в конечном счете может быть вырван из него лишь тогда и лишь в той мере, в которой он не только научится отводить свое внимание от симптома, но и поймет, что значит существовать ради чего-то. Чем больше больной будет уделять внимания тому, что может наполнить его жизнь смыслом и ценностью, тем менее значимой станет его собственная личность, и его личные беды отойдут на задний план его восприятия. Именно поэтому часто бывает так, что сначала нужно постараться отвлечь внимание от симптома, то есть внутренне отдаться какой-то задаче, реализация которой требуется именно от этой личности и подготовлена для нее. Это гораздо важнее, чем исследовать комплексы и конфликты, пытаясь убрать сам симптом. Мы освобождаемся от страха не через самонаблюдение и тем более не через самолюбование, не через вращение наших мыслей вокруг этого страха, а через самоотречение, предоставление себя чему-то и самоотдачу вещи, которая этого достойна. Это тайна всякой самоорганизации, и лучше всех, пожалуй, выразил это Карл Ясперс, говоря о человеке следующее: «Он становится человеком благодаря самоотдаче» и «Человек является человеком благодаря тому, что он сделал своим»[216].

Итак, нам известно четыре главных вида установки.

1. Вредная пассивность: бегство тревожного невротика от его приступов страха.

2. Вредная активность:

• борьба невротика с навязчивыми мыслями;

• форсированная интенция сексуального удовольствия, к которой присоединяется

• форсированная рефлексия сексуального акта (второе не менее патогенно, чем первое).

3. Полезная пассивность: игнорирование (дерефлексия!), даже ироничное отношение к симптому (парадоксальная интенция!).

4. Полезная активность: действовать, не замечая симптом; существовать, будучи направленным на что-то. Симптоматика многих неврозов складывается в конечном счете из психических наслоений в духовном вакууме вследствие смысловой пустоты конкретного бытия.

5.2.2. КЛИНИКА ГИПЕРРЕФЛЕКСИИ И МЕТОД ДЕРЕФЛЕКСИИ

У фройляйн Б. (Неврологическая поликлиника) навязчивое наблюдение за процессом глотания. Она чувствует себя неуверенно, со страхом ждет, что может поперхнуться, даже задохнуться. Навязчивое наблюдение и страх ожидания мешают ей при приеме пищи настолько, что со временем она теряет вес. Во время терапии пациентку учат дерефлексии. Ей дают следующий ключ: «Мне не нужно наблюдать за глотанием уже потому, что мне не нужно глотать, ведь глотаю не я, оно само глотается».

Аналогичный случай.

Имгард Б., 21 год, несколько лет назад проглотила фасолевое волокно. После этого знакомые пригласили ее на обед, во время которого она разволновалась и почувствовала, что у нее сдавило горло. После еды ее стало тошнить. На следующий день на нее напал страх ожидания, она боялась, что приступ тошноты и рвотного позыва повторится. Из страха ожидания она начала наблюдать за рефлекторным глотанием и пытаться форсированно думать о нем, «глотать осознанно», как она выразилась. Терапия включала дерефлексию c использованием аутогенного тренинга (Шульц). Вскоре пациентка снова начала доверять неосознанному гарантированному процессу глотания; в следующий раз она сообщила, что снова может принимать пищу без каких-либо трудностей.

Август Б., 21 год. Пациента лечила доктор Нибауэр. Она же составила историю его болезни. Пациент всегда был примерным учеником, лучшим в классе. Хотел преуспевать и быть совершенным во всем. После сдачи экзаменов стал бухгалтером, но вскоре стал замечать, что его почерк неразборчив. Начальник часто обращал на это внимание. Август пытался писать лучше. Посвятил все свое время тому, чтобы «научиться красиво писать». Пробовал перенять почерк друга. В итоге перестал понимать, как и какими буквами писать. Постоянно останавливался при письме: «Какую букву писать – ту или эту?» Со временем не смог писать, если кто-то за ним наблюдал. Появился страх, что за ним наблюдают. Страх перед страхом. Окончательно бросил работу, потому что не мог писать, когда на него смотрели, концентрировался только на почерке. Парадоксальная интенция: «Сейчас я ему тут накалякаю, я ведь только для этого и пишу, чтобы 30 раз застрять на слове». Углубление парадоксальной интенции через формирование формул намерений с помощью аутогенного тренинга. Спустя три недели пребывания в клинике пациент полностью выздоровел, даже смог «что-то накалякать» перед врачами и сестрами во время своего визита.

Мы видим: невротик с навязчивостью хочет все сделать сознательно и целенаправленно, тогда все выглядит сделанным и желанным, а не незаконченным и расплывчатым. Однако со времен Шеллинга мы знаем, что «самая благородная деятельность человека та, которая сама себя не знает». Или, говоря иначе, это деяние, которое не знает о себе, не осознает себя. Со времен Ницше мы знаем, что «всякое совершенное деяние осуществляется как раз таки без участия сознания и воли».

Мы знаем и признаём не только инстинктивное бессознательное, но и духовное бессознательное, и в этой области находится также то, что связано с восприятием человека через чувства (в отличие от интеллектуальной стороны). Чувство может быть гораздо точнее самого острого ума.

Из всего этого становится ясно, насколько необходимо в случаях невроза навязчивости воспитание доверия по отношению к бессознательному, доверия к бессознательной духовности, к когнитивному и децизивному превосходству сферы эмоций и чувств человека по отношению к сфере разума и сознания. Иными словами, доверие к не поддающейся рефлексии духовности – это то, чему мы учим невротика с навязчивостью, что в нем воспитываем и помогаем ему вернуть.

Нам известен случай, когда пациент в такой мере наблюдал за своими мыслями и речью, что стал бояться, будто это навязчивое наблюдение может привести к тому, что он не сможет следить за своей мыслью во время разговора. Возник страх ожидания, который препятствовал его профессиональной деятельности. Пациента удалось вылечить за несколько сеансов, и он смог среди прочего свободно выступить перед иностранным послом. В основе его навязчивого наблюдения лежал страх потери самоконтроля, страх того, что он потеряет власть над собой, в результате он не мог отпустить себя и довериться бессознательному.

В языке заложена мудрость, и в нем в концентрированной форме хранится дух человечества. Язык в своей мудрости говорит нам, что человек «проваливается» в сон. Точно так же мы должны позволить себе «провалиться» и в бессознательное, которое сопровождает сон[217].

Расстройства сна

Что может поделать врач (а на самом деле сам пациент) с тревожным ожиданием бессонной ночи, которое прогоняет сон? Такой страх может превратиться в так называемый постельный страх. Весь день человек с расстройством сна уставший. Но как только приходит время идти в постель, он становится беспокойным и возбужденным, и это возбуждение не дает ему заснуть. Он совершает самую большую из возможных ошибок: он следит за своим засыпанием. С напряженной внимательностью он судорожно прислушивается к тому, что в нем происходит. Чем больше он напрягает свое внимание, тем меньше он способен расслабиться настолько, чтобы смочь заснуть, ведь сон – это не что иное, как полное расслабление. А он стремится его вызвать осознанно. Сон – это как раз таки погружение в бессознательное. Всякие мысли о нем и желание заснуть и не дают человеку это сделать.

Дюбуа был прав: сон похож на голубя, который садится на руку, если ее спокойно держать, но сразу же улетает, если пытаться его схватить. Так же и сон: он ускользает, если к нему стремиться, и чем сильнее желание, тем больше он ускользает. Тот, кто с нетерпением ждет сна и с тревогой наблюдает за ним, гонит его прочь.

Мы можем обезвредить страх ожидания бессонной ночи, если во время терапии убедим пациента, что организм в любом случае обеспечит себе минимальное количества сна, которое ему необходимо. Этот факт нужно знать, и из этого знания нужно черпать доверие к собственному организму.

Действительно, этот минимум сна для каждого человека свой. При этом дело не в длительности сна, а в так называемом количестве, а оно состоит из длительности и глубины. Есть люди, которым не нужно спать долго, потому что они спят глубоко. У одного и того же человека в течение ночи меняется глубина сна, и в зависимости от графика сна существуют разные типы людей. У одних сон самый глубокий до полуночи, а другие достигают максимума под утро. Если такого человека лишить нескольких часов утреннего сна, то, соответственно, у него заберут большее количество сна, чем у того, кто глубже всего спит до полуночи и чья кривая на графике сна утром идет на убыль.

Если дело обстоит так, как я утверждал сначала, то есть судорожное стремление и осознанное желание заснуть гонят сон прочь, тогда что было бы, если бы человек просто лег и ни к чему не стремился и даже, напротив, стремился к чему-то другому, нежели ко сну? В результате он заснул бы. Иными словами, место страха перед бессонницей должно занять намерение провести ночь без сна, то есть осознанный отказ от сна. Нужно просто сказать себе: «Сегодня ночью я не хочу засыпать, я хочу просто расслабиться и подумать о том о сем – о прошлом или будущем отпуске и т. д.» Если, как мы видели, желание заснуть делает это невозможным, то желание провести ночь без сна парадоксальным образом его вызывает. Тогда человек по крайней мере перестанет бояться бессонницы и встанет на кратчайший путь, ведущий ко сну.

В духовном бессознательном наряду с этическим бессознательным, моральной совестью, существует, так сказать, эстетическое бессознательное – художественная совесть. В отношении как художественной продукции, так и репродукции художник зависит от бессознательной духовности. Вдохновение художника – это иррациональная по своей сути интуиция совести, которая вследствие этого никогда не поддается рационализации до конца. Оно тоже имеет свои корни в сфере бессознательной духовности. Из нее художник черпает идеи, и их источники остаются в темноте, которая никогда не может быть до конца освещена сознанием. Мы даже можем наблюдать, как чрезмерная осознанность способна помешать творческому процессу, «исходящему из бессознательного». Нередко форсированное самонаблюдение, воля к осознанной деятельности, которая должна происходить как бы сама по себе в глубинах подсознания, парализует творчество художника. Всякая ненужная рефлексия может здесь только навредить.

Нам известен случай, когда один скрипач все время пытался играть как можно более осознанно. Он все хотел сделать осознанно – от положения скрипки до мельчайших деталей техники игры. Он все подвергал рефлексии. Все это могло привести лишь к полному творческому провалу. Во время терапии нужно было прежде всего выключить эту склонность к чрезмерной рефлексии и самоанализу и стремиться к дерефлексии. Психотерапия должна была вернуть пациенту доверие к бессознательному, рекомендуя ему всегда помнить о том, насколько его бессознательное музыкальнее, чем его сознание. Направленная на это терапия привела к определенному высвобождению творческих сил бессознательного. Это произошло благодаря тому, что процесс, во время которого создается или воспроизводится творческий продукт и который является по своей сути бессознательным, был освобожден от сковывающего влияния чрезмерной осознанности.

Навязчивое наблюдение может быть также и ятрогенным.

Нам известен случай молодого актера, чей мальчишеский шарм сделал его знаменитым. Однако он чуть не стал жертвой гиперрефлексии. Выяснилось, что пациент регулярно ездил в Швейцарию, где посещал психоаналитика, которая пыталась с помощью анализа избавить его от мальчишества, которое истолковала как инфантилизм. В результате актер сменил свое амплуа и стал играть серьезные роли, которые не приняли ни критики, ни публика, и его карьера оказалась в опасности.

Вышеописанные случаи отражают один очень важный момент всякого психотерапевтического целеполагания. Сегодня мы ни в коем случае не должны настаивать на том, что главное в психотерапии – это осознание любой ценой. Психотерапевт должен сделать что-то осознаваемым только на время. Он должен дать пациенту осознать бессознательное – в том числе и духовное бессознательное – лишь для того, чтобы в итоге он снова вернулся к бессознательности. Ему следует превратить бессознательную potentia в осознанный actus лишь затем, чтобы восстановить бессознательный habitus. Психотерапевт в конечном счете должен вернуть естественность бессознательных процессов. Безответственное отношение к этому Ганс Урс фон Бальтазар назвал одним из непростительных недостатков психоанализа. «Только когда корни растения спрятаны под землей, – говорит он, – крона может вырасти здоровой. Истина в отношении свободного и духовного существа заключается в том, что его часть должна быть предана забвению».

Таким образом, в психоанализе особенно важно оставлять что-то бессознательным или возвращаться к бессознательности. Но мы также понимаем, что возврат в бессознательное, то есть забывание, представляет собой важный защитный механизм. И мы хорошо понимаем глубокую мудрость одного из талмудических преданий, согласно которому каждого новорожденного, едва только он приходит в мир, ангел шлепает по губам, чтобы тот забыл все, что узнал и увидел до рождения. Ввиду того что такую платоническую «амнезию» мы должны рассматривать как защитный механизм, мы можем назвать ангела из Талмуда ангелом-хранителем.

Глава 6. Врачевание души

В завершение нужно сказать еще об одной области, при которой показана логотерапия. В своей узкой области применения логотерапия является специфической, в широкой области – неспецифической, но по-прежнему терапией. В самой широкой области логотерапия, по сути, уже не является терапией, а переходит в то, что мы называем врачеванием души. В таком виде она ни в коем случае не является узкоспециализированной. Она необходима хирургу так же, как неврологу и психиатру, если он имеет дело с неоперабельными случаями или же с такими, которые требуют операции, например ампутации. С проблематикой врачевания души сталкивается и ортопед, который лечит людей, имеющих инвалидность не вследствие операций, но от рождения. То же касается дерматолога, который работает c обезображенными пациентами, гинеколога, имеющего дело с бесплодными женщинами, интерниста, консультирующего неизлечимо больных, и гериатра, к которому обращаются немощные старики. Одним словом, не только врачи определенных специальностей, но и абсолютно все врачи должны проявлять заботу о душе пациента, особенно если к ним приходит пациент, столкнувшийся с необходимостью противостоять судьбоносному заболеванию. Неврологи сталкиваются с этой задачей относительно реже других; не будем забывать, что заболевание центральной нервной системы, которое составляет основную массу тяжелых неврологических случаев, – рассеянный склероз, – в 63,8 % случаев вызывает эйфорию у страдающих им пациентов.

Приведем хирургический случай, иллюстрирующий необходимость и возможности врачебной заботы о душе.

Медсестре моей клиники сделали операцию. В результате пробной лапаротомии выяснилось, что опухоль неоперабельна. В отчаянии она попросила позвать меня к ней. В разговоре выяснилось, что она была в отчаянии не столько из-за своей болезни, сколько из-за своей нетрудоспособности. Она любит свою работу больше всего, но теперь не может ей заниматься. Что я мог сказать ей в ситуации такого отчаяния? Она была действительно безнадежна. (Медсестра умерла через неделю.) И все же я постарался донести до нее: то, что она работает по восемь или сколько-то там часов в день, – это еще не искусство, это сможет делать после нее и кто-то другой. Но так хотеть работать, но не быть в состоянии этого делать и при этом не отчаяться – это было бы достижением, которое не так-то просто повторить. Я сказал ей: «Вы несправедливы к тысячам больных, которым вы посвятили свою жизнь как медсестра. Разве вы справедливы к ним, когда поступаете так, будто жизнь одного больного или немощного, то есть нетрудоспособного человека была бы бессмысленной? Когда вы приходите в отчаяние в вашей ситуации, вы думаете, будто смысл человеческой жизни заключается в определенном количестве часов, проведенных на работе. Таким образом вы лишаете всех больных права на жизнь и какого-либо оправдания их существования. В действительности именно сейчас у вас есть уникальный шанс. Если раньше вы могли только лишь быть на службе у доверенных вам людей, теперь у вас есть шанс быть большим – примером человека».

Всего нескольких слов и намеков должно быть достаточно, чтобы препятствовать развитию депрессии даже в случаях вполне объяснимого, оправданного отчаяния. Нужно лишь знать, что в конечном счете отчаяние является обожествлением, абсолютизацией какой-либо собственной ценности (в случае выше – обожествлением такой ценности, как способность к труду)[218]. Психотерапию даже в таких случаях (что, как я смею надеяться, мне удалось показать) нельзя назвать ни неблагодарной, ни безнадежной. Можно было бы задаться вопросом: идет ли здесь речь о врачебной помощи? Я считаю это врачеванием в лучшем смысле слова. Именно Клэзи в своей ректорской речи о врачах, сталкивающихся с неизлечимым, сказал следующее: «Их высшее умение и мастерство начинается там, где заканчиваются возможности излечения пациента».

Мы видим, что врачебная забота о душе призвана сделать так, чтобы человек смог выстоять перед лицом судьбоносных страданий. Ей важно не восстановление трудоспособности и способности получать удовольствие (обе эти способности в таких случаях становятся неизменно и неотвратимо утраченными), а формирование способности к страданию.

Способность к страданию в конечном счете есть не что иное, как способность осуществлять то, что мы называем ценностями установки. Смысл нашему бытию может придавать не только деятельность (ей соответствует способность к труду, в этом случае мы говорим об осуществлении творческих ценностей), не только впечатления, отношения и любовь (им соответствует способность получать удовольствие, и в этом случае мы говорим о ценностях переживания), но и страдание. Страдание – это не просто какая-то возможность, это возможность осуществления наивысшей ценности, исполнения глубочайшего смысла. Можно придать своей жизни смысл, осуществляя деятельность или создавая произведение. Но можно также придать жизни смысл, воспринимая красоту, доброту, истинность или одного-единственного человека во всей полноте его существа, в своей неповторимости и единственности – как «ты», то есть полюбить его. Но и тот человек, который находится в бедственном положении, не позволяющем ему осуществлять ценности действия или придавать жизни смысл через переживания, тоже может наполнить ее смыслом – с помощью того, как он относится к этой своей судьбе, этому своему бедственному положению, как он принимает неизбежное судьбоносное страдание. Именно в этом ему дана последняя ценностная возможность. Ведь в истинном, стойком проживании своей судьбы для человека открывается последний, но наибольший шанс самореализации и осуществления смысла.

Жизнь имеет и сохраняет свой смысл до последнего вздоха человека, потому как возможность его осуществления, которая заключается в установке по отношению к неизбежному судьбоносному страданию, сохраняется всегда. Теперь нам становятся понятными слова Гёте: «Нет такого положения, которое нельзя было бы облагородить либо свершением, либо терпением». Только мы должны добавить, что правильное терпение, то есть истинное, стойкое проживание судьбоносного страдания, уже и есть свершение, причем наивысшее из тех, на что человек способен. И там, где человеку приходится отказываться от осуществления творческих ценностей и ценностей переживания, даже там он может что-то совершить. Неспроста в немецком языке есть выражение «совершить отказ».

Разумеется, об осуществлении ценностей установки, то есть о придаче жизни смысла через страдание, мы можем говорить только в том случае, где страдание, как мы уже говорили, носит судьбоносный характер. Человек не должен отказываться от удаления опухоли со словами: «Я смиренно и храбро беру на себя это страдание». Такой акт взваливания на себя страдания бессмыслен потому, что это страдание не судьбоносно, оно не обязательно. Только тот, кто сталкивается с неоперабельной опухолью, может осуществить ценности установки, приняв на себя судьбу, и таким образом придать своей жизни смысл.

Попробуем ответить на вопрос, почему смысл, который открывает перед человеком страдание, является наивысшим. Ценности установки превосходят творческие установки и установки переживания постольку, поскольку смысл страдания оказывается выше смысла труда и любви в димензиональном отношении. Почему это так? Будем исходить из того, что человек разумный (homo sapiens) складывается из человека творящего (homo faber), который наполняет смысл своего бытия через творение, человека любящего (homo amans), который придает своей жизни смысл через любовь, отношения и переживания, и человека страдающего (homo patiens), который, будучи призванным к страданию, отвоевывает у него смысл.

Человека творящего можно по праву назвать человеком успеха. Он знает лишь две категории, которыми он мыслит: успех и неудача. Он существует на линии между двумя этими экстремумами этики успеха. По-другому обстоит дело с человеком страдающим. Его категории – это далеко не успех и неудача, это исполнение и отчаяние. С этими категориями он располагается вертикально (рис. 17) по отношению к этике успеха. Исполнение и отчаяние относятся к разным измерениям; человек страдающий может реализовать себя даже в ситуации крайней неудачи, поражения.

Рис. 17

Итак, мы видим, что исполнение и неудача совместимы с собой, как и успех и отчаяние. Однако это можно понять лишь с точки зрения димензиональной разницы между парами двух категорий. Конечно, если бы мы спроецировали триумф человека страдающего, который осуществляет смысл и самого себя через страдание, на линию этики успеха, тогда он выглядел бы точкой из-за разницы в измерениях, то есть как ничто, как абсурд. Иными словами, в глазах человека творящего триумф человека страдающего кажется глупостью и вызывает у него негодование.

Как может выглядеть жизненная ситуация, в которой человек по требованию судьбы будет вынужден отбросить возможности осуществления творческих ценностей, а затем возможность придать своей жизни смысл через переживания, отношения и любовь, так что у него останется лишь возможность занять определенную позицию к этой судьбе? Далее на конкретном примере мы покажем, как происходит переворот, который должен совершить пациент: переворот от возможности придать своей жизни смысл через творчество (данная возможность присутствует на переднем плане повседневного бытия среднестатистического человека) к необходимости придать ей смысл через страдание.

Один пациент, страдавший опухолью спинного мозга, не мог больше работать по профессии. Он был рекламным художником. Возможность осуществления творческих ценностей отпала. В госпитале он много читал, гораздо больше, чем раньше. Таким образом он осуществлял ценности переживания, то есть придавал смысл своей жизни тем, что впитывал культурные ценности. Но постепенно его паралич зашел так далеко, что он больше не мог держать в руках книгу и использовать наушники. Ценности переживания оказались для него тоже неосуществимыми. Он знал, что конец близок. И какую же позицию он занял по отношению к своей судьбе? Он попросил дежурного врача не беспокоиться из-за него по ночам. Единственная его забота в последние часы жизни была не о себе, а о других. В этом тихом геройстве заключалось его достижение, которое определенно было значительнее, чем все те рекламные рисунки, которые он сделал, когда был способен работать. Теперь он сам стал рекламой того достижения, на которое человек способен даже в таком положении.

Следующий случай призван показать, как вынужденный отказ не только от труда и содержащихся в нем возможностей смысла, но и от любви способен привести человека к восприятию иной возможности исполнения смысла. Эта возможность как раз таки и заключается в проживании ситуации, связанной с судьбоносным обнищанием смысловых возможностей.

К нам обратился один пожилой практикующий врач. Год назад умерла его горячо любимая жена, и он не мог справиться с этой потерей. Мы спросили глубоко удрученного пациента, думал ли он о том, что произошло бы, если бы он умер раньше, чем она. «Сложно представить себе, – ответил он, – насколько моя жена была бы огорчена». Нам было достаточно лишь обратить на это его внимание. «Видите, это миновало вашу жену благодаря вам, ценой того, что вам приходится о ней скорбеть». В этот момент его страдание обрело смысл: смысл жертвы.

В словах Поля Дюбуа действительно есть правда: «Врач может обойтись и без всего этого, только он должен понимать, что тогда он будет отличаться от ветеринара лишь клиентурой».

Человек страдающий требует человечной медицины, человечного врача. Врач, имеющий высокую квалификацию в своей области, может хорошо ампутировать ногу. Однако, используя лишь свою квалификацию, нельзя предотвратить самоубийство пациента до или после ампутации. Нет нужды подчеркивать, что такое самоубийство было бы неоправданным, ведь что же это была за жизнь, смысл которой появлялся и исчезал бы с возможностью стоять и ходить на двух ногах? Превосходному хирургу, отказавшемуся от врачевания души, не пришлось бы удивляться, если бы он обнаружил своего пациента не на операционном столе – перед операцией, а на секционном – после суицида у патологоанатома, последнего врача пациента.

Неслучайно основатель общественной больницы в Вене кайзер Иосиф II приказал разместить над ее воротами доску с надписью: Saluti et solatio aegrorum[219], что говорит о важности не только исцеления, но и утешения больных. В рекомендациях Американской медицинской ассоциации прямо сказано, что последнее обязательно входит в сферу ответственности врача: «Врач должен также утешать душу. Это задача не только психиатров. Это задача любого практикующего врача».

Врач, занимающийся душепопечительством, по-прежнему врач, но отношения между ним и пациентом становятся отношениями между человеком и человеком. Врач с квалификацией становится человечным врачом. Врачевание души – это не что иное, как попытка осуществления техники такой врачебной человечности. И возможно, именно техника человечности может оградить нас от бесчеловечности техники, которая проявляется в области технически развитой медицины и которая привела к экспериментам над пленными и заключенными.

Если логотерапия не легитимная замена психотерапии во всех областях ее применения, а лишь ее дополнение, то врачевание души вовсе не замена религиозного душепопечительства. Чем отличается душепопечительство врача и священника? Будем исходить из целеполагания. Цель врачевания души, как и цель психотерапии в целом, – это исцеление души. В отличие от этого, задача церковного душепопечительства, как и цель религии в целом, – это спасение души. Хотя у религии нет психотерапевтического мотива, у нее есть психогигиенический эффект, ведь она дает человеку несравненное чувство защищенности, духовную опору и тем самым в большой степени способствует поддержанию душевного равновесия. С другой стороны, мы видим, что психотерапия (ненамеренно) в отдельных случаях приводит пациента к источникам изначальной веры: не per intentionem[220], а per effectum[221] (рис. 18).

Рис. 18

Как мы видим, восстановление способности к вере – это не четвертая задача врача наряду с восстановлением способности к труду, получению удовольствия и страданию, это только лишь возможный эффект психотерапии. Мы не придерживаемся ни того, что «аналитик должен быть целителем и спасителем»[222], ни того, что «психоаналитический процесс – это процесс спасения»[223], ни тем более того, что «глубинная психология старается пробудить понимание к процессу спасения мира, которое отсутствует у большинства интеллектуалов»[224]. Психотерапия находится на службе у религии столь мало, сколько мало религия является средством для достижения целей психотерапии. Шульц справедливо заметил, что «конфессионально обусловленная научная психотерапия возможна так же мало, как христианский или буддистский невроз навязчивости».

Глава 7. Экзистенциальный анализ как психотерапевтическая антропология

Шарлотта Бюлер говорила о том, что большинство пациентов обращались к ней с вопросами о смысле и ценностях и что «проблема смысла и ценности в жизни человека может стать самой весомой». Когда возникает необходимость решения этой проблемы, то речь идет об упомянутой нами экзистенциальной фрустрации. Она способна привести к болезни, но так происходит не всегда. Она патогенна лишь факультативно. Как только она становится патогенной фактически, в результате возникает ноогенный невроз.

Если уж мы считаем экзистенциальную фрустрацию не обязательно патогенной, а факультативно патогенной, то еще в меньшей мере мы можем назвать ее патологической. Экзистенциальная фрустрация, которая осталась не отягощенной, то есть не превратилась в патогенную, нуждается в экзистенциальном анализе не меньше, чем ноогенный невроз. Экзистенциальный анализ в данном случае не терапия невроза и прерогатива врача. Он подходит также философам, теологам, педагогам и психологам, ведь они, подобно врачам, тоже сталкиваются с сомнениями в смысле бытия. Получается, что логотерапия – это и специфическая, и неспецифическая терапия, а врачевание души – это по-прежнему дело докторов. Экзистенциальный анализ выходит за эти ограничения, поскольку применять его могут не только врачи. В этом смысле мы считаем совершенно легитимным то, что Аргентинская ассоциация экзистенциальной логотерапии содержит отдельную секцию для специалистов, не являющихся врачами. Психотерапия в смысле терапии неврозов остается делом врачей, но психогигиена, профилактика невротических заболеваний, включая ноогенные неврозы[225], не должна оставаться прерогативой врача.

То, что фрустрация воли к смыслу, экзистенциальная фрустрация сама по себе как не отягощенная, не представляет собой болезнь, еще не значит, что она не может стать опасной для жизни. Она может привести к самоубийству – к суициду, который не является невротическим. Из этого следует, что экзистенциальный анализ, хоть и не представляет собой в таких случаях врачебное лечение в собственном смысле слова, тем не менее может стать мерой спасения жизни. Это обнаруживается каждый раз, когда нужно апеллировать к воле к жизни, ее продолжению, к тому, чтобы пережить серьезную пограничную ситуацию (военный плен, концентрационный лагерь и т. д.). Как показывает опыт, это удается, только если этот призыв можно адресовать также и воле к смыслу – иными словами, если желание выжить репрезентирует необходимость выжить и воспринимается и осознается как таковое. В этом отношении есть данные, собранные в лагерях военнопленных. Они подтверждают, насколько правильно и важно то, что сказал Фридрих Ницше: «Только тот, кому есть “зачем” жить, вынесет почти любое “как”». В этих словах я вижу девиз логотерапии.

В этом смысле экзистенциальный анализ представляет собой поиск смысла. При этом разыскиваемый смысл конкретен, и эта конкретность соотносится как с уникальностью каждой личности, так и с неповторимостью ситуации. Такой смысл – это смысл ad personam et ad situationem. Мы ищем смысл, исполнение которого заготовлено для конкретного человека.

Экзистенциальный анализ охватывает всего человека в его целостности, являющейся не только психофизически-организменной, но и духовно-личностной. Он опускается в глубины духовного бессознательного[226]. Таким образом, он также заслуживает название глубинной психологии. Однако мы понимаем духовность человека как высшее измерение, в отличие от психофизики. Мы вынуждены сделать вывод, что экзистенциальный анализ – это противоположность так называемой глубинной психологии. Глубинная психология забывает, что ее противоположность не поверхностная психология, а скорее психология вершинная[227]. «Человек – это именно высота его духа» (Парацельс).

При всем этом экзистенциальный анализ, в сущности, не является анализом экзистенции, потому как анализа экзистенции не существует, так же как не существует синтеза экзистенции. Экзистенциальный анализ – это скорее экспликация экзистенции. Однако мы не должны забывать, что экзистенция, личность эксплицирует также саму себя. Она раскрывается, разворачивается в течение жизни. Подобно раскатывающемуся ковру, открывающему свой неповторимый узор, сам ход жизни, ее становление дает нам прочитать то сущностное, что есть в личности. Приведем случай из практики.

Штефан В., 58 лет, приехал из другой страны только ради друзей, которым дал слово, что не лишит себя жизни, не посетив Вену и не поговорив со мной. Восемь месяцев назад от карциномы умерла его жена. После этого попытался покончить с собой, несколько недель провел в закрытом лечебном учреждении и на мой вопрос, почему он не предпринял повторную попытку суицида, ответил: «Только по той причине, что у меня осталось дело». Он должен был позаботиться о могиле своей жены. Я спросил его: «Кроме этого, у вас больше нет задач, которые нужно выполнить?» На это он ответил: «Мне все кажется бессмысленным, ничтожным». Я: «Не зависит ли все от того, считаете ли вы что-то ничтожным или нет? Может ли быть, что ваше ощущение бессмысленности обманывает вас? Вы имеете полное право чувствовать, что ничто и никто не заменит вам вашу жену. Но вы обязаны дать себе шанс испытать иные чувства и застать те времена, когда это произойдет». Он: «Я просто не чувствую больше вкуса к жизни». Я обратил его внимание на то, что требовать от него этого было бы чересчур, и вопрос лишь в том, есть ли у него обязательства жить вопреки всему. «Обязанность?.. Это всё слова. Все бесполезно». Я: «Разве такие вещи, как дружба, честное слово или памятники на могилах, не выходят за рамки непосредственной пользы и практичности? Если вы чувствуете себя обязанным установить памятник из любви к умершей жене, значит ли это, что вы более не чувствуете себя обязанным жить дальше ради нее?»

Пациент неосознанно и безмолвно признавал обязательства по ту сторону утилитаристских размышлений. Но нам было мало поймать пациента на слове, как сделали его друзья. Нам надо было поймать его на действии, ведь это и есть суть экзистенциального анализа. Фактически он вел себя как человек, который верит в свои обязательства, даже более того – в высший смысл бытия: в то, что придает ему смысл в любые времена и даже после последнего вздоха любимого человека, до последнего момента его существования.

Однако экзистенциальный анализ означает не только экспликацию онтической экзистенции, но и онтологическую экспликацию того, чем эта экзистенция является. В этом смысле экзистенциальный анализ представляет собой попытку психотерапевтической антропологии – антропологии, которая предшествует всякой психотерапии, не только логотерапии. Всякая психотерапия действительно происходит в определенных рамках. В ее основе всегда лежит антропологическая концепция, пусть она даже не осознается. Возьму на себя смелость утверждать, что, например, в тот момент, когда психоаналитик говорит пациенту прилечь на кушетку (и они не смотрят друг другу в глаза), он демонстрирует собственное представление о человеке.

Не существует психотерапии без определенного представления о человеке и мировоззрения. Сам Пауль Шильдер констатировал: «Психоанализ – это не только психология, но и философия. У нас всегда есть мировоззрение, но иногда мы не знаем, какое оно, или не хотим знать». Аналогичным образом высказывались в своих публикациях американские психоаналитики Гинсбург и Герма, Уайлдер, Муллан, Эренвальд, Уолберг, Фридеман, Вольф, Гольдштейн, Рэйнз и Рорер, Эрих Фромм, Джонсон, Зоннеман и Рейд.

Как когда-то существовала психология без души, сегодня есть психология без духа. Но именно психотерапия должна остерегаться подобного слепого пятна, потому что иначе она лишится своего важнейшего оружия в борьбе за душевное здоровье пациента и его выздоровление. Тот терапевт, который игнорирует духовное, вынужден игнорировать и волю к смыслу, и ему приходится выпускать из своих рук один из самых ценных инструментов. Современный человек духовно пресыщен, и это духовное пресыщение – суть нигилизма нынешних дней.

Против духовного пресыщения должна выступить коллективная психотерапия. Фрейд однажды сказал, что человечество знало, что у него есть дух, а он должен был показать ему инстинкты. Я же думаю, что доказательств того, что у человечества есть инстинкты, в последние десятилетия было предостаточно. Кажется, что сегодня человечеству снова нужно напомнить, что у него есть дух. И психотерапия, особенно перед лицом коллективного невроза, должна напомнить себе об этом.

Задача экзистенциального анализа состоит в том, чтобы сделать осознанным неосознанное, скрытое представление о человеке в психологии. Он должен его эксплицировать, раскрыть, проявить подобно фотографии, которую мы делаем видимой. Представление о человеке, которое имеет психотерапевт, может при определенных обстоятельствах действовать на руку неврозу. Оно само вполне может быть нигилистическим.

Нигилизм сегодняшнего дня – это редукционизм. Если раньше нигилизм обнаруживал себя в речах о ничтожности всего, нигилизм сегодняшний мыслит категорией «не более чем». Человека выставляют «не более чем» голой обезьяной, как значится на обложке одного бестселлера, или компьютером. В книге The Modes and Morals of Psychotherapy («Методы и суть психотерапии») нам предлагается следующее определение: «Человек – это не более чем сложный биохимический механизм, энергия которого поставляется своего рода топливной системой и снабжает компьютер, который невероятно богат возможностями хранения закодированной информации». Как невролог, я считаю вполне справедливым сравнение компьютера с центральной нервной системой, которая выполняет определенные функции. Человек является компьютером, но в то же время он представляет собой бесконечно больше димензионально. Куб, который строится на квадрате, по-прежнему в какой-то мере остается квадратом, который служит ему основанием, фундаментом, но в то же время куб – это уже нечто высшее, чем квадрат, хотя последний и составляет его часть. Было бы ошибкой сказать, что куб – это не более чем квадрат. В таком случае мы редуцировали бы куб до квадрата, перенеся его из более высокого, третьего измерения в более низкое, второе измерение – в плоскость, в которой мы создали проекцию куба. Таким образом, редукционизм выражается через проекционизм. Человеческое измерение, пространство человеческого, априори выносится за скобки, и человеческие феномены проецируются на плоскость субчеловеческого.

В тот момент, когда это происходит, наука превращается в идеологию. Особенно это касается наук о человеке, ведь в таких условиях биология превращается в биологизм, психология – в психологизм, а социология – в социологизм. Мы видим, что опасность заключается вовсе не в том, что исследователи все специализируют, а в том, что специалисты все обобщают. Мы все знаем о так называемых «ужасных упрощателях»[228]. С ними могут сравниться лишь «ужасные обобщатели»[229], как я бы их назвал. Первые все упрощают и все мерят на один аршин. Вторые даже не придерживаются своего аршина, но обобщают результаты всех своих исследований.

Редукционистское определение ценностей предполагает, что все дело лишь в формировании реакций и механизмах защиты. На такую интерпретацию я однажды и сам отреагировал, сказав, что я никогда и на за что не хотел бы жить ради формирования своих реакций и тем более умереть ради своих защитных механизмов. Задумаемся, насколько подобные гипотезы способны подорвать энтузиазм в отношении смысла и ценностей.

Мне знаком случай одной молодой американской супружеской пары, которая как раз вернулась из Африки, где оба супруга служили в рамках миссии Корпуса мира. Вернулись они разочарованными и рассерженными. Выяснилось, что в течение многих месяцев они должны были принимать участие в собраниях группы, которую организовал некий психолог. Вначале, по-видимому, был своего рода опрос. Психолог: «Почему вы вступили в Корпус мира?» Супруги: «Мы хотели помогать людям, которые живут хуже нас». Он: «Выходит, вы их в чем-то превосходите». Они: «В каком-то смысле». Он: «Это значит, вам нужно доказать свое превосходство. Ваш настоящий мотив – неосознанная потребность доказать себе и другим, насколько вы превосходите их». Они: «Мы никогда не смотрели на это под таким углом, но вы психолог, и вам виднее». В таком ключе групповые занятия проводились и дальше. Членов группы учили видеть только комплекс в энтузиазме, который привел их в Корпус мира, в своей жертвенной самоотдаче делу, оплаченной невзгодами и лишениями, и интерпретировать это как обычный «пунктик». Однако наихудшим было то, как уверял нас человек, рассказавший эту историю, что молодые люди, подвергнутые такой индоктринации, научились видеть эти «настоящие» мотивы и друг в друге, ставить их друг другу в упрек, чтобы не сказать бросать прямо в лицо. Началась психоаналитическая игра на взаимной основе.

Здесь мы имеем дело с типичным случаем гиперинтерпретации. Мотивы с самого начала не воспринимаются всерьез, ничто не принимается за настоящее, все интерпретируется как результат бессознательной психодинамики. Так называемую глубинную психологию охотно называют также и вскрывающей психологией. Вскрывание может быть вполне оправданным. Однако «вскрывающий психолог» должен уметь остановиться в тот момент, когда сталкивается с чем-то изначальным, с истинно человеческим в человеке, что не поддается разоблачению. Если же он этого не сделает, тогда он разоблачит еще один неосознанный мотив – свой собственный, и он будет заключаться в том, что такой психолог не осознает собственной потребности принижать и обесценивать человеческое в человеке.

Один из знаменитейших психоаналитиков – автор двухтомного труда о Гёте, и я хотел бы процитировать комментарии к этой книге.

«На 1538 страницах автор представляет нам гения с признаками маниакальной депрессии, паранойи, эпилептического расстройства, гомосексуальности, инцеста, вуайеризма, эксгибиционизма, фетишизма, импотенции, нарциссизма, невроза навязчивых состояний, истерии, мании величия и т. д. Кажется, автор практически ограничивается исключительно инстинктивной динамикой, лежащей в основе творчества Гёте. Он хочет заставить нас поверить, что творчество Гёте – это не что иное, как результат прегенитальной фиксации. Оказывается, его борьба не соотносится с красотой, идеалами, какими-то ценностями, а в действительности является преодолением преждевременного семяизвержения»[230].

Вернемся к редукционизму. Одна из теорий мотивации, давно опровергнутая фактами, выставляет человека как существо, у которого есть потребности и, как следствие, необходимость в их удовлетворении с конечной целью избежать напряжения, то есть сохранить или восстановить внутреннее равновесие. Иными словами, эта устаревшая теория мотивации все еще держится концепции так называемого гомеостаза, которая была позаимствована у биологии, хотя в самой биологии она больше не используется. Людвиг фон Берталанфи уже давно смог доказать, что такие важные биологические феномены, как рост и размножение, ни в коем случае нельзя объяснить гомеостазом. Курт Гольдштейн, известный специалист в области патологий головного мозга, даже смог показать, что только поврежденный мозг готов любой ценой избегать напряжения. В основе механистической модели лежит модель закрытой системы, в то время как человек – существо, открытое миру, для которого изначально (за исключением случаев неврологических отклонений) не столь важно поддержание какого-то внутреннего состояния, то есть выравнивание напряжения и поддержание внутреннего равновесия. Человеку (по крайней мере, не невротику) важны вещи и люди во внешнем мире, причем не в качестве более-менее годных средств для удовлетворения потребностей, а ради них самих. Иными словами, наиболее важная характеристика человеческой экзистенции – это самотрансценденция. Под этим я понимаю основополагающий антропологический факт, что человек обращен на что-то или кого-то, а не на себя: на смысл, который он исполняет, на взаимоотношения с другими. И только в той мере, в которой человек таким образом самотрансцендируется, он может реализовать себя: в служении чему-то или в любви к другой личности! Иными словами, человек становится человеком полностью только тогда, когда он растворяется в чем-то или отдает себя полностью другой личности. И полностью собой он становится тогда, когда забывает себя. Каким прекрасным выглядит ребенок на фотографии, если он не видел, что его фотографировали, но был полностью погружен в игру!

Как глубоко самотрансценденция человеческой экзистенции погружается в ее биологические основы, может показать один парадокс. Человеческий глаз на самом деле тоже самотрансцендентен: его способность воспринимать внешний мир находится в непосредственной связи с тем, что он не способен воспринять самого себя. Когда глаз видит себя (кроме как в зеркале) или свою часть? Когда он болен катарактой. В таком случае он видит туман, то есть помутнение хрусталика. Или же это происходит, когда глаз болен глаукомой, – тогда он видит вокруг источника света радужный ореол. Аналогичным образом человек реализует себя, когда перестает себя видеть, если отдает себя партнеру или растворяется в деле.

На самом деле редукционизм – это субгуманизм. Дедукция субчеловеческих феноменов преобразует также и человеческие феномены, одним словом, дегуманизирует их. Достаточно подумать о совести: типично редукционистская теория рассматривает этот специфически человеческий феномен просто как результат обусловленных процессов. Пес, который нечистоплотно себя вел и с поджатым хвостом забрался под кровать, демонстрирует поведение, которое, без сомнения, можно объяснить как результат обусловленных процессов. Оно продиктовано своего рода страхом ожидания, то есть тревожным ожиданием наказания. Совесть не имеет отношения к подобным страхам. Если человеческое поведение определяется страхом перед наказанием, надеждой на вознаграждение или желанием понравиться сверх-«я», тогда совесть еще не подала свой голос.

Конрад Лоренц проявил достаточно осторожности, когда говорил о «поведении животных, которое сходно с моралью». Иначе поступают редукционисты. Для них нет разницы между животным и человеческим поведением. Специфически человеческие феномены не существуют для них вовсе. Их отрицают не на основании эмпирических данных, а исключительно на основании априорных убеждений. Для редукционистов невозможно выявление в человеке чего-то такого, чего нет у животных. Они могли бы изменить знаменитое основополагающее изречение сенсуалистов и сказать: «Nihil est in homine, quod non prius fuerit in animalibus»[231].

Неправда, что природа не совершает скачков. Она совершает количественные скачки и качественные, или, как говорят марксисты, их количество переходит в качество. Существует качественная разница между человеком и животным. Но для нас действительно важно не столько отличие человека от животного, сколько признание специфически человеческого как нередуцируемого феномена. Мы ничего не смогли бы возразить, если бы выяснилось, что человек – это действительно обезьяна. Так же мало можно возразить против того, что у обезьяны обнаруживаются человеческие черты, и я бы не стал противиться называть человека обезьяной, если бы это действительно было так.

Вопрос о том, является ли человек обезьяной, связан с дезавуированием библейской истории творения, то есть он несет эмоциональную нагрузку. В этой связи мне вспоминается один старый анекдот. Один талмудист спрашивает другого: «Почему “Моисей” пишется с буквой “л”?» Другой ему в ответ: «Разве “Моисей” пишется с “л”?» Первый спрашивает снова: «Почему бы не писать “Моисей” с “л”?» Второй теряет терпение и с яростью отвечает: «Почему же “Моисей” надо писать с “л”?» «Вот об этом я тебя и спросил!» – говорит первый. На вопрос, является ли человек обезьяной, можно ответить аналогичным образом: «Почему бы ему не быть обезьяной?» И ответ на этот вопрос был бы таким: «Потому что это противоречило бы библейской истории творения». В этом и состоит вся эмоциональная нагрузка данного вопроса. Повторимся: нас интересует исключительно вопрос, есть ли качественная разница между человеческим и субчеловеческим. Иными словами, существует ли вообще что-то специфически человеческое. Этого не отрицает даже Конрад Лоренц, ведь он говорит о фульгурации[232].

Согласно Лоренцу, действительно существует нечто специфически человеческое, таким образом вопрос о качественной разнице между человеческим и субчеловеческим получает эмпирический ответ.

Я же предпочитаю говорить не о качественной, а о димензиональной разнице. Преимущество этого в том, что в различных измерениях полученные противоречащие друг другу данные, несмотря на эти противоречия, не состоят во взаимоисключающем отношении. Среди различных измерений более высокое измерение не исключает, а включает более низкое. По сравнению с онтологической моделью слоев Николая Гартмана, согласно которой более высокий слой бытия превосходит более низкий, преимущество нашей димензионально-онтологической модели заключается в том, что, несмотря на специфику феноменов более высокого измерения, сохраняется одновременное сосуществование одного феномена с другим. Для человека это означает, что, несмотря на свои специфические черты, он остается животным. Быть человеком и животным – это более не противоречие. Одно не исключает другое, одно включает другое.

И наконец, там, где есть измерения, есть и проекции. Я могу спроецировать один феномен из его собственного измерения в более низкое. Таким образом, я могу спроецировать человеческий феномен на субчеловеческую плоскость. Подобное действие вполне оправданно, ведь наука во многом строится на том, что она эвристически пренебрегает димензиональной целостностью феноменов и исходит из фиктивной реальности, лишенной димензиональности. Такая тактика становится сомнительной лишь тогда, когда она становится идеологизированной. В таком случае будет утверждаться не только то, что в человеке обнаруживаются врожденные пусковые механизмы, но и то, что человек – это нечто более, чем голая обезьяна. Редукционизм не только эвристически проецирует человеческие феномены в субчеловеческую плоскость, но и вообще отрицает существование человеческого измерения, и, что хуже, делает это априори.

Сказанное касается не только соотношения человека и животного, но и того, что превосходит человека. Стоит быть аккуратнее с необоснованным выводом, будто в рамках природы нельзя проследить никакой телеологии: то, что мы называем телеологией, нельзя проследить в рамках проекционной плоскости биологии и/или этологии. Однако делать отсюда вывод, будто телеологии вообще нет, было бы не эмпирическим результатом, а философией, притом философией априорной. В оправдание я могу сказать следующее: в рамках проекционной плоскости Конрада Лоренца просто не идет речь о телеологии, его плоскость сечения не затрагивает телеологию. Можно было бы говорить о негативной телеологии, подобно негативной теологии, которая не говорит о том, что такое Бог, но лишь ограничивается указаниями на то, чем Бог не есть. Если Конрад Лоренц когда-нибудь откажется заранее оспаривать возможность существования телеологии и решится признать ее, пусть даже выходящей за рамки измерения его науки, тогда он будет не только заслуженным обладателем Нобелевской премии за свою науку, но и станет претендентом на Нобелевскую премию, которой еще нет: за мудрость. Ведь мудрость – это знание и в то же время осознание его границ.

Заключение

Итак, мы можем сделать вывод, что существует пять областей применения логотерапии. В качестве терапии логоса, исходящей из смысла, она показана в случаях ноогенного невроза, который как таковой, как ноогенный, возникает не в последнюю очередь из-за потери смысла. В этой области применения логотерапия представляет собой специфическую терапию.

Во второй области применения, в случаях психогенного невроза, в которых она используется в форме дерефлексии и парадоксальной интенции, она действует как неспецифическая терапия, поскольку различные характерные патогенные реакции, об устранении которых она может позаботиться, не имеют ничего общего с проблематикой смысла. Это вовсе не означает, что при такой неспецифической терапии речь идет только о симптоматической терапии. Ведь в случаях, в которых действительно показаны дерефлексия и парадоксальная интенция, она работает с самим основанием невроза, именно там, где замкнутые круговые механизмы, которые нужно разорвать, стали патогенными. Таким образом, даже там, где логотерапия как таковая не является специфической, как психотерапия она все еще является каузальной, работающей с причинами.

В третьей области применения логотерапия перестает быть терапией по той простой причине, что здесь она имеет дело не только с соматогенным страданием, но и с неизлечимыми соматогенными болезнями, то есть при них речь идет лишь о том, чтобы помочь страдающему человеку в поисках смысла, реализация которого возможна в форме осуществления ценностей установки. Как мы уже говорили, тут уже не может быть речи о терапии, но никто не сможет отрицать, что такая врачебная забота о душе[233] относится как раз таки к задачам врачебного лечения и врачебных действий, в отличие от четвертой области применения логотерапии, в которой она более не является врачебным лечением (даже в случаях неустранимого страдания и болезни), но сталкивается с такими социогенными феноменами, как чувство бессмысленности, пустоты и экзистенциальный вакуум. К этим феноменам неприменима медицинская модель, поскольку сами по себе они не являются патологическими, хотя способны стать весьма патогенными в тех случаях, в которых они ведут к ноогенному неврозу.

И наконец, пятая область применения логотерапии. Сталкиваясь с сомнением и отчаянием по поводу смысла жизни, логотерапия пусть и не представляет собой врачебное лечение больных, но она действует в форме человечного сопровождения страдающих. В пятой области применения речь не идет о специфической или неспецифической терапии ноогенных или психогенных неврозов, о лечении или сопровождении соматогенных или социогенных случаев, речь идет о профилактике ятрогенных неврозов. Нам следовало бы также говорить о ятрогенных неврозах. Мы имеем в виду случаи, в которых врач (γιατρός) или психиатр способствует усугублению экзистенциальной фрустрации пациента в той мере, в которой он переносит на него субчеловеческую модель представления о человеке. В результате психотерапия volens nolens приходит к индоктринации, притом редукционистской.

В завершение после системного обзора осмелимся на исторический. В. Соучек говорил о логотерапии как о третьем направлении венской психотерапии[234] и позиционировал ее как наследницу психоанализа и индивидуальной психологии. В таком случае нельзя забывать, что основной биогенетический закон Эрнста Геккеля касается и логотерапии. Согласно Геккелю, онтогенетическое развитие повторяет филогенетическое. Подобно этому в жизни, личной биографии создателя логотерапии сначала были периоды, когда возникли публикации, манускрипты которых были лично переданы Фрейдом и Адлером в редакции международных журналов психоанализа или индивидуальной психологии. Они были опубликованы в 1924 и 1925 годах[235].

Зигмунд Фрейд однажды написал: «Все наши идеи ждут дополнений и настроек, а значит, исправлений». Миллар полагает, что нынешняя ситуация не говорит в пользу того, чтобы достойная теоретическая ревизия вышла из собственного окружения[236]. Он соглашается с Эрнестом Хильгардом, согласно которому новая формулировка психоаналитической теории, скорее всего, придет от людей, которые не связаны с психоаналитическими организациями и институтами. Насколько такая новая формулировка актуальна, можно судить по следующим высказываниям. Дж. Мармор, президент Американской академии психоанализа, пишет: «Кажется, что за последние 10 лет престиж психоанализа в нашей стране в академических и научных кругах значительно упал»[237]. Издатель Американского журнала психиатрии Гарольд Кельман столкнул Американскую психиатрическую ассоциацию лицом к лицу со следующими фактами: в 1945 году практически каждый начинающий психиатр хотел пройти курс учебного анализа, в 1960 году это был один из семи, а в 1969 году – один из двадцати[238]. И вообще «двадцать четыре из тридцати одного психоаналитика в Северной Америке сообщают о спаде интереса к психоанализу в области своих наблюдений» (Витковер и Найман)[239].

И все же мы остаемся с тем, о чем я писал в одной из своих книг на английском языке, которая еще не была переведена на немецкий[240]: психоанализ будет служить основой и для психотерапии будущего[241], пусть даже он, как и любое строительное основание, будет все больше скрываться от глаз по мере возникновения на нем психотерапии будущего. Так, вклад Фрейда в основание психотерапии никогда не потеряет своей значимости, и его достижение ни с чем несравнимо. Когда мы посещаем старейшую синагогу мира, Староновую синагогу в Праге, экскурсовод показывает нам два места: на первом сидел знаменитый, окутанный легендами рабби Лев (про которого говорят, что он из комка глины создал Голема), а на втором сидели все остальные раввины после него, потому как никто не осмелился уподобиться рабби Леву и занять его место. Таким образом, спустя столетия место рабби Лева остается незанятым. Я думаю, что аналогичная ситуация будет и с Фрейдом: никто никогда не сможет с ним сравниться.

Об авторе

Виктор Франкл (1905–1997) был основателем логотерапии и автором множества как профессиональных, так и научно-популярных книг. Еще в студенческие годы он переписывался с Зигмундом Фрейдом. Будучи главврачом еврейской психиатрической больницы, в 1942 году он был арестован нацистами и провел несколько лет в концентрационных лагерях. Долгое время Франкл был профессором неврологии и психиатрии Венского университета, а также занимал несколько профессорских должностей в Соединенных Штатах. Его психотерапевтический подход, логотерапия, был также известен как «третье направление венской школы» (после психоанализа Зигмунда Фрейда и индивидуальной психологии Альфреда Адлера). Написанный им университетский учебник «Теория и терапия неврозов» стал его opus magnum. Последовавшие за этим книги были переведены на множество иностранных языков, дав Франклу всемирную известность.

О переводчике

Матвеева Маргарита Николаевна – переводчик, преподаватель иностранных языков и перевода Московского государственного лингвистического университета.

Переводила семинар Элизабет Лукас, ученицы и последовательницы Виктора Франкла, в Московском институте психоанализа в 2016 году. С тех пор занимается переводами книг о психотерапии, в частности логотерапии.

Работала переводчиком на Четвертом международном конгрессе логотерапии в Москве в 2018 году и переводчиком на семинарах профессора Александра Баттиани.

В числе работ – переводы Элизабет Лукас «Учебник логотерапии. Представление о человеке и методы», Александра Баттиани «Преодоление безразличия», Элизабет Лукас, Хайди Шенфельд «Психотерапия с достоинством. Конкретная логотерапия» и другие.

Библиография

Франкл В. Психотерапия и экзистенциализм. Избранные работы по логотерапии. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Франкл В. Доктор и душа. М.: Альпина, 2017.

Франкл В. Основы логотерапии. Психотерапия и религия. Речь, 2000.

Франкл В. Логотерапия и экзистенциальный анализ: статьи и лекции. М.: Альпина нон-фикшн, 2023.

Франкл В. Подсознантельный бог. М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Франкл В. Психотерапия на практике. Речь, 2001.

Франкл В. О смысле жизни. М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Франкл В. Сказать жизни «да». Психолог в концлагере. М.: Альпина нон-фикшн, 2015.

Франкл В. Воля к смыслу. М.: Альпина Дети, 2020.

Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990.

Франкл В. То, чего нет в моих книгах. Воспоминания. М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Франкл В. Базовые концепции логотерапии. Гуманитарный центр, 2022.

Актуальную библиографию на других языках вы также можете найти на сайте Института Виктора Франкла: https://viktorfrankl.org/standard_publist.html.

Дополнительная литература и материалы по логотерапии

Составили профессор, доктор Эудженио Физотти и профессор, доктор Франц Веселы преимущественно по немецко- и англоязычным источникам.

1. Книги

Böckmann W. Sinn-orientierte Leistungsmotivation und Mitarbeiterführung. Ein Beitrag der Humanistischen Psychologie, insbesondere der Logotherapie nach Viktor E. Frankl, zum Sinn-Problem der Arbeit. Stuttgart: Enke, 1980.

Böckmann W. Heilen zwischen Magie und Maschinenzeitalter. Ein Beitrag der Humanistischen Psychologie, insbesondere der Logotherapie nach Viktor E. Frankl, zum Phänomen des Heilens. Bielefeld: Littera Produktion, 1981.

Bosch D. Friedenspädagogik im Unterricht. Theorie und Praxis der Logotherapie Viktor E. Frankls und ihre Bedeutung für unterrichtliches Planen und Handeln. Oldenburg: Universität Oldenburg (Zentrum für psychologische Berufspraxis), 1982.

Böschemeyer U. Die Sinnfrage in Psychotherapie und Theologie. Die Existenzanalyse und Logotherapie Viktor E. Frankls aus theologischer Sicht. Berlin: Walter de Gruyter; New York, 1977.

Böschemeyer U. Mut zum Neubeginn. Logotherapeutische Beratung in Lebenskrisen. Freiburg im Breisgau: Herder, 1988.

Bulka R. P. The Quest for Ultimate Meaning. Principles and Applications of Logotherapy. With a Foreword by V. E. Frankl. New York: Philosophical Library, 1979.

Bulka R. P. Uncommon Sense for Common Problems (A Logotherapy Guide to Life’s Hurdles and Challenges). Toronto: Lugus, 1990.

Bulka R. P., Fabry J. B., Sahakian W. S. Logotherapy in Action. Foreword by Viktor E. Frankl. New York: Aronson, 1979.

Crumbaugh J. C. Everything to Gain. A Guide to Self-fulfillment Through Logoanalysis. Chicago: Nelson-Hall, 1973.

Crumbaugh J. C., Wood W. M., Wood W. C. Logotherapy. New Help for Problem Drinkers. Foreword by Viktor E. Frankl. Chicago: Nelson-Hall, 1980.

Dienelt, K. Erziehung zur Verantwortlichkeit. Die Existenzanalyse V. E. Frankls und ihre Bedeutung für die Erziehung. Wien: Österreichischer Bundesverlag, 1955.

Dienelt, K. Von Freud zu Frankl. Wien: Österreich. Bundesverlag, 1967.

Dienelt, K. Von der Psychoanalyse zur Logotherapie. Uni-Taschenbücher 227. München; Basel: Ernst Reinhardt, 1973.

Döring, D. Die Logotherapie Viktor Emil Frankls. Köln: Forschungsstelle des Instituts für Geschichte der Medizin der Universität, 1981.

Fabry, J. B. Das Ringen um Sinn. Eine Einführung in die Logotherapie. Freiburg im Breisgau: Herder, 1973–1980.

Fabry, J. B. The Pursuit of Meaning. Viktor E. Frankl, Logotherapy and Life. Preface by Viktor E. Frankl. New York: Harper & Row, 1968–1980.

Fabry, J. B. The Pursuit of Meaning. Viktor Frankl, Logotherapy and Life (hebräisch). Tel Aviv: Sifirat Poalim Publishing House, 1983.

Finck W. C., Davis M., Larson L. D. (eds.). Pursuit of Meaning: The Proceedings of the Seventh World Congress of Logotherapy. Berkeley: Institute of Logotherapy Press, 1989. (Distributed by: Viktor Frankl Institute of Logotherapy, P. O. Box 2852, Saratoga, CA 95070.)

Frankl V. E. Ärztliche Seelsorge. Grundlagen der Logotherapie und Existenzanalyse. Wien: Franz Deuticke; Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch 42302, 1946–1991.

Frankl V. E. Ein Psychologe erlebt das Konzentrationslager. Wien: Verlag für Jugend und Volk, 1946–1947.

Frankl V. E.…Trotzdem Ja zum Leben sagen. Drei Vorträge. Wien: Franz Deuticke, 1946–1947. (Eine Ausgabe erschien in Brailleschem Blindendruck.)

Frankl V. E. Die Existenzanalyse und die Probleme der Zeit. Wien: Amandus-Verlag, 1947.

Frankl V. E. Zeit und Verantwortung. Wien: Franz Deuticke, 1947.

Frankl V. E. Die Psychotherapie in der Praxis. Eine kasuistische Einführung für Ärzte. Wien: Franz Deuticke; München: Serie Piper 475, 1947–1986.

Frankl V. E. Der unbewußte Gott. Psychotherapie und Religion. München: Kösel-Verlag, 1948–1988.

Frankl V. E. Der unbedingte Mensch. Metaklinische Vorlesungen. Wien: Franz Deuticke, 1949.

Frankl V. E. Homo patiens. Versuch einer Pathodizee. Wien: Franz Deuticke, 1950.

Frankl V. E. Logos und Existenz. Drei Vorträge. Wien: Amandus-Verlag, 1951.

Frankl V. E. Die Psychotherapie im Alltag. Sieben Radiovorträge. Berlin; Zehlendorf: Psyche, 1952.

Frankl V. E. Pathologie des Zeitgeistes. Rundfunkvorträge über Seelenheilkunde. Wien: Franz Deuticke, 1955.

Frankl V. E. Theorie und Therapie der Neurosen. Einführung in Logotherapie und Existenzanalyse. München; Basel; Uni-Taschenbücher 457, Ernst Reinhardt, 1956–1993.

Frankl V. E. Das Menschenbild der Seelenheilkunde. Drei Vorlesungen zur Kritik des dynamischen Psychologismus. Stuttgart: Hippokrates-Verlag, 1959.

Frankl V. E. Psychotherapie für den Alltag. Rundfunkvorträge über Seelenheilkunde. Freiburg im Breisgau: Herder, 1971–1992 (Psychotherapie für jedermann).

Frankl V. E. Der Mensch auf der Suche nach Sinn. Zur Rehumanisierung der Psychotherapie. Freiburg im Breisgau: Herder, 1972–1977.

Frankl V. E. Der Wille zum Sinn. Ausgewählte Vorträge über Logotherapie. Bern; Stuttgart; Wien: Hans Huber, 1972–1991.

Frankl V. E. Der leidende Mensch. Anthropologische Grundlagen der Psychotherapie. München: Piper, 1975–1990.

Frankl V. E. Das Leiden am sinnlosen Leben. Psychotherapie für heute. Freiburg im Breisgau: Herder, 1977–1991.

Frankl V. E.…Trotzdem Ja zum Leben sagen. Ein Psychologe erlebt das Konzentrationslager. München: Kösel-Verlag: dtv 10023, 1977–1990 (eine Sonderausgabe für den Deutschunterricht an japanischen Schulen erschien in Tokyo, Dogakusha Verlag).

Frankl V. E. Der Mensch vor der Frage nach dem Sinn. Eine Auswahl aus dem Gesamtwerk. Vorwort von Konrad Lorenz. München: Serie Piper 289, 1979–1989.

Frankl V. E. Die Sinnfrage in der Psychotherapie. Vorwort von Franz Kreuzer. München: Serie Piper 214, 1981–1988. Erweiterte Neuausgabe 1992.

Frankl V. E. Logotherapie und Existenzanalyse. Texte aus fünf Jahrzehnten. München: Piper, 1987.

Frankl V. E. Bergerlebnis und Sinnerfahrung (Bilder von Christian Handl). Innsbruck: Tyrolia, 1992.

Frankl V. E. The Doctor and the Soul. From Pschotherapy to Logotherapy. New York: Alfred A. Knopf; London: Souvenir Press, 1955–1986.

Frankl V. E. From Death-Camp to Existentialism. A Psychiatrist’s Path to a New Therapy. Boston: Beacon Press, 1959–1962.

Frankl V. E. Man’s Search for Meaning. An Introduction to Logotherapy. Boston: Beacon Press; New York: Simon and Schuster; London: Hodder and Stoughton; Taipei Taiwan China: Caves Book Co.; India: Allahabad Saint Paul Society, 1963–1992 (a revised edition of From Death-Camp to Existentialism).

Frankl V. E. Psychotherapy and Existentialism. Selected Papers on Logotherapy. New York: Simon and Schuster; London: Souvenir Press, 1967–1985.

Frankl V. E. The Will to Meaning. Foundations and Applications of Logotherapy. New York: New American Library; London; Scarborough, 1969–1988.

Frankl V. E. The Unconscious God. Psychotherapy and Theology. New York: Simon and Schuster; London: Hodder and Stoughton, 1975–1985.

Frankl V. E. The Unheard Cry for Meaning. Psychotherapy and Humanism. New York: Simon and Schuster; London: Hodder and Stoughton, 1978–1988.

Frankl V. E. La voluntad de sentido. Conferencias escogidas sobre logoterapia. Barcelona: Editorial Herder, 1988.

Frankl V. E. Fondamenti e applicazioni della logoterapia. Torino: Societa Editrice Inter nazionale, 1977.

Frankl V. E. Psykiatern och själen. Logoterapins och existensanalysens grunder. Stockholm: Natur och Kultur, 1990.

Frankl V. E. Psychoterapia dla kazdego. Warschau: Instytut Wydawniczy „Pax“, 1978.

Frankl V. E. Livet har mening. Oslo: Tanum-Norli, 1965–1983.

Frankl V. E. Kjempende livstro. Oslo: Gyldendal Norsk Forlag, 1966.

Frankl V. E. Das Leiden am sinnlosen Leben (chinesisch). Peking: Sanlien-Verlag, 1991.

Frankl V. E., Reiser Ol., Leytham G., Lofgren R. Mia prospacia syntheseos tes anthropines gnoseos. Athen: Ekdoseie Nikh, 1964.

Frankl V. E., Tournier P., Levinson H., Thielicke H., Lehmann P., Miller S. H. Are You Nobody? Richmond, Virginia: John Knox Press, 1966–1971.

Gould W. B. Frankl: Life with Meaning. Pacific Grove, California: Brooks/Cole, 1993.

Jones F. H., Jones J. K. Viktor Frankl’s Logotherapy. The Proceedings of the Fifth World Congress of Logotherapy. Berkeley: Institute of Logotherapy Press, 1986.

Keppe N. R. From Sigmund Freud to Viktor E. Frankl, Integral Psychoanalysis. Sao Paulo: Proton Editora, 1980.

Kolbe C. Heilung oder Hindernis. Religion bei Freud, Adler, Fromm, Jung und Frankl. Stuttgart: Kreuz-Verlag, 1986.

Kühn R. Sinn – Sein – Sollen. Beiträge zu einer phänomenologischen Existenzanalyse in Auseinandersetzung mit dem Denken Viktor E. Frankls. Cuxhaven: Junghans, 1991.

Kurz W. K. Ethische Erziehung als religionspädagogische Aufgabe: Strukturen einer sinnorientierten Konzeption religiöser Erziehung unter besonderer Berücksichtigung der Sinn-Kategorie und der Logotherapie V. E. Frankls. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1987.

Längle A. (Hrsg.). Wege zum Sinn. Logotherapie als Orientierungshilfe. München: Serie Piper 387, 1985.

Längle A. (Hrsg.). Der Wille zum Sinn. (Tagungsbericht) / Gesellschaft für Logotherapie und Existenzanalyse. Wien, 1986.

Längle A. (Hrsg.). Die therapeutische Beziehung im Zusammenhang mit der Logotherapie. (Tagungsbericht) / Gesellschaft für Logotherapie und Existenzanalyse, Wien 1986.

Längle A. (Hrsg.). Die an Angst leiden… Existenzanalyse und Logotherapie der Verzweiflung. (Tagungsbericht) / Gesellschaft für Logotherapie und Existenzanalyse. Wien, 1987.

Längle A. Sinnvoll leben. Angewandte Existenzanalyse. St. Pölten; Wien: Niederösterreichisches Pressehaus, 1987.

Längle A. (Hrsg.). Entscheidung zum Sein. Viktor E. Frankls Logotherapie in der Praxis. München: Serie Piper 791; Zürich, 1988.

Längle A. (Hrsg.). Existenz zwischen Zwang und Freiheit. (Tagungsbericht) / Gesellschaft für Logotherapie und Existenzanalyse. Wien, 1988.

Längle A. (Hrsg.). Das Kind als Person. Entwicklung und Erziehung aus existenzanalytischer Sicht. (Tagungsbericht) / Gesellschaft für Logotherapie und Existenzanalyse. Wien, 1990.

Längle A., Funke G. (Hrsg.). Mut und Schwermut. Existenzanalyse der Depression / Gesellschaft für Logotherapie und Existenzanalyse, Wien, 1987.

Lazar E., Wawrytko S. A., Kidd J. W. (eds.). Viktor Frankl, People and Meaning: A Commemorative Tribute to the Founder of Logotherapy on His Eightieth Birthday. San Francisco: Golden Phoenix Press, 1985.

Leslie R. C. Jesus and Logotherapy. The Ministry of Jesus as Interpreted Through the Psychotherapy of Viktor Frankl. New York; Nashville: Abingdon Press, 1965–1968.

Lukas E. Auch dein Leben hat Sinn. Logotherapeutische Wege zur Gesundung. Freiburg im Breisgau: Herder, 1980–1984.

Lukas E. Auch deine Familie braucht Sinn. Logotherapeutische Hilfen in Ehe und Erziehung. Freiburg im Breisgau: Herder, 1981.

Lukas E. Auch dein Leiden hat Sinn. Logotherapeutischer Trost in der Krise. Freiburg im Breisgau: Herder, 1982–1986.

Lukas E. Von der Tiefenzur Höhenpsychologie. Logotherapie in der Bera- tungspraxis. Freiburg im Breisgau: Herder, 1983–1984.

Lukas E. Psychologische Seelsorge. Logotherapie – die Wende zu einer menschenwürdigen Psychologie. Freiburg im Breisgau: Herder, 1985.

Lukas E. Sinn-Zeilen. Logotherapeutische Weisheiten. Freiburg im Breisgau: Herder, 1985–1987.

Lukas E. Meaningful living. Logotherapeutic Guide to Health. Foreword by Viktor E. Frankl. New York: Grove Press, 1986.

Lukas E. Meaning in Suffering: Comfort in Crisis through Logotherapy. Berkeley, California: Institute of Logotherapy Press, 1986.

Lukas E. Logo-Test. Test zur Messung „existentieller Frustration“. Wien: Franz Deu ticke, 1986.

Lukas E. Von der Trotzmacht des Geistes. Menschenbild und Methoden der Lo gotherapie. Freiburg im Breisgau: Herder, 1986.

Lukas E. Gesinnung und Gesundheit. Lebenskunst und Heilkunst in der Logo therapie. Freiburg im Breisgau: Herder, 1987.

Lukas E. Rat in ratloser Zeit. Anwendungs- und Grenzgebiete der Logotherapie. Freiburg im Breisgau: Herder, 1988.

Lukas E. Psychologische Vorsorge. Krisenprävention und Innenweltschutz aus logotherapeutischer Sicht. Freiburg im Breisgau: Herder, 1989.

Lukas E. Geist und Sinn: Logotherapie – die dritte Wiener Schule der Psychotherapie. Mit Beiträgen von Gertrud Simmerding, Franz Sedlak und Wolfram K. Kurz. München: Psychologie Verlags Union, 1990.

Lukas E. Die magische Frage „wozu“. Logotherapeutische Antworten auf existentielle Fragen. Freiburg im Breisgau: Herder, 1991.

Lukas E. Spannendes Leben. Ein Logotherapiebuch. München: Quintessenz Verlag, 1991.

Münster K. Viktor Emil Frankl. Ein Wegbereiter der modernen Erlebnispädagogik? Lüneburg: Verlag Klaus Neubauer, 1991.

Peeck S. Suizid und Seelsorge. Die Bedeutung der anthropologischen Ansätze V. E. Frankls und P. Tillichs für Theorie und Praxis der Seelsorge an suizidgefährdeten Menschen. Stuttgart: Calwer, 1991.

Polak P. Frankls Existenzanalyse in ihrer Bedeutung für Anthropologie und Psychotherapie. Innsbruck; Wien: Tyrolia-Verlag, 1949.

Röhlin K.-H. Sinnorientierte Seelsorge. Die Existenzanalyse und Logotherapie V. E. Frankls im Vergleich mit den neueren evangelischen Seelsorgekonzeptionen und als Impuls für die kirchliche Seelsorge. München: Tuduv Verlagsgesellschaft, 1986.

Sinnvoll heilen. Viktor E. Frankls Logotherapie – Seelenheilkunde auf neuen Wegen. Vorwort von Irmgard Karwatzki. Freiburg im Breisgau: Herder, 1984.

Takashima H. Psychosomatic Medicine and Logotherapy. Foreword by Viktor E. Frankl. New York: Dabor Science Publications: Oceanside, 1977.

Takashima H. Humanistic Psychosomatic Medicine. A Logotherapy Book. Berkeley: Institute of Logotherapy Press, 1984.

Tweedie D. F. Logotherapy and the Christian Faith. An Evaluation of Frankl’s Existential Approach to Psychotherapy. Preface by Viktor E. Frankl. Grand Rapids, Michigan: Baker Book House, 1961–1972.

Tweedie D. F. The Christian and the Couch. An Introduction to Christian Logotherapy. Grand Rapids, Michigan: Baker Book House, 1963.

Ungersma A. J. The Search for Meaning. Foreword by Viktor E. Frankl. Philadelphia: Westminster Press, 1961–1968.

Wawrytko S. A. Analecta Frankliana. The Proceedings of the First World Congress of Logotherapy (1980). Berkeley: Institute of Logotherapy Press, 1982.

Wicki B. Die Existenzanalyse von Viktor E. Frankl als Beitrag zu einer anthropologisch fundierten Pädagogik. Bern: Paul Haupt, 1991.

Yoder J. D. Meaning in Therapy. A Logotherapy Casebook for Counselors. Columbus, Georgia: Quill Publications, 1989.

2. Главы из книг

Ascher L. M. Paradoxical Intention. An Experimental Investigation // Handbook of Behavioral Interventions / hrsg. von A. Goldstein und E. B. Foa. New York: John Wiley, 1980.

Ascher L. M., DiTomasso R. A. Paradoxical Intention in Behavior Therapy: A Review of the Experimental Literature // Evaluating Behavior Therapy Outcome / ed. by R. M. Turner and L. M. Ascher. New York: Springer, 1985.

Ascher L. M., Bowers M. R., Schotte D. E. A Review of Data from Controlled Case Studies and Experiments Evaluating the Clinical Efficacy of Paradoxical Intention // Promoting Change Through Paradoxical Therapy / ed. by G. R. Weeks. Homewood, Illinois: Dow Jones-Irwin, 1985. Р. 216–250.

Böckmann W. Was Sinn macht. Viktor Frankls Logotherapie // Welche Therapie? (Thema: Psychotherapie heute) / hrsg. von der Redaktion „Psychologie heute“. Weinheim: Beltz, 1987.

Crumbaugh J. C., Maholick L. T. Eine experimentelle Untersuchung im Bereich der Existenzanalyse. Ein psychometrischer Ansatz zu Viktor Frankls Konzept der „noogenen Neurose“ // Die Sinnfrage in der Psychotherapie / hrsg. von N. Petrilowitsch. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1972.

Frankl V. E. Psychologie und Psychiatrie des Konzentrationslagers // Psychiatrie der Gegenwart. Forschung und Praxis / hrsg. von H. W. Gruhle, R. Jung, W. Mayer-Gross und M. Müller. Bd. III. Berlin; Göttingen; Heidelberg: Springer, 1961.

Frankl V. E. Grundriß der Existenzanalyse und Logotherapie (Nachdruck aus: Handbuch der Neurosenlehre und Psychotherapie / hrsg. von V. E. Frankl, V. E. Gebsattel, J. H. Schultz. Bd. III. München; Berlin, 1959) // Grundzüge der Neurosenlehre. München; Berlin; Wien: Urban & Schwarzenberg, 1972.

Frankl V. E. Paradoxien des Glücks. Am Modell der Sexualneurose // Was ist Glück? Ein Symposion. München: dtv-Taschenbücher 1134, dtv-Verlag, 1976.

Frankl V. E. Opening Address to the First World Congress of Logotherapy: Logotherapy on Its Way to Degurufication // Analecta Frankliana: The Proceedings of the First World Congress of Logotherapy (1980). Berkeley: Institute of Logotherapy Press, 1982.

Frankl V. E. Die Begegnung der Individualpsychologie mit der Logotherapie // Die Begegnung der Individualpsychologie mit anderen Therapieformen / hrsg. von T. Reinelt, Z. Otalora und H. Kappus. München; Basel: Ernst Reinhardt, 1984.

Frankl V. E. Logos, Paradox, and the Search for Meaning // Cognition and Psy- chotherapy / ed. by M. J. Mahoney and A. Freeman. New York: Plenum Press, 1985.

Seltzer L. F. Paradoxical Intention // Paradoxical Strategies in Psychotherapy. New York: John Wiley, 1986.

V. E. Frankls Logotherapie und Existenzanalyse // Grom B., Brieskorn N., Glück H. G. Auf der Suche nach dem „guten Leben“. Frankfurt am Main: Ullstein, 1987.

Vesely F. Die Sinnfrage in der Industriegesellschaft // Gesellschaft und Wirtschaft im Umbruch und Aufbruch. Wien: Sperry, 1984.

Viktor Frankl // Sahakian W. S. History of Psychology. Itasca: Peacock, 1968.

Weeks G. R., L’Abate L. Research on Paradoxical Intention // Paradoxical Psychotherapy. New York: Brunner/Mazel, 1989.

3. Видео- и аудиозаписи

Frankl V. E. Die Sinnfrage im technologischen Zeitalter: Vortrag, gehalten in Stuttgart am 3. Februar 1986 und gesendet vom Südwestfunk im Rahmen der Tele-Akademie am 5.4.1987. Eine Videokassette. Bestellnummer: 3102/8704 (VHS) und 3202 / 8704 (Video 2000). Bestelladresse: Audiotex (Karlheinz Hammerle), Gramartstraße 46 D, A-6020, Innsbruck. Versand per Nachnahme. Preis: öS 840, inkl. 20 % Mehrwertsteuer.

Frankl V. E. Resources of Survival: a lecture given at Southern Methodist University on November 12, 1987. A videocassette available at the Department of SMU, 103 Fondren Library West, Dallas, Texas, 75275. $40.

Frankl V. E. Pharmazie zwischen Vergötzung und Verteufelung: Festvortrag auf der Wissenschaftlichen Tagung der Österreichischen Pharmazeutischen Gesellschaft am 6. April 1988 (Großer Festsaal der Universität Wien). Medizinischer Video-Club, Postfach 03, A-1204, Wien.

Frankl V. E. Von der Selbstverwirklichung zur Sinnerfüllung: Eröffnungsvortrag auf dem Internationalen Familienkongreß (Austria Center, 20. Oktober 1988). Zu bestellen bei Verein Familienkongreß, Elisabethstraße 26, A-1010, Wien.

Frankl V. E. The Defiant Power of the Human Spirit: A Message of Meaning in a Chaotic World. Address at the Berkeley Community Theater, November 2, 1979. A 90-minute cassette tape, $6. Available at the Institute of Logotherapy, P. O. Box 2852, Saratoga, CA 95070, USA.

Frankl V. E. Unsere Zeit und ihre Ängste: Vortrag im Club Confrontation in Vöcklabruck am 8. April 1981. Kassette erhältlich durch Frau Erika Heinisch, Prinz-Eugen-Straße 4, A-4840, Vöcklabruck. Preis: öS 150.

Frankl V. E.…Trotzdem hat das Leben einen Sinn (Argumente für einen tragischen Optimismus): Vortrag im Tiroler Landestheater am 10. Juni 1983. Audiokassette. Bestellnummer: 1150/ 306. Bestelladresse: Audiotex (Karlheinz Hammerle), Gramartstr. 46 D, A-6020, Innsbruck. Versand per Nachnahme. Preis: öS 140, inkl. 20 % Mehrwertsteuer.

Frankl V. E. Bemerkungen zur Pathologie des Zeitgeistes: Festvortrag auf dem Alpenländischen Psychiatrie-Symposium 1992. Audiokassette. Bestelladresse: Audiotex, Gramartstraße 46 D, A-6020, Innsbruck. Bestellnummer: 20642/9209. Versand per Nachnahme. Preis: öS 140.

Frankl V. E. Bewältigung der Vergänglichkeit: Vortrag im Funkhaus Dornbirn am 23. Oktober 1984. Bestellnummer 1350/8410. Audiokassette. Bestelladresse: Audiotex (Karlheinz Hammerle), Gramartstraße 46 D, A-6020, Innsbruck. Versand per Nachnahme. Preis: öS 130, inkl. 20 % Mehrwertsteuer.

Frankl V. E. Man in Search of Ultimate Meaning: Oskar Pfister Award Lecture at the American Psychiatrie Association’s annual meeting (Dallas, 1985). Audiocassette (L. 19–186–85), produced by Audio Transcripts, 610 Madison Street, Alexandria, Virginia 22314. $10.

Frankl V. E. Man in Search of Meaning. The Philosophical Foundations of Logotherapy: a lecture given on November 22, 1986 at the Open Philosophical University, Bilthoven, The Netherlands. An audiocassette (3017–1186) available from Tekstotaal, P. O. Box 9264, 3506 GG Utrecht, The Netherlands. Price: $8.

Frankl V. E. Der Mensch auf der Suche nach Sinn (Empirische und klinische Befunde): Vortrag in der Universität Graz am 7. April 1987. Audiokassette. Bestellnummer: 1920/8704. Bestelladresse: Audiotex (Karlheinz Hammerle), Gramartstraße 46 D, A-6020, Innsbruck. Versand per Nachnahme. Preis: öS 130, inkl. 20 % Mehrwertsteuer.

Frankl V. E. Kollektiv und Person: Zur Kritik der Kollektivschuld-Lüge: Vortrag im ORF-Landesstudio Vorarlberg am 2. November 1987. Audiokassette. Bestelladresse: ORF-Landesstudio Vorarlberg, Postfach 9, A-6851, Dornbirn (Tel.: 055-72-64681). Preis: öS 100, inkl. Versand.

Frankl V. E. Der Mensch auf der Suche nach Sinn: Vortrag am 6. Juni 1989 im Grazer „Congress“ über Einladung von Landeshauptmann Dr. Josef Krainer. Tonbandkassetten können zum Selbstkostenpreis (öS 100) bezogen werden vom Büro des Landeshauptmanns, A-8010, Graz-Burg.

Frankl V. E. Der Mensch auf der Suche nach Sinn: Vortrag, gehalten in Bludenz am 9. November 1990. Audiokassette, zu beziehen beim ORF-Landesstudio Vorarlberg, Postfach 9, A-6851 Dornbirn (Tel.: 055-72-64681).

Frankl V. E., Goodenough R. W., Hand I., Phillips O. A., Weisskopf-Joelson E. Logotherapy: Theory and Practice. A Symposium Sponsored by the Division of Psychotherapy of the American Psychological Association: an audiotape. Address inquiries concerning availability to Division of Psychotherapy. American Psychological Association, 1200 Seventeenth Street, N. W., Washington, D. C. 20036.

Frankl V. E., Smith H. Value Dimensions in Teaching: a color television film produced by Hollywood Animators, Inc., for the California Junior College Association. Rental or purchase through Dr. Rex Wignall, Director, Chaffey College, Alta Loma, CA 91701.

Längle A., Frankl V. E., Kriegl M. Die Wahrheit am Krankenbett (Arzt und Pflege zwischen Sachlichkeit und Menschlichkeit). Ein Vortragsabend im Rudolfinerhaus (26. Jänner 1988). Medizinischer Video-Club, Postfach 03, A-1204, Wien.

Leslie R. C. (moderator), Fabry J., Finch M. A. A Conversation with Viktor E. Frankl on Occasion of the Inauguration of the Frankl Library and Memorabilia at the Graduate Theological Union on February 12, 1977: Copies of the videotape may be obtained from Professor R. C. Leslie, 1798 Scenic Avenue, Berkeley, California, 94709.

Leslie R. C. (moderator), Fabry J., Finch M. A. The Humanistic Revolution: Pioneers in Perspective: interviews with leading humanistic psychologists: Abraham Maslow, Gardner Murphy, Carl Rogers, Rollo May, Paul Tillich, Frederick Perls, Viktor Frankl and Alan Watts. Psychological Films, 3334 East Coast Highway, Suite 252, Corona Del Mar, California, 92625. Sale $250; rental $20.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Наталья Довнар

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Антон Героев

Дизайн обложки Мария Муравас

Корректоры Анна Матвеева, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Эту книгу хорошо дополняют:

Психотерапия и экзистенциализм

Виктор Франкл

Выбор

Эдит Эгер

Дар

Эдит Эгер

Внутренний ребенок

Чарльз Уитфилд

Сноски

1

Videant collegae (лат.) – «Пусть смотрят коллеги». Прим. пер. (М. Матвеевой).

2

Reservatio mentalis (лат.) – мысленные оговорки, из-за которых высказывание или обещание теряет свою нравственную обязательность. Прим. пер. (М. Матвеевой).

3

Библиографический список размещен на сайте издательства МИФ в карточке книги. Прим. ред.

4

“Über die Stellung der Logotherapie in der klinischen Psychotherapie”, Die medizinische Welt 2790, 1964.

5

Ср. следующие строки из письма Шницлера психоаналитику Рейку от 31 декабря 1913 г.: «Во тьму души ведут многие дороги, и я чувствую это сильнее, чем психоаналитики осмеливаются себе это вообразить (или трактовать). Но часто тропа ведет через освещенный внутренний мир, а они (и Вы) слишком рано начинаете думать, что нужно свернуть в царство теней». См.: Vier unveröffentlichte Briefe Arthur Schnitzlers an den Psychoanalytiker Theodor Reik, Modern Austrian Literature Vol. 8, No. 3/4, 1975.

6

Viktor E. Frankl, in: Handbuch der Neurosenlehre und Psychotherapie, Urban und Schwarzenberg, München, 1959.

7

Viktor E. Frankl, Der unbedingte Mensch, Franz Deuticke, Wien, 1949, Seite 88.

8

Viktor E. Frankl, “The Feeling of Meaninglessness”, The American Journal of Psychoanalysis 32, 85, 1972.

9

Viktor E. Frankl, Pathologie des Zeitgeistes, Franz Deuticke, Wien, 1955.

10

Students in Emerging Africa – Logotherapy in Tanzania, American Journal of Humanistic Psychology 9, 105, 1969.

11

Viktor E. Frankl, “Über Psychotherapie”, Wiener Zeitschrift für Nervenheilkunde 3, 461, 1951.

12

На данный момент существует 10 научных работ, которые единодушно свидетельствуют о том, что доля ноогенных неврозов насчитывает примерно 20 %. Соответствующие исследования появились благодаря Фрэнку М. Бакли, Эрику Клингеру, Джеральду Ковачичу, Дитриху Лангену, Элизабет Лукас, Еве Нибауэр-Коцдере, Казимежу Попельски, Гансу Йоахиму Приллю, Нине Толль, Рут Фольхард и Т. А. Вернеру (Eric Klinger, Meaning and Void. University of Minnesota Press, Minneapolis, 1977).

13

Самоубийства среди студентов американских колледжей представляют собой вторую по частоте причину смерти после несчастных случаев, как выяснил Дж. Кнотт из Университета Род-Айленда. Для остальных людей аналогичного возраста самоубийство занимает пятое место среди причин смерти (Österreichische Ärztezeitung, 29. Jahrgang, Heft 10, 25. Mai 1974). При этом попыток самоубийства насчитывается в 15 раз больше, и число это не поддается учету. К счастью. Ибо мы, врачи, должны мыслить не только терапевтически, но и профилактически, а в плане предотвращения самоубийств широкое освещение этой статистики отнюдь не полезно. Школьный психолог Венского школьного совета Крафт рассказывал об одном эксперименте, проведенном в Швейцарии. В одном кантоне средства массовой информации договорились в течение года ничего не сообщать о самоубийствах, в итоге количество самоубийств в этом кантоне сократилось до десяти процентов (Die Presse, 14–15.11.1981).

14

Доступны через Psychometric Affiliates, 1620 East Main Street, Мерфрисборо, Теннесси 37130, США.

15

На данный момент существует 10 логотерапевтических тестов: PIL-тест (purpose in life) Джеймса Крамбо и Леонарда Махолика (“Eine experimentelle Untersuchung im Bereich der Existenzanalyse. Ein psychometrischer Ansatz zu Viktor Frankls Konzept der noogenen Neurose”, in: Die Sinnfrage in der Psychotherapie. Hrsg. von Nikolaus Petrilowitsch. Wissenschaftliche Buchgesellschaft, Darmstadt, 1972), SONG-тест (Seeking of noetic goals) и MILE-тест (The meaning in life evaluation scale) Джеймса Крамбо (“Seeking of Noetic Goals Test”, Journal of Clinical Psychology 33/3, 900–907, July 1977), тест-шкала ценностей личности Бернарда Дансарта (диссертация “Development of a Scale to Measure Attitudinal Values as Defined by Viktor Frankl”, Northern Illinois University, De Kalb, 1974), тестовый опросник «Цель жизни» Роберта Хутцелла (R. Hutzell) и Рут Аблас (R. Hablas) (Доклад на Первом международном конгрессе логотерапии в Сан-Диего, Калифорния), логотест Элизабет Лукас (Deuticke, Wien, 1986), тест S.E.E. (уровень ожиданий и обретение смысла) Вальтера Бёкмана (“Sinnorientierte Leistungsmotivation und Mitarbeiterführung. Ein Beitrag der Humanistischen Psychologie, insbesondere der Logotherapie nach Viktor E. Frankl, zum Sinn-Problem der Arbeit”, Enke, Stuttgart, 1980) и три теста, которые пока находятся в стадии разработки, авторами этих тестов являются Джеральд Ковачич (Венский университет), Бруно Джорджи (Дублинский университет) и Патриция Старк (Университет штата Алабама). См. Zur Validierung der Logotherapie, in: Viktor E. Frankl, Der Wille zum Sinn, Hans Huber, Bern, 1982.

16

Личное сообщение от Ванна Смита.

17

Личное сообщение.

18

Диссертация, Международный университет Соединенных Штатов, 1973.

19

“Purpose in Life Scores of Student Marihuana Users”, Journal of Clinical Psychology 27, 112, 1971.

20

Jahrgang 3, Nr. 19, 1971.

21

Österreichische Ärztezeitung, 1973.

22

Annemarie von Forstmeyer, The Will to Meaning as a Prerequisite for Self-Actualization, Dissertation, California Western University, 1968.

23

“Changes in Frankl’s Existential Vacuum as a Measure of Therapeutic Outcome”, Newsletter for Research in Psychology 14, 35, 1972.

24

“Purpose in Life and Neuroticism in New Zealand Prisoners”, Br. J. soc. clin. Psychol. 12, 50, 1973.

25

Scott, Berkowitz, Pandura, Ross und Walters.

26

Intergroup Conflict and Competition: Social-Psychological Analysis. Vortrag, Scientific Congress, XX. Olympiade, München, 22.08.1972.

27

Сказанное применимо и к человечеству в целом: надежда для него в конечном счете останется лишь в том случае, если оно сможет признать наличие общих задач, единых целей, сплоченное общей волей к общему смыслу. В этом я вижу более плодотворные основания для изучения проблем мира, чем в бесконечном пережевывании концепта потенциальной агрессивности, с помощью которого людей пытаются заставить верить в судьбоносность войн и насилия.

28

Viktor E. Frankl, Anthropologische Grundlagen der Psychotherapie, Hans Huber, Bern, 1974.

29

Один заключенный из австрийской тюрьмы Штайн, Отто Б., подтверждает такую возможность, он пишет мне, что «человек сам может сделать худшую ситуацию осмысленной, если только захочет»! Бывший заключенный Фрэнк В., который организовал логотерапевтическую группу «в тюрьме с самыми жесткими во всей Флориде мерами предосторожности, в паре сотен метров от электрического стула», пишет: «Все 12 членов первой группы поддерживали связь друг с другом, только один вернулся, и он теперь свободен».

30

Viktor E. Frankl, Der unbedingte Mensch, Franz Deuticke, Wien, 1949.

31

Eine experimentelle Untersuchung im Bereich der Existenzanalyse: Ein psychometrischer Ansatz zu Viktor Frankls Konzept der “noogenen Neurose”, в: Die Sinnfrage in der Psychotherapie, Wissenschaftliche Buchgesellschaft, Darmstadt, 1972.

32

Logotherapie als Persönlichkeitstheorie, Dissertation, Wien, 1971.

33

Robert L. Jacobson, The Chronicle of Higher Education.

34

Viktor E. Frankl, Logotherapie und Religion, в: Psychotherapie und religiöse Erfahrung, herausgegeben von Wilhelm Bitter, Ernst Klett, Stuttgart, 1965.

35

Благодаря пререфлексивному онтологическому самосознанию обыватель изначально отдает себе отчет в том, что всякая ситуация является вопросом, на который он должен ответить. Это не ему нужно задаваться вопросом о смысле своего бытия, а «сама жизнь и есть то, что ставит перед человеком вопросы: он не должен спрашивать, он скорее является спрашиваемым, он сам должен отвечать жизни и отвечать за жизнь» (Viktor E. Frankl, Ärztliche Seelsorge, Franz Deuticke, Wien, 1946).

36

Viktor E. Frankl, “Zur geistigen Problematik der Psychotherapie”, Zentralblatt für Psychotherapie 10, 33, 1938.

37

Viktor E. Frankl, Der unbewußte Gott, Kösel-Verlag, München, 1974.

38

Development of a Scale to Measure Attitudinal Values as Defined by Viktor Frankl, Dissertation, Northern Illinois University, 1974.

39

K. Eissler, The Psychiatrist and the Dying Patient, New York, 1955, 190f.

40

J. Wolpe в: American Journal of Psychotherapy 25, 362, 1971.

41

New York, 26.02.1960.

42

Viktor E. Frankl, “Paradoxical Intention: A Logotherapeutic Technique”, American Journal of Psychotherapy 14, 520, 1960.

43

“The Origins of Phobic States”, American Journal of Psychotherapy 24, 652, 1970.

44

Порочный круг (лат.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

45

Viktor E. Frankl, Die Psychotherapie in der Praxis, Franz Deuticke, Wien, 1947.

46

“The Origins of Phobic States”, American Journal of Psychotherapy 24, 652, 1970.

47

“The Treatment of Chronic Obsessive-Compulsive Neurosis”, 1971.

48

“Prolonged Exposure”, Brit. Med. J. 1, 13, 1971.

49

“Verhaltenstherapie bei Phobien, Zwangsneurosen, sexuellen Störungen und Süchten”, Fortschr. Neurol. Psychiat. 39, 293, 1971.

50

Behavior Therapy and Beyond, McGraw-Hill, New York, 1971.

51

Ludwig J. Pongratz, Psychotherapie in Selbstdarstellungen, Hans Huber, Bern, 1973.

52

Viktor E. Frankl, “Zur medikamentösen Unterstützung der Psychotherapie bei Neurosen”, Schweizer Archiv für Neurologie und Psychiatrie 43, 26, 1939.

53

Viktor E. Frankl, Die Psychotherapie in der Praxis, Franz Deuticke, Wien, 1947.

54

Dilling, Rosefeld, op. cit.

55

Fears and Phobias, Academic Press, New York, 1969.

56

Treatment of Obsessive-Compulsive Disorders, in: Psychotherapy and Behavior Change, 1973, edited by Hans H. Strupp et al., Aldine Publishing Company, Chicago, 1974. Профессор Л. М. Ашер, ассистент Вольпе в Университетской клинике поведенческой терапии Филадельфии, находит примечательным то, что большинство психотерапевтических систем разработали методы, которые совсем не могут использоваться представителями других систем. В этом смысле логотерапевтический метод парадоксальной интенции представляет собой исключение, поскольку многие психотерапевты из самых различных школ встраивают этот метод в собственные системы. «За последние 20 лет парадоксальная интенция стала популярной у многих терапевтов, которые впечатлены эффективностью данного метода» (“Paradoxical Intention”, in: Handbook of Behavioral Interventions. Ed. by A.Goldstein and E. B. Foa, John Wiley, New York, 1980.) Ашер даже считает, что были разработаны методы поведенческой терапии, которые являются «переводом парадоксальной интенции на язык теории научения», особенно это касается методов под названием «имплозия» и «насыщение» (satiation). Профессор Стэнфордского университета Ирвин Ялом считает, что логотерапевтический метод парадоксальной интенции предвосхитил (anticipated) метод предписания симптома, введенный Мильтоном Эриксоном, Джеем Хэйли, Доном Джексоном и Полем Вацлавиком («Экзистенциальная психотерапия», глава «Вклад Виктора Франкла», Basic Books, New York, 1980.) Что касается терапевтической эффективности парадоксальной интенции, которая, как считает Ашер, сделала этот метод столь популярным, стоит указать – в качестве одного примера – случай инвалидизирующей эритрофобии, которую Лемонтань смог излечить за четыре сеанса, несмотря на двенадцатилетнюю историю болезни. («Лечение эритрофобии парадоксальной интенцией», The Journal of Nervous and Mental Disease 166/4, 304–306, 1978.)

57

Das nervöse Symptom, Verlag Moritz Perles, Wien und Leipzig.

58

Über die Liebe, München-Berlin, 1940.

59

“Paradoxical Intention in the Treatment of Obsessive Thoughts: A Pilot Study”, Comprehensive Psychiatry 13, 291, 1972. Заслуга Ашера состоит также в том, что он экспериментально доказал терапевтическую значимость и действенность метода парадоксальной интенции. В целом оказалось, что логотерапевтический метод равноценен различным «интервенциям», применяемым в поведенческой терапии. В случаях нарушения засыпания, а также в случаях невротических расстройств мочеиспускания логотерапевтический метод даже превзошел их. Что касается случаев нарушения засыпания, то пациентам Ашера первоначально нужно было в среднем 48,6 минуты, чтобы погрузиться в сон. После десяти недель лечения методами поведенческой терапии им стало хватать 39,36 минуты. Однако после двухнедельного использования метода парадоксальной интенции это время сократилось до 10,2 минуты. (L. M. Ascher and J. Efran, “Use of Paradoxical Intention in a Behavioral Program for Sleep Onset Insomnia”, Journal of Consulting and Clinical Psychology 46, 547–550, 1978.) (Ralph M. Turner and L. Michael Ascher, “Controlled Comparison of Progressive Relaxation, Stimulus Control, and Paradoxical Intention Therapies for Insomnia”. Journal of Consulting and Clinical Psychology 47/3, 500–508, 1979.)

60

Lazarus, op. cit.

61

Vortrag auf dem Montrealer Logotherapie-Symposium, veranstaltet von der American Psychological Association auf ihrer Jahrestagung, 1973.

62

Lege artis (лат.) – по правилам искусства. Прим. пер. (М. Матвеевой).

63

“L'intention paradoxale, procede de Psychotherapie”, Acta neurol. belg. 64, 725, 1964.

64

“Strategies of Psychotherapy”, Grune & Stratton, New York, 1963.

Замещающих симптомов Ашер после применения парадоксальной интенции не отмечал. Кроме того, он высказывается против того, чтобы сводить парадоксальную интенцию к суггестии: «Парадоксальная интенция была эффективна даже тогда, когда ожидания клиентов были настроены против действенности этого метода» (L. M. Ascher, A review of literature on the treatment of insomnia with paradoxical intention, unpublished paper).

65

Jores, op. cit.

66

“Strategies of Psychotherapy”, Grune & Stratton, New York, 1963.

67

“The Management of Anxiety”, New Zealand Medical Journal, 70, 155, 1969.

68

K. Kocourek, Eva Niebauer und Paul Polak, in: Ergebnisse der klinischen Anwendung der Logotherapie, Handbuch der Neurosenlehre und Psychotherapie, herausgegeben von Viktor E. Frankl, Victor E. v. Gebsattel und J. H. Schultz, Urban & Schwarzenberg, München-Berlin, 1959.

69

L. Soloyom, op. cit.

70

Praxis der Psychotherapie 17, 236, 1972.

71

“Zur Therapie angst- und zwangsneurotischer Symptome mit Hilfe der paradoxen Intention und Dereflexion nach V. E. Frankl” (München, 1968).

72

Viktor E. Frankl, Die Psychotherapie in der Praxis, Franz Deuticke, Wien, 1961.

73

Viktor E. Frankl, Die Psychotherapie in der Praxis, Franz Deuticke, Wien, 1961.

74

“Paradoxical Intention in the Treatment of Compulsive Gambling”, American Journal of Psychotherapy 21, 808, 1967.

75

“Clinical Behavior Therapy”, Brunner-Mazel, New York, 1972.

76

Ad usum proprium (лат.) – для личного пользования. Прим. пер. (М. Матвеевой).

77

“Logotherapy and Religious Ethnopsychiatric Therapy”, 1968.

78

Through an Eastern Window, Bantam Books, New York, 1968.

79

Viktor E. Frankl, Ärztliche Seelsorge, Franz Deuticke, Wien.

80

Psychology and Life Newsletter, I, 5, 1972.

81

Arch. gen. Psych. 26, 218, 1972.

82

Viktor E. Frankl, Die Psychotherapie in der Praxis, Franz Deuticke, Wien, 1947.

83

“Logotherapy as a Personality Theory”, Israel Annals of Psychiatry 10, 230, 1972.

84

“Logotherapy: A New Psychotherapeutic Tool”, Psychosomatics 8, 158, 1967.

85

Qui bene distinguit, bene docet (лат.) – кто хорошо различает, хорошо излагает. Прим. пер. (М. Матвеевой).

86

Qui bene distinguit, bene curat (лат.) – кто хорошо различает, хорошо лечит. Прим. пер. (М. Матвеевой).

87

Cр. H.J.Weitbrecht, Kritik der Psychosomatik, Stuttgart, 1955, 87/88: «Идея психосоматической симультанности, которой многие дивятся словно философскому камню, фактически приводит к сомнительному упрощению проблематики соотношения телесного и душевного… не говоря о банальности того, что при всяком душевном имеет место быть и что-то соматическое, пусть даже оно является только носителем недуга. Ради кажущейся идеи целостности за скобки выносится целый ряд проблем последовательности, протекания во времени, компенсации и декомпенсации двусторонних процессов между разнообразными телесными и психическими феноменами. Между констатацией того, что душевно-духовный слой психики покоится на органическом, и тем, что существует обратное воздействие душевно-духовных процессов на несущий слой… существует множество других возможных взаимосвязей».

88

Формулировку «ноэтический невроз» мы не будем использовать, как и выражение «экзистенциальный невроз» (фон Гебзаттель), по той простой причине, что ноэтическое или экзистенциальное само по себе не может быть невротическим, и поэтому невроз не может быть ноэтическим или экзистенциальным. К примеру, экзистенциальная фрустрация может быть патогенной (но она не обязательно таковой является, то есть она патогенна только факультативно), но она не является патологической.

89

По эвристическим причинам сначала мы будем полагать, будто психоз – это, безусловно, соматогенное заболевание, и посмотрим, сколько пространства останется для психогенеза, который в таком случае лучше будет назвать психической патопластикой или запуском из психического.

90

После. Прим. пер. (М. Матвеевой).

91

Вследствие этого. Прим. пер. (М. Матвеевой).

92

Результатом. Прим. пер. (М. Матвеевой).

93

Ср. V. E. Frankl, Ärztliche Seelsorge, 1. Auflage, Wien, 1946, 81: «Внезапная разрядка, освобождение от эмоционального давления, означает… опасность… В характерологическом отношении здесь появляется угроза душевного аналога кессонной болезни».

94

Макс Малцахер, Йорг Мерц и Даниэль Эбнётер (“Einschneidende Lebensereignisse im Vorfeld akuter schizophrener Episoden”, Arch. Psychiatr. Nervenhk. 230, 227, 1981) из руководства исследованиями Психиатрической клиники при Университете Цюриха при выборочной пробе 70 пациентов, заболевших шизофреническим психозом, не подтвердили, что радикальные жизненные события несут в себе функцию запуска шизофренического психоза, о чем говорят Браун и Бирли.

95

Брюшной тиф. Прим. пер. (М. Матвеевой).

96

И наоборот, что тиф может быть вызван из психического, проистекает из эксперимента Гоффа и Гейлига, о котором мы скажем далее.

97

Сотрясение мозга. Прим. пер. (М. Матвеевой).

98

V. E. Frankl, Manisch-depressive Phasen nach Schädeltrauma, Monatsschrift für Psychiatrie und Neurologie 119, 307, 1950.

99

Ранняя деменция. Прим. пер. (М. Матвеевой).

100

H. Kranz, Fortschritte der Neurologie, Psychiatrie usw. 23, 58, 1955.

101

A. von Orelli, Schweizer Archiv für Neurologie 73, 217, 1954.

102

V. E. Frankl, Ärztliche Seelsorge, 1. Auflage, Wien, 1946.

103

Morbus (лат.) – болезнь. Прим. пер. (М. Матвеевой).

104

Барук впервые отважился на прорыв в этой области, в чем заключается его уникальная заслуга.

105

Тот, кто видит лишь биологическую, психологическую и социологическую обусловленность человека и не противопоставляет им упрямство духа, тот похож на человека, который видит в двигателе автомобиля механизм переключения передач, но игнорирует сцепление: человек может дистанцироваться от «приводных механизмов» инстинктов, наследственности и окружающей среды (этих трех «передач») и, силой упрямства своего человеческого духа, отсоединиться от биологических и социальных факторов влияния. Такое упрямство не всегда необходимо, но это предмет другого разговора. К счастью, человеку не нужно прибегать к нему постоянно, ибо так же часто, как человек утверждается вопреки своей наследственности, окружению и инстинктам, он утверждается и благодаря своей наследственности, своему окружению и силой своих инстинктов.

См. В. Франкл «Измерения человеческого бытия», Jahrbuch fur Psychologie und Psychotherapie I, 186, 1953.

106

От греч. ekphorio – выносить. Прим. пер. (М. Матвеевой).

107

В. фон Байер «Реферат к докладу на Первом собрании Немецкого общества психиатрии и неврологии в Бад-Наугейме 1 и 2 апреля 1955».

108

Ceteris paribus (лат.) – при прочих равных условиях. Прим. пер. (М. Матвеевой).

109

Ex definitione (лат.) – по определению. Прим. пер. (М. Матвеевой).

110

Логотерапия при (!) психозах (логотерапии психозов не существует) является, по сути, терапией той части человека, которую не затронула болезнь, она работает с установкой части человека, оставшейся здоровой, в противоположность больной его части. То, что осталось здоровым, не подвержено заболеваниям, а то, что стало больным, не подлежит лечению терапией (даже логотерапией!), к нему имеет доступ лишь соматотерапия.

111

В данном случае то, что из безумия, так сказать, не делается выводов, не в последнюю очередь свидетельствует о проявлении упрямства духа. Здесь оно проявляется исключительно в этом, а не в осознании безумия или ревности как болезни, в так называемом осознании болезни.

112

Человека страдающего. Прим. пер. (М. Матвеевой).

113

Человека творящего. Прим. пер. (М. Матвеевой).

114

По всем правилам искусства. Прим. пер. (М. Матвеевой).

115

Melancholia anaesthetica (лат.) – бесчувственная меланхолия. Прим. пер. (М. Матвеевой).

116

Some Comments on a Viennese School of Psychiatry, The Journal of Abnormal and Social Psychology.

117

Стенокардия. Прим. пер. (М. Матвеевой).

118

Жизненная сила. Прим. пер. (М. Матвеевой).

119

Интеллектуальное снижение. Прим. пер. (М. Матвеевой).

120

Витальное снижение. Прим. пер. (М. Матвеевой).

121

Rhinitis vasamotoria (лат.) – вазомоторный ринит. Прим. пер. (М. Матвеевой).

122

Par excellence (англ.) – преимущественно. Прим. пер. (М. Матвеевой).

123

Только недавно Шарх и Хантер (“Personality Differences Between Randomly Selected Migrainous and Non-Migrainous People”, Psychotherapy: Theory, Research and Practice 16, 297, 1979) на случайной выборке пациентов доказали, что никаких личностных различий между теми, кто страдает мигренью, и теми, кто ею не страдает, обнаружить не удается, а это опровергает этиологию, которой придерживаются психоаналитики («самонаказание за враждебные порывы» и «вытесненный гнев»). Это мнимое различие, как это показали Кидсон (Kidson) и Кохрейн (Kochrane) на случаях гипертонии, и при мигрени можно объяснить тем, что у людей, находящихся на лечении, изначально (и это доказывается эмпирически!) присутствуют невротические черты характера.

124

Предоставим теперь слово практику. «При лечении астматиков, – говорит Мичох (F. Miczoch), – особенно плохо показывают себя психоаналитические методы, при которых выявление корней отклонений развития в детском возрасте должно бы привести к устранению последствий этих нарушений. Это лучший способ избавиться от пациента». (“Zur Konzeption des Asthma bronchiale”, Therapiewoche 26, 7630, 1976).

125

Виктор Вайцзеккер разделял понятия «дух» и «душа», ссылаясь на Библию (1-е послание Коринфянам, глава 15, стих 46: «Но не духовное прежде, а душевное, потом духовное»). Душевное (то есть психическое) относится к бренному, и им должна заниматься медицина, а духовным, как трансцендентным, должна заниматься теология. «Было время, когда в медицине мы много говорили о метафизике, трансценденции. Этим мы хотели сказать: механистической, биологической, естественно-научной теории объяснения болезненных процессов недостаточно; мы должны пойти дальше, “трансцендироваться”, подумав при этом о духе, чуде, вечном, о Боге. Хорошо, но как?» (Weizsäcker, Von der seelischen Ursachen der Krankheit, GS VI, 415). Прим. пер. (М. Матвеевой).

126

Ср. Мюллер-Экхард: «Не существует случайных несчастных случаев». Или Вайцзеккер: «Ранение – это не случайность».

127

Предрасположенность к несчастным случаям. Прим. пер. (М. Матвеевой).

128

Способность к послушанию. Прим. пер. (М. Матвеевой).

129

Нам же не придет в голову ловить на слове больного афазией.

130

Нездоровое тело. Прим. пер. (М. Матвеевой).

131

Нездоровый дух. Прим. пер. (М. Матвеевой).

132

Я могу, на худой конец, представить себе, что головная боль идентична беспокойству, но чего я не могу себе представить, так это того, что аспирин, который снимает головную боль, идентичен радости.

133

Известный американский психиатр Ф. Фрейхан в статье под названием «Психосоматика устарела?» в журнале Comprehensive Psychiatry пишет: «Ряд психосоматических нарушений представляет собой выражение скрытой эндогенной депрессии, преимущественно биолого-физиологическая этиология которой становится очевидной вследствие успехов соответствующей терапии. В исследованиях взаимосвязи между событиями в жизни и возникновением различных заболеваний до сих пор не удалось получить никаких доказательств о преобладающей роли психогенеза в психосоматических заболеваниях. Немногие лонгитюдные исследования, существующие в настоящее время, скорее свидетельствуют о незначительном влиянии событий и обстоятельств жизни». (“Is psychosomatic obsolete?”, Comprehensive Psychiatry 17, 381, 1976).

Скольник (L. Skolnick) говорит по этому поводу: «Действительно, в детстве многих душевнобольных людей зачастую можно обнаружить ряд негативных факторов: эти люди нередко происходят из неполных или распавшихся семей, они вынуждены были страдать из-за доминирующей, отвергающей или властной матери, терпеть насилие со стороны отца или его безразличие к отцовским функциям. На основе подобных фактов обычно пытаются доказать, что такие обстоятельства ведут к отклонениям в развитии. Но известно, что большинство детей с проблемами в развитии, детей, которые рано познали страдания, вырастают абсолютно нормальными. Исследования, проведенные Институтом развития человека при Университете штата Калифорния, исходили из предположения, что дети из распавшихся семей во взрослом возрасте станут испытывать некоторые трудности, а дети, у которых было счастливое радостное детство, станут счастливыми взрослыми. В двух третях всех случаев эта гипотеза не подтвердилась. Травматизирующее влияние стресса в детском возрасте существенно переоценивается. Кроме того, выяснилось, что были сделаны неправильные выводы и при оценке испытуемых с проблемным детством: многие из них стали счастливыми, довольными, беззаботными и зрелыми личностями». (“Kinder sind hart im Nehmen”, Psychologie heute 5, 44, 1978).

134

Сравните случай, который произошел с одним коллегой. Он был призван присоединиться к спасательной операции альпинистов в состоянии крайнего переутомления и усталости. Операция заняла несколько часов. Непосредственно после того, как этот человек выполнил свой врачебный долг, он настолько ослабел, что почти терял сознание и едва сумел найти безопасное укрытие в скале. То, что дело в принципе дошло до коллапса, понятно и без психосоматической медицины. Но то, что коллапс не произошел ни одной секундой раньше, чем коллега выполнил свою задачу, можно объяснить только с точки зрения психосоматики. Все это делает очевидным не только зависимость иммунного состояния от эмоционального, но и эмоционального состояния от мотивации. Насколько важную роль играет мотивация именно в пограничных ситуациях человеческого бытия, можно было увидеть в лагерях военнопленных. Несколько психиатров установили, что в Японии, Северной Корее и Северном Вьетнаме больше всего шансов выжить имели военнопленные, имевшие какой-либо смысл, который считали должным осуществить. Об этом же говорили мне и три американских офицера, переживших самый длительный плен в Северном Вьетнаме (до 7 лет). По воле случая они оказались моими студентами в Американском международном университете в Калифорнии. На семинарах они подробно рассказывали о своем опыте, и их единогласное резюме было таким: «В итоге именно ориентация на смысл не дала нам умереть!»

135

Тем временем также и мой ученик профессор Хироши Такашима из Токио внес вклад в разъяснение данной проблематики с точки зрения логотерапии в своей книге «Психосоматическая медицина и логотерапия» (“Psychosomatic Medicine”, New York, 1977).

136

По определению. Прим. пер. (М. Матвеевой).

137

V. E. Frankl, Die Leib-Seele-Geist-Problematik vegetativer und endokriner Funktionsstörungen, in: Die Vorträge der 2. Lindauer Psychotherapiewoche, 1951, herausgegeben von E. Speer, Stuttgart, 1952, 32.

138

Разумеется, при всем этом не нужно думать, что всякая агорафобия в нашем смысле представляет собой соматогенный псевдоневроз.

139

V. E. Frankl, Zur Behandlung der Angst. Wiener medizinische Wochenschrift 102, 535, 1952.

140

Ad hoc (лат.) – специально для этой цели. Прим. пер. (М. Матвеевой).

141

V. E. Frankl, Psychadynamie und Hypokortikose. Wiener klinische Wochenschrift 61, 735, 1949; Ein über Psychadynamisches Syndrom und seine Beziehungen zu Funktionsstörungen der Nebennierenrinde. Schweizerische medizinische Wochenschrift 79, 1057, 1949.

142

Ср. T.Riechert und R.Hemmer, Neurochir. Univ.-Klin. Freiburg i. Br., München med. Wschr. 98, 543, 1956: лечение 33 из 584 оперативно подтвержденных опухолей мозга проходило под диагнозом невроза.

143

Методом исключения. Прим. пер. (М. Матвеевой).

144

На венской почве особые заслуги в их освещении и дифференциации тетаноидных неврозов и истинных неврозов принадлежат Новотны и Полаку.

145

Существует не только страх перед страхом, но и стыд перед страхом. В одном известном нам случае пациент стыдился своего страха, потому что не мог понять, как он, будучи «таким верующим», был таким боязливым. В действительности его боязливость не противоречила его набожности, но говорила о гиперфункции щитовидной железы.

146

С аналогичным феноменом потенцирования мы сталкиваемся и за рамками клинической медицины. Кто из нас не злился из-за своей злости? Хансу Винкелю принадлежит заслуга последнего открытия в этой области, а именно «плохой совести на почве того, что ее нет» (роман «Неоконченная симфония», Innsbruck, 1951).

147

Ср. H. Kranz, Deutsche Zahnärztliche Zeitschrift 11 bzw. Prothetik und Werkstoffkunde 5, 105, 1056: «Переживания отчуждения или деперсонализации всегда вызывают сильнейшее беспокойство», «Продолжительное действие фактора, вызывающего нарушение осознания “я”, может стать источником существенных отклонений от нормы в эмоциональных реакциях».

148

Ср. Beichl “Endokrinologische Spurenkunde”.

149

Вредная невротическая активность заключается в борьбе сексуального невротика за наслаждение или – в случае навязчивых идей – в борьбе невротика против этих идей в попытках атаковать эти идеи; тогда как вредная пассивность заключается в боязни невротика, страдающего неврозом страха, в его избегании страха.

150

“Determination of the Obsessional Personality”, American Journal of Psychiatry 129, 217, 1972.

151

Sine qua non (лат.) – обязательный. Прим. пер. (М. Матвеевой).

152

Почетное звание артистов в Австрии. Прим. пер. (М. Матвеевой).

153

V. E. Frankl, Ärztliche Seelsorge, 1. Auflage, Wien, 1946, 158.

154

Ср.: Франциска С., пациентка, которой была сделана лейкотомия: «…Я всегда думала, что я – не та, что лежит в кровати; я вынуждена была так долго оставаться в постели, пока я действительно не становилась собой. Я всегда считала, что я – это не то, что ложится в постель, а соседка по комнате или кто-то другой, поэтому я снова и снова вставала, иногда часами… Раньше я прекращала мыться только тогда, когда мне удавалось хорошо себе представить, что я – это тот, кто умывается…»

155

Pars pro toto (лат.) – часть вместо целого. Прим. пер. (М. Матвеевой).

156

Один наш пациент выразился следующим образом: «Мое “святилище”… – это комната, которую могу убирать и в которую могу входить только я. Все вращается вокруг порядка и чистоты упорядоченной мной материи, которая служит не мне, но которой служу я».

157

Hic Rhodus – hic salta (лат.) – здесь Родос, здесь прыгай. Прим. пер. (М. Матвеевой).

158

Hic (лат.) – здесь. Прим. пер. (М. Матвеевой).

159

Hic et nunc (лат.) – здесь и сейчас. Прим. пер. (М. Матвеевой).

160

Carpe diem (лат.) – лови момент. Прим. пер. (М. Матвеевой).

161

Carpe horam (лат.) – лови час. Прим. пер. (М. Матвеевой).

162

Преждевременная эякуляция. Прим. пер. (М. Матвеевой).

163

Мужской климакс. Прим. пер. (М. Матвеевой).

164

Прерванный половой акт. Прим. пер. (М. Матвеевой).

165

Порочный круг вдвоем. Прим. пер. (М. Матвеевой).

166

Конрад Лоренц сделал так, что самка бойцовой рыбки при спаривании не уплывала кокетливо от самца, а энергично плыла ему навстречу. Самцы бойцовой рыбки реагировали чисто по-человечески: у них рефлекторно блокировался аппарат спаривания.

167

Fait accompli (фр.) – свершившийся факт. Прим. пер. (М. Матвеевой).

168

Один-единственный раз мы столкнулись со сложностями: партнерша нашего пациента настояла на соитии, так как только в нем она видела доказательство любви. Тогда мы смогли поправить дело, велев пациенту рассказать партнерше о женских типах мадонны и блудницы (3. Фрейд): любящие мужчины реагируют на женщин-мадонн импотенцией, поскольку в отношении этих женщин они чувствуют не желание, а любовь. С этого момента жена нашего пациента видела в расстройстве потенции доказательство любви, а сама потенция восстановилась в мгновение ока.

169

Eiaculatio praecox (лат.) – преждевременное семяизвержение. Прим. пер. (М. Матвеевой).

170

Coitus repetitus (лат.) – повторное соитие. Прим. пер. (М. Матвеевой).

171

Abstinendo obtinere (лат.) – «Получить, отрекаясь». Прим. пер. (М. Матвеевой).

172

Ожирение. Прим. пер. (М. Матвеевой).

173

«Диагноз не подтвердился» (ohne bewertungsnote – нем.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

174

Методом исключения. Прим. пер. (М. Матвеевой).

175

По успешному результату лечения. Прим. пер. (М. Матвеевой).

176

Термин «шизофрения» (буквально – «расщепление рассудка») обязан своим возникновением старой ассоциативной психологии, под влиянием которой Эйген Блейлер увидел при шизофрении независимость ассоциативных комплексов, их отщепление. То, что это психическое заболевание сопровождается реальным расщеплением личности или что именно в этом и состоит его суть, никоим образом не соответствует действительности.

177

Ut aliquid fieri videatur (лат.) – чтобы показать деятельность. Прим. пер. (М. Матвеевой).

178

См. Ärztliche Seelsorge, 1. Auflage, Wien, 1946, 81: «Освобождение от психического давления несет опасность».

179

См. Der Nervenarzt 22, 140, 1951 и Acta Neuroveg 4, 503, 1952: «Период снятия нагрузки после предшествующей фазы чрезмерной нагрузки является благоприятным для возникновения и манифестации вегетативных и иных нарушений, а при определенных обстоятельствах он даже более богат событиями, чем период действия самой нагрузки».

180

См. Klinische Wochenschrift 30, 414, 1952: «Не только так называемая нагрузка, но и ее противоположность – внезапное прекращение ситуаций, угнетающих тело и душу, – может привести к нарушениям, которые проявляются также и в соматическом. Иногда отсутствие нагрузки может быть так же значимо, как чрезмерные нагрузки. Антипатогенный эффект способна иметь некая цель, которая активирует силы и желания человека. Стремление к цели и выполнению задачи действует антипатогенно. Недостаточно рассматривать данную проблему с энергетической точки зрения. Понятие бессмысленности лучше объясняет эти взаимосвязи».

181

Сравните случай, который произошел с одним коллегой. Он был призван присоединиться к спасательной операции альпинистов в состоянии крайнего переутомления. Операция заняла несколько часов. Непосредственно после того, как этот человек выполнил свой врачебный долг, он настолько ослабел, что почти потерял сознание и едва сумел найти безопасное укрытие в скале. См. Г. Буль: «Спасенные альпинисты нередко умирают при транспортировке на носилках по той причине, что активное сопротивление опасности слишком быстро в них угасает».

182

Reservatio mentalis (лат.) – мысленная оговорка. Прим. пер. (М. Матвеевой).

183

V. E. Frankl, Die Psychotherapie in der Praxis. Eine kasuistische Einführung für Ärzte, 1. Auflage, Wien, 1947, 144.

184

Личные сведения доцента криминологии доктора Конрада Шима.

185

В отличие от Фрейда, который в своем анализе исходил из причин, Адлер говорил об ориентации каждого человека на цель. Согласно Адлеру, на личность больше влияет его собственное ожидание того, что может произойти, чем прошлый опыт. Прим. пер. (М. Матвеевой).

186

«Аранжировка – это процесс, посредством которого невротик стремится освободиться от чувства вины. Вместо того чтобы вытеснять что-то из сознания в бессознательное, он стремится снять с себя ответственность». Франкл В. «Доктор и душа». М.: АнФ, 2017. С. 18. Прим. пер. (М. Матвеевой).

187

Между прочим, указание на то, что боязнь выходить на улицу имеет характер аранжировки, можно обнаружить в Библии, а именно в «Притчах» (22:13): «Ленивец говорит: “Лев на улице! Посреди площади убьют меня!”» Само собой разумеется, в библейских условиях жизни, оправдываясь страхом перед открытым пространством, ленивец боится не коллапса, инфаркта и инсульта, а львов, тигров и гиен.

188

«Ответственность – это сущность человеческой экзистенции» (V. E. Frankl, Philosophie und Psychotherapie, Zur Grundlegung eine Existenzanalyse, Schweiz. med. Wschr. 69, 707, 1939). Логотерапию снова и снова упрекают и обвиняют в том, что она утверждает и подчеркивает то же самое, что и индивидуальная психология, то есть ответственность человека, но это означает путаницу между двумя вещами. Во-первых, существует ответственность пациента-невротика за свой симптом (в смысле аранжировки по Альфреду Адлеру), а во-вторых, есть ответственность человека как такового, не больного и не за симптом, а за свое бытие в целом. Конечно, последнее предполагает также и ответственность больного человека, но не за свою болезнь, а за свою установку по отношению к этой болезни.

189

J. Behav. Ther. & Exp. Psychiat. 3, III, 1972.

190

Пер. Ю. Верховского. Прим. пер. (М. Матвеевой).

191

Ср. результат исследований одного гамбургского социального института: 58 процентов опрошенных юношей и девушек в свое свободное время не знают, чем себя занять, причем в это число не входят спортивные болельщики, которые наверняка составляют еще 30 процентов. Остальные предпочитают коллективные мероприятия. Результаты еще одного исследования свидетельствуют о том, что 43,6 процента от всех посетителей кинотеатров в мире идут в кино только потому, что не знают, куда девать свободное время.

192

Sensu strictori (лат.) – в узком смысле. Прим. пер. (М. Матвеевой).

193

Если это средство становится самоцелью, то мы имеем дело не с фанатизмом, а с терроризмом.

194

Ср. R.Kraemer, Zschr. Psychotherapie 2, 125, 1952: «Своим подходом он (Франкл) обозначил новую фазу психотерапии. Волшебную формулу первой, предыдущей эпохи обнаружил Клагес: “Дух – это антипод души”. Задача и обязанность новой эпохи – сделать дух ее верным соратником».

195

См. Der unbedingte Mensch. Metaklinische Vorlesungen, Wien, 1949, 117. Рейнхард Лаут также, независимо от меня, говорит о «воле к смыслу» (Die Frage nach dem Sinn des Daseins, München, 1953, 250).

196

См. V. E. Frankl, Psychotherapie und Weltanschauung – Internationale Zeitschrift für Individualpsychologie, September 1925: «Ведь изначально мы, конечно, не исходим из того, что всё, что “ненормально”, обязательно неправильно. Так можно сказать и то, что Шопенгауэр смотрит на мир сквозь серые очки и видит его правильно, тогда как прочие, нормальные, люди смотрят на него через розовые очки. Иными словами, лжет не меланхолия Шопенгауэра, а воля к жизни здоровых людей, которая удерживает их в заблуждении об абсолютной ценности жизни».

197

Человечное. Прим. пер. (М. Матвеевой).

198

Болезненное. Прим. пер. (М. Матвеевой).

199

Аффекция – поражение. Прим. пер. (М. Матвеевой).

200

J.A.Caruso, Die Wiener personalistische Tiefenpsychologie als symbolische Teilerkenntnis der menschlichen Person, 1954, 3.

201

Wilfried Daim, Umwertung der Psychoanalyse, Wien, 1951, 311.

202

В здоровом теле здоровый дух (лат.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

203

Человек страдающий (лат.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

204

С позволения сказать (лат). Прим. пер. (М. Матвеевой).

205

Schweizer Archiv für Neurologie und Psychiatrie 43, 26.

206

См. V. E. Frankl, Zentralblatt für Psychotherapie 10, 33, 1938: «Где та терапевтически ориентированная психология, которая включала бы в себя эти “более высокие” слои человеческого бытия и в этом смысле, в противоположность словам о глубинной психологии, заслуживала бы называться вершинной психологией?»

207

Безумство прикосновения (фр.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

208

В течение дня (лат). Прим. пер. (М. Матвеевой).

209

Zur Behandlung phobischer und zwangsneurotischer Syndrome mit der “paradoxen Intention” nach Frankl, Z. Psychother. med. Psychol. 12, 145, 1962.

210

Wiener klinische Wochenschrift 67, 152, 1955.

211

Ср. Peter R. Hofstätter: Der gegenwärtige Stand und die gesellschaftlichen Voraussetzungen von Neurosenlehre und Psychotherapie in Nordamerika. Handbuch der Neurosenlehre und Psychotherapie, herausgegeben von V. E. Frankl, V. E. v. Gebsattel und J. H. Schultz: «Айзенк (Eysenck) основывается на 5 статистических отчетах, где описано всего 760 случаев неврозов, лечение которых осуществлялось психоаналитическими методами, и на 19 отчетах, содержащих описание 7293 неврозов, при лечении которых применялся электрошок. В психоаналитических исследованиях говорится об излечении, существенном улучшении или просто улучшении в 44 процентах случаев; при применении электрошока – в 64 процентах. Аппель (Appel) и его сотрудники опираются на 12 отчетов, где описан всего 4131 случай неврозов, лечение которых проводилось различными методами в течение минимум 3 месяцев. Успех был достигнут в среднем в 67 процентах случаев».

212

Angstzustände und deren Überwindung, Graz, 1967.

213

Более 7 лет клинического опыта работы с логотерапевтическим методом парадоксальной интенции, Z. Psychother. med. Psychol. 16, 25, 1966.

214

Hans O. Gerz, Zur Behandlung phobischer und zwangsneurotischer Syndrome mit der “paradoxen Intention” nach Frankl, Z. Psychother. med. Psychol. 12, 145, 1962.

215

Верно это и в отношении психической активности, то есть не только в тех случаях, когда человек о чем-то думает, то есть хочет что-то сделать осознанно, но и в отношении самого мышления. Разве Гёте не сказал однажды в шутку: «Как ты достиг столь многого?.. Я никогда не размышлял о мысли» («Кроткие ксении» 7).

216

Ср. Max Scheler, Philosophische Weltanschauung, Bern, 1954, 33: «…Только тот, кто потеряет себя в ‹…› каком-то деле ‹…›, сможет ‹…› обрести свое истинное “я”».

217

В обозначенное нами представление о взаимосвязи духовности, бессознательного и мудрости вполне вписывается то, как Шарль Пеги описал бессонницу. Он определил ее как вотум недоверия человека Богу: «Мне говорят, что есть люди, которые… не спят. Как им недостает доверия ко мне. (Говорящим является сам Бог.) Я жалею их… Меня это печалит… немного. Они мне не доверяют». И наконец, Бог говорит о бессонном человеке, что тот «не хочет доверить управление своей жизнью во сне; глупец».

218

См. V. E. Frankl, Homo patiens, Wien, 1950, 87–88 und 90: «Мы хотели бы осмелиться на заявление, что любой находящийся в отчаянии человек уже этим показывает, что он что-то обожествляет. Таким образом, он возводит в абсолютную ценность нечто, являющееся только условно ценным, имеющим только относительную ценность… Итак, мы видим, что любая идолизация не только выдает себя в отчаянии, но и через него мстит. Это, конечно, еще не говорит о том, что любая абсолютизация относительных ценностей ведет к неврозу и любой невроз сводится к абсолютизации каких-то относительных ценностей и к краху иерархической системы ценностей. Далеко не всякое отчаяние патогенно, как и не каждый невроз является ноогенным».

219

«Исцели и утешь страждущего» (лат.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

220

Посредством намерения (лат.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

221

Посредством действия (лат.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

222

L. A. Caruso, Psychoanalyse und Synthese der Existenz, Wien, 1952, 187.

223

Wilfried Daim, Tiefenpsychologie und Erlösung, Wien-München, 1954, 219.

224

Wilfried Daim, Tiefenpsychologie und Erlösung, Wien-München, 1954, 301.

225

Ввиду того, что ноогенный невроз не имеет соматических причин, но при известных обстоятельствах имеет соматические проявления, его лечение должно осуществляться врачом.

226

Под бессознательным здесь понимается не поддающееся рефлексии; у бессознательной духовности нет рефлектирующего самосознания, тогда как имплицитное самопонимание присутствует.

227

V. E. Frankl, Zentralblatt für Psychotherapie 10, 33, 1938: «Где та терапевтически ориентированная психология, которая включала бы в себя эти “более высокие” слои человеческого бытия и в этом смысле, в противоположность словам о глубинной психологии, заслуживала бы называться вершинной психологией?»

228

Terribles simplificateurs (фр.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

229

Terribles generaisateurs (фр.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

230

J. L. Heuscher, Journal of Existentialism, 5, 229, 1964.

231

«В человеке нет ничего, чего прежде не было бы в животном» (лат.). Прим. пер. (М. Матвеевой).

232

Фульгурация – термин К. Лоренца, который означает внезапное возникновение новых качеств в сложной системе, появление которых нельзя предсказать исходя из качеств отдельных ее частей. Прим. пер. (М. Матвеевой).

233

«То, чем мы занимаемся, – говорил Фрейд, – это забота о душе в лучшем смысле слова».

234

“Die Existenzanalyse Frankls, die Dritte Richtung der Wiener psychotherapeutischen Schule”, Deutsche Medizinische Wochen- schrift 73, 594, 1948.

235

Ludwig J. Pongratz, Psychotherapie in Selbstdarstellungen, Hans Huber, Bern, 1973.

236

British Journal of Psychiatry 115, 421, 1969.

237

“The Current Status of Psychoanalysis in American Psychiatry”, American Journal of Psychiatry 125, 131, 1968.

238

“How Does Psychoanalysis Fit into the Total Concept of Care?” Psychiatry Spectator 3, 8.

239

E.D.Wittkower und J.Naiman “Psychoanalyse in internationaler Sicht”, Zeitschrift für Psychosomatische Medizin und Psychoanalyse, 19, 220, 1973.

240

The Will to Meaning, New American Library, New York, 1969.

241

Edith Weisskopf-Joelson, “Logotherapie: The Psychotherapy of the Future”, Symposion on Logotherapy, Annual Meeting of the American Psychological Association, Montreal, 1973.

Content

Виктор Франкл
Неврозы. Теория и терапия

Предисловие

Предисловие к 4-му изданию

Предисловие к 5-му изданию

Введение. Что такое логотерапия?

Часть I. Учение о неврозах и психотерапия. Основы учения о неврозах

Глава 1. Проблематика учения о неврозах. Об определении и классификации невротических заболеваний

Глава 2. Учение о неврозах как система

Часть II. Логотерапия и экзистенциальный анализ

Глава 3. Логотерапия как специфическая терапия ноогенных неврозов

Глава 4. Логотерапия как неспецифическая терапия

Глава 5. Парадоксальная интенция и дерефлексия

Глава 6. Врачевание души

Глава 7. Экзистенциальный анализ как психотерапевтическая антропология

Заключение

Об авторе

О переводчике

Библиография

Дополнительная литература и материалы по логотерапии

Над книгой работали

Эту книгу хорошо дополняют:

Сноски