ВОЛОШИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

Сборник научных трудов

Редакционная коллегия:

А. В. Десницкая, Л. А. Евстигнеева, И. Н. Лучкин, В. А. Мануйлов, С. С. Наровчатов

Составитель В. П. Купченко

Редактор Т. М. Макагонова

Сборник научных трудов подготовлен на основе материалов научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения М. А. Волошина (Коктебель, 1977) — поэта, художника, переводчика и критика, одного из известных представителей русской культуры начала XX века. В его произведениях отражается ход русской и мировой истории, воссоздаются словом и кистью картины природы Восточного Крыма.

В материалах сборника подводятся итоги научных исследований. В статьях освещены важнейшие проблемы и особенности поэзии М. Волошина, киммерийская (крымская) тема в его произведениях, многогранные связи с представителями русской литературы разных поколений (Ф. Тютчев, А. Белый и др.), отношение М. Волошина к естественным наукам, состав личной библиотеки поэта и др.

Сборник рассчитан на читателей, интересующихся русской культурой начала XX века и становлением советского искусства.

© Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина, 1981 г.

В. А. Мануйлов

МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН — ПОЭТ, МЫСЛИТЕЛЬ, ХУДОЖНИК

В истории нашей художественной культуры, как и в истории других стран, не так уж мало писателей, владевших кистью живописца и карандашом художника-графика, и не мало мастеров изобразительного искусства, писавших стихи и художественную прозу. Вспомним беглые наброски А. С. Пушкина, путевые альбомы В. А. Жуковского, кавказские полотна и рисунки М. Ю. Лермонтова, театральные сценки Н. В. Гоголя, разностороннее наследие Т. Г. Шевченко, стихотворения и поэмы П. А. Федотова, великолепные автобиографические повести К. С. Петрова-Водкина, воспоминания А. Я. Головина, А. П. Остроумовой-Лебедевой, Е. С Кругликовой. К числу художников кисти и слова относится и Максимилиан Александрович Волошин. Следует отметить, что в свое время поэты признавали Волошина прежде всего как поэта, а художники — А. Н. Бенуа, А. Я. Головин, А. П. Остроумова-Лебедева, Е. С. Кругликова, К. Ф. Богаевский — видели в Волошине профессионального художника-акварелиста и утверждали, что он оставил заметный след в истории акварельного пейзажа.

Когда в 1924 году Волошин показал А. Я. Головину свои крымские пейзажи, безупречное мастерство этих акварелей поразило Головина. «Для меня, — писал он, — было открытием, что Волошин превратился в настоящего художника. Он и прежде занимался немного рисованием, теперь же увлекся акварельной живописью и достиг в этой области больших успехов… Мы (с Э. Ф. Голлербахом. — В. М.) рассматривали без конца эти пейзажи, представлявшие собой различные вариации природы Восточного Крыма и дивились их изяществу и тонкости. Несмотря на то, что в сущности все они исполнены как бы на одну тему, в них есть изумительное разнообразие оттенков»[1].

Волошин поэт, художник и критик — явления значительные и нерасторжимо связанные, выразившие и на века сохранившие мудрость и обаяние его личности. Это был истинно русский человек, доброжелательно открытый миру и людям, по-детски доверчивый и богатырски щедрый.

Изучение и понимание наследия Волошина начинается только теперь. Личность и творчество Волошина несомненно интересны и для историка искусства, и для психолога, и для многомиллионного читателя.

Первая книга стихотворений поэта вышла в 1910 году[2], единственная книга его художественной критики «Лики творчества»[3] в самом начале 1914 года, но мы недостаточно осознаем, что свой нелегкий путь он начал как журналист и критик. Имя Волошина было хорошо знакомо русскому читателю начала века. Его корреспонденции из Парижа, печатавшиеся в газете «Русь» и в журналах «Весы» и «Аполлон», а также в других периодических изданиях, альманахах и сборниках, знакомили с новыми изданиями, театральными постановками, выставками картин, с художественной жизнью России и Франции тех лет. Волошина всегда интересовала современность, он чутко следил за секундной стрелкой истории, отлично ориентировался в прошлом и прозорливо вглядывался в будущее. Теперь, когда в серии «Литературные памятники» выйдут многие его статьи, затерявшиеся в дореволюционных газетах и журналах, Волошин предстанет перед нами как один из самых оригинальных и глубоких критиков в области литературы, театра и изобразительных искусств. Ведь не случайно М. С. Сарьян в своих воспоминаниях решительно утверждал, что из всех авторов, когда-либо писавших о нем, самое верное и весомое слово было сказано Волошиным[4].

М. А. Волошин складывался как поэт и критик в годы, когда в западноевропейской и русской литературе одним из наиболее значительных направлений был символизм. Волошин неоднократно и не без оснований заявлял, особенно в 20-е годы, что не считает себя символистом, хотя в течение ряда лет был тесно связан с символистами.

Интерес к реальным и многообразным формам человеческого бытия, путешествия по разным странам, внимание к жизни народов, к истории древних и новых культур — все эго прочными нитями связало внутренний мир и поэзию Волошина с реальной исторической действительностью в ее ощутимых и конкретных явлениях.

Начало XX века — это пора странствий и напряженного учения, становление Волошина-мыслителя, художника и поэта. «В эти годы — я только впитывающая губка. Я — весь глаза, весь уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания, Балеары, Корсика, Сардиния, Андорра, Лувр, Прадо, Ватикан, Уфицци… Национальная библиотека. Кроме техники слова, овладеваю техникой кисти и карандаша», — писал он в автобиографии 1925 года.

Богатые жизненные впечатления с удивительной точностью воссоздавались не только в его карандашных набросках и акварельных рисунках, но и в стихах. Его письма и путевые альбомы полны поэтическими импровизациями, описаниями мест, портретными характеристиками, шуточными миниатюрами. В путешествиях, на коротких привалах и случайных ночлегах зарождались стихи, составившие цикл «Годы странствий»[5].

Значительное место в лирике молодого Волошина занимает тема Парижа. Единый и вечно меняющийся образ города привлекает внимание поэта в разное время года, в различные часы суток. Парижские стихотворения поражают своей пластичностью, зримостью, осязаемостью, унаследованными от русских и французских писателей XIX века, поэтов-парнасцев и совершенно нехарактерны для символистов.

Париж, с громоздкими сооружениями Всемирной выставки, вбирает в себя и мраморные статуи пригородных парков, и химеры собора Парижской богоматери, и сизую мглу Булонского леса. И на долгие годы Волошин формулирует для себя: «Учиться в Париже, работать в Коктебеле».

Как утверждал А. Белый, дом Волошина в Коктебеле был «одним из культурнейших центров не только России, но и Европы»[6]. Дом был задуман как тихое убежище для работы и как гостеприимная колония «для бродяг» — поэтов, художников, артистов, музыкантов, друзей, устремляющихся в летние месяцы на юг, к черноморскому солнцу.

Дом поэта построен как центр коктебельского пейзажа. Волошин всегда искал и отмечал соответствие архитектурных форм окружающему ландшафту. Многогранность и многоплановость окрестных гор, их резкие контуры перекликаются с многоплановостью и пересеченностью крыш, этажей, балконов, лестниц, гармонично сливаясь в одно целое — Дом поэта и художника, мыслителя и неутомимого работника.

Через Дом поэта за несколько десятилетий прошло много выдающихся людей, деятелей культуры. У Дома есть своя история, и думается, что найдется труженик, который расскажет о тех, кто пользовался гостеприимством хозяина, жил и творил под его надежным кровом.

С 1906 по 1914 год Волошин большую часть времени проводит в Петербурге и в Москве. Все летние месяцы он в Коктебеле, много странствует по горным тропам Восточного Крыма. В этих странствиях зародились стихи, вошедшие в цикл «Киммерийские сумерки» (1907—1909) и «Киммерийская весна» (1910—1914).

Волошин — непревзойденный певец Восточного Крыма, Киммерии, как он любил называть эту часть полуострова, лежащую между Керчью и Судаком. Край, представляющий исключительный интерес для геолога, археолога, историка, занимает Волошина — поэта и живописца. В его стихах и акварелях почти с документальной точностью отражены суровые солончаковые степи, выжженные южным солнцем предгорья, титанические нагромождения скал и отвесные обрывы Карадага, правильные полукружия бухт и бухточек. Но Волошину чуждо натуралистическое воспроизведение виденного: каждый пейзаж в слове и в цвете раскрыт через внутреннее состояние, освещен его пониманием окружающего мира. Волошин не только отражает виденное, но и выражает многообразие своего видения, далекого прошлого и настоящего Киммерии. Реалистически четко воспринимая ландшафт, радуясь краскам, звукам, Волошин славит неиссякаемость жизни. Волошинские акварели глубоко поэтичны. Его пейзажи, как и киммерийские стихи, исполнены трагической патетики, — в своем глубоком оптимизме, в своем утверждении торжества добра и сыновней преданности родной земле.

Если в ранних стихах Волошин не мог обойтись без расточительного изобилия эпитетов, драгоценных каменьев, шуршащих шелков и пышной парчи, то со временем его поэзия становится строже и точнее, эпитеты и метафоры не заслоняют конкретных предметов и явлений.

За две недели до начала первой мировой войны Волошин выехал из Коктебеля, через Одессу, Будапешт, Вену в Швейцарию, в Дорнах, где представители воюющих стран, объединившиеся вокруг Рудольфа Штейнера, начали постройку Иоаннова здания, или Гетеанума, храма, символизирующего объединение религий и наций. В этой работе, кроме Волошина, из русских писателей принимали участие Андрей Белый и Ольга Форш.

Идеалисты-пацифисты, объединившиеся в мистическом братстве, наблюдали по ночам с лесов строящегося Иоаннова здания далекие зарницы жесточайших боев на севере от Базеля по берегам Рейна и мучительно искали выхода из трагедии, охватившей Европу, но смогли только отгородиться от пылающего мира хрупкими стенами своего причудливого храма, только уйти в себя. В это время, в той же части Швейцарии В. И. Ленин пишет набросок статьи «Европейская война и международный социализм», работает над брошюрой «Европейская война и европейский социализм» и в манифесте ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия» обосновывает лозунг «превращения современной империалистической войны в гражданскую войну».

Не будем сближать пацифизм последователей Штейнера с четкой антивоенной программой циммервальдской левой, поддерживавшей Ленина. Политическая несостоятельность европейской художественной интеллигенции в решении труднейших вопросов международной жизни известна. Вспомним, что именно в эти месяцы здесь, в Швейцарии Ромен Роллан работает над статьями для сборника «Над схваткой» (1915). Позиция, возникшая в первый год войны, нашла выражение в книге антивоенных стихов Волошина «Anno mundi ardentis» («В год пылающего мира»), задуманной еще в Швейцарии и завершенной в Париже в 1915 году (вышла в свет в 1916 г.). Прошло два-три года — и позиция «над схваткой» определила многое в поведении Волошина в эпоху гражданской войны. Как и Роллан, Волошин с первых месяцев мировой войны негодует на бессмысленные и бесчисленные жертвы, возмущается варварским истреблением величайших ценностей культуры. Его стихи и письма этого времени, подобно дневнику Роллана военных лет, воссоздают «историю европейской души во время войны народов».

Мысли, слова, поступки Волошина всегда четко выражали его убеждения, и за правду своего ума и сердца он всегда был готов расплатиться жизнью. Его мужество и смелость сочетались с редкой добротой и великодушием. Он никогда не берег себя и не заботился о своем благополучии.

Как ратник ополчения второго разряда, весной 1916 года Волошин во время очередного призыва должен был вернуться в Россию. Он не захотел стать дезертиром и эмигрантом и кружным путем вернулся в Россию, чтобы уже никогда не покидать родину.

Сохранилось обращение Волошина к военному министру с отказом от военной службы и выражением готовности понести любое возмездие за верность своим убеждениям: «Один и тот же поступок может быть подвигом для одного и преступлением для другого. Я преклоняюсь перед святостью жертв, гибнущих на войне, и в то же время считаю, что для меня, от которого не скрыт ее космический моральный смысл, участие в ней было бы преступлением»[7].

В конце апреля 1916 г. Волошин возвращается в Коктебель, работает над монографией о В. И. Сурикове, переводит стихи Верхарна и пишет акварели. «Вернувшись… в Крым, — писал он в автобиографии, — я уже более не покидаю его: ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую. И все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой. Стих остается для меня единственной возможностью выражения мыслей о свершающемся. Но в [19]17 году я не мог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Октября и в 1918 году я заканчиваю книгу о Революции „Демоны глухонемые“ и поэму „Протопоп Аввакум“»[8].

Годы с 1917 по 1932 — были периодом творческой зрелости Волошина. В «коктебельском затворе» поэт размышляет об историческом прошлом родины, ощущая связь этого прошлого с настоящим и будущим. Тема России, тема истории родного народа становится в творчестве поэта основной. Все помыслы и раздумья Волошина отданы всколыхнувшемуся народному морю, революции, но совершающиеся великие перемены он воспринимает первоначально в образах из истории Руси и русского фольклора.

Новое содержание жизни не сразу выражалось в новых поэтических образах, не сразу укладывалось в новые художественные формы. В конкретно-историческом контексте времени, в пору, когда буржуазная интеллигенция выступала с озлобленными выпадами против советской республики, позиция Волошина была четко отграниченной. В его попытках понять происходящее, всмотреться в образ «святой Руси» (одноименное стихотворение), Руси «юродивой», «гулящей» звучит страстная вера в то, что через все социальные потрясения и испытания родной народ придет к великой правде, к светлому будущему (хотя эту правду, это будущее поэт понимал совсем не так, как строители новой революционной России). Стихотворение «Русь гулящая» (1923) Волошин заканчивает словами:

Но я верю, расступится бездна!

И во всей полноте бытия —

Всенародно, всемирно, всезвездно —

Просияет правда твоя!

Этой же верой «в правоту верховных сил, расковавших древние стихии», убеждением, что «из недр обугленной России» выплавится новая правда «алмазного закала», проникнуты и многие другие стихотворения 1918—1920-х годов («Готовность», «Потомкам», «Посев», «Заклинание»), частично вошедшие в сборник «Демоны глухонемые».

Когда волны гражданской войны докатились до Крыма и на ожесточенный террор белых Советская власть вынуждена была отвечать арестами и расстрелами, когда зимой 1921/22 года начался голод, в поэзии Волошина романтические декларации сменились беспощадно точными зарисовками эпизодов тревожных дней («Молитва о городе», «Терминология», «Красная пасха», «На вокзале», «Северо-восток» и др.).

В русской поэзии стихи Волошина 1918—1924 гг. — своеобразная летопись, запечатлевшая трагизм гражданской войны.

В творчестве Брюсова, Блока, Есенина, Маяковского, Асеева, Светлова, Багрицкого нашел в полной мере свое выражение героический пафос революционной борьбы. В поэзии Волошина события гражданской войны отражены широко, реалистически-достоверно.

Не сравнивая масштабы наследия Льва Толстого и Максимилиана Волошина, вспомним только удивительные слова В. И. Ленина из его статьи «Лев Толстой, как зеркало русской революции» (1908): «Сопоставление имени великого художника с революцией, которой он явно не понял, от которой он явно отстранился, может показаться на первый взгляд странным и искусственным, не называть же зеркалом того, что очевидно не отражает явления правильно? Но наша революция — явление чрезвычайно сложное; среди массы ее непосредственных совершителей и участников есть много социальных элементов, которые тоже явно не понимали происходящего, тоже отстранялись от настоящих исторических задач, поставленных перед ними ходом событий. И если перед нами действительно великий художник, то некоторые хотя бы из существенных сторон революции он должен был отразить в своих произведениях»[9].

Для нас важен методологический принцип определения значительности художника, непосредственно вытекающий из ленинской теории отражения.

Некоторые критики и литературоведы, лишенные чувства историзма, склонны были видеть в Волошине чуть ли не «внутреннего эмигранта», — в Волошине, который в апреле 1919 года убеждал Алексея Толстого не уезжать из Одессы за границу. В 1925 году Волошин говорил: «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ожидал давно, и в формах еще более жестоких. Напротив, я почувствовал себя приспособленным к условиям революционного бытия и действия. Принципы политической экономики как нельзя лучше отвечали моему отвращению к заработной плате и к купле-продаже. 19-й год толкнул меня к общественной деятельности (…) Из самых глубоких кругов преисподней террора и голода я вынес свою веру в человека (подч. мной. — В. М.). Эти же годы являются наиболее плодотворными в моей поэзии как в смысле качества, так и количества написанного»[10].

Среди написанного Волошиным в последнее десятилетие жизни — стихотворный цикл «Путями Каина» — один из самых смелых опытов в истории разработки свободного стиха, вскоре получившего распространение в мировой поэзии.

Рене Гиль во Франции и Валерий Брюсов в России много думали и писали о научной поэзии будущего, о воплощении смелых достижений науки в художественных образах искусства слова. К одному из возможных решений этой сложной задачи подошел именно М. Волошин, на широком историческом материале поставивший вопрос о трагедии прогресса материальной культуры, об открытиях современных точных наук, грозящих самому существованию человека. Характеристика пути, пройденного от первобытного костра до веков пара, электричества и атомного взрыва, — одно из самых удивительных прозрений мировой поэзии нашего времени.

Как только в Крыму окончательно установилась Советская власть, Волошин принял деятельное участие в культурно-просветительной работе не только в Феодосии, но и в Симферополе. Центральная комиссия по улучшению быта ученых уполномочила Волошина распределять материальную помощь между крымскими учеными, писателями и художниками. По поручению Наркомпроса он вел работу по охране памятников археологии и архитектуры, спасал от гибели оставленные эмигрантами ценные библиотеки и собрания картин, сплачивал молодых художников и поэтов Крыма. Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский высоко ценил неутомимую деятельность Волошина. Среди многочисленных «охранных грамот» в архиве Дома поэта хранится и удостоверение, подписанное А. В. Луначарским 31 марта 1924 года: «Максимилиан Волошин с полного одобрения Наркомпроса РСФСР устроил в Коктебеле в принадлежащем ему доме бесплатный дом отдыха „для деятелей культуры“ и при нем литературно-художественную мастерскую». Считая это учреждение чрезвычайно полезным, Наркомпрос РСФСР просил «все военные и пограничные власти оказывать в этом деле М. Волошину полное содействие». В более раннем удостоверении, подписанном Луначарским 1 января 1924 года, было сказано: «писатель и художник М. А. Волошин находится под покровительством Правительства СССР. Его дом в Коктебеле, мастерская, библиотека и архив, как государственная ценность, не подлежат реквизиции…»[11].

Максимилиан Александрович Волошин умер от воспаления легких в Коктебеле 11 августа 1932 года в жаркий солнечный день. Незадолго до смерти он начал переговоры о безвозмездной передаче Оргкомитету Союза советских писателей своего дома. Вдова поэта Мария Степановна осуществила его волю, и на основе Дома поэта возник один из лучших Домов творчества Литфонда СССР.

Максимилиан Александрович похоронен на горе Кучук-Енишары, где в отроческие и юношеские годы так часто отдыхал на пути в свой любимый Коктебель. Теперь эта гора носит его имя.

В годы Великой Отечественной войны М. С. Волошина героически сохранила дом, библиотеку, архив и всю обстановку. В мемориальных комнатах Дома поэта все хранится в таком виде, как при жизни гостеприимного хозяина. В этом доме особенно значительно звучат мудрые и глубоко человечные стихи поэта:

Будь прост как ветр, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля,

Люби далекий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни, всех веков и рас

Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.[12]

Л. А. Евстигнеева

ПРОЗРЕВАЯ БУДУЩЕЕ…

(М. А. ВОЛОШИН И РЕВОЛЮЦИЯ 1905—1907 гг.)

В статье «Пророки и мстители» М. Волошин писал: «В жизни человека есть незыблемые моменты, неизменные жесты и слова, которые повторяются в каждой жизни с ненарушимым постоянством: смерть, любовь, самопожертвование. Именно в эти моменты никто не видит и не чувствует их повторяемости: для каждого, переживающего их, они кажутся совершенно новыми, единственными, доселе никогда не бывавшими на земле. Подобными моментами в жизни народов бывают Революции»[13]. Предчувствие неизбежно надвигающейся Революции — а это слово Волошин часто писал с большой буквы — появилось у поэта незадолго до трагических событий 9 января.

В самом начале 1905 года Волошин приехал в Москву. 7 января у Саввы Мамонтова он вел разговор о бунтах и «крестном ходе в Кремле». 9 января в 9 часов утра Волошин прибыл в Петербург, видел войска на Невском проспекте. Он оказался свидетелем расстрела тысяч безоружных людей. Свои впечатления Волошин отразил в статье «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге». Волошина прежде всего интересует психология толпы, ее реакция, ее поведение. «Странная и почти невероятная вещь: в толпу стреляли, а она оставалась совершенно спокойной. После залпа она отхлынет, потом снова возвращается, подбирает убитых и раненых и снова встает перед солдатами как бы с укором, но спокойная и безоружная»[14].

Это поведение Волошин определяет как «мятеж на коленях». Люди не верили, что солдаты осмелятся стрелять в них, но те стреляли прямо в упор, стреляли после того, как трубы заиграли сигнал: «в атаку!» Постепенно изумление сменялось гневом, спокойствие — возмущением. Вечером в понедельник на темных улицах уже стреляли по солдатам. Размышляя о событиях дня, Волошин делает вывод, что 9 января знаменовало собой крах самой идеи самодержавия. «Девиз русского правительства „Самодержавие, православие и народность“ повергли во прах. Правительство отринуло православие, потому что оно дало приказ стрелять по иконам, по религиозному шествию. Правительство объявило себя враждебным народу, потому что оно отдало приказ стрелять в народ, который искал защиты у царя. Эти дни были лишь мистическим прологом великой народной трагедии, которая еще не началась. Зритель, тише! Занавес поднимается…»[15].

Статья «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге» была опубликована на французском языке как рассказ очевидца о событиях в России. Однако существует более ранний отклик Волошина на события 9 января. Это запись в дневнике, озаглавленном «История моей души», которая сделана 10 января. Волошин приводит письмо Гапона, обращенное к народу, фиксирует беглые впечатления дня, рисует уличные сценки: «Сзади команда: „Шашки наголо!“ Бежит толпа. Звон разбитых стекол. Фонари гаснут. Улица пуста. Дальше к Невскому снова конные разъезды»[16]. Он замечает первое зарождение протеста, вспышки народного гнева, ироническое отношение рабочих к «доблестным» защитникам престола, стреляющим в народ: «Конные Порт-Артур обратно берут! Мы-то вас кормили! Артиллерия скачет карьером при свисте и хохоте толпы. „Ах вы, православные“»[17].

Война царизма с собственным народом произвела на Волошина неизгладимое впечатление. Обострилось пророческое предчувствие конца империи Романовых, укрепилась уверенность в том, что «прошли века терпенья». Тема неизбежно грядущего возмездия, народного гнева, сметающего с лица земли всех деспотов и тиранов, властно зазвучала в творчестве Волошина 1905—1906 годов («Предвестия», «Ангел мщения», «Голова madame de Lamballe»).

Считается, что революция 1905 года прошла мимо внимания Волошина, почти не оставив следа в его творчестве. Этому способствуют некоторые признания самого поэта. 24 октября 1905 года он писал А. М. Петровой: «Русская революция повергает меня в какое-то скучное безразличие. Я не могу ею захватиться, упрекаю себя и в то же время остаюсь совершенно равнодушен»[18]. Действительно, впечатления от пребывания в Петербурге вскоре были заслонены событиями личной жизни поэта.

В 1905 году Волошин переживал бурными роман с М. В. Сабашниковой. 29 июня 1905 года он записал в «Истории моей души»: «Все, что я написал за последние два года, было только обращением к Маргарите В<асильевне> и часто только ее словами». В этот период созданы стихотворения, принадлежащие к лучшим образцам русской любовной лирики: «Таиах», «Отрывки из посланий», «В зеленых сумерках», «Мы заблудились в этом свете», «В мастерской» и др. В марте 1906 года состоялась свадьба Волошина с М. В. Сабашниковой.

Напряженность и драматизм духовной жизни поэта в 1905—1906 гг. обострились благодаря его увлечению буддизмом, масонством, теософией, встрече в Париже с Рудольфом Штейнером, которому Волошин, по его словам, был обязан «познанием самого себя». Духовные искания этих лет впоследствии он сам определил как «блуждания духа». В 1905 году поэт проходит «мистерию готических соборов», отразившуюся в цикле «Руанский собор». Он читает Каббалу, масонскую литературу, «Эзотерический буддизм» Синнета, пытается дать собственное толкование «12 дзянам». Возникает цикл «Когда время останавливается», стихотворения «Зеркало», «Мир закутан плотно» и др.

20 июля 1905 года Волошин пишет М. В. Сабашниковой: «Я вчера в Трокадеро рассматривал гробницу герцога Бретонского Нантского собора. Помните, там женская фигура Магии-Знания? У нее зеркало в руке. Она смотрит в него отраженным взглядом. Ее глаза приподняты. Веки узкие — и детские, и старческие — очерчены тонкими линиями. Губы горькие и знающие. И поцелуй, как ледяной меч. Это дева-Полынь. А сзади у нее другая голова — грустная, старческая. Старец с большой бородой, унылым лицом. Я говорил себе, что это — моя дорога. Люди не должны встречаться со мной, и я должен избегать людей. И душа моя будет равнодушно радостна, если я не буду видеть человеческого пламенеющего сердца»[19].

«Познание самого себя» у Волошина оборачивалось порой желанием встать поодаль от человеческих бед и радостей, возвыситься до олимпийской «космической» точки зрения на жизнь. Его лирический герой — «прохожий, близкий всем, всему чужой». Но опрометчиво делать отсюда вывод, что Волошин был холодным эстетом, которого не трогало ничто, кроме бесконечной радости познания, кроме Магии-Знания. В то же самое время он писал М. В. Сабашниковой: «Мои планы: я буду читать по теософии и по революции. Я хочу написать целый ряд стихотворений о революции»[20].

24 июля 1905 года вечером Волошин уезжает в Руан, чтобы посетить знаменитый готический собор, а утром ходит по старому Парижу, останавливаясь на месте казни тамплиеров и Марии-Антуанетты. Возвращаясь из художественной мастерской Жюльена, где работала жившая в Париже Сабашникова, он идет читать о мадам де Ламбаль, казненной революционным народом в 1792 году. «История французской революции» Жюля Мишле, которую Волошин внимательно изучает, вызывает у него раздумья о русской революции и соответствующие ассоциации. Иными словами, мысль о неизбежности революции не покидает его.

Письма Волошина 1905 года к невесте полны откликов на события в России. Он сообщает ей о восстании на Черноморском флоте, о броненосце «Потемкин», пишет о своем свидании с В. Бурцевым, размышляет о безволии и инфантильности Николая II. Те же мысли в письмах к матери и к А. М. Петровой. 16(29) мая он пишет Е. О. Волошиной: «Безусловно, это начало революции. Именно только первое начало, а не продолжение 70-х годов, так как, вероятно, это движение пойдет совсем иным путем». А ниже: «Страшно даже как-то верить в то, что это „начало“: до такой степени это кажется неожиданным счастьем»[21].

Еще более смело — в письме к М. В. Сабашниковой 4 июля 1905 года: «В слабости, безволии, чувствительности и слепоте Николая II есть что-то, что ясно указывает на его обреченность». «Сознание священной неизбежности казни царя во мне теперь растет не переставая: это чувствовалось еще в январе в Петербурге, но неясно и смутно. И это — не месть, а искупление»[22].

Тема неизбежно грядущего возмездия с необычайной силой прозвучала в стихотворениях Волошина, опубликованных в парижском журнале «Красное знамя»: «Ангел мщения» и «Голова madame de Lamballe»[23]. Герой стихотворения «Ангел мщения» — по определению Волошина — «Ангел Справедливости и Отмщения, кровавый Ангел Тамплиеров, Ангел, у которого в руках меч, у которого глаза всегда завязаны, а одна чаша весов всегда опущена…»[24]. Он обращается к русскому народу с призывом пролить кровь за кровь. Тяжело падают пророческие слова, перевешивает та чаша весов, куда сложены преступления тирана:

Меч справедливости, карающий и мстящий,

Отдам во власть толпе…

Однако Волошина пугает льющаяся кровь, в словах Ангела мщения ему слышится не только призыв к отмщению, но и прославление жестокости, как таковой, упоение убийством. Верный библейской заповеди «Не убий!», Волошин предостерегает:

Не сеятель сберет кровавый колос сева,

Поднявший меч погибнет от меча,

Кто раз испил хмельной отравы гнева,

Тот станет палачом иль жертвой палача.

Христианский пацифизм, существенно ограничивая видение мира Волошина-художника, мешал правильному постижению исторических событий первой русской революции.

В стихотворении «Предвестия», навеянном Девятым января, Волошин сравнивает убийство Юлия Цезаря с событиями Кровавого Воскресенья. Поэт склонен видеть в них мистическое предвестие грядущих событий, пророческий жест богини возмездия Немезиды: «Умей читать условные черты». 9 января для него лишь начало революции:

Уж занавес дрожит перед началом драмы,

Уж кто-то в темноте, всезрящий, как сова,

Чертит круги и строит пентаграммы,

И шепчет вещие заклятья и слова…

Для Волошина необычайно характерно выражение «кто-то в темноте». Будучи мистиком-идеалистом, он не мог распознать истинные движущие силы русской революции, но почувствовал и выразил ее неизбежность. Рассказывая, как расправился французский народ с приближенной королевы Марии-Антуанетты, принцессой де Ламбаль, он как бы выступает от лица парижской черни. Картина хмельного кровавого пира, «священного безумья народа» дана в стремительном музыкальном ритме, круженье плавного бального танца нарушается торжеством вакханалии. Не случайно возникают строки:

Пел в священном безумье народ.

И, казалось, на бале в Версале я…

Плавный танец кружит и несёт…

Отрубленная голова мадам де Ламбаль, вздетая на пику, становится символом народной мести, революционного гнева:

Точно пламя, гудели напевы.

И тюремною узкою лестницей

В башню Тампля, к окну королевы

Поднялась я народною вестницей…

В автобиографии Волошин писал: «Интерес к оккультному познанию был настолько велик, что совершенно отвлек меня от русских событий 1905 года и удержал меня вдали от России. Первую русскую революцию я увидел в том преображении, которое выразилось в моем стихотворении „Ангел мщения“…»[25]. Поэт воспринял события 1905 года сквозь призму собственного мироощущения. Нельзя сказать, что Волошин понял русскую революцию, но он принял ее. При этом в событиях 1905 года поэт почувствовал дыхание другой, пока еще отдаленной, но неизбежной грозы.

В статьях Волошина, написанных в этот период («Во времена революции», «Тайная доктрина средневекового искусства», «Разговор»), настойчиво звучит мысль о приближении «катастрофы психологической, которая все потрясения перенесет из внешнего мира в душу человека»[26]. Опаленная дыханием революции, душа Волошина обращается к мировой поэзии и шире — к историческому опыту человечества, пытаясь найти объяснение переживаемого момента.

Летом 1905 года он берется за переводы из Верхарна и сообщает М. В. Сабашниковой, что «думал о России и об Революции, переводя их. Это должно было сказаться»[27]. И далее в том же письме: «Мне было жутко переводить это, такой пророческой жестокостью веет от него»[28]. Стихотворение характерно риторической интонацией, многослойной символикой, сближающей его с «Предвестиями» и «Ангелом мщения». В «свитках пламени», «венце багряных терний» Волошин провидит кровавые зори будущего; «вечера, распятые над черными крестами» кажутся ему предвестием дня, пока еще неведомого:

Прошла пора надежд… Источник чистых вод

Уже кровавится червонными струями…

Образ крови, сочащейся каплями «во тьму земного лона», приобретает убедительность грандиозного жуткого символа. Он же развивается в стихотворении «Голова», тема которого — казнь тирана.

Ты сложишь голову на каменном помосте

Под гулкий плеск толпы, средь буйных площадей.

И ярко брызнет кровь, и слабо вскрикнут кости,

И будет оргия и благовест церквей.

Сложная символика этого стихотворения осталась неразгаданной. Критикуя два-три неудачных стилистических оборота и недоумевая, почему Волошин изменил заглавие, данное Верхарном, журнал «Весы» сурово оценил перевод: «Пусто и невразумительно»[29]. Между тем стихотворение является откликом на события первой русской революции. Не случайно оно было сразу же перепечатано в сборнике «Песни борьбы», вышедшем в 1906 году и запрещенном цензурой. Намек на казнь Людовика XVI, содержащийся в стихотворении, был переадресован Волошиным Николаю II в соответствии со злобой дня.

Посылая матери переводы из Верхарна, Волошин писал из Парижа: «„Казнь“ я мысленно посвящаю Николаю II»[30]. Пророчески звучит начало стихотворения: «Ты сложишь голову на каменном помосте», перекликаясь с известными строками Бальмонта из памфлета «Наш царь»:

Кто начал царствовать Ходынкой,

Тот кончит, встав на эшафот![31]

Обреченность русского самодержавия как наиболее омерзительного проявления деспотизма была абсолютно ясна Волошину еще в 1905 году. Кошмар российской действительности в период подавления революции: жертвы 9 января, залитая кровью Москва, военно-полевые суды, карательные экспедиции, ежедневные казни, — все это отразилось в поэзии Волошина в сложной опосредованной форме. Библейские образы, мистические пророчества, космический гиперболизм скрывали мироощущение поэта, задыхающегося в кровавом бреду бытия. О том же свидетельствует неопубликованное стихотворение Волошина, сохранившееся в одной из его творческих тетрадей. Эпиграфом к нему служат слова профессора П. Минакова из статьи, опубликованной в «Русских ведомостях» (1905, № 244): «Казнимый может при известных условиях остаться живым…»

Волошин пишет:

Лежать в тюрьме лицом в пыли

Кровавой тушей теплой, сильной…

Не казнь страшна, не возглас «пли!»,

Не ощущенье петли мыльной,

Нельзя отшедших в злую тень

Ни потревожить, ни обидеть.

Но быть казнимым каждый день!

И снова жить, и снова видеть…

Жестокая физиологичность образов сочетается здесь с предельной искренностью тона. Кажется, будто петля обвилась вокруг шеи самого поэта — так остро он ощущает смертную муку казнимой палачами России. И как противоречат эти строки расхожему утверждению, будто Волошин в 1905—1906 годах был всего лишь изощренным эстетом, странником по запредельным мирам, позером и холодным книжником[32].

В исследовании о творчестве Верхарна Волошин писал, что «поэт должен занять такую перспективную точку зрения, откуда он мог бы увидать всю современность сверху, целиком включенную в общее нарастание истории, как один из связных актов человеческой трагедии». Но, по его словам, «пророчественность подобна дальнозоркости: она различает только далекое и не видит близкого»[33]. Думается, что в этих словах поэт отразил существенные особенности собственного творческого метода.

Реальные события революции 1905—1907 годов запечатлелись в поэзии Волошина далеко не однозначно. Преображаясь в его сознании, обретая двойной и тройной тайный смысл, они безмерно выросли, включив в себя и опыт прошлых веков, и философские раздумья, и тайные прозрения. К тому же зеркало, в котором причудливо отразились эти события, было направлено прежде всего в глубь причудливого и сложного мира собственной души поэта.

Вместе с тем первая русская революция не прошла для Волошина бесследно. Она всколыхнула его сознание, проникла в самые сокровенные тайники творчества. Именно за эти годы сформировалось отношение Волошина к насилию, к террору, бунтарское свободолюбие, пророческая дальнозоркость и характерная для него социальная близорукость.

События 1905—1907 годов обострили национальное самосознание Волошина, пробудив мысли о роли русского народа в освобождении всего человечества. В 1919 г. поэт писал:

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

Марина Цветаева в воспоминаниях «Живое о живом» заметила, что Волошин «стал и останется русским поэтом. Этим мы обязаны русской революции»[34].

Е. М. Сахарова

ПОЭЗИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

(ТЕМА РЕВОЛЮЦИИ В ТВОРЧЕСТВЕ М. А. ВОЛОШИНА СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА)

Максимилиан Александрович Волошин, один из известных представителей русской культуры начала XX века, поэт, художник, переводчик и критик, встретил Великую Октябрьскую социалистическую революцию в расцвете творческих сил. И в России и за рубежом его знали как автора стихотворных сборников и многочисленных статей и обзоров о литературе и живописи. Революция поставила перед Волошиным неизбежный, требующий определенного ответа вопрос: принимать или не принимать ее. Волошин оказался с теми, кто, говоря словами А. Блока, «услышал музыку революции».

«Поэзия и революция» — так назвал Волошин одну из самых значительных своих статей, большая часть которой посвящена поэме А. Блока «Двенадцать»[35].

Появление поэмы в печати сразу же повлекло за собой яростные споры и надолго оказалось в центре внимания русского читателя. С. Есенин вспоминал об этом времени:

Возмездие достигло рока,

Рассыпались звенья кольца.

Тогда Мережковские Блока

Считали за подлеца.

«Двенадцать» вовсю гремело…[36]

До Волошина, находившегося в Крыму, поэма дошла с опозданием, но сразу же вызвала у него самый живой и глубокий интерес. В статье «Поэзия и революция» Волошин, обратившись к «Двенадцати» Блока, раскрыл и свое понимание происходящего. В отличие от тех, кто говорил об «измене» Блока себе, своему прошлому, Волошин увидел в поэме естественное, закономерное следствие всего предшествующего пути поэта: «Поэма „Двенадцать“, — писал он, — является одним из прекрасных художественных претворений революционной действительности. Не изменяя ни самому себе, ни своим приемам, ни формам, Блок написал глубоко реальную и — что удивительно — лирически объективную вещь. Этот Блок, уступивший свой голос большевикам-красногвардейцам, остается подлинным Блоком „Прекрасной Дамы“ и „Снежной Маски“» (с. 13). По мысли Волошина, «прекрасная лирическая поэма» Блока явилась «драгоценным вкладом в русскую поэзию» (с. 17).

Волошин отметил в поэме и то новое, что характерно для творческой манеры Блока — лирика этих лет. Большой интерес представляет наблюдение Волошина над жанровым своеобразием поэмы, соединившей лирически-субъективное и эпически-объективное начала. «С первых же строк…, — пишет Волошин, — уже чувствуется не голос самого поэта, а голоса и настроения тех двенадцати, которые сами выявятся из ветра и метели только во второй главе» (с. 14). Справедливо и замечание Волошина о ритмическом строе поэмы, о «музыкальной задаче Блока», которую автор статьи видит в том, что поэт сумел «из нарочито пошлых звуков создать утонченно благородную симфонию ритмов» (с. 13).

Опираясь на поэму Блока, Волошин высказывает и свое понимание поэзии и роли поэта. Поэт, с его точки зрения, не должен связывать себя с определенными политическими направлениями. Важны не принадлежность к тому или иному литературному или политическому лагерю, а реальный результат, способность художника увидеть и запечатлеть главное — в данном случае дать голос «глухонемым» вихрям истории. Величайшую заслугу Блока Волошин видит в том, что его поэма явилась «милосердной представительницей за темную и заблудшую душу русской разиновщины» (с. 17), еще не нашедшей своего голоса и потерявшей своего Христа.

В эпохи революционных потрясений, в частности в переживаемую Россией эпоху, творческое воображение поэта, по мысли Волошина, могут волновать лишь великие мировые силы, «расковавшие древние стихии», и судьба отдельной человеческой души, ввергнутой в водоворот исторических событий, страстей и заблуждений.

Для самого Волошина, начиная с 1918 года и до конца жизни, главными, сквозными оставались — постижение «духа истории», разворота космических мировых сил и вопрос о том, как сочетать непреклонную поступь истории, часто жестокую правду века, — с правом человека на жизнь, радость, творчество, счастье.

Поэтическое прозрение, уяснение логических звеньев истории, возможность увидеть «пересоздание» человека в огне и вихре мировых сил, с точки зрения Волошина, делается особенно наглядным, доступным в «космические» эпохи, в годы революционных потрясений. Поэтому Волошин-поэт принял революционные события 1917 года с радостным сознанием своего избранничества.

И самый пафос послеоктябрьской поэзии Волошина, ее значительность, торжественная серьезность определялись, в конечном счете, этим стремлением — не уронить высокого назначения, высокой чести, выпавших на долю поэта.

Страстный путешественник, «исследивший земные тропы» многих стран, мечтавший пройти «по всей земле горящими ступнями», поэт и художник, по «первоисточникам» изучивший культуру, искусство, быт народов Италии, Греции, Испании, несколько лет проведший в Париже, который он страстно любил и которому был обязан многим, Волошин отклоняет советы друзей и знакомых, покидающих родину, и навсегда остается в России. В автобиографии, датированной 1925 г., он пишет: «Вернувшись весной 1917 г. в Крым, я уже больше не покидаю его: ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую. И все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой»[37].

Гражданская война на горящей крымской земле дала смысл, содержание, нерв творчеству Волошина всех последующих лет. «Обширнейший и драгоценнейший революционный опыт»[38], — так определил сам поэт значение этого периода. Послереволюционные годы, по словам Волошина, являются наиболее плодотворными в его поэзии «как в смысле качества, так и количества написанного»[39].

Это же признавали и его современники. В. Брюсов в статье «Вчера, сегодня и завтра русской поэзии»[40] среди известных русских поэтов, после революции не только «удержавшихся на крайней высоте своего творчества», но в некотором отношении ушедших вперед, называет Волошина. Новые стихи поэта, по словам Брюсова, «имеют еще то достоинство, что часто касаются тем современности».

Точку зрения Брюсова разделял и Андрей Белый, который писал в 1924 г.: «Я не узнаю Максимилиана Александровича. За пять лет революции он удивительно изменился, много и серьезно пережил …, в точках любви к совр[еменной] России мы встречаемся, о чем свидетельствуют его изумительные стихи. Вот еще „старик“ от эпохи символизма, который оказался моложе многих „молодых“»[41].

Имеется ценное свидетельство И. Бунина, встретившего Волошина в 1919 г. в Одессе. «Одесса уже занята большевиками. Волошин принимает в этом самое горячее участие»[42]. С крайним неодобрением, неизбежным для человека, разрывающего связи с Родиной, отзывается Бунин о деятельности Волошина, стремившегося объединить интеллигенцию в профессиональные союзы-цеха, найти общий язык с молодыми литературными силами — В. Катаевым, Э. Багрицким, Ю. Олешей. Но и Бунин признает, что революционные события сделали Волошина более значительным, крупным поэтом, чем он был до 1917 г.: «Я даже дивился на него — так далеко шагнул он вперед и в писании стихов, и в чтении их, так силен и ловок стал и в том и в другом, но слушал его даже с некоторым негодованием: какое, что называется, „великолепное“, самоуспокоенное и по обстоятельствам места и времени, кощунственное словоизвержение!»[43].

Приобщение к революции изменяет всё — и предмет поэзии Волошина, и облик лирического героя, прежде более сосредоточенного на внутреннем мире, на «этапах блужданий» собственного духа, и стилевой строй произведений.

Мировая война и Октябрьская революция определили в поэзии Волошина пафос гражданственности, тягу к эпичности, монументальности, торжественности.

Патетичность, как элемент высокой проповеди, становится характерной для поэзии Волошина. Поэт, вырабатывающий определенную стилевую систему, обращается к памятникам древнерусской литературы, к библии и евангелию. Он нарочито ломает плавность стиха, но достигает большой свободы, «раскованности», поэтической речи. Часто поэт отказывается от рифмы, прибегая к белому стиху, но, как справедливо заметил еще в 1912 г. Брюсов, стихи Волошина «сделаны рукой настоящего мастера, любящего стих и слово, иногда их безжалостно ломающего, но именно так, как не знает к алмазу жалости гранящий его ювелир»[44].

Поэзию Волошина послеоктябрьских лет определяла возможность приобщиться к тем высоким, трудным, а подчас и трагическим событиям, свидетелем и участником которых он был. Именно в слиянии с происходящим в переломные «роковые» эпохи видел Волошин назначение поэта. Только это, по его убеждению, дает возможность сопрячь свой жизненный путь — с путем века, бегом времени.

Каждый рождается дважды. Не я ли

В духе родился на стыке веков?…

Стремя у стремени четверть пробега,

Век — мой ровесник, мы вместе прошли.

(«Четверть века», 1929)

В поэтическом осмыслении Волошиным «драгоценнейшего революционного опыта», не все может принять и разделить современный читатель. Но нельзя забывать о главном — стремлении поэта увидеть в революции самый высокий дух русской истории, через трудности, лишения, катастрофы и разрывы пронести веру в человека, в его право, говоря словами Достоевского, на «высшую гармонию духа».

Россия и революция, народ и революция, поэт и революция, цивилизация и революция, и, главное, — человек и революция… Таков круг интересующих Волошина проблем, и неизбежно в фокусе его поэтического внимания — революция. Поклонник и последователь Михаила Бакунина, он может назвать ее «мятежом», «бунтом», увидеть в ней прежде всего разбушевавшуюся стихию, но никогда поэт не отделит себя от того, что происходит в России.

Блок писал в статье «Интеллигенция и революция»: «России суждено пережить муки, унижения, разделения, но она выйдет из этих унижений новой и по-новому великой»[45]. «Муки, унижения, разделения», переживаемые Россией, — об этом говорил и Волошин. Часто его упрекали в сгущении красок при описании ужасов гражданской войны и разрухи. Но эти муки и унижения не испугали поэта, не заслонили Россию, не увели от нее. В стихотворении «Русь гулящая» (1923) «смрадной и нищей, опозоренной и хмельной» предстает деревенская Россия. Но поэт убежден, что пройдет время —

И во всей полноте бытия —

Всенародно, всемирно, всезвездно —

Просияет правда твоя!

Волошину близко пушкинское понимание «особого предназначения России», ее великой миссии. В письме к Чаадаеву 19 октября 1836 г. Пушкин вспоминал, как Россия отразила монгольское нашествие и спасла тем самым Европу. Не менее великая задача, по убеждению Волошина, стоит перед революционной Россией теперь, в 1917 году.

Понятия «буржуазия» и «пролетариат» казались Волошину надуманными, «иноземными»[46], не соответствующими той пестроте сословий, которая существовала в России. Но и при том, что русская революция, как представлялось ему, совершается не в русских одеждах, он все же принимает ее и, более того, чувствует превосходство своей, объятой пламенем, страны перед Европой.

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

Пусть бунт наш — бред, пусть дом наш — пуст,

Пусть боль от наших ран — не наша.

Но да не минет эта чаша

Чужих страданий наших уст!

И если встали между нами

Все гневы будущих времен —

Мы все же грезим русский сон

Под чуждыми нам именами.

(«Русская революция», 1919)

Русской вольности, бескрайной и безбрежной, противопоставляет поэт ограниченную, узкую европейскую «псевдосвободу». Знаменательно, что характеризуя в статье «Поэзия и революция» стихотворение Блока «Скифы», Волошин ведет его родословную от Пушкина («Клеветникам России») и Вяч. Иванова («Скиф пляшет», 1902). Волошин считает неудачным выбранный Блоком эпиграф («Панмонголизм, — хоть имя дико, но мне ласкает слух оно». В. Соловьев), предлагая заменить его строками стихотворения Вяч. Иванова:

Нам — нестройным — своеволье!

Нам — кочевье! Нам — простор!

Нам — безмежье! Нам — раздолье!

Грани — вам! И граней спор! (с. 18).

Волошин увидел в «Скифах» Блока отражение «глубокого чисто русского состояния духа, в котором перемешаны и славянофильство, и восхваление своего варварства в противовес гнилому Западу, и чисто русская антигосударственность» (с. 20).

Эти же особенности присущи и ряду стихотворений Волошина первых послереволюционных лет. Отдал он дань и «скифству», по-своему преломляя идеи В. Соловьева и Вяч. Иванова. «Дикое Поле» (1920) — само название этого стихотворения Волошина воскрешает облик вольной причерноморской степи, бывшей пристанищем беглых холопов, скрывающейся от плетей и кабалы голытьбы.

Волошин вспоминает в этом стихотворении и Разина, и Ермака, воспевает русскую вольницу, не подвластную никому.

Эх! Не выпить до дна нашей воли,

Не связать нас в единую цепь…

Широко наше Дикое Поле,

Глубока наша скифская степь.

Часто Волошин связывает события современности с историей, смотрит на настоящее через призму былых времен, стремясь глубже понять смысл происходящего. Так, в стихотворении 1919 г. «Неопалимая купина», эпиграфом к которому служит указание точной даты самого последнего события («В эпоху бегства французов из Одессы»), Волошин обращается памятью к славным победам России в прошлом:

Каждый, коснувшийся дерзкой рукою,

Молнией поражен:

Карл под Полтавой; ужален Москвою,

Падает Наполеон.

Помню квадратные спины и плечи

Грузных германских солдат.

Год… и в Германии русское вече:

Красные флаги кипят.

Кто там? Французы? Не суйся, товарищ,

В русскую водоверть!

Не прикасайся до наших пожарищ!

Прикосновение — смерть.

В русской революции видит поэт проявление мятежных, стихийных сил, воплощение извечной прометеевой силы огня. Само по себе сравнение революции с огнем или вихрем было типично для литературы тех лет. Причем раздавались и предостерегающие голоса — а вдруг Россия погибнет в этом огне. Волошин никогда не связывал крушение старого строя, русской государственности с гибелью России. Само понятие государственности во многом казалось ему враждебным свободе человеческого духа и творческой самодеятельности масс.

Волошин верил, что огонь революции, сокрушая старое, разрушая устоявшееся, не тронет главного — самого духа, самой сути России. Более того, поэт верил, что мятежный огонь поможет возродить человека к новым, более совершенным формам бытия:

В крушеньях царств, в самосожженьях зла

Душа народов ширилась и крепла:

России нет — она себя сожгла,

Но Славия воссветится из пепла!

(«Европа», 1918)

Не случайно не только одно стихотворение, но и всю книгу своих стихотворений, над которой он работал до 1923 г., поэт назвал «Неопалимая купина».

Мы погибаем, не умирая,

Дух обнажаем до дна…

Дивное диво — горит, не сгорая,

Неопалимая купина!

«Не сами ль мы, подобно нашим предкам, пустили пал?» — восклицает поэт в стихотворении «Китеж» (1919), не мысля и себя вне охватившего Русь пожара («Я сам — огонь. Мятеж в моей природе»).

Высокое назначение человека поэт видит в том, чтобы трудный, может быть, мученический путь пройти со своей страной. Призывая к этому, Волошин готов на самопожертвование. С большой силой убеждения он скажет в стихотворении «Готовность» (1921):

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии,

И из недр обугленной России

Говорю: «Ты прав, что так судил!»

Надо до алмазного закала

Прокалить всю толщу бытия.

Если ж дров в плавильной печи мало,

Господи, — вот плоть моя!

И такая обычная, уже стершаяся метафора — горение человека — приобретает в поэзии Волошина свой первоначальный, прямой смысл. Поэт верит в цельность, стойкость, несгибаемость, нетленность человеческого духа.

В 1918 г. Волошин работает над поэмой «Протопоп Аввакум». Рожденный, по словам Волошина, «по подобию небесного огня», Аввакум и сам стал «огонь, одетый пеплом плоти». «Огненного» проповедника и бунтаря не могут сломить ни царь, ни лютующие бояре, ни его злобные недруги — духовные отцы, ни даже казнь на костре.

Построен сруб — соломою накладен:

Корабль мой огненный — на родину мне ехать.

Как стал ногой — почуял — вот отчалю

И ждать не стал: сам подпалил свечей.

Еще один поэтический вариант, подтверждающий дорогую для поэта мысль: сила огня не властна над человеком твердого духа, не убивает его, а ведет к возрождению, к воскресению — звучит и в «Сказании об иноке Епифании»[47] (1929), идейном сподвижнике Аввакума. Вот кроткий созерцатель Епифаний «поднялся в пламени божественною силой вверх к небесам…».

Во время революции пожаром охвачена вся страна:

Вся Русь — костер. Неугасимый пламень

Из края в край, из века в век

Гудит, ревет… И трескается камень.

И каждый факел — человек.

(«Китеж», 1919)

«Из века в век» животворящая сила огня и нетленность человеческого духа являются для поэта символом всего здорового, просветленного.

В поэме «Россия» (1924), вспоминая о долгом пути русского разночинца, поэт скажет:

Почти сто лет он проносил в себе —

В сухой мякине — искру Прометея,

Собой вскормил и выносил огонь.

«Горит свечой, всходя на эшафот», Достоевский; «сквозь муки и крещенья совести, огня и вод» идет каждый, кто хочет быть со своей Родиной в годы революции.

Стихии огня посвящен ряд строк в цикле «Путями Каина» (часто называемом поэмой), над которым поэт работал в 20-е годы. Это интересный и оригинальный образец философской и научной поэзии Волошина, в котором поэт выразил свои взгляды на развитие всей истории человечества — ремесел, техники, науки, философии, религии, как бы подвел итог своим многолетним идейным и эстетическим исканиям. «Путями Каина» начинается с перифраза известного евангельского текста («В начале было слово. Слово было у Бога. И слово было богом»). Поэт утверждает:

В начале был мятеж,

Мятеж был против бога,

И бог был мятежом,

И, все, что есть, началось чрез мятеж.

Стихия огня, по словам поэта, прямо связана с появлением человека, сопутствует ему во всем.

Высокий пафос поэмы неотделим у Волошина от остро трагического звучания. Основное противоречие жизни поэт видит в невозможности примирить высокое назначение человека — с ходом мировой истории, ведущей человечество «Путями Каина» — дорогами братоубийственных войн и междоусобиц.

Волнует Волошина и стоящая перед человечеством вечная дилемма — выбор между сытостью и свободой, между хлебом и духом. Волошин всей системой образов своей поэмы прославляет величие свободного, творческого человеческого духа, обличает сытость, тупость. Поэт, во имя этой свободы, ошибочно противопоставляет политическим лозунгам — абсолютные ценности духа, осуждает ограничивающее их проявление государство.

Задача поэта, как ее представлял Волошин, делать все, чтобы не дать погибнуть в человеке прометееву огню — вечному стремлению к свободе.

«Драгоценнейший революционный опыт», как утверждал Волошин, дал ему возможность сосредоточенно вглядеться в происходящее, «выстрадать» свое познанье, выработать свою творческую позицию. Это «познанье» определилось, оформилось в программу, которую принято определять как абстрактный гуманизм, как позицию «над схваткой». В стихотворении «Доблесть поэта» Волошин пишет:

Творческий ритм от весла, гребущего против теченья.

В смутах усобиц и войн постигать целокупность,

Быть не частью, а всем: не с одной стороны, а с обеих.

Зритель захвачен игрой — ты не актер и не зритель.

Ты соучастник судьбы, раскрывающий замысел драмы.

В дни революции быть Человеком, а не Гражданином.

Читатель Волошина вправе спросить: каким же образом может произойти революция без насилия? Как сочетать воспевание очистительной силы огня — и призыв быть только человеком, а не бойцом, не гражданином? Позиция Волошина сложна, противоречива, разговор о ней не может быть однозначным. Революция привлекала поэта, но неизбежные при этом кровопролитие, террор устрашали. Но побеждала вера, которая зижделась на убеждении поэта, что хотя новый мир рождается в муках, и цена обновления тяжкая, путь от Голгофы идет к воскресению, к новым, более высоким формам жизни.

Эта позиция Волошина заслуживает не только критики, но и пристального конкретно-исторического изучения. Между тем, комментируя отдельные строки и строфы вне контекста, критики порою с поспешностью заключали о разрыве Волошина с прогрессивной, гражданской демократической литературой, в частности с поэзией Рылеева и Некрасова (последнего, кстати, Волошин высоко ценил), отъединяли поэта от советской литературы.

Так, Д. Таль в статье под устрашающим названием «Контрреволюция в стихах М. Волошина» («На посту», 1923, № 4) расправлялся с поэтом, произвольно истолковывая его. Например, строки Волошина:

С Россией кончено. На последях

Ее мы прогалдели, проболтали…

неизбежно, с легкой руки Таля, подчас трактуются и сегодня как неприятие революции «типичнейшим представителем буржуазной интеллигенции». Между тем цитируемые строки из стихотворения «Мир» (в автобиографии названного «Брестский мир») написаны 23 ноября 1917 г., так сказать, «на случай» — 20 ноября в Брест-Литовске начались мирные переговоры с Германией, — и отражают горькие чувства поэта, думающего о тягчайших для России условиях мира.

Говоря об отношении Волошина к революции, следует также помнить, что революционный опыт поэта, находящегося вдали от Петербурга и Москвы — двух революционных центров, был основан на конкретном материале крымских событий.

Положение Крыма, переходящего из рук в руки, было очень сложным. С калейдоскопической быстротой менялись «знамена, партии и программы»: Как метко сказал Волошин:

В те дни понятья так смешались,

Что господа буржуй молил,

Чтобы у власти продержались

Остатки большевистских сил.

В противовес этим меняющимся политическим лозунгам и программам Волошин выдвигал свою концепцию человека — рыцаря духа, способного отдаться стихии огня, мятежным порывам и вследствие этого оказаться на гребне великих событий. Волошин утверждал в автобиографии, что из выстраданного им революционного опыта он «вынес свою веру в человека». Это была вера в способность человека сохранить человеческое в самых тяжелых условиях, вера в возможность «пересоздания» людей, охваченных огнем революции, воскресения и в них добрых, заложенных самой природой начал. Эта вера смягчала трагизм многих произведений поэта. Она же подчас толкала его на самые, казалось бы, невероятные и опасные действия. Так, в утлой лодчонке он отправился на «мирные переговоры» со стоящими у берегов Коктебеля белогвардейскими кораблями, уверенный в том, что ему удастся убедить их командование в бессмысленности обстрела безоружных жителей Коктебеля. Когда в июне 1919 г. белыми был арестован генерал Н. А. Маркс — до революции оставивший армию, а затем и перешедший на сторону Советской власти, — Волошин сделал все, чтобы спасти этого замечательного человека: рискуя жизнью, он следовал за конвоируемым «красным генералом» из Феодосии — в Керчь, из Керчи — в Екатеринодар, чтобы не допустить самосуда озверевших офицеров.

Глубокой верой в человека, в жизнь проникнуты строки его стихотворения «Бегство», посвященного трем матросам, с которыми поэт пробирался в 1919 г. из Одессы в Крым, через кордон белых.

Кто верит в жизнь, тот верит чуду

И счастье сам в себе несет.

Товарищи! Я не забуду

Наш черноморский переход!

Это путешествие Волошин подробно зафиксировал в своих неопубликованных воспоминаниях[48]. Сопоставляя факты воспоминаний с поэтическим материалом таких, в частности, стихотворений, как «Бегство» и «Плаванье», можно убедиться, как исторически конкретно поэтическое видение Волошина, как реальны детали, как обусловлены они творческой концепцией.

Огненное, чудесное начало, прометеев огонь находит Волошин в Аввакуме и Епифании, в создателях истинной поэзии, в своих случайных спутниках — рядовых революции. Носитель огня — Человек — способен на предельную самоотдачу во имя веры, творчества, науки, революции. И это делает его прекрасным, достойным счастья, способным вместить весь мир.

В главе «Космос» поэмы «Путями Каина» есть строки, обращенные к человеку:

Так будь же сам вселенной и творцом!

Сознай себя божественным и вечным

И плавь миры по льялам душ и вер.

Будь дерзким зодчим Вавилонских башен,

Ты — заклинатель сфинксов и химер!…

Страстно выступает поэт против всего, что несовместно с его идеалом человечности, мешает этому идеалу осуществиться. Волошину ненавистна сытость, подлость, жажда наживы и личного благополучия. Он гневно осуждает мораль хищников, способных «мощь России неоглядной размыкать и продать врагам». Ненавистью дышит его стихотворение «Буржуй» (1919) из цикла «Личины», «герой» которого необыкновенно выразителен своей исторической конкретностью[49].

Из человечьих чувств ему доступны три:

Страх, жадность, ненависть.

Он воплощался на бегу

Меж Киевом, Одессой и Ростовом.

Сюда бежал он под защиту добровольцев,

Чья армия возникла лишь затем,

Чтоб защищать его.

Он ускользнул от всех ее набегов —

Зато сам стал героем как они.

Из всех военных качеств он усвоил

Себе одно: спасаться от врагов.

И сделался жесток и беспощаден.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

А те из них, что любят русское искусство,

Прибавляют, что, взяв Москву, они повесят сами

Максима Горького

И расстреляют Блока.

Для творчества Волошина характерно тяготение к «планетарности», стремление отрешиться от частностей, развернуть эпическую панораму веков, взятых в узловых моментах, остаться наедине с мирозданием, с землей, овеянной огнем, вихрем, ветром мятежей. Цепь времен для него неразрывна — прошлое связывается с настоящим, события и люди древней истории, «смутного времени», эпохи Петра входят в его поэзию, становятся необходимыми для осмысления настоящего.

При всем своеобразии позиции «коктебельского затворника», в творчестве Волошина советского периода ощутима связь с другими поэтами — его современниками. Рассудочность поэзии Волошина, ее торжественно-величавый, ораторский пафос, отрешенность от всего личного, частного, бытового ради общечеловеческого, всемирно-исторического рождают аналогию с послеоктябрьским творчеством В. Брюсова. Чрезвычайно близки Волошину и поиски Брюсовым путей и форм развития научной поэзии, и убежденность Брюсова в том, что именно глубокое знание законов науки откроет в поэзии новые горизонты, даст основание говорить не о личном, а о всеобщем, предоставит возможность искусству проникнуть в самую суть вещей. В цикле «Путями Каина» поэт размышляет о прошлом, настоящем и будущем человечества в связи с историей науки; данные философии, астрономии, физики находят поэтическое выражение, проходят через призму мировоззрения поэта. Волошин близок Брюсову и в понимании роли поэта — избранника, пророка, провидца.

Апокалипсический, космический облик эпохи, данный в отблеске разбушевавшихся стихий, ветра, вихря истории, грандиозность, размах происходящего, — эти особенности восприятия революции, присущие творчеству Волошина, характерны и для поэзии А. Блока, С. Есенина, А. Ахматовой. В поисках языковых средств эти поэты обращались к апокрифической литературе.

Само внимание «европейца» Волошина к русской старине и русскому фольклору, к памятникам древней литературы, в частности к образам Неопалимой купины и невидимого града Китежа, свидетельствовало и о пробуждении в нем глубокого и постоянного интереса к прошлому России, и о том, что русскую революцию воспринимал поэт как органическое развитие страны. Замедленный ритм его поэмы «Россия» (1924) хорошо передает самый процесс мысли поэта, связывающего звенья этой цепи, стремящегося постигнуть Россию «во всем ее историческом единстве», целокупности и целесообразности.

С Руси тянуло выстуженным ветром,

Над Карадагом сбились груды туч,

На берег опрокидывались волны

Нечастые и тяжкие. Во сне,

Как тяжело больной, вздыхало море,

Ворочаясь со стоном. Этой ночью

Со дна души вздувалось, нагрубало

Мучительно-бесформенное чувство —

Безмерное и смутное:

Россия…

И далее поэта как бы обступают бесконечные пространства России — и мерцающие солью топи Сиваша, и шуршащая камышами Кубань, и стынущий Кронштадт, а за ними — Украина и Дон, Урал и Сибирь… Поэт видит их через призму истории, свободно связывая образы далекого прошлого и современности.

Есть дух Истории — безликий и глухой,

Что действует помимо нашей воли,

Что направлял топор и мысль Петра,

Что вынудил мужицкую Россию

За три столетья сделать перегон

От берегов Ливонских до Аляски.

И тот же дух ведет большевиков

Исконными российскими путями.

И в этой сменяющейся панораме веков русская революция предстает в стихах Волошина, как звено, важное, этапное, но не последнее: революция обусловлена всем ходом предыдущего, но она связана и с последующим. Волошин, приветствуя революцию как раскрепощение мировых сил земли, как возможность «пересоздания» человека, видел в ней условие полной свободы личности, понимаемой им с известным анархическим уклоном.

Поэт боялся того, что в результате всех жертв, страданий и борьбы человек может «обернуться жадным хамом, продешевившим дух за радости комфорта и мещанства» («Путями Каина»).

В 1924 г. Волошин, вместе с группой писателей, среди которых были С. Есенин, М. Шагинян, М. Зощенко, В. Катаев, подписал письмо в отдел печати ЦК ВКП(б), где были следующие строки: «Мы считаем, что пути современной русской литературы, — а стало быть и наши, — связаны с путями пооктябрьской России»[50].

Однако годы восстановления, переход к мирному строительству нового социалистического государства не нашли отражения в поэтическом творчестве Волошина. В стихотворении «Дом поэта» (1926), насыщенном философскими раздумьями и историческими экскурсами, Волошин, обращаясь к годам революции и гражданской войны, благословляет мир и завещает своему современнику:

Благослови свой синий окоем.

Будь прост, как ветр, неистощим, как море…

«Синий окоем» — это любимый и воспетый Волошиным Коктебель. Это открытый «навстречу всех дорог» дом поэта. Это клочок родной земли, благословляемый Волошиным и за то, что именно там он смог приобщиться к великим и грозным годам революции и гражданской войны.

Поэзия Волошина послереволюционного периода должна быть включена в широкое русло советской литературы: поэт, разделивший, по словам С. С. Наровчатова, «в тяжелые годы гражданской войны судьбу своего народа и своей страны, искренно вставший на сторону Советской власти», скончался «на родном, а не на чужом берегу»[51].

А. В. Десницкая

КИММЕРИЙСКАЯ ТЕМА В ПОЭТИЧЕСКОМ ТВОРЧЕСТВЕ М. А. ВОЛОШИНА

Образ Киммерии — «гомеровой страны», будучи одной из главных тем лирики М. Волошина, является той почвой, на которой осуществился творческий синтез его деятельности поэта и художника.

Этот достаточно хорошо известный факт раскрывается не только в материале волошинских стихов и акварелей, но и в признаниях самого поэта, для которого лирическое претворение суровой красоты восточнокрымских пейзажей в героический образ гомеровой Киммерии было одним из определяющих моментов творческой биографии. Именно поэтому в изучении художественного наследия Волошина существенно важно ответить на вопросы о том, откуда пришла к нему тема Киммерии и как она получила воплощение в его поэтическом созерцании восточнокрымской земли, на которой он провел большую часть своей жизни и которую преданно и страстно любил.

Исходными моментами явления киммерийской темы были: пустынное величие коктебельских берегов, поразившее поэта еще в юности, а также исторические и легендарные сведения о Крыме и его древнейших насельниках, содержащиеся в произведениях древнегреческих авторов.

*  *  *

Среди исторических свидетельств основными являются показания историка Геродота (V в. до н. э.) и географа Страбона (начало I в. н. э.). Геродот впервые сообщил о том, что припонтийские земли, занятые в его время скифами, ранее принадлежали киммерийцам. «И теперь еще есть в Скифии Киммерийские укрепления Κιμμερια τειχεα, есть Киммерийская переправа πορυμηια Κιμμερια, есть и область, именуемая Киммерией, есть и так называемый Киммерийский Боспор»[52]. Страбон, рассказывая о Киммерийском Боспоре (ныне Керченский пролив. — А. Д.) и прилегающих к нему землях, упоминает о том, что «некогда киммерийцы обладали могуществом на Боспоре, почему он и получил название Киммерийского Боспора». Киммерийцы, говорит он далее, «это племя, которое тревожило своими набегами жителей внутренней части страны на правой стороне Понта вплоть до Ионии. Однако скифы вытеснили их из этой области, а последних — греки, которые основали Пантикапей и прочие города на Боспоре»[53]. Характеризуя таврическое побережье как «каменистое, гористое и подверженное сильным бурям с севера», Страбон называет гору Трапезунт (соврем. Чатыр-Даг) и добавляет, что вблизи этой же гористой области есть и другая гора — Киммерий[54]. Есть предположение, что гора Киммерион — это гора, называемая Агирмиш-Даг (близ Старого Крыма)[55].

Уже для Геродота, а тем более для Страбона, факт существования на северных берегах Эвксинского Понта народа киммерийцев был достоянием относительно далекой давности. Но о реальности этого исторического факта говорят сохранявшиеся в эпоху Боспорского царства (с V в. до н. э.) названия: Киммерийский Боспор, Киммерийский вал. Имя Киммерикон носили боспорские города, один из которых лежал в 45 км. южнее Керчи (древний Пантикапей), у горы Опук, а другой — на противоположной стороне пролива, близ выхода в Азовское море[56].

К более раннему времени относится легендарное сообщение о Киммерии, вплетенное в героико-мифологический сюжет странствий Одиссея. Гомеровская Киммерия — это мрачная страна, лежащая у входа в Аид, куда для встречи с тенями умерших приплывает на своем корабле Одиссей.

Там Киммериян печальная область, покрытая вечно

Влажным туманом и мглой облаков; никогда не являет

Оку людей там лица лучезарного Гелиос, землю ль

Он покидает, всходя на звездами обильное небо,

С неба ль, звездами обильного, сходит, к земле обращаясь;

Ночь безотрадная там искони окружает живущих.

(Одиссея XI, 14—19, пер. В. А. Жуковского)[57]

В более дословном прозаическом переводе: «Там народ и полис людей киммерийских, окутанные мглой и тучами; и никогда сияющее солнце не смотрит на них сверху лучами, ни когда восходит на звездное небо, ни когда с неба склоняется назад к земле, но губительная ночь распростерта над жалкими смертными»[58].

Страбон, комментируя эти знаменитые строки Одиссеи, отмечает, что Гомер «знает киммерийцев, которые в гомеровские времена или немного раньше опустошали набегами целую область от Боспора вплоть до Ионии»[59]. Он полагает, что «на основании реальных сведений о том, что киммерийцы жили у Киммерийского Боспора, в мрачной северной области, Гомер соответственно перенес их в какую-то мрачную область по соседству с Аидом, подходящую для мифических рассказов о странствованиях Одиссея»[60].

Прежде всего благодаря Гомеру имя давно исчезнувшего народа киммерийцев, жившего в далекие времена на северных берегах Эвксинского Понта, вошло в бессмертный фонд легенд и образов, унаследованных от античной культуры.

Для русской культуры интерес к античным воспоминаниям, овевающим крымскую землю, прослеживается уже с начала XIX века. Так, писатель Павел Сумароков, член Российской академии, в своей книге «Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду», изданной в 1803—1805 годах, напомнив о том, что «Киммеры более нежели за 1000 лет до Р. X. сделались властелинами Тавриды и острова Тамани» и что «от сего народа пролив получил название Киммерийского», пытался определить местоположение Киммериона и Киммерикона[61].

Элегически грустит о прошлом этой части античного мира сенатор И. М. Муравьев-Апостол, переводчик греческой и римской литературы, совершивший в 1820 году путешествие по Тавриде: «Вчера, когда вечерняя заря догорала на вершине Киммериона, я ходил в последний раз, при мерцании умирающего дня, проститься с прахом Пантикапея. Бродя в задумчивости по берегу Боспора, я вопрошал хладную персть: где скрылась слава? Где памятники? Где хотя один камень, обломок столпа того, на коем начертан был взаимный союз дружбы между Левконом и Афинами? Все исчезло!»[62].

Не удивительно, что этот интерес к историческому прошлому причерноморских земель, вошедших с XVIII века в состав Российской империи, очень скоро принял научное направление. Развернувшаяся с середины XIX века деятельность Петербургской Археологической комиссии имела в центре своего внимания раскопки греко-скифских древностей на юге России. Еще больших успехов в этом направлении русская наука достигла в XX столетии, особенно в советский период.

Время на рубеже XIX—XX веков, когда молодой М. Волошин впервые вступил на крымскую землю, было ознаменовано блестящими достижениями исторической науки, привлекавшими к себе внимание широких культурных кругов. В частности, к этому периоду относится издание фундаментального труда В. В. Латышева о Скифии и Кавказе, содержавшего полный корпус известий древнегреческих и римских авторов о древних народах на землях Северного Причерноморья[63].

М. Волошин, став певцом Киммерии, внес свою долю в процесс познавания исторического прошлого крымской земли. Включившись в эту уже столетнюю традицию русской культуры, он обогатил ее творческими прозрениями художника, увидевшего в самой природе восточного Крыма следы исторических наслоений прошедших эпох и воссоздавшего поэтический облик древней страны, хранящей память о минувших тысячелетиях.

*  *  *

Как в античных преданиях о Киммерии историческое соседствует с легендарным, так и в киммерийских стихотворениях Волошина можно проследить две линии: историческую, отразившую интерес и познания поэта в области истории и археологии крымской земли, и героико-мифологическую, связанную с творческим претворением гомеровской легенды о странствиях Одиссея. Эти две линии иногда разделяются и даже противопоставляются, но чаще они сливаются, образуя поэтический сплав, наделенный мощным зарядом эмоционального воздействия. Сила этого воздействия определяется самим характером таланта Волошина — художника и поэта, остро и лично увидевшего, познавшего и лирически воплотившего образ коктебельской земли, с ее складками холмов, хребтами скалистых гребней и величавой широтой залива, окаймленного извилистой линией берегов.

Для гомеровской темы ключевым является стихотворение 1907 года «Одиссей в Киммерии».

Уж много дней рекою Океаном

Навстречу дню, расправив паруса,

Мы бег стремим к неотвратимым странам.

Усталых волн все глуше голоса.

И слепнет день, мерцая оком рдяным.

И вот вдали синеет полоса

Ночной земли и, слитые с туманом,

Излоги гор и скудные леса.

Наш путь ведет к божницам Персефоны,

К глухим ключам, под сени скорбных рощ,

Раин и ив, где папоротник, хвощ

И черный тис одели леса склоны…

Туда идем, к закатам темных дней,

Во сретенье тоскующих теней.

Широко и патетически гомеровская тема развернута в поэме «Дом поэта»:

Доселе грезят берега мои

Смоленые ахейские ладьи.

И мертвых кличет голос Одиссея,

И киммерийская глухая мгла

На всех путях и долах залегла,

Провалами беспамятства чернея[64].

Но в этом же произведении с предельной четкостью представлен историко-реалистический план трактовки образа восточнокрымской земли, пережившей «борьбу племен и смену поколений». Перечисление археологических наслоений многих эпох, которыми насыщены «наносы рек на сажень глубины», заключается резко звучащим прозаизмом:

Каких последов в этой почве нет

Для археолога и нумизмата,

От римских блях и эллинских монет

До пуговицы русского солдата.

Здесь две линии постижения Киммерии намеренно расчленены и противопоставлены. Гомеровские воспоминания, а также строки о Карадаге, даны на уровне высокой патетики, а информация об археологической насыщенности почвы дана в виде перечня, напоминающего сухой отчет. Эта антитеза является одним из стержневых моментов поэтической структуры произведения «Дом поэта».

Однако такой пример намеренного обнажения, противопоставленности двух точек поэтического обзора является единичным в творчестве Волошина. Облик древней земли обычно выступает как синтез исторических и мифологических воспоминаний, облекающих суровые пейзажи Восточного Крыма, в поэтическом постижении которых проявляется высокая степень эмоциональной напряженности.

Здесь был священный лес. Божественный гонец

Ногой крылатою касался сих прогалин.

На месте городов ни камней, ни развалин.

По склонам бронзовым ползут стада овец.

Безлесны скаты гор. Зубчатый их венец

В зеленых сумерках таинственно печален.

Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?

Кто знает путь богов — начало и конец?

Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни,

И море древнее, вздымая тяжко гребни,

Кипит по отмелям гудящих берегов.

И ночи звездные в слезах проходят мимо,

И лики темные отвергнутых богов

Глядят и требуют, зовут… неотвратимо.

Вершиной лирического постижения и воплощения духа коктебельского пейзажа в поэзии Волошина мне представляется заключительный сонет цикла «Киммерийские сумерки».

Над зыбкой рябью вод встает из глубины

Пустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,

Обрывы черные, потоки красных щебней —

Пределы скорбные незнаемой страны.

Я вижу грустные, торжественные сны —

Заливы гулкие земли глухой и древней,

Где в поздних сумерках грустнее и напевней

Звучат пустынные гекзаметры волны.

И парус[65] в темноте, скользя по бездорожью,

Трепещет древнею, таинственною дрожью

Ветров тоскующих и дышащих зыбей.

Путем назначенным дерзанья и возмездья

Стремит мою ладью глухая дрожь морей.

И в небе теплится лампада Семизвездья.

Иногда говорят, что Волошин холодный, головной поэт. С этим трудно согласиться, особенно имея в виду его киммерийские циклы. Лирика человеческих взаимоотношений действительно занимает относительно мало места в поэзии Волошина. Эмоциональные заряды своей души он направлял, однако, на другие темы, и, в частности, в лирике природы раскрываются его глубоко личные переживания.

В этой связи возникает необходимость коснуться известного вопроса о влиянии, оказанном на М. Волошина поэзией французского поэта-парнасца X. М. Эредиа. В отношении формально-поэтических средств это влияние вполне очевидно. Как мастер сонета, умевший вложить в эту лаконичную форму значительное по смысловому объему содержание, Эредиа был образцом для молодого Волошина. Волошин блестяще перевел два сонета Эредиа («Бегство кентавров» и «Ponte Vecchio»); обращение к темам греческой мифологии также является моментом, сближающим творчество этих поэтов.

Однако воссоздание образов античности у Волошина является своим особым, оригинальным, непохожим на изысканно-холодные поэтические миниатюры Эредиа. Для Эредиа сюжеты античного мира, средневековья, Возрождения были литературным материалом, из которого он со вкусом выбирал темы для своей безукоризненно красивой, но бесстрастной поэзии. Воссоздавая в каждом из своих сонетов черты определенной эпохи, увиденные сквозь мимолетность и единичность выбранной ситуации, Эредиа всегда оставался наблюдающим извне. Отсутствие лирического «я» в его поэзии контрастирует с использованием такой традиционно-лирической формы, как сонеты. Этой контрастностью еще сильнее подчеркивается бесстрастная описательность его поэзии.

Совершенно иным был подход к древности у М. Волошина. В его пейзажной поэзии перед нами не многообразие сюжетов и мотивов, почерпнутые из сокровищницы античной культуры, но по существу только одна тема — тема Киммерии. И эта тема была для Волошина глубоко личной, внутренне пережитой и заново переживавшейся на протяжении всего творческого и жизненного пути. Образ древней Киммерии был создан им как сплав исторических и романтических представлений о далеком прошлом крымской земли с лирическим переживанием, порожденным необычайно острым эстетическим восприятием природы этой земли, земли, на которой он жил и с которой навсегда связал свою судьбу.

В образе Киммерии для Волошина органически сливались темы природы и истории с темой человека. И этим человеком были не какие-либо персонажи античной истории, но было его собственное лирическое «я» — «я» человека, жившего на земле, овеянной историческими воспоминаниями. Именно поэтому киммерийская поэзия Волошина глубоко лирична и эмоционально действенна.

Внутренним волнением пронизаны строфы стихотворения «Полынь», открывающего цикл «Киммерийские сумерки».

Костер мой догорал на берегу пустыни.

Шуршали шелесты струистого стекла.

И горькая душа тоскующей полыни

В истомной мгле качалась и текла.

До боли острое переживание единства с природой звучит в его обращениях к коктебельской земле, в холмах и скалах которой навеки застыли следы вулканических катаклизмов — «земли отверженной застывшие усилья»:

О мать-невольница! На грудь твоей пустыни

Склоняюсь я в полночной тишине…

И горький дым костра, и горький дух полыни,

И горечь волн останутся во мне.

Умиротворенной печалью и ощущением вечности проникнуты стихи о древней земле, о море, о рдяных закатах.

Моя земля хранит покой,

Как лик иконы изможденный.

Здесь каждый след сожжен тоской,

Здесь каждый холм — порыв стесненный.

Я вновь пришел к твоим ногам

Сложить дары своей печали,

Бродить по горьким берегам

И вопрошать морские дали.

Все так же пуст Эвксинский Понт,

И так же рдян закат суровый,

И виден тот же горизонт —

Текучий, гулкий и лиловый[66].

Лирическое «я» поэта, жившего на древней, земле, получало свои характерные черты в соответствии с его внутренними переживаниями, отражавшими движение жизни. То это был Одиссей, вызывавший тени прошлого. То это был юный варвар, наполненный радостью земного бытия:

Я, полуднем объятый,

Точно терпким вином,

Пахну солнцем и мятой,

И звериным руном.

Плоть моя осмуглела,

Стан мой крепок и туг,

Потом горького тела

Влажны мускулы рук.

То это путник, босыми ногами впитывающий в себя тепло и нежность степной земли:

Опять бреду я, босоногий,

По ветру лоснится ковыль.

Что может быть нежней, чем пыль

Степной, разъезженной дороги?

То, наконец, это сам поэт, каким он был в 20-е годы, мудрый и добрый хозяин дома, раскрытого «навстречу всех дорог». За окном этого светлого дома «расплавленное море горит парчой в лазоревом просторе», а в гостеприимно распахнутую дверь течет, не иссякая, человеческий поток.

Об органической слиянности своего творческого и человеческого «я» с любимой им восточнокрымской землей Волошин говорит в стихотворении «Коктебель»:

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммерии темная страна,

Заключена и преображена.

В этом стихотворении, имеющем характер поэтической автобиографии, Волошин раскрывает свое становление как процесс развития внутри поразившего его еще в юности образа Киммерии, образа, который он в своем творчестве далее претворил в определенно организованную и организующую семантическую систему.

С тех пор как отроком у молчаливых,

Торжественно-пустынных берегов

Очнулся я — душа моя разъялась

И мысль росла, лепилась и ваялась

По складкам гор, по выгибам холмов.

Огнь древних недр и дождевая влага

Двойным резцом ваяли облик твой —

И сих холмов однообразный строй,

И напряженный пафос Карадага,

Сосредоточенность и теснота

Зубчатых скал, а рядом широта

Степных равнин и мреющие дали

Стиху — разбег, а мысли — меру дали.

Моей мечтой с тех пор напоены

Предгорий героические сны

И Коктебеля каменная грива;

Его полынь хмельна моей тоской,

Мой стих поёт в строфах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой.

Представляется возможным следующим образом интерпретировать творческий процесс развития киммерийской темы в поэзии Волошина. Поразившая поэта еще в юности пустынная красота Восточного Крыма была с самого начала поэтизирована им и осмыслена в свете гомеровского мифа и исторических преданий о киммерийцах. На этой основе Волошин построил поэтическую модель древней гомеровой страны. Дальнейший процесс постижения природы и смен исторической жизни восточнокрымской земли осуществлялся уже через призму этой модели. Углубление эстетического познания, получившее выход в киммерийских циклах волошинских стихов, вело к постоянному обогащению первоначальной модели новыми темами, новыми красками. К поэзии примкнула живопись.

Обогащенный и семантически усложненный образ Киммерии продолжал оказывать обратное моделирующее воздействие на внутреннюю жизнь поэта, на его художественное восприятие мира. И в этом постоянном взаимодействии поэтически осознанной природы и поэтического сознания образ Киммерии не только наделялся новыми признаками эстетического порядка, но подвергался также внутренним изменениям. Изменения эти естественно возникали благодаря тому, что лежавшая в основе этого поэтического образа восточнокрымская земля не прекращала своей исторической жизни на протяжении тысячелетий, и в особенности благодаря тому, что сам поэт жил на этой земле не в призрачном уединении, но среди людей, горячо переживая исторические судьбы родины. В таких стихотворениях 1918—1919 годов, как посвященная Феодосии «Молитва о городе» и «Плаванье»[67], любимая поэтом Киммерия предстает опаленная пламенем гражданской войны, и он заклинает о ее спасении. И наконец, как завершение поэтической эволюции киммерийской темы, звучат умиротворяющие аккорды заключительных строк поэмы «Дом поэта».

В киммерийских стихотворениях М. Волошина, которые можно рассматривать как единую поэтико-семантическую систему, характеризуемую внутренней связанностью и обусловленностью элементов, можно выделить несколько тематических центров. Такими центрами являются темы: земля, море, весна, вечера, полдни, гроза.

Древность коктебельской земли в поэтическом видении Волошина выходит далеко за временные пределы гомеровской легенды. «Напряженный пафос Карадага», в обрывах и скалах которого навеки застыла бурная динамика геологических катастроф, вдохновлял поэта на создание трагически-возвышенных образов, вызывал мысли об усилиях скованных титанов.

И над живыми зеркалами

Возникнет темная гора,

Как разметавшееся пламя

Окаменелого костра.

Из недр изверженным порывом,

Трагическим и горделивым,

Взметнулись вихри древних сил —

Так в буре складок, в свисте крыл,

В водовороте снов и бреда,

Прорвавшись сквозь упор веков,

Клубится мрамор всех ветров —

Самофракийская победа.

Поэтическим открытием является сравнение взметенных вулканической силой скал Карадага с застывшим вихревым движением знаменитой греческой статуи Победы — Ники Самофракийской. Волошин открывал трагическую патетику в беспорядочных нагромождениях скал, холмов, изрытых глубокими впадинами:

А груды валунов и глыбы голых скал

В размытых впадинах загадочны и хмуры.

В крылатых сумерках — намеки и фигуры…

Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,

Вот холм сомнительный, подобный вздутым рёбрам.

Чей согнутый хребет порос, как шерстью, чобром?

Кто этих мест жилец: чудовище? титан?

Также были близки ему широкие просторы коктебельских предгорий и полынных лугов. Поэтическое восприятие Волошина с особенной остротой фиксировало облик сожженной солнцем земли, поросшей «клоками косматых трав», «ярые горны долин», в которых «медленно плавится зной». Он чувствовал душу трав, растущих среди камней:

Звонки стебли травы, и движенья зноя пахучи.

Горы, как рыжие львы, стали на страже пустынь.

В черно-синем огне расцветают медные тучи.

Горечью дышит полынь.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

В зное полдней глухих мы пьянеем, горькие травы,

Млея по красным холмам, с иссиня-серых камней,

Душный шлем фимиам — благовонья сладкой отравы —

В море расплавленных дней.

И среди пустынь остатки древней жизни:

Безвестных стран разбитые заставы,

Могильники забытых городов,

Размывы, осыпи, развалины и травы

Изглоданных волною берегов.

Волошин знал о существовании древнего города на плоскогорье Тепсень, у подножия Карадага:

По картам здесь и город был, и порт.

Остатки мола видны под волнами.

Соседний холм насыщен черепками

Амфор и пифосов. Но город стерт,

Как мел с доски, разливом диких орд.

И мысль, читая смытое веками,

Подсказывает ночь, тревогу, пламя,

И рдяный блик в зрачках раскосых морд.

Черное море, Эвксинский Понт, поёт в стихах Волошина напевами гомеровской старины, оно «глухо шумит, развивая древние свитки вдоль по пустынным пескам». В базальтовых гротах Карадага, напоминающих вход в Аид, Волошину слышится «голос моря, безысходней, чем плач теней». Море говорит поэту:

Люби мой долгий гул и зыбких взводней змеи,

И в хорах волн моих напевы Одиссеи.

Вдохну в скитальный дух я власть дерзать и мочь.

И обоймут тебя в глухом моем просторе

И тысячами глаз взирающая Ночь,

И тысячами уст глаголющее Море.

Так же как в Одиссее Гомера, в стихах Волошина присутствие моря почти всегда ощущается мерным гулом волн. Это одна из семантических перекличек, сознательно вводимая поэтом как составной элемент «гомеровского» восприятия причерноморской земли. Но, вообще, для Волошина мало характерна стилизация, тем более формальная, под Гомера[68]. Он совершенно не пользуется приемом развернутых сравнений, не образует сложносоставных эпитетов, не пишет гекзаметром, сравнительно редко вплетает в стиховой текст мифологические имена. Главным для него были не внешние формальные признаки, но воссоздание внутренней семантики образов.

Одним из главных семантических центров волошинской Киммерии были вечера:

Заката алого заржа́вели лучи

По склонам рыжих гор… и облачной галеры

Погасли паруса. Без края и без меры

Растет ночная тень. Остановись… Молчи.

Каменья зноем дня во мраке горячи.

Луга полынные нагорий тускло серы…

И низко над холмом дрожащий серп Венеры,

Как пламя воздухом колеблемой свечи.

Перед закатом поэт проходил по полынным холмам, и его вечерний путь запечатлен в трогательных своей лирической простотой строках стихотворения «Вечернее»:

И будут огоньками роз

Цвести шиповники, алея,

И под ногами млеть откос

Лиловым запахом шалфея.

А в глубине мерцать залив

Чешуйным блеском хлябей сонных,

В седой оправе пенных грив

И в рыжей раме гор сожженных.

И ты с приподнятой рукой,

Не отрывая взгляд от взморья,

Пойдешь вечернею тропой

С молитвенного плоскогорья…

Минуешь овчий кош, овраг…

Тебя проводят до ограды

Коров задумчивые взгляды

И грустные глаза собак.

Крылом зубчатым вырастая,

Коснется моря тень вершин,

И ты изникнешь, млея, тая,

В полынном сумраке долин[69].

Умиротворению вечеров противопоставляется тревожная напряженность знойных полдней:

И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,

И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,

И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц —

Мутят сознание. И зной дрожит от крика…

В знойном полдне таится ожидание грозы, теснятся облака, наползающие на горные кряжи:

Влачился день по выжженным лугам.

Струился зной. Хребтов синели стены.

Шли облака, взметая клочья пены

На горный кряж…

И вот стихотворение «Гроза», содержащее, помимо эпиграфа, прямые переклички со знаменитыми строками «Слова о полку Игореве»: «Дивъ кличетъ връху древа, велитъ послушати земли незнаемѣ, Влъзѣ, И Поморию, и Посулию, и Сурожу…»

Запал багровый день. Над тусклою водой

Зарницы синие трепещут беглой дрожью.

Шуршит глухая степь сухим быльем и рожью,

Вся млеет травами, вся дышит душной мглой.

И тутнет гулкая. Див кличет пред бедой

Ардавде, Корсуню, Поморью, Посурожью —

Земле незнаемой разносит весть Стрибожью:

Птиц стоном убуди и вста звериный вой.

С туч ветр плеснул дождем и мечется с испугом

По бледным заводям, по ярам, по яругам…

Тьма прыщет молнии в зыбучее стекло…

То Землю древнюю тревожа долгим зовом,

Обида вещая раскинула крыло

Над гневным Сурожем и пенистым Азовом.

Обращение к поэтическим образам «Слова» обнаруживается и в других стихотворениях Волошина. Так, в «Киммерийских сумерках»: «Пределы скорбные незнаемой страны». Ср. также в тексте «Слова». «Въстала Обида въ силахъ Дажьбожа внука», у Волошина: «И сбросил Гнев тяжелый гром с плеча». Перед нами характерный прием персонификации абстрактного понятия, превращения его в мифологический образ.

Затронутый здесь вопрос о влиянии, оказанном на Волошина поэтикой «Слова», заслуживает специального исследования, так же как и вообще вся система поэтических средств, характерных для волошинской поэзии.

Однако не могу не заметить, что обращение Волошина к образам «Слова о полку Игореве» вряд ли было случайным. Это обращение должно было быть закономерным этапом на пути Волошина от темы гомеровской Киммерии к теме Руси, которая стала для поэта столь же глубоко личной, волнующей. Стихотворение «Гроза» датируется 1907 годом. В те же годы А. Блок создавал свой гениальный цикл «На поле Куликовом», в котором также отчетливо прозвучали поэтические мотивы «Слова». Над таким совпадением интересно задуматься.

Пока ясно одно. На протяжении всего творческого пути поэта его волновала тема родной земли, постепенно перераставшая из темы древней страны Киммерии — «незнаемой земли» в тему Родины, Руси. Сила эмоционального воздействия киммерийских циклов заключена не только в их чисто поэтических красотах — яркой образности, музыкальности, но прежде всего в их внутреннем пафосе любви к крымской земле, любви, которую разделяет весь наш народ. Поэзия Волошина, и в частности его стихи о Киммерии, это не предмет любования кучки эстетов, но драгоценное достояние русской поэзии.

Е. В. Завадская

ПОЭТИКА КИММЕРИЙСКОГО ПЕЙЗАЖА В АКВАРЕЛЯХ М. А. ВОЛОШИНА.

(ОТЗВУКИ КУЛЬТУРЫ ВОСТОКА)

В методе подхода к природе, изучения и передачи ее я стою на точке зрения классической Японии (Хокусай, Утамаро).

М. Волошин. О самом себе

На первый взгляд неожиданной и даже парадоксальной может казаться мысль, что коррелятом подлинной современности стиля художника в наш век выступает мера глубины в осознании им соотношения «своего» и «чужого». Но в этом убеждаешься, когда знакомишься с творческими поисками художников и поэтов на рубеже XIX—XX столетий. С особой остротой эта проблема взаимодействия, в частности, русской традиции с Западом и Востоком предстала перед художниками на рубеже XIX—XX вв. и в первой четверти XX столетия, то есть в период становления и наиболее активного творчества Максимилиана Александровича Волошина. Слова Волошина об истоках его творческого метода в области живописи, приведенные в эпиграфе, заставляют нас более пристально рассмотреть восточные традиции в его искусстве, поскольку они не получили достаточного освещения в литературе, посвященной его творчеству. Однако при этом нельзя забывать, что они теснейшим образом связаны и с тем, как понимал Волошин взаимосвязь русской культуры с Западом.

Вслед за Ф. М. Достоевским Волошин утверждал своей жизнью и творчеством «открытость» к чужому, любовь к европейской и восточной культуре как к своей и порой даже бо́льшую, чем к своей. Именно эта «открытость» и способность почувствовать чужое как свое осознаются Достоевским и Волошиным как суть и дух подлинной русской культуры. Известный монолог Версилова из романа Достоевского «Подросток» выражает философско-эстетическое кредо русской интеллигенции, противостоящей «почвенничеству» радетелей исключительности русского, православного духа, с одной стороны, и бойкой «образованщины» европейского толка — с другой. «Я во Франции — француз, с немцами — немец, с древним греком — грек и, тем самым, наиболее русский, тем самым я — настоящий русский… Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусств, вся история их — мне милее, чем Россия»[70]. Волошину был глубоко чужд панический ужас перед «желтой опасностью» и надвигающимся якобы на всю человеческую цивилизацию бездуховным китайским практицизмом. Этот ужас особенно ярко выразил Д. Мережковский[71]. Вместе с тем взгляды Волошина сильно отличались и от позиции, занимаемой А. Блоком, который в «Скифах» отнес Россию к Азии и тем резко противопоставил Европе как силу ей враждебную. Может быть поэтому совсем иначе звучит у Блока глубокая и прекрасная мысль Достоевского о способности подлинно русской интеллигенции любить западную культуру, чувствовать с ней глубинное родство:

Нам внятно всё — и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений…

Жизненный путь Волошина-художника предстает сейчас словно смоделированный таким образом, чтобы выразить становление творческого метода русского художника XX века.

В заметках «Живое о живом» Марина Цветаева очень точно определяет три субстрата личности Волошина: «Француз культурой, русский душой и словом, германец — духом и кровью»[72]. К этому можно добавить «четвертое» измерение натуры художника — глубинную и органичную связь с культурой Востока.

Разумеется, многое в близости Волошина с западной и восточной культурой объясняется биографически. Но важнейшие вехи биографии он определял собственным выбором жизненной ситуации. За участие в студенческих «беспорядках» Волошин был исключен из университета и отправлен на Восток. Поэт писал об этом в стихотворении «Четверть века»:

Мудрой судьбою закинутый в сердце

Азии — я ли не испытал

В двадцать три года всю гордость изгнанья

В рыжих песках туркестанских пустынь?

Оказавшись в Париже, Волошин «с чистым истоком Азийских высот» (как он говорил) стремился и в европейской цивилизации и культуре прозреть «не разрыв, а слияние».

Словно готовя себя в ученики и последователи великих китайских и японских мастеров, Волошин постиг заповедь художника-пейзажиста в средневековом Китае — «прошел десять тысяч ли». «Вся первая половина моей жизни, — вспоминает Волошин, — была посвящена большим пешеходным путешествиям, я обошел пешком все побережье Средиземного моря… В те годы, которые совпали с моими большими пешеходными странствиями по южной Европе — по Италии, Испании, Корсике, Балеарам, Сардинии, — я не расставался с альбомом и карандашами»[73].

Еще один факт творческой биографии Волошина-художника — отсутствие специального живописного воспитания («и теперь рассматриваю это как большое счастье») — создал предпосылку для более органичной связи творческого метода Волошина с китайскими и японскими художниками школы вэньженьхуа (художников-литераторов), которые считали себя любителями и дилетантами, противопоставляя свой свободный, порою эксцентричный стиль ремесленнической выверенности, присущей работам художников Императорской Академии.

Европейское искусство начала XX века стало, как известно, предметом специального изучения Волошина-критика и искусствоведа. Восточные реминисценции, в первую очередь связь с японской цветной гравюрой, были общим знаком нового художественного стиля в искусстве этого времени.

Волошин, глубоко исследуя закономерность становления и развития нового искусства, естественно обратился к изучению японской ксилографии. По свидетельству Волошина, он изучал японскую ксилографию в Национальной библиотеке Парижа, и в частности в Галерее эстампов, где «имеется громадная коллекция японской печатной книги — Теодора Дерюи»[74]. Из этого источника Волошин черпал именно то, что было сродни его личности и художественной манере. Несмотря на то, что работы, стилизованные под японцев, не находили широкого спроса у новомодной публики, Волошин учился цвету, искусству линейной выразительности, мастерству композиции у старых японских мастеров. В начале XX в. Волошин (вслед за Ван-Гогом) стремился выработать творческий метод, универсально включающий эстетический опыт Запада и Востока, но никогда не допускал в своем творчестве внешней стилизации под восточную экзотику. И не случайно в работах обоих мастеров нет ни «японщины», ни «китайщины». Работы этих художников — плоть от плоти в одном случае европейского, в другом — русского искусства, более того, творчество Ван-Гога сугубо европейское, Волошина — сугубо русское, но оба художника воплотили тот принцип «открытости» к чужому, о котором уже шла речь.

Волошину импонирует быстрый и легкий ритм работы великих китайских и японских мастеров, тщательно и заранее обдумывающих весь процесс создания новой картины, оставляющих «в живописи лишь то, без чего нельзя обойтись»[75].

Но и там, где Волошин формулирует свое творческое кредо без оглядки на какой-либо источник, он говорит почти дословно языком старинных японских и китайских текстов, наставляющих, как постичь тайны живописного мастерства. «Недостаток краски, плохое качество бумаги, какой-либо дефект в материале — очень полезны художнику», — утверждает Волошин, подобно китайскому художнику XVII в. Ши-тао. «Вся первая половина моей жизни посвящена большим пешеходным путешествиям, и теперь акварели мне заменяют мои прежние прогулки», — пишет Волошин. Это высказывание художника почти дословно совпадает с суждением другого известного китайского теоретика искусства Ли Юя (XVII в.), видевшего в живописи прекрасную замену естественному оригиналу.

После тщательного изучения японской цветной ксилографии, по признанию самого Волошина, у него «раскрылись глаза на изображение растений — там, где европейцы искали пышных декоративных масс, японец чертит линию ствола… Изображает все дефекты, оставленные жизнью на живом организме дерева, на котором жизнь отмечает каждое отжитое мгновение. Таким образом, каждое изображение является в искусстве как бы рядом зарубок, сделанных на коре дерева»[76]. Волошин воспринял этот опыт японских художников очень глубоко, он перенес его на изображение лика земли в целом. В его пейзажах мы видим разломы горных кряжей, глыбы поверженных скал, песчаные осыпи, впадины, заполненные водой, следы потоков на склонах холмов, обрывы, провалы. Не нечто факультативное, а «принципы и методы художественного творчества он открыл для себя в японском искусстве», — справедливо замечает Р. И. Попова[77].

Творческий метод Волошина, близкий к «точке зрения классических японцев», базируется на трех началах: на особом подходе к природе (то есть на особой философии природы); на особом способе изучения природы и на особом характере ее живописного воплощения. «Пейзаж — это не просто один из наиболее почитаемых жанров искусства Китая и Японии, но целое мировоззрение», — пишет Б. Г. Воронова[78] в работе о Хокусаи. «Сунскую философию в целом можно назвать „пейзажной“», — подчеркивает Н. С. Николаева в книге о великом средневековом китайском пейзажисте Ма Юане[79].

Киммерийские пейзажи М. А. Волошина, которые он создавал ежедневно (по две-три акварели в течение почти двадцати лет) — несомненное выражение его философии природы.

Согласно тонкому замечанию А. Я. Головина, «все они исполнены как бы на одну тему»[80]. И Волошин так определяет круг образов своих акварелей: «Главной темой моих акварелей является изображение воздуха, света, воды»[81]. Итак, основные архетипы названы художником — два из них: воздух и вода — общие с классическим пейзажем Китая и Японии, свет — знак русско-европейской традиции. В акварелях Волошина вода (и как ипостаси ее — облака, дымки, туман) выступает как онтологическая категория. Порой трудно сказать, что является главным в пейзаже — облик земли или очертания облаков; пожалуй, если судить по надписям, сопровождающим пейзажный лист, облака нередко выступают как центральный образ в его акварелях. «Волокнистых облак пряжи // И холмов крылатых взмах // Как японские пейзажи // На шелках»; «Сквозь серебристые туманы // Лилово-дымчатые планы // С японской лягут простотой» — вот характерные надписи М. А. Волошина к акварелям.

Поэтика воды и облаков, которым в средневековом Китае и Японии посвящены десятки специальных сочинений[82], естественно привлекла внимание М. А. Волошина, стремящегося даже в столь изменчивом, случайном и неопределенном, как облако или туманная дымка, запечатлеть их вечное, сущностное. В этом смысле пейзаж Волошина глубоко реалистичен, хотя и мало похож на реальный.

М. А. Волошин так определял понятие реализм: «Слово реализм происходит от корня res — вещь. Его можно перевести, следовательно, — вещность, познание вещи в самой себе. Другими словами, для пластических искусств это есть изучение внешних свойств и качеств вещей и, через него, познание законов, образующих вещи». И далее — художник еще более подробно разъясняет свое понимание «вещности» или «реализма». «Реализм в искусстве, при своем углублении, приводит к идеализму в платоновском смысле, т. е. в каждой преходящей случайной вещи ищет ея сущность, ея идею. С этой стороны он включает в себя и символизм, так как „все преходящее есть только знак“, по формуле Гете»[83].

Эти знаки сущности и вечности, проступившие в морщинах и складках лика земли, в образе камня, воды или облака, стремился запечатлеть и постичь, как некую тайнопись, в своей живописи Волошин. «Тяжелый шрифт земли и ленты облаков // Глубоко врезаны, как на цветной гравюре», — запишет Волошин на акварели «Киммерийские сумерки». Понимание реализма Волошиным в традициях Платона и Гете как метода воплощения сущности, идеи вещи во многом близко эстетике живописи школы вэньжэньхуа в китайской классической живописи, которая определяла свой художественный стиль как написание идеи [сеи][84].

М. Цветаева очень верно почувствовала земное как праматеринское начало в творчестве М. Волошина. «Творчество Волошина — плотное, весомое, почти что творчество самой материи, с силами, не нисходящими свыше, а подаваемыми той — мало: насквозь прогретой, — сожженной, сухой, как кремень, землей…»[85] Земля — то округлая, податливая глина и песок /Янышары/, то твердый камень — сердолик, яшма, острые выступы скал /Карадаг/ — в акварелях Волошина выражает особую поэтику камня. Можно даже сказать, что этот «философский камень» предстал в пейзажных акварелях Волошина как важнейший архетип[86]. Многие его акварели по цветовой и линейной композиции напоминают нерукотворные пейзажи, угадываемые в коктебельских яшмах. Разные оттенки охры соседствуют с серовато-дымчатыми и зелено-голубыми тонами. Линии, передающие абрис скал и холмов, конфигурацию облаков и изрезанность берега, подобны трещинам и прожилкам в каменной породе. Характер линии и штриха глубоко сообразен то с мягкой округлостью холмов, то с резкой угловатостью Карадага.

И еще один мотив-знак волошинских пейзажей тесно связан с восточными мотивами в поэзии и живописи мастера. Достаточно часто Волошин обращается к лунному пейзажу: «мой легкий путь сквозь лунные туманы», «пепельный свет», «ртутный отблеск и сиянье оссиановских ночей», «луна восходит над заливом», «зеркальность лунной тишины». Он любил писать подлунный мир, луной озаренную землю, пожалуй, можно сказать сильнее — был одержим этим мотивом. Мотив любования луной в классическом искусстве Китая и Японии, как в поэзии, так и в живописи, вырос до значения священного ритуала[87]. Определяющую роль в художественной структуре пейзажных акварелей Волошина играет пространственно-временный континуум. Построенные по законам так называемой «воздушной перспективы», то есть панорамно, с дальней точкой зрения и градацией тона, его акварели создают иллюзию отдаленности объектов. Художник видит Коктебель почти в «космической» беспредельности. Волошин стремился запечатлеть в акварелях «земли отверженной застывшие усилья, уста праматери, которым слова нет», его пейзажи — это область молчания. Он писал их, исчерпав возможности слова, ощутив его границы.

Связь поэзии и живописи в творчестве Волошина — это проблема, требующая специального исследования. Здесь я ограничусь лишь несколькими соображениями по этому вопросу. Прежде всего, конечно, это единство поэта и художника в одном лице чрезвычайно сближает Волошина с японской и китайской культурой, в особенности со школой вэньжэньхуа. Именно характер этого единства поэзии и живописи у Волошина сродни китайской и японской эстетике, а не сам факт сочетания в одном лице поэта и художника (мы знаем, например, каким блистательным рисовальщиком был Пушкин, однако это вовсе не делает его близким к японской и китайской культуре). «В стихах — картина, а в картине — стих», — или «В живописи — поэтичность, а в поэзии — живописность» — вот классическая формула такого единства, которая была дана известным китайским поэтом Су Ши (XI в.) в стихах о знаменитом поэте и пейзажисте Ван Вэе[88]. Сначала, по свидетельству самого Волошина, он «смотрел на живопись как на подготовку к художественной критике и как на выработку точности эпитетов в стихах». Затем вся поэтическая культура поэта, стихия стиха, в которой он постоянно пребывал, заставила Волошина вид из окна уподобить стиху: «Замкнул залив Алкеевым стихом // Асимметрично-строгими строфами», то есть стих обрел зримые знаки, проступил, образно говоря, в каллиграфии земли. Волошин не иллюстрирует в живописи поэзию, не украшает и не дополняет стихом акварель, а говорит стихом, словно следуя заветам Витгенштейна, лишь о том, что может быть, в принципе, по природе своей, выражено словом. «The rest is silence», то есть сфера безмолвной поэзии, или «поэзии без слов», как называли живопись старые китайцы. Но для Волошина, в отличие от китайцев и японцев, читающих каллиграфию и живопись как стихи, не чувствующих бездны между словом и молчанием, мир безмолвия, царящий в его акварелях, был бесспорным и важнейшим знаком причастности «дольнего» мира к миру «горнему». Поэзия и живопись связаны в его творчестве на самом глубинном уровне как два знака подлинного бытия. Они образуют единство не как сходные, а как принципиально различные начала. Для этого достаточно вспомнить, например, поэтический пейзаж Киммерии в известном стихотворении «Коктебель», где землю сводят судороги былых страстей, а в очертаниях Карадага угадывается рухнувший готический собор со спокойствием и безмолвием акварелей, запечатлевших тот же край. Движение, время, история, «весь трепет жизни всех веков и рас // Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас» — вот область слова, стихия поэзии. Покой, вечность, выключенность из потока бытия — минута молчания мира, его свет и тишина, проступающие сквозь суету жизни — вот область живописи.

Открытие Волошиным пути проникновения в сущность природы, умение его «в глухонемом веществе заострять запредельную зоркость», связаны еще с одной гранью его творческого метода. Волошин писал, что «художник должен знать законы роста… (растений. — Е. З.), это сближает его с естественником». Он стремился следовать в этом традициям Леонардо да Винчи и особенно близкого ему по духу Альбрехта Дюрера, и вместе с тем мысль о глубоком единстве искусства и науки пришла ему при изучении японской графики, что, разумеется, дает нам основание включить в этот ряд и восточную традицию. «Правда, конструкция, план, равносильность, сжатость и точность // В трезвом, тугом ремесле —- вдохновенье и честь поэта», — развивает свою мысль Волошин в стихотворении «Доблесть поэта».

М. А. Волошин необычайно гордился тем, что его стихи, его акварели точны (слово подчеркнуто самим поэтом, как наиболее важное в определении ценности поэзии. — Е. 3.) в описании потоков ветра и движения облаков, что помогло летать планеристам в Коктебеле, а в поэтике камня геологи могли почерпнуть важные научные сведения о структуре киммерийских гор. «Я горжусь тем, что первыми ценителями моих акварелей явились геологи и планеристы», — писал Волошин[89].

Известный афоризм Ж. Бюффона «Стиль — это человек» адекватно выражает формулу жизни и творчества М. А. Волошина. Утверждение Волошиным личностной, этической природы творчества, понимание самого бытия как творческого акта и основного гаранта подлинности искусства стали важнейшими атрибутами жизни.

Как и художники вэньжэньхуа, которые создали особый стиль жизни, называемый «ветер и поток» (фэнлю), Волошин в Коктебеле создал свой стиль жизни, во многом сходный с фэнлю[90]. Словно «классические японцы» (и добавим — китайцы. — Е. 3.), Волошин слышит ритмы живой природы как отсчет собственного пульса, структуру гор и движение волн как единственный источник ритма и структуры его стихов и живописи: «Сосредоточенность и теснота // Зубчатых скал, а рядом — широта // Степных равнин и мреющие дали // Стиху разбег, а мысли меру дали».

Согласно Волошину (и теоретикам стиля жизни фэнлю) художник должен быть микромиром, способным охватить макромир: «Будь прост как ветр, неистощим, как море, / И памятью насыщен, как земля». И более того — не только великая природа предопределяет человеческое бытие, структуру его «я», но и человек, слившись с ней, почувствовав нерасторжимое с ней единство, оставляет в памяти земли след своего «я»: «И на скале, замкнувшей зыбь залива, // Судьбой и ветрами изваян профиль мой» — так поэт подытожит свой диалог с киммерийской землей.

В культуре нашего столетия, основными знаками которой стали коммуникация, информация, интеграция, то есть стремление к глобальной всеохватности жизни земли, увы, немногим удалось эту универсальность и всечеловечность ощутить глубоко и органично. Лишь Г. Малер выразил свою глубоко личную трагедию в симфонии-кантате «Песнь Земле», обратясь к текстам древних китайских поэтов; лишь А. Швейцер, раскрывая «Этику культуры», естественно использовал духовный, этический опыт древних индусов. Можно еще назвать имена Дж. Сэлинджера и Г. Гессе, В. Ван-Гога и А. Матисса[91] и к ним с восхищением и гордостью присоединить имя философа, поэта и художника Максимилиана Александровича Волошина.

Ал. Горловский

ТЮТЧЕВ И ВОЛОШИН

Светлой памяти

Марии Степановны ВОЛОШИНОЙ

посвящается

Правильно понять то или иное явление можно, лишь установив его связи с прошедшим и настоящим. До сих пор, к сожалению, бытует неверное представление о творчестве Максимилиана Волошина, аттестующее его как выходца из французской культуры[92]. Если бы утверждения эти были справедливы, творчество поэта, не связанного с традициями и жизнью своей страны, вряд ли представляло интерес для современников и потомков. Школа западной и восточной культуры, которую прошел М. Волошин, не обрубила его корневые связи с русской жизнью и русской культурой, потому что само это учение было для России. Собираясь в 1901 году во Францию, он ехал, по его словам, чтобы «познать всю европейскую культуру в ее первоисточнике и затем, отбросив все „европейское“ и оставив только человеческое, идти учиться к другим цивилизациям „искать истины“… А после того в Россию окончательно и навсегда»[93]. Так оно и случилось.

Оглядываясь сегодня на творчество Максимилиана Волошина, мы видим, что истоки его прежде всего в событиях русской жизни. И не случайно его взлет как поэта пришелся на годы Великой Октябрьской социалистической революции в России. Среди его духовных учителей и предшественников высятся прежде всего фигуры Л. Толстого, Ф. Достоевского и Ф. Тютчева. В настоящей работе речь идет о связи Тютчев — Волошин, интересной для понимания не только внутрилитературных процессов.

I

Ф. Энгельс в письме к Ф. Мерингу (14 июля 1893 г.) иронически писал о мыслителях, полагающих, будто они независимы от жизни: «Так как речь идет о мыслительном процессе, то он и выводит как содержание, так и форму его из чистого мышления — или из своего собственного, или из мышления своих предшественников»[94].

Это замечание имеет принципиальный характер и может быть отнесено к проблеме так называемых литературных влияний. Несомненно, ни один серьезный писатель не может творить только на основе импульсов, даже довольно существенных, полученных от произведений своих предшественников или современников. Подлинной основой настоящего искусства всегда была и оставалась сама жизнь. Литературные же традиции помогали осмыслить, понять те или иные явления действительности, позволяли соотнести открытое с тем, что уже существовало в сознании читателя, придавали изображенному своеобразную историческую перспективу.

Поэтому и разговор о тех или иных литературных влияниях и традициях интересен не столько выявлением генезиса художника, сколько возможностью увидеть, какую роль играют эти традиции в осмыслении действительности[95].

Тютчевскую линию в русской поэзии иные литературоведы признают чуть ли не противостоящей пушкинской, выводя ее тоже из чисто «мыслительного процесса» — философии Шеллинга. На самом же деле и отчетливо выраженный философский склад этой поэзии был не что иное, как реакция поэта на все более проявлявшуюся по мере развития буржуазных отношений бездуховность человеческого существования. Желание объять собой весь мир, бунтарское несогласие с приземленностью человеческого бытия — вот, очевидно, главные качества тютчевской лирики, которые определили особую ее ценность, отмеченную Н. Некрасовым, И. Тургеневым, Н. Добролюбовым, Н. Чернышевским, Л. Толстым. Это же определило и «преимущественное расположение»[96], с каким относился к поэзии Тютчева В. И. Ленин. Недаром В. Д. Бонч-Бруевич вспоминал: «Из старых поэтов … особенно, кого ценил Ильич, это был Ф. Тютчев. Он восторгался его поэзией. Зная прекрасно, из какого класса он происходит, совершенно точно давая себе отчет в его славянофильских убеждениях, настроениях и переживаниях, он все это как бы откидывал от гениального поэта и говорил об его стихийном бунтарстве, которое предвкушало величайшие события, назревавшие в то время в Западной Европе, и которое отливалось в поэзии Тютчева каким-то особым — бурным, революционным взлетом»[97].

Сохранилось немало свидетельств об огромном интересе М. А. Волошина к творчеству Тютчева. В 1932 г., отвечая на вопросы Е. Я. Архиппова, Волошин дважды назвал Тютчева среди особенно близких и дорогих ему поэтов. М. С. Волошина в письме к автору этой работы вспоминала: «Тютчева он очень любил и ценил высоко … Помнил он его наизусть всего, постоянно цитировал, а иногда у нас бывали целые дни „тютчевские“, когда он жил этим и читал только его — Тютчева. И неоднократно, так совпадало с его состоянием, на прогулках он часто на заходе солнца, при тишине, читал: „Вот бреду я вдоль большой дороги“ — и говорил мне: „Напой, напой мне это“. Я пела Тютчева на свои мотивы. Часто, наполненный тютчевским настроением, Максимилиан Александрович был захвачен, поглощен тютчевским ритмом, мироощущением, глубоким созвучием чувств и сосредоточенным пониманием. Бывали у него дни такие и с другими поэтами, но Тютчева он чувствовал со всей полнотой, знал, глубоко чтил, глубоко понимал. Постоянно жил в его сфере подсознательного ощущения».

Поэтическое творчество М. Волошина отчетливо делится на два разных периода: до 1914 года и — после[98]. По-разному проявилось в эти периоды и тютчевское начало в его стихах.

В произведениях 1900—1913 гг., когда Волошин близок к символистам, провозгласившим Тютчева своим предшественником, тютчевское начало проявляется в его стихах преимущественно в ритмико-синтаксических, лексических, образных реминисценциях — в том, что Вяч. Ивановым было охарактеризовано как «синтетические копии»[99]. Так, легко различимы тютчевские оксюмороны в стихотворении «Письмо»[100]: «вечерне-радостная грусть» (88), «грустное счастье» (89), «легкий шелест дальних слов певуч, как гул колоколов» (87). Есть в этом стихотворении и прямая перекличка с Тютчевым: «…Продленный миг / Есть ложь… И беден мой язык» (89). Однако если у Тютчева оксюмороны являлись выражением «трагедии несогласованности мечты и реальности, дуализма жизни»[101], то в стихах раннего Волошина они были всего-навсего поэтическим тропом. Это различие особенно заметно, когда обращаешься к стихам о любви.

Стихи М. Волошина, посвященные М. В. Сабашниковой и Е. И. Дмитриевой, как и «денисьевский» цикл Тютчева, — стихи о любви-разладе, любви-страданье. К. Пигарев отмечал, что своеобразие тютчевской любовной лирики в том, что любовь «изображается как „роковая“ страсть, приносящая с собой душевные муки и даже гибель»[102].

Любовный цикл Волошина «Блуждания» выдержан, казалось бы, в том же ключе: «вериги любви», «пепел жгучий любви сгоревшей», «ложе любви», выспренне переназванное «престолом мучений», на который суждено лечь «судьбою темной» (177). Но тяжела и трагична не столько любовь, сколько разлука с любимой: «Мне больно / С тобой гореть, еще больней — уйти» (177).

Тютчев молит: «О, господи, дай жгучего страданья» (241)[103]. Волошин пишет о «жажде муки», которая бессмертна (177). У Тютчева, по словам исследователя, «союз двух душ не зависит от самих людей, а предопределен судьбою»[104] , у Волошина любовь тоже предопределена: «В неверный час тебя я встретил, / И избежать тебя не мог —/ Нас рок одним клеймом отметил, / Одной погибели обрек» (185).

Но на фоне этого сходства только рельефнее выделяется различие: у Тютчева — невозможность счастья в разорванном мире, у Волошина — тривиальное несовпадение двух характеров. Это различие особенно заметно в неточности реминисценции: тютчевский «порог как бы двойного бытия» (206) оборачивается у Волошина кольцом «одной неволи» — «двойным потоком бытия» (181). У Тютчева — трагическое раздвоение самой личности, принадлежащей одновременно к двум несовместимым мирам: «О, вещая душа моя! О, сердце, полное тревоги, О, как ты бьешься на пороге Как бы двойного бытия!.. Так, ты жилица двух миров…» (206). А у Волошина — один мир и одно бытие, в котором раздваиваются только линии воли.

Еще отчетливее несходство двух поэтов выявляется в стихотворении Волошина «Письмо». Образ роденовского кентавра, олицетворяющего собой «несовместимость двух начал», казалось бы, созвучен с тютчевской «жилицей двух миров»: «В безумье заломивши руки / он бьется в безысходной муке»[105]. Однако поэт тут же спешит подчеркнуть, что сам он иной: его «двуначальность» не трагична, напротив, — она — воплощение гармонии, способности одного «я» воплотить и примирить в себе самом противоположности:

Но мне понятна беспредельность,

Я в мире знаю только цельность,

Во мне зеркальность тихих вод,

Моя душа, как небо, звездна,

Кругом поет родная бездна, —

Я весь и ржанье, и полет![106]

В этих стихах бальмонтовская интонация отчетливее тютчевской!

Да и сама любовь в стихах раннего Волошина никак не походила на противоречивое (темное и одновременно просветленное) тютчевское чувство, чувство-перевоплощение, когда любящий обретает высокую способность страдать ЗА НЕЕ. Про героиню волошинской лирики не скажешь, что она «выше, сильнее, прямее и самоотверженнее мужчины», не напишешь, что «не ОН, ОНА является центральным образом любовной лирики»[107].

Не потому ли и сам образ лирического героя раннего Волошина оказывался несравненно ординарнее тютчевского, весь умещаясь в рамках поверхностно-романтического представления о герое-одиночке? Не столько трагическая, сколько самодовольная автохарактеристика героя:

Я странник и поэт, мечтатель и прохожий.

Любимое со мной. Минувшего не жаль (205).

Если Тютчев в «буйной слепоте страстей» угадывал воплощение древней основы мира — хаоса, наследие которого таится в «ночной душе» человека, то для Волошина эти слова были всего-навсего красивым поэтическим образом: слово не было еще обеспечено жизнью самого поэта.

Поседевший за одну ночь у гроба своей жены, Ф. И. Тютчев на себе познал «невыносимость» жизни: «Все пережить и все-таки жить. Есть слова, которые мы всю нашу жизнь употребляем, не понимая… и вдруг поймем… и в одном слове, КАК В ПРОВАЛЕ, как в пропасти, все обрушится» (379). В жизни тогдашнего Волошина таких трагедий еще не было[108].

Несомненно, трагизм лирики Тютчева питался не только событиями его личной жизни: в нем отразилось предощущение кровавых потрясений, ожидающих Россию, Европу — весь мир. Волошин тоже предчувствовал катаклизмы войн и переворотов, но это предчувствие отразилось не в лирике, а в его публицистике начала века. Исключение составляют, пожалуй, стихотворения: «Ангел мщения», «Предвестия», «Голова madame de Lamballe». Но и в этих стихотворениях трагизм скорее внешнего, нежели лирического плана.

Ранний Волошин не то, чтобы вовсе был чужд трагического, но оно воспринималось им словно бы вчуже. Таковы, например, стихотворения «На Форуме», «Акрополь», в которых следы разрушенной жизни предстают всего-навсего красивой картиной, экзотикой. Двумя десятилетиями спустя подобный пейзаж будет увиден иными глазами как трагедия земли и народа:

Осиротелые зияют сакли,

По скатам выкорчеваны сады.

Народ ушел, источники иссякли.

Нет в море рыб, в фонтанах нет воды (330—331).

Только тогда, когда Волошин-поэт ощутит подлинные диссонансы действительности, — тогда и проступит в его стихах не внешнее, а глубинное тютчевское начало.

II

Трагизм М. Волошина, роднящий его с Тютчевым, впервые достаточно отчетливо проявился не в стихах, а в статьях 1904 и 1905 гг. «Магия творчества» и «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге». Эти статьи, их настроение были продиктованы драматическими событиями русско-японской войны и первой русской революции. В стихах же тютчевское начало выявилось десятью годами позднее, когда началась первая мировая война.

Подобно Тютчеву, Волошин воспринимал войну как нравственное потрясение. Как для Тютчева, так и для Волошина войны явились толчком для размышлений о судьбах человечества. «Начало конца света», «великая резня народов», «публичный опыт людоедства», «оргия крови» — такие определения войны мы находим у Тютчева. Волошин характеризует состояние войны как «ужас разъявшихся времен», когда плоть «горит сама к себе враждой», когда душа «больна …искушением развоплотиться». Правда, в стихах 1915—1917 гг. еще слишком много рассудочного, трагедийность их воспринимается через литературные аналогии, прежде всего «Апокалипсис». Но проступают в поэзии и непосредственные впечатления от самой действительности.

В стихотворении «Весна» ощутимы уже не модели тютчевские, а тютчевское стремление уловить промежуточное, неотчетливое: «даль не светла и не мутна», «плывет весна… и не весна», «ни радости, ни грусти нет», «и лист — не лист, и цвет — не цвет» (65—66). И конечный стих — «Сама природа в этот год / Изнемогла в боренье темном» (66) — воспринимается как тютчевский.

В стихотворении «Цеппелины над Парижем» строки «…ночь писала руны… / И взмахи световых ресниц / Чертили небо» (65) заставляют вспомнить «грозные зеницы» тютчевских демонов. Можно ли расценивать как литературное влияние образ, возникший из самой жизни, тем более что прожекторов, о которых речь у Волошина, Тютчев по-видимому, не знал?

То, что тютчевское влияние-«веяние» (выражение П. Г. Антокольского) наиболее сильно сказалось в творчестве Волошина после 1914 г., нет ничего удивительного. Тютчев острее других ощутил разлад не только между мечтой и действительностью, но разлад в самой действительности. Вот почему именно тютчевская поэзия стала для Волошина тем камертоном, по которому он настраивал свое творчество.

Волошин сам подчеркнул это, вынеся в заглавие книги о войне и революции тютчевское «Демоны глухонемые» и, словно ключ к прочтению, — эпиграф: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». В поэме «Россия» Волошин поставит имя Тютчева в один ряд с именами Пушкина, Герцена, Соловьева, назвав их «русскими грамотами на благородство». Строки из тютчевского «Цицерона» будут процитированы и переосмыслены в «Доме поэта». Образы Тютчева не раз встретятся в философском цикле «Путями Каина». Заметим, что это все не случайные, а программные произведения Волошина.

Основы родства Тютчева и Волошина были заложены в самой действительности: Волошина потрясли те события, на пороге которых стоял и наступление которых мучительно предчувствовал Тютчев. В письме к дочери, написанном во время франко-прусской войны, поэт предсказывал: «Вся эта война приведет к пропасти, в которую будут увлечены дальнейшие поколения… Нынешняя война, жестокая война, столкнется с внутренней войной партий, настоящей социальной войной… Эта война, каков бы ни был ее исход, более чем когда-либо расколет Европу на два враждебных лагеря: социальную революцию и военный абсолютизм. Все остальное, что между ними, будет раздавлено» (480—481).

Кровавые бури, которые только мерещились Тютчеву, предстали Волошину въявь и в такой непосредственной близи, что он, гуманист, «работа которого есть созидание форм»[109], был потрясен ими до глубины души. Яркость увиденного словно бы ослепила его, и он перестал на время видеть что-либо, кроме разверзшейся бездны. Отсюда предельная обнаженность письма, граничащая с натурализмом («Голод», «Северо-восток»), немыслимая не только у Тютчева, но и у раннего Волошина.

В стихотворении «Дом поэта» уже не перекличка, а полемика с Тютчевым. Если Тютчев восторженно писал о счастье смертного быть «собеседником всеблагих» на роковом пиру истории (человек допущен стать зрителем «высоких зрелищ», он приобщен, как небожитель к вечности!), — то у Волошина грустной иронией веет от строк: «И ты, и я — мы все имели честь „Мир посетить в минуты роковые“. И стать грустней и зорче, чем мы есть…» (332). Ирония этих строк от контекста, в который они поставлены: «Усобица, и голод, и война, Крестя мечом и пламенем народы, Весь древний Ужас подняли со дна» (331), — и шире — контекст «Красной Пасхи», «Голода», «Терминологии», «Террора» и др.

Если Тютчев не соглашался с оратором, сетовавшим на то, что «на дороге застигнут ночью Рима был»: «Так! Но, прощаясь с римской славой, С Капитолийской высоты Во всем величье видел ты Закат звезды ее кровавой!» (70), — то дли Волошина те кровавые лужи, которые он видел во время врангелевщины, та «тошная человечья колбаса» (стихотворение «Голод»), которую продавали на базаре, были существеннее и страшнее, чем величественное сияние абстрактной Истории. Вот почему его ночь беспросветнее: «С каждым ДНЕМ все диче и все глуше мертвенная цепенеет НОЧЬ». Это только один из примеров влияния-отталкивания, влияния-переосмысления, которые возникают между поэзией Тютчева и Волошина на новом этапе.

Переосмыслены Волошиным и «демоны глухонемые». Тютчевский образ восходит, очевидно, к гоголевскому Вию: «Словно тяжкие ресницы поднимались над землею, И сквозь беглые зарницы Чьи-то грозные зеницы Загоралися порою…» (179). Образ всемогущего и грозного противостоящего человеку демонического существа получит дальнейшее развитие через четырнадцать лет в стихотворении «Ночное небо так угрюмо». Там «демоны» будут уже не только взглядывать на маленького человека, но и вести между собой беседу, принимая непостижимые для человека решения.

Волошинские демоны иные: «Они проходят по земле, слепые и глухонемые» (248). Озаряя собой бездны, сами они перестали быть волящими, одухотворенными существами, наделенными способностью принимать какие-то решения: «Они творят, не постигая Предназначенья своего» (248). У Тютчева — вершители судеб, у Волошина — бессмысленные исполнители. В письме А. М. Петровой от 30 декабря 1917 года Волошин так объяснил свое понимание этого ключевого для него образа: «Ведь Демон, Вы знаете, не непременно бес — это среднее между богом и человеком: в этом смысле ангелы — демоны и Олимпийские боги тоже демоны. В земной манифестации демон может быть как человеком, так и явлением. И в той, и в другой форме глухонемота является неизбежным признаком посланничества, как Вы видите по эпиграфу из Исайи. Они ведь только уста, через которые вещает Св. Дух. Они только знак, который сам себя прочесть не может, хотя иногда сознает, что он знак»[110]. Три недели спустя, 19 января 1918 г., в письме к тому же корреспонденту он подчеркнет: «Смысл „Демонов глухонемых“ Вы поняли вполне. Тут не только русские бесы, но демоны истории, перекликающиеся поверх формальной ткани событий. Мне может удастся выявить после и лики русских демонов, не только бесов»[111]. И в самом деле, в стихах Волошина возникают образы демонов-людей: Дмитрий-император, Стенька Разин, Пугачев, Петр и др.

В стихотворении «Доблесть поэта» (1925) эпитет «глухонемой» будет использован поэтом для характеристики материи, чтобы подчеркнуть ее демонически непонятную для человека силу и власть: «В глухонемом веществе заострять запредельную зоркость». Кстати, определение «глухонемая и слепая материя» встречается еще в статье 1906 года — «Индивидуализм в искусстве»[112]. Семантическая связь этого образа с тютчевскими демонами подкрепляется и образами демонов, запрятанных в материи-веществе в цикле «Путями Каина».

III

Перекличка и созвучие между Волошиным и Тютчевым выявляются не только в тех случаях, когда мы можем воспользоваться конкретным образом или строкой.

На первый взгляд, Волошин и Тютчев по-разному понимали роль поэзии: один в своих политических стихах выступал представителем определенной партии, другой провозглашал позицию «над схваткой». Однако внимательный анализ обнаруживает между позициями поэтов гораздо больше сходства, чем различия.

Откликаясь на пушкинскую оду «Вольность», Тютчев утверждает, что поэзия не должна вмешиваться в политическую борьбу, не воительницей быть ей на той или иной стороне, но вносить в разделенный мир гармонию, усмиряя самое вражду: «Певец! Под царскою парчою своей волшебною струною смягчай, а не тревожь сердца!» (38). Тридцать лет спустя в стихотворении «Поэзия» Тютчев снова подчеркнет посредническую роль поэзии в воюющем мире:

Среди громов, среди огней,

Среди клокочущих страстей,

В стихийном, пламенном раздоре,

Она с небес слетает к нам —

Небесная к земным сынам,

С лазурной ясностью во взоре —

И на бунтующее море

Льет примирительный елей (159)

И, словно отзываясь, шесть десятилетий спустя Волошин скажет не только о себе — вообще о поэте в разорванном страстями мире: «Один среди враждебных ратей — Не их, не ваш, не свой, ничей — Я голос внутренних ключей, — Я семя будущих зачатий» (226). И через четыре года, во время гражданской войны в России, поэт подтвердит свою позицию: «А я стою один меж них // В ревущем пламени и дыме. // И всеми силами своими // Молюсь за тех и за других» (стихотворение «Гражданская война»). Сходство не только мысли, но и самой поэтической интонации здесь достаточно отчетливо.

Волошинская позиция «над схваткой», как и тютчевская идея примиряющей роли поэзии, относилась не только к социальным раздорам и носила пантеистический характер. Недаром Тютчев подчеркивал в стихотворении антагонистические основы человеческой натуры — «небесную» и «земную», — объединить которые и должна собой поэзия. Тютчевская позиция относилась к ЛЮБОМУ конфликту, в том числе и к конфликту человека с природой, и с самим собою. И М. Волошин в последний период своего творчества разрабатывает такой своеобразный жанр, как заклинания, восходящий к самым древним, магическим жанрам фольклора.

Одной из важнейших точек соприкосновения Тютчева и Волошина явилась космическая тема. Само возникновение ее задолго до выхода человека в космос явилось выражением масштабности поэтического и философского мышления.

Космизм Тютчева был порывом, почти подсознательным стремлением вырваться из тесных пут религиозной оболочки, окутывавшей сознание его предшественников и современников. И хотя по необходимости этот порыв принимал порой религиозно-мистическую форму, сама грандиозность мысли, сознавшей реальные соотношения величин в космосе, не оставляла места для Бога. Как сказано об этом у Волошина: «Разверзлись бездны звездных Галактей, и только Богу не хватило места» (298).

Обращение Волошина к космической теме совершилось, несомненно, под влиянием Тютчева: именно Тютчев поднял русскую поэзию в космические выси и символистов привлекала в нем прежде всего эта тема. Но так же несомненно и то, что движение к космической теме совершилось у Волошина под влиянием масштабности социальных событий, современником которых он был, а также под влиянием достижений науки, постоянный и глубокий интерес к которой поэт сохранял на протяжении всей своей жизни. Не случайно космическая тема начинает с особенной силой звучать в поэзии Волошина в двадцатые годы, когда космизм становится характерной чертой молодой советской литературы (достаточно вспомнить стихи пролетарских поэтов, поэмы В. Маяковского, роман А. Толстого «Аэлита» и др.).

Если космос в поэзии Тютчева — это преимущественно еще метафора, иное название запредельного пространства, внечеловеческого, то у Волошина космос — реальное, физическое пространство, подчиненное объективным законам. Космос Тютчева осмыслен как анти-Земля, анти-Человек. Космос Волошина, напротив, очеловечен: он осмысляется и как возможное местопребывание человека. Любопытно, что в стихах и акварелях Волошина есть пейзажи, словно бы увиденные из иллюминатора космического корабля. Таково стихотворение «Европа», таковы некоторые киммерийские акварели, в которых выявлена структура целого. Недаром геологи утверждали, что живописные пейзажи Волошина помогли им понять геологическое строение Крыма, так отчетливо проступала в них логика структуры, не заслоненная подробностями «ближнего видения».

Космизм Волошина во многом опирался на представления науки. Поразительна точность, с какой удалось Волошину в поэме «Космос» передать космогонические представления не только прошлых эпох, но и современности, включая теорию относительности и поправки к ней Фридмана, известные ко времени написания поэмы весьма ограниченному кругу людей: «Бессмертья нет. Материя конечна. Число миров исчерпано давно. Все тридцать пять мильонов солнц Возникли В единый миг И сгинут все зараз» (302).

Связь с современными научными представлениями, отчетливо проступающая во многих стихах Волошина, позволила ему по-новому понять и переосмыслить некоторые образы Тютчева. Так, например, строка из поэмы «Таноб» «мир познанный есть искаженье мира» ассоциируется не только с тютчевским «мысль изреченная есть ложь», но и с известным положением релятивистской физики, утверждающим неточность нашего познания, ибо «каждое наблюдение сопровождается вмешательством и приводит к возмущению состояния объекта»[113]. Такое переосмысление расширяет многозначность и тютчевского образа, отразившего безмерную сложность мира.

Однако главным предметом внимания как Тютчева, так и Волошина был не космос, а земля, родная и близкая: «…живу только Россией и в ней совершающимся»[114]. Эти строки мог бы написать и Тютчев. В письме, адресованном Я. А. Глотову, Волошин признается: «Пишу стихи исключительно на современные темы — о России и о революции… Развертывающаяся историческая трагедия меня глубоко захватывает, и я благодарю судьбу, которая удостоила меня чести жить в такую эпоху. Хочется только успеть формулировать все, что видишь и переживаешь… человек мне важнее его убеждений»[115].

Последняя фраза в письме Волошина не обмолвка: для него, как и для Тютчева, нравственное, духовное было противопоставлено головному, рациональному, логическому.

В стихотворении 1851 года «Наш век» Тютчев потрясенно восклицал:

Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует…

Он к свету рвется из ночной тени

И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушен,

Невыносимое он днесь выносит…

И сознает свою погибель он

И жаждет веры… но о ней не просит… (177)

Исследователь Тютчева замечал по поводу этих строк: «Не он ли связывал с чрезмерным развитием принципа личности утрату той цельности и безграничности веры, которую считал моральной основой всякого общества и которая в нем самом была подточена разъедающим скепсисом? Мысль о том, что „нет в творении Творца“, внушала ему ужас и заставляла обращаться к самому себе с увещеванием: „Мужайся, сердце, до конца…“ Считая главной причиной „раздвоения“, определяющего собой мировоззрение современного человека, потерю или неустойчивость религиозного сознания, Тютчев, говоря его же словами, больше „жаждал веры“, чем „просил“ о ней»[116].

Но разве не о том же писал Волошин в проекте предисловия к «Протопопу Аввакуму»: «Религиозная ценность борьбы не в ее причинах и лозунгах, а в том, как человек верит, борется и мечется среди извечных антиномий своей судьбы»?[117]. Волошина, как и Тютчева, больше физической смерти людей потрясал тот распад личности, который приходилось наблюдать. Так, в стихотворении «Террор» ужасает не гибель казненных, а та непотрясенность, деловитость, с какой совершено массовое убийство: убивают не в ослеплении ненависти, не под влиянием аффекта, а — без эмоций, выполняя ОБЫДЕННОЕ ДЕЛО: «Читали донесения, справки, дела… зевали, пили вино…». То же в стихотворении «Терминология», построенном на перечислении вошедших в обиходную речь выражений, означающих пытки, издевательства и убийство людей. Недаром в стихотворении «Голод» поэт восклицал, что «бред больных был менее безумен, чем обыденщина постелей и котлов».

С этими потрясениями была связана одна из самых глубоких трагедий не только Тютчева и Волошина, но и многих выдающихся русских художников второй половины XIX века — трагедия умных людей, разуверившихся в разуме. Это была трагедия Л. Толстого и Ф. Достоевского, трагедия, отразившая объективное противоречие буржуазного миропорядка, поставившего ум человека на службу самым чудовищным преступлениям против человечности. Время развеяло наивную веру просветителей во всемогущество разума: просвещение оборачивалось в условиях буржуазного мира путем к материальной выгоде, ум — изворотливостью, хитростью, подлостью. Еще восемнадцатилетним юношей Тютчев писал:

Нет веры к вымыслам чудесным,

Рассудок все опустошил

И, покорив законам тесным

И воздух, и моря, и сушу,

Как пленников — их обнажил;

Ту жизнь до дна он иссушил,

Что в дерево вливала душу,

Давала тело бестелесным!..

Где вы, о древние народы!

Ваш мир был храмом всех богов,

Вы книгу Матери-природы

Читали ясно, без очков!

Нет, мы не древние народы!

Наш век, о други, не таков! (39).

Эта идеализация древнего мира, который был «храмом всех богов», когда человек не утратил своей способности прямого общения с Матерью-природой, была свойственна и Волошину. Почти прямая перекличка с Тютчевым слышится в «Магии»:

Когда непробужденный человек

Еще сосал от сна благой природы

И радужные грезы застилали

Видения дневного мира, пахарь

Зажмуривал глаза, чтоб не увидеть

Перебегающего поле Фавна,

А на дорогах легче было встретить

Бога, чем человека… (280).

Однако человек постепенно утратил способность быть «своим» в природе. Человечество шаг за шагом предавало себя «за радости комфорта и похлебки» — такой предстает история человечества в философском цикле «Путями Каина», созданном в начале двадцатых годов. В этом «предательстве» не последнюю роль играет разум, заманивающий человечество на опасный путь обещаниями сиюминутной выгоды. Вот характеристики, которые мы встречаем в цикле «Путями Каина». «Пытливый дух апостола Фомы, воскресшему сказавший: „Не поверю, покамест пальцы в раны не вложу“, — разворотил тысячелетья веры… Человек, голодный далью чисел и пространства, был пьян безверьем — злейшею из вер… Но неуемный разум разложил и этот мир, построенный на ощупь вникающим и мерящим перстом» (298—300).

«Но так была едка его пытливость, и разум вскрыл такие недра недр, что самая материя иссякла, истаяла под ощупью руки… И разум, исследивший все пути, наткнулся сам на собственные грани: библейский змий поймал себя за хвост» («Таноб»).

Такова разрушительная сила аналитического разума, что он оказывается вообще неспособен к какому бы то ни было созиданию: «Разум есть творчество навыворот, и он вспять исследил все звенья мироздания, разъял вселенную на вес и на число, пророс сознанием до недр природы, вник в вещество, впился как паразит в хребет земли неугасимой болью, к запретным тайнам подобрал ключи, освободил заклепанных титанов, построил им железные тела, запряг в неимоверную работу: преобразил весь мир, но не себя и стал рабом своих же гнусных тварей» («Мятеж»)[118].

«Творчество навыворот» — злее и беспощаднее нельзя было сказать и самому Тютчеву. Откуда же шел такой глубокий скептицизм и недоверие к рассудку у одного из самых образованных и начитанных русских поэтов? Несомненно, из наблюдений заката и распада буржуазной культуры, которой был глубоко враждебен Волошин, веривший, как и Тютчев, что только в гармоническом слиянии с природой, доверившись естественным своим чувствам, сможет человек прийти к справедливому, счастливому мироустройству.

IV

Сознание утраты прежней наивной веры не могло не привести к попытке создать своеобразный ее эквивалент — собственный мир условных знаков непознанного. Так возникла у Тютчева и Волошина тяга к мифотворчеству. Исследователи Тютчева пишут: «Образы природы у Тютчева складываются в своего рода мифы: хаос, бездна, ночь»[119]. «Нередко олицетворения образов природы, как и отвлеченных понятий, выделяются Тютчевым прописными буквами»[120]. «Тут открывается возможность овеществлять, одушевлять, очеловечивать любые явления, предметы и понятия и ставить их в произвольные отношения с другими предметами и понятиями»[121]. Но разве это сказано только о Тютчеве?

Мифотворчество особенно характерно для творчества Волошина последнего периода. Если в раннем периоде он охотно использовал образы уже существующих мифов и условного мира и их ему вполне хватало для выражения своих представлений, то в «Путями Каина» появляются совершенно новые мифологические существа, живущие самостоятельной жизнью: Огонь, Магия, Кулак, Меч, Порох, Машина, Государство, Суд… Они освобождены человеком из тесных темниц, они же его и поработили. Пар, выпущенный на волю, «внезапно превратился в прожорливого Минотавра», который послал «рабочих в копи — рыть руду и уголь, в болота — строить насыпи, в пустыни — прокладывать дороги; запер человека в застенки фабрик, в шахты под землею, запачкал небо угольною сажей, луч солнца — копотью, и придушил в туманах расплесканное пламя городов» (290).

Мифологические образы Волошина не произвольны, но сопрягаются с тютчевскими, как, например, Огонь, который и животворен, и опасен. Вся история человеческого общества предстает в цикле «Путями Каина» не как следствие действия объективных законов и разумной воли человека, но как поле деятельности этих «демонов глухонемых», которые творят историю людей по-своему, нечеловечески. Мифотворчество Волошина оказывалось способом постижения нечеловеческих противоречий буржуазного мира.

Как и у Тютчева, новая мифология не противоречит старой. Так, в поэме «Магия» новые демоны не заменили старых, но отвратили человека от тех, «человечных», «естественных» демонов (как не вспомнить марксово «естественных повелителей»!), которые послушно служили человеку, пока он был естественной частью «благой природы». К сожалению, теперь «человек не различает лики, когда-то столь знакомые, и мыслит себя единственным владыкою стихий, не видя, что на рынках и базарах за призрачностью биржевой игры, меж духами стихий и человеком не угасает тот же древний спор, что человек, освобождая силы извечных равновесий вещества, сам делается в их руках игрушкой» (281—282). Таким образом, мифология Волошина приводила к тютчевскому объяснению трагедии человека: «безверием палим и иссушен», человек принужден жить в «обезбоженной природе», лишившись поддержки ее «естественных» богов.

В поэтической системе Волошина мифологическими существами оказывались не только отвлеченные силы и понятия, но и отдельные человеческие личности — демоны: Дмитрий-император, Стенька Разин, протопоп Аввакум, Петр I, Распутин и др. Демонами эти исторические личности оказываются потому, что действуют не по своему собственному разумению или воле, а представляют собой некую нечеловеческую силу, которая вольна возродить ту или иную историческую личность и после ее физической гибели. Так, например, Дмитрий-император, многократно убиенный и воскрешенный, обещает: «И опять приду — чрез триста лет» (243). Таким же обещанием заканчивается грозный монолог Разина в стихотворении «Стенькин суд»: «Мы устроим в стране благолепье вам, Как, восставши из мертвых с мечом, Три угодника — с Гришкой Отрепьевым Да с Емелькой придем Пугачом» (246).

Если демоны — естественные и неестественные силы — встречаются еще в статьях Волошина 1904—1907 гг., то демоны в человеческом обличье появились много позже. В письме к А. М. Петровой от 15 января 1918 г. поэт сообщал: «Пока у меня единый русский демон — Дмитрий-император. Он — уже историческое явление демонизма» (425). Впоследствии число этих демонов-людей возрастет, особенно в поэме «Россия», в результате чего и сама история предстанет в виде мифа, подчиненного внечеловеческим законам: «Есть дух истории — безликий и глухой, что действует помимо нашей воли» («Россия»). Такая позиция приводила поэта к историческому фатализму и пессимизму — сознанию невозможности изменить ход истории, ибо «мы не вольны в наследии отцов» («Россия»).

Историзм пронизывал стихи Тютчева. Историзм становится определяющим фактором поэзии Волошина после 1907 года. Речь не о том, что его привлекают исторические сюжеты, хотя и это тоже весьма характерно для поэзии особенно последнего десятилетия, — куда важнее то, что теперь Волошина, как и Тютчева, волнует желание понять истоки явления, ОСМЫСЛИТЬ ЕГО ВО ВРЕМЕНИ. Так, перекладывая на стихи «Сказание о царях Московских» Катырева-Ростовского, Волошин стремится в разрозненных характеристиках русских царей подчеркнуть тенденцию вырождения, неизбежного для тех, кто тянется к власти.

Не признававший классовой борьбы как движущей силы развития, Волошин пытался объяснить процессы русской истории через психологию, личную и национальную. Это приводило, с одной стороны, к удивительно емким и точным характеристикам (см., например, портреты Аракчеева, Николая I, интеллигента в поэме «Россия»), а с другой — к субъективным и неверным определениям исторической перспективы. Последнее обстоятельство и было одной из причин, почему в течение долгого времени поэзия Волошина не рассматривалась в русле советской поэзии. Но разве не так же было и с поэзией Тютчева?[122].

Однако исторический пессимизм и идеализм в поэзии вовсе не тождественны аналогичным явлениям в политике и философии. Политические и философские взгляды художника — только часть его мировоззрения, и «если перед нами действительно великий художник, то некоторые хотя бы из существенных сторон революции он должен был отразить в своих произведениях»[123]. Принципиально неверно, когда, забывая о марксистско-ленинской теории отражения, подходят к явлениям искусства только с точки зрения их плакатно-поучительной ценности, понимая саму эту ценность узкоутилитарно.

Становление Тютчева как поэта приходилось на эпоху буржуазных революций в Европе, становление Волошина — на эпоху нарастания революции пролетарской. Не будучи связаны с теми силами, которые готовили революционные перевороты, оба поэта склонны были видеть прежде всего разрушительную силу предстоящих социальных катаклизмов. Именно это предощущение неминуемых сдвигов, «геологических оползней душ» (Волошин, «Четверть века»), и давало основной импульс их поэзии. Нельзя не согласиться с Н. Берковским, который писал: «Осознавал то Тютчев или нет, но именно Европа, взрытая революцией 1789 года, воодушевляла его поэзию»[124]. Что же касается Волошина, то он сам неоднократно говорил достаточно определенно: «То, что мне пришлось в зрелые годы пережить русскую революцию, считаю для себя великим счастьем»[125]. И еще: «Дар речи возвращается мне только после Октября, и в 1918 г. я заканчиваю книгу о Революции „Демоны глухонемые“ и поэму „Протопоп Аввакум“»[126].

Конечно, различие эпох не могло не сказаться на самом характере их восприятия. Но это не отменяет, а только усиливает сходство, помогая воспринимать Тютчева и Волошина как звенья одной и той же цепи: они отразили разные этапы одного и того же исторического процесса. Думается, многие мысли и оценки Волошина могли бы стать тютчевскими, доживи Тютчев до бурных событий начала XX века. Речь идет не о литературной традиции, но о прямой философско-нравственной преемственности.

По справедливому замечанию П. Громова, отказывая художнику в праве на противоречивость творчества, мы тем самым отказываем ему в праве на отражение противоречий действительности, лишаем литературу права быть «зеркалом революции»[127]. Та половинчатая формула, к которой мы часто прибегаем, разделяя творчество великих писателей прошлого на «реакционное» и «прогрессивное», «правильное» и «неправильное», — все та же дань вульгарно-социологическому методу, потому что творчество талантливого художника не поддается механическому членению и в самой противоречивости своей сохраняет удивительную цельность. Отвержение одной части этого органического целого неизбежно влечет за собой неправильное понимание и отвержение других частей.

Сказанное имеет прямое отношение к Волошину и Тютчеву: как того, так и другого поэта долгое время искусственно изолировали от литературного процесса на основе тех или иных «ошибок» и «непониманий». А между тем неприятие революции Тютчевым и позиция «над схваткой» Волошина объясняются не «реакционностью» поэтов, а тем, что они видели и глубоко воспринимали ту сторону революции, о которой В. И. Ленин говорил: «Наша революция — явление чрезвычайно сложное; среди массы ее непосредственных свершителей и участников есть много социальных элементов, которые тоже явно не понимали происходящего…»[128].

В стихотворении, посвященном декабристам, Тютчев осуждает их вовсе не за то, что они выступили против самодержавия, отождествляемого им с ледяным полюсом, — а за то, что они изменили присяге, слову. Нравственный аспект был для поэта наиболее существенным в оценке людей и их деятельности. Из статьи «Россия и революция» видно, что революция отталкивает его прежде всего потому, что в ней видится возможность торжества ненасытного человеческого эгоизма, противовес которому Тютчев находил только в соблюдении человеком не им установленных законов (ср. с карамазовским «все дозволено»). Таким образом, в революции Тютчев видел прежде всего возможность торжества буржуазного начала. Это неприятие сродни тому, которое было у Л. Толстого и Достоевского, отчетливо различавших в буржуазных революциях античеловеческое, диктаторское начало.

Но разве не то же самое у Волошина, видевшего, как «вслед героям и вождям крадется хищник стаей жадной, чтоб мощь России неоглядной размыкать и продать врагам» («Гражданская война»)? Стихи о русской революции, написанные им предельно конкретно и точно, позволяют понять отношение Волошина к человеческой швали, взметенной революцией со дна жизни. Лишь один портрет среди стихотворного цикла «Личины» отличается сочувственной интонацией — портрет большевика. Такое изображение не очень расходится с известными нам историческими фактами. Когда в статье «Поэзия и революция» Волошин говорит о «так называемой буржуазии и пролетариате, которые свои личные и притом исключительно материальные счеты хотят раздуть в мировое событие, при этом будучи в сущности друг на друга похожи как жадностью к материальным благам и комфорту, так и своим невежеством, косностью и полным отсутствием идеи духовной свободы»[129],— совершенно ясно, что речь идет не о том классе, который провозгласил «свободное развитие каждого», как «условие свободного развития всех»[130], возглавил пролетарскую революцию, осуществил социалистическое строительство и создание социалистической культуры.

Совершенно очевидно, что, различая в революции сильную накипь буржуазных и мелкобуржуазных,элементов, боясь их победы, Волошин, как и Тютчев, утверждал гуманистический идеал. Вот почему стихи «реакционера» Тютчева восхищали Чернышевского и Ленина. Вот почему стоявший «над схваткой» Волошин принял активное участие в строительстве социалистической культуры и находился под особым покровительством Советской власти.

И Волошин, и Тютчев интуитивно ощущали, что за революцией стоят не только разрушительные силы. Тютчев соотносит с морем-революцией не только стихию разрушения, но и стихию движения, его влечет к себе эта переменчивая и прихотливая стихия, которая «и бунтует, и клокочет, хлещет, свищет и ревет, и до звезд допрянуть хочет, до незыблемых высот» (146), отождествляя с революцией эту переменчивую стихию, а с властью — неподвижность мертвого утеса. А Волошин писал: «Жгучий ветр полярной преисподней, Божий бич, приветствую тебя!» («Северо-восток»).

Справедливо замечает новейший исследователь творчества Тютчева: «Не без оснований боявшийся, что крепостнический произвол будет заменен другим произволом, в действительности более деспотическим, ибо он будет облечен во внешние формы законности», Тютчев видел только один выход из духовного кризиса: разврату, глупости и злоупотреблениям верхов общества он противопоставил нетленную душу народа, не сломленную рабством и не сгоревшую в огненной купели войны. Этот катарсический мотив оказался близок некоторым русским поэтам в революционные годы. Он звучит и у Блока, и у Брюсова, а особенно сильно — в книге Волошина «Неопалимая купина»[131].

Много общего в панславизме Тютчева и Волошина, испытавших немалое влияние западной культуры. Однако именно жизнь на Западе усилила их панславистские настроения. И для Тютчева, и для Волошина именно с Западом были связаны представления о буржуа, именно там предстало Тютчеву омерзительное мещанское бюргерство, которого поэт еще не мог, в силу исторических причин, видеть у себя на родине.

Вот откуда взялось странное по своей логике противопоставление страны и …социального, явления: там бюргерство, здесь — патриархальное крестьянство. Знание разных социальных классов в разных нациях, многократно усиленное, по-видимому, ностальгией, привело Тютчева к ложному представлению, будто истинная нравственность — только в России. Отсюда был один шаг и до вывода, что высокое предназначение России состоит в том, чтобы, объединив вокруг себя славянские народы, спасти все человечество от нравственного распада.

Волошин, как и Тютчев, соотносил именно с западной буржуазией все ненавистные ему черты. Более того, сама русская буржуазия представлялась ему явлением, заимствованным с Запада. Подобно Тютчеву, Волошин усматривал великое предназначение России не в национальной обособленности, как полагали славянофилы, а в сопряжении собой Востока и Запада, в спасении собой общечеловеческой культуры от растления: «Пойми великое предназначенье Славянством затаенного огня: В нем брезжит солнце завтрашнего дня, И крест его — всемирное служенье» (254). В этом было много общего с блоковскими «Скифами».

V

В мироощущении Волошина и Тютчева слишком велик романтический и эмоциональный момент. Может быть, поэтому в их творчестве так много взаимоисключающих утверждений, может быть, поэтому в их образах и неустойчивость и зыбкость. Л. Черепнин отмечает неустойчивость терминологии в стихах и статьях Тютчева[132]. Разин у Волошина предстает то демонической фигурой, наряду с Гришкой Отрепьевым, то народным мстителем, ищущим справедливости; Петр I — то великим преобразователем, то кровавым палачом.

Эта «зыбкость», известная неопределенность образа представляется любопытным элементом родства поэтики Тютчева и Волошина, рождающим особую многомерность их поэтических образов. Н. Берковский отмечал, что Тютчев видел вещи двояко, во всей широте их возможностей: «Метафора у Тютчева готова развернуть все силы в любом направлении… Через весь мир идет сквозная перспектива, все прозрачно, все проницаемо, весь мир отлично виден из конца в конец»[133]. И те же черты присущи волошинской метафоре, особенно в поэмах цикла «Путями Каина», где порой чуть ли не вся поэма («Пар», например) представляет собой гигантски разросшуюся «полимерную» метафору, объединяющую в себе самые разнородные понятия и явления.

С этим тяготением к развернутой метафоре как средству выявления родства несходного связано, очевидно, и пристрастие к парадоксальности, свойственное и Тютчеву, и Волошину. С этим же, вероятно, связано и наличие большого числа «дуплетов», то есть вариаций одного и того же образа, попыток заново пересмотреть его возможные связи. Как замечал Л. Озеров, «разрозненные, написанные в разные годы стихотворения Тютчева невольно объединяются в определенные циклы, льнут друг к другу. Властная мысль сочетает их, даже если они отделены десятилетиями»[134]. Стоит вспомнить неоднократно повторяющиеся у Волошина образы огня, пала, оков, миража, бреда и т. п. Он объединяет в единый цикл поэмы, написанные в 1922—1923 гг., с поэмами, возникшими в 1915 г. В книгу стихов о революции органически входят стихи 1905 года.

Следует отметить, что неслучайность отмеченных черт сходства подтверждается сходством ряда образов Тютчева и Волошина. Их отличает напряженная интеллектуальность и активное человеческое начало. Может быть, это одно из самых важных противоречий и одна из главных побед как Тютчева, так и Волошина, что, придя к историческому фатализму, они не стали «праздными соглядатаями» социальных процессов. Их поэзия — активное ниспровержение их же исторических концепций, по которым человек ничтожен перед природой и не способен управлять своим развитием. Несмотря на пессимистические выводы о том, что судьбы человечества зависят от каких-то «демонов», поэты мужественно вступили в бой с этими «демонами», бросая им вызов, призывая своего читателя к непокорности, восстанию, активной позиции: «Так будь же сам вселенной и творцом! Сознай себя божественным и вечными и плавь миры по льялам душ и вер. Будь дерзким зодчим Вавилонских башен, Ты, — заклинатель сфинксов и химер!» (303) — так заканчивал свою поэму «Космос» Волошин. Умная поэзия Тютчева и Волошина просветляет и современного читателя. Можно считать, что герой поэзии Тютчева и Волошина явился словно бы предвосхищением современного героя литературы — ученого, интеллигента второй половины XX столетия, выступившего против демонов термоядерной войны.

Творчество Волошина явилось закономерным продолжением и развитием традиций русской классической литературы, и в частности ее тютчевской линии. Выявление этой связи, как видно, не только приводит к более глубокому понимание творчества Волошина, но углубляет наше представление и о Тютчеве. Видимо, и литературные традиции имеют, пользуясь современным термином, «обратную связь». Выявляя литературные традиции, яснее понимаешь те явления жизни, которые этими традициями отражены. Вопросы литературной традиции поэтому не могут быть сведены к внутрилитературному ряду. Установление этих связей — один из путей к пониманию исторических процессов и явлений.

С. С. Гречишкин, А. В. Лавров

МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН И АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

В одном из вариантов автобиографии, составлявшемся в 1920-е годы, Волошин писал о поре своего духовного становления: «Доживался последний год постылого XIX века: 1900 год был годом „Трех разговоров“ Владимира Соловьева и его „письма о конце Всемирной Истории“, годом Боксерского восстания в Китае, годом, когда явственно стали прорастать побеги новой культурной эпохи, когда в разных концах России несколько русских мальчиков, ставших потом поэтами и носителями ее духа, явственно и конкретно переживали сдвиги времен. То же, что Блок в Шахматовских болотах, а Белый у стен Новодевичьего монастыря, я по-своему переживал в те же дни в степях и пустынях Туркестана, где водил караваны верблюдов»[135].

Вступление Андрея Белого и Волошина в литературу было почти одновременным, но особенно примечательной была их синхронность во внутреннем смысле, в сходстве первоначальных творческих импульсов. «Безбрежное ринулось в берега старой жизни; а вечное показало себя среди времени, — характеризовал Белый свои ощущения рубежа веков, — это вторжение вечного ощутили мы в 1898 и 1899 годах землетрясением жизни»[136]. Волошин и Андрей Белый — не только представители одного писательского круга, но и духовные спутники, «сочувственники» и «совопросники». Переживание нового века как новой эры, неопределенные ожидания кардинального переворота во всем жизненном устройстве, предчувствия обновленного, духовно преображенного мира и одновременно происходящая ломка художественных вкусов и пристрастий, попытки выразить «новое» мироощущение через «новое» искусство, раздвинуть пределы художественного видения, — все это роднит А. Блока, А. Белого, М. Волошина и других представителей того поколения, которое обычно определяется как вторая волна русского символизма. Примечательно, что, отвечая на анкету Е. Я. Архиппова (30 июня 1932 г.), и в частности на вопрос «Взаимоотношения (непосредственные и заочные) с какими поэтами и писателями Вы считаете для себя ценными (на протяжении всей жизни)», — Волошин назвал шесть имен, и среди них — А. Белого. В ответе на другой вопрос анкеты — «Любите ли прозу А. Белого?» — Волошин иронически отозвался о «Петербурге» и заметил, что «Серебряного голубя» «пытался перечитывать и не смог»[137]. Белый был близок Волошину прежде всего как личность, как ярчайший выразитель символистского миросозерцания, и отношения их, по-видимому, наиболее целесообразно рассматривать в историко-биографическом аспекте.

Первая встреча М. Волошина с А. Белым состоялась в 1903 г. Тогда Волошин, после длительного пребывания за границей, отправился на родину, «снабженный пачкой рекомендательных писем ко всем представителям тогдашней молодой литературы»[138]. «Податель сего письма, Макс Волошин, да внидет в дом Ваш приветствуемый и сопровождаемый моею тенью», — писал К. Д. Бальмонт в рекомендательном письме к В. Я. Брюсову[139]. 31 января 1903 г. Брюсов сообщал жене в Москву из Петербурга, где он встретился с Волошиным: «Видаю Макса Волошина, интересный господин: познакомься с ним во вторник — скиталец и поэт (познакомься через Бальмонта)»[140]. В доме Брюсова в один из февральских вечеров Волошин и познакомился с Андреем Белым. «<…> Когда я вошел, — вспоминал Белый о первой встрече с Волошиным, — нас представили; он подал мне руку, с приятным расплывом лица, — преширокого, розового, моложавого (он называл в эти годы себя „молодою душой“); умно меня выслушал; выслушавши, свое мнение высказал: с тактом. Понравился мне»[141].

«Просторы всех веков и стран» — одна из основных тем Волошина, сказавшего о себе: «Я странник и поэт, мечтатель и прохожий»[142]. Любовь к миру и безусловное его приятие всегда были связаны у Волошина со стремлением к постижению чужих культур, а тема странствий, — «по лицу земли» и по историческим эпохам — была одной из важнейших в его лирике. «Всемирная отзывчивость», широта знаний, тонкость проникновения в самые различные исторические и культурные сферы отличают ранние стихи Волошина, выразительные, изысканные, мастерски исполненные и в целом характерные для символистского поколения. В вечер встречи с Андреем Белым Волошин читал свое стихотворение «В вагоне» («Снова дорога. И с силой магической…»)[143], как бы суммирующее впечатления от его многолетних скитаний; стихотворение поразило ритмическими перебоями и пленило Белого.

В это время в Москве разворачивалась широкая борьба за самоопределение символистской поэзии. Волошин, по словам Белого, «всюду был вхож». «Волошин, „спец“ литературы французской, изъездил Европу, обегал музеи; он с первого взгляда пленял независимостью, широтой, большим вкусом», — позже передавал Белый свои первые впечатления от знакомства с Волошиным. Обаятельный собеседник, отзывчивый на все новые веяния в искусстве, умевший «блестяще открыть свой багаж впечатлений, с отчетливо в нем упакованными мелочами»[144], Волошин сразу стал своим в среде московских символистов. Весной 1903 г. Волошин появляется и в доме Андрея Белого, которому тогда же посвятил стихотворение «В цирке» («Клоун в огненном кольце…»)[145]. В мемуарах «Начало века» Белый дал блестящий литературный портрет Волошина той поры — утонченного русского парижанина, убежденного радикала, культурного «коммивояжера». И Волошин в рецензии на «Нечаянную радость» Блока (1907) мимоходом запечатлел выразительный облик Белого («Глаза его <…> неестественно и безумно сдвинуты к переносице. Нижние веки прищурены, а верхние широко открыты. На узком и высоком лбу тремя клоками дыбом стоят длинные волосы, образуя прическу „a la Antichristie“»)[146], а в статье «Голоса поэтов» — голос Белого — «срывающийся в экстатических взвизгах фальцет»[147].

Последующие встречи на протяжении десятилетия были эпизодическими и достаточно внешними: Волошин в это время для Белого, по его признанию, — не «субъект общенья», а только «объект разгляда»: «заезжий Волошин (с цилиндром)»[148]. Помимо чисто внешних обстоятельств здесь важно и то, что, при общности многих художественных представлений, в конкретных творческих симпатиях Белый и Волошин тяготели к различным культурным полюсам. «Он казался мне в эти годы весьма европейцем, весьма французом, — вспоминал Белый о Волошине. — Моя же культурная ориентация меня более связывала с философской, музыкальной и поэтической культурой Германии начала прошлого века. Но во всех согласиях и несогласиях меня пленяла в покойном широта интересов, пытливость ума, многосторонняя начитанность, умение выслушать собеседника и удивительно мягкий подход к человеку»[149]. Несколько раз Волошин виделся с Белым в Москве в 1907 г., к этому времени относится и стихотворение Белого к «Зима» («Снега синей, снега туманней…»)[150], посвященное Волошину. Тогда внутри символизма происходила борьба, порожденная полемикой вокруг так называемого «мистического анархизма» — попытки обновления философии и эстетики «нового» искусства. Она осложнила отношения писателей: Волошин во второй половине 1900-х гг. стоял гораздо ближе к «обновителям» символизма — петербургским литераторам во главе с Вячеславом Ивановым, — чем к московской, «брюсовской», «ортодоксальной» группе, деятельным участником которой был Андрей Белый. И хотя Волошин старался держаться в стороне от вспыхнувшей литературной полемики и быть беспристрастным, Белый обращал упреки и в его адрес. Но и в этой ситуации Белый отмечал поэтические достоинства стихов Волошина. Среди немногих произведений альманаха «Цветник Ор», возглавлявшегося Вяч. Ивановым, Белый положительно оценил стихотворения Волошина[151].

Важная для обоих писателей встреча произошла в 1914 г. А. Белый, глубоко увлеченный антропософским учением Рудольфа Штейнера, жил тогда в швейцарском селении Дорнахе и участвовал в строительстве «Гетеанума» (или «Johannes-bau») — «храма-театра», воздвигавшегося членами Антропософского общества. Волошин, знакомый со Штейнером и его трудами с 1904 г., прибыл в Дорнах 31 июля, накануне объявления войны. «<…> Какою-то бурею появился в Дорнахе Макс Волошин, заявивший, что он едва успел проскочить в Швейцарию через Австрию и теперь является последним нечистым животным, которое в дни европейского потопа должно быть принято на ковчег „Bau“; так он скоро зажил в нашей дорнахской группе; скоро его можно было видеть вооруженным молотком и идущим на работу: он стал членом Общества», — вспоминал Белый[152].

И я, как запоздалый зверь,

Вошел последним внутрь ковчега, —

писал и сам Волошин[153]. В Дорнахе он прожил вплоть до 1915 г., постоянно общался с Белым и участвовал в постройке «Гетеанума», для которого подготовил эскиз занавеса, отделяющего сцену от зрительного зала. «Часто вижусь с Андреем Белым, — сообщал М. Волошин А. М. Петровой вскоре по приезде в Швейцарию. — Он совсем преображенный и пламенеющий. Он читает мне часто свои записи и много рассказывает. В его речах все преображается и одевается в подобающую одежду слов. Говоря с ним, совсем не чувствуешь той преграды суконных слов и обесцвеченных записей (даже стенографических), что так мучили прошлую зиму»[154].

И Белый, и Волошин восприняли начало войны как величайшую мировую катастрофу, чреватую неисчислимыми бедами для человечества. Занятая ими твердая антивоенная, пацифистская позиция резко контрастировала с шовинистическими настроениями, вспыхнувшими среди русских писателей самых различных ориентаций. «Война застала меня в Базеле, куда я приехал работать над постройкой Гетеанума, — писал Волошин в автобиографии 1925 г. — Эта работа бок о бок с представителями всех враждующих наций и в нескольких километрах от первых битв войны была трудной и прекрасной школой глубокого человеческого и беспристрастного отношения к войне <…>»[155]. Работу в Дорнахе, объединившую немцев и русских, австрийцев и англичан, и Андрей Белый осознавал как знак международной солидарности, противостоявшей национальной розни, которую разжигали правительства воюющих стран, как победу творческого духа над силами зла и уничтожения. Волошин воспринимал трагические события мировой войны сквозь призму апокалипсических пророчеств. Сборник «Anno mundi ardentis» включал посвященное Андрею Белому стихотворение «Пролог», в котором «начальный год Великой Брани» знаменует исполнение конечных земных судеб[156].

Однако и совместная жизнь в Дорнахе еще не дала Белому возможности постичь Волошина во всем его своеобразии и значительности. Цельный и неповторимый облик поэта по-настоящему открылся Белому в 1924 г. в Коктебеле. В марте этого года Волошин был в Москве и встречался с Белым; 1 июня Белый вместе со своей женой К. Н. Васильевой приехал в Коктебель и остановился в доме Волошина. В мастерской Волошина Белый в июне трижды выступал с чтением драмы «Петербург» — только что осуществленной им инсценировки одноименного романа, в июле — с лекцией «Философия конкретного знания», в августе — с чтением поэмы «Первое свидание» и рефератом о Блоке. В каждодневном бытовом общении, в постоянных беседах о стихах, о новой поэзии, о собственных творческих задачах давнее знакомство писателей перешло в прочную дружбу. «Жизнь в Коктебеле чудесная, — писал в начале июля Белый своему другу, литератору П. Н. Зайцеву. — И „Макс“ в этой жизни — неповторяем; я все более и более начинаю любить его и Марью Степановну, его жену»[157]. И несколькими днями спустя в письме к Иванову-Разумнику от 17 июля: «Я не узнаю Макс<имилиана> Алек<сандровича>. За пять лет революции он удивительно изменился, много и серьезно пережил: и теперь естественно перекликается в темах России со мною; с изумлением вижу, что „Макс“ Волошин стал „Максимилианом“; и хотя все еще элементы „латинской культуры искусств“ разделяют нас с ним, но в точках любви к совр<еменной> России мы встречаемся, о чем свидетельствуют его изумительные стихи. Вот еще „старик“ от эпохи символизма, который оказался моложе многих „молодых“»[158].

Примечательно, что Белый подчеркивает родство с Волошиным в переживании важнейшей для него темы — темы России. В миросозерцании Белого этой поры, оформившемся под определяющим воздействием событий мировой войны и революции, Россия — «жерло, через которое бьет свет заданий грядущего человечества»[159]. Приятие революционной России было обусловлено у Белого и тем, что он ощущал в событиях, совершающихся у него на глазах, предвестия духовного обновления и преображения мира, грядущей «революции духа». Сходным образом, хотя и более сложно и неоднозначно, отнесся к революции и Волошин. Он не мог оправдать революционного насилия, в событиях гражданской войны видел прежде всего разгул стихийных сил, воскресивший дух Разина и Пугачева, — впрочем, как и многие другие литераторы в те годы — от символистов до молодых советских писателей. Россия, какою она предстает в поэтическом сознании Волошина и его историософских построениях, объединяет в себе святость и святотатство, величие и низость, дурное наследие сотен лет «тупых и зверских пыток» — и стремление к идеалу, гармоническому мироустройству. В конечном счете путь революции, по убеждению Волошина, закономерен, неизбежен и необходим, только через современные потрясения возможно грядущее преображение России:

Из крови, пролитой в боях,

Из праха обращенных в прах,

Из мук казненных поколений,

Из душ, крестившихся в крови,

Из ненавидящей любви,

Из преступлений, исступлений —

Возникнет праведная Русь[160].

Осмысливая разворачивающиеся вокруг катастрофические события, Волошин действительно был убежден, что «в каждом Стеньке — Святой Серафим»[161], — за конкретными историческими действиями он узнавал провиденциальное действо, неотвратимый «замысел предвечный», и этой твердой позиции оставался верен в самых сложных и опасных политических условиях. «Те, кто знали его в эпоху гражданской войны, смены правительств, длившейся в Крыму три с лишком года, верно запомнили, как чужд он был метания, перепуга, кратковременных политических восторгов»[162], — вспоминала Е. К. Герцык, постоянно общавшаяся с Волошиным в то время. В стихах революционной поры Волошин провидел за жестокой реальностью гражданской войны, террора, разрухи возрождение новой, прекрасной России: «России нет — она себя сожгла, Но Славия воссветится из пепла!»; «Истлей, Россия, И царством духа расцвети!»[163]. Волошин мог познакомить Белого и с фрагментами своей поэмы «Россия», над которой он работал в 1923—1924 гг. В ней поэт прослеживает основные вехи русской истории, обнажает приметы многовекового российского деспотизма, пытается высказать

Мучительно-бесформенное чувство

Безмерное и смутное — Россия…[164]

Три с половиной месяца в Коктебеле[165] были для Андрея Белого временем хорошего отдыха и плодотворного общения с писателями, учеными, деятелями искусства, жившими в доме Волошина. Известно множество колоритных эпизодов коктебельской жизни этого лета. Белый участвовал в различных литературных «играх», в стихотворных конкурсах: он возглавлял жюри, определявшее лучшее стихотворение из написанных на заданную тему, в конкурсах участвовали Волошин, Брюсов (за несколько месяцев до смерти гостивший в Коктебеле), Шервинский, Адалис и другие. 17 августа, в день именин Волошина, Белый и Брюсов устроили юмористическое представление — «кинематограф». В письме к Иванову-Разумнику от 8 дек. 1924 г. Белый писал о коктебельских досугах: «В общем жизнь была — напряженная, хотя и было нечто, на чем все отдыхали: купанье, игра в мяч и всякие дурачества (танцевали фокстрот, устраивали джаз-банд) — вплоть… до…: коллективного кинематографа (в день рождения Макса) с инсценировкой Шервинского, в которой Валерий Яковлевич (покойник) блистательно сыграл „капитэна“ Пистолэ-де-Флобера, начальника Африканской французской фортеции (в Сахаре); я играл роль полубомбиста, полумошенника Барабулли; и В. Я., исполняя роль наших жизненных отношений, с большим пафосом меня арестовал и посадил в тюрьму»[166].

Вдова Белого К. И. Бугаева вспоминала о его коктебельских играх вместе с Волошиным: «Б. Н. <Бугаев — Андрей Белый> с таким увлечением и мастерством играл в мяч, что на него приходили смотреть. Составилась даже особая партия: Б. Н. и М. А. Волошин. Контраст их фигур был так поразителен, так подчеркнуто живописен, что не только окружающие, но и сами они, как художники, живо чувствовали его, восхищаясь яркостью этого сопоставления, и любили играть свою „партию“, от души веселясь, точно дети. Кто-то так и зарисовал их на этой площадке, с перелетающим между ними мячом: широкий, неповоротливый, но по-своему ловкий Макс, как бы живое олицетворение массы и веса; и Б. Н., преувеличенно длиннорукий и длинноногий, — всякое отсутствие массы и веса»[167]. В Доме поэта сохранился набросок неизвестного художника, на котором шаржированно изображены Волошин и Белый, играющие в мяч.

Белый уехал из Коктебеля в Москву 12 сент. На прощание Волошин подарил ему и К. Н. Бугаевой (Васильевой) две акварели с видами Коктебеля. На одной из них, выполненной 16 июля 1924 г., он написал: «Дорогая Клодя, мне бы хотелось, чтобы это небо, запечатленное на коктебельском камне, вновь привело вас сюда. Макс. Коктебель. 10.IX.1924»; на другой: «Милый Боря, мне бы хотелось, чтобы эта моя земля стала и твоей землей. Вернись в Коктебель. Макс. 11.IX.1924. Коктебель» (дата окончания работы и дарительной подписи совпадают)[168]. Два месяца спустя, 15 нояб. 1924 г. Волошин писал Белому: «Коктебель рано опустел и наступила ранняя зима. В доме тихо, тепло, уютно. Отъединено от всего мира. Если тебе нужно полной тишины и уединение для большой работы, то приезжай. <…> К концу лета я чувствовал себя смертельно усталым от того непрерывного потока людей, который шел через меня с февраля месяца (моего отъезда на север), но теперь с глубоким чувством вспоминаю все, что было. Особенно наши вечерние беседы в самом начале лета, когда еще было не так людно»[169]. «Милый Боря, не забывай, что Коктебель тебя ждет всегда», — писал Волошин Белому полтора года спустя, 6 янв. 1926 г., на своей акварели[170].

Вновь попасть в Коктебель Белому удалось лишь в 1930 г. Лето этого года он вместе с женой проводил в Судаке. 25 июня, вскоре после приезда, он писал Волошину: «Сердечное спасибо за открытки и за добрый зов в Коктебель; извиняюсь, что только теперь отвечаю из Судака; у меня была бешеная работа (срочная): заканчивал 2 том „Москвы“, работал по 12 часов <…>. Мы живем недалеко от Тебя: в Судаке; этим летом у меня опять-таки срочная работа „ЗИФу“ (заказанный том, 2-й, воспоминаний: первый том „На рубеже“; второй — „Начало века“). Когда работаю, то живу отшельником-анахоретом. Поэтому мы с К. Н. не воспользовались Твоим добрым приглашением в Коктебель, который так нам говорит. У Тебя народ; а я на народе умею лишь балагурить, а когда работаю, то избегаю людей; да и: после 8-месячной упорной работы мне отдых — молчание у моря <…>. Очень хотелось бы повидаться: ведь прошло 6 лет со времени последней нашей встречи, вернее жизни вместе в Коктебеле»[171]. Волошин незамедлительно ответил: «Дорогой Боря, твоему письму и будущему приезду очень радуюсь. Чем раньше ты соберешься, тем лучше. Место для ночлега всегда будет: мой кабинет в мастерской. Но чем ближе к августу, тем больше народу и усталости, мне бы хотелось с тобой поговорить, не будучи утомленным людьми до полусмерти <…>. Страшно рвусь прочесть „На рубеже“, которую знаю лишь по отрывкам, напечатанным в „Новом мире“. Но книга никак не дается в руки. Маруся и я шлем тебе и Кл<авдии> Ник<олаевне> свой привет и ожидание. Желаю тебе тишины и плодотворной работы. Чем надольше приедешь, тем будет радостнее»[172]. Однако из-за всевозможных житейских неурядиц и необходимости срочного исполнения литературных обязательств Белый смог попасть в Коктебель лишь незадолго до отъезда из Крыма: он гостил у Волошина 9—11 сент. Это была последняя встреча писателей. В эти дни состоялся разговор о стихотворной технике, свидетелем которого оказался Всеволод Рождественский. Белый рассказывал Волошину о своих занятиях стихом Пушкина, о принципах вычисления «кривой» стихотворного ритма, изложенных им в исследовании «Ритм как диалектика и „Медный Всадник“». Волошин с недоверием отнесся к его изысканиям[173]. Шесть дней спустя после отъезда Белого из Коктебеля Вс. А. Рождественский писал: «Здесь несколько дней гостил Андрей Белый, поразивший меня огненной молодостью своего духа, необычайной внешней оживленностью, парадоксальностью суждений и голубым пламенем совершенно юношеских, немного раскосо поставленных глаз. Рассказывая о своем пребывании на Кавказе, спорил с М<аксимилианом> А<лександровичем> о своей книге „Ритм как диалектика“, делился отрывками воспоминаний. От всей его личности веет и безумием и гениальностью. Давно уже, со времен Блока, не встречал я человека с такой яркой, взвихренной костром, душой. Эпоха Великого Символизма в последний раз наяву прошла перед моими глазами, опалив своим дыханием мои легкие, уже привыкшие к воздуху низин»[174].

Волошин умер 11 авг. 1932 г. Летом 1933 г. Белый с женой были в Коктебеле и прожили там с 19 мая по 29 июля[175]. В лето после смерти Волошина Коктебель был очень немноголюден. «Из литераторов здесь кроме нас да Мандельштамов не было никого», — сообщал Белый 7 июня П. Н. Зайцеву[176]. О. Мандельштам читал Белому свой только что законченный «Разговор о Данте», Белый горячо откликнулся на это произведение и в ответ рассказывал Мандельштаму об исследовании «Мастерство Гоголя», которое он тогда подготовил к печати[177]. Белый навещал вдову Волошина Марию Степановну, знакомился с архивом поэта. В середине июля он заболел и последние две недели провел в так называемой «музыкальной комнате» — самой большой комнате волошинского дома, в которой ранее собирались шумные и веселые гости[178].

12—14 июля 1933 г. Белый написал по просьбе вдовы поэта небольшой мемуарный очерк «Дом-музей М. А. Волошина». Рассказывая о знакомстве с Волошиным, Белый особенно вдохновенно пишет о Коктебеле. Волошин и Коктебель в его представлении — нечленимы: они взаимообусловливают, взаимодополняют друг друга. Для Волошина любимая им «Киммерии печальная область» воплощает связь современности с античностью, ее горы, холмы, море дают почувствовать дыхание доисторической древности, являют собою символ мироздания. Для Андрея Белого «сам Волошин, как поэт, художник кисти, мудрец, вынувший стиль своей жизни из легких очерков коктебельских камушков, стоит <…> в воспоминании как воплощение идеи Коктебеля. И сама могила его, взлетевшая на вершину горы, есть как бы расширение в космос себя преображающей личности». И столь же целостным и гармоничным образом остается для Андрея Белого Дом поэта, превращенный в музей, — «целое единственной жизни»: «поэт Волошин, Волошин-художник, Волошин-парижанин, Волошин — коктебельский мудрец и краевед, — даны в Волошине, творце быта <…>. И дом Волошина — гипсовый слепок с его живого, прекрасного человеческого лица, вечная живая память о нем; ее не заменят монументы»[179].

С. С. Гречишкин, А. В. Лавров

М. ВОЛОШИН И А. РЕМИЗОВ

Бесконечно многогранная, всемирно отзывчивая личность, поэт, художник и мыслитель, действительно открытый «навстречу всех дорог», Волошин глубоко значителен и интересен в общении с писателями, художниками, учеными своего времени. Справедливы слова М. Цветаевой, что подлинным призванием Волошина было «сводить людей, творить встречи и судьбы»[180]. Взаимоотношения эти были многообразными — от случайных, необязательных знакомств до глубинных духовных связей, оказавших большое воздействие на творческую судьбу Волошина и тех, с кем ему приходилось встречаться. И хотя Волошин и Ремизов не были связаны ни особенно длительным общением, ни близкой дружбой, их отношения все же образуют особый сюжет, проследив за которым, можно обнаружить немаловажные штрихи в писательском облике каждого из них.

Несходство творческих индивидуальностей Волошина и Ремизова особенно бросается в глаза, если вспомнить про обилие совпадений в их судьбах. Волошин и Ремизов — ровесники: первый родился 28 мая, второй — 6 июля 1877 года; их детская и юношеская биографии во многом параллельны, хотя знакомство писателей состоялось в годы, когда они достигли творческой зрелости. Ремизов — москвич, Волошин родился в Киеве, но в четырехлетнем возрасте был привезен в Москву. Детство писателей прошло на окраинных улицах Москвы. И Волошин, и Ремизов учились в московских гимназиях, но курса не кончили. Годы учения в Московском университете — время их активного участия в студенческом движении.

В 1895 г. Ремизов был зачислен на физико-математический факультет, но одновременно посещал лекции и на юридическом факультете, куда Волошин поступил в 1897 г. Встретиться в университете им не пришлось. 18 ноября 1896 г. Ремизов был арестован как «агитатор» за участие в социал-демократической демонстрации и выслан после полуторамесячного тюремного заключения на два года под гласный надзор полиции в Пензу, где он вел социалистическую пропаганду среди рабочих, печатал прокламации, за что вновь был арестован, судим и по этапу отправлен на север, в Усть-Сысольск, а через год переведен в Вологду. Лишь в феврале 1905 г. Ремизову удалось переехать в Петербург, где он стал заведующим конторой журнала «Вопросы жизни»[181].

Волошин также в пору учения в университете оказался среди «неблагонадежных». За участие в беспорядках, вызванных первой всероссийской студенческой забастовкой, в феврале 1899 г. он был исключен из университета и выслан в Феодосию. Попытка восстановиться в университете была перечеркнута: летом 1900 г. как член студенческого исполнительного комитета Московского университета Волошин был арестован. После двухнедельного тюремного заключения, не дожидаясь ссылки, Волошин уехал в Туркестан, а затем надолго поселился во Франции[182].

Творческое становление писателей, юношеские судьбы которых оказались столь родственными, было обусловлено, однако, резко отличающимися жизненными условиями и обстоятельствами. Политический ссыльный Ремизов сидел в тюрьмах, несколько тысяч верст прошел по этапу в кандалах, долго скитался по глухим провинциям и из собственного жизненного опыта вынес представление о самых отвратительных сторонах тогдашней русской жизни. Эти впечатления явились благодарным материалом для его ранних произведений, которые, как позднее подметит Волошин в статье о книге Ремизова «Посолонь», переполнены картинами «невыразимо мучительных издевательств над человеческой душой». Волошин, живший в те годы в Париже, обязан своим творческим становлением прежде всего французской «школе» — новейшей французской поэзии, художникам-импрессионистам. В русской литературной среде он воспринимался как «русский парижанин», информирующий читателя о французской литературной и художественной жизни.

Знакомство Волошина с Ремизовым произошло в октябре — декабре 1906 г., когда Волошин был в Петербурге, в январе — феврале 1907 г. началась переписка.

Начав печататься в 1900—1902 гг., Волошин и Ремизов к середине 1900-х годов уже составили себе определенное имя в литературе. В декабре 1906 г. Ремизов (успевший опубликовать в журналах и альманахах ряд произведений, сюжетом для которых послужила реальная российская действительность) выпустил в издательстве журнала «Золотое руно» свою первую книгу «Посолонь» — сборник стилизованных в фольклорном духе сказок и стихотворений в прозе, обративший на себя внимание в символистском писательском кругу. «Мне очень нравится „Посолонь“. Ваше творчество явно растет», — писал Брюсов Ремизову 20 нояб. 1906 г.[183]. «Мы очень счастливы иметь наконец в руках Вашу дивную „Посолонь“ и сердечно благодарим Вас, — сообщал Ремизову Вяч. Иванов 8 янв. 1907 г. по получении книги. — Для меня же „Посолонь“ — одна из светлых страниц жизни: такое значение придаю я Вам и Вашей книге /…/»[184]. Книга Ремизова привлекла и Волошина. В одном из писем 1907 г. к А. М. Петровой он писал: «/…/ как захватывающе интересна сейчас литературная жизнь в России — те, которые еще не дошли до публики: напр[имер] Кузмин, Городецкий, Ремизов»[185].

В самом конце 1906 г. Волошин работал над рецензией на «Посолонь». В письме от 1 янв. 1907 г. он сообщает Петровой о подготовке серии критических портретов: «Теперь я пишу о Ремизове, потом о Сологубе и Брюсове. /…/ Я хочу сделать потом общую книгу об современных поэтах» (ИРЛИ, ф. 562).

Статья Волошина о книге Ремизова была опубликована, в газете «Русь» 5 апреля 1907 г. (№ 95, с. 3). Волошин очень высоко оценил «Посолонь», и прежде всего языковое мастерство Ремизова-стилизатора: «„Посолонь“ — книга народных мифов и детских сказок. Главная драгоценность ее — это ее язык. Старинный ларец из резной кости, наполненный драгоценными камнями. Сокровища слов, собранных с глубокой любовью. /…/ В „Посолонь“ целыми пригоршнями кинуты эти животворящие семена слова, и они встают буйными степными травами и цветами, пряными, терпкими, смолистыми… Язык этой книги, как весенняя степь, как благоухание, птичий гомон и пение ручейков сливаются в один многочисленный оркестр»[186].

Как правило, во всех статьях, написанных в жанре «ликов творчества», Волошин изображает внешний облик анализируемого писателя, пытаясь провести аналогии между своими впечатлениями и его творчеством, дать одну определяющую черту. Личное знакомство с писателем обычно является для Волошина ключом к пониманию его произведений, непременным условием воссоздания цельного, «стереоскопического» писательского портрета. Так, в статьях Волошина 1906—1907 гг. С. Городецкий в его восприятии предстает «фавном», М. Кузмин — древним александрийцем, Вяч. Иванов — последователем Платона. Столь же выразителен и портрет автора «Посолони», возникающий по ходу анализа: «Сам Ремизов напоминает своей наружностью какого-то стихийного духа, сказочное существо, выползшее на свет из темной щели. Наружностью он похож на тех чертей, которые неожиданно выскакивают из игрушечных коробочек, приводя в ужас маленьких детей.

Нос, брови, волосы — все одним взмахом поднялось вверх и стало дыбом.

Он по самые уши закутан в дырявом вязаном платке.

Маленькая сутуловатая фигура, бледное лицо, выставленное из старого коричневого платка, круглые близорукие глаза, темные, точно дыры, брови вразлет и маленькая складка, мучительно-дрожащая над левой бровью, острая бородка, по-мефистофельски заканчивающая это круглое грустное лицо, огромный трагический рот и волосы, подымающиеся дыбом с затылка — все это парадоксальное сочетание линий придает его лицу нечто мучительное и притягательное, от чего нельзя избавиться, как от загадки, которую необходимо разрешить.

Когда он сидит задумавшись, то лицо его становится величественно, строго и прекрасно. Такое лицо бывало, вероятно, у „Человека, который смеется“, в те мгновения, когда он нечеловеческим усилием заставлял сократиться и застыть искалеченные мускулы своего лица.

/…/ Голос его обладает теми тайнами изгибов, которые делают чтение его нераздельным с сущностью его произведений. Только те могут вполне оценить их, кому приходилось их слышать в его собственном чтении. В печати это только мертвые знаки нот. О таких цветах, распускающихся в столетие раз, память хранит воспоминания более священные, чем о книгах, которые всегда можно перечесть снова»[187].

Волошин все время выходит за те рамки, в которых его статья могла бы восприниматься как обычная рецензия. В «Ликах творчества» он — и рассказчик, и репортер, и интервьюер, и мемуарист. Для создания синтетического портрета писателя он не ограничивается разбираемым текстом, ему необходимы и знакомые лишь в интимном общении биографические реалии, бытовые подробности. Едва ли не первым он говорит об излюбленной страсти Ремизова к старинному каллиграфическому письму: «Как Лев Николаевич Мышкин, Ремизов любит почерк. Он ценит, собирает и копирует старинные манускрипты и пишет рукописи свои полууставом, иллюминируя заглавные буквы, что придает внешности их не меньшую художественную ценность, чем их стилю». Такое письмо — поздравление с днем рождения — Ремизов направил 19 янв. 1907 г. М. В. Сабашниковой — жене Волошина (ИРЛИ, ф. 562).

Особое внимание Волошин уделяет ремизовским игрушкам, о которых говорит, имитируя стиль «Посолони»: «Его письменный стол и полки с книгами уставлены детскими игрушками: <…> Белая мышка-хвостатка <…>, белки-мохнатки <…>, глиняная курица с глупым и растерянным лицом <…>, Зайчик-Иваныч <…>.

А вот это Наташин медведь — Наташа-то уехала, он и голову опустил. А раньше он все с ней был и в ванне с ней вместе купался. Лапы-то у него передние и отмокли <…>.

У домашнего очага Ремизова эти грубо сделанные игрушки <…>, действительно, остаются богами, сохранившими свою древнюю власть над миром явлений, и от них возникают его художественные произведения <…>.

И сам Ремизов напоминает всем существом своим такого загнанного бога, ставшего детской игрушкой».

Любопытная подробность, дополнительно иллюстрирующая эту интимно-биографическую сторону статьи: игрушечного медведя дочери Ремизова Наташе подарил Волошин. 7 янв. 1907 г. Ремизов писал Волошину: «Недавно вернулись от Наташи <…>. Вашего медведя кормит окурками: положит туда, знаете, — и ждет, когда съест. И ей всегда кажется, что он съел» (ИРЛИ, ф. 562).

Представление о родстве сказок Ремизова с детскими игрушками, теплым уютом, человеческим очагом с его «домашними ларами и пенатами» оказалось устойчивым в сознании Волошина. В 1909 г., рецензируя «Сорочьи сказки» А. Н. Толстого, Волошин сопоставляет их тематику и стиль с опытами в этом жанре Сологуба и Ремизова, мир ремизовских сказок для него — это «мир и уютной, и беспокойной, и жуткой комнатной фантастики»[188].

Свою статью о «Посолони» Волошин заканчивает предсказанием писательской судьбы Ремизова, которому поразительным образом суждено было воплотиться в последующие десятилетия: «Призвание Ремизова быть сказочником-сказителем, ходить по домам, как делают это теперь уже многие сказочники в Англии и Америке, и, кутаясь в свой вязаный платок, рассказывать детям и взрослым своим таинственным, вкрадчивым голосом бесконечные фантастические истории про забытых и наивных человеческих богов. Его книги будут важны и ценны в русской литературе и без этого, но если он не станет настоящим бродячим сказителем своих историй, то он не последует своему истинному призванию».

В статье Волошина о «Посолони» ощутимо обилие впечатлений от личного общения с автором. Даже дарительная надпись Ремизова Волошину на этой книге, стилизованная в духе сказок «Посолони», вобрала в себя подробности их встреч: «Максимилиану Александровичу Волошину Медведю лесному и Царевне Капчушке Маргарите Васильевне Сабашниковой А. Ремизов, С.-Петербург, 16 генваря 1907 года у М. А. в новой его комнате перед обедом и сам он нелюдимый такой, страшно»[189]. Осенью 1906 г. и зимой 1906—1907 г. Волошин безвыездно жил в Петербурге. Как можно заключить из переписки и других источников, он часто встречался с Ремизовым в его доме, на «башне» Вяч. Иванова и в других литературных салонах, на поэтических вечерах и чтениях. Интенсивно общались они и в январе — мае 1908 г., когда Волошин снова оказался в Петербурге. Они ездили в Юрьев (Дерпт), где 14 февраля 1908 г. участвовали в «Вечере новой поэзии и музыки». В середине мая 1908 г. Волошин уехал в Париж, посоветовав затем Ремизову провести лето в Коктебеле, но эта поездка не осуществилась[190]. 12 июля 1908 г. Волошин писал Ремизову о встречах с Бальмонтом, о парижской жизни: «Теперь я у себя: устроил свою раковину. У меня мастерская светлая, большая. В углу Царевна Таиах стоит, ткани индусские и все мои книги и велосипед в углу. Во все окна зелень глядит. Сам себе обед готовлю. Никого не вижу. Сижу и работаю. А иногда езжу далеко за город. Иль де Франс — самая красивая страна: леса и хлебные поля, замки с парками, и старинные городки совсем пустынные, сплошь из камня сложенные и аллеи по дорогам. Весь воздух свежей лесной прелью проникнут»[191]. Ремизов в ответных письмах сообщал Волошину о петербургских новостях.

При всей доброжелательности и глубоком взаимном уважении отношения Волошина с Ремизовым не были творческим содружеством: слишком различны истоки их литературной деятельности, художественные пристрастия, характер писательской работы. Творческий диалог между Волошиным и Ремизовым состоялся лишь по поводу трактовки образа Иуды. Оба писателя искали его истолкование за пределами канонических церковных представлений.

В 1903 г. Ремизов написал поэму «Иуда», в которой пытался объяснить действия Иуды изнутри, вскрыть трагедию его неотвратимого предательства. Нетрадиционное понимание Иуды как «из верных верного», избранного среди учеников, чтобы «оклеветать виденье ясное, предать, любя», идущего на величайшее злодеяние во имя «победы горней», грозило преследованиями за «святотатство» со стороны духовной цензуры и осложнило печатную судьбу поэмы[192]. Волошин впервые подошел к этой теме в статье «Некто в сером» (1907), где анализировал нашумевшие произведения Леонида Андреева — «Жизнь Человека» и «Иуда Искариот и др.»[193].

«Иуда Искариот» расценивался подавляющим большинством как выдающееся художественное достижение Андреева. Мнение Волошина об этом произведении противоречило общепринятым оценкам. «Леонида Андреева никак нельзя отнести к художникам утонченным, — писал Волошин, — но в рассказе „Иуда“ его нетонкость перешла все дозволенные границы. <…> Мысль читателя, в которой строго запечатлена гармония евангельских величин, поминутно проваливается в какие-то пустоты, которые в сущности являются невинными, но неуместными изобретениями беллетристической фантазии автора. Кощунственность Иуды художественная, а не религиозная». При этом «кощунственность» предпринятого Андреевым тщательного психологического анализа акта прёдательства заключается не в разрушении общепринятых, церковных представлений, а в бесцеремонном, неуважительном, с точки зрения Волошина, отношении к первоисточнику, к символике евангельского текста, к его философским и моральным постулатам. Произвольное обращение недопустимо, ибо «каждый евангельский эпизод и каждый характер являются для нас как бы алгебраическими формулами, в которых все части так глубоко связаны между собой, что малейшее изменение в соотношении их в итоге равняется космическому перевороту». И Иуда Леонида Андреева неубедителен для Волошина, так как «внутреннее равновесие» Евангелия писателем нарушено и смысл образа утрачивается; это только писательское прозрение, но никак не разрешение поднятого вопроса.

Считая, что Андреев прошел мимо того круга проблем, с которыми связан этот евангельский образ, Волошин определил две традиции в толковании предательства Иуды. Иуда в ортодоксальном церковном понимании — «символ всего безобразного, подлого и преступного в человечестве»; и рядом с ним иной Иуда, сохраненный в еретических преданиях, — «образ человека, достигшего высшей чистоты и святости», поскольку «только самый посвященный из апостолов может принять на себя бремя заклания — предательства». Ко второму пониманию Иуды склонялся Волошин.

Такой Иуда глубоко занимал его сознание и осмыслялся в одном ряду с титанами человеческого духа — Прометеем и Фаустом[194].

В 1908 г. Волошин работал над статьей «Евангелие от Иуды», оставшейся незаконченной (ИРЛИ, ф. 562). Сохранился ее набросок-конспект, а также выписки из источников, указания литературы, пересказы апокрифических сказаний и средневековых легенд. В набросках к «Евангелию от Иуды» Волошин еще более резко отзывается о повести Андреева, чем в статье «Некто в сером»: «Недавно Леонид Андреев в своей повести „Иуда Искариот и др.“ бессознательным провидением тоже подошел к вопросу об Иуде, но исказил и изуродовал строгий образ самого сильного и посвященного из апостолов, созданный галлюцинирующей верой христианских еретиков». Волошин предполагал использовать раннехристианские еретические учения и апокрифические сказания об Иуде. В предварительных набросках к статье он дает обобщенное представление о них:

«Человечество в лице своих самых беспокойных и ищущих представителей во все времена подходило с разных сторон к вопросу об Иуде Искариотском и старалось разгадать его.

В то время как ортодоксальное каноническое предание осуждало и вечному поруганию предавало Иуду, беспокойная, в христианских ересях кипевшая мысль возвеличивала и возводила его на престол небесный, одесную Христа.

По учениям офитов, каинитов, манихеев Иуда является самым чистым и самым посвященным из всех учеников Христа.

Агнец должен быть принесен в жертву твердой и чистой рукой первосвященника, и из всех апостолов Христос для этого подвига избрал Иуду.

Подвиг Иуды безвестен, и, облекаясь в свое страшное священство, он принимает всемирный позор и поругание. Причастившись за Тайной Вечерей тела и крови Христовой отдельно от других апостолов, принимает он из рук Христа причастие соли, горькое причастие, обрекающее его жречеству предательства: „Лучше бы человеку тому и не родиться на свет“».

Опираясь на легендарные свидетельства о том, что в числе утраченных апокрифических евангелий было Евангелие от Иуды Искариота, Волошин создает свою реконструкцию повествования о Тайной Вечере как одной из ключевых глав Евангелия от Иуды. Волошин стремится соблюсти «внутреннее равновесие» с каноническим сводом и строго придерживается стиля и словесного строя Четвероевангелия. Текст этого повествования явился прообразом позднейшего стихотворения Волошина «Иуда Апостол» (1919), где также изображается Тайная Вечеря и Иуда предстает как «самый старший и верный ученик», который «на себя принял бремя всех грехов и позора мира»:

Все двенадцать вина и хлеба вкусили,

Причастившись плоти и крови Христовой,

А один из них земле причастился —

Солью и хлебом.

И никто из одиннадцати не понял,

Что сказал Иисус,

Какой он подвиг возложил на Иуду

Горьким причастьем.

(ИРЛИ, ф. 562)

В 1908 году, когда Волошин работал над «Евангелием от Иуды», Ремизов написал свою «Трагедию о Иуде принце Искариотском»[195]. В основе сюжета — апокрифическое «Сказание о Иуде предателе», найденное в Курской губернии[196]. Вероятно, в первой половине 1908 г., когда Волошин и Ремизов жили в Петербурге и постоянно общались, они обсуждали занимавший их сюжет. 8/21 сент. 1908 г. Ремизов писал Волошину в Париж: «Просьба к Вам: пришлите мне составленное Вами из Евангелия — евангелие Иудино. Рукопись Вашу хранить буду. Я написал представление Иуда принц Искариотский. Сейчас кое-что дополняю, но в этом месяце исполню. Очень хотелось бы сесть с Вами и прочитать. При печатании в примечании я приложу апокриф, но я не знаю этому апокрифу источник. Не свалился же он с неба в г. Путивль Курск[ой] губ[ернии]? Надумаю послать Вам еще до печати и представление и апокриф» (ИРЛИ, ф. 562). Живо заинтересованный в завершении волошинского опыта интерпретации истории Иуды, Ремизов совершил мистификацию в своем духе — информировал газетных хроникеров, будто бы Волошин закончил «рассказ об Иуде». 28 сент. 1908 г. он сообщал Волошину: «В „Руси“ и в „Эпохе“ написано, что Вы написали рассказ об Иуде. Не сердитесь, что пустил такой слух про Вас. Но ведь Ваш Иуда должен быть написан» (ИРЛИ, ф. 562). Ремизов дорожил мнением Волошина и, не дожидаясь публикации, выслал в Париж для ознакомления машинописную копию своей «трагедии». «Завтра посылаю Вам заказн[ой] бандеролью „Трагедию о Иуде принце Искариотском“, в рукопись вкладываю листки апокрифа, — писал он Волошину 26 окт. / 8 нояб. 1908 г. — Напишите мне Ваше, суждение. Если по душе придется, может быть дадите заметку в „Русь“ или в „3[олотое] Р[уно]“» (ИРЛИ, ф. 562).

В основе сюжета пьесы Ремизова — легендарная история рождения и молодости Иуды, история, которую собирался использовать в своей работе и Волошин, составивший ее краткое изложение. Иуда родился от брака мытаря Рубена и тринадцатилетней Сибореи. «На девятом месяце, — записывает Волошин, — она видела сон: из чрева ее вышел змей. Когда он полз, то земля под ним дымилась и вода вспыхивала белым пламенем. Змей вполз в дом, и дом их сгорел. Так, она узнала, что тот, кто родится от нее, будет великим злодеем. Поэтому, когда ребенок родился, отец положил его в засмоленную корзинку и пустил ее по морю. Волны пригнали корзину к берегам города Искариота, и дочь иудейского царя, выйдя купаться, увидала корзину, пожалела ребенка и приняла его. Ему дали царственное имя Иуды». Впоследствии Иуда, выросший как царский сын, оказался в Иерусалиме и, подобно Эдипу, стал невольным убийцей своего отца и мужем свой матери. Эту историю Волошин также записывает в подробностях, заканчивая ее прозрением Иуды, которое непосредственно связывается с евангельским сюжетом: «Тогда мать послала его к Иисусу просить отпустить ему грехи».

«Трагедия» Ремизова, по существу, разрабатывает только эту вариацию мифа об Эдипе. Построенная по образцу средневековых мистерий[197], она представляет собой парадоксальный симбиоз драматического действа, приуроченного к временам «Ирода царя» и происходящего на острове Искариоте и в Иерусалиме, с русскими народными песнями, заговорами, причитаниями, присловьями, диалектизмами, подчеркивающими бытование использованного апокрифического сюжета в крестьянской среде. Травестийная история «принца Искариотского», аранжированная реалиями фольклорной Руси, совмещающая трагические эпизоды с шутовскими, образует у Ремизова своеобразный художественно-целостный мир. О грядущей участи Иуды в пьесе говорится как о высоком трагическом избрании. Иуда признается Пилату в своих навязчивых предчувствиях: «Вот остановился он на распутье у трех дорог. Он ждет к себе другого… и такой должен прийти к нему, измученный, нигде не находя себе утешения, готовый принять на себя последнюю и самую тяжкую вину, чтобы своим последним грехом переполнить грех и жертвою своею открыть ему путь /…/. Последний грех, последняя вина… она заполнит все сердце, она охватит всю душу, она обнимет тебя с ног до головы. Люди в ужасе отшатнутся от тебя, силы небесные с воплем отлетят прочь, выскользнет земля из-под твоих ног, и ты останешься один, — повиснешь в воздухе и будешь висеть один между землей и небом» (с. 46). Однако евангельская история фактически остается за пределами «трагедии», и эго вызвало недоумение Волошина. Ответное письмо Ремизову из Парижа он отправил только 19 янв. 1909 г., через два месяца после получения пьесы.

«/…/ Мне очень трудно было писать о Вашем Иуде, — сообщал Волошин Ремизову. — Вы знаете, насколько у меня личные отношения к нему, и мне очень трудно принять иное, чем мое, отношение к нему. Вы понимаете его иначе, чем я. И мне очень трудно отрешиться от своего взгляда и быть объективным.

Я очень люблю Вашего „Иуду“ как произведение апокрифическое и бытовое. Разговоры Орифа и Зифа все великолепны. Это настоящий хороший Ремизов. Но по своему художественному значению — они, а не Иуда являются срединным в произведении. Я очень люблю ту легенду об Иуде-кровосмесивце, которую Вы приняли как основу. Но для меня она неизбежно связуется с предательством. Предательство в этих событиях прошлой жизни Иуды должно находить свое подготовление или оправдание.

Но как бы то ни было, что бы ни писалось об Иуде, и логически и психологически центром действия об Иуде является Тайная Вечеря и предательство.

Вы этого совсем не касаетесь, и потому Ваш Иуда почти совсем не Иуда. Это Эдип, а не Иуда.

И упоминание о Христе, оно кажется ненужным и лишним. Даже почти как и самое имя Иуды.

Это мои личные возражения. Они очень субъективны, потому что я ждал от Вас того „главного“ об Иуде, и мне трудно привыкнуть к этому, частичному пониманию его.

Иуда мне представляется темой, равной Каину и Фаусту. И хочется, чтобы каждый написал своего Иуду. Как каждый должен написать своего Прометея, своего Фауста»[198].

Неудовлетворенность «трагедией» Ремизова, которую испытал Волошин, наглядно подчеркивает принципиальные различия в художественных пристрастиях писателей. Для Волошина интерпретация истории Иуды обретает свой смысл тогда, когда она, прямо или косвенно, связывается с вселенскими универсалиями, с представлениями о судьбах мира и уделе человека, когда в ней, в конечном счете, воплощается философия всеединства. При всей своей эстетической отзывчивости (которую зачастую принимали за «всеядность») Волошин воспринимает Иуду лишь в ряду с героями-богоборцами, символизирующими пределы человеческих возможностей и человеческого дерзновения, и недоумевает перед «принцем Искариотским», столь во всех отношениях обделенным в сравнении с ними. Для Ремизова же апокрифическое сказание — материал для полуфольклорной стилизации с выходами в священную историю, эксперимент по созданию заведомо условного «русско-палестинского» культурного и бытового ареала, игрового представления в духе скоморошьих зрелищ. Вопрос о главной жизненной миссии «проклятого принца» Иуды Ремизов затрагивает лишь опосредованно, ибо для его творческого задания гораздо более выигрышными оказываются периферийные элементы апокрифического сюжета, определяющие действие пьесы, чем его философское ядро. Апокрифический сюжет Ремизов расцвечивает множеством собственных фантастических фабульных ходов. Так, в «трагедии» помимо Иуды и Пилата — евангельских персонажей, матери Иуды — Сибореи (в апокрифе: Цибории) действуют вымышленные Ремизовым Стратим, Ункрада, Зиф, Ориф, Кадиджа и «обезьяний царь Асыка Первый»[199].

Последующее общение писателей не породило новых, заслуживающих специального внимания проблем. В 1910-е годы их личные контакты прекратились: Ремизов жил в основном в Петербурге, Волошин — в Париже и в Коктебеле. 5 авг. 1921 г. Ремизов покинул родину, Волошин остался в России. Долгая жизнь Ремизова за границей (он пережил Волошина на 25 лет) прошла, по его словам, «с глазами на Россию»[200]. Волошин остался в памяти Ремизова прежде всего как «парижанин», «восторженный антропософский маг»[201]. В мемуарной книге «Иверень»[202] (1940-е гг.) Ремизов, размышляя о судьбах писателей своего поколения, вспоминает Волошина в ряду своих «спутников жизни».

В. П. Купченко

О НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМАХ ИЗУЧЕНИЯ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М. ВОЛОШИНА

М. А. Волошин считал себя, прежде всего, поэтом — и, естественно, что предметом исследовательского внимания является его поэтическое творчество. При жизни Волошина вышло из печати шесть его поэтических сборников, вобравших в себя 210 стихотворений. В тридцатые годы писатель Л. Е. Остроумов подготовил по планам самого Волошина полное собрание стихов поэта. Получилось 700 страниц машинописи, вобравших 300 стихотворений (11 из них — переводы), 3 поэмы («Россия», «Протопоп Аввакум», «Святой Серафим»), 135 стихотворных надписей к его пейзажам и 163 стихотворных фрагмента.

Этот корпус стихов Волошина не вобрал в себя еще минимум 50 стихотворений. Думается, что полное собрание стихотворений поэта включит в свой состав и самое первое из опубликованных «Над могилой В. К. Виноградова» (1895), и «Камни Парижа», и семь шуточных «Сонетов о Коктебеле», и стихотворение «Сибирской 30-й дивизии» (1920), и стихотворения, написанные на поэтических конкурсах: «Портрет», «Соломон», «Не остывал аэролит…»; многие юношеские стихотворения. В процессе изучения будут, возможно, найдены и другие стихи, принадлежащие Волошину. Так, не обнаружено до сих пор стихотворение 1900 года «Предсказание», упоминаемое в бумагах царской охранки, конфисковавшей его как «тенденциозное».

Предстоит огромная текстологическая работа, работа по собиранию и подготовке полного свода стихотворений. Первостепенной задачей является точная датировка произведений. Стихи последних лет Волошин, как правило, датировал сам, а вот ранние — до 1913 года — очень редко. Позднее он датировал их, — но, полагаясь только на память, иногда ошибался. Черновые автографы, упоминания в письмах и дневниках позволяют с большой точностью определять время и место создания стихотворений. «Жизненный контекст» позволит сопоставить то или иное стихотворение с происходившими тогда событиями и с окружавшей поэта обстановкой. Исследователю о многом, например, говорит то, что стихотворение «Полынь» написано в Петербурге, а «Пустыня» — в Париже. В процессе работы над подготовкой полного собрания стихотворений возникает необходимость реального комментария к стихам. Каждое малоупотребительное слово, редкое географическое название, не слишком известное имя — должны будут разъясняться и истолковываться.

В журнале «Литературная Грузия» (1972, № 10) Л. Хаиндрава опубликовал стихотворение «Нет у меня ничего…», как оригинальное произведение Волошина. Между тем это перевод из Анри де Ренье, напечатанный в сборнике статей Волошина «Лики творчества»[203]. Недавно удалось установить, что стихотворение «Сидела царевна…», стоящее у Л. Е. Остроумова среди оригинальных стихов Волошина, — также переводное.

Не один раз вызывало путаницу существование у Волошина литературного однофамильца. Киевский поэт Михаил Цуккерман (ум. в 1914 г.) подписывал свои стихи и статьи псевдонимом «М. Волошин». И Максимилиан Александрович, зная о существовании «двойника», как правило, подписывал свои произведения «Максимилиан (иногда „Макс“. — В. К.) Волошин». Составители сборника «Стихотворная сатира первой русской революции» (1969 г.) приняли Михаила Волошина за Максимилиана; в 1971 году эту ошибку повторил Ф. Я. Прийма, приписавший Максимилиану Волошину статью Михаила Волошина о Некрасове из «Киевской газеты».

Сомнительна принадлежность М. А. Волошину трех стихотворений, хранящихся в Рукописном отделе Института мировой литературы в Москве: это скорее списки стихотворений. Не установлены авторы стихотворений «Тидальские тени» и «Колыбельная песенка», переведенных Волошиным. Нет исследований поэтики Волошина, техники его стихосложения.

Творчество Волошина-переводчика неразрывно от его оригинального творчества. В 1919 году вышла книжка волошинских переводов из Эмиля Верхарна, включившая 18 стихотворений. Волошин перевел 26 стихотворений из Анри де Ренье, 4 — из Виктора Гюго, поэму «Музы» Поля Клоделя; в юности переводил Ш. Бодлера, П. Верлена, Г. Гейне, О. Барбье, Д. Макая, Л. Уланда, Ф. Фрейлиграта. За пределами остроумовского собрания остались переводы трагедии Вилье де Лиль Адана «Аксель» (недавно частично опубликованной издательством «Наука») и драмы Поля Клоделя «Отдых седьмого дня». В полное собрание Волошина должны быть включены его прозаические переводы: «Боги и люди» Поль де Сен-Виктора, «Маркиз д'Амеркёр» Анри де Ренье, «Легенда о святом Юлиане Странноприимце» Г. Флобера, рассказ Октава Мирбо. Тема «Волошин-переводчик» лишь начинает разрабатываться.

Богатейшим материалом для изучения являются статьи Волошина о литературе, изобразительном искусстве, театре и танце. Часть этих статей вошла в его сборник «Лики творчества». В 1913 году он выпустил небольшую книжку «О Репине», в 1916 подготовил обстоятельную монографию о В. И. Сурикове (частично публиковавшуюся в «Огоньке», «Литературной России», в киевском журнале «Радуга»). К настоящему времени выявлено более 250 его статей, разбросанных по различным газетам, журналам, альманахам. В его архиве сохранилось 57 неопубликованных в печати и 11 незаконченных статей. Незавершенной осталась книга «Дух готики», над которой поэт работал в 1912—1913 гг. Отдельные статьи Волошина утрачены, — как, например, «Горная сказка» (1900), «Перламутровый ларец» (1907). Некоторые из статей Волошина написаны на злобу дня, однако, большая их часть сохраняет свой интерес и сейчас. Издательство «Наука» предполагает выпустить том избранных статей М. А. Волошина в серии «Литературные памятники».

Волошинское наследие многогранно. Волошин — художник, работавший маслом и пером, в технике офорта и темперой, известен сегодня прежде всего как мастер акварели. К настоящему времени учтено около трех тысяч его работ. В последние 6—7 лет жизни Волошин писал пейзажи ежедневно (иногда — по три-четыре в день) и дарил их каждому из своих гостей — и его акварели разбросаны чуть ли не по всей стране.

Перед исследователями стоит задача не только учесть это огромное наследие, но и датировать многие работы, проследить эволюцию живописной техники, оценить художественные достоинства его пейзажей.

Огромно эпистолярное наследие Волошина. Он умел писать письма — а при его дружелюбии, адресатов у него было множество. Волошинский архив сохранился на редкость полно. Значительную его часть составляют его собственные письма, дневники и записные книжки. Сохранились почти все письма Максимилиана Александровича к матери (с 1896 по 1922 г.), переписка с Александрой Михайловной Петровой, феодосийским другом поэта (более чем за 20 лет); некоторые черновые автографы и письма, почему-либо неотосланные. В 1917 году поэт приобрел пишущую машинку — и несколько лет печатал свои письма, оставляя в архиве копии. Часть писем удалось вернуть в Дом поэта Марии Степановне Волошиной, обращавшейся с этой просьбой ко многим бывшим корреспондентам своего мужа.

Значительная часть писем разбросана по архивам — государственным и частным; их надо выявлять, копировать, изучать. В 1976 году в печати появились две первые подборки писем М. А. Волошина — к матери и к Федору Сологубу. В архиве сохранились письма от тысячи двухсот корреспондентов. И среди них: А. А. Блок и В. Я. Брюсов, И. Ф. Анненский и А. Н. Толстой, И. А. Бунин и М. И. Цветаева, К. Ф. Богаевский и А. П. Остроумова-Лебедева. На очереди — каталог переписки Волошина.

Очень важен и неоднозначен вопрос оценки наследия Волошина. Начало XX века — сложный, переломный момент в истории нашей страны; в жизни и деятельности тогдашних деятелей русской культуры много противоречивого. И исследователь должен стремиться к объективности, видя не только достоинства своего героя, но и недостатки, просчеты, заблуждения.

*  *  *

Изучение творчества М. А. Волошина неразрывно связано с изучением его жизненного пути. Материалы для биографии содержатся и в его стихах и в статьях, но особенно много их в его письмах и дневниках. Большой интерес представляют дарственные надписи Волошина на книгах и акварелях. Собиратель А. Ф. Марков разыскал около сорока книжных автографов поэта. Среди них — дарственные Вяч. Иванову, В. Брюсову, А. Ремизову, А. Блоку, А. Белому, В. Татлину, М. Булгакову. Но ясно, что это лишь малая часть книг, которые щедро раздаривал Максимилиан Александрович.

Особый интерес представляет в этом смысле библиотека М. А. Волошина, хранящаяся в его коктебельском Доме. Более девяти тысяч различных изданий разместилось на стеллажах волошинской мастерской: книги и журналы, альбомы и оттиски статей…

Что читал Волошин, чем он особенно интересовался, от кого получал книги? Все это немаловажно для его биографов. Показательно, например, что в библиотеке поэта, начинавшего свой путь с символистами, хранятся отдельные труды К. Маркса и Ф. Энгельса, Г. В. Плеханова и В. И. Ленина. Научное описание библиотеки, проводимое сотрудниками Дома-музея М. А. Волошина, даст большой и важный материал не только для волошиноведов.

Дарственные надписи авторов на книгах волошинской библиотеки подводят нас еще к одной проблеме: изучению окружения М. А. Волошина. В списке лично знавших поэта к настоящему времени около шести тысяч человек. Разумеется, список этот еще не полон, а степень близости различна. С одними Волошин был дружен многие годы, с другими — встретился лишь раз; одни — всемирно известны, другие — ничем себя не проявили. Исследователю предстоит собрать некоторый минимум сведений о каждом: имя и отчество, род занятий, даты жизни. Изучение жизни и творчества Волошина необходимо вести на фоне исторической реальности. Какие события волновали тогда живущих; на что они отозвались, мимо чего не могли пройти? О чем писали тогдашние газеты и как воспринимаются эти события ныне? Необходимо хорошо представлять себе бульвары Парижа и набережные Петербурга, ледники Швейцарии и пустынное коктебельское побережье.

Неоценимую помощь в этом отношении оказывает волошинский фотоархив: несколько сот фотоснимков самого Максимилиана Александровича, его друзей, виды Коктебеля, Парижа, Константинополя. Не всегда снимки Волошина попадали к нему. Целых 20 лет дружил Волошин с К. Бальмонтом, некоторое время они жили на одной квартире: вероятно, им приходилось фотографироваться вместе! А таких снимков пока не обнаружено. В 1975 году музею преподнесли 8 негативов на стекле, снятых в Коктебеле в 1909 году: среди них оказалось два, запечатлевших Волошина с молодым А. Н. Толстым. Три фотографии Волошина удалось обнаружить в букинистическом магазине в Москве, вложенными в одну из книг. Портретные изображения М. А. Волошина, его иконография — ценный биографический материал.

Интерес к личности и к жизни Волошина рос быстрее научного их изучения, что привело к возникновению различных слухов и «легенд». Этих легенд уже достаточно много, они проникают в печать — и некоторых из них следует коснуться. Становясь в ряд с реальными фактами биографии М. А. Волошина, «легенды» тормозят процесс изучения его биографии и мешают созданию верного представления о поэте. Волошин значителен сам по себе и не нуждается в приукрашивании.

Одна из наиболее ходких легенд связана с пребыванием в Коктебеле ряда знаменитых людей. Расхожей фразой стало: «В Доме поэта пел Шаляпин, танцевала Анна Павлова, играл Скрябин». Однако в перечне В. А. Рождественского (в книге «Страницы жизни»), не раз бывавшего в Доме Волошина и интересовавшегося окружением поэта, ни Шаляпин, ни А. Павлова, ни Скрябин не упомянуты. Да и трудно представить себе, чтобы Шаляпина мог привлечь лишенный комфорта дореволюционный Коктебель. В 1913 году после выступления М. А. Волошина с критикой картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван», знаменитый певец писал М. Горькому: «Прочитал сейчас в газетах о Волошине и Бурлюке, глодавших старые кости Репина. Сделалось очень больно и стыдно. Все больше и больше распоясывается хулиган — эко чертово отродье!» Думается, знай Ф. И. Шаляпин Волошина хоть немного, то не отозвался бы так о нем…

О том, что А. Н. Скрябин никогда не бывал в Доме поэта, узнаем из письма Волошина (1916) к А. Н. Брянчанинову. «Музыки А. Н. Скрябина я не знаю совершенно: те годы, когда ее чаще можно было услыхать на концертах, — я провел либо в Париже, либо сидел у себя в Коктебеле. Я слыхал только несколько коротких вещей, исполненных им самим в тот вечер в студии Е. И. Рабенек, когда встретился с ним впервые. Эта встреча была единственной».

Об А. Павловой в архиве Волошина — совершенно никаких упоминаний. Между тем балерина была столь знаменита, что окажись она в Коктебеле, об этом немедленно появились бы сообщения, — прежде всего, в феодосийских газетах. Отмечалось же там прибытие куда менее известных танцовщиц, — таких, как Эльза Виль, Инна Быстренина, Маргарита Кандаурова… Т. В. Шмелева, двоюродная племянница поэта, бывшая балерина, утверждает, что имя Павловой им никогда не называлось.

«В самом начале века в Коктебеле у Елены Оттобальдовны побывал Чехов», — утверждает легенда. Действительно, в «Острове Сахалине» А. П. Чехов упоминает «феодосийский Тохтебель», о котором напомнили ему берега Байкала. Но книга вышла в 1895 году, а писатель был в Коктебеле — проездом — и того раньше: в 1888 г. — за 5 лет до того, как там поселились Волошины. Нет данных о пребывании в Коктебеле И. А. Бунина. В воспоминаниях о Волошине сам Бунин назвал места их встреч: Москва и затем, в 1919 году, Одесса. Приезд академика И. А. Бунина в Коктебель был бы непременно отражен местной прессой. Биографы Бунина А. К. Бабореко и О. Н. Михайлов о путешествии Бунина в Коктебель никогда не слыхали.

Вряд ли соответствует истине утверждение, что М. А. Волошин «отбирал полотна французских импрессионистов» для щукинской коллекции, — якобы засвидетельствованное «сохранившимися в архиве Волошина письмами С. И. Щукина». Таких писем нет и, скорее всего, не было. Дело изображается так, что богатый и не слишком сведущий в искусстве купец Щукин опасливо приценивался к непонятным ему произведениям новейшей живописи, а Волошин терпеливо растолковывал ему их значение и ценность[204]. Достаточно сказать, что С. И. Щукин (бывший на 23 года старше Волошина), по мнению многих, обладал замечательным даром распознавания художественных ценностей и к 1901 году был уже опытным коллекционером. Первая картина Клода Моне появилась в Москве в 1897 году — и привез ее из Парижа именно С. И. Щукин. Волошин же, по его собственным словам, воспитался на живописи передвижников. Определенную роль в его «прозрении» на современную живопись сыграло именно знакомство с коллекцией С. И. Щукина (1903). Правда, признав «новое искусство», Волошин стал ревностным его адептом, — и, находясь подолгу в Париже, мог выполнять отдельные просьбы С. И. Щукина. Свидетельством такой возможности служит письмо Е. О. Волошиной к сыну от 7 февраля 1904 г. «Вчера получила твое письмо с запиской к Щукину и сегодня через час отправляюсь в его галерею… Он принимает по субботам от 8 ч[асов]». Это единственный документ, намекающий на какие-то деловые контакты поэта с собирателем. Сотрудники Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, где хранится щукинская коллекция и идет изучение биографии ее собирателя, также пока не обнаружили никаких дополнительных свидетельств.

Легенда о зарождении в Коктебеле планеризма утверждает, что Волошин «подсказал летчикам Узун-Сырт — планерную гору». Согласно легенде, Волошин, в ответ на рассказы К. К. Арцеулова, только что вернувшегося с состязаний планеристов из Германии, заметил: «Зачем же ездить в Германию, когда у нас есть превосходное место для планерных полетов!» Повел Арцеулова на Узун-Сырт, бросал с обрыва свою широкополую испанскую шляпу — и она не падала: парила в восходящем потоке… Все это становится не так убедительно, если вспомнить, что К. К. Арцеулов — уроженец Восточного Крыма, один из опытнейших русских летчиков, первый советский конструктор планеров, интересовался планеризмом как профессионал. Вот запись рассказа Арцеулова, сделанная мною в Москве 26 января 1972 г.: «Я еще мальчишкой мастерил в Отузах свои первые летные конструкции. В 1908 году я был там по болезни у матери и строил третий свой планер. Изучал окрестные горы, наблюдал полеты орлов. И, хотя в Отузах была подходящая гора, я выбрал Узун-Сырт — и в 1916 году предлагал его для планерных полетов. Весной 1923 года я приехал в Отузы, — перевезти больную мать в Москву. Когда я приехал, она была уже в больнице в Феодосии. По пути туда я зашел в Коктебель, к М. А. Волошину, и мы вместе пошли пешком в Феодосию. Я предложил пойти не напрямик, через Куру-Баш, а через Узун-Сырт. Волошин заинтересовался, как образуется восходящий поток, как можно летать без мотора. Когда мы поднялись на вершину, дул ровный бриз. Я бросил какую-то бумажку, она полетела. Ему это так понравилось, что он бросил свою шляпу — и она перелетела через наши головы…».

20 ноября 1923 года Волошин писал К. И. Чуковскому: «Под Коктебелем на Узун-Сырте в течение двух недель было всероссийское состязание „планеров“. Его организовал мой приятель Арцеулов (летчик и художник — внук Айвазовского). Мы с ним еще весной выбрали место». В 1925 году М. А. Волошин подарил Арцеулову свою акварель с видом Узун-Сырта и надписал ее: «Дорогому Константину Константиновичу, зачинателю Узун-Сырта (1923)».

Легенда о Таиах — скульптурном изображении древнеегипетской царицы, украшающей мастерскую Дома поэта, наиболее разработана. Однако есть основания предполагать, что это мистификация. Можно утверждать, что краеугольный камень этой легенды — утверждение о путешествии поэта в Египет — ошибочно. Не соответствуют истине рассказы о поездках Волошина-гимназиста в Константинополь, о его путешествиях «путями апостола Павла» и Дон-Кихота; преувеличено его участие в строительстве своего дома и в студенческих волнениях в Московском университете. Думается, что со временем возникшие о поэте легенды получат истинное освещение, вымысел удастся отделить от действительности и создать научную, сообразующуюся с фактами его жизни и творчества биографию.

*  *  *

Несколько слов об источниках, о методе работы и о целях исследователей жизни и творчества М. А. Волошина. Материалы поэта и о нем мы находим в государственных архивах. Подавляющая часть материалов Волошина хранится в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР в Ленинграде: сотни писем М. А. Волошина к ряду лиц и писем к нему, дневники и записные книжки поэта, альбомчики набросков, вырезки из газет. Эти поистине бесценные сокровища бережно сохраняла в течение сорока лет Мария Степановна Волошина, а затем передала их на государственное хранение. В настоящее время материалы фонда обрабатываются и уже служат исследователям.

Самостоятельные фонды М. А. Волошина образованы в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ), в рукописных отделах Института мировой литературы имени М. Горького (ИМЛИ), Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина и Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Отдельные материалы о М. А. Волошине имеются в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, в Институте Маркса — Энгельса — Ленина, в Государственном Русском музее, в Государственном музее музыкальной культуры, в Крымском областном архиве, в рукописных отделах Государственной Третьяковской галереи, Государственного Исторического музея, Феодосийской картинной галереи имени И. К. Айвазовского и других.

Частные собрания менее доступны исследователю, — но все же и в них волошиноведы почерпнут немало. Акварели и письма Волошина, его фотографии и книги хранятся в Москве и Ленинграде, Киеве и Одессе, Кисловодске и Алма-Ате, во Франции и Швейцарии. Современников М. А. Волошина остается все меньше, но эстафету любовного отношения к наследию поэта перенимают их дети и внуки, они берегут крупицы волошинской мысли, искусства и делятся ими с исследователями.

Существенным источником сведений о Волошине становится печать. Воспоминания о Максимилиане Александровиче появляются в журналах, газетах, в мемуарной литературе. Если в 50-е годы его имя упоминалось в советской печати один-два раза в год, то в 1972 году — 28, в 1973 — 38, в 1974 — 54, в 1976 — 86 раз.

Обилие материала диктует необходимость систематизации сведений о М. А. Волошине, — основным способом которой является каталогизация. В Доме-музее М. А. Волошина в настоящее время существует карточная опись его стихотворений, переводов, литературно-художественных статей. Составлены именной, географический, предметный указатели ко всему поэтическому, критическому и эпистолярному наследию поэта. Библиография о Волошине на русском языке насчитывает более двух тысяч названий. Подготовлена подробная «Летопись жизни и творчества М. А. Волошина». Начата работа над описанием произведений живописи М. А. Волошина и над каталогом его писем.

Хочется вспомнить одно начинание. В октябре 1936 года ленинградский поэт Н. Лебедев задумал подготовить десятитомное собрание сочинений М. А. Волошина. План его был таков: 1—2 тома — стихотворения, 3-й том — переводы, 4—6-й — статьи, 7-й — автобиографии, дневники, записки и заметки Волошина, 8—9-й — письма, 10-й — «Летопись жизни и творчества Волошина», библиографии трудов Волошина и о нем, воспоминания о Волошине. Этот план может быть принят и сегодня; структура и содержание этого издания намечены удивительно заманчиво…

Создание научных монографий о поэтическом и художественном творчестве М. А. Волошина и обстоятельной популярной его биографии — еще одна из перспективных задач волошиноведения. Все это поможет дать Максимилиана Волошина народу, сделать этого человека, по своему масштабу приближающегося к деятелям высокого Возрождения, достоянием многих и многих.

В. П. Купченко

БИБЛИОТЕКА М. А. ВОЛОШИНА

Библиотека Максимилиана Волошина — своего рода раритет эпохи русского символизма и первого послереволюционного десятилетия. Об ее «исключительной ценности» писал в 1935 году А. А. Сидоров: «Здесь я нахожу ряд книг, отсутствующих в лучших библиотеках Москвы; первоиздания французских поэтов и писателей конца XIX — начала XX вв., ряд ценнейших монографий по французскому искусству, комплекты научно-литературных журналов — все это подлинное богатство»[205]. В разные периоды жизни Волошин неизменно называл, как самые большие свои ценности, дом и библиотеку.

Собирать книги Волошин начал с гимназических лет, — тратя на покупку их пятачки, которые мать давала ему на завтрак. Постепенно библиотека росла — и, несомненно, пристройка к дому мастерской в 1913 году была вызвана необходимостью разместить книги. Особенно много их прибывало после каждой поездки Максимилиана Александровича в Париж. Он приобретал книги у издателей Леру, Ларусса, Кальман-Леви, Ашетт, Колена, Дорбо, — пока его постоянным «либрером» не стал Альфонс Пикар. Немало книг было приобретено в магазинах Ф. Ф. Павленкова, товарищества М. О. Вольф, получено от издательства Сабашниковых. В советское время Волошин выписывал издания Археографической комиссии и издательства «Academia», регулярно получал книги издательства «Никитинские субботники». Немало книг было подарено поэту авторами.

Щедрый во всем, избравший своим девизом: «Вы отдали, и этим вы богаты», — Волошин с большой неохотой расставался даже на время с полюбившейся ему книгой. М. И. Цветаева пишет об этой его «святой жадности»: «Сколько выпущенных из рук книг — столько побед над этой единственной из страстей собственничества, для меня священной: страстью к собственной книге»[206]. Свидетельством преодоления этой страсти остается в Доме поэта толстая тетрадь с записями выдававшихся книг. Но — как «выдававшихся»?.. Гости Волошина, взяв книги, обычно сами записывали их названия! В собственноручно написанном объявлении Максимилиан Александрович требовал: «Берущие книги: I. Сообщают мне о каждой выбранной. II. Сами записывают ее в тетрадь. III. Не берут на берег. Не перегибают. IV. Не передают друг другу».

Увы, далеко не все соблюдали эти элементарные правила: до сих пор в некоторых книгах обнаруживается песок с пляжа… А сколько было «зачитано»?.. В Доме поэта отсутствует целый ряд книг, которые, судя по разным упоминаниям, прежде у Волошина были: «Камень» О. Мандельштама, «Версты» М. Цветаевой, «Столп и утверждение истины» П. Флоренского и другие. Некоторые издания прямо выделялись на «съедение» гостям. В их числе книги «Универсальной библиотеки», библиотеки «Огонек», дубликаты. Многие из этих книг представляют сейчас большую редкость.

К сожалению, опись библиотеки была составлена только в 1940 году — и выявить ее утраты до этого времени почти невозможно. Между тем после смерти Волошина Дом был широко открыт для посетителей: в мастерской занимались все, кто проявлял какой-то интерес к творчеству поэта, — и это доверие порой наказывалось. Так, известно, что было украдено несколько книг А. Блока с дарственными надписями Волошину (об одной из них, находящейся в частном собрании, сообщил мне в 1975 году московский коллекционер А. Ф. Марков). Уже в 60-е годы исчезли некоторые работы Ф. Ницше, 3. Фрейда, роман А. Белого «Крещеный китаец» (с дарственной надписью автора), семитомное собрание сочинений А. Ремизова; в 1974 году пропал альманах «Гриф». И только в исключительных случаях удавалось находить отдельные из утраченных книг: В. А. Мануйлову посчастливилось приобрести в 1974 году «Восьмистишия» Татиды (Берлин, 1923) с дарственной надписью Волошину; Р. П. Хрулевой повезло с «Переводами» А. Ремизова (1909) и «Из двух книг» М. Цветаевой (1911).

Волошин свои книги никогда не пересчитывал и количество их называл приблизительно: 5—6—8 тысяч. В 1931 году, в дарственной записи Союзу советских писателей, он исчислил свою библиотеку в «8—9 тысяч томов (приблизительно), из коих большая часть на французском языке»[207]. Думается, что около тысячи можно было бы прибавить — ибо и сейчас мемориальная библиотека М. А. Волошина насчитывает 9200 названий — книг, журналов, газет, оттисков статей.

*  *  *

Состав библиотеки М. А. Волошина — яркое свидетельство эрудиции и разнообразия интересов поэта. Помимо художественной литературы, книг по литературоведению, истории, философии, искусству, отдельными книгами представлены астрономия, археология, физика, ботаника, геология. Мария Степановна внесла в библиотеку ряд книг по медицине, — для которых на волошинских полках также был выделен уголок.

В расстановке книг у Волошина, по-видимому, была определенная система. Кое-где на полках до сих пор сохраняются остатки бумажных наклеек с совершенно выцветшими надписями. На одной можно разобрать написанное рукой Максимилиана Александровича: «Собрание соч.». Требование ставить книги на закрепленное за ними место, без сомнения, выполнялось далеко не всеми. Усилия Марии Степановны сохранить порядок на полках незыблемым порою были напрасны. Отдельные тома в собраниях сочинений стоят иногда в разных местах. Но и сейчас можно проследить примерное размещение книг на стеллажах: над лестницей на хоры — беллетристика, поэзия, литературоведение, альманахи. На хорах — журналы, книги по философии, естествознанию, истории, искусству, путеводители. В летнем кабинете — книги на французском языке, словари, оттиски статей.

Состав библиотеки убеждает, что Волошин преувеличил число французских изданий: их не более одной третьей части. В небольшом количестве книги на немецком, итальянском, английском языках. Полиглотом Максимилиан Александрович не был. Основательно и всесторонне поэт знал, помимо русского, французский язык. Однако со словарем он читал и по-немецки, и по-английски, и по-итальянски. Словари этих языков (а также испанского, шведского, болгарского) стоят на полках его библиотеки. Собираясь в 1903 году на Дальний Восток, Волошин начал изучать японский язык, — памятью чего остается «Японско-русский словарь» И. Гошкевича 1857 г. По соседству — учебник древнееврейского языка, — который поэт одно время штудировал, задумав прочесть Библию в оригинале.

Волошин любил просто читать словари, — особенно «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля. В библиотеке словарь Даля представлен двумя изданиями: 1880 и 1903 годов. Следы чтения хранят выпуски «Материалов для словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского. Свидетельством интереса поэта к античности стоит «Гомеровский словарь» Вл. Краузе (Спб., 1880). Из справочников Волошин больше всего ценил тридцатитомную «La grand Encyclopedia» (изд. H. Lamiraudt) — неисчерпаемый источник сведений, особенно по гуманитарным отраслям знания. Настольной книгой Максимилиана Александровича был энциклопедический словарь «Petite Larousse». В последние годы жизни, по случаю, поэт приобрел «Энциклопедический словарь» Ф. Брокгауза и И. Ефрона.

Большое место на полках библиотеки занимают повременные издания, — прежде всего, журналы. Из русских это: «Вестник Европы», «Исторический вестник», «Вестник иностранной литературы», «Былое», «Мир искусства»; журналы, в которых Волошин сам принимал участие: «Новый путь», «Весы», «Перевал», «Золотое руно», «Аполлон», «Русская мысль». Значительно больше французских журналов: «Mercure de France», «Revue Bleue», «Revue des Idees», «La Revue Hebdomadaire», «La grand Revue», «L'Illustration», «L'Art et Les Articles», «L'Art Vivant» — и многие другие. Сохранились отдельные номера французских журналов с участием Волошина: «Ecrits poure e'Art» (1905) и «L'Elan» (1915).

Среди книг на русском языке на 1-м месте собрания сочинений классиков, в значительной части — в виде приложений к «Ниве». На 2-м месте — произведения писателей начала XX века, — в том числе, друзей и знакомых Максимилиана Александровича. Сохранилось 22 книги К. Бальмонта, 14 — В. Брюсова, 21 — Ф. Сологуба, по 14 — А. Белого и А. Н. Толстого, 8 — Г. Чулкова, 6 — А. Ремизова, 7 — А. Блока, по 5 — М. Цветаевой и М. Кузмина, 4 — Вяч. Иванова. Нельзя не заметить, что собрание это далеко от полноты. Многих книг перечисленных авторов недостает. В. Ходасевич, Н. Клюев, А. Ахматова представлены одной-двумя книгами; книги О. Мандельштама, В. Нарбута отсутствуют вовсе.

Довольно богат раздел философии — на русском и французском языках. Это — труды А. Бергсона, А. Шопенгауэра, Г. Спенсера, Д. Дидро, Н. А. Бердяева, В. С. Соловьева, В. В. Розанова, К. Н. Леонтьева; серия монографий по философии Куно Фишера и т. п. Несомненный интерес в библиотека Волошина представляет «Коммунистический манифест» К. Маркса и Ф. Энгельса (М.: Воля) и «Нищета философии» К. Маркса. Поэт особенно ценил работы Ф. Энгельса, — и в 1920 году выступил в Феодосии с чтением своего стихотворения в честь Энгельса[208]. В библиотеке Волошина сохранились работы В. И. Ленина «Как коммунисты-большевики относятся к среднему крестьянству» и «Государство и революция».

Всеобщая история представлена у Волошина сочинениями Г. Вебера, И. Иегера, Ф. К. Шлоссера; история древнего мира, интересовавшая поэта, — трудами Д. Г. Брестеда, М. С. Корелина, Г. Масперо, А. Морэ, З. А. Рагозиной, Э. Ренана, Г. Ферреро. Особый интерес вызывала у Волошина история Великой французской революции и связанные с ней сочинения П. Кропоткина, Г. Кунова, И. Тэна, А. Ламартина, Ж. Ленотра. Но, разумеется, больше всего книг — по истории России: от «Летописи по Ипатскому списку» до сборников «Падение царского режима» и периодики 20-х годов. Богато представлена мемуаристика, русская и французская.

Большое место занимают в библиотеке Волошина книги по искусству. Из общих трудов — это трехтомная «История искусств» Карла Вермана, «История живописи всех времен и народов» А. Н. Бенуа, 5 томов «Histoire de l'Art» Андре Мишеля (A. Colin), альбом «Le musee l'Art» (Larousse). В разделе искусства России — «История русского искусства» И. Грабаря и его же монография о В. А. Серове; «История гравюры» Э. Голлербаха, «Страницы художественной критики» С. Маковского, том «Словаря русских художников» И. Собко. Среди редкостей — альбом «Семь плюс три», выпущенный в Харькове в период гражданской войны тиражом 200 экземпляров; брошюры о живописи Давида Бурлюка; альбом «16 автолитографий» Б. Кустодиева, тираж 300 экземпляров. Редкими являются каталоги выставок «Бубнового валета», «Мишени», «Ослиного хвоста», «Союза молодежи».

Зарубежное искусство представлено книгами на французском языке; больше всего изданий по искусству Италии и Франции. Здесь можно отметить каталоги парижских салонов и выставок Эрмитажа; богато иллюстрированные монографии о Леонардо да Винчи А. Волынского (Киев, 1909), о Фелисьене Ропсе Э. Рамиро (Париж, 1905), о Рафаэле Э. Мунта и о Рубенсе Э. Мишле (обе — Париж, 1900). Среди редкостей — книжка В. Бабаджана «Сезанн» (Одесса, 1919); одна из первых книг о кубизме А. Глеза и Ж. Метценже (Париж, 1912), трехтомник о религиозном искусстве Франции Эмиля Маля (Париж, 1902, 1908, 1924), роскошный альбом Т. Кутлера «Грамматика японского орнамента и рисунка» (Лондон, 1880).

Страстный путешественник, Волошин любил «путешествия по карте» и путеводители. В его собрании — «бедекеры» по Испании, Греции, Германии, Италии, Швейцарии, Франции, Турции, где он бывал; по Палестине и Сирии, куда он собирался; путеводители по Дунаю, Луаре, по отдельным городам Европы. Житель Крыма, глубоко интересующийся его историей и природой[209], Волошин не собрал сколько-нибудь значительной «Таврики». Несколько путеводителей (1889, 1896, 1907, 1914, 1925), «Флора Крыма» В. Аггеенко (1890), ряд брошюр и оттисков статей, подаренных ему крымоведами (Н. С. Барсамовым, А. С. Башкировым, Л. П. Колли, А. И. Полкановым, Н. Л. Эрнстом), — и все.

«Редкостей» в библиотеке Волошина немного. Книг XVIII века — единицы; самым старым изданием является «Всеобщая история» М. Б. Боссюэ, изданная в Амстердаме и Лейпциге в 1708 году (J.—B. Bossuet. Histoire universelle. (Т. III). Amsterdam et Leipzig, 1708). Редки некоторые провинциальные издания: альманахи «Пьяные вишни» (Харьков — Одесса, 1920), «К искусству!» (Феодосия, 1919), «Ковчег», выпущенный тиражом 100 экз. (Феодосия, 1920). Примечательна книга «О трех рыцарях и рубахе» Жака де Безье (в пер. И. Эренбурга), рисунки и текст которой были выполнены худож. Иваном Лебедевым в технике гравюры на дереве (М., 1916), и сборник стихов Валентина Парнаха «Словодвиг» (Париж, 1920) с рисунками Н. Гончаровой и М. Ларионова. Самая редкая из русских книг волошинской библиотеки, по-видимому, «Что есть табак» А. Ремизова, изданная в 1908 году в 25-ти именных экземплярах.

О творческих связях Волошина говорят книги и оттиски статей с дарственными надписями их авторов. Среди дарителей И. Ф. Анненский, Ю. Г. Балтрушайтис, А. А. Биск, Ю. Н. Верховский, С. М. Городецкий, С. Я. Елпатьевский, М. А. Зенкевич, Л. Д. Зиновьева-Аннибал, Вяч. И. Иванов, А. А. Кипен, С. А. Клычков, А. А. Кондратьев, И. С. Кондурушкин, С. Кречетов, К. А. Липскеров, М. Л. Лозинский, С. К. Маковский, Н. И. Манасеина, Вас. И. Немирович-Данченко, И. А. Новиков, С. Я. Парнок, П. П. Потемкин, В. А. Пяст, А. М. Ремизов, С. Н. Сергеев-Ценский, П. С. Соловьева, Ф. К. Сологуб, Л. Н. Столица, А. Н. Толстой, М. И. Цветаева, Анаст. Чеботаревская, К. И. Чуковский, Г. И. Чулков, Эллис. В числе дарителей более поздних лет: П. Г. Антокольский, А. А. Антоновская, А. Б. Гатов, П. Н. Зайцев, С. С. Заяицкий, В. К. Звягинцева, В. М. Инбер, А. Кочетков, Е. А. Новская, Л. Е. Остроумов, Е. Г. Полонская, П. А. Радимов, В. А. Рождественский, М. А. Тарловский, С. 3. Федорченко, Н. К. Чуковский, Т. В. Чурилин, М. С. Шагинян, Г. А. Шенгели, И. Г. Эренбург. На книгах — автографы литературоведов (М. С. Альтман, Е. Я. Архиппов, А. И. Белецкий, Д. Д. Благой, Н. Л. Бродский, Б. А. Грифцов, Л. П. Гроссман, К. Л. Зелинский, В. Л. Комарович, Е. Ланн, М. Н. Розанов, А. А. Смирнов, А. А. Цинговатов, Б. И. Ярхо); искусствоведов (А. Г. Габричевский, Э. Ф. Голлербах, С. Н. Дурылин, А. П. Новицкий, М. А. Петровский, Т. И. Сорокин, С. С. Тройницкий); философов (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. В. Розанов, П. А. Флоренский, Г. Г. Шпет); художников (К. Е. Костенко, И. Лебедев, И. К. Пархоменко, В. В. Воинов, Б. М. Кустодиев, Н. И. Струнников). Среди книг этого ряда — труды инженера В. П. Ветчинкина, геологов. Ф. Ю. Левинсон-Лессинга и А. Ф. Слудского, зоолога И. И. Пузанова, лингвиста А. М. Пешковского, биологов В. И. Никитина и Е. Ф. Скворцова, экономиста И. X. Озерова, археолога Б. П. Денике, шахматиста А. Ф. Ильина-Женевского, юриста О. Б. Гольдовского, медиков К. А. Белиловского, В. М. Когана, К. И. Платонова, В. Д. Шервинского.

Волошину дарили свои книги Рене Аркос, Никола Бодуэн, Альбер де Берсокур, Альбер Кайе, Ричиото Канудо, Александр Мерсеро (Эшмер-Вальдор), Рене Гиль, Адольф Лакузон, Поль Ленуар, Виктор Литчфус, Виктор-Эмиль Мишле, Жорж Польти, Иванго Рамбоссон, Валентин де Сен-Пойн, Адриан ван-Бевер, Жан Варио, Альбер Вердо, Шарль Вильдрак.

Приведем некоторые из дарственных надписей Волошину. На книге «Горящие здания» (М., 1900) подпись-автограф: «Максу Волошину. …и меня поймут лишь души, что похожи на меня. Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня. 21 марта 1903. Москва. К. Бальмонт». «Дорогому Максимилиану Александровичу Волошину» подарил свой сборник «Зеркало теней. Стихи 1909—1912 гг.» (М., 1912) В. Я. Брюсов — «в знак неизменной дружбы» «в день выхода книги и моих именин 9 марта». Л. П. Гроссман, познакомившийся с Волошиным в Одессе, подарил ему свой «Портрет Манон Леско» (Одесса, 1919) в «знак признательности за его сближение Анри де Ренье с Тургеневым, давшее основной тон этому этюду. Л. Гроссман. 13/26.II.919». На исследовании «Сибирь в творчестве В. И. Сурикова» (М., 1930) надпись-автограф: «Милому Максу — с любовью — книжку, которой не было бы на свете, если б не было „Сурикова“ М. Волошина, посылает С. Н. Дурылин».

Многие надписи говорят о высокой оценке творчества Волошина более молодыми литераторами. Дарственная надпись к стихам «Вполголоса» (М., 1928): «Максимилиану Александровичу Волошину, высокому мастеру, к чьему голосу я прислушиваюсь с любовью. С. Парнок. 30.XI.1928. Москва». Сборник Литературного центра конструктивистов «Госплан литературы» (М.—Л., 1925) с подписями-автографами К. Зелинского, И. Сельвинского и В. Инбер под текстом: «Максимилиану Волошину — тому, кто в своем „Подмастерье“ сказал, что „стих создает безвыходность, необходимость, сжатость“, — дав, т[аким] о[бразом] первую формулу конструктивизма в поэзии. 25.V.27». Волошину-мастеру слова посвящены дарственные надписи Тихона Чурилина («Конец Кикапу». М., 1918) и Мариэтты Шагинян («Искусство сцены». — Ростов-на-Дону, 1919): «27.1.1921. Первая крепкая встреча. Единственному сотворчески поэту — передатчику французских мастеров слова и мастеру звукослова от Тихона Чурилина»; «Подмастерью, сумевшему стать мастером. Максимилиану Волошину от Мариэтты Шагинян. 1919, 30-е июня. Нахичевань н<а>/Д<ону>».

Роман «Барсуки» Л. М. Леонова (М., 1925) надписан: «Максимилиану Александровичу Волошину в знак уважения и любви от автора. 17 июня 1925. Коктебель». Книгу «Сполохи» (М., 1926) сопровождает надпись-автограф: «Максимилиану Александровичу Волошину, с глубокой благодарностью, уважением и любовью к его творчеству. В. Луговской, март 1927 г.». На книге «Февральский снег» (Харьков) надпись-автограф: «Максимилиану Волошину — одному из прекрасных, незабываемых учителей слова. Ал. Малышкин. Коктебель. 26/VII—1929 г.». «Золотое веретено» В. А. Рождественского (Пб., 1921) хранит такую надпись: «Дорогому Максу — эта юношеская книга, отмеченная влиянием и его поэтического гения. В. Р. 14/Х—29 г.». П. А. Павленко оставил в доме поэта сборник рассказов «Анатолия» (М., 1932) с автографом: «Максимилиану Александровичу Волошину — хозяину Киммерии — от нового подданного П. Павл[енко] 15.VI.32»…

*  *  *

Для Волошина книги были «постоянным орудием работы». Ему был чужд культ книжного знания, кабинетного затворничества: «Книги, природа и люди… Это три ступени моей души», — писал он в 1911 году[210]. Ценность книги в том, что она способствует рождению собственных мыслей: «Мне книга дает только тогда, когда глаза отрываются от нее и я вижу свое… Я люблю думать над книгой, как любят думать под музыку…». «Одиночество, книги и мысли», — записывает Волошин в дневнике (июнь 1905 г.)[211]. К сожалению, Волошин записывал из этих мыслей немногое. Чаще всего на полях книг ставились карандашом крестики, отчеркивались отдельные строки; в книгах французских надписывался перевод отдельных слов и выражений. На авантитуле сборника Николая Тихонова «Брага» (М.; Пб., 1922) Волошин выписал названия привлекших его внимание стихов: «Баллада о синем пакете», с. 60, «Баллада о гвоздях», с. 57, «Сами», с. 105. В книге Альфонса Сеше и Жюля Берто «L'Evolution du Theatre Contemporain» (Париж, 1908) Волошин делает примечание: «Смысл этого в том, что французс[кая] публика смотрит на пьесу не как на художественное произведение, а как на кусочек жизни. Жизни она выражает одобрение или неодобрение». Известный афоризм, приводимый в книге Д. Рескина «Искусство и действительность» (М., 1900): «Девушка может петь о своей утраченной любви, но скряга не может петь о потерянных деньгах», — вызвал возражение Волошина: «Почему? Разве Скупой Пушкина не поэт? А ведь он то же самое мог бы сказать, утратив свои деньги».

При чтении французских стихов поэт иногда записывал строки перевода. В книге Анри де Ренье «Portraits et Souvenirs» (Париж, 1913) на с. 338 читаем: «И вся пустынная страна Цветет святыми именами», — образ, сопоставимый с Киммерией, дорогой сердцу поэта. Много переведенных строк в книгах Э. Верхарна — одного из самых любимых поэтов Волошина. Книга стихов Жюля Лафорга вызвала стихотворную ее оценку:

Эти страницы — павлинье перо,

Трепет любви и печали.

Это больного поэта — Пьеро

Жуткие salto-mortale…

Это четверостишие вошло затем в первую книжку стихотворений Волошина, с пометкой «На книге Лафорга».

Книга и воспринималась поэтом как часть человеческого бытия. В заметках по истории книгопечатания он записал: «Жилище человека — его раковина. Книга — его жемчужина: болезнь и драгоценность». В трудную минуту жизни книги были для поэта опорой, друзьями, которые не могут предать:

Мой кров убог. И времена — суровы.

Но полки книг возносятся стеной.

Тут по ночам беседуют со мной

Историки, поэты, богословы.

И здесь их голос, властный, как орган,

Глухую речь и самый тихий шопот

Не заглушат ни южный ураган,

Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот…

(«Дом поэта»)

В. И. Цветков

М. А. ВОЛОШИН И ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ

Глубокая эрудиция в естественнонаучных вопросах является значительной чертой поэтического облика Максимилиана Волошина. В этом качестве следует видеть не столько дань личным склонностям и увлечениям поэта и не столько проявление присущей его натуре многогранности, сколько важнейшую деталь всей его творческой концепции, усилие преодолеть то трагическое разделение путей искусства и науки, которое возникло, по словам Волошина, в эпоху, непосредственно следовавшую за Ренессансом.

Волошин — не ученый, а поэт, и он нигде не позволяет своему научному багажу играть самодовлеющую роль, никогда не переходит грань, отделяющую поэзию от дидактики. Естественнонаучные знания вовлекаются в поэтический мир Волошина в двояком качестве. С одной стороны, это источник сведения о материале творчества, материале не в смысле языка, а в смысле образного строя. Знание вещной, предметной стороны мира позволяет поэту обогатить арсенал изобразительных средств, ввести неожиданные и емкие аналогии, основанные на достижениях аналитического научного метода. Сюда относится вся поэтическая астрономия ранних циклов Волошина, именно этот аспект имеет в виду поэт и художник, когда сожалеет об отсутствии «художественной метеорологии» и «художественной геологии». Поэтическое опосредствование действительности, по Волошину, должно иметь под собой твердый фундамент знания. С другой стороны, само научное познание мира интересует поэта как исторический и духовный процесс. Какие взлеты и какие падения принесла человеческой душе неуемная жажда знания? Что получил и что потерял человек благодаря науке?

В дальнейшем я буду касаться только связи произведений Волошина с физикой и астрономией — фундаментальными науками, занимающимися наиболее общими вопросами физической картины мира.

Астрономические образы присутствуют во многих ранних стихах Волошина, и не перестаешь удивляться их точности. Вот, например, в киммерийском вечернем пейзаже появляется «…низко над холмом дрожащий серп Венеры / Как пламя воздухом колеблемой свечи». Утренняя и вечерняя звезда Венера на самом деле является планетой, меняющей свои фазы подобно Луне; правда, диск ее имеет столь малые видимые размеры, что увидеть серп Венеры без помощи оптических приборов могут только люди с чрезвычайно острым зрением.

Оба венка сонетов Волошина — «Corona Astralis» и «Lunaria», отнюдь не посвященные астрономической теме, целиком построены на астрономических образах, реализующих мысль автора. Это, например, развернутое сравнение пути особенной человеческой души, души поэта и скитальца, с путем кометы в упорядоченном мире других небесных тел.

…Мы правим путь свой к солнцу, как Икар,

Плащом ветров и пламени одеты.

Но — странные, — его коснувшись, прочь

Стремим свой бег: от солнца снова в ночь —

Вдаль, по пути парабол безвозвратных…

Чтобы оценить точность сравнения, нужно представлять себе особенности движения комет. Большинство из них приходит непредсказуемо из периферийных частей солнечной системы, чтобы, во много раз увеличив свою яркость вблизи Солнца, несколько кратких месяцев просиять на небосводе, а затем навсегда удалиться, постепенно затухая, по разомкнутой («безвозвратной») кривой — параболе.

Очень большое место тема научного познания мира занимает в самом крупном поэтическом произведении Волошина — цикле «Путями Каина», в котором поэт, по его собственным словам, «формулировал „почти все“ свои „социальные идеи“». Волошин был свидетелем первых громких успехов того процесса, который мы теперь называем научно-технической революцией, но отнюдь не разделял безоглядного восторга многих современников по поводу достижений этого процесса. Нескрываемая ирония, часто переходящая в сарказм, сопровождает авторское описание завоеваний науки в разные эпохи, и особенно открытий гордого своим научным взлетом XX века:

Наедине с природой человек

Как будто озверел от любопытства:

В лабораториях и тайниках

Ее пытал, допрашивал с пристрастьем,

Читал в мозгу со скальпелем в руке,

На реактивы пробовал дыханье,

Старухам в пах вшивал звериный пол. …

Но неуемный разум разложил

И этот мир,

Построенный на ощупь

Вникающим и мерящим перстом.

Все относительно:

И бред и знанье.

Срок жизни истин —

Двадцать — тридцать лет, —

Предельный возраст водовозной клячи.

От чувственных реальностей осталась

Сомнительная вечность вещества

Подточенного тлею энтропии.

Перебирая длинную цепь исследователей и преобразователей мира, Волошин обнаруживает во главе ее символическую фигуру первоубийцы Каина, который совершил не только первое насилие над человеком, но и первое насилие над природой. Путь Каина — это путь насилия, он может привести только к мрачному и жестокому бездуховному миру, к трагическим мировым катастрофам. И вместе с тем вникающий в природу и тем более преобразующий ее человек не может не вызвать в ней тяжелых нарушений, последствия которых неизбежно испытает на себе, поскольку Вселенная есть единый строй и организм.

Любопытно, что физика XX века также пришла к выводу о серьезной роли искажений, вносимых инструментом познания в изучаемую систему. Особенно ярко это отразилось в принципе неопределенности Гейзенберга, утверждающем принципиальную невозможность одновременного точного знания двух взаимосвязанных величин, описывающих состояние частицы: чем точнее известна одна, тем менее определенной становится другая.

Согласно Волошину, разум не воплощает творческую функцию человека, скорее наоборот:

Разум

Есть творчество навыворот, и он

Вспять исследил все звенья мирозданья.

Научное познание по своей природе аналитично, склонно к разложению видимых реальностей на первоэлементы, в то время как задачей творчества является синтез, создание новых форм. Наука есть способ познания причинности и необходимости мира, притом познания, искаженного исторической перспективой, невозможностью выйти за пределы изучаемого процесса. А по Волошину именно мятеж против законов необходимости и естества является спасительным горением человеческой души. Он бессмыслен с точки зрения незыблемости законов природы, но преобразует внутренне самого человека.

«Научные» главы цикла «Путями Каина» поражают той же удивительной точностью, что и ранние стихи Волошина. Поэт непринужденно оперирует научно-историческими фактами, показывает солидное знание классических теорий и, что удивительнее всего, совершенно свободно обращается со сложными, зачастую чувственно непредставимыми понятиями современной ему физики, такими, например, как энтропия или кривизна пространства. При этом Волошин не просто вникает в эти понятия, а использует их в своих размышлениях о путях человечества.

Нужно сказать несколько слов об источниках научных знаний Волошина. Они очень солидны и авторитетны. На полках библиотеки поэта стоят испещренные его пометками книги Эйнштейна и Макса Борна, Иоффе и Анри Пуанкаре. Это не специальные научные труды, но популяризация науки на высочайшем уровне, авторское изложение самой сути физических теорий. Волошин пользуется этими источниками там, где речь заходит о современной науке, всегда, впрочем, оставляя за собой последнее слово и суждение. Приведу пример. В книге известнейшего английского астрофизика Эддингтона, вышедшей на русском языке в 1923 году, рукой поэта отмечены такие слова: «Мы сознаем искажение, вносимое в царство природы нашей узкой точкой зрения, с которой мы наблюдаем ее, и стараемся поместиться так, чтобы исключить это искажение — так, чтобы наблюдать то, что в самом деле есть. Но это тщетное стремление. Куда бы мы ни поставили нашу камеру, фотография необходимо оказывается двумерным изображением, искаженным соответственно законам перспективы; никогда нет точного сходства с самим предметом».

У Волошина в главе «Космос» цикла «Путями Каина»:

Как глаз на расползающийся мир

Свободно налагает перспективу

Воздушных далей, облачных кулис,

И к горизонту сводит параллели,

Внося в картину логику и строй, —

Так разум среди хаоса явлений

Распределяет их по ступеням

Причинной связи, времени, пространства

И укрепляет сводами числа.

Здесь кончается изложение поэтически оформленной мысли Эддингтона. Далее — вывод:

Мы, возводя соборы космогонии,

Не внешний в них отображаем мир,

А только грани нашего незнанья.

Какое же, в конечном итоге, место занимает наука в мировоззрении и творчестве поэта Максимилиана Волошина? Как уживается гордость художника точностью своих произведений с уничтожительной характеристикой все разъедающего разума?

Вслушаемся в волошинские строки:

Ступени каждой в области познанья

Ответствует такая же ступень

Самоотказа:

Воля вещества

Должна уравновеситься любовью.

Самоотказ, самоограничение, самообуздание — вот чего требует от человека увеличение суммы знаний. Чем больше наша власть над природой, тем в более жесткие моральные рамки должен человек укладывать свое поведение. Не бездумное служение прихотям своего тела, не праздный интерес к механике мироздания — задача человеческой науки. Она является одним из поприщ любви — самой высокой и светлой способности человека.

Проверь

Весь внешний мир:

Везде закон, причинность,

Но нет любви:

Ее источник — Ты!

Кажется, что Волошин пророчески предвидел наше время, когда человек реально вступил в конфликт с природой, которую теперь он зовет окружающей средой. Мы уже потеряли многие ценности — чистый воздух и чистую воду, прекрасные леса, удивительных животных. Сейчас мы пытаемся предпринять меры по охране и защите уцелевших природных богатств, но все эти меры будут тщетными, если в каждом из нас не будет звучать истинная любовь к природе, если каждый не будет готов во имя этой любви на самоограничение и на жертву.

По глубине охвата научной темы Волошину нет равных в поэзии XX века. Лишь в прошлом, в творениях гигантов типа Лукреция или Гёте мы находим подобный синтез науки, философии и поэзии. Но в их время наука была гораздо менее изощренной и расчлененной, чем в XX веке. Волошин шел по свежим следам сложнейшего научного процесса не только с пониманием, которое в его время само по себе было доступно немногим, но и с немедленной поэтической оценкой, с определением места этого процесса в общем ходе истории культуры. По Волошину путь познания и преобразования мира, путь «земного мятежа» представляет ценность не как средство к созданию удобств для современного человека как он есть, а как «первый шаг к пожарищам любви», как попытка «пересоздать себя», как способ

…выплавить из мира

Необходимости и разума

Вселенную Свободы и Любви.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН [212]

Аввакум, протопоп 31, 72

Аггеенко В. 118

Адалис (Эфрон) А. Е. 87

Айвазовский И. К. 111

Алексеев В. М. 54

Альтман М. С. 119

Амфитеатров А. В. 15

Андреев Л. Н. 15, 98—100

Андреев Ю. А. 93

Анненский И. Ф. 108, 119

Антокольский П. Г. 64, 119

Антоновская А. А. 119

Аракчеев А. А. 73

Аркос Р. 119

Архиппов Е. Я. 60, 80, 81, 89, 119

Арцеулов К. К. 111

Асеев Н. Н. 8

Асыка, вогульский князь 104

Ауслендер С. А. 90

Ахматова (Горенко) А. А. 32, 117

Бабаджан В. С. 118

Бабореко А. К. 110

Багрицкий Э. Г. (Дзюбин) 9, 23

Бакунин М. А. 24

Балтрушайтис Ю. К. 119

Бальмонт К. Д. 15, 18, 62, 81, 97, 109, 117, 120

Барбье О. 106

Барсамов Н. С. 118

Башкиров А. С. 118

Бевер А. ван 119

Безье Ж. де 118

Белецкий А. И. 119

Белиловский К. А. 119

Белый А. (Бугаев Б. Н.) 6, 22, 25, 80—90, 94, 108, 115, 117

Бенуа А. Н. 3, 118

Бергсон А. 117

Бердяев Н. А. 117, 119

Берковский Н. Я. 74, 77

Берсокур А. де 119

Берто Ж. 121

Биск А. А. 119

Благой Д. Д, 119

Блок А. А. 8, 20, 21, 24, 25, 31, 32, 48, 50, 74, 76, 77, 80, 82, 85, 89, 95, 108, 115, 117

Богаевский К. Ф. 3, 86, 108

Бодлер Ш. 106

Бодуэн Н. 119

Бонч-Бруевич В. Д. 59

Борн М. 68, 126

Брестед Д. Г. 117

Бродский Н. Л. 119

Брокгауз Ф. и Ефрон И. 116

Брюсов В. Я. 8, 9, 22, 23, 32, 76, 81, 83, 87, 94, 98, 108, 117, 120

Брюсова И. М. 81

Брянчанинов А. Н. 110

Бугаева (Васильева) К. Н. 84, 87, 88, 89, 90

Булгаков М. А. 108

Булгаков С. Н. 119

Бунин И. А. 22, 23, 108, 110

Бурлюк Д. Д. 109, 118

Бурцев В. Л. 15

Бухштаб Б. Я. 59, 71

Бушмин А. С. 59

Быстренина И. В. 110

Бюффон Ж. 56

Ван-Вэй 55

Ван-Гог В. 51, 57

Варио Ж. 119

Вебер Г. 117

Вегин П. В. 88

Вердо А. 119

Верлен П. 106

Верман К. 117

Верхарн Э. 7, 17, 18, 19, 106, 121

Верховский Ю. Н. 119

Ветчинкин В. П. 119

Вий 65

Виль Э. И. 110

Вильдрак Ш. 119

Вилье де Лиль Адан М. 106

Виноградов В. К. 105

Витгенштейн Л. 55

Воинов В. В. 119

Волошин Михаил (Цуккерман М. Е.) 106

Волошина Е. О. 15, 18, 62, 107, 108, 110, 111, 114

Волошина М. С. 10, 11, 58, 60, 85, 89, 90, 107, 112, 114, 116

Волынский (Флексер) А. А. 118

Вольф М. О. 114

Воронова Б. Г. 52

Габричевский А. Г. 119

Гайдукевич В. Ф. 36

Гапон Г. А. 13

Гатов А. Б. 119

Гейзенберг В. 124

Гейне Г. 106

Гелиос 37

Геродот 35, 36

Герцен А. И. 64

Герцык Е. К. 86

Гессе Г. 57

Гёте И.-В. 53, 89, 127

Гиль Р. 9, 119

Гладков Ф. В. 90

Глёз А. 118

Глотов Я. А. 68

Гоголь Н. В. 3, 65, 90

Голлербах Э. Ф. 3, 118, 119

Головин А. Я. 3, 52, 53

Голубинский Е. Е. 104

Голубков Д. Н. 110

Гольдовский О. Б. 119

Гольштейн А. В. 68

Гомер 35—37, 39, 40, 45, 46, 48

Гончарова Н. С. 119

Горловский А. С. 58

Городецкий С. М. 94, 95, 119

Горький М. (Пешков А. М.) 15, 31, 109

Гошкевич И. 116

Грабарь И. Э. 118

Гречишкин С. С. 80, 92, 93, 104

Грифцов Б. А. 119

Громов П. П. 74

Гроссман Л. П. 86, 119, 120

Гюго В. 107

Даль В. И. 47, 116

Данте А. 90

Денике Б. П. 119

Дерюи Т. 51

Десницкая А. В. 35

Дидро Д. 117

Дмитрий Самозванец, Лжедмитрий 66, 72, 73

Дмитриева Е. И. 60

Добролюбов Н. А. 59

Добужинский М. В. 97

Дон-Кихот 112

Достоевский Ф. М. 24, 28, 49, 50, 58, 69

Дурылин С. Н. 119, 120

Дюрер А. 56

Евстигнеева Л. А. 2, 12

Ежов И. и Шамурин Е. 74

Елпатьевский С. Я. 119

Епифаний 31

Ермак 25

Есенин С. А. 8, 20, 32, 33

Жид А. 97

Жуковский В. А. 3, 37

Жюльен Р. 14

Завадская Е. В. 49, 53, 54, 56, 57

Зайцев П. Н. 85, 90, 119

Заяицкий С. С. 119

Звягинцева В. К. 119

Зелинский К. Л. 119, 120

Зенкевич М. А. 119

Зиновьева-Аннибал Л. Д. 119

Зощенко М. М. 33

Иванов В. И. 25, 60, 83, 94, 95, 97, 108, 117, 119

Иванов-Разумник Р. В. 85, 87

Иегер И. 117

Икар 124

Ильин-Женевский А. Ф. 119

Инбер В. М. 119, 120

Иоффе А. Ф. 126

Исайя 65

Иуда 98—104

Каин 103, 125

Кайе А. 119

Кандауров К. В. 84

Кандаурова М. П. 110

Канудо Р. 119

Каракозов Д. В. 77

Карл XII 26

Катаев В. П. 23, 33

Катырев-Ростовский И. М. 73

Кипен А. А. 119

Клодель П. 106

Клычков С. А. 119

Клюев Н. А. 117

Коган В. А. (Коган-Ясный) 119

Кодрянская Н. В. 104

Колли Л. П. 118

Комарович В. Л. 119

Кондратьев А. А. 119

Кондурушкин И. С. 119

Корелин М. С. 117

Костенко К. Е. 119

Кочетков А. С. 119

Краузе В. 116

Кречетов С. (Соколов С. А.) 119

Кропоткин П. А. 117

Кругликова Е. С. 3

Кузмин М. А. 94, 95, 117

Кунов Г. 117

Куприн А. И. 15

Куприянов И. Т. 9, 62

Купченко В. П. 2, 89, 97, 105, 114, 128

Кустодиев Б. М. 118, 119

Кутлер Т. 118

Лавров А. В. 80, 92

Лакузон А. 119

Ламартин А. 117

Ламбаль М.-Т. де 14, 16

Ланн (Лозман) Е. Л. 58, 119

Ларионов М. Ф. 119

Латышев В. В. 38

Лафорг Ж. 121

Лебедев И. 119

Лебедев Н. А. 113

Лебедев С. В. 87

Левинсон-Лессинг Ф. Ю. 119

Левкон 38

Ленин (Ульянов) В. И. 6, 7, 9, 59, 74, 75, 76, 108, 117

Ленотр Ж. 117

Ленуар П. 119

Леонардо да Винчи 56, 118

Леонов Л. М. 120

Леонтьев К. Н. 117

Лепешинский П. Н. 59

Лермонтов М. Ю. 3

Липскеров К. А. 119

Литчфус В. 119

Ли-Юй 52

Лозинский М. Л. 119

Луговской В. А. 120

Лукреций Т. 127

Луначарский А. В. 10

Лучкин И. Н. 2

Людовик XVI 18

Мазунин А. 27

Макагонова Т. М. 2

Макай Д. 106

Маковский С. К. 118, 119

Малер Г. 57

Малышкин А. Г. 120

Маль Э. 118

Мамонтов С. И. 12

Манасеина Н. И. 119

Мандельштам О. Э. 90, 115, 117

Мануйлов В. А. 2, 3, 81, 86, 115

Мариенгоф А. Б. 90

Мария-Антуанетта 14, 16

Марков А. Ф. 108, 115

Маркс К. 59, 72, 76, 108, 117

Маркс Н. А. 30

Масперо Г. 117

Матисс А. 57

Ма-Юань 52

Маяковский В. В. 8, 67

Мейерхольд В. Э. 102

Мережковский Д. С. 20, 50

Меринг Ф. 58

Мерсеро (Эшмер-Вальдор) А. 119

Метценже Ж. 118

Минаков П. 18

Мирбо О. 107

Михайлов О. Н. 110

Мишель А. 118

Мишле В.-Э. 118, 119

Мишле Ж. 15

Моне К. 110

Монина В. А. 106

Морэ А. 117

Мунт Э. 118

Муравьев-Апостол И. М. 37

Мышкин Л. Н. 96

Наполеон Б. 26

Нарбут В. И. 117

Наровчатов С. С. 2, 34

Некрасов Н. А. 29, 59

Немирович-Данченко Вас. Ив. 119

Ника Самофракийская 45

Никитин В. И. 119

Николаева (Ранова) Е. А. 87

Николаева Е. К. 87

Николаева Н. С. 52

Николай I 73

Николай II 15, 18

Ницше Ф. 115

Новиков И. А. 119

Новицкий А. П. 119

Новская Е. А. 119

Одиссей 36—39, 43, 46

Озеров И. X. 119

Озеров Л. А. 60, 71, 78

Олеша Ю. К. 23

Орлов В. Н. 18, 58

Остроумов Л. Е. 105,  106, 119

Остроумова-Лебедева А. П. 3, 86, 108

Отрепьев Г. 73, 77

Павел, апостол 112

Павленко П. А. 120, 121

Павленков Ф. Ф. 114

Павлова А. П. 109, 110

Парнах В. Я. 119

Парнок С. Я. 119, 120

Пархоменко И. К. 119

Персефона 39

Петр I 32, 33, 66, 72, 77

Петров-Водкин К. С. 3

Петрова А. М. 13, 15, 65, 66, 73, 84, 94, 108

Петровский М. А. 119

Пешковский А. М. 119

Пигарев К. В. 60—62, 69, 71

Пикар А. 114

Пилат, Понтий 102, 104

Питирим, епископ 104

Платон 53, 95

Платонов К. И. 119

Плеханов Г. В. 108

Полканов А. И. 118

Полонская Е. Г. 86—87, 119

Польти Ж. 119

Попова Р. И. 52, 55

Потемкин П. П. 119

Прийма Ф. Я. 106

Прометей 26, 28, 31, 99, 103

Пуанкаре А. 126

Пугачев Е. И. 66, 73, 85

Пузанов И. И. 119

Пушкин А. С. 3, 24, 25, 55, 59, 64, 66, 89, 121

Пяст (Пестовский) В. А. 119

Рабенек Е. И. 110

Рагозина З. А. 117

Радимов П. А. 119

Разин С. Т. 25, 66, 73, 77, 85

Рамбоссон И. 119

Рамиро Э. 118

Распутин Г. Е. 72

Рафаэль С. 118

Рашильд (Валлет М.) 97

Ремизов А. М. 92—104, 108, 115, 117, 119

Ренан Э. 118

Ренье, Анри де 106, 120, 121

Репин И. Е. 53, 107, 109

Рескин Д. 121

Робинсон А. И. 27

Рождественский В. А. 89, 109, 119, 120

Розанов В. В. 117, 119

Розанов М. Н. 119

Роллан Р. 7

Романовы 13

Ропс Ф. 118

Рубен, мытарь, отец Иуды 101

Рубенс П.-П. 118

Рылеев К. Ф. 29

Сабашникова М. В. 13—15, 17, 60, 62, 96, 97

Сабашниковы М. В. и С. В. 81, 114

Сайкин О. 106

Сарьян М. С. 4

Сахарова Е. М. 20

Светлов М. А. 9

Сезанн П. 118

Сельвинский И. Л. 120

Сен-Виктор П. де 106

Сен-Пойн В. де 119

Серафим Саровский 86

Сергеев-Ценский С. Н. 119

Серов В. А. 118

Сеше А. 121

Сиборея, мать Иуды 101, 104

Сидоров А. А. 114

Синнет А.-П. 14

Скворцов Е. Ф. 119

Скрябин А. И. 109, 110

Слудский А. Ф. 119

Смирнов А. А. 119

Собко Н. П. 118

Сойкин П. П. 104

Соловьев В. С. 25, 64, 80, 117

Соловьев С. М. 104

Соловьева П. С. 119

Сологуб Ф. (Тетерников Ф. К.) 94, 96, 108, 117, 119

Сорокин Т. И. 119

Спенсер Г. 117

Срезневский И. И. 116

Столица Л. Н. 119

Страбон 35—37

Струнников Н. Н. 119

Сумароков П. П. 37

Суриков В. И. 7, 107, 120

Су-Ши 55

Сыкун-Ту 54

Сэлинджер Д. 57

Таиах (Тайа) 97, 112

Таль Б. 29

Тарловский М. А. 119

Татида (Цемах Т. Д.) 115

Татлин В. Е. 108

Тихонов Н. С. 121

Толстой А. Н. 9, 67, 96, 108, 109, 117, 119

Толстой Л. Н. 9, 58, 59, 69, 75

Томашевский Б. В. 90

Тройницкий С. Н. 119

Тургенев И. С. 120

Тэн И. 117

Тютчев Ф. И. 2, 58—79

Уланд Л. 106

Утамаро К. 49

Фауст 99, 103

Федорченко С. 3. 119

Федотов П. А. 3

Ферреро Г. 118

Филоктет 97

Флобер Г. 106

Флоренский П. А. 115, 119

Фома, апостол 70

Форш О. Д. 6

Франс А. 99

Фрейд 3. 115

Фрейлиграт Ф. 106

Фридман А. А. 68

Хаиндрава Л. И. 106

Ходасевич В. Ф. 117

Хокусаи К. 49, 52

Христос 21, 99—100, 102, 103

Хрулева Р. П. 93, 115

Цветаева М. И. 19, 50, 54, 92, 108, 114, 115, 117, 119

Цветков В. И. 123

Цезарь К.-Ю. 16

Цинговатов А. А. 119

Цицерон М. 64

Чаадаев П. Я. 24

Чеботаревская Анаст. Н. 119

Черепнин Л. 77

Чернышевский Н. Г. 59, 76

Чехов А. П. 110

Чуковский К. И. 111, 119

Чуковский Н. К. 119

Чулков Г. И. 117, 119

Чурилин Т. В. 119, 120

Шагинян М. С. 33, 119, 120

Шаляпин Ф. И. 109

Швейцер А. 57

Шевченко Т. Г. 3

Шеллинг Ф. В. Й. 59

Шенгели Г. А. 87, 119

Шервинский В. Д. 119

Шервинский С. В. 87

Ши-Тао 52

Шкапская М. М. 87

Шлоссер Ф. К. 117

Шмелева Т. В. 110

Шопенгауэр А. 117

Шпет Г. Г. 119

Штеенбух А. 97

Штейнер Р. 6, 7, 14, 62, 83, 89

Шуваев Д. С. 7, 64

Щукин С. И. 110, 111

Эддингтон А. С. 126

Эдип 102, 103

Эйнштейн А. 126

Эллис (Кобылинский Л. Л.) 119

Энгельс Ф. 58, 59, 76, 108, 117

Эредиа Х.-М. 41

Эренбург И. Г. 118—119

Эрнст Н. Л. 118

Ярхо Б. И. 119

Bossuet J.-B. 118

Lamiraudt H. 116

Lampl A. 102

УКАЗАТЕЛЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ М. А. ВОЛОШИНА

[Автобиография] (1911) 121

Автобиография (1925) 5, 7, 9, 16, 22, 30, 74, 84

[Автобиография] (вариант) 80

Акрополи в лучах вечерней славы… (1916) 46

Акрополь (1900) 63

Аксель (перевод, 1909) 106

Ангел мщения (1906) 13, 15, 16, 17, 62

Бегство (1919) 30

Бегство кентавров (перевод, 1906) 41

Блуждания (цикл, 1910—1913) 61

Боги и люди (перевод, 1913) 106

Большевик (1919) 75

Бунтовщик (1923) 127

Буржуй (1919) 31

В вагоне (1900) 82

В зеленых сумерках, дрожа и вырастая… (1905) 14

В мастерской (1906) 14

В неверный час тебя я встретил… (1910) 60

В цирке (1903) 82

В эти дни великих шумов ратных… (1915) 63

Верхарн. Судьба. Творчество. Переводы (книга, 1919) 106

Весна (1915) 63

Вечернее (1913) 47

Во времена революции (статья, 1906) 17

Годы странствий (цикл, 1899—1910) 5

Голова (перевод) см. Казнь

Голова madame de Lamballe (1906) 13, 15, 62

Голод (1923) 64, 65, 69

Голоса поэтов (статья, 1917) 82

Горная сказка (статья, 1900) 107

Готовность (1921) 8, 27

Гражданская война (1919) 75

Гр<аф> Ал. Ник. Толстой. «Сорочьи сказки» (статья, 1909) 96

Гроза (1907) 48

Демоны глухонемые (1917) 65, 66

Демоны глухонемые (книга, 1919) 8, 64, 74

Дикое поле (1920) 25

Доблесть поэта (1925) 29, 56, 66

Дом поэта (1926) 11, 33, 39, 40, 44, 55—37, 63, 64, 122

Дух готики (книга, 1913) 107

Евангелие от Иуды (статья, 1908) 99—101

Европа (1918) 26, 68, 86

Заката алого заржавели лучи… (1913) 46

Заклинание (Заклятие, 1920) 8, 86

Здесь был священный лес (1907) 40

Зеркало (1905) 14

Иверни (книга, 1918) 81, 104

Индивидуализм в искусстве (статья, 1906) 66

История моей души (дневник, 1904—1930) 13, 121

Иуда апостол (1919) 100

Казнь (перевод, 1905) 17, 18

Как некий юноша в скитаньях без возврата… (1913) 62, 181

Каллиера (1926) 45

Камни Парижа (1900) 105

Карадаг (1918) 44—45

Киммерийская весна (цикл, 1910—1926) 6

Киммерийские сумерки (цикл, 1906—1909) 6, 40, 41, 47

Китеж (1919) 26—28

Когда время останавливается (цикл, 1903—1905) 14

Коктебель (1918) 43—44, 55—57

Колыбельная песенка (перевод) 106

Космос (1923) 31, 67, 68, 70, 78, 124, 126

Красная пасха (1921) 8, 65

Кровавая неделя в Санкт-Петербурге (статья, 1905) 12, 13, 63

Легенда о святом Юлиане Странноприимце (перевод, 1930) 106

Лежать в тюрьме, лицом в пыли… (1905) 18

Лики творчества (книга, 1914) 4, 15, 17, 106, 107

Лики творчества. Александр Блок. Нечаянная радость (статья, 1907) 82

Лики творчества. Алексей Ремизов. Посолонь, (статья, 1907) 93—97.

Личины (цикл, 1919) 31, 75

Магия (1923) 70, 72, 126

Магия творчества  (статья,  1904)  63

Маркиз д'Амеркёр (перевод, 1909) 106

Машина (1922) 72

Мир (Брестский мир, 1917) 29, 77

Мир закутан плотно… (1905) 14

Молитва о городе (1918) 8, 44

Москва. Художественная жизнь (статья, 1912) 96

Моя земля хранит покой… (1910) 42

Музы (перевод, 1909) 106

Мы заблудились в этом свете… (1906) 14

Мятеж (1923) 28, 71, 125

На дне преисподней (1922) 65

На книге Лафорга 101

На Форуме (1900) 63

Над зыбкой рябью вод встает из глубины… (1907) 40

Над могилой В. К. Виноградова (1894) 105

[Надписи на акварелях] 53, 54, 88, 112

Написание о царях Московских (1919) 73

Не остывал аэролит… (1928) 105

Некто в сером (статья, 1907) 98

Неопалимая купина (1919) 25—26

Неопалимая купина (книга, 1914—1924) 60, 76

Нет у меня ничего… (перевод, 1910) 106

О Репине (книга, 1913) 53, 107

О самом себе (статья, 1930) 49, 51—53, 55, 56, 123

Одиссей в Киммерии (1907) 39

Опять бреду я, босоногий… (1919) 42

Отдых седьмого дня (перевод, 1908) 106

Отрывки из посланий (1904—1905) 14

Пар (1922) 72, 78

Перламутровый  ларец (статья, 1907) 108

[Письма] 7, 13—15, 17, 18, 33, 62, 64—66, 68, 73, 84, 88—89, 94, 97—98, 102, 103, 110, 111, 115

Письмо (1904) 60, 61

Плаванье (1919) 30, 44

Подмастерье (1917) 120, 127

Полдень (Травою жесткою, пахучей и седой… 1907) 47

Полдень (Звонки стебли травы… 1907) 45

Полынь (1907) 42, 54, 105—106

Посев (1919) 8

Портрет (1924) 105

Потомкам (1921) 8

Поэзия и революция (статья, 1919) 20, 21, 25, 75

Предвестия (1905) 13, 16, 17, 62

Предсказание (1900) 105

Преосуществление (1918) 86

Пролог (1915) 67, 84

Пророки и мстители (статья, 1906) 12

Протопоп Аввакум (1918) 8, 27, 69, 74, 105

Пустыня (1901) 106

Путями Каина (цикл, 1915—1926) 28, 31, 33, 64, 70, 72, 78, 124—126

Разговор (статья, 1906) 17

Россия (поэма, 1924) 28, 32, 33, 64, 73, 86

Руанский собор (цикл, 1906—1907) 14

Русская революция (1919) 19, 24—25

Русь гулящая (1923) 8, 24

Святая Русь (1917) 8

Святой Серафим (1919—1929) 105

Себя покорно предавая сжечь… (1910) 61

Северо-восток (1920) 8, 64, 76

Сехмет (1909) 48

Сибирской 30-й дивизии (1920) 105

Сидела царевна… (перевод) 106

Сказание об иноке Епифании (1929) 27

Соломон (1924) 105

Сонеты о Коктебеле (цикл, 1911) 105

Старинным золотом и желчью напитал… (1907) 45

Стихотворения. 1900—1910 (книга, 1910) 4, 52

Суриков (монография, 1916) 107

Танах (1906) 14

Тайная доктрина средневекового искусства (статья, 1906) 17

Таноб (1926) 68, 71, 124, 125

Терминология (1921) 8, 65

Террор (1921) 65, 69

Тидальские тени (перевод) 106

Томимый снами, я дремал… (1914) 83

Феодосия (1919) 30

Цеппелины над Парижем (1915) 63

Человечество (перевод, 1905) 17

Четверть века (1927) 23, 50, 74

Я, полуднем объятый… (1910) 42

Corona Astralis (венок сонетов, 1909) 124

Dmetrius-imperator (1917) 72—73

Lunaria (венок сонетов, 1913) 124

Mare internum (1907) 46

Ponte Vecchio (перевод, 1905) 41

Об издании

Редактор Т. М. Макагонова

Технический редактор А. Н. Волобуева

Корректоры Т. Т. Ижикова, Г. Д. Фишкина

А11185. Подписано в печать 15.06.81. Формат 60х90 1/16

Бумага типографская № 3.Литературная гарн. Печать высокая. Объем 8,5 усл.-печ. л.   8,1 уч.-изд. л.

Тираж 990 экз. Заказ 1712. Цена 80 к.

Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина

Отдел микрофотокопирования

Москва, Центр, проспект Калинина, 3

ПЕРВЕНЕЦ ВОЛОШИНОВЕДЕНИЯ

(газетная публикация о сборнике)

В Москве, в издательстве Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, вышел сборник научных трудов «Волошинские чтения». Он подготовлен на основе материалов научной конференции, проходившей в поселке Планерское в мае 1977 года во время столетнего юбилея М. А. Волошина. Сборник, составленный В. П. Купченко, включает 11 статей. Ленинградский литературовед В. А. Мануйлов в своем «слове о Волошине» обрисовал его как человека и мыслителя. Библиограф Е. М. Сахарова проследила отражение темы революции в творчестве поэта советского периода, а литературовед Л. А. Евстигнеева — отношение Волошина к революции 1905—1907 годов. Член-корреспондент Академии наук СССР, филолог и языковед А. В. Десницкая осветила киммерийскую тему в поэзии Волошина; искусствовед Е. В. Завадская — отзвуки культуры Востока в его пейзажах.

Три сообщения посвящены связям Волошина с представителями русской литературы. А. С. Горловский рассмотрел параллели в творчестве Волошина и Ф. И. Тютчева, а С. С. Гречишкин и А. В. Лавров в двух совместных работах обрисовали личные и творческие контакты Волошина с Андреем Белым и Алексеем Ремизовым. В. П. Купченко дал предварительное описание библиотеки Волошина, а в другой статье наметил проблемы и перспективы изучения его жизни и творчества. Астроном В. И. Цветков анализировал отношение Волошина к естественным наукам — прежде всего к физике и астрономии.

В целом «Волошинские чтения» подводят первые итоги научного исследования жизни и творчества замечательного русского поэта, нашего земляка. Нет сомнения, что эта небольшая, в 136 страниц, книжка явится событием в отечественном литературоведении и будет с энтузиазмом встречена всеми интересующимися русской культурой начала XX века. Радует глаз со вкусом выполненная обложка, украшенная выразительным силуэтом Волошина работы Е. С. Кругликовой. Издание снабжено двумя указателями — имен и произведений Волошина, облегчающими работу исследователей. К сожалению, не обошлось без опечаток, что в научном издании, претендующем на абсолютную точность, крайне огорчительно. Тираж (всего 990 экземпляров), естественно, наводит на мысль о переиздании «Чтений», в котором этот существенный недостаток был бы, кстати, устранен.

В заключение нельзя не отметить постоянную поддержку, которую оказывала редколлегии сборника заместитель директора ГБЛ Н. Н. Соловьева, ныне покойная, и большой труд, вложенный в осуществление «Волошинских чтений» директором Отдела печатной продукции П. Г. Солодковым.

Р. ХРУЛЕВА,

старший научный сотрудник Дома-музея М. А. Волошина.

Примечания

1

Головин А. Я. Встречи и впечатления. — М.; Л., 1960, с. 140.

2

Максимилиан Волошин. Стихотворения. 1900—1910. — М., 1910.

3

Максимилиан Волошин. Лики творчества. Издание «Аполлона». — Спб., 1914. Книга первая.

4

Сарьян М. С. Из моей жизни. — М., 1970, с. 186—187.

5

Первый цикл «Стихотворений» 1910 года.

6

«Звезда», 1977, № 5, с. 189.

7

Неопубликованная копия в архиве Волошина, ИРЛИ, ф. 562.

8

ГБЛ, ф. 461, к. 1, ед. хр. 6, л. 3.

9

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — М., 1968, т. 17, с. 206.

10

ГБЛ, ф. 461, к. 1, ед. хр. 6; ср. кн. Куприянова И. Т. Судьба поэта, Киев, 1978, с. 180.

11

В настоящее время эти документы в составе личного архива Волошина хранятся в ИРЛИ, ф. 562.

12

Заключительные строки стихотворения М. Волошина «Дом поэта» (1926). Максимилиан Волошин. Стихотворения. — Л., 1977, с. 333.

13

Волошин М. Лики творчества. — Спб., 1914. Кн. 1, с. 349.

14

«European», 1905, февр.

15

«European», 1905, февр.

16

ИРЛИ, ф. 562.

17

Там же.

18

Там же.

19

ИРЛИ, ф. 562.

20

Там же.

21

ИРЛИ, ф. 562.

22

Там же.

23

Журнал издавался в Париже в 1906 году А. В. Амфитеатровым. В нем печатались М. Горький, Л. Андреев, А. Куприн, К. Бальмонт и др.

24

Волошин М. Лики творчества. — Спб., 1914, с. 376.

25

ЦГАЛИ, ф. 102, оп. 1, № 13.

26

Волошин М. А. Лики творчества, с. 346.

27

ИРЛИ, ф. 562. Речь идет о двух стихотворениях Верхарна — «Человечество» и «Голова» (последнее в переводе Волошина имело заглавие

«Казнь»).

28

Там же.

29

«Весы», 1905, № 8, с. 69—70.

30

ИРЛИ, ф. 562.

31

«Стихотворная сатира первой русской революции». — М., 1969, с. 120.

32

См., напр., статью В. Орлова «На рубеже двух эпох». — Вопр. лит., 1966, № 10.

33

Волошин М. Верхарн. Судьба. Творчество. Переводы. — М., 1919, с. 21.

34

Волошин-художник. — М., 1976, с. 217.

35

«Камена». Сборник 2.— Харьков, 1919, с. 10—28.

36

Есенин С. Собр. соч. В 5-ти т. — М., 1967, т. 3, с. 371.

37

ГБЛ, ф. 461, оп. 1, ед. хр. 6.

38

Там же.

39

Там же.

40

Печать и революция, 1922, № 7, с. 50.

41

Звезда, 1977, № 5, с. 199.

42

Бунин И. А. Собр. соч. В 9-ти т. — М, 1967, т. 9, с. 429.

43

Там же, с. 427.

44

Брюсов В. Далекие и близкие. — М., 1912, с. 173.

45

Блок А. Собр. соч. — М.; Л., 1962, т. 6, с. 9.

46

Однако поэт в ряде произведений, широко используя эти категории, признает, в конечном счете, их точность и жизненность.

47

Поэмы Волошина об Аввакуме и Епифании привлекли внимание современных исследователей — специалистов древней литературы: Мазунин А. Три стихотворные переложения «Жития» Аввакума. — Труды отдела древнерусской литературы ин-та рус. лит-ры АН СССР, 1958, т. 14, с. 408—412; Робинсон А. И. Неизданная поэма М. А. Волошина о «Епифании». — Труды отдела древнерусской литературы ин-та рус. лит-ры АН СССР, 1961, т. 17, с. 512—519. В этих статьях прослежена связь поэм с многими письменными источниками эпохи XVII века, отмечены и научная добросовестность и высокое мастерство поэтических переложений древних оригиналов, сделанных Волошиным; в то же время указано, как трансформируются в поэтическом сознании Волошина некоторые мотивы: воспевание стихии огня может быть объяснено и понятно лишь в общем контексте поэзии Волошина.

48

ИРЛИ, ф. 562.

49

В поэме «Путями Каина» критика буржуазного зла дана обобщенно, отражает самую суть явления и лишена определенности места и времени.

50

Цит. по кн.: История русской советской литературы. — М.: Наука, 1967, т. 1, с. 52.

51

См. в кн.: Волошин М. Стихотворения. — Л., 1977, с. 40.

52

Геродот. История, кн. 4, 12 (Herodoti historiae. — Berlin, 1884).

53

Страбон. География. — Л.: Наука, 1964, с. 469.

54

Там же, с. 283.

55

Там же, с. 881 (в индексе собственных имен и географических названий).

56

Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. — М.; Л., изд-во АН СССР, 1949, с. 30.

На основании археологических материалов, среди которых специальный интерес представляет статуэтка — идол доскифской поры, В. Ф. Гайдукевич полагает, что «территория горы Опук была использована уже в киммерийскую эпоху, и это обстоятельство послужило позднее для боспорцев основанием соответственно именовать город, вокруг которого многое еще, вероятно, напоминало более древних насельников Восточного Крыма» (там же, с. 187). Исследователь находит возможным отнести создание древних оборонных валов — Тиритакского и Киммерийского — также к киммерийской эпохе, то есть к началу I тысячелетия до н. э., идентифицируя их, таким образом, с киммерийскими укреплениями — Κιμμερια τειχεα, о которых упоминает Геродот (там же, с. 189).

По вопросу об этнической принадлежности киммерийцев в настоящее время существует большая научная литература. Предметом обсуждений и споров является вопрос о соотношении киммерийцев и других древних народов Северного Причерноморья — тавров, скифов, синдов.

57

Жуковский В. Сочинения, т. 8 — Спб., 1849, с. 378.

58

Homeri Odyssea, ed. Guil. Dindori. — Lipsiae, 1896, с. 169.

59

Страбон. География, с. 12.

60

Там же, с. 27.

61

Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — Спб., 1805, ч. 2, с. 129—130.

62

Путешествие по Тавриде. В 1820 годе. — Спб., 1823, с. 314.

63

Латышев В. В. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе. Т. 1—2. — Спб., 1893—1906.

64

ИРЛИ, фонд 562.

65

Посредине Коктебельской бухты прежде виднелась высокая скала белого цвета, похожая издалека на парус — вечный, неподвижный парус. Эта скала была разбита зимними бурями в год смерти Волошина (1932). В настоящее время от нее осталась груда камней, не сохранившая былой формы.

66

ИРЛИ, ф. 562.

67

ИРЛИ, фонд 562.

68

Интересное исключение составляет оборот «Доселе грезят берега мои Смоленые ахейские ладьи». См. прим. 13, с. 7.

69

ИРЛИ, фонд 562.

70

Достоевский Ф. М. Подросток. — Спб., 1895, с. 481—482.

71

Мережковский Д. С. Желтолицые позитивисты. — Полн. собр. соч. — М., 1914, т. 14, с. 40—60.

72

Марина Цветаева. Живое о живом. — В кн.: Максимилиан Волошин-художник. — М., 1976, с. 217.

73

Волошин М. А. О самом себе. — В кн.: Максимилиан Волошин-художник. — М., 1976, с. 43—48.

74

Волошин М. А. Указ. соч., с. 46.

75

Там же.

76

Указ. соч., с. 47.

77

Попова Р. И. Жизнь и творчество М. А. Волошина. — В кн.: Максимилиан Волошин-художник, с. 27.

78

Воронова Б. Г. Кацусика Хокусай. Графика. — М., 1975, с. 55.

79

Николаева Н. С. Художник, поэт, философ. — М., 1968, с. 63.

80

Головин А. Я. Встречи и впечатления. — М.; Л., 1960, с. 140.

81

Волошин М. А. О самом себе, с. 47.

82

См.: Завадская Е. В. Эстетические проблемы живописи старого Китая. — М., 1975, с. 25—31.

83

Максимилиан Волошин. О Репине. — М., 1913, с. 7—8.

84

См.: Завадская Е. В., указ. соч., с. 201—209.

85

Марина Цветаева. Живое о живом, с. 136.

86

О поэтике камня в китайском и японском искусстве см. «Книгу камней» в кн.: Слово о живописи из Сада с горчичное зерно / Пер. с кит. и коммент. Е. В. Завадской. — М., 1969, с. 45—70.

87

См.: Алексеев В. М. Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту. — Пг., 1916.

88

В статье Р. И. Поповой строки Су Ши приведены в другом, на мой взгляд, неточном переводе: «Стихотворение — говорящая картина, картина — немое стихотворение» — и представлены как древнее японское изречение. — См.: Попова Р. И., Указ. статья, с. 27.

89

Волошин М. А. О самом себе, с. 48.

90

См.: Завадская Е. В. Эстетика жизни художника — фэнлю (ветер и поток). — В кн.: Эстетические проблемы живописи старого Китая, с. 53—62.

91

См.: Завадская Е. В. Культура Востока в современном западном мире. — М., 1977.

92

Ланн Е. Писательская судьба Волошина. — М., 1962, с. 8. Орлов В. Перепутья. — М., 1976, с. 98.

93

Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома. 1973. — Л., 1976, с. 140.

94

Маркс и Энгельс об искусстве. — М., 1957, т. 1, с. 105.

95

Обстоятельную разработку этих проблем см. в исследовании: Бушмин А. С. Преемственность в развитии литературы. — Л., 1975.

96

Лепешинский П. Н. На повороте. — М., 1955, с. 112.

97

Бонч-Бруевич В. Ленин о художественной литературе. — Журн. Тридцать дней, 1934, № 1, с. 15 (цит. по кн.: Бухштаб Б. Русские поэты. — Л., 1970, с. 75).

98

Поэт объединил все произведения, созданные после 1914 г., в одну книгу — «Неопалимая купина». — См.: Волошин. Стихотворения, с. 379.

99

Аполлон, 1910, № 7, с. 38.

100

Ссылки на стихи М. Волошина по книге Волошин М. Стихотворения. — Л., 1977. Страницы указываются в скобках в тексте.

101

Озеров Л. Поэзия Тютчева. — М., 1975, с. 39.

102

Пигарев К. Жизнь и творчество Тютчева. — М., 1962, с. 232.

103

Тютчев Ф. Стихотворения. Письма. — М., 1962. В дальнейшем ссылки на это издание в тексте с указанием страниц в скобках.

104

Пигарев К., указ. соч., с. 233.

105

Волошин М. Стихотворения. 1900—1910. — М., 1910, с. 55.

106

Там же.

107

Пигарев К., указ. соч., с. 237.

108

Достаточно вчитаться в тон его писем к матери, в которых идет речь о разрыве с М. В. Сабашниковой, чтобы увидеть разницу между тем, что испытал Тютчев, потеряв любимого человека, и Волошин, расставшись с женой: «Она живет религиозным откровением, которое она находит в словах Штейнера. И поэтому, когда с ней говоришь и высказываешь ей свое, то чувствуешь, что она все сравнивает с тем, что она считает верным, незыблемым и единственным, и что без всяких колебаний отвергает все, что не ортодоксально. В этом, теперь особенно, когда я отошел от теософии, между нами глубокое разделение». Цитирую по книге: Куприянов И. Судьба поэта. Киев, 1978, с. 111.

109

Письмо военному министру Д. Шуваеву. ИРЛИ, ф. 562.

110

ИРЛИ, ф. 562.

111

ИРЛИ, ф. 562.

112

Золотое руно, 1906, № 10.

113

Борн Макс. Моя жизнь и взгляды. — М., 1973, с. 73.

114

Письмо от 10 сент. 1920 г. А. В. Гольштейн. — ИРЛИ, ф. 562.

115

Письмо от 18 окт. 1919 г. Я. А. Глотову. — ИРЛИ, ф. 562.

116

Пигарев К., указ. соч., с. 144—145.

117

ИРЛИ, ф. 562.

118

Недра. — М., 1923, кн. 2.

119

Озеров Л. Поэзия Тютчева. — М., 1975, с. 63.

120

Пигарев К., указ. соч., с. 207.

121

Бухштаб Б. Русские поэты. — Л., 1970, с. 58.

122

См.: Литературная энциклопедия. — М., 1939, т. 11, с. 470.

123

Ленин о культуре и искусстве. — М., 1956, с. 73.

124

В кн.: Тютчев Ф. И. Стихотворения. — М.; Л., 1969, с. 21.

125

Ежов И., Шамурин Е. Русская поэзия XX века. — М., 1925, с. 568.

126

Волошин М. Автобиография. ГБЛ, ф. 461.1.6.

127

Громов П. Блок и его предшественники. — Л., 1966, с. 136.

128

Ленин о культуре и искусстве. — М, 1956, с. 73.

129

Камена. — Харьков, 1919, кн. 2.

130

Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения. — М., 1949, т. 1, с. 28.

131

Вопр. лит., 1979, № 1, с. 148.

132

См.: Черепнин Л. Исторические взгляды русских классиков. — М., 1968, с. 186.

133

В кн: Тютчев. Стихотворения — М., Л., 1969, с. 29—30.

134

Озеров Л. Поэзия Тютчева. — М., 1975, с. 39.

135

ИРЛИ, ф. 562, М. А. Волошин.

136

Андрей Белый. Воспоминания о Блоке. — Эпопея, № 1. М. — Берлин; Геликон, 1922, с. 134.

137

Вопросы Е. Я. Архиппова по литературе и ответы на них М. А. Волошина. — ЦГАЛИ, ф. 1458, оп. 1, ед. хр. 46, л. 6 об. — 7, 14 об. — 15.

138

Воспоминания Волошина о Брюсове. Цит. по статье: Мануйлов В. А. Валерий Брюсов и Максимилиан Волошин. — Брюсовские чтения 1971 года.— Ереван: Айастан, 1973, с. 440.

139

Письмо от 7 янв. 1903 г. (Париж). — ГБЛ, ф. 386, к. 76, ед. хр. 1.

140

ГБЛ, ф. 386, к. 69, ед. хр. 4. Ср.: Брюсов В. Дневники. 1891—1910. М.: изд-во М. и С. Сабашниковых, 1927, с. 130.

141

Андрей Белый. Начало века. — М.; Л.: ГИХЛ, 1933, с. 227—228.

142

Максимилиан Волошин. Иверни. (Избранные стихотворения). — М.: Творчество, 1918, с. 91.

143

Впервые опубликовано: Северные цветы. Альм. 3. — М.: Скорпион, 1903, с. 106—108.

144

Андрей Белый. Начало века, с. 205, 227.

145

Максимилиан Волошин. Стихотворения. 1900—1910. — М.: Гриф, 1910, с. 24—25.

146

Русь, 1907, № 101, 11 апр.

147

Речь, 1917, № 129, 4 июня.

148

Андрей Белый. Начало века, с. 409, 450.

149

Андрей Белый. Дом-музей М. А. Волошина. — Звезда, 1977, № 5, с. 189.

150

В мире искусств, 1907, № 11—12, с. 5. Вошло в сборник Белого «Урна» (М., 1909, с. 25—26).

151

См.: Весы, 1907, № 6, с. 67.

152

Андрей Белый. Материал к биографии (интимный), предназначенный для изучения только после смерти автора (1923). — ЦГАЛИ, ф. 53, оп. 2, ед. хр. 3, л. 93 об.

153

Максимилиан Волошин. Anno mundi ardentis. 1915. М.: Зерна, 1916, с. 13 (авторская датировка: август 1914 г. Дорнах).

154

ИРЛИ, ф. 562.

155

ИРЛИ, ф. 562. Ср. письмо Волошина к К. В. Кандаурову (Дорнах. 22 окт. 1914 г.): «Здесь весь день проходит в работе. Я работаю над резьбой по дереву (гигантские архитравы и капители) <…>. Отсюда видишь войну как бы изнутри и с точек зрения разных национальностей. Радуюсь, что я в это время здесь. Но на душе смутно, жутко и беспокойно» (ЦГАЛИ, ф. 769, оп. 1, ед. хр. 41).

156

Максимилиан Волошин. Anno mundi ardentis, с. 41—42.

157

ЦГАЛИ, ф. 1610, оп. 1, ед. хр. 16.

158

Там же, ф. 1782, оп. 1, ед. хр. 15.

159

Андрей Белый. Священная Россия. — Россия, 1918, № 1, 7 июня, с. 5.

160

Из стихотворения «Заклинание (от усобиц)» (Коктебель, 1920). — Максимилиан Волошин. Стихотворения. — Л.: Советский писатель, 1977, с. 270.

161

Из стихотворения «Неопалимая Купина» (Коктебель, 1919). — Там же, с. 257.

162

Евгения Герцык. Воспоминания. Paris: YMCA-Press, 1973, с. 91.

163

Максимилиан Волошин. Демоны глухонемые. Книгоиздательство писателей в Берлине, 1923, с. 39, 41.

164

«Недра», кн. 6. — М., 1925, с. 71.

165

Жизнь в доме Волошина в авг. 1924 г. подробно описана Л. П. Гроссманом в очерке «Последний отдых Брюсова» (Леонид Гроссман. Борьба за стиль. Опыты по критике и поэтике. — М.: Никитинские субботники, 1927, с. 286—296). См. также: Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. — М.: Изобразительное искусство, 1974, т. 3, с. 53—71; Мануйлов В. А. Указ. работа, с. 458—474. В очерке «Дом-музей М. А. Волошина» Белый определяет гостей, живших у Волошина летом 1924 г., как «единственное в своем роде сочетание людей»: К. Ф. Богаевский, Е. Г. Полонская, С. В. Лебедев, А. Е. Адалис, М. М. Шкапская, Г. А. Шенгели, С. В. Шервинский и многие другие (Звезда, 1977, № 5, с. 189—190). Среди гостей Белый упоминает и поэтессу Николаеву: это не Елена Александровна Николаева (Ранова), как нами ошибочно указано в примечаниях к публикации этого очерка (с. 190), а, по всей вероятности, Евгения Константиновна Николаева.

166

ЦГАЛИ, ф. 1782, оп. 1, ед. хр. 15.

167

«Cahiers du Monde russe et sovietique», vol. XV, 1974, N 1—2, p. 125-126.

168

Ныне акварели хранятся в собрании Петра Вегина (Москва).

169

ГБЛ, ф. 25, к. 13, ед. хр. 12.

170

Собрание Петра Вегина.

171

ИРЛИ, ф. 562. Второй том «Москвы» — роман «Маски» (М.: ГИХЛ, 1932).

172

Письмо к Андрею Белому от 3 июля 1930 г. — ЦГАЛИ, ф. 53, оп. 1, ед. хр. 166. Маруся — Мария Степановна Волошина (1887—1976), жена поэта. Книга воспоминаний Андрея Белого «На рубеже двух столетий» вышла в изд. «Земля и фабрика» в 1930 г.

173

См.: Всеволод Рождественский. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний. — М.; Л., 1962, с. 337. Книгу «Ритм как диалектика и „Медный Всадник“» (М.: Федерация, 1929) Белый подарил Волошину: дарительная надпись: «Дорогому и глубокоуважаемому Максимилиану Александровичу Волошину от автора. А. Белый. Кучино. [19]30 г. Апрель» (Библиотека Дома поэта в Коктебеле, № 179). Эта, сохранившаяся в библиотеке Волошина книга Белого, подарена владельцу автором. Остальные 11 книг Белого, принадлежавшие Волошину, дарительных надписей не имеют. В Доме поэта сохранились копии двух дарительных надписей Белого Волошину, снятые с книг: Андрей Белый. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности (М.: Духовное знание, 1917) — «Дорогому и многоуважаемому Максимилиану Александровичу Волошину в знак искренней приязни и любви. Андрей Белый» (б. д.); Андрей Белый. Крещеный китаец (М.: Никитинские субботники, 1928) — «Христос Воскресе! Дорогому Максимилиану Александровичу Волошину с любовью и уважением. Б. Бугаев. (А. Белый). Кучино. 17 апреля 30 года». (Сведения об этих надписях сообщены нам В. П. Купченко).

174

Письмо к Е. Я. Архиппову (Коктебель, 17 сент. 1930 г.). — ЦГАЛИ, ф. 1458, оп. 1, ед. хр. 74.

175

Андрей Белый. Передвижения / Хронологическая канва с 1921 по 1933 г./. — ГБЛ, ф. 25.

176

ЦГАЛИ, ф. 1610, оп. 1, ед. хр. 16.

177

Об этом свидетельствует Н. Я. Мандельштам. Белый, впрочем, тяготился необходимостью постоянного общения с Мандельштамами, не находя глубокой внутренней общности с ними. 17 июня 1933 г. он писал из Коктебеля Ф. В. Гладкову: «Из писательских братий кроме меня, Мандельштама с женой да Мариенгофа — никого; оба мне далеки; но с Мариенгофом относительно легко: он умеет быть любезно-далеким и легким. А вот с Мандельштамами — трудно; нам почему-то отвели отдельный столик; и 4 раза в день (за чаем, обедом, 5-часовым чаем и ужином) они пускаются в очень „умные“, нудные, витиеватые разговоры с подмигами <…> и приходится порою бороться за право молчать во время наших тягостных тэт-а-тэт'ов» (ЦГАЛИ, ф. 1052, оп. 5, ед. хр. 300).

178

О новостях коктебельской жизни Белый получал затем известия от Б. В. Томашевского: «В доме отдыха одни сменяются другими, но мы не сталкиваемся ни со старыми, ни с новыми приезжими. Посещаем иногда Марью Степановну. 11 авг. была годовщина смерти Волошина. Было чтение его стихов, кроме того Ауслендер делился воспоминаниями. Вероятно, завтра — 17 — снова будет нечто вроде поминального собрания» (ГПБ, ф. 60, ед. хр. 69).

179

Звезда, 1977, № 5, с. 188, 189.

180

Марина Цветаева. Живое о живом. — В кн.: Максимилиан Волошин — художник / Сб. материалов. — М.: Сов. худож., 1976, с. 163.

181

Подробнее об этой поре жизни Ремизова см.: Андреев Ю. Пути и перепутья Алексея Ремизова. — Вопр. лит., 1977, № 5, с. 217—224; Гречишкин С. С. Архив А. М. Ремизова. — Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. — Л.: Наука, 1977, с. 20—25.

182

Подробнее см.: Из студенческих лет М. А. Волошина. Публикация Р. П. Хрулевой. — Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1973 год. — Л.: Наука, 1976, с. 136—156.

183

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 38.

184

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 39.

185

ИРЛИ, ф. 562. Далее ссылки на материалы этого фонда даются в тексте статьи.

186

С мнением Волошина о языке «Посолони» перекликается отзыв Андрея Белого: «Здесь каждая фраза звучит чистотой необычайной, музыкой стихийной /…/. Каждая его миниатюра производит впечатление драгоценного камушка». — Критическое обозрение, 1907, № 1, с. 36.

187

Ср. запись А. А. Блока от 21 дек. 1906 г., в которой зафиксировано впечатление от чтения А. Ремизовым рассказа «Чертик» на вечере у М. Кузмина: «Ремизов расцветает совсем. Большое готовится время. „Чертик“ Ремизова великолепен, особенно если слушать его из его уст (даровитейший чтец)». — Александр Блок. Записные книжки. 1901—1920. — М.: Худож. лит., 1965, с. 85.

188

Аполлон, 1909, № 3, дек. отд. II, с. 23—24. Другую свою позднейшую статью — о выставке, художников-авангардистов группы «Ослиный хвост» — Волошин предваряет эпиграфом из сказки «Купальские огни», входящей в «Посолонь»: «…Криксы-Вараксы скакали из-за крутых гор, лезли к попу в огород, оттяпали хвост попову кобелю, затесались в малинник, там подпалили собачий хвост, играли с хвостом…». «Так все в точности и случилось, как подробно описано в наваждениях Купальской ночи у А. М. Ремизова», — начинает свою статью Волошин и далее проводит аналогии между описанными Ремизовым игрищами и скандальной славой выставки «Ослиного хвоста» (Рус. худож. летопись, 1912, № 7, апр., с. 105—106).

189

Библиотека Дома поэта в Коктебеле, № 215. Ср. надпись на кн. Ремизова «Чертов лог и Полунощное солнце. Рассказы и поэмы» (Спб.: Eos, 1908): «Болящему Максимилиану Александровичу Волошину от опухшего А. Ремизова и не знаю с чего. 1908 года, С.-Петербург» (там же, № 462). Волошину Ремизов подарил также свою шуточную книжку «Что есть табак. Гоносиева повесть» (Спб., 1908), изданную с иллюстрациями М. В. Добужинского тиражом 25 экз. (надпись сделана 11 марта 1908 г.) (там же, № 609). Дарительные надписи Волошину сохранились на книгах Ремизова: «[Переводы]. А. Штеенбух — Любовь. Рашильд — Продавец солнца. Андре Жид — Филоктет» (Спб., изд. журн. «Театр и Искусство», 1908) и «Рассказы» (Спб.: Прогресс, 1910) (там же, № 289, 463). В Доме поэта сохранились копии дарительных надписей Ремизова Волошину, снятые с ныне утраченных титульных листов 1-го и 2-го томов собрания сочинений писателя. За предоставление этих сведений выражаем признательность В. П. Купченко.

190

Письмо Ремизова к Волошину от 8 сент. 1908 г. — ИРЛИ, ф. 562.

191

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 40, л. 46—47 об.

192

Ремизов предлагал поэму для публикации в альм. «Северные цветы ассирийские» изд-ва «Скорпион», но Брюсов, редактировавший альманах, не рискнул включить в него «Иуду», опасаясь цензурных препятствий. Впервые поэма «Иуда» была опубл. в альм. «Воздетые руки. Книга поэзии и философии» (М.: Орифламма, 1908, с. 6—21). В библиотеке Волошина сохранилась книга с дарительной надписью Ремизова Волошину на этом сборнике: «Максимилиану Александровичу Волошину эту книгу поэзии и философии (ст<атья> 75 У<головного> у<ложения> 1903 г.) на Красную горку подношу. А. Ремизов» (Б. д.; в ст. 75 Уголовного уложения шла речь о преступных действиях, препятствующих «отправлению общественного христианского богослужения»). В том же 1908 г. поэма была напечатана в сборнике Ремизова «Чертов лог и Полунощное солнце». Впоследствии поэма (под заглавием «Иуда Предатель») печаталась как приложение к ремизовской «Трагедии о Иуде принце Искариотском».

193

Русь, 1907, № 157, 19 июня.

194

Исследуя круг проблем, связанных с образом Иуды, Волошин мог обратить внимание на книгу Анатоля Франса «Сад Эпикура» («Le jardin d'Epicure», 1894), в которой переоценка евангельского образа дана в характерном для Франса скептико-релятивистском духе: «Судьба Иуды Искариота повергает в изумление. Ведь в конце концов этот человек явился исполнить пророчества: надо было, чтобы он предал сына Божия за тридцать сребреников. И поцелуй предателя, так же как копье и досточтимые гвозди, явился одним из необходимых орудий страстей Господних. Без Иуды чудо воскресения не совершилось бы и род человеческий не был бы спасен» (Анатоль Франс. Собр. соч. В 8-ми т. — М.: Гослитиздат, 1958, т. 3, с. 286).

195

Золотое руно, 1909, № 11—12, с. 15—50; изд. 2-е: Алексей Ремизов. Соч., т. 8. Русальные действа. — Спб.: Сирин, 1910—1912, с. 92—181; изд. 3-е: Ремизов А. Трагедия о Иуде принце Искариотском. — Пг.; М.: изд. Наркомпроса, 1919. Ссылки на «трагедию» даются в тексте по этому изданию с указанием страницы.

196

Текст был опубликован несколько раз. См. библиографию в комментарии Ремизова к 3-му изд. «трагедии» (с. 57). «Сказание» было напечатано Ремизовым как приложение к первой публ. пьесы в «Золотом руне».

197

См. Мейерхольд В. Э. Статьи, письма, речи, беседы. — М.: Искусство, 1968, ч. 1, с. 188, 207. «Трагедия о Иуде принце Искариотском» подробно анализируется в статье: Horst Lampl. Aleksej Remisov's Beitrag zum russischen Theater. — Wiener Slawistischer Jahrbuch, 1972, Bd. 17, S. 136—183.

198

ГПБ, ф. 634, ед. хр. 41, л. 37—38

199

В год создания «трагедии» (1908) Ремизов основал фантастическое общество — «Обезьянью Великую и Вольную палату» («Обезвелволпал») во главе с мифическим «царем Асыкой Первым». В «трагедии» «царь Асыка» упоминается печатно впервые. В этой изощренной умственной игре, в которой Ремизов по-своему выразил стремление к подлинно справедливым социальным отношениям, приняли участие крупнейшие деятели русской культуры (подробнее см.: Гречишкин С. С. Архив А. М. Ремизова, с. 32—34). Имя персонажа «трагедии» Ремизов заимствовал из житийной литературы: 19 авг. 1456 г. епископ пермский Питирим (позднее канонизированный) был убит вогульским князем Асыкой, который в 1450—1480-х гг. воевал с отрядами московского вел. кн. именно в тех севернорусских краях, где писатель отбывал ссылку в 1900—1903 гг. (см.: Голубинский Е. История канонизации святых в русской церкви. — М., 1903, с. 121; Полный православный богословский энциклопедический словарь. — Спб.: изд. П. П. Сойкина [б. г.], т. 1, стб. 1810; Соловьев С. М. История России с древнейших времен. — М., 1960, кн. 3, т. 5—6, с. 74; Архангелогородский летописец. — Древлехранилище ИРЛИ, он. 23, № 134, л. 117 и след.). См. также: Гречишкин С. С. Царь Асыка в «Обезьяньей Великой и Вольной палате» Ремизова. — Studia slavica (Budapest), 1980, t. 24, s. 173—176.

200

Кодрянская Н. Алексей Ремизов. — Париж, [1959], с. 113.

201

Алексей Ремизов. Мышкина дудочка. — Париж: Оплешник, 1953, с. 152.

202

Заглавие ремизовской книги перекликается с названием сборника стихов Волошина «Иверни» (М.: Творчество, 1918).

203

Ошибочно включено в подборку стихотворений Волошина стихотворение «Обожжет болото» Т. Мониной (публ. О. Сайкина) в журн. «Москва» (1977, № 5).

204

Голубков Д. Доброе солнце. — М., 1970, с. 67.

205

Дом-музей М. А. Волошина. Архив М. С. Волошиной.

206

Лит. Армения, 1968, № 6, с. 93.

207

ИРЛИ, ф. 562.

208

Красный Крым, 1920, 30 нояб.

209

Волошин был большим знатоком Крыма — и один из номеров журнала «Крым» (М., 1927, № 1) был преподнесен ему от редакции, как «почетному члену Общества по изучению Крыма».

210

Первые литературные шаги. Сборник. — М., 1911, с. 165.

211

ИРЛИ. Отдел рукописей, ф. 562.

212

Указатели составлены В. П. Купченко.

Content

ВОЛОШИНСКИЕ ЧТЕНИЯ
Сборник научных трудов

В. А. Мануйлов МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН — ПОЭТ, МЫСЛИТЕЛЬ, ХУДОЖНИК

Л. А. Евстигнеева ПРОЗРЕВАЯ БУДУЩЕЕ… (М. А. ВОЛОШИН И РЕВОЛЮЦИЯ 1905—1907 гг.)

Е. М. Сахарова ПОЭЗИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ (ТЕМА РЕВОЛЮЦИИ В ТВОРЧЕСТВЕ М. А. ВОЛОШИНА СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА)

А. В. Десницкая КИММЕРИЙСКАЯ ТЕМА В ПОЭТИЧЕСКОМ ТВОРЧЕСТВЕ М. А. ВОЛОШИНА

Е. В. Завадская ПОЭТИКА КИММЕРИЙСКОГО ПЕЙЗАЖА В АКВАРЕЛЯХ М. А. ВОЛОШИНА. (ОТЗВУКИ КУЛЬТУРЫ ВОСТОКА)

Ал. Горловский ТЮТЧЕВ И ВОЛОШИН

С. С. Гречишкин, А. В. Лавров МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН И АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

С. С. Гречишкин, А. В. Лавров М. ВОЛОШИН И А. РЕМИЗОВ

В. П. Купченко О НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМАХ ИЗУЧЕНИЯ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М. ВОЛОШИНА

В. П. Купченко БИБЛИОТЕКА М. А. ВОЛОШИНА

В. И. Цветков М. А. ВОЛОШИН И ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

УКАЗАТЕЛЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ М. А. ВОЛОШИНА

Об издании

ПЕРВЕНЕЦ ВОЛОШИНОВЕДЕНИЯ (газетная публикация о сборнике)

Примечания