Тома Луи

Джеймс Филлис Дороти

Стаут Рекс

Мастера детектива. Выпуск 8

Филис Дороти Джеймс

Неженское дело

Посвящается Джейн и Питеру, которые любезно позволили двум моим героям обитать в доме 57 по Норвич-стрит

Глава I

В то утро, когда умер Берни Прайд – впрочем, это вполне могло произойти и следующим утром, потому что Берни умер по собственному усмотрению и явно не думал, что примерное время его смерти заслуживает быть отмеченным, – поезд подземки, в котором ехала Корделия, застрял на перегоне, и она на полчаса опоздала на работу. Она вылетела со станции «Оксфорд сёркус» под яркое июньское солнце, промчалась мимо ранних прохожих, изучающих витрины универмага «Дикинз энд Джоунз», и оказалась на шумной Кингли-стрит, вдоль которой ей пришлось прокладывать себе путь, пробираясь между запруженным людьми тротуаром и вереницей припаркованных автомобилей и фургонов. Она понимала, что для спешки нет никаких оснований, что это всего лишь симптом ее одержимости порядком и точностью. В ее расписании на сегодня не было никаких дел. Посетителей не ожидалось. Работу себе она придумывала сама. Вместе с мисс Спаршотт – временной машинисткой – они рассылали информацию об их агентстве всем лондонским юристам в надежде привлечь клиентуру. Мисс Спаршотт, возможно, как раз этим занята и посматривает на часы, выбивая раздраженное стаккато по поводу каждой минуты опоздания Корделии. Губы этой малосимпатичной особы были постоянно плотно сжаты, словно для того, чтобы выпирающие верхние зубы не повыпрыгивали изо рта. На ее узеньком подбородке торчал одинокий жесткий волос, который рос быстрее, чем его выщипывали. Этот рот и этот подбородок казались Корделии наглядным опровержением идеи равенства всех людей от рождения, и время от времени она искренне пыталась вызвать в себе чувство симпатии к мисс Спаршотт, чья жизнь прошла в крошечных комнатушках. Масштабы ее существования измерялись пятипенсовиками, скормленными газовой плите, а отпущенные ей свыше таланты сводились главным образом к строчке и ручной обметке, ибо мисс Спаршотт была искусной портнихой, прилежной посетительницей курсов кройки и шитья при Совете Большого Лондона. Вещи, которые она носила, были прекрасно сшиты, но настолько лишены примет времени, что всегда оставались как бы вне моды. У нее были прямые юбки, серые или черные, являвшие собой образцово выполненные операции по обработке складок и вставке «молний». Она шила себе блеклых пастельных тонов блузки, по которым без всякой меры была разбросана коллекция бижутерии. Скроенные ею платья только подчеркивали бесформенность ее ног с толстыми лодыжками.

У Корделии не было дурных предчувствий, когда она открывала дверь с улицы, всегда закрытую на задвижку для удобства скрытых съемщиков помещения и их посетителей. Новенькая бронзовая табличка слева от двери ослепительно сверкала на солнце в несообразном контрасте с выцветшей и покрытой грязной коркой стеной. Корделия окинула табличку одобрительным взглядом.

СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО ПРАЙДА

(Совладельцы: Бернард Дж. Прайд и Корделия Грей)

Потребовалось несколько недель терпеливых и тактичных уговоров, чтобы убедить Берни не добавлять слов «бывший сотрудник следственного отдела полиции» к его фамилии и «мисс» – к ее. В остальном все на табличке было правильно: сначала Берни Прайд, потом – она, потому что Корделия, став совладельцем агентства, не привнесла с собой ни специальных знаний или опыта, ни капитала. Словом – ничего, кроме своей молодой энергии и живого ума, который, как она подозревала, чаще обескураживал компаньона, чем восхищал, да еще привязанности к самому Берни, в которой жалость часто смешивалась с раздражением. Она почти сразу заметила, что жизнь бесповоротно повернулась к нему спиной. Об этом можно было догадаться по многим приметам. Ему, например, никогда не доставалось самое удобное сиденье в автобусе – впереди, слева. Стоило ему восхититься прекрасным пейзажем за окном поезда, как его моментально загораживал встречный состав. Бутерброды из его рук падали исключительно маслом вниз. «Мини» – его малолитражка – достаточно надежная, когда за рулем сидела она, отказывалась служить Берни и ломалась в самое неподходящее время, на самых оживленных перекрестках. Корделия иногда спрашивала себя, неужели, приняв в порыве отчаяния (или в припадке мазохизма) предложение стать его компаньоном, она добровольно приняла на себя и все его неудачи? Она совершенно не чувствовала себя в силах отвратить от него злой рок.

На лестнице, как всегда, ударял в нос застоявшийся запах пота, мебельного лака и клопомора. Стены, выкрашенные в темно-зеленый цвет, неизменно оставались сырыми независимо от времени года, словно из них сочились миазмы униженного достоинства и беды. Лестничные пролеты, обрамленные вычурными перилами кованого железа, покрывал растрескавшийся, весь в пятнах линолеум, прорехи в котором домовладелец латал разноцветными кусками, только когда его вконец одолевали жалобы жильцов.

Агентство располагалось на третьем этаже. Стука пишущей машинки слышно не было, и когда Корделия вошла, она увидела, что мисс Спаршотт драит старенький «Империал», который был предметом ее постоянного и вполне оправданного недовольства. Когда дверь открылась, она подняла голову и неприязненно посмотрела на Корделию.

– Я жду не дождусь, когда же вы наконец явитесь. Меня волнует мистер Прайд. Мне сначала казалось, что он у себя в кабинете, но оттуда – ни звука, и дверь заперта.

Корделия, похолодев, схватилась за ручку двери.

– Почему же вы ничего не предприняли?

– А что я могла сделать, мисс Грей? Я постучала в дверь и позвала его, хотя и это было для меня не совсем удобно. Я ведь всего-навсего на временной работе. Разве я могу здесь распоряжаться? В конце концов это его собственный кабинет. И вообще, я даже не уверена, что он там.

– Он должен быть там. Дверь заперта, и вот его шляпа.

Действительно, шляпа Берни с засаленными, по-клоунски загнутыми вверх полями, болталась на вешалке жалким символом бедности. Корделия пошарила в висевшей через плечо сумке в поисках своего ключа. Как это обычно бывает, нужная вещь оказалась на самом дне. Мисс Спаршотт тут же принялась энергично стучать по клавишам машинки, как будто хотела отгородиться от надвигающихся неприятностей. Сквозь стук она бросила:

– На вашем столе лежит письмо.

Корделия поспешно вскрыла конверт. Письмо оказалось кратким и предельно ясным. Берни всегда обладал способностью выражаться сжато, когда ему было что сказать.

«Прости меня, дорогой мой компаньон, но мне сказали, что это рак. Я выбираю самый простой путь. Мне случалось видеть, во что превращает людей лечение, поэтому лечиться не буду. Я написал завещание и оставил его у своего адвоката. Его адрес ты найдешь в столе. Тебе завещано все имущество. Будь счастлива».

Ниже с жестокостью приговоренного он нацарапал последнюю просьбу:

«Если найдешь меня еще живым, ради Бога, повремени вызывать „скорую“. Надеюсь, ты меня не подведешь. Берни».

Она отперла кабинет и вошла, тщательно прикрыв за собой дверь.

Берни был мертв. Он лежал, распластавшись по столу, словно придавленный беспредельной усталостью. Его правая ладонь была наполовину сжата, раскрытое лезвие опасной бритвы свисало с края стола. Соскользнув, оно оставило на его поверхности тонкую кровавую полоску, похожую на след улитки Его левое запястье, рассеченное двумя параллельными разрезами и вывернутое ладонью вверх, покоилось в эмалированном тазике, который Корделия использовала для уборки. Берни налил в него воды, но сейчас он до краев был полон розовой жидкостью с тошнотворно сладким запахом, сквозь которую проглядывали пальцы, протянутые словно в мольбе, по-детски нежные и гладкие, как из воска. Кровь, смешанная с водой, перелилась на стол и на пол, пропитав край роскошного ковра, который Берни приобрел недавно в надежде произвести впечатление на посетителей. Для него это был символ богатства, но ковер только подчеркивал скудость и ветхость остальной обстановки кабинета. Один из разрезов был робким и неглубоким, зато второй доходил до кости, и ровные края обескровленной уже раны казались иллюстрацией из учебника анатомии. Корделия вспомнила рассказ Берни о том, как он расследовал случай самоубийства в бытность свою молодым констеблем. Это был старик, который вскрыл себе вены осколком бутылки. Врачи вернули ему его никчемную, полубезумную жизнь, потому что большой сгусток запекшейся крови закупорил поврежденные сосуды. Помня об этом, Берни сделал все, чтобы у него кровь не свернулась. Справа на столе стояла пустая чашка, из которой он обычно пил послеобеденный чай. На ее ободке видны были остатки какого-то порошка – аспирина или барбитурата. Засохшая струйка слюны, свисавшая изо рта, тоже была слегка окрашена этим порошком. Губы его были выпячены и полуоткрыты, как у спящего ребенка, капризного и доверчивого. Она выглянула в приемную и негромко сказала:

– Мистер Прайд мертв. Входить сюда не надо. Я сама позвоню в полицию прямо из кабинета.

Ее сообщение по телефону приняли бесстрастно и пообещали прислать кого-нибудь. Сидя в ожидании рядом с телом, Корделия почувствовала необходимость в каком-то жесте сострадания и мягко положила руку на волосы Берни. Смерть еще не возобладала над этими лишенными нервов клетками, и от волос возникло неприятное ощущение грубой жизни, как от шерсти животного. Она отдернула руку и затем робко потрогала его лоб. Кожа была влажная и очень холодная. Да, это смерть. Такой же лоб был у ее отца. И как тогда, с отцом, жесты сочувствия были бессмысленными и никому не нужными.

Хотелось бы ей знать, когда именно умер Берни! Но этого теперь уже никто не узнает. Возможно, сам Берни не знал этого. Ей казалось, что должно было быть всего одно поддающееся измерению мгновение в потоке времени, когда он перестал быть Берни и превратился в это ничего не значащее, хотя и громоздкое тело. Как странно, что столь важный для него момент он, видимо, не ощутил. Ее вторая приемная мать, миссис Уилкс, непременно заметила бы на это, что, конечно же, Берни знал, что для него это был момент неописуемой радости, ослепительного сияния и ангельской музыки. Бедная, бедная миссис Уилкс! Маленький домик этой вдовой женщины, потерявшей на войне сына, был постоянно наполнен шумом голосов приемных детей, ради которых она жила. Ей так нужны были эти ее мечты. Она запасалась ими на всю жизнь, как запасаются угольными брикетами на зиму. Корделия вспомнила сейчас о ней впервые за несколько лет и снова услышала ее утомленный, но нарочито бодрый голос: «Если Бог не даст сегодня, то непременно наградит завтра». И сегодня, и завтра для Берни прошло, но Бог ничем не воздал ему.

Странно, но в общем-то типично для Берни было и то, что он сохранял непобедимую веру в будущее своего предприятия даже в те черные дни, когда у них в кассе не оставалось ничего, кроме нескольких медяков для газового счетчика, а с жизнью расстался без борьбы. Должно быть, до него дошло наконец, что ни у него самого, ни у агентства ничего впереди нет. Бывшему полицейскому, несомненно, были известны все способы добровольной смерти, почему же он избрал именно этот – бритву и порошки?

И тут до нее дошло: пистолет! Берни мог воспользоваться пистолетом, но ему хотелось, чтобы он достался ей. Он завещал ей его вместе с обшарпанным ящиком для досье, древней пишущей машинкой, набором инструментов для обследования места преступления, малолитражкой, своими противоударными и водонепроницаемыми наручными часами, пропитанным кровью ковром и ошеломляющим количеством писчей бумаги, где на каждом листе был типографским способом отпечатан гриф: «Сыскное агентство Прайда – Мы гордимся своей работой». [1]Все имущество! Слово «все» он намеренно выделил. Должно быть, хотел напомнить ей о пистолете.

Она отперла замок нижнего ящика письменного стола Берни, ключи от которого были только у них двоих. Пистолет по-прежнему лежал в замшевом мешочке, который она специально для него сшила. Отдельно были упакованы три обоймы патронов. Это был полуавтоматический пистолет 38-го калибра. Трудно сказать, где Берни раздобыл его, но она отлично знала, что разрешения на него у Берни нет. Она никогда не рассматривала его как смертоносное оружие, возможно, потому, что мальчишеское увлечение им Берни низвело пистолет в ее глазах до уровня детской игрушки. Он сделал ее – по крайней мере теоретически – умелым стрелком. Практиковаться они уезжали в чащу Эппингского леса, и в ее воспоминаниях пистолет был связан с пятнистой тенью деревьев и густым запахом гнилой листвы. Он закреплял мишень на стволе дерева, пистолет заряжал холостыми патронами. В ее ушах и сейчас звучали его громкие, отрывистые команды: «Ноги в коленях слегка согнуть. Ступни расставить. Рука полностью вытянута. Теперь левой рукой возьмись снизу за ствол. И смотри все время на мишень. Рука прямая, компаньон, прямая рука! Хорошо! Это неплохо, это совсем-совсем неплохо». – «Но Берни, говорила ему она, мы же никогда не сможем из него стрелять. У нас нет разрешения». В ответ он улыбался; то была лукавая и чуть самодовольная улыбка умудренного опытом человека. «Если нам когда-нибудь придется стрелять, то только ради спасения наших жизней. При подобных обстоятельствах вопрос о разрешении отпадет сам собой». Ему понравилась эта солидная фраза, и он с удовольствием повторил ее, по-собачьи задрав свою большую голову к солнцу…

Итак, пистолет он оставил ей. Это было самое ценное, чем он владел. Прямо в мешке она сунула его к себе в сумку. Конечно, полиция вряд ли будет производить обыск, имея дело со столь явным самоубийством, но рисковать все же не стоит. Берни хотел, чтобы она взяла пистолет, и она не собиралась легко с ним расставаться. Корделия произнесла заученную молитву Богу, в существовании которого не была уверена, о душе Берни, который никогда не верил, что она у него есть, и стала дожидаться появления полиции.

Полицейский, прибывший первым, был старателен, но молод, неопытен и не смог скрыть брезгливости при виде трупа, как и своего изумления перед хладнокровием Корделии. В кабинете он долго не задержался. Вернувшись в приемную, он битый час изучал предсмертную записку Берни, словно надеялся, что тщательный анализ поможет извлечь потаенный смысл из ее простых фраз. Затем он аккуратно сложил ее.

– Мне придется на время забрать это у вас. Скажите, как он здесь оказался?

– Что значит, как он здесь оказался?! Это его кабинет. Он был частным детективом.

– А вы, стало быть, работали у этого… мистера Прайда? Кем, секретарем?

– Я была его компаньоном. Об этом вы могли прочитать в записке. Мне только двадцать два года. Берни был старшим партнером и основателем дела. Раньше он служил в следственном отделе столичной полиции под началом старшего инспектора Далглиша.

Она пожалела об этих словах, едва произнесла их. Они были жалкой и наивной попыткой защитить беднягу Берни. К тому же имя Далглиш, как она заметила, ничего не говорило молодому полицейскому. Да и с чего бы ему о нем знать? Разве это он столько раз слышал с вежливо скрытым нетерпением ностальгические воспоминания Берни о службе в полиции до того печального дня, когда его комиссовали по состоянию здоровья, и безудержные восхваления добродетелей и мудрости человека по имени Адам Далглиш «Старший… нет, тогда он был еще просто инспектором… всегда учил нас, что… Старший описывал нам однажды такой случай… Чего Старший терпеть не мог, так это…»

Не раз одолевали ее сомнения, существовал ли этот человеческий эталон на самом деле или, непогрешимый и всемогущий, он был плодом фантазии Берни, необходимым ему героем и наставником? Поэтому много позже она была так потрясена фотографией в газете, запечатлевшей комиссара Далглиша – смуглое язвительное лицо, которое, когда она попыталась вглядеться в него пристальнее, просто рассыпалось отдельными точками по газетной бумаге, так и не выдав своей тайны. Конечно, далеко не все перлы мудрости, которыми бойко сыпал Берни, были плодами чужого ума. Многое, как она подозревала, было частью его собственной философии.

Полицейский с кем-то негромко переговорил по телефону и теперь слонялся по приемной, не делая себе труда скрывать пренебрежения к невзрачной, подержанной мебели, шкафчику, из выдвинутого ящика которого виднелись чайник и немытые чашки, исцарапанному линолеуму. Мисс Спаршотт, такая же жесткая, как клавиатура старой пишущей машинки, наблюдала за ним с нескрываемым раздражением. Наконец он произнес:

– Ну что ж, осталось только дождаться медицинского эксперта. Здесь можно где-нибудь приготовить чай?

– Там, дальше по коридору, есть маленькая кухонька, общая для всего этажа. Только я не пойму, зачем нужен врач. Берни мертв!

– Он не может быть официально признан мертвым, пока квалифицированный медик не засвидетельствует факта наступления смерти, – он сделал паузу. – Это не более чем предосторожность.

«Предосторожность против чего?» – подумала Корделия.

Полицейский снова вошел в кабинет. Она проследовала за ним, чтобы спросить:

– Вы позволите мне отпустить мисс Спаршотт? Нам присылает ее специальное машинописное бюро, оплата у нее почасовая. С тех пор как я пришла сегодня, она еще ничего не сделала и уже вряд ли сделает.

Она заметила, что его опять передернуло от спокойствия, с которым она завела речь о сугубо практических делах, Стоя на расстоянии вытянутой руки от трупа, но тем не менее он быстро ответил:

– Я только задам ей пару вопросов, и она может идти. Для женщины здесь сейчас не самое подходящее место.

«И никогда не было подходящим», – слышалось в его словах.

Чуть позже, снова в приемной, Корделии пришлось ответить на неизбежные вопросы.

– Нет, я ничего не знаю о его семейной жизни. Мне кажется, он был разведен, но о жене никогда со мной не говорил. Жил он на Кремона-роуд, 15. Мне там была отведена одна из комнат, но виделись на квартире мы редко.

– Когда вы в последний раз видели мистера Прайда в живых?

– Вчера около пяти часов, когда отпросилась с работы пораньше, чтобы сделать кое-какие покупки.

– А домой он вчера вечером не возвращался?

– Я слышала, как он расхаживает по коридору, но не видела его. В моей комнате есть плитка, и я готовлю на кухне, только когда уверена, что его нет дома. Правда, я не слышала ничего сегодня утром, и это странно. Но я подумала, что он решил поспать. С ним это бывает в те дни, когда ему надо идти в поликлинику.

– Сегодня он тоже должен был идти туда?

– Нет, он был на приеме у врача в среду, но его могли попросить прийти еще раз. Видимо, он ушел из дома либо очень поздно ночью, либо утром еще до того, как я проснулась. По крайней мере я не слышала, как он уходил.

Невозможно было описать ту почти навязчивую деликатность, с которой они избегали друг друга, чтобы не помешать, не нарушить уединения другого, прислушиваясь к шуму воды, пробираясь на цыпочках по коридору, чтобы проверить, свободна ли кухня или ванная. Им определенно стоило больших трудов не мешать друг другу. Соседствуя под крышей одной маленькой квартиры, они едва ли встречались где-либо, кроме конторы. Ей подумалось сейчас, что Берни решил покончить с собой в офисе, чтобы не омрачить покоя дома, где ей еще предстояло жить.

* * *

Наконец контора опустела и она осталась одна. Полицейский врач закрыл саквояж и удалился. Под любопытными взглядами из полуоткрытых дверей других контор тело Берни с трудом спустили вниз по узкой лестнице. Ушла мисс Спаршотт; для нее насильственная смерть была еще большим оскорблением, чем машинка, на которой не стала бы работать ни одна уважающая себя машинистка, или туалет, далеко не отвечавший тем требованиям, которые она предъявляла к подобным удобствам. Оставшись в одиночестве посреди пустоты и молчания, Корделия почувствовала необходимость чем-то себя занять. Она принялась усердно приводить в порядок кабинет, вытерла пятна крови со стола, замыла испачканный ковер.

В час дня она быстрой походкой направилась в паб, куда они заглядывали обычно. Она понимала, что оказывать предпочтение «Золотому фазану» нет больше никаких причин, но все же пошла именно туда, не в силах вот так, сразу нарушить верность заведенному порядку. Ей самой никогда не нравились ни сам паб, ни его хозяйка.

Заведение наполняла обычная в обеденное время толпа. За стойкой председательствовала Мэвис, нацепив на лицо всегдашнюю чуть грозную улыбку. Мэвис меняла платья трижды в день, прическу – каждый год, свою улыбку – никогда. Две женщины недолюбливали друг друга, хотя для Берни, который метался между ними как старый верный пес, удобнее было полагать, что они большие подружки. Неприязнь между ними он либо не замечал, либо сознательно игнорировал. Мэвис напоминала Корделии одну библиотекаршу времен ее детства, которая прятала себе в стол новые книги, чтобы их никто, не дай Бог, не взял читать и не испачкал. Возможно, сдержанная досада, прорывавшаяся сквозь улыбку Мэвис, объяснялась тем, что эта щедро одаренная природой дама вынуждена была прятать эти дары от множества устремленных на нее глаз. Швырнув через стойку заказ Корделии: полпинты пива и яйцо по-шотландски, она спросила:

– Говорят, у вас была полиция?

Рассматривая окружающие ее жадно-любопытные лица, Корделия поняла, что они уже, конечно же, все знают и хотят подробностей. Что ж, пусть они их получат.

– Берни вскрыл себе запястье в двух местах. С первого раза до вены он не добрался. Только со второго. Чтобы облегчить истечение крови, руку положил в воду. Ему сказали, что у него рак, а маяться по больницам он не хотел.

Что, проняло? Корделия заметила, как окружавшие Мэвис завсегдатаи обменялись взглядами и быстро потупили глаза. Губы тут же прильнули к кружкам. Что кто-то другой вскрывает себе вены, их мало касалось, но зловещий крабик страха вцепился клешней в мозг каждому. Даже у Мэвис был такой вид, словно она только что видела, как эта клешня мелькнула где-то между бутылками.

– Ты, должно быть, подыщешь теперь другую работу? – спросила Мэвис. – Не сможешь же ты тянуть на себе агентство одна. Неженское это дело.

– Ничем не хуже, чем торчать за стойкой. Тебе тоже всякий народ попадается.

Женщины посмотрели друг на друга, и между ними промелькнул обрывок безмолвного диалога, слышного и понятного им одним.

«Только не рассчитывай, что теперь, когда он умер, записки для агентства будут по-прежнему передавать через тебя».

«Думать не думала об этом!»

Мэвис принялась яростно протирать кружку, не сводя глаз с лица Корделии.

– Интересно, что скажет твоя матушка, если узнает, что ты решила продолжать это дело одна?

– Мать у меня была только в первый час моей жизни, так что об этом я могу не беспокоиться.

Корделия заметила, что ее ответ поверг их в смущение, и она еще раз поразилась способности старших приходить в замешательство при столкновении с самыми простыми вещами и в то же время преспокойно переваривать чудовищные порции самой извращенной и шокирующей чепухи. Однако воцарившаяся тишина означала, что с этой минуты ее хотя бы оставят в покое. Она взяла кружку с тарелкой, устроилась за столиком у стены и задумалась о своей матери, без всякой, впрочем, сентиментальности. Пройдя сквозь обездоленное детство, она постепенно разработала теорию компенсации. Воображение рисовало ей, что она получила всю любовь и ласку, которые обычно отпускаются людям на всю жизнь, всего за один час, не испытав при этом ни разочарований, ни обид. Отец никогда не рассказывал Корделии о смерти матери, а она избегала расспрашивать, страшась услышать, что мама не успела даже подержать ее на руках, что умерла, не приходя в сознание, и так и не узнала, что у нее родилась дочь. От веры в любовь матери она не рисковала пока отказываться полностью, хотя с годами необходимость в ней ослабевала.

Маленькая группа у стойки бара вернулась к своим разговорам. Между их плечами она видела собственное отражение в большом зеркале над стойкой. Густые светло-русые волосы, а черты лица такие, словно некий великан положил одну руку ей на голову, а другую – под подбородок и бережно сжал ладони. Глаза большие, они кажутся карими под тенью челки, хотя на самом деле – зеленовато-серые. Широкие скулы, детский припухлый рот. Лицо кошки, подумала она, именно такого украшения и не хватает среди разноцветных бутылок в пабе Мэвис. Несмотря на его обманчиво юный вид, это лицо могло становиться замкнутым и непроницаемым. Корделия рано научилась стоицизму. Все ее приемные родители, которые, конечно же, по-своему хотели ей добра, требовали от нее в ответ на заботу только одного – она должна была быть счастлива. Она быстро сообразила, что показаться несчастливой было чревато риском потерять их любовь. В сравнении с этими детскими уроками скрытности все остальные хитрости давались ей легко.

Она заметила, что к ее столику пробирается Сноут. Он уселся рядом с ней на скамью, его толстая ляжка, обтянутая твидом, прижалась к ее ноге. Она не любила Сноута, хотя тот и был единственным приятелем Берни. Берни говорил ей, что Сноут – полицейский информатор, стукач и преуспевает на этом поприще. Были у него и другие источники дохода. Случалось, его дружки похищали картины знаменитых художников или драгоценности. Затем Сноут, надлежащим образом проинструктированный, намекал полиции, где искать похищенное. Сноута ждало вознаграждение, которым он делился с ворами, инспектор получал премию, поскольку считалось, что всю работу проделал именно он. Никто не оставался внакладе, пояснял Берни. Страховая компания отделывалась легким испугом, владельцам в целости и сохранности возвращалась их собственность, у грабителей не было никаких неприятностей с полицией, а Сноут и инспектор получали свои денежки. Такова была система. И хотя Корделию все это шокировало, она не очень-то возмущалась. Она догадывалась, что и Берни в свое время обделывал такие же делишки, хотя не так ловко и прибыльно, как Сноут.

У Сноута слезились глаза, стаканчик с виски в его руках подрагивал.

– Бедный старина Берни! Я ведь видел, как на него это наваливается. Он так похудел за последний год, и лицо стало совсем серое. Мой покойный папаша называл такой цвет лица раковым румянцем.

Хорошо, что хоть Сноут это заметил. Она-то ничего не видела. Лицо Берни всегда казалось ей серым и болезненным. Толстая, горячая нога придвинулась еще ближе.

– Ему, бедолаге, никогда не везло. Не знаю, говорил ли он тебе, что его вышвырнули из следственного управления. Его выпер старший инспектор Далглиш, тогда еще просто инспектор. Боже мой, иногда это был просто зверь! Продыху никому не давал, уж кому знать, как не мне.

– Да, Берни мне рассказывал, – соврала Корделия и не удержалась, чтобы не добавить: – Не очень-то он переживал по этому поводу.

– Да и чего переживать-то? Что бы ни случилось, жизнь не кончается – вот мой девиз. Ну а тебе, как я понимаю, придется теперь побегать в поисках работы?

Он сказал это не без затаенной надежды, как будто вынашивал планы занять в агентстве освободившуюся вакансию.

– Не сразу, – ответила Корделия. – До поры до времени искать себе новую работу я не собираюсь.

Она сказала это твердо, потому что про себя уже приняла два серьезных решения. Первое: она будет продолжать дело Берни, пока будет чем оплачивать наем помещения. И второе: никогда в жизни не придет она больше в «Золотой фазан».

* * *

Ее решимость продолжать дело не смогли сломить в следующие четыре дня ни открытие, что Берни, конечно же, не был владельцем квартиры на Кремона-роуд, а стало быть – она занимала там комнату незаконно, ни известие из банка, что денег на его счете едва ли хватит на похороны, ни предупреждение автомастерской, что «мини» нуждается в капитальном ремонте, ни тягостная необходимость навести порядок в квартире, где повсюду видны были обломки потерпевшей крушение одинокой жизни.

Пустые банки из-под ирландской тушенки и консервированной фасоли – похоже, только этим он и питался – высились пирамидой на кухне, как в витрине продуктовой лавки. В стенном шкафу тоже были банки, но в них еще оставалась часть содержимого – засохшая до окаменелости паркетная мастика. Целый ящик, набитый тряпками для протирки пыли. Корзина с грязным бельем, где ей попались и женские комбинации, покрытые какими-то бурыми пятнами – как посмел он оставить их здесь, зная, что она их обнаружит!

Каждое утро Корделия отправлялась в контору, наводила порядок, перебирала досье. Никто не звонил и не приходил, но она все равно постоянно была чем-то занята, Пришлось ей присутствовать и при чтении результатов следствия – процедуре, угнетающей своей холодной, отстраненной формальностью и неизбежностью выводов. Она нанесла визит адвокату Берни, унылому, тертому жизнью мужчине, который воспринял известие о смерти своего клиента как личное оскорбление. После недолгих поисков он вытащил завещание Берни и уставился на него с удивлением и подозрительностью, словно не он сам составил недавно этот документ. Адвокат преуспел в своем желании намекнуть Корделии, что, хотя ему совершенно ясно, что перед ним – любовница Берни, иначе с чего бы он оставил ей все имущество? – он – человек современный, и она от этого не падает в его глазах. От участия в организации похорон он устранился, снабдив Корделию адресом похоронного бюро. Должно быть, мелькнула у нее мысль, там платят ему комиссионные. Устав за неделю от скорбной торжественности, она с облегчением увидела, что хозяин бюро – человек жизнерадостный и компетентный. Он же, когда понял, что Корделия не собирается рыдать и вообще не склонна изливать перед ним боль утраты, пустился с оживленной откровенностью обсуждать с ней стоимость услуг своего заведения.

– Кремация, только кремация! Покойный ведь не был застрахован, если я вас правильно понял? Ну так сам Бог велел покончить со всем этим как можно быстрее, проще и дешевле. Верьте моему слову, похороны – излишняя роскошь в наши дни, она не нужна ни ему, ни вам. Все станет прахом рано или поздно. Каким путем – вот в чем вопрос. Не очень-то приятно думать об этом, а? Так почему бы, повторяю, не покончить с этим как можно быстрее с помощью наиболее надежных и современных методов? Заметьте, мисс, я даю вам совет во вред самому себе.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала Корделия. – А как вы думаете, венок нужен?

– Почему бы и нет? Он придаст церемонии необходимый тон. Предоставьте все это мне.

Итак, была кремация и единственный венок: вульгарная смесь лилий с гвоздиками. Цветы наполовину увяли и пахли гнилью. Отходную прочитал священник, которому приходилось делать над собой усилие, чтобы не отбарабанить ее слишком быстро. Всем своим видом он показывал, что, хотя сам он и верит в Промысел Божий, навязывать свою веру другим не собирается. Тело Берни ушло в бушующее пламя под звуки невыразительной музыки как раз вовремя, потому что сзади уже доносилось нетерпеливое шарканье следующей процессии, переминавшейся с ноги на ногу у входа в зал.

Когда все осталось позади, Корделия вышла на солнцепек и медленно побрела по дорожке, ощущая сквозь тонкие подошвы туфель жар нагревшегося гравия. Воздух был насыщен густым и тяжелым запахом цветов. На нее вдруг нахлынули бесконечное одиночество, злость и обида за Берни. Злость нужно было на ком-то сорвать, и она излила ее на некоего старшего инспектора Скотленд-Ярда. Это он вышвырнул Берни с любимой работы. Это он не потрудился узнать, что сталось с бывшим подчиненным. Это он (Боже, что за вздорное обвинение!) не явился даже на его похороны. Берни так же необходима была его профессия, как кому-то необходимо писать, рисовать, пить или развратничать. Следственный отдел достаточно велик, чтобы в нем нашлось место для одного бестолкового энтузиаста. Впервые Корделия всплакнула. Слезы заволокли глаза, и от этого длинная очередь ожидающих катафалков расплылась и сделалась бесконечной вереницей сверкающего хрома и трепещущих цветов. Сорвав с головы черный шифоновый платок – единственную в ее туалете дань трауру, – она поспешила к станции подземки.

Выйдя на «Оксфорд сёркус», она захотела пить и решила заглянуть на чашку чая в ресторан при универмаге «Дикинз энд Джоунз». Конечно, там дорого, и это непозволительное мотовство, но ведь и день необычный. Она растянула удовольствие, чтобы оно стоило каждого истраченного пенса, и вернулась в контору только в четверть пятого.

Ее ждал посетитель, вернее – посетительница. Женщина, прислонившаяся спиной к двери, казалась нереальной в обрамлении облупившихся грязных стен. От неожиданности Корделия остановилась посреди лестничного пролета. Легкая обувь делала ее шаги беззвучными, и у нее было несколько секунд, чтобы рассмотреть гостью, оставаясь незамеченной. С первого же взгляда та оставляла впечатление властности и уверенности в себе, а богатая строгость ее одежды могла внушить робость. На ней был серый деловой костюм с небольшим стоячим воротничком, из-под которого виднелась полоска белой материи, закрывавшая шею. Черные, сделанные на заказ туфли явно стоили уйму денег. С плеча свисала большая черная сумка. Ее преждевременно поседевшие волосы были коротко подстрижены. Лицо удлиненной формы, бледное. Женщина читала «Таймс», сложив газету так, чтобы ее можно было держать в одной руке. Через несколько секунд она почувствовала присутствие Корделии и их взгляды встретились. Незнакомка постучала пальцем по часам.

– Если вы Корделия Грей, то вы опоздали на восемнадцать минут. В этой записке сказано, что вы вернетесь к четырем.

– Да, я знаю, извините… – Корделия торопливо преодолела оставшиеся ступеньки и открыла дверь. – Входите, пожалуйста.

Женщина вошла в приемную и повернулась к Корделии, не удостоив обстановку даже беглым взглядом.

– Мне нужен мистер Прайд. Он скоро придет?

– Простите, но я только что из крематория… То есть я хотела сказать… Берни умер.

– Да? Но еще десять дней назад он был в добром здравии. По крайней мере, насколько нас информировали…

– Берни покончил с собой.

– Как странно! – Посетительницу это, кажется, действительно поразило. Она сцепила пальцы рук и беспокойно заходила по комнате.

– Как странно! – повторила она еще раз и усмехнулась. Корделия ничего не говорила, и две женщины молча и серьезно посмотрели друг на друга. Гостья сказала:

– Ну что ж, значит, я напрасно потеряла время.

– О нет! – едва слышно выдохнула Корделия и с трудом удержалась, чтобы не загородить собою дверь. – Прошу вас, не уходите. Давайте поговорим. Я была партнером мистера Прайда, и теперь дело перешло ко мне. Я уверена, что смогу помочь. Садитесь, прошу вас.

Женщина не обратила на предложенное кресло ни малейшего внимания.

– Помочь здесь не может никто, никто в целом мире. Но речь не о том. Человек, у которого я работаю, хотел кое-что выяснить и полагал, что мистер Прайд сможет для него эту информацию раздобыть. Я не могу сказать, сочтет ли он вас подходящей заменой. Здесь есть телефон?

– Сюда, пожалуйста.

Посетительница вошла в кабинет, по-прежнему ничем не выдавая, что заметила окружавшую ее нищету. На пороге она опять повернулась к Корделии.

– Простите, я должна была представиться с самого начала. Меня зовут Элизабет Лиминг, а служу я у сэра Роналда Кэллендера.

– У того, что защищает природу?

– Только не говорите так при нем. Он предпочитает, чтобы его называли микробиологом. Это, собственно, и есть его специальность. А теперь прошу меня извинить.

Она плотно прикрыла за собой дверь кабинета, а Корделия, ощутив приступ слабости, опустилась на стул возле пишущей машинки. Ее клавиши – белые символы, заключенные в черные медальоны, – поплыли в усталых глазах Корделии, но затем быстро обрели нормальные очертания. Она вцепилась в металлические бока машинки и стала убеждать себя сохранять хладнокровие. Сердце ее лихорадочно билось.

«Нужно быть спокойной. Я должна показать ей, что я сильный человек. Все это глупости. На меня слишком сильно подействовали похороны Берни. И потом эта жара…»

Телефонный разговор едва ли длился больше двух минут. Мисс Лиминг вышла из кабинета, натягивая на руки перчатки.

– Сэр Роналд хочет вас видеть. Вы можете поехать прямо сейчас?

«Поехать, но куда?» – подумала Корделия, но вслух не спросила.

– Я согласна. Мне понадобится мое снаряжение?

Снаряжением был чемоданчик с тщательно подобранными Берни инструментами для осмотра места преступления – пинцетиками, ножничками, набором для снятия отпечатков пальцев с предметов, коробочками и баночками, куда нужно было складывать добытые улики и образцы. Пользоваться всем этим Корделии еще не приходилось.

– Смотря что вы называете снаряжением, хотя в любом случае пока ничего не нужно. Сэр Роналд хочет познакомиться с вами, прежде чем решить, годитесь ли вы вообще для этой работы. Нам придется отправиться поездом в Кембридж, но вы сможете вернуться сегодня же вечером. Вам нужно просить у кого-нибудь разрешения?

– Нет, я сама себе хозяйка.

– Я чувствую, что должна чем-то подтвердить свою личность, – гостья открыла сумку. – Вот видите, конверт с моим адресом. Я не похитительница детей – на случай, если вы боитесь.

– Я боюсь многих вещей, но похитительницы детей не входят в их число. К тому же этот конверт вряд ли мог бы рассеять подозрения. Будь они у меня, я бы просто позвонила для проверки сэру Роналду Кэллендеру.

– Может быть, вам так и сделать? – предложила мисс Лиминг с виду совершенно серьезно.

– Нет.

– Тогда поехали, – сказала мисс Лиминг и взялась за ручку двери. Когда они вышли на лестничную клетку и Корделия повернулась, чтобы запереть дверь, посетительница сказала, указывая на блокнот и карандаш, висевшие рядом на одном гвозде:

– Наверное, лучше оставить новую записку… Корделия вырвала из блокнота лист с предыдущим посланием и после недолгих раздумий написала:

«Вызвана по срочному делу. Любые сообщения, опущенные в щель для почты, будут мной внимательно прочитаны немедленно по возвращении».

– Это, конечно, успокоит ваших клиентов, – заметила мисс Лиминг, и если Корделия пыталась уловить иронию в ее тоне, это ей не удалось. У нее не было ощущения, что мисс Лиминг смеется над ней, и она, к своему удивлению, не могла сказать, что ей так уж неприятны повелительный тон и властные манеры новой знакомой. Она покорно последовала за мисс Лиминг к станции подземки.

Они приехали на вокзал Ливерпуль-стрит вовремя, чтобы успеть на поезд, отходивший в 17.36. Мисс Лиминг купила билеты, забрала из камеры хранения портативную пишущую машинку и папку с бумагами и направилась к вагону первого класса.

– В поезде мне нужно будет поработать. У вас есть что почитать?

– Не беспокойтесь, я всегда таскаю в сумке какое-нибудь чтиво.

После Стортфорда они остались в купе одни, но только однажды мисс Лиминг оторвалась от работы, чтобы спросить:

– Как случилось, что вы попали работать к мистеру Прайду?

– После школы я переехала жить к отцу на континент. Мы с ним много путешествовали. В мае прошлого года он умер от сердечного приступа в Риме, а я вернулась в Англию. Я немного знаю стенографию и машинопись и устроилась на работу в секретарское бюро. Меня направили к Берни, пару раз я помогла ему, кое-чему у него научилась, а потом согласилась остаться у него постоянно. Два месяца назад он сделал меня совладельцем агентства.

Означало это, что ей пришлось оставить регулярную зарплату в обмен на ненадежные вознаграждения в случае успеха, которые делились пополам, плюс комнату в квартире Берни бесплатно. Нет, он и не думал ее дурачить. Партнерство было предложено в совершенно искреннем убеждении, что жест этот будет воспринят правильно: как знак доверия, а не как награда за хорошее поведение.

– Кем был ваш отец?

– Странствующий марксистский поэт и революционер-любитель.

– Вы, должно быть, интересно провели свое детства. Вспомнив череду приемных матерей, неожиданные и непредсказуемые переезды из дома в дом, смену школ, озабоченные лица сотрудников местных органов социального обеспечения и учителей, которые не знали, куда пристроить ее на каникулы, Корделия ответила так, как отвечала на такие предположения всегда, то есть совершенно серьезно:

– Да, очень интересно.

– А чему научил вас мистер Прайд?

– Так, кое-чему из обычного полицейского арсенала: как правильно производить осмотр места преступления, собирать улики, дал понятие об элементарных приемах самообороны, показал, как находить и снимать отпечатки пальцев…

– Боюсь, на этот раз все это будет ни к чему.

Мисс Лиминг снова склонилась над бумагами и до прибытия поезда в Кембридж не проронила больше ни слова.

На площади перед станцией мисс Лиминг быстрым взглядом окинула стоянку и направилась к небольшому черному фургону. Рядом с ним прямо и почтительно, как личный шофер, стоял плотно сбитый молодой человек в расстегнутой у ворота белой рубашке, черных брюках и высоких ботинках.

– Это Ланн, – небрежно представила его мисс Лиминг. Он коротко кивнул в знак приветствия, но на лице не появилось ни тени улыбки. Корделия протянула ему руку. Он пожал ее быстро и очень сильно, до боли сдавив пальцы. Она заметила, как в глазах его при этом блеснули хитроватые огоньки, и у нее осталось ощущение, что он причинил ей боль нарочно. Глаза его были, безусловно, красивыми и запоминающимися – влажные глаза теленка с длинными густыми ресницами. В них таились растерянность и испуг перед непредсказуемостью жизни. Но их красота не скрадывала, а только подчеркивала непривлекательность всего остального. Корделии он показался зловещей черно-белой фигурой с толстой, короткой шеей и мощными плечами, от которых рубашка едва не трещала по швам. Голову покрывал шлем из жестких темных волос. Пухлое, слегка рябое лицо с влажными капризными губами – лицо перезревшего херувима. Он сильно потел, рубашка прилипла к телу, отчего крепкая спина и могучие бицепсы обрисовывались под ней особенно рельефно.

Корделия поняла, что им троим придется втиснуться на переднее сиденье фургона. Ланн открыл дверь и пояснил:

– «Ровер» до сих пор в ремонте…

Мисс Лиминг чуть задержалась сзади, Корделия вынуждена была сесть раньше нее и оказалась рядом с Ланном. «Они терпеть друг друга не могут. Я ему тоже не понравилась», – подумала Корделия.

«Интересно, какую роль играет Ланн в доме Роналда Кэллендера?»– размышляла она. Что мисс Лиминг не просто секретарь, она уже догадывалась. Обычная помощница – даже самая опытная и незаменимая – не стала бы говорить о своем работодателе с нотками превосходства. А что же Ланн? Он вел себя не как слуга или шофер, но и на ученого совершенно не похож. Впрочем, откуда ей знать? Научный мир ей чужд. Сестра Мэри была единственной ученой особой, которую ей доводилось знать. Предмет, который она преподавала, важно значился как «основы научных знаний». На самом деле это была смесь элементарной физики, химии и биологии, бесцеремонно слепленных вместе. Науки вообще не пользовались почтением в Конвенте Непорочного Зачатия, а вот искусствам там обучали неплохо. Сестра Мэри была пожилой монахиней, застенчивой и близорукой, пальцы вечно в пятнах от химикатов. Проводя лабораторные работы, она больше учеников удивлялась, когда у нее что-то загоралось или взрывалось. Ей более хотелось продемонстрировать своим подопечным непостижимость законов Вселенной и неисповедимость путей Господних, чем объяснить научные принципы явлений. Удавалось ей это блестяще.

Разве можно ставить на одну доску сестру Мэри и сэра Роналда Кэллендера? Этот ученый муж возглавил кампанию в защиту окружающей среды задолго до того, как это стало предметом всеобщей заботы. Он представлял свою страну на международных конгрессах по экологии и был возведен в рыцарское достоинство за заслуги перед нацией. Корделия, как и остальные ее соотечественники, знала все это по его телевизионным интервью и публикациям в глянцевых воскресных журналах. Он был «официально признанным ученым», старательно избегавшим политики. Для публики он стал воплощением легенд о мальчике из бедной семьи, который прилежно трудился и всего добился сам. Как могло случиться, что ему понадобились услуги Берни Прайда?

Корделия не могла быть уверена, что Ланн пользуется таким же доверием своего хозяина, как мисс Лиминг, но осмелилась тем не менее спросить:

– Как сэр Роналд узнал о Берни?

– Ему рассказал о нем Джон Беллинджер.

А, так вот, стало быть, и благодарность Беллинджера. Берни давно ожидал этого. Это дело было его наиболее блестящим успехом, если вообще не единственным.

Джон Беллинджер владел небольшой семейной фирмой, производившей малыми партиями сверхточные научные инструменты. Некоторое время назад его контору наводнили кляузные анонимки. Обращаться в полицию он не хотел и связался с Берни. Фиктивно устроившись к нему на работу посыльным, Берни быстро решил эту не слишком сложную задачу. Анонимки писала и подбрасывала пожилая и всеми уважаемая секретарша директора. Беллинджер был очень признателен. После долгих и беспокойных раздумий, споров с Корделией Берни послал клиенту счет на сумму, которая обоим казалась невероятной. Счет был тут же оплачен. На эти деньги агентство продержалось целый месяц. Берни сказал тогда: «Дело Беллинджера еще принесет нам удачу, вот увидишь. Так это обычно и бывает. Он выбрал нас наугад в телефонном справочнике, но теперь будет рекомендовать наше агентство всем своим знакомым. Это дело может иметь очень далеко идущие последствия».

И вот «премия» Беллинджера прибыла. Как горько, что это должно было случиться в день похорон Берни!

Вопросов она больше не задавала, и остаток получасового пути они проехали в молчании. Все трое сидели, тесно прижавшись друг к другу, но отчуждение между ними тем не менее отчетливо ощущалось. Города Корделия почти не увидела. Вскоре после того, как они выехали с вокзальной площади и миновали мемориал жертвам войны, Кембридж кончился, и потянулись поля молодой кукурузы, промелькнули несколько деревенек с приземистыми коттеджами. Когда дорога поднималась на невысокие холмы, Корделия могла видеть острые крыши и шпили города, которые в лучах закатного солнца казались обманчиво близкими. Наконец, когда они въехали в очередную деревню и миновали длинную стену из красного кирпича, фургон свернул в чугунные кованые ворота. Они прибыли.

* * *

Дом был не из самых лучших образцов георгианского стиля, но построен крепко, в хороших пропорциях. Создавалось впечатление, что он вырос на этом месте естественным образом. Фасад, увитый гирляндами глициний, выглядел богатой театральной декорацией, но это был, несомненно, приветливый семейный дом. Только сейчас над ним нависла гнетущая тишина, и глазницы элегантно спланированных окон были по-особенному пусты.

Ланн, который вел машину быстро и умело, резко затормозил перед парадным входом. Он остался за рулем и, дождавшись, пока женщины вышли, угнал фургон куда-то за дом. Спускаясь с высокого сиденья, Корделия заметила ряд низких строений, увенчанных маленькими зубчатыми башенками, – конюшни или гаражи, подумала она.

– Там раньше были конюшни, – сказала мисс Лиминг, – а теперь это лаборатория. Стены с противоположной стороны почти полностью из стекла. Изумительная работа одного шведского архитектора – практично и привлекательно.

Впервые за время их знакомства голос ее прозвучал эмоционально.

Входная дверь была не заперта. Корделия оказалась в просторном холле, стены которого покрывали деревянные панели. Слева уходила изгибом вверх лестница, справа располагался камин, отделанный резным камнем. Она уловила запах роз и лаванды. Ковры ярко выделялись на фоне темного дерева, приглушенно тикали настенные часы.

Мисс Лиминг провела ее к двери в противоположном от входа конце холла, за которой находился кабинет, уставленный книжными шкафами. Его окна выходили на широкую лужайку. За большим старинным письменным столом сидел хозяин кабинета.

Корделия видела в газетах его фотографии и примерно знала, чего ожидать, но он оказался одновременно и меньше, и внушительнее, чем она предполагала. Не приходилось сомневаться, что перед ней человек властный и умный – сила его личности ощущалась почти физически. Однако когда он поднялся из-за стола и жестом пригласил ее сесть, она заметила, что он сложен более хрупко, чем казалось на снимках. Широкие плечи и крупная голова перегружали верхнюю часть фигуры в ущерб нижней. У него было испещренное морщинами, чувственное лицо, слегка крючковатый нос, глубоко посаженные глаза, четко очерченный рот. Черные волосы без проблеска седины тяжело нависали надо лбом. На его лице лежали тени утомления, а когда Корделия подошла ближе, она заметила жилку, бьющуюся в левом виске, и покрасневшие белки глаз. Но чувствовалось, что его энергичное тело не поддается усталости. Он гордо держал упрямую голову, взгляд был живым и внимательным. Прежде всего он выглядел человеком преуспевающим. Корделии приходилось видеть таких людей из толпы, созерцавшей парад знаменитостей, доводилось ощущать это почти реальное сияние, которое исходило от них – сильных мира сего.

Мисс Лиминг сказала:

– Это все, что осталось от «Сыскного агентства Прайда». Прошу любить и жаловать – мисс Корделия Грей.

Острый взгляд пронизал Корделию.

– Мы гордимся своей работой, не так ли, мисс Грей?

Корделия, усталая до опустошенности, не была расположена выслушивать шутки по поводу патетического девиза, придуманного беднягой Берни.

– Сэр Роналд, – сказала она, – я приехала сюда, потому что ваш секретарь пригласила меня, чтобы поговорить с вами о работе. Если я неправильно ее поняла, то хотела бы как можно скорее вернуться в Лондон.

– Она не секретарь, но вы все поняли верно. Извините, если я был невежлив. Я ведь предполагал иметь дело с бывшим полицейским, и вдруг – вы… Нет-нет, я не жалуюсь, мисс Грей. Я уверен, что вы хорошо знаете свое дело. Кстати, сколько вы берете за услуги?

Вопрос был задан сухо, по-деловому, а ответила Корделия чуть более охотно и поспешно, чем сама хотела бы.

– Пять фунтов в день. Накладные расходы тоже оплачивает наниматель, впрочем, в процессе расследования мы стараемся тратить как можно меньше. При этом я обещаю вам, что буду заниматься только вашим делом, то есть отложу дела других клиентов, пока это расследование не завершится.

– А у вас есть другие клиенты?

– В настоящий момент нет, но могут появиться, – сказала Корделия и торопливо продолжала: – Мы предлагаем клиентам справедливые условия. Если на какой-то стадии расследования я решу, что продолжать его не могу, вы будете располагать всей информацией, которую мне удастся собрать к тому моменту. Если же я посчитаю нужным информации вам не передавать, то и на оплату проделанной работы претендовать не буду.

Так звучал один из принципов Берни, а было их у него великое множество. Даже когда работы не было неделями, он охотно пускался в рассуждения о том, в каких случаях и до каких пределов оправданно утаивать от клиента информацию, на какой стадии к расследованию следует подключать полицию, об этике лжи и обмана во имя выяснения истины.

– Условия разумные, – сказал сэр Роналд, – но, честно говоря, я не думаю, чтобы в нашем деле у вас возникли проблемы морального порядка. Случай сравнительно простой. Восемнадцать дней назад повесился мой сын. Я хочу, чтобы вы узнали, почему он это сделал. Сможете?

– Попытаюсь.

– Я понимаю, вам понадобится кое-какая информация о Марке. Мисс Лиминг подготовит ее для вас. Когда вы с ней ознакомитесь, дадите знать, чем еще мы сможем помочь вашей работе.

– Я бы хотела, чтобы о сыне рассказали мне вы сами.

– Это действительно необходимо?

– Это будет для меня крайне полезно.

Он откинулся в кресле и, взяв со стола огрызок карандаша, принялся вертеть его в руках, а через минуту рассеянно сунул его в карман. Говорил он, не глядя на собеседницу:

– 25 апреля моему сыну Марку исполнился 21 год. Он изучал историю в Кембридже, в том же колледже, где в свое время учился я сам, и был уже на последнем курсе. Пять недель назад, никому ничего не сказав, он бросил учебу и устроился на работу садовником к некоему майору Маркленду, который живет в окрестностях Даксфорда. Марк так и не пожелал объяснить мне причины своего поступка. Он жил один в маленьком коттедже во владениях майора. Восемнадцать дней спустя сестра хозяина нашла его повесившимся в гостиной коттеджа. Следствие заключило, что он покончил с собой в результате душевного расстройства. Я очень мало знал душу моего сына, но тем не менее отказываюсь принимать подобное объяснение. Он был человеком рациональным. У всего, что он делал, были основания, и я хочу знать, что побудило его лишить себя жизни.

Мисс Лиминг, которая стояла у окна, глядя в сад, повернулась и с неожиданной горячностью сказала:

– Господи, эта вечная страсть знать все на свете! Совершенно пустая затея. Если бы он хотел, чтобы мы знали, он нашел бы способ сообщить нам об этом.

– Я не могу больше мучиться неопределенностью, – возразил ей сэр Роналд. – Мой сын мертв. Мой сын! И если я каким-то образом виноват в этом, я должен это знать. А если в его смерти повинны другие, я хочу знать, кто и почему.

– Он не оставил никакой записки?

– Записку-то он оставил, но она ничего не объясняет. Вот что было на листе, найденном в его пишущей машинке.

Мисс Лиминг начала негромко декламировать: «Томительно долго спускались мы извилистым подземельем, и вот увидели под собой пустоту, бескрайнюю, как опрокинутые небеса, и на корнях растений повисли над бездной; я сказал: „Бросимся в пустоту и посмотрим, есть ли в ней Провидение“. [2]

Звук ее низкого, хрипловатого голоса затих. Все трое молчали. Затем, обращаясь к Корделии, сэр Роналд сказал:

– Вы называете себя детективом, мисс Грей. Что вы умозаключаете из всего этого?

– Только то, что ваш сын читал Уильяма Блейка. Разве это не из его «Венчания рая и ада»?

Сэр Роналд и мисс Лиминг переглянулись.

– Да, так мне сказали, – сказал сэр Роналд. Корделия подумала, что нежные, лишенные мотивов отчаянья или насилия строки Блейка были бы скорее к месту для утопленника или смерти от яда – более церемонных путей ухода из жизни, чем грубая петля. И все же была здесь и аналогия с падением, с полетом в небытие. Но это ненужные фантазии. Он выбрал Блейка и петлю. Возможно, у него не было другого пути и действовал он скорее всего импульсивно. Что любил говаривать в таких случаях старший инспектор? «Никогда не позволяйте своим версиям обгонять факты». Сначала надо будет осмотреть коттедж.

С ноткой нетерпения в голосе сэр Роналд спросил:

– Вам не нравится предложенная работа? Корделия посмотрела на мисс Лиминг, но та отвела взгляд в сторону.

– Нет, я согласна работать, – сказала Корделия, – но только до сих пор не уверена, всерьез ли вы мне это предлагаете.

– В противном случае я вообще не стал бы с вами разговаривать.

Корделия сказала:

– Подумайте, что еще вы могли бы мне сообщить. Самые обычные вещи могут иметь значение. Был ли ваш сын здоров? Не было ли у него неприятностей в университете, каких-нибудь сердечных неурядиц? Может быть, ему не хватало денег?

– По достижении двадцатипятилетия Марк должен был унаследовать значительное состояние своего деда по линии матери. А до той поры он получал от меня вполне приличное содержание. Правда, после того, как он ушел из университета, он вернул переведенные мною деньги обратно на мой счет и велел служащим банка поступать так же с переводами, которые будут приходить впредь. Очевидно, что последние недели своей жизни он располагал только тем, что зарабатывал сам. Врач, производивший вскрытие, не обнаружил у него никаких болезней, а куратор из университета сказал, что с учебой все было в порядке. О его амурных делах я ничего не знаю. В них он меня не посвящал – да и какой современный молодой человек откровенничает с отцом? Но если у него и были любовные похождения, то я уверен, что увлекался он женщинами.

Мисс Лиминг еще раз прервала созерцание сада, чтобы воскликнуть:

– Мы же ничего не знали о нем, ничего! Зачем же теперь, когда его нет, начинать копаться в этом?

– А его друзья? – спокойно продолжала Корделия.

– Здесь они бывали редко, но двое приезжали на похороны: Хьюго Тиллинг, который учился вместе с Марком, и его сестра – аспирантка из Нью-Холла. Ты не помнишь ее имени, Элиза?

– Софи, Софи Тиллинг. Марк как-то приезжал сюда с ней обедать.

– Расскажите мне еще немного о вашем сыне. Где он учился?

– В пять лет мы отдали его в подготовительный интернат. Не мог же я позволить малышу бегать по лаборатории без присмотра! А затем по желанию его матери – она умерла, когда Марку было всего девять месяцев, – он пошел в школу фонда Вударда. Моя жена была человеком набожным и хотела, чтобы мальчик воспитывался в религиозных традициях, однако, насколько мне известно, это ему нисколько не повредило.

– Ему было хорошо в интернате?

– Не хуже и не лучше, чем всем мальчишкам его возраста. Это имеет какое-нибудь отношение к делу?

– Любая деталь может оказаться важной. Понимаете, мне необходимо знать о нем как можно больше.

Что говорит учение сверхопытного и всезнающего старшего инспектора: «С мертвецами нужно знакомиться как можно ближе, узнавать о них все. Пустяков здесь нет. Мертвые могут говорить. Они порой выводят прямо на убийц». Но, конечно, в этом случае об убийцах речи не было.

– Я была бы признательна, – сказала Корделия, – если бы мисс Лиминг отпечатала всю эту информацию, прибавив название колледжа и имя куратора. Да, еще мне понадобится записка, в которой вы подтвердите, что я занимаюсь сбором информации по вашему поручению.

Он выдвинул левый ящик письменного стола, достал лист бумаги, написал на нем несколько строк и протянул Корделии. Печатный гриф гласил: «От сэра Роналда Кэллендера, Гарфорт-хаус, Кембриджшир». Ниже была сделана следующая надпись: «Предъявитель сего, мисс Корделия Грей, уполномочена от моего имени наводить справки относительно обстоятельств гибели моею сына, Марка Кэллендера». Подпись. Дата.

– Что-нибудь еще?

– Вы упомянули, что в смерти вашего сына кто-то может быть виновен. Вы что, не согласны с выводами следствия?

– Следователь сделал заключение на основе фактов, которыми он располагал. Никто и не ждал от него большего. Вас я нанимаю, чтобы вы попытались установить истину. Надеюсь, теперь у вас есть все, что нужно? Не думаю, чтобы мы могли сообщить вам что-то еще.

– Мне может понадобиться фотография. Хозяева посмотрели друг на друга растерянно.

– Фотография… У нас есть фотография, Элиза?

– Где-то валяется его паспорт, но я не помню точно где. Впрочем, у меня есть еще тот снимок, который я сделала в саду прошлым летом. По-моему, на нем он получился очень хорошо. Сейчас принесу.

Когда она вышла, Корделия сказала:

– А я, если позволите, хотела бы посмотреть его комнату. Каникулы он проводил здесь?

– Очень редко, но комната у него, конечно, была. Я покажу вам ее.

Комната находилась на втором этаже в задней части дома. Как только они туда вошли, сэр Роналд словно забыл о существовании Корделии. Он встал лицом к окну, как будто ни гостья, ни окружающая обстановка его больше не интересовали. Комната ничего не сказала Корделии о взрослом Марке. Это была спартански обставленная спальня школьника, и казалось, что здесь годами ничего не меняли. У одной из стен стоял невысокий стеллаж с обычным набором игрушек: плюшевый мишка без глаза, паровозы и грузовики из крашеного дерева, Ноев ковчег, палуба которого заполнена крошечными зверушками, яхта с кривым обвисшим парусом. Верхние полки были заняты книгами. Корделия их просмотрела. Стандартная библиотека ребенка из семьи среднего класса. Проверенная классика, переходящая от поколения к поколению, традиционный набор сказок из арсенала нянюшек и матерей. Корделия прочитала все это уже почти взрослой. В ее заполненном комиксами и телевидением детстве для книг места не было.

– А где книги, которые он читал в последнее время? – спросила она.

– Они в подвале в ящиках. Он прислал их сюда на хранение, когда бросил университет, но у нас не хватило времени, чтобы их распаковать. Честно говоря, я и не видел в этом большого смысла.

Спускаясь вниз, они встретили у подножия лестницы мисс Лиминг. Она внимательно наблюдала за ними. Взгляд был таким напряженным, что Корделии показалось: сейчас она скажет что-то важное. Но она отвернулась, плечи ее поникли, и все, что она сказала, было:

– Я нашла фотографию. Попрошу ее вернуть, когда работа будет закончена. Я положила ее в конверт вместе с информацией для вас. Поезда до Лондона раньше половины десятого все равно нет. Может быть, вы отобедаете с нами?

* * *

Обед состоял из странной смеси изысканных блюд и самых непритязательных, причем создавалось впечатление, что сделано это сознательно. За столом собралось десять человек: сэр Роналд, мисс Лиминг, Крис Ланн, гость дома – какой-то профессор из Америки, чье непроизносимое имя Корделия сразу же забыла, и пятеро молодых ученых. Все мужчины, включая и Ланна, были в смокингах, а мисс Лиминг пришла в длинной атласной юбке и гладкой блузке с короткими рукавами. Это сочетание хорошо подчеркивало бледное серебро ее волос и почти бесцветную кожу лица. Корделия была смущена, когда мисс Лиминг оставила ее одну и отправилась наверх переодеваться. Она пожалела, что не может сменить свой туалет. Мысль о том, что недостаток элегантности искупается молодостью, ей в голову не пришла.

Умыться ее привели в спальню мисс Лиминг, где ее поразил контраст между аскетичной обстановкой самой комнаты и пышной роскошью примыкавшей к ней ванной. Изучив в зеркале свое утомленное лицо и освежив помаду на губах, она подумала, что недурно было бы воспользоваться тенями. Не без некоторого чувства вины она быстрым движением выдвинула верхний ящик туалетного столика. Он был забит самой разнообразной косметикой: старой губной помадой давно вышедших из моды цветов, полупустыми тюбиками крем-пудры, карандашами для век, початыми флакончиками духов. Порывшись среди всего этого, она нашла то, что требовалось. Эффект оказался поразительным. Конечно, с мисс Лиминг ей не тягаться, но по крайней мере теперь она выглядела лет на пять старше. Беспорядок в ящике удивил ее, и она с трудом справилась с искушением проверить: неужели в гардеробе и в остальных ящиках такой же кавардак? Как непоследовательны и потому так интересны люди! Кто бы мог подумать, что эта разборчивая и с виду безукоризненно аккуратная женщина может мириться с таким хаосом?

За столом мисс Лиминг усадила Корделию между собой и Ланном, сведя к нулю шансы на интересную беседу. Остальные расселись по своему усмотрению. Простота и элегантность соседствовали и здесь. Электричество было выключено. Столовая освещалась свечами в трех канделябрах, симметрично расставленных на столе. Между ними помещались четыре кувшина для вина из простого зеленого стекла. Корделии случалось видеть подобные в дешевых итальянских ресторанах. Зато вилки и ложки были из старинных серебряных сервизов. Цветы были небрежно втиснуты в короткие вазочи.

Бросалось в глаза, что не всем молодым людям уютно в смокингах, но их выручало чувство собственного достоинства, сознание, что они умны и удачливы, хотя все равно оставалось впечатление, что смокинги взяты напрокат, словно для маскарада. Трое были неопрятными, суетливыми болтунами, которые, как только их представили Корделии тут же перестали обращать на нее внимание. Двое других вели себя спокойнее, а один из них – высокий темноволосый юноша с крупными, неправильными чертами лица – улыбнулся ей через стол, словно сожалея, что не удастся поговорить. Блюда подавали слуга-итальянец и его жена. Подносы они ставили на сервировочный стол в углу. Пища была обильной, а запах ее показался Корделии невероятно аппетитным. Только сейчас поняла она, как проголодалась. На одном из блюд горой возвышался вареный рис, необъятных размеров сковорода полнилась кусками жареной говядины в густом грибном соусе, рядом стояла миска со шпинатом. Холодные закуски состояли из окорока, нарезанной ломтиками буженины, нескольких видов салатов. На десерт предлагались фрукты. Каждый сам наполнял свою тарелку и возвращался с ней за стол.

Разговор мало интересовал Корделию. Она заметила только, что вращался он все время вокруг науки и что Ланн, хотя он и говорил меньше остальных, участвовал в беседе как равный. Можно было ожидать, что в смокинге он будет выглядеть нелепо, но Корделия обнаружила, что он, напротив, чувствовал себя непринужденнее многих и производил впечатление самой интересной личности за столом, уступая только хозяину. Корделия попыталась разобраться, почему это так, и не смогла. Он ел неторопливо, аккуратно раскладывая пищу на своей тарелке, и время от времени, поднося ко рту бокал, чуть заметно улыбался.

На противоположном конце стола сэр Роналд очищал яблоко и беседовал с гостем, слегка склонившись к нему. Гирлянда зеленой кожуры, скользнув по его тонким пальцам, падала на тарелку. Корделия взглянула на мисс Лиминг. Та сверлила сэра Роналда таким пристальным и озабоченным взглядом, что Корделии стало не по себе. Ей показалось, что все присутствующие должны были обратить на это внимание.

Когда мисс Лиминг заметила, что за ней наблюдают, она чуть заметно смутилась и обратилась к Корделии:

– Мне показалось, что в поезде вы читали Гарди. Он вам нравится?

– Очень. Но еще больше я люблю Джейн Остин.

– В таком случае постарайтесь попасть в музей Фитцуилльяма в Кембридже. Там есть автограф Джейн Остин – ее собственноручное письмо. Оно наверняка покажется вам интересным.

Мисс Лиминг говорила нарочито приветливо, как хозяйка дома, которая старается вовлечь в разговор скучающего гостя. Корделии же было трудно разговаривать, поскольку рот был занят едой, но, к счастью, американский профессор ухватился за слово «Фитцуилльям», поинтересовался, верно ли, что музей славится коллекцией майолики, и разговор стал общим.

К поезду Корделию отвезла мисс Лиминг, причем на этот раз не в Кембридж, а на соседнюю станцию «Одли Энд», не дав при этом каких-либо объяснений. Они ехали молча. Корделию сморили усталость и плотный обед. Она даже не пыталась добыть дорогой какую-нибудь новую информацию, чувствуя, что это бесполезно. Она покорно дала усадить себя в вагон. Когда поезд тронулся, ее пальцы нащупали конверт, переданный ей мисс Лиминг. Она достала из него несколько листков бумаги, текст на которых был составлен толково и грамотно, но ничего не добавлял к тому, что она уже знала. Была здесь и фотография. На ней она увидела улыбающегося молодого человека, повернувшегося в три четверти к камере, прикрыв одной рукой глаза от солнечного света. На нем были джинсы и безрукавка. Он полулежал на лужайке рядом с горкой книг. Фотография мало что добавила к информации, которой обладала Корделия. Разве что по выражению лица юноши можно было сказать, что этот человек умел быть счастливым. Она убрала все обратно в конверт, сложила на нем руки и задремала.

Глава II

На другой день Корделия выехала с Кремона-роуд, когда еще не было семи утра. Несмотря на всю усталость предыдущего вечера, она заставила себя закончить сборы, прежде чем улеглась спать, тем более что времени на это ушло немного. Как учил ее Берни, она первым делом проверила, все ли в порядке в чемоданчике с инструментами для осмотра места преступления. Совершенно излишняя предосторожность – им никто ни разу не пользовался. Затем она зарядила новую кассету в фотоаппарат «Поляроид» и выбрала из кипы дорожных карт те, что могли ей пригодиться. В рюкзак она сложила несколько банок консервов из запасов Берни. После недолгих раздумий там же оказались портативный транзистор и книга профессора Симпсона по судебной медицине. Наконец она нашла чистый блокнот и на первом листке написала: «Дело Марка Кэллендера», а несколько последних разграфила, чтобы легче было учитывать расходы. Вся эта подготовительная возня обычно и была самой приятной частью работы. Потом начиналась рутина, наводящие тоску неудачи, разочарования. Готовиться и строить планы Берни умел блестяще – его подводило неумение выполнять задуманное.

В последнюю очередь она позаботилась об одежде. Если жара будет продолжаться, ее плотный костюм, купленный в очень дорогом магазине, чтобы производить впечатление на солидных клиентов, носить будет невозможно. Хорошо, а если ей придется беседовать с ректором колледжа? В таких случаях нужно, чтобы с порога в тебе увидели профессионала. А встречают-то по одежке. Решено – костюм уложен в багаж. Поедет она в коричневой замшевой юбке и джемпере с короткими рукавами. Джинсы и остальные теплые вещи – в чемодан.

Как только она выехала из суматохи улиц северной части Лондона, поездка стала доставлять ей удовольствие. «Мини» вела себя послушно. Сельский пейзаж радовал глаз. Она горевала по Берни, но, откровенно говоря, сердце ее переполняла радость, что этим делом она будет заниматься самостоятельно. Здесь ее ждет успех, почему-то казалось ей. Она мчалась по сельской дороге, полная самых радужных надежд.

Добравшись до Даксфорда, она далеко не сразу нашла усадьбу Саммертриз, поскольку ее владелец, майор Марк-ленд, явно считал свою персону слишком известной, чтобы указывать в своем адресе название улицы. Ей, однако, повезло – скоро попался один из местных жителей, который действительно хорошо знал окрестности и детально, словно боясь, что краткий ответ будет вопиющей невежливостью, показал ей путь. Корделии пришлось найти подходящее место для разворота и мили две проехать обратно, потому что мимо Саммертриз она уже проскочила.

А вот, должно быть, и то, что ей надо. Огромное викторианское строение из красного кирпича, довольно-таки далеко отстоящее от дороги. Корделии оставалось только удивиться, кому могло понадобиться такое уродливое жилище, и, уж если это было абсолютно необходимо, зачем нужно было возводить этого типично городского монстра в самом сердце сельской Англии? Она припарковала машину на обочине в стороне от ворот усадьбы и пошла к дому пешком. До ненатуральности ухоженный сад своим уродством вполне соответствовал дому. Посреди лужайки были разбиты две прямоугольные клумбы, сочетание цветов на которых – красный, белый, синий – наводило на патриотические мысли. «Не хватает флагштока с национальным флагом», – подумала Корделия.

За открытой настежь входной дверью виднелся мрачный холл, но как только Корделия собралась нажать кнопку звонка, из-за угла дома появилась немолодая женщина, толкавшая перед собой тележку с рассадой. Несмотря на жару, она была в высоких резиновых сапогах, толстом вязаном свитере и длинной шерстяной юбке, голову ее покрывал шарф. Увидев Корделию, она остановилась.

– Добрый день. Вы, должно быть, из церкви насчет старой одежды?

– Нет, я от сэра Роналда Кэллендера. По поводу его сына, – ответила Корделия.

– Вы приехали за вещами Марка? Мы давно ждем, что сэр Роналд пришлет за ними кого-нибудь. Все по-прежнему там, в коттедже. Мы туда даже не заходили с тех пор, как Марк умер. Мы звали его просто Марком. Он же так и не сказал нам, кто его родители.

– Мне не нужны его вещи. Я приехала поговорить о самом Марке. Сэр Роналд поручил мне выяснить, почему его сын покончил с собой. Меня зовут Корделия Грей.

Новость смутила миссис Маркленд. Она смотрела на Корделию, часто помаргивая близорукими глазами.

– Корделия Грей? – переспросила она. – Мы ведь не встречались с вами прежде? Наверное, будет лучше, если вы пройдете в дом и поговорите с моим мужем и золовкой.

Она бросила свою тележку посреди дороги и первой вошла в дом, сорвав на ходу с головы шарф, делая тщетные попытки поправить прическу. Корделия проследовала за ней через прихожую, полностью лишенную обстановки, за исключением массивной дубовой вешалки, и оказалась в комнате, окна которой выходили на задний двор.

Комната была ужасающе плохо спланирована, а в меблировке ее отсутствовали какие-либо следы вкуса. Топорная софа и пара таких же грубо сработанных кресел окружали камин. Центр помещения занимал тяжелый стол красного дерева. Единственным украшением стен были групповые фотографии. Одна – полковой снимок. На другой, судя по паре скрещенных весел, запечатлелись на память члены студенческой гребной команды.

Какая бы жара ни стояла снаружи, в комнате царили сумрак и прохлада.

Миссис Маркленд представила гостью:

– К нам мисс Корделия Грей, но это не насчет старой одежды для бедных прихожан нашей церкви.

Корделия была поражена внешним сходством этого трио. У них были лошадиные черепа, удлиненные худые лица, узко прорезанные рты над квадратными подбородками, близко посаженные глаза и жесткие светло-русые волосы. Майор Маркленд пил кофе из большой белой чашки и держал перед собой газету. Мисс Маркленд вязала. Не совсем подходящее занятие для жаркого летнего дня, подумала Корделия.

Ее встретили, почти не делая труда скрывать неудовольствие вторжением посторонней. Мисс Маркленд могла вязать, не глядя на спицы, что позволило ей, прищурившись, внимательно изучать Корделию. Майор все же пригласил ее присесть, и она опустилась на край софы, ожидая мерзкого скрипа пружин, но место под ней оказалось на удивление жестким. Она напустила на себя подходящее к случаю выражение – серьезное и деловитое, – но не могла быть уверена, вполне ли эффект удался. Как обычно, она опасалась, что ее сведенные вместе колени и то, как она держит скромную черную сумку, выдают ее почти школьную неопытность.

Она достала записку сэра Роналда и сказала:

– Сэр Роналд очень сожалел… То есть я хотела сказать, ему жаль, что несчастье случилось у вас, людей, которые были настолько добры, чтобы приютить Марка и дать ему работу. Его отец надеялся, что вы не откажетесь поговорить об этом. Понимаете, он хочет знать, почему Марк наложил на себя руки.

– И он прислал за этим вас?! – В голосе мисс Марк-ленд слышалось недоверие, удивление и даже презрение.

Корделию не обидел ее тон. В какой-то степени он был оправдан, и она постаралась дать своему визиту разумное объяснение. Возможно, в нем даже была доля истины.

– Сэр Роналд посчитал, что смерть Марка имеет какую-то связь с его жизнью в университете. Вы, наверное, знаете, что Марк бросил учебу неожиданно для всех, и никто не знает почему. Сэру Роналду показалось, что мне лучше удастся найти общий язык с его друзьями, чем обычному детективу. Вмешивать сюда полицию он не хочет, потому что она вряд ли сможет помочь.

– А мне как раз кажется, – угрюмо сказал майор, – что это именно их работа. То есть если сэру Роналду обстоятельства смерти его сына кажутся странными…

– О нет! – горячо перебила его Корделия. – Об этом нет и речи. Он вполне удовлетворен заключением следствия. Ему только хочется уточнить мотивы, узнать, почему Марк сделал это.

– Это был потерянный человек! – с неожиданной силой произнесла мисс Маркленд. – Он потерял себя в университете, он совершенно определенно был лишним в семье и точно так же оказался лишним в этой жизни.

– Нет, Элеонора, ты несправедлива к нему, – возразила ей родственница. – Мальчик работал у нас очень хорошо. Мне он понравился…

– Никто и не говорит, что деньги ему платили зря. Но факт остается фактом: ни по происхождению, ни по воспитанию он не годился быть сезонным рабочим. Поэтому я и считаю его потерянным. А почему с ним это случилось, я не знаю, да и не моего ума это дело.

– Как получилось, что вы взяли его на работу? – спросила Корделия.

– Он отозвался на мое объявление в газете и прикатил из Кембриджа на велосипеде. Это было недель пять назад, во вторник, если не ошибаюсь.

В разговор снова вмешалась мисс Маркленд:

– Это было во вторник, девятого мая. Майор раздраженно зыркнул на нее.

– Да, это было девятого числа. Он сказал, что решил прервать занятия в университете и поработать немного. В том, что садовник он неопытный, он признался сразу, но обещал, что будет прилежно учиться. Отсутствие опыта меня не смутило. Нам нужен был человек, чтобы стричь лужайки и пропалывать овощи. Цветами мы занимаемся сами. И вообще парень пришелся мне по душе, и я решил посмотреть, на что он годится.

– Не надо, – перебила его мисс Маркленд. – Ты нанял его потому, что больше не нашлось дураков работать за те гроши, которые ты предлагал.

Майор, против ожидания, спокойно реагировал на эту реплику.

– Я платил ему не больше, чем он стоил. Кстати, если бы все работодатели платили, исходя из этого принципа, в стране не было бы инфляции.

Он говорил тоном человека, который с экономикой на «ты».

– Вам не показалось странным, что он вот так, просто, появился здесь? – спросила Корделия.

– Еще бы не показалось! Я был просто уверен, что его вышвырнули из университета – пьянки, наркотики, левацкие дела, да вы сами знаете, чем занимаются нынешние студенты. Я был осторожен; спросил фамилию его куратора в Кембридже и позвонил ему. Не могу сказать, чтобы его обрадовал мой звонок, но он по крайней мере подтвердил, что мальчик ушел сам и вел себя в университете до тошноты примерно. Так что я не боялся, что впускаю порок под сень своей усадьбы.

– Не сказал ли вам куратор, почему Марк бросил учебу? – спросила Корделия.

– Я даже не спрашивал. Это не мое дело. Я задал прямой вопрос и получил прямой ответ, то есть насколько этого можно было ждать от одного из этих «яйцеголовых». Пока парень жил здесь, нам было грех на него жаловаться.

– Когда он поселился в коттедже? – продолжала свои расспросы Корделия.

– Сразу же. Сами понимаете, не нам пришла в голову эта мысль. В нашем объявлении ничего не говорилось о том, что вместе с работой предоставляется жилье. Он, видимо, сам заприметил этот коттедж и загорелся идеей его занять. К тому же с самого начала было ясно, что он чисто физически не сможет каждый день приезжать сюда из Кембриджа на велосипеде, а среди наших соседей приютить его некому. Я вообще-то не был в восторге. Хибара давно нуждается в ремонте…

– Значит, он осмотрел коттедж, прежде чем разговаривать с вами? – сказала Корделия.

– Осмотрел? Да нет. Прошелся, наверное, туда-сюда, чтобы знать, где придется работать. Это вполне нормально, я бы и сам так поступил.

Тут вмешалась миссис Маркленд:

– Мальчику очень хотелось поселиться в коттедже, просто очень. Я же ему сразу сказала, что там нет ни газа, ни электричества, но его это не разочаровало. Куплю, говорит, примус и буду пользоваться керосиновыми лампами. Водопровод там, конечно, есть, да и кровля почти везде крепкая. По крайней мере мне так кажется. Мы ведь туда совсем не наведываемся. Нет, честное слово, он устроился там неплохо. Мы к нему не заходили – особой необходимости в этом не было, но все равно было видно, что человек он самостоятельный и няньки ему не нужны. Правда, как уже сказал мой муж, опыта у него не было никакого и его кое-чему пришлось обучить. Ну, например, приходить каждое утро на кухню за инструкциями. Но мне мальчик нравился. Как ни зайдешь в сад, глядишь – он все трудится, трудится…

– Нельзя ли мне осмотреть коттедж? – спросила Корделия.

Это им определенно не понравилось. Майор посмотрел на жену. Воцарилось неловкое молчание, и Корделии уже показалось, что сейчас ей ответят отказом. Но тут мисс Маркленд воткнула спицы в моток шерсти и поднялась.

– Пойдемте со мной, – сказала она.

Чего-чего, а места в этой усадьбе было предостаточно. Сначала они миновали розовый сад, где кусты были посажены так тесно и разбиты по сортам так тщательно, словно цветы выращивались на продажу. Затем следовал огород, который дорожка рассекала пополам. Прополотые грядки салата и капусты носили явные следы трудов Марка Кэллендера. Наконец, пройдя через ворота, они оказались среди старых, неподрезанных яблонь. Здесь стоял плотный запах скошенной травы, которая густыми валками лежала вокруг кривых стволов.

В самом дальнем конце яблоневый сад заканчивался живой изгородью, такой разросшейся, что в ней почти совершенно потерялась калитка, ведущая на задний двор коттеджа. Однако трава вокруг была аккуратно подстрижена, и калитка легко открылась, стоило мисс Маркленд толкнуть ее рукой. По другую сторону была еще одна живая изгородь, которой тоже давали разрастаться свободно, должно быть, на протяжении жизни целых поколений. Проход в ней был, но Корделии и мисс Маркленд пришлось нагнуться, чтобы колючие ветки не вцепились в волосы.

Преодолев это препятствие, Корделия подняла голову и зажмурилась от яркого солнца. То, что она увидела, приятно удивило ее. Прожив здесь так недолго, Марк Кэллендер сумел создать среди хаоса усадьбы этот маленький оазис порядка и красоты. Старые, запущенные клумбы были бережно восстановлены, уложенная каменной плиткой дорожка очищена от прораставшей травы и мха. Крошечный квадратик лужайки справа от двери коттеджа выкошен и прополот. Грядка по другую сторону дорожки была наполовину вскопана. Там, где работа была брошена, до сих пор торчали погруженные зубьями в землю вилы с гладким деревянным черенком.

Коттедж представлял собой приземистую кирпичную постройку, крытую шифером. Освещенный ярким солнцем, он излучал меланхолическое обаяние прошлого, хотя некрашеная дверь, чуть перекошенные переплеты окон и торчавшее в углу крыши стропило красноречиво говорили о его запущенности. Рядом с дверью коттеджа была небрежно брошена пара тяжелых садовых башмаков с комьями налипшей к подошвам земли.

– Его? – спросила Корделия.

– Чьи же еще?

Секунду они помедлили, молча глядя на вскопанную землю. Затем мисс Маркленд вставила ключ в замочную скважину, и он легко повернулся, словно замок недавно смазывали. Дверь открывалась прямо в гостиную коттеджа.

По контрасту с улицей воздух здесь был прохладен, но несвеж, в нем ощущался неприятный запах. Корделия заметила, что планировка коттеджа проста. Три двери. Одна из них, прямо напротив той, через которую они вошли, явно выходила на фасад, но она была на замке и, словно этого было мало, запиралась массивной деревянной перекладиной. Все это было покрыто паутиной – дверь не открывали, видимо, уже очень давно. Правая дверь вела, как догадалась Корделия, в кухню, а левая была приоткрыта, и в ее проеме виднелись ступеньки деревянной лестницы, ведущей на второй этаж. Центр комнаты занимал стол с исцарапанной деревянной столешницей. По обеим сторонам его размещались простые кухонные табуретки. Посреди стола стояла ваза из голубого граненого стекла и в ней – высохший букет цветов. Потемневшие ломкие стебли венчались печальными взлохмаченными головками, пыльца с которых обильно усыпала стол. В лучах пробивавшегося кое-где в комнату солнца плясали мириады пылинок.

Справа находился камин со старомодной железной решеткой. Марк жег дерево и бумагу. На решетке осталась кучка светлого пепла, а рядом с камином аккуратно лежали заготовленные впрок щепа и дрова.

Две толстенные балки из потемневшего от старости дерева пересекали потолок. В самой середине одной из них был вбит железный крюк, который использовали когда-то для того, чтобы подвешивать окорока. Корделия и мисс Маркленд посмотрели на него, не говоря ни слова. Нужды о чем-то спрашивать не было. После некоторого промедления обе женщины уселись в кресла, стоявшие рядом с камином, мисс Маркленд сказала:

– Я его и нашла. В то утро он не появился по обыкновению на кухне. Я решила, что мальчик проспал, и после завтрака отправилась будить его. Было ровно девять часов двадцать три минуты. Дверь была не заперта. Я постучала, но никто не ответил. Тогда я толкнула дверь и сразу увидела его. Он повесился на этом крюке, затянув шею кожаным ремнем. Он был в тех же синих брюках, в которых обычно работал, но босиком. Табуретка валялась опрокинутой на полу. Я дотронулась до его груди. Он был совсем холодный.

– Вы обрезали ремень?

– Нет. Я поняла, что он мертв, и решила оставить все как есть до прибытия полиции. Я только подняла табуретку и поставила ее так, чтобы у него под ногами была опора. Это было совершенно бессмысленно, я понимаю, но я просто не могла оставить его так. Я хотела снять этот страшный груз с его шеи. Я сделала это совершенно неосмысленно…

– Напротив, мне кажется, что вы поступили естественно. Вы обратили внимание еще на что-нибудь: в нем самом, в обстановке?

– На столе стояла полупустая кружка. Видимо, в ней был кофе. А в камине я заметила много пепла. Похоже, он сжег какие-то бумаги. Его портативная машинка стояла там же, где вы ее видите сейчас, – на том конце стола. В ней была записка. Я прочла ее, а потом пошла домой, чтобы сказать обо всем брату и вызвать полицию.

– Кто-нибудь из вас видел Марка в тот вечер, когда он умер?

– Его никто не видел после того, как примерно в половине седьмого он закончил работу. В тот день он немножко припозднился: хотел закончить подстригать лужайку перед домом. С того времени в живых мы его уже не видели. Позже вечером здесь никого не было. Мы отправились ужинать в Трампингтон к однокашнику моего брата по военному училищу. Вернулись уже после полуночи. Но к тому времени, как засвидетельствовала медицинская экспертиза, Марка уже не было в живых почти четыре часа.

– Расскажите мне о нем, пожалуйста, – попросила Корделия.

– А что я могу вам рассказать? Официально он должен был работать с восьми тридцати утра до шести вечера с двумя перерывами: час на обед и полчаса на вечерний чай. После работы он обычно еще продолжал возиться либо у нас в саду, либо около коттеджа. Иногда в обед он отправлялся на велосипеде в деревенский магазин. Время от времени я его там встречала. Покупал он немного – буханку хлеба, масло, небольшой кусок ветчины, чай, кофе – самые обычные продукты. Мы никогда не разговаривали, когда встречались там, только улыбались друг другу. По вечерам, когда темнело, он читал за этим столом. На фоне света лампы через окно можно было видеть его голову.

– Мне показалось, майор Маркленд сказал, что в коттедж никто не заглядывал.

– Они – нет. Для них это место связано с неприятными воспоминаниями. Я же бываю здесь иногда.

Она сделала паузу и посмотрела в пустой очаг.

– Мы с моим женихом часто встречались здесь еще до войны, когда он учился в Кембридже. Его убили в 1937 году в Испании, где он воевал за республиканцев.

– Простите… – вымолвила Корделия и, как всегда в таких случаях, почувствовала беспомощность извинений. Тем более что случилось это так давно. Она никогда не слышала раньше об этом человеке. Так что мгновенное ощущение сочувствия, которое она едва уловила, было адресовано даже не ему, а всем, кто умер молодым.

Мисс Маркленд заговорила вдруг с необычной горячностью и поспешностью, словно слова сами рвались наружу:

– Я не люблю вашего поколения, мисс Грей. Не люблю вашего эгоизма, самовлюбленности, черствости. Вы не хотите ни за что расплачиваться сами, даже за собственные идеалы. Вы разрушаете и уничтожаете, но взамен не создаете ничего. Вы напрашиваетесь на порку, как непослушные дети, но начинаете вопить, как только доходит до наказания. Мужчины, которых я знала, люди, с которыми я выросла, такими не были.

– Я не думаю, что Марк Кэллендер был таким, – заметила Корделия мягко.

– Не знаю, возможно, – сказала мисс Маркленд и посмотрела на Корделию испытующе. – Я почти не сомневаюсь, вы думаете: старуха завидует молодости. Что ж, этим грешат многие люди моего возраста.

– По-моему, завидовать здесь нечему. В конце концов, молодость – это не какая-то привилегия. Ее нам всем достается поровну. Просто некоторые рождаются в лучшие времена или в более обеспеченных семьях, но с молодостью это не имеет ничего общего. Быть молодым иногда бывает просто невыносимо. Неужели вы этого не помните?

– Я помню и это, и многое другое…

Корделия замолчала, почувствовав, что разговор принял странный оборот. Мисс Маркленд первой прервала молчание.

– К нему однажды приезжала подружка. По крайней мере мне показалось, что она его возлюбленная, иначе – с чего бы ей приезжать? Было это дня через три после того, как он начал у нас работать.

– Как она выглядела?

– Красивая. Вся такая светлая, с лицом, как у ангела Боттичелли: нежным, овальным и немного пустоватым. Это была иностранка, француженка, я думаю. И, очевидно, богатая.

– Почему вы так решили?

– Потому что она говорила с иностранным акцентом, приехала на белом «рено», несомненно, ее собственном, и одежда на ней была дорогая. Потому, наконец, что она подошла к дому и потребовала Марка с той небрежной самоуверенностью, на которую способны только богатые.

– Они виделись?

– Да. Когда она появилась, он работал в саду. Я провела ее туда. Он встретил ее совершенно спокойно и попросил подождать в коттедже до начала обеденного перерыва. Можно было заметить, что встреча ему приятна, но особой радости он не обнаружил. Мне он свою гостью не представил, потому что я сразу ушла к себе. Больше я ее не видела. – Прежде чем Корделия смогла произнести хоть слово, мисс Маркленд продолжала:

– Я вижу, вы не прочь пожить здесь немного?

– Ваши родственники не будут возражать? Мне не хотелось бы нарываться на отказ.

– Они даже не узнают об этом, а узнают – им это будет все равно.

– А вы сами?

– Ничего не имею против. Беспокоить вас здесь я не буду.

Они разговаривали шепотом, как в церкви. Наконец мисс Маркленд поднялась.

– Я полагаю, что вы взялись за эту работу из-за денег. Впрочем, почему бы и нет? Радея о чужом человеке бескорыстно, вы рискуете оказаться чересчур глубоко втянутой в его судьбу. Учитывая, что речь идет о покойнике, это и неумно, и небезопасно.

* * *

Корделия едва могла дождаться, пока мисс Маркленд скроется за калиткой, так ей хотелось поскорее осмотреть коттедж. Именно здесь все произошло. Здесь начиналась для нее настоящая работа.

Самое время вспомнить подходящую цитату из учения старшего инспектора. «Осматривайте любое помещение, как осматривали бы деревенскую церковь. Сначала обойдите здание кругом. Составьте себе полное представление о нем снаружи и внутри, а уже затем начинайте делать выводы. Подумайте, что вы увидели. Не что вы ожидали или надеялись увидеть, а именно – что вы заметили на самом деле».

Стало быть, этот человек любит сельскую церковную архитектуру, что, несомненно, характеризует его с наилучшей стороны. Она твердо знала, что это подлинная теория из арсенала Далглиша, поскольку Берни относился к церквам – будь то в городе или в деревне – с суеверной подозрительностью. Она решила последовать совету.

Сначала Корделия обошла коттедж с востока. Там, почти полностью скрытая живой изгородью, стояла деревянная кабинка туалета с закрытой на задвижку дверью. Она заглянула внутрь. Внутри было чисто и пахло свежей краской. Она потянула за цепочку – с бачком все было в порядке. На двери был закреплен рулон туалетной бумаги, здесь же висел пакет, в котором была аккуратно уложена оберточная бумага из магазина. Он был хозяйственным молодым человеком.

К туалету лепился покосившийся сарай. В нем она обнаружила старенький, но хорошо ухоженный мужской велосипед, банку белой эмульсионной краски, кисть, отмокавшую в банке из-под джема, оцинкованную ванночку, несколько пустых мешков и набор садового инвентаря.

Она вышла к фасаду коттеджа. Здесь все было иначе, чем с противоположной стороны. У Марка Кэллендера руки не дошли до этих джунглей, среди которых дорожка почти совсем затерялась. Толстые ветви ползучего куста, усыпанные маленькими белыми цветами и колючками, охватывали как решеткой окна первого этажа. Ворота, ведущие на дорогу, заклинило, и они открывались ровно настолько, чтобы сквозь створки мог протиснуться человек. По обе стороны от них стояли, как часовые, два остролиста, покрытые густым слоем пыли. Живая изгородь перед домом достигала человеческого роста.

Бросив последний взгляд на пространство перед домом, она вдруг заметила среди густой травы чуть в стороне от дорожки какое-то цветное пятно. Это была скомканная страница из иллюстрированного журнала. Корделия расправила ее и обнаружила, что это цветная фотография голой девицы. Она стояла спиной к камере, слегка наклонившись вперед и выпятив ягодицы. Корделия обратила внимание на дату в верхнем углу страницы. Майский номер. Значит, журнал или по крайней мере этот обрывок попали в коттедж, когда Марк уже был здесь.

Она застыла на месте с журнальной страницей в руках, стараясь понять, почему ей это так неприятно. Картинка, конечно, сальная, но не более чем те, что во множестве можно увидеть в киосках лондонских окраин. И тем не менее, пряча сложенную иллюстрацию в сумку (все-таки она говорит о чем-то, своего рода документ), Корделия чувствовала горечь. Может быть, слова мисс Маркленд оказались более пророческими, чем она сама предполагала? Уж не подвергается ли она, Корделия, опасности растаять от сантиментов по умершему юноше? Журнал, возможно, не имел к Марку никакого отношения. Страницу мог обронить кто-нибудь из посетителей. Теперь Корделия жалела, что вообще заметила ее.

Она обошла коттедж с западной стороны и сделала еще одно открытие. В зарослях бузины прятался маленький колодец всего около четырех футов в диаметре. Сруба над ним не было, но его закрывала тяжелая деревянная крышка с кольцом. Корделия заметила, что крышка заперта на висячий замок, который, хотя и проржавел, был все еще достаточно крепок. Кто-то побеспокоился оградить от опасности упасть туда любопытных детишек и захожих бродяг.

Теперь настало время осмотреть коттедж внутри. Сначала кухню. Она была небольшая, с окошком над раковиной, выходившим на восток. Его переплет совсем недавно покрасили, а стол покрыли новым красным пластиком. В тесном настенном шкафчике стояло с полдюжины банок пиво, коробка с мармеладом, лежало немного масла и заплесневелый обрезок ветчины. Именно в кухне Корделия обнаружила источник того неприятного запаха, который почувствовала, едва вошла в коттедж. На столе стояла бутылка из-под молока, где оставалось еще около половины содержимого. Молоко свернулось и превратилось в плотную массу, покрытую сверху коркой плесени, По другую сторону от стола располагалась керосиновая плитка на две горелки, на одной из которых стояла кастрюля. Корделия приподняла крышку, и в нос ей ударило отвратительной кислятиной. Достав из ящика стола ложку, она помешала густое варево. Похоже – тушеная говядина. Куски позеленевшего мяса, расплывшаяся картошка… Под раковиной стояла оранжевая коробка, которую использовали для хранения овощей. Картофелины сморщились, луковицы проросли зелеными побегами, морковь высохла. Итак, здесь ничего не тронули. Полиция увезла труп, собрала те доказательства, которые показались ей необходимыми, но после этого ни Маркленды, ни родственники умершего, ни его друзья не пожелали прийти сюда и навести порядок, стереть следы последних дней его жизни.

Корделия поднялась наверх. На тесную лестничную клетку выходили двери двух спален, одной из которых не пользовались уже долгие годы. В этой комнате с оконных рам осыпалась краска, побелка на потолке потрескалась, а выцветшие обои в цветочек во многих местах отстали от стен. Спал он в другой, большей по размерам комнате. Здесь стояла узкая кровать с металлической спинкой и волосяным матрацем, на который был брошен спальный мешок и валик, заменявший подушку. Рядом с кроватью стоял низенький столик, а на нем две свечи, прикрепленные собственным воском к тарелке, и коробок спичек. Его одежда висела в одностворчатом шкафчике. Пара ярко-зеленых вельветовых брюк, несколько рубашек и свитеров и один официальный костюм. Нижнее белье, выстиранное, но неглаженое, занимало полку сверху. Корделия пощупала свитеры. Они были связаны вручную из толстой шерсти, украшены сложными узорами, и было их четыре. Значит, кому-то он все-таки был дорог. Кто-то же потрудился для него. Интересно, кто?

Она ощупала карманы его скудного гардероба. Там ничего не было, кроме тощего бумажника из коричневой кожи в левом нижнем кармане пиджака. Обрадовавшись находке, Корделия поднесла ее к окну, надеясь обнаружить в бумажнике что-нибудь полезное: письмо или на худой конец просто бумажку с каким-нибудь адресом. Но там не оказалось ничего интересного. Только пара фунтовых бумажек, его водительские права и карточка донора, выданная кембриджской станцией переливания крови, в которой указывалось, что у него группа крови Б, резус отрицательный.

Окно без штор выходило в сад. Книги Марка стояли на полке у окна. Их было немного. Несколько томов «Новой и новейшей истории», Троллоп и Гарди, полное собрание Уильяма Блейка, Вордсворт, Браунинг и Донн в изданиях для школьников, два пособия по садоводству в мягких обложках. Последней в ряду стояла толстая книга, переплетенная в белую кожу. Корделия узнала в ней молитвенник. Переплет был снабжен миниатюрной медной застежкой. Было заметно, что книгой пользовались часто. Подбор литературы разочаровал Корделию. Он практически ничего не дал ей, кроме весьма поверхностного представления о вкусах Марка. Если он искал здесь уединения, чтобы учиться, писать или философствовать, то условия для этого у него были неважные.

Наиболее примечательная вещь в этой комнате висела над кроватью. Это было небольшое живописное полотно – квадрат девять на девять дюймов. Корделия изучила его. Несомненно, Италия, и возможно даже, что это конец пятнадцатого века. На картине был изображен молодой монах с тонзурой, читающий, сидя за столом. Нервные пальцы запущены между страницами книги. На удлиненной формы лице выражение напряженного внимания. У него за спиной открывался великолепный вид. На это можно часами смотреть без устали, подумала Корделия: обнесенный крепостной стеной город, кипарисовая роща, серебристый поток быстрой речки. Картина доставила ей удовольствие, Марку она наверняка тоже нравилась. Неужели ему нравилась и та вульгарная иллюстрация, которую она нашла перед домом? Могло ли и то и другое, совмещаясь, играть какую-то роль в его жизни?

Закончив осмотр, она приготовила себе кофе, воспользовавшись запасом Марка. Она вынесла кресло наружу и уселась у задней двери коттеджа с кружкой кофе на коленях, откинув голову, чтобы подставить лицо под солнечные лучи. Ее охватило чувство безмятежного покоя и умиротворенности, но предаваться ему она не могла себе позволить. Настало время поразмыслить. Она обследовала дом, в точности следуя инструкциям инспектора. Что сумела узнать она о погибшем юноше? Что заметила и что из этого следует?

Он был буквально одержим чистотой и порядком. Садовые инструменты он тщательно чистил после работы и аккуратно складывал, на кухне у него тоже все было расставлено по своим местам. Это так. И все же что-то заставило его прервать неоконченную работу, вонзить инструмент в землю и небрежно бросить грязные ботинки у порога. Прежде чем покончить с собой, он сжег все свои бумаги, но кружка с кофе осталась немытой. Он приготовил себе ужин, к которому не притронулся. Кастрюля так и стоит на плите, полная до краев. Это не та еда, которую можно было приготовить накануне, чтобы назавтра разогреть. Стало быть, он принял решение покончить с собой уже после того, как приготовил ужин. Ведь трудно предположить, чтобы он возился с едой, зная, что вскоре его уже не будет в живых.

Но разве можно поверить, подумала она, чтобы здорового и крепкого парня, пришедшего домой после нескольких часов физического труда на свежем воздухе, охватило вдруг такое отчаяние, такая безнадежность, что он сунул голову в петлю? В жизни Корделии было немало минут беспросветной тоски, но только не после хорошей прогулки в ожидании вкусного ужина. И потом, зачем на столе была кружка с кофе? Та, что увезла на экспертизу полиция. В кладовке полно пива. Если, утомленный работой, он захотел пить, почему он не открыл одну из банок? Это был бы самый простой и быстрый способ утолить жажду. Кто же варит себе кофе перед едой? Кофе пьют после.

Предположим, однако, что в тот вечер к нему пришел гость. Это не был случайный прохожий, заглянувший на огонек. Для Марка визит был достаточно важен, чтобы оторваться от работы, когда она уже близилась к концу, и пригласить гостя в дом. Вполне возможно, что гость не любил или не хотел пива – уж не женщина ли это была? Далее, посетитель явно не собирался оставаться к ужину, но все-таки пробыл в коттедже достаточно долго, чтобы ему предложили кофе. Вероятно, посетителя ждал ужин где-то в другом месте. Ясно, что он не был приглашен Марком на ужин заранее, потому что в таком случае они едва ли начали бы с кофе, да и сам Марк прервал бы работу раньше и успел переодеться. Следовательно, гость был нежданный. Тогда почему кофе был приготовлен только на одного? Наверняка Марк выпил бы кофе вместе с гостем или открыл бы себе банку пива. Однако пустых банок найдено не было, как не было и второй кружки с остатками кофе. Если допустить, что Марк помыл и убрал одну, то почему он не поступил так же и с другой? Чтобы скрыть следы пребывания гостя?

Кофейник на столе в кухне почти пуст, да и молока осталось менее половины бутылки. Значит, кофе с молоком пили по меньшей мере двое. Нет… Это слишком поспешное умозаключение. Гость мог налить себе кофе дважды.

Так. А если предположить, что это не Марк пытался уничтожить следы посещения, что не Марк вымыл и убрал вторую кружку? Допустим, это сделал сам посетитель. Да, но зачем, если ему не было известно, что вскоре после его ухода Марк покончит с собой? Нет. Корделия тряхнула головой. Нет, это чепуха! Совершенно ясно, что гость не стал бы мыть чашку, будь Марк в добром здравии. Необходимость заметать следы своего визита могла возникнуть у него только в том случае, если Марк уже был мертв. А если Марк уже висел в петле, когда визитер собрался уходить… Полноте, могло ли это быть самоубийством! И слово, уже давно плясавшее где-то в глубине ее сознания, вдруг всплыло на поверхность и встало перед ней во всей своей кровавой отчетливости. Убийство.

* * *

Корделия посидела на солнышке еще минут пять, допивая свой кофе. Затем она вымыла кружку и поставила ее на прежнее место в кладовке. Спускаясь вниз по дороге к тому месту, где стояла машина, она похвалила себя за интуицию: хорошо, что «мини» была оставлена в стороне от усадьбы. Отпустив ручной тормоз, она покатила машину еще дальше, подыскивая подходящее место для стоянки. Ей не хотелось рекламировать свое присутствие в коттедже, о котором легко можно было бы догадаться, увидев рядом с ним автомобиль. Жаль, что Кембридж далековато и нельзя будет пользоваться для поездок туда велосипедом Марка. Машина не была ей насущно необходима и создавала неудобства, всякий раз обнаруживая ее местонахождение.

Ей все же повезло. Метров через пятьдесят она увидела в стороне от дороги небольшой пустырь, который был укрыт кустами и несколькими чахлыми деревьями. Она закатила машину туда, подумав, что, когда стемнеет, разглядеть ее с дороги будет невозможно.

Прежде чем запереть машину, она достала все необходимые вещи и вернулась с ними в коттедж. Она сдвинула белье Марка в сторону и положила рядом свое. Свой спальный мешок она бросила на кровать поверх мешка Марка, решив, что спать так будет удобнее. В пустой банке из-под джема на подоконнике в кухне стояли красная зубная щетка и наполовину использованный тюбик пасты. Она поставила свою желтую щетку и пасту туда же. Полотенце она тоже повесила рядом с его полотенцем на проволоке, натянутой между двумя гвоздями около раковины. Затем она еще раз осмотрела содержимое кладовки и составила список того, что необходимо купить. Лучше будет сделать это в Кембридже. Делая покупки в местной лавке, она только привлечет к себе ненужное внимание.

Нужно было что-то решать с кастрюлькой и бутылкой молока. Их нельзя было оставить в кухне из-за мерзкого запаха, но и выбросить просто так тоже. Сначала она подумала было сфотографировать их, но отказалась от этой идеи, потому что сами вещи – всегда более убедительная улика, чем их изображение. В конце концов она отнесла эти два предмета в сарай и накрыла их там куском старого мешка.

Потом она подумала о пистолете. Таскать его с собой все время не очень-то удобно, но при мысли, что с ним придется хотя бы на время расстаться, ей делалось зябко. Хотя задняя дверь коттеджа запиралась и мисс Маркленд отдала ключи ей, внутрь легко было проникнуть через одно из окон. Она решила, что лучше всего будет спрятать патроны среди белья в шкафу, а пистолет хранить отдельно в коттедже или где-то поблизости. Для того чтобы найти подходящий тайник, ей пришлось поломать голову, но потом она вспомнила о кусте бузины рядом с колодцем, ствол которого в самом верху раздваивался. Именно в эту вилку, укрытую от посторонних взглядов густой листвой, она и положила пистолет прямо в мешочке.

Теперь можно было отправляться в Кембридж. Она посмотрела на часы: только половина одиннадцатого. К одиннадцати она уже будет там, и времени у нее еще останется предостаточно. План таков: сначала редакция местной газеты, где можно прочитать все, что писалось о ходе расследования, затем – полиция, а потом нужно попробовать разыскать Хьюго и Софи Тиллинг.

Она отъезжала от коттеджа с чувством легкой грусти, словно покидала родной дом. Это было странное место, имевшее как бы два трудно совместимых характера. Северная сторона дома с мертвыми окнами, буйной растительностью и устрашающе высокой живой изгородью действительно казалась подходящей сценой для трагических событий. А противоположная, задняя сторона, где он, собственно, и обитал, приведя все в порядок, была совершенно иной. Там сияло солнце и хотелось радоваться жизни. Когда она сидела там, у задней двери, ею владела полнейшая уверенность, что ничего плохого с ней случиться не может. Там даже перспектива провести ночь одной не вызывала ни малейшего страха. Может быть, и Марка Кэллендера привлекла к коттеджу эта атмосфера покоя и умиротворенности, подумала Корделия. Почувствовал ли он ее, когда только нанимался на работу, или она стала мистическим результатом его временного пребывания здесь? Интересно, что ему было нужнее: работа или это жилье? И почему Маркленды так не хотят появляться в коттедже? Не хотят до такой степени, что не потрудились даже навести здесь порядок после смерти Марка. И почему мисс Маркленд шпионила за ним (право же, такое пристальное внимание с ее стороны действительно напоминало слежку)? Может статься, история о ее возлюбленном была рассказана, чтобы оправдать повышенный интерес к коттеджу, навязчивое любопытство к новому садовнику? И правда ли то, что она рассказала Корделии? Неужели это одряхлевшее тело когда-то действительно было молодым и полным сил, неужели эта старуха с вечно кислым выражением лица в самом деле лежала когда-то на постели Марка рядом с возлюбленным, коротая длинные и теплые летние вечера? Нет, это кажется совершенно невероятным!

Корделия поехала по Хиллз-роуд, миновала сначала памятник молодому солдату 1914 года, отважно бегущему навстречу смерти, затем – католическую церковь и оказалась в самом центре города. Она еще раз пожалела, что не может воспользоваться велосипедом Марка, увидев, что здесь практически все на двух колесах. Воздух вибрировал от звонков, как в праздник. На этих узких, заполненных народом улочках даже «мини» казалась громоздкой. От машины нужно избавиться, как только попадется подходящее место для стоянки, и отправиться пешком на поиски телефона. Программа изменяется. Сначала она побывает в полиции.

Корделия не удивилась, когда из полицейского управления ответили, что сержант Маскелл, который вел дело Кэллендера, занят. Только в книжках люди, которые нужны героям, сидят дома или у себя в офисах, готовые в любую минуту помочь. В реальном мире они занимаются своими делами, и их внимания приходится подолгу добиваться, если вообще удается уговорить их уделить свое время делам сыскного агентства Прайда. Чаще нарываешься на отказ. Поэтому, чтобы произвести впечатление, Корделия сразу упомянула о доверенности, выданной ей сэром Роналдом. Это имя явно было здесь хорошо известно. Полицейский попросил подождать и менее чем через минуту вернулся с известием, что сержант Маскелл сможет принять мисс Грей сегодня в половине третьего.

Таким образом, редакция все-таки оказалась первым пунктом ее плана. Старые подшивки были по крайней мере доступны, и ничто не мешало ей заглянуть в них. Она быстро нашла то, что хотела. Информация о расследовании была кратким, изложенным казенным языком судебным отчетом. Она мало что узнала нового из газеты, но тщательно записала основные показания. В частности, сэр Роналд Кэллендер заявил, что в последний раз говорил с сыном более чем за две недели до его смерти. Было это, когда Марк позвонил, чтобы сообщить о своем решении оставить учебу и наняться на работу в усадьбу Саммертриз. С отцом он предварительно не советовался и причины ухода из университета не объяснил. Сэр Роналд переговорил затем с наставником его колледжа и заручился гарантией, что Марка примут обратно в следующем учебном году, если он передумает. Сын никогда не заговаривал с ним о самоубийстве, как не знал отец ни о каких личных или финансовых проблемах Марка. За показаниями сэра Роналда следовало сжатое изложение слов других свидетелей. Мисс Маркленд описала, как она обнаружила тело. Медицинский эксперт констатировал, что смерть наступила вследствие удушья. Сержант Маскелл рассказал общественности, какие меры он счел необходимым принять. Здесь же прилагался отчет из лаборатории о том, что чашка кофе, найденная на столе, была тщательно исследована и ее содержимое признано совершенно безвредным. Заключение констатировало, что покойный сам наложил на себя руки в период временного помутнения сознания, вызванного депрессией. Закрывая подшивку, Корделия чувствовала смущение. Похоже, полиция проделала свою работу добросовестно. Возможно ли, чтобы опытные профессионалы не придали значения таким существенным деталям, как незаконченная грядка, небрежно брошенные башмаки или нетронутый ужин?

Ну что ж, теперь у нее оставалось время, чтобы побродить по Кембриджу. Она зашла в книжный магазин и купила самый дешевый путеводитель, удержавшись от искушения порыться в книгах – времени у нее не так уж много, надо посмотреть как можно больше. Она положила в сумку пирог с мясом и яблоко, купленные с уличного лотка, и вошла в церковь святой Марии, чтобы присесть и разработать по путеводителю подходящий маршрут прогулки. Затем почти полтора часа она пребывала в счастливом трансе, бродя по этому чудесному городу.

Она увидела Кембридж в самое благоприятное время. Небо было бесконечным океаном голубизны, солнце сияло на нем приглушенно, хотя ему не мешало ни единого облачка. Кроны деревьев во дворах колледжей не были еще тронуты настоящей летней жарой и хранили весеннюю свежесть, расцветив нежно-зелеными узорами древние каменные стены. По реке Кем сновали взад и вперед плоскодонные ялики, распугивая уток, а ниже по течению ивы купали согбенные ветви в темной зелени речной воды.

В свой маршрут Корделия включила все самое интересное. Она медленно прошествовала по всей длине галереи библиотеки Святой Троицы, побывала в Старых школах, посидела в тишине часовни Королевского колледжа, дивясь удивительному таланту архитектора. Что бы там ни писали Мильтон и Вордсворт, а часовня, конечно же, была построена во славу земного владыки, а не во имя Господне. Но разве это делает ее менее прекрасной? Она была и остается прежде всего религиозным зданием. Мог ли атеист спроектировать и построить этот шедевр?

Во время экскурсии Корделия позволила себе и другие маленькие радости. У киоскера, расположившегося у западного выхода из часовни, она купила салфетку с изображением этого прекрасного памятника архитектуры. Повалялась на траве у реки, опустив в воду обе руки. Побродила среди букинистов на рынке и после тщательного расчета купила миниатюрное издание Китса, отпечатанное на индийской бумаге, и нарядное хлопковое платье. Если тепло продержится, ей будет гораздо удобнее ходить по вечерам в нем, чем в джинсах и блузке.

Потом она вернулась к Королевскому колледжу, уселась на скамью, которая тянулась вдоль всей его стены, и принялась за свой простой обед. Ощущение довольства собой и жизнью было нарушено воспоминаниями. В памяти возникли голоса. Первый принадлежал ее отцу:

«Наша маленькая фашистка была воспитана папистами. Это мне многое объясняет. Но как, скажи мне, Делия, как это могло случиться?»

«Ты не помнишь, папа, что они перепутали меня с другой К. Грей, которая была католичкой. Мы с ней сдавали экзамены за начальную школу в один и тот же год. Когда ошибка была обнаружена, они написали тебе и спросили разрешения оставить меня в Конвенте, потому что я к нему уже успела привыкнуть».

На этот запрос он не удосужился ответить. Мать-настоятельница тактично скрыла это тогда от Корделии, и она прожила в Конвенте еще шесть лет – самых спокойных и счастливых в своей жизни. Там она была защищена от бурь внешнего мира. Несмотря на то, что она была неисправимой протестанткой, никто не пытался заставить ее сменить веру. Ее только издали жалели как заблудшую овцу. В Конвенте она поняла, что нет больше нужды скрывать природный ум и сообразительность, которые ее приемные матери воспринимали как угрозу своему авторитету. Она помнила, как сестра Перпетуя сказала как-то:

«Если учеба у тебя и дальше пойдет так же, никаких проблем с экзаменами не будет. А это значит, что через два года мы попробуем устроить тебя в университет. Я думаю – в Кембридж. Почему бы и нет? Я уверена, что у тебя будут отличные шансы получить стипендию».

Однако к тому времени пришел наконец ответ от ее батюшки. Оказалось, что дочь ему все-таки нужна. Поэтому не было никаких экзаменов, никакой стипендии. В шестнадцать лет образование Корделии было закончено, и она стала вести кочевую жизнь поварихи, прачки, посыльного при отце и его товарищах.

И вот теперь неисповедимыми путями и с весьма странной целью она все-таки попала в Кембридж. И город не разочаровал ее. В своих скитаниях она, конечно, попадала и в более красивые места, но ни одно не навевало на нее такого покоя и мира. Ни одно сердце, думала она, не может остаться равнодушным к этому городу, где и камень, и цветы – все так прекрасно. Прекрасно вдвойне, потому что поставлено на службу наукам. И все же, когда она с сожалением поднялась, стряхивая крошки с подола юбки, она вдруг вспомнила цитату из какой-то уже забытой книги. Она прозвучала в ней так отчетливо, словно ее действительно произнес человеческий голос – голос молодого мужчины, чужой и непостижимо знакомый: «И тут постиг я, что дорога в ад может начинаться у врат рая».

* * *

Полицейское управление располагалось в современном и, должно быть, очень удобном здании. В его архитектуре сочетались властность и сдержанное достоинство. Оно должно было внушать посетителям уважение, но не страх. Кабинет сержанта Маскелла, да и он сам полностью вписывались в эту концепцию. Он был на удивление молод и элегантен. Его прямоугольное простое лицо важно несло выражение умудренного опытом человека. У него были длинные волосы, и только тщательная прическа, подумала Корделия, позволяла этой шевелюре находиться в пределах полицейского устава. Он был безукоризненно вежлив, не впадая в галантность, что несколько приободрило ее. Разговор предстоял нелегкий, но ей не хотелось, чтобы с ней беседовали снисходительно, как с капризным ребенком. Иногда бывало полезно поиграть в простодушную и наивную девочку, до крайности любопытную – эту роль частенько пытался навязать ей Берни, – но сейчас она поняла, что сержант Маскелл лучше воспримет серьезную деловитость. Она должна казаться человеком компетентным, но, однако, не слишком. А ее маленькие секреты лучше оставить при себе. В конце концов она пришла сюда, чтобы получить информацию, а не дать ее полиции.

Она коротко объяснила причины своего визита и показала сержанту доверенное письмо сэра Роналда. Он вернул ей письмо, заметив:

– В беседах со мной сэр Роналд никак не дал мне понять, что он не удовлетворен заключением следствия.

– Я не думаю, что проблема в этом. Он и мысли не допускает, что здесь что-то нечисто. Если бы у него были какие-то подозрения, он пришел бы к вам. Я полагаю, им движет чисто научный интерес. Он хочет знать, что заставило его сына покончить с собой, но совершенно справедливо полагает, что не вправе удовлетворять свое любопытство за общественный счет. Я имею в виду, что личные проблемы Марка не входят в сферу ваших интересов, или я не права?

– Мы могли бы ими заняться, если бы к его смерти привел преступный умысел – шантаж, запугивание… Но на это и намека нет.

– Вы лично полностью уверены в том, что это было самоубийство?

Сержант вдруг посмотрел на нее с пристальностью охотничьей собаки, почуявшей добычу.

– А почему вы спрашиваете об этом, мисс Грей?

– Мне показалось, что вы занимались этим делом необычайно дотошно. Я поговорила с мисс Маркленд и прочла газетный отчет о следствии. Вы пригласили эксперта-криминалиста, сделали снимки трупа, прежде чем он был вынут из петли, послали на анализ содержимое кофейной кружки…

– Я вел это дело как случай смерти при невыясненных обстоятельствах. Такие дела требуют особого внимания. На этот раз меры предосторожности оказались излишними, но ведь могло быть и иначе.

– И тем не менее вас что-то беспокоило, что-то казалось не до конца понятным? – настаивала Корделия.

– Да в общем нет. Случай достаточно простой, почти привычный. Самоубийства у нас здесь не редкость. Перед нами молодой человек, который по неизвестным причинам бросил учебу и начал зарабатывать себе на жизнь сам, но не самым легким способом. Вырисовывается характер человека, очень замкнутого, который не доверяет до конца ни друзьям, ни родным. Через три недели после ухода из университета его находят мертвым. Нет никаких признаков борьбы, никакого беспорядка в коттедже. В пишущей машинке он оставляет прощальную записку, очень похожую на другие такие же, которые мне доводилось читать. Странно, конечно, что он побеспокоился уничтожить все свои бумаги, а садовые вилы остались в земле, да и работа в тот день не была закончена. Приготовил ужин, но к нему не притронулся. Но все это ничего не доказывает. Люди часто совершают необъяснимые поступки, тем более – самоубийцы. Поэтому эти детали меня не очень беспокоили. А вот узел…

Он вдруг быстро наклонился и открыл левый нижний ящик своего стола.

– Ну-ка, мисс Грей, покажите мне, как бы вы воспользовались вот этим, чтобы повеситься.

Это был ремень из коричневой кожи, местами потемневший, длиной примерно пять футов и чуть больше дюйма шириной. Один конец был заострен, на другом была закреплена медная пряжка.

– Да-да, это тот самый ремень, – сказал сержант Маскелл.

Корделия ощупала ремень пальцами.

– Прежде всего, – сказала она, – я бы пропустила узкий конец сквозь пряжку, чтобы получилась затягивающаяся петля. Затем, продев в нее голову, я бы встала на табуретку прямо под крюком и протянула бы через него конец ремня. Затем завязала бы двумя узлами и хорошенько дернула, чтобы убедиться, что узел не соскальзывает и что крюк держится в балке крепко. И… оттолкнула бы ногой табуретку.

Сержант открыл папку, лежавшую перед ним на столе, и пододвинул ее к Корделии:

– А теперь взгляните на это, – сказал он.

На снимке, сделанном полицейским фотографом, все было видно необыкновенно отчетливо. Это был узел, который называют беседочным, и завязан он был в футе от крюка.

Сержант Маскелл сказал:

– Я сомневаюсь, чтобы он смог завязать такой узел у себя над головой. Мы пытались, но ни у кого не получилось. Значит, сначала он сделал петлю точно так же, как вы, а потом завязал беседочный узел. Но и это сомнительно. Между пряжкой и узлом осталось буквально несколько дюймов ремня, то есть недостаточно, чтобы просунуть голову в петлю. Следовательно, сделать это можно было единственным способом. Он просунул голову в петлю, затянул ее так, что она плотно охватила шею, потом завязал узел, встал на табуретку, надел узел на крюк и оттолкнул табуретку. Посмотрите сюда, и вы поймете, что я имею в виду.

Он достал из папки еще одну фотографию и быстрым жестом подал ей.

Снимок был жесток и откровенен. Корделия почувствовала, как сердце зашлось у нее в груди. По сравнению с этим ужасом смерть Берни выглядела почти легкой. Она резко наклонилась вперед так, что волосы упали ей на лицо, заслонив его, и усилием воли заставила себя пристально вглядеться в фотографию Марка.

Шея его удлинилась, и носки босых ног, оттянутые, как у танцора, всего лишь на какой-нибудь фут не доставали до пола. Мышцы живота свело, а над ними вздымалась вверх грудная клетка, которая казалась по-птичьи хрупкой. Голова совершенно непостижимым образом полностью легла на правое плечо. Глаза закатились под полузакрытые веки. Язык распух и вывалился изо рта.

Корделия спокойно сказала:

– Да, я вижу, что вы имеете в виду. Между шеей и узлом не более четырех дюймов. А где пряжка?

– Сзади на шее под левым ухом. Здесь в досье есть фотография следа, который она оставила на коже.

Смотреть досье дальше Корделия не стала. «Зачем он показал мне эти фотографии? – подумала она. – Для того чтобы мне стала ясна его мысль, нужды в этом не было. Может быть, он хотел испугать меня и заставить понять, во что я влезла? Или наказать за вмешательство в дела полиции? Продемонстрировать жестокие реальности, с которыми приходится сталкиваться профессионалам, в контрасте с моим дилетантством? Или предупредить? Но о чем? Никаких подозрений у полиции не осталось. Дело закрыто. Может статься, это было сделано со злорадным садизмом человека, который не упустит случая попугать? Сам-то он отдает себе отчет в мотивах своих поступков?»

– Трудно не согласиться, что только так, как вы описали, это и можно было сделать, – сказала Корделия. – Но лишь в том случае, если он сделал это сам. А представьте, что кто-то другой потуже затянул петлю у него на шее, а затем – повесил. Мертвое тело – немалая тяжесть. В таком случае было бы легче сразу завязать узел, а уже потом втаскивать его на табуретку…

– Попросив его предварительно одолжить свой ремень?

– Почему ремень? Убийца мог задушить его проволокой, галстуком… Или в таком случае под бороздой от ремня осталась бы другая, более тонкая и глубокая?

– Патологоанатом пытался обнаружить ее, но там ничего подобного не было.

– Впрочем, есть и другие способы. Полиэтиленовый пакет, например. Знаете, такие тонкие, в которые в магазинах укладывают купленное белье? Накинуть на голову, прижать и держать крепко. Для этой цели годится и женский чулок, и шарф из тонкой материи…

– О, я вижу, из вас получился бы изобретательный убийца, мисс Грей. Да, все это возможно. Но это мог бы сделать только очень сильный мужчина, да и то если бы напал внезапно. Напомню вам, что никаких следов борьбы обнаружено не было.

– И все же вы согласны, что такой вариант не исключен?

– Конечно, но нет абсолютно никаких доказательств, что дело обстояло именно так.

– Представьте, что его сначала усыпили.

– Мне приходила в голову такая мысль. Поэтому-то я и отправил кофе на анализ. Он не был ни отравлен, ни усыплен. Экспертиза засвидетельствовала это.

– Сколько кофе он выпил?

– Всего с полкружки, говорилось в медицинском отчете. И умер практически сразу после этого. Между семью и девятью часами вечера – точнее экспертиза определить не смогла.

– Вам не показалось странным, что он пил кофе перед ужином?

– А что, это запрещено законом? Нам неизвестно, когда он собирался ужинать. И вообще, невозможно констатировать убийство, опираясь только на порядок, в котором человек предпочитает принимать пищу.

– Теперь о записке. Я сомневаюсь, чтобы можно было снять отпечатки пальцев с клавиш пишущей машинки.

– Да, это очень трудно, особенно на такого вида машинках. Мы пытались, но не смогли получить никакого материала, который представлял бы ценность.

– Итак, в конце концов мы пришли к выводу, что это самоубийство.

– В конце концов мне пришлось признать, что я не могу подтвердить доказательствами никакой другой версии.

– Но ведь ваша интуиция что-то вам подсказывала? Один очень опытный коллега главы моего агентства – он старший инспектор в следственном отделе Скотланд-Ярда – всегда следует подсказкам своей интуиции.

– Столичная полиция может себе это позволить. Мы – нет. Если я буду все время следовать интуиции, моя работа не сдвинется с места. Важно ведь не то, что ты подозреваешь, а только то, что можешь доказать.

– Мне можно забрать оригинал записки и ремень?

– Валяйте, только распишитесь за них. Они вряд ли понадобятся кому-то еще.

– Могу я посмотреть записку?

Сержант достал ее из папки и передал Корделии. Она еще раз прочитала про себя слова, которые и так помнила почти наизусть. Еще в первый раз ее поразил высокий смысл поэтического слова, магическое воздействие знаков и символов, выстроенных на бумаге, казалось, единственно возможным образом. Мисс Лиминг прочла эти строки Блейка так, что было очевидно; она осознает их поэтическую природу. На листе бумаги они приобретали еще большую силу.

И в этот момент Корделии бросились в глаза две такие детали, что у нее едва не перехватило дыхание. Первой она не собиралась делиться с сержантом, но не видела никаких причин, чтобы не сказать ему о своем втором наблюдении.

– Марку Кэллендеру приходилось, видимо, часто пользоваться машинкой? Это отпечатано рукой специалиста.

– Не думаю. Если вы приглядитесь внимательнее, то увидите, что одна или две буквы пропечатались слабее, чем остальные. Это указывает, что печатал человек не слишком опытный.

– Заметьте, однако, что слабо пропечатаны одни и те же буквы. Обычно человек, плохо владеющий машинописью, слабее ударяет по клавишам, расположенным по краям клавиатуры. И размещение текста очень профессионально почти до самого конца отрывка. Похоже, тот, кто печатал, понял вдруг, что нужно скрыть свою опытную руку, но времени перепечатать весь текст целиком у него уже не оставалось. Странно и то, что знаки препинания расставлены так точно.

– Весьма вероятно, что перепечатывали прямо из книги. Блейк был у парня в комнате. Вы, конечно, знаете, что это цитата из Блейка?

– Да, знаю. Но если списывали с книги, зачем потом было снова относить ее наверх в спальню?

– Он был очень аккуратным малым.

– Но недостаточно, чтобы вымыть кружку из-под кофе или почистить вилы.

– Это ничего не доказывает. Как я уже сказал, люди часто совершают необъяснимые поступки, прежде чем кончают с собой. Мы знаем, что машинка принадлежала ему и пользовался он ею почти год. Но мы не можем сравнить эту записку с тем, что он печатал раньше, поскольку все свои бумаги он сжег.

Он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. Корделия поняла, что беседа окончена. Она быстро написала расписку в получении листа бумаги и ремня, пожала сержанту руку и по-официальному сухо поблагодарила его за помощь. Открывая перед ней дверь своего кабинета, сержант вдруг добавил на прощанье:

– Есть одна занятная подробность, которую вам, возможно, полезно будет знать. Патологоанатом обнаружил тончайший след пурпурно-красной губной помады на его верхней губе.

Глава III

Здание колледжа Нью-Холк, с его византийским декором и стеклянным пологим куполом, похожим на половинку апельсина, почему-то навеяло Корделии аналогию с гаремом. Конечно, владельцем его мог быть только султан очень либеральных взглядов, питающий расположение к ученым девам. Колледж был чересчур красив, чтобы не отвлекать от серьезных занятий. Во всей его архитектуре сквозила женственность, начиная с белого кирпича и кончая несколькими фонтанами, в которых между нежными водяными лилиями сновали золотые рыбки. Корделия стремилась сосредоточить свое внимание целиком на этих архитектурных наблюдениях, чтобы отогнать подступившую робость.

Звонить в деканат она не стала. Там могли пристать с расспросами о цели визита или просто отказать в разрешении на посещение. Она сочла, что лучше будет отправиться прямо в общежитие и положиться на удачу.

Счастье не отвернулось от нее. После двух неудачных попыток узнать, в какой комнате живет Софи Тиллинг, пробегавшая по коридору студентка торопливо бросила через плечо:

– Она не живет в общежитии, но сейчас ее вместе с братом можно найти на лужайке.

По податливому, как мох, газону Корделия вышла из полумрака двора на залитую солнцем лужайку, где расположилась маленькая группа из четырех молодых людей, растянувшихся на теплой траве. В Тиллингах безошибочно можно было узнать брата и сестру. Корделии сразу же показалось, что они словно сошли с портретов работы одного из прерафаэлитов – крупные темноволосые головы, сидящие на несколько коротковатых шеях, прямые носы, капризный изгиб верхних губ. Рядом с их угловатыми фигурами другая девушка вся была воплощенной мягкостью, округлостью форм. Если именно она приезжала навещать Марка, то мисс Маркленд назвала ее красивой с полным основанием. Нежный овал лица, аккуратный носик, небольшой, но красиво очерченный рот, чуть раскосые глаза необычайной голубизны, которые придавали ее внешности неуловимый восточный колорит, несмотря на белизну кожи и длинные светлые волосы. На ней было доходившее до лодыжек платье из розовато-лилового узорчатого хлопка с единственной застежкой на уровне пояса. Плотный лиф облегал полную грудь, сквозь длинный вырез в подоле платья можно было видеть шорты из того же материала. На ее длинных, великолепной формы ногах не было и тени загара. Корделия отметила про себя, что в этих роскошных белых бедрах больше эротики, чем в сотне загорелых тел. Скромная привлекательность Софи Тиллинг совершенно блекла на этом ослепительном фоне.

Четвертый в их компании производил на первый взгляд вполне заурядное впечатление. Это был крепко сбитый молодой человек с бородкой и вившейся мелким бесом шевелюрой. Его голова по форме напоминала пиковую карточную масть. Он лежал на траве рядом с Софи Тиллинг.

Все они, за исключением блондинки, были в потертых джинсах и простых рубашках с открытым воротом.

– Я разыскиваю Хьюго и Софи Тиллинг. Меня зовут Корделия Грей.

Хьюго Тиллинг поднял на нее взгляд:

– «Что ж делать теперь Корделии? Любить без слов». [3]

На что Корделия тут же отозвалась так:

– Люди, которые отпускают шутки по поводу моего имени, спрашивают затем, что поделывают мои сестры. Мне это уже порядком надоело.

– В самом деле? Тогда извините. Хьюго Тиллинг – это я. А это – моя сестра Софи, Изабел де Ластери и Дейви Стивенс.

Дейви Стивенс резко приподнялся и дружелюбно поздоровался. Он смотрел на Корделию пристально и изучающе. Он заинтересовал ее. Первое впечатление внушила ей, должно быть, архитектура колледжа. Она решила, что перед ней молодой «султан» Хьюго с двумя своими фаворитками и капитаном дворцовой стражи. Под этим взглядом впечатление рассеялось. Она начала догадываться, что именно капитан стражи был в этой группе подлинным лидером.

Софи Тиллинг кивнула и сказала:

– День добрый.

Изабел не произнесла ни слова, но лицо ее осветила улыбка столь же бессмысленная, сколь и красивая.

– Присядьте, пожалуйста, – пригласил Хьюго, – и поделитесь с нами той жгучей необходимостью, которая привела вас сюда.

Корделия неловко опустилась на колени, стараясь не испачкать о траву юбку. Странно вот так беседовать с подозреваемыми (впрочем, разве она их в чем-нибудь уже подозревает?), встав перед ними на колени, как кающаяся грешница.

– Я – частный детектив, – сказала она. – Сэр Роналд Кэллендер попросил меня провести расследование причин смерти своего сына.

Эти слова произвели поразительный эффект. Вся группа, которая за секунду до того, небрежно развалясь, расслабленно наслаждалась солнечным днем, мгновенно напряглась и замерла, словно обращенная в камень. А затем почти незаметно для глаза они снова расслабились. Корделии показалось, что она слышит сдавленные вздохи облегчения. Она наблюдала за их лицами. Дейви Стивене был взволнован менее остальных. Он стоял с печальной полуулыбкой, заинтересованный, но не испуганный. Искоса он бросил взгляд на Софи, но она ему не ответила. Они с Хьюго неподвижно смотрели прямо перед собой. Корделия повяла, что Тиллинги тщательно избегают глаз друг друга. Но больше всех была потрясена Изабел. Она охнула, и рука ее взлетела к лицу – так изобразила бы испуг второразрядная провинциальная актриса. С молчаливой мольбой во взоре она повернулась к Хьюго. Побледнела она так, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. «Если это заговор, – подумала Корделия, – то я уже знаю, где его наиболее слабое звено».

– Так вы говорите, что Роналд Кэллендер нанял вас, чтобы выяснить, почему умер Марк? – переспросил Хьюго Тиллинг.

– А что, вам это кажется странным?

– По-моему, это совершенно невероятно. Сын мало интересовал отца при жизни. С чего же такая забота сейчас, когда Марка больше нет?

– Почему вы думаете, что сэр Роналд не интересовался сыном?

– Мне так казалось.

– Ну что ж, – сказала Корделия, – допустим, теперь ему это небезразлично, даже если это всего-навсего желание ученого установить истину.

– В таком случае лучше было бы устанавливать ее в микробиологии. Пусть ищет, как растворять пластмассу в морской воде, или чем он там еще занят. К людям нельзя подходить с такими мерками.

– Как вы вообще можете переваривать этого надутого фашиста? – бросил Дейви Стивенс с напускным равнодушием.

Реплика задела многие струны ее памяти. Нарочито простодушно она сказала:

– Я не спрашивала сэра Роналда, какой политической партии он симпатизирует.

Хьюго рассмеялся:

– Дейви не это имел в виду. Назвав его фашистом, он хотел сказать, что Роналд Кэллендер придерживается несколько пещерных взглядов по ряду вопросов. Он считает, например, вполне вероятным, что не все люди созданы равными. Что борьба за всеобщее освобождение не обязательно приведет к счастью человечества, что левые тирании ничем не лучше правых и что, может быть, вовсе не капитализм повинен во всех бедах: от наркомании до опечаток в газетах. Должен оговориться – я не могу утверждать, что Роналд Кэллендер считает именно так, но Дейви в этом уверен.

Дейви швырнул в Хьюго учебником и сказал без тени раздражения:

– Заткнись! От твоих речей несет статьями из «Дейли телеграф». К тому же ты рискуешь наскучить нашей гостье.

Софи Тиллинг спросила вдруг:

– Это сам сэр Роналд предложил вам встретиться с нами?

– Он сказал, что вы друзья Марка. Он видел вас на следствии и похоронах.

Хьюго рассмеялся опять:

– А, так вот, стало быть, как он представляет себе дружбу.

– Но вы ведь там были?

– Да, мы приходили к следователю. Все, кроме Изабел. Она, конечно, украсила бы собой его кабинет, но доверять ее показаниям нельзя. Впрочем, там было довольно скучно. В следственном заключении много совершенно никчемной информации о том, какое прекрасное было у Марка сердце, какие великолепные легкие и совершенно изумительный пищеварительный тракт. Насколько мне позволено судить, Марку было ниспослано свыше жить вечно, если бы он сам не затянул петлю у себя на шее.

– Вы были и на похоронах?

– Да, в здешнем крематории. Очень торжественная церемония. Помимо персонала, присутствовало всего шесть человек: нас трое, Роналд Кэллендер, эта его не то секретарша, не то экономка и старушка в черном, по виду – няня. Ее наряд придал похоронам особую мрачность, подумал я тогда. Вы не поверите, она была настолько похожа на классическую старую добрую нянюшку, что я заподозрил в ней переодетую полицейскую ищейку.

– С чего вы это взяли? Она действительно так выглядела?

– Нет, но ведь и вы не похожи на частного сыщика.

– И вы представления не имеете, кто она такая?

– Нет. Нас ей не представили. Насколько я помню, никто вообще не сказал ни слова. Сэр Роналд надел масочку убитого горем отца. Знаете, из серии: король оплакивает смерть наследника престола.

– А мисс Лиминг?

– Ей была очень к лицу черная вуаль.

– А мне показалось, что она в самом деле глубоко страдала, – сказала Софи.

– Откуда ты можешь знать? И вообще, что это значит – страдания? И как определить их глубину?

Дейви Стивенс легко перекатился на живот и сказал:

– Я тоже заметил, что мисс Лиминг было очень худо. Между прочим, фамилия старушки – Пилбим, по крайней мере так был подписан венок.

Софи усмехнулась:

– Этот жуткий крест из живых роз? Я могла бы догадаться, что он от нее. А почему ты так уверен?

– Потому что я посмотрел, солнышко мое. Парни из крематория сняли венок с гроба и прислонили к стене, и у меня было время взглянуть на прикрепленную к нему карточку. Там было написано: «С искренними соболезнованиями от нянюшки Пилбим».

– Да-да! Теперь я вспомнила, – сказала Софи. – Бедная няня, этот венок стоил ей, вероятно, целого состояния.

– Марк когда-нибудь говорил вам о няне Пилбим? – спросила Корделия.

Они быстро переглянулись. Изабел помотала головой, а Софи сказала:

– Мне – нет.

– Нет, он о ней никогда не упоминал, – сказал Хьюго Тиллинг, – но как мне кажется, я видел ее однажды еще до похорон. Недель шесть назад она пришла к нам в колледж и хотела видеть Марка. У него как раз был день рождения – двадцать один год. Я тогда случайно оказался в приемной у инспектора, и он спросил, у себя ли Марк. Она поднялась к нему в комнату и пробыла там около часа. Я видел, Как она уходила, но ни тогда, ни потом Марк не упоминал о ней в разговорах со мной.

А вскоре после этого, отметила про себя Корделия, он ушел из университета. Связаны ли эти два события между собой? Ниточка тонкая, но нужно проследить, куда она тянется.

Из чистого любопытства, которое даже ей самой показалось неуместным, она спросила:

– А другие цветы были? Ответила за всех Софи:

– Простой букет садовых цветов без всякой карточки. От мисс Лиминг, я думаю. На сэра Роналда это мало похоже.

– Вы были дружны с Марком. Расскажите мне о нем, – попросила Корделия.

Они снова переглянулись, как будто решая, кому говорить. Смущение их было очевидным. Софи Тиллинг обрывала травинки и скатывала их пальцами. Не поднимая взгляда, она сказала:

– Марк был очень замкнутым человеком. Я не уверена, что мы действительно хорошо знали его. Он был мягкий, чувствительный, очень сдержанный и без всяких претензий. Интеллигентный, сообразительный, но не умный. И очень добрый. Он всегда хорошо относился к людям, но никому не навязывался. О себе он был не очень-то высокого мнения, но, кажется, это его не огорчало. Вот и все, по-моему, больше мне сказать о нем нечего.

Внезапно заговорила Изабел, но так тихо, что Корделия с трудом разобрала ее слова:

– Он был очень милый…

Ее перебил изменившийся от злости голос Хьюго:

– Да, он был милый, а теперь он умер. Все! Больше нам нечего сказать о Марке Кэллендере. Никто из нас его не видел с тех пор, как он бросил учебу. Перед тем как уйти, он с нами не проконсультировался и не просил у нас совета, как лучше покончить с собой. Моя сестра совершенно права, он был замкнут в себе. И я от души советую вам не тревожить его прах.

– Послушайте, – ответила ему Корделия, – но вы же сами пришли к следователю, а потом на похороны. Если вы порвали с ним все связи и его судьба вас больше не волновала, к чему было беспокоиться?

– Софи пришла, потому что была когда-то к нему привязана. Дейви пришел за нею вслед. Я отправился туда из любопытства и чтобы отдать последний долг человеку, которого я знал. Пусть мой цинизм не вводит вас в заблуждение – сердце у меня все-таки есть.

Но Корделия настойчиво продолжала:

– Кто-то побывал у него в коттедже в тот вечер, когда он умер. Кто-то пил с ним кофе. И я собираюсь установить, кто это был.

Могло ли ей только показаться, что эти слова вызвали среди них новое волнение. Софи, должно быть, хотела о чем-то ее спросить, но помешал брат:

– Никто из нас там не был. В тот вечер, когда Марка не стало, мы все сидели во втором ряду партера в театре Пинтера. Не знаю, можно ли это проверить. Сомневаюсь, чтобы кассирша сохраняла списки, но я заказывал билеты сам, и она, наверное, узнает меня в лицо. Если этого вам покажется недостаточно, я могу познакомить вас с одним моим приятелем, которому я говорил о нашем намерении отправиться в театр. Другой знакомый наверняка вспомнит, что видел кого-то из нас в фойе во время антракта, еще с одним я, если мне не изменяет память, обсудил пьесу после спектакля. Но все это ничего вам не докажет, потому что я мог со всеми этими людьми сговориться заранее. Поэтому лучше всего будет поверить мне на слово. С какой стати мне обманывать вас? Вечером 26 мая мы все действительно были в театре.

– И вообще, – поддержал его Дейви Стивенс, – пошлите вы куда подальше старика Кэллендера, посоветуйте ему оставить память о своем сыне в покое, а сами займитесь расследованием какой-нибудь незамысловатой кражи.

– Или убийства, – сказал Хьюго Тиллинг.

– В самом деле, почему бы вам не потрудиться над каким-нибудь простеньким убийством?

И словно по команде они вдруг поднялись и начали собирать книги, отряхиваясь от прилипшей к одежде травы. Корделия последовала за ними через двор за ворота колледжа. Так же молча они подошли к белому «рено», припаркованному у тротуара.

– А вам понравилась пьеса? Надеюсь, вы запомнили ее сюжет? – спросила вдруг Корделия, обращаясь прямо к Изабел. Растерянность девушки была настолько очевидна, что Корделии даже стало немного жаль ее.

– Я, конечно… То есть я не уверена… – залепетала Изабел.

Корделия повернулась к Хьюго Тиллингу.

– Вы настаиваете, что ваша подружка была в театре вместе с вами?

Хьюго усаживался в этот момент за руль.

– Моя подружка, как вы изволили ее назвать, – ответил он спокойно, – живет в Кембридже, а не в колледже вместе с остальными студентами. Поэтому, к счастью или к несчастью, трудно сказать, но у нее нет никого, кто помог бы ей более углубленно заняться разговорным английским. Дается он ей с заметным трудом. Поэтому вполне возможно, что не все в пьесе было ей понятно.

Заурчал мотор, машина тронулась с места. В этот момент одно из задних стекол опустилось и Софи Тиллинг порывисто сказала:

– Мы можем еще поговорить о Марке, если вы думаете, что это необходимо. Ему это уже не поможет, но все равно вы можете прийти сегодня во второй половине дня ко мне домой – Норвич-стрит, дом 57. Но не слишком поздно, иначе мы с Дейви уйдем на реку. Если будет желание, можете присоединиться к нам.

Машина набрала скорость, и Корделия проследила за ней, пока она не пропала за поворотом. Хьюго просунул руку через окно и поднял ее в шутовском прощальном жесте, но ни он, ни его друзья не обернулись.

* * *

Чтобы запомнить адрес, Корделия еще раз пробормотала его про себя: Норвич-стрит, 57. Что это, адрес общежития, пансиона или в Кембридже живет ее семья? Ладно, скоро она это узнает. Когда она должна быть там? Прийти чересчур рано – значит показаться навязчивой, но и опаздывать нельзя – она рискует с ними разминуться. Неважно, что заставило Софи Тиллинг сделать это запоздалое приглашение, она не должна теперь терять с ними контакта.

Совесть у них нечиста – это совершенно очевидно. Иначе ее появление не произвело бы на них такого впечатления. Они не хотят, чтобы кто-то вникал в обстоятельства смерти Марка Кэллендера. Чтобы заставить ее бросить это дело, они будут ее убеждать, уговаривать, может быть, даже постараются пристыдить. Остановятся ли они перед угрозой? – подумала Корделия. Но зачем им это? Наиболее вероятная версия: они хотят кого-то выгородить. Но опять-таки – зачем? Убийство – это не мелкое нарушение университетской дисциплины. Конечно, друзья никогда не выдадут вас, если вы поздно ночью проберетесь к себе в спальню через окно, потому что двери уже заперты. Но убийство! Марк был их другом. Некто, кого он знал и кому доверял, задушил его, а потом повесил на крюк, как тряпичную куклу. Представить себе эту картину страшно. Ей вспомнился слегка удивленный печальный взгляд, который бросил на Софи Дейви Стивенс, хладнокровный цинизм Хьюго, участливые, добрые глаза Софи. Если все они – заговорщики, то это поистине чудовищно! А Изабел? Скорее всего выгораживают они именно ее. Да, но Изабел де Ластери никак не могла убить Марка. Достаточно поглядеть на эти покатые плечи, на эти беспомощные, почти прозрачные руки, на пальцы с элегантным маникюром. Нет, если Изабел в этом замешана, то действовала она не одна. Только рослая и очень сильная женщина смогла бы взгромоздить безжизненное тело сначала на табуретку, а затем подтянуть его к крюку.

Норвич-стрит оказалась узким проулком с односторонним движением, и поначалу Корделия подъехала к нему не с той стороны. Ей пришлось вернуться обратно до Хиллз-роуд и доехать до четвертого поворота направо. Вдоль Норвич-стрит террасами стояли небольшие кирпичные дома, определенно относившиеся к раннему викторианскому стилю. Улица поднималась вверх. Дома в большинстве своем были аккуратные и ухоженные. Дверь дома номер 57 была выкрашена черной краской. Перед ним оказалось достаточно места, чтобы припарковать «мини». Среди тянувшейся вдоль всей проезжей части вереницы старых машин и мотоциклов белого «рено» Корделия не заметила.

Входную дверь, видимо, не запирали. Корделия позвонила и нерешительно вошла в узкую прихожую. Теперь она поняла, почему фасад показался ей знакомым. С шестилетнего возраста она два года провела в точно таком же викторианском доме на окраине Ромфорда у миссис Гибсон. Воспоминание было таким острым, что даже в этом чистом, хорошо проветренном помещении ее одолел вдруг запах грязного белья, капусты и топленого жира…

Дверь в противоположном конце прихожей была открыта, за ней виднелась залитая солнцем, окрашенная в светлые тона комната. На пороге появилась Софи.

– А, это вы! Заходите. Дэви пошел в колледж за какими-то книгами. На обратном пути обещал купить провизию для пикника. Хотите чаю сейчас, или подождем, пока он вернется? Я как раз заканчиваю гладить.

– Спасибо, давайте лучше подождем.

Корделия присела в кресло и огляделась. Комната действительно была приветливая и уютная, хотя и без претензий на роскошь или богатство. Как ни странно, но одну из стен почти полностью занимала школьная доска. К ней кнопками были прикреплены плакаты, открытки, записки, вырезки из иллюстрированных журналов. Две из них, заметила Корделия, представляли собой две великолепные фотографии обнаженной женской натуры.

– Мне здесь очень нравится, – сказала Корделия. – Это ваш дом?

– Да. Наследство, которое два года назад я получила от покойницы бабушки, я использовала, чтобы купить этот дом. Местные власти дали мне ссуду на ремонт. Боюсь, что Хьюго свою долю наследства просто прокутил. В этом, наверное, и заключается разница между нами.

Софи сложила одеяло, на котором гладила, обмотала провод вокруг утюга и села напротив Корделии.

– Вам понравился мой брат? – спросила она.

– Не особенно. Мне показалось, что со мной он был грубоват.

– Он это не нарочно.

– Тогда это еще хуже. Если грубят не нарочно – значит, грубость у человека в крови.

– На Хьюго всегда словно что-то находит, когда рядом Изабел. Так странно она на него влияет.

– Она была влюблена в Марка Кэллендера?

– Вам придется спросить об этом у нее самой, хотя, честно говоря, мне так не казалось. Они едва были знакомы. Марк был не ее, а моим возлюбленным. Я решила пригласить вас сюда и сама сообщить об этом. Все равно, если вы будете продолжать расспросы в Кембридже, кто-нибудь нашепчет. Я не хочу сказать, что мы с ним жили в этом доме вместе. У него была своя комната в общежитии. Мы были любовниками почти год. Все кончилось сразу после Рождества, когда я встретила Дейви.

– Вы с Марком любили друг друга?

– Не знаю… Секс – это еще не любовь. Марку постоянно было необходимо чувствовать себя влюбленным. А я… Я даже не уверена, что значит это слово – любовь.

Корделия поняла ее. Она тоже не была в этом уверена. В ее жизни мужчин было до сих пор только двое. Сначала Джордж. С ним она спала, потому что он был добр к ней и несчастен. Затем – Карл. Этот был молод, зол и так нравился ей, что для нее было сущим пустяком выразить свою привязанность к нему тем единственным способом, который для него имел значение. К невинности она всегда относилась как к временному неудобству. До появления Джорджа и Карла она была одинока и неопытна, встретив и потеряв их, она не избавилась от одиночества и опыта не приобрела. Ни тот, ни другой не помогли ей, не научили справляться с житейскими проблемами. Но к Карлу она испытывала настоящую нежность. И к лучшему, что он исчез из Рима прежде, чем его объятия начали доставлять ей подлинную радость и могли стать для нее важной частью бытия. Невыносимо думать, что эта странная гимнастика может в один прекрасный день стать ей необходимой.

– Когда я задавала вам этот вопрос, я лишь имела в виду, нравились ли вы друг другу, хорошо ли вам было имеете?

– О, несомненно!

– Тогда почему вы расстались? Поссорились?

– Ничего подобного. С Марком невозможно было поссориться. Это одна из невыносимых черт его характера. Я просто сказала ему, что не хочу с ним больше встречаться, и он принял мое решение совершенно спокойно, словно ничего не случилось. Он и не пытался меня уговаривать. И если вы предположили, что наш разрыв может иметь какое-то отношение к его смерти, то выбросьте это из головы. Не думаю, что кто-нибудь решится на такое из-за меня, и уж конечно, не такой человек, как Марк. Возможно, я была к нему даже больше привязана, чем он ко мне.

– И все-таки, почему вы перестали видеться?

– Наверное, потому, что я все время чувствовала на себе моральный гнет. Нет, Марк не был пуританином или ханжой. Возможно, я это себе внушила. Я не в силах была дотянуться до его стандартов, да, признаться, и не хотела, вам о нем. Это кое-что вам пояснит в характере Марка. Возьмите, к примеру, Гэри Веббера. Давайте я расскажу. Гэри – это неизлечимо больной ребенок. Душевнобольной. Из тех, у кого болезнь принимает агрессивные формы. Марк познакомился с ним и его родителями около года назад. Стоило Марку впервые поговорить с Гэри, как они нашли общий язык. Он вообще ладил с детьми. Затем он начал приходить к ним домой раз в неделю и сидел с Гэри, пока его родители ходили в кино. В последние каникулы он провел с мальчиком две недели, чтобы его папа с мамой могли отдохнуть на берегу моря. Для Вебберов, понимаете ли, невыносима мысль отдать сына в больницу. А вот с Марком они оставляли его более чем охотно. Я иногда заходила туда вечером и видела их вместе. Марк сажал ребенка на колени и готов был качать час подряд. Это был один из способов успокоить мальчика. Из-за Гэри мы часто спорили с ним. Я придерживалась мнения, что Гэри лучше было бы умереть, чем влачить такое существование. Я до сих пор так думаю. Марк, конечно, не соглашался со мной. Помню, я сказала ему: «Так, стало быть, ты допускаешь, что дети должны так страдать только для того, чтобы ты тешился, облегчая их муки?» А Марк ответил: «Хорошо, у кого поднимется рука убить его? У тебя? Видишь, нет! Гэри существует. Существует его семья. Они нуждаются в помощи, и мы можем помочь им. Неважно, что мы при этом чувствуем. Значение имеют только дела, чувства ничего не значат».

– Но ведь на поступки нас толкают чувства, – сказала Корделия.

– О, умоляю вас, хотя бы вы не затевайте этих метафизических дискуссий! Мне столько раз приходилось пережевывать эту бессмысленную жвачку. Готова без спора согласиться с вами, если это необходимо.

Они немного помолчали. Затем Корделия, которой уже самой не хотелось губить хрупкие ростки возникшего между ними доверия, заставила себя все же спросить:

– Почему же Марк покончил с собой? Если, конечно, это было самоубийство…

Ответ Софи прозвучал, как стук закрывающейся двери:

– Он оставил записку.

– Верно, но, как заметил его отец, записка ничего не объясняет. Это отличный образчик высокой литературы, по крайней мере я так думаю, но как оправдание мотивов самоубийства он совершенно не убедителен.

– Следствию записка показалась убедительной.

– Следствию, но не мне. Подумайте сами, Софи! Если человек убивает самого себя, причин может быть только две. Он либо убегает от чего-то, либо стремится к чему-то. В первом есть рациональное зерно. Страдая от непереносимой боли, отчаяния, неизлечимого душевного или физического недуга, человек вправе задуматься: а не лучше ли небытие? Но совершенно не имеет смысла убивать себя в надежде на лучшее существование там, по ту сторону, или чтобы постичь, что такое смерть. Смерть нельзя испытать, я в этом уверена. Можно познать только опыт приготовлений к добровольной смерти, но и это бессмысленно, потому что не будет шансов воспользоваться приобретенным опытом. Если существует что-то вроде загробной жизни, каждый из нас рано или поздно узнает об этом. Если же там ничего нет, жаловаться на обман будет некому. Видите, оказывается, люди, верящие в потустороннее существование, ничем не рискуют. Они одни полностью застрахованы от разочарования.

– Вы ведь успели все это хорошо продумать, не так ли? У тех, кто собирается наложить на себя руки, вряд ли есть время для долгих размышлений. Они действуют скорее всего импульсивно, не сообразуясь со здравым смыслом, не слушая голоса рассудка.

– Марк был импульсивен и безрассуден?

– Я совсем не знала Марка.

– И это после того, как вы были любовниками? Софи посмотрела на нее и воскликнула с болью в голосе:

– Я совсем не знала его! Я только думала, что знаю, но на самом деле он оставался для меня полнейшей загадкой.

Несколько минут прошло в молчании. Прервала его Корделия:

– Вам ведь случалось обедать в Гарфорт-хаусе? Остались какие-нибудь впечатления?

– Еда и вино там просто на удивление, но вас интересует не это, верно? Впрочем, вспоминать особенно не о чем. Сэр Роналд был со мной любезен, то есть в тех случаях, когда вообще замечал мое присутствие. Внимание мисс Лиминг было целиком поглощено царственным гением хозяина, но и она иногда бросала на меня взгляды потенциальной свекрови. Марк весь вечер просидел молча. Думаю, он взял меня туда, чтобы что-то доказать мне или себе самому – трудно сказать. Он сам ни разу потом не вспомнил о том вечере и меня ни о чем не спрашивал. Месяц спустя нас уже пригласили вместе с Хьюго. Тогда-то я и познакомилась с Дейви. Он гостил у сэра Роналда и занимался у него какими-то биологическими исследованиями, будучи еще студентом последнего курса. Так что, если хотите знать, чем дышит Гарфорт-хаус, обращайтесь к нему.

Через пять минут прибыли Хьюго, Изабел и Дейви. Корделия поднялась наверх в ванную и слышала оттуда сначала звук подъехавшей машины, потом – их приглушенные голоса прямо под собой. Корделия включила горячую воду, и газовый нагреватель тут же ожил, загудел. Оставив кран открытым, Корделия выскользнула из ванной и на цыпочках подкралась к лестнице. Ей было стыдно так разбазаривать горячую воду в доме Софи, еще хуже было чувствовать себя предательницей и шпионкой, но она тем не менее спустилась на три ступеньки вниз и прислушалась. Дверь в гостиную задней части дома была открыта. Оттуда доносился высокий, но невыразительный голос Изабел:

– Но если этот человек… этот сэр Роналд платит ей, чтобы она разузнала все про Марка, почему я не могу заплатить ей, чтобы она перестала?

Ей ответил Хьюго, в голосе которого можно было уловить нотки презрения:

– Изабел, душечка, пойми наконец, что не все в этом мире можно купить!

Затем обменялись репликами сестра и брат:

– И вообще, не надо этого делать. Мне она понравилась, – сказала Софи.

– Нам всем она понравилась. Проблема в том, как нам от нее отделаться.

Потом голоса стали неразборчивы. Корделия сумела понять только слова Изабел:

– По-моему, такая работа для женщины совсем не подходит…

Ножка стула проскрежетала по полу. Корделия стрелой метнулась наверх и закрыла кран. Чтобы облегчить свою совесть, она постаралась припомнить, что говорил ей Берни по поводу расследования одного случая супружеской неверности: «Нельзя заниматься этой работой и оставаться джентльменом».

Она еще немного подождала и, когда Хьюго с Изабел удалились, спустилась в гостиную. Софи и Дейви распаковывали сумку с продуктами. Софи улыбнулась ей и сказала:

– Изабел устраивает сегодня вечеринку. У нее дом здесь поблизости, на Пэнтон-стрит. Там, видимо, появится куратор Марка Эдвард Хорсфолл, и мы подумали, что вам будет интересно потолковать с ним. Гости соберутся к восьми, но вы можете сначала прийти сюда. А сейчас мы отправляемся на прогулку. Возьмем напрокат плоскодонку на час-другой. Пойдемте с нами. Вы увидите, что это и в самом деле наиболее приятный способ посмотреть Кембридж.

* * *

Прогулка по реке вспоминалась потом Корделии как серия кратких, но пронзительно отчетливых эпизодов, когда зрение сливалось со всеми другими чувствами, а время па мгновение останавливалось, пока залитый солнцем пейзаж не запечатлевался в ее памяти. Солнце поблескивало в воде, золотило волосы на груди и руках Дейви. Софи, стоя на корме, правила лодкой и время от времени поднимала руку, чтобы смахнуть со лба бисеринки пота.

Когда они проплывали под мостом Силвер-стрит, в борт плоскодонки вцепились чьи-то руки, затем из воды показалась мокрая голова. Оказалось, что это знакомому Софи захотелось искупаться. Под ее протестующие крики он схватил корзинку с провизией и один за другим уплел три бутерброда…

Воздух вибрировал от смеха и оживленных голосов, а покрытые зеленью берега были устланы телами загорающих студентов, подставивших под лучи солнца свои бледные физиономии.

Когда течение усилилось, за шест взялся Дейви, а Корделия и Софи растянулись на подстилках напротив друг друга. Оказавшись на некотором удалении, вести беседу между собой они не могли. Корделия догадалась, что Софи только этого и надо. Время от времени она давала Корделии пояснения, словно хотела подчеркнуть чисто познавательный характер прогулки.

– Здание, напоминающее праздничный торт, которое вы видите вдалеке, это колледж Святого Джона, а это Клэрбридж – один из самых красивых мостов Кембриджа. Его построил Томас Грумбалд в 1639 году. Говорят, за проект он получил всего три шиллинга, представляете?

У Корделии никогда не хватило бы духу перебить эту милую болтовню чем-то вроде: «Признавайтесь, это вы с братом убили вашего любовника?!»

В лодке, скользившей по залитой солнцем реке, такой вопрос казался бы совершенно абсурдным и неуместным. Незаметно для себя она подошла к той черте, когда была готова спокойно признать себя побежденной и отнести все свои подозрения за счет расшатавшихся нервов и желания оправдать деньги, которые собирался заплатить ей сэр Роналд. Она поверила, что Марка Кэллендера убили, потому что хотела поверить. Все, что узнала она об этом ушедшем из жизни человеке, не могло не внушать симпатии и сочувствия: его одиночество, трудолюбие, отчуждение от отца, заброшенность в детстве… Но самое опасное, что она, кажется, начала чувствовать себя призванной отомстить за него.

Поэтому, когда Софи вновь взяла в руки шест, а Дейви осторожно, чтобы не раскачивать лодку, перебрался на нос и растянулся рядом с Корделией, она уже была уверена, что не сможет даже вымолвить имени Марка. И все же неожиданно даже для самой себя, движимая уже не профессиональным, а чисто человеческим любопытством, она вдруг спросила:

– Сэр Роналд хороший ученый?

Дейви взял укороченное весло и стал лениво поводить им по самой поверхности воды.

– Скажем так: он весьма и весьма уважаем в научном мире, – сказал он наконец. – И даже более чем уважаем. Сейчас его лаборатория разрабатывает новые методы использования биологических агентов для оценки степени загрязнения морей и устьев рек. На практике это требует нудной и рутинной работы с растительными и животными микроорганизмами. А в прошлом году они добились хороших результатов, исследуя причины разрушаемости пластмасс. Сам Р. К. ничем особенным не блещет. Впрочем, трудно ожидать блестящих научных идей от человека, которому перевалило за пятьдесят. Его огромное достоинство в умении находить таланты и организовать работу группы в духе этакого научного братства. Один за всех… ну и все такое. Мне этот стиль не по душе. Вообразите, публикуя свои труды, они подписываются не своими именами, а как Исследовательская лаборатория Кэллендера. Я бы никогда не согласился. Свои работы я публикую исключительно для увековечения славного имени Дейвида Форбса Стивенса. Да и чтобы подняться в глазах Софи, конечно же. Тиллингов тянет к удачливым…

– Поэтому вы и не остались там, когда он предложил вам работу?

– Да, и поэтому тоже. Он чересчур щедро платит, но и требует за это непомерно много. Я не хочу быть купленным. Кроме того, мне не нравится напяливать каждый вечер фрак, как мартышка в цирке. Я занимаюсь молекулярной биологией, а не шаманством. Мои папочка с мамочкой воспитали меня добрым методистом, и я не вижу оснований менять свои религиозные убеждения во имя научных взглядов сэра Роналда.

– А что такое Ланн?

– О, этот парень просто их домашнее чудо! Сэр Роналд нашел его в каком-то сиротском приюте, когда ему было пятнадцать лет. Только не спрашивайте меня, как это произошло. Из него вырастили поистине выдающегося лаборанта. Лучшего просто не найти. Не существует на свете прибора или инструмента, которым Ланн не умел бы пользоваться и не знал бы, как за ним ухаживать. Между прочим, пару инструментов он изобрел сам, а сэр Роналд помог ему получить на них патенты. Если во всей лаборатории кто-нибудь и незаменим, то это скорее всего Ланн. И уж на все сто процентов Роналд Кэллендер относится к нему с куда большей теплотой, чем изволил растрачивать па собственного сына. А Ланн, как нетрудно догадаться, просто молится на Р. К., и обоих такие отношения вполне устраивают. Здесь сэру Роналду нужно отдать должное: он умеет окружать себя преданными рабами.

– А что вы скажете о мисс Лиминг? Она – тоже его рабыня?

– Не уверен, что достаточно хорошо знаю ее. Она отвечает за хозяйство и, видимо, как и Ланн, незаменима. У них с Ланном странные отношения на грани любви и ненависти, а может быть, это ненависть чистой воды – я мало разбираюсь в подобных психологических нюансах.

– Откуда же у сэра Роналда деньги, чтобы платить за все это?

– Ваш вопрос сам по себе тянет на миллион. Ходят слухи, что большую часть своего состояния он унаследовал от покойной жены, а потом они с мисс Лиминг очень выгодно вложили эти деньги. Кроме того, он что-то получает за выполнение научных заказов. Хотя все равно это хобби обходится ему в немалые деньги. Пока я жил у него, там говорили, что его работой заинтересовался трест «Уолвингтон». Если заказ будет крупным, а вкладывать деньги в скромные проекты они считают ниже своего достоинства, то проблемы Роналда Кэллендера будут надолго решены. Смерть Марка сильно подпортила ему. Через четыре года Марк должен был получить большое наследство и, как он говорил Софи, почти все деньги собирался отдать отцу.

– С какой стати?

– Бог его знает. Может быть, совесть была неспокойна. Как бы то ни было, он посчитал, что Софи должна знать об этом его решении.

Какие же муки совести Марк собирался успокоить деньгами? – сонно размышляла Корделия. За что он хотел заплатить? За недостаточную любовь к отцу? За то, что не оправдал его надежд? И что будет с этим наследством теперь? Кому оказалась выгодна смерть Марка? Надо будет заглянуть в завещание его деда и выяснить. Но для этого придется вернуться в Лондон. Стоит ли?

Она откинулась назад, подставив лицо под лучи солнца и опустив пальцы в прохладную воду. Несколько капель, сорвавшись с шеста, попали ей в лицо. Она открыла глаза и увидела, что лодка проплывает у самого берега прямо под толстыми нижними ветками нависших над водой деревьев. Дейви что-то говорил, и, по всей видимости, уже долго. Как странно – она совершенно не помнит, о чем речь!

– Человеку не нужно причин, чтобы покончить с собой. Причины нужны, чтобы не делать этого. Это было самоубийство, Корделия. И давайте забудем об этом.

«Должно быть, я вздремнула», – подумала Корделия, потому что он отвечал на вопрос, а она не помнила, как задала его. Но теперь к ней вернулись и другие голоса, звучавшие в ней все громче и настойчивее. Голос сэра Роналда: «Мой сын мертв. Мой сын! И если я каким-то образом виноват в этом, я должен это знать. А если в его смерти повинны другие, я хочу знать, кто и почему». Сержант Маскелл: «Ну-ка, мисс Грей, покажите мне, как бы вы воспользовались вот этим, чтобы повеситься». И ремень… мягкая кожа… Он скользнул тогда между ее пальцев, как живое существо.

Она вдруг так резко села, обхватив руками колени, что лодку сильно качнуло и Софи пришлось ухватиться за свисавшую сверху ветку, чтобы не потерять равновесие. Ее смуглое лицо смотрело на Корделию с немыслимой высоты. Глаза их встретились. Только сейчас до нее дошло, что она действительно готова была опустить руки. Ее размагнитила красота дня, солнце и безмятежность, возникшее дружелюбие к этим людям, и она забыла, зачем она здесь. Эта мысль ужаснула ее, Дейви сказал, что сэр Роналд умеет подбирать людей. Что ж, его выбор остановился и на ней. Это было ее первое дело. Никто и ничто не помешает ей справиться со своей работой.

И она сказала:

– Очень любезно с вашей стороны, что вы взяли меня с собой, но мне не хотелось бы пропустить вечер у Изабел. Мне необходимо переговорить с куратором Марка и, быть может, еще с кем-нибудь, кто знал его. Не пора ли нам поворачивать назад?

Софи посмотрела на Дейви. Тот едва заметно пожал плечами. Не говоря ни слова, Софи с силой уперлась шестом в берег, и лодку начало медленно разворачивать.

* * *

Вечер у Изабел был назначен на восемь часов, но было уже около десяти, когда Корделия, Софи и Дейви добрались наконец туда. Шли пешком, и точного адреса Корделия так и не узнала. Дом ей понравился. Интересно, подумала она, во что обходится наем ее отцу. Это была белая двухэтажная вилла с высокими окнами. Она стояла чуть в стороне от улицы. К входной двери вела небольшая лестница и точно спускалась из гостиной в сад на заднем дворе.

Гостиная была уже набита народом. Оглядев гостей, Корделия могла только порадоваться про себя, что догадалась купить новое платье. Большинство присутствующих переоделись к вечеру, хотя, как отметила про себя Корделия, не всем эта перемена пошла на пользу. Эта публика обожала оригинальничать, и лучше было одеться вульгарно, чем со вкусом, но сдержанно.

Обставлена гостиная была элегантно, хотя и скудно. На всем здесь лежал отпечаток безалаберной непрактичности хозяйки. Сомнительно, подумала Корделия, чтобы тяжелые хрустальные люстры, слишком большие для этой комнаты, были оставлены домовладельцем. Картины тоже наверняка принадлежат самой Изабел. Ни один хозяин, сдающий дом внаем, не оставит на его стенах живопись такого высокого класса. На одной из картин, той, что висела над камином, была изображена девочка, прижимающая к себе щенка. Корделия уставилась на нее в изумлении.

– Но ведь это Ренуар! – невольно вырвалось у нее. Стоявший рядом Хьюго рассмеялся.

– Вы совершенно правы, но не надо делать такие круглые глаза. Это всего-навсего маленький Ренуар. Изабел попросила папочку прислать какой-нибудь пустячок для украшения гостиной. Неужели вы думаете, что в ответ на просьбу любимой дочери он мог прислать дешевую репродукцию?

– А что, Изабел заметила бы разницу?

– Изабел умеет отличать дорогие вещи от дешевых.

Изабел стояла в противоположном конце комнаты и улыбалась, глядя на них. Поймав этот взгляд, Хьюго покорно, словно во сне, побрел к ней и, подойдя, взял ее за руку. На ней было великолепное, сшитое у кого-то из знаменитых портных платье, которое должно было бы казаться неуместным на этой дружеской студенческой вечеринке, но, как ни странно, такого впечатления не было. Просто в сравнении с нарядом Изабел остальные женщины выглядели плохо одетыми, а платье Корделии, расцветка которого показалась ей нежной и неброской при свете дня, можно было назвать почти крикливым.

Корделия была решительно настроена улучить момент для разговора с Изабел наедине, но сейчас поняла, что сделать это будет нелегко. Хьюго крепко вцепился в нее и прогуливался с ней между гостями, положив по-хозяйски руку ей на талию. Он пил не переставая, не забывая наполнять и бокал Изабел. Это оставляло надежду, что чуть позже спиртное возымеет на них действие и можно будет попытаться их разлучить. Тем временем Корделия решила осмотреть дом и, в частности, найти туалет прежде, чем он мог ей понадобиться. На этой вечеринке гостям предоставили самим беспокоиться о таких мелочах.

Корделия поднялась на второй этаж и, пройдя по коридору, легко толкнула дверь самой дальней комнаты. Сильный запах виски ударил ей в нос. Он был настолько мощным, что Корделия инстинктивно проскользнула в комнату и закрыла за собой дверь, словно испугавшись, что запах немедленно расползется по всему дому. В комнате царил неописуемый разгром. На кровати, полуприкрытая пледом, лежала женщина. Ее светлые пряди разметались по подушке. Из одежды на ней была только розовая шелковая комбинация. Корделия подошла ближе и склонилась над ней. Женщина была до бесчувствия пьяна. Она спала, издавая храп и выбрасывая с каждым выдохом, казалось, целые облака перегара.

Доступ к окну преграждал туалетный столик. Стараясь не смотреть на хаотично разбросанные на нем неопрятные обрывки мятых салфеток, на пузырьки и баночки косметики без крышек, на чашки с опитками черного кофе, Корделия слегка отодвинула столик чуть в сторону и открыла окно. Она набрала полные легкие свежего и прохладного воздуха. Внизу по саду привидениями слонялись бледные тени. Оставив окно открытым, она вернулась к постели. Помочь женщине она не могла, лишь укутала ее плотнее пледом.

Корделия вышла в коридор в тот самый момент, когда из соседней двери показалась Изабел. Быстро схватив ее за руку, она силком втащила девушку в спальню. Изабел вскрикнула, но было поздно – Корделия встала, прижав спиной закрытую дверь, и шепотом потребовала:

– Рассказывайте мне все, что вам известно о Марке Кэллендере!

Взгляд голубых глаз метался от двери к окну в поисках пути к бегству.

– Меня там не было, когда он это сделал. – Когда он сделал что? Изабел попятилась к постели, словно безжизненная фигура, растянувшаяся на ней, могла ей чем-то помочь. Неожиданно женщина повернулась на бок и громко застонала. Корделия и Изабел с испугом посмотрели на нее.

– Когда он сделал что? – повторила Корделия, еще более понизив голос.

– Когда Марк покончил с собой. Меня там не было.

– Но вы ведь приезжали туда за несколько дней до этого, не так ли? Вы зашли в дом и сказали, что хотите его видеть. Вы разговаривали с мисс Маркленд. Потом вы сидели в саду и ждали, когда он закончит работу.

Может быть, Корделии это только показалось, но Изабел вдруг расслабилась, словно почувствовав облегчение.

– Я просто заехала повидать его. Адрес мне дали в канцелярии колледжа.

– Вы тоже были его любовницей? – Вопрос прозвучал грубовато, но так лучше, чем спрашивать, спали ли они вместе. Эти эвфемизмы – страшная глупость. К тому же Изабел могла просто не понять ее. По ее красивым, испуганным глазам трудно было определить, все ли в разговоре она улавливает.

– Нет, мы никогда не были любовниками. В тот день он посадил меня в шезлонг, дал книгу и попросил подождать, пока он освободится.

– Какую книгу?

– Не помню, что-то скучное. Я вообще проскучала все время, пока он работал. Потом мы пили с ним чай из смешных таких кружек с голубыми полосками. Потом пошли гулять. Потом поужинали. Марк приготовил салат.

– Ну а дальше?

– Я уехала домой.

Изабел говорила уже совершенно спокойно. Корделия торопилась, потому что с лестницы доносились шаги и звуки голосов.

– А до этого? Когда вы с ним виделись в последний раз до этого?

– За несколько дней до того, как Марк ушел из университета. Мы решили устроить пикник и поехали на моей машине к берегу моря. Только сначала мы остановились в каком-то городке – называется он, по-моему, Сент-Эдмундс, – и Марк зашел к врачу.

– Зачем? Разве он был болен?

– О нет, он не был болен. И вообще он пробыл у доктора совсем недолго. Всего несколько минут. Это был очень бедный дом. Я ждала его в машине, но не у самого дома, а рядом.

– Он не сказал, зачем ходил туда?

– Нет. И я не думаю, что он получил, чего хотел. Сразу после этого он был недолго грустный-грустный, а потом, когда мы доехали до пляжа, снова стал веселым.

И сама она повеселела теперь, улыбаясь Корделии своей приятной, ничего не выражающей улыбкой. «Ее пугает только коттедж, – подумала Корделия. – Она не против поболтать о живом Марке. Для нее невыносима мысль о его смерти. В то же время что-то не похоже, чтобы она о нем очень горевала. Он был ей другом. Он был милый и нравился ей. Однако она легко обходилась и без него».

В дверь постучали. Корделия отступила в сторону, и в комнату вошел Хьюго. Словно не заметив Корделии, он обратился к Изабел:

– Цыпленочек мой, ты, кажется, забыла, что это твоя вечеринка. Ты спускаешься вниз?

– Корделия хотела поговорить со мной о Марке.

– Об этом нетрудно было догадаться. Надеюсь, ты сказала мисс Грей, что ты провела с ним день у моря, потом побывала у него в усадьбе Саммертриз, но что с тех пор ты его не видела?

– Именно это она и сообщила мне, – сказала Корделия. – Причем на превосходном английском языке. Она настолько хорошо им овладела, что не нуждается в услугах переводчиков.

– Не надо иронии, мисс Грей, – сказал Хьюго с улыбкой. – Она вам не идет. Некоторым женщинам ничего другого не остается, как быть ироничными, но не таким красивым, как вы.

Втроем они спустились вниз. Их встретил гул голосов в гостиной.

– Как я поняла, женщина, лежащая в спальне наверху, это компаньонка Изабел? Часто она так напивается? – спросила Корделия.

– Кто, мадемуазель де Конж? В стельку – очень редко. Правда, следует признать, что и абсолютно трезвой ее увидишь не часто.

– Наверное, нужно что-то сделать?

– А что? Что вы можете предложить? Отдать ее в руки этих современных инквизиторов – психиатров? Она ничего нам не сделала, чтобы мы поступили с ней так жестоко. К тому же она маниакально добросовестна, когда не пьет, и слишком тщательно приглядывает за Изабел. Так что ее слабость в известном смысле мне на руку.

– Это, конечно, очень практично с вашей стороны, но вряд ли порядочно, – сурово сказала Корделия.

– Бросьте, мисс Грей… – начал он, но Корделия не стала слушать и скрылась в толпе гостей.

Она раздобыла себе бокал вина и стала медленно перемещаться по комнате, без стеснения прислушиваясь к обрывкам разговоров в надежде уловить имя Марка. Она услышала его только однажды в беседе двух девиц и довольно бесцветного молодого человека. Говорила одна из девушек:

– Софи Тиллинг с замечательной быстротой оправилась от смерти Марка Кэллендера. Вы слышали, что она приезжала в крематорий вместе с Дейви? Это очень похоже на Софи: показать своему нынешнему любовнику, как сгорает предшественник. Наверное, она от этого кейф ловит.

Спутник девушки засмеялся:

– А ее братец прибрал к рукам подружку Марка. Если вы не обнаруживаете в одной девушке сочетания красоты, денег и ума, соглашайтесь хотя бы на первые два компонента…

Они замолкли, а Корделия почувствовала, что у нее горит лицо. Рука с бокалом дрожала. Ей самой было странно обнаружить, что этот разговор задел ее за живое. Странно, что Софи уже успела так ей понравиться. Да, но это, конечно же, часть плана Тиллингов. Если не удалось избавиться от нее иначе, нужно ее очаровать: взять ее в поездку по реке, быть к ней внимательными и добрыми, завоевать ее расположение. И им это удалось. Она на их стороне, по крайней мере что касается этих гнусных сплетников. Впрочем, они не хуже и не лучше обычных гостей на провинциальном коктейле. Сама она никогда не принимала участия в этих сборищах, куда приходят, чтобы напиться и посплетничать, но ей нетрудно было догадаться, что это средоточие снобизма, тщеславия и сексуальной распущенности.

Рядом с собой она увидела Дейви, который нес три бутылки вина. Несомненно, он слышал по меньшей мере обрывок разговора, но тем не менее был в хорошем настроении и улыбался.

– Забавно, до чего же бывшие любовницы Хьюго ненавидят его впоследствии. С Софи все совершенно наоборот. Автомобили и велосипеды мужчин из ее прошлого постоянно можно видеть на Норвич-стрит. Приходя туда, я постоянно обнаруживаю, что один из них сидит в гостиной, лакает мое пиво и плачется Софи, как трудно ему с его новой девушкой.

– А вы возражаете?

– Не возражаю, если только они не пытаются проникнуть дальше гостиной. Вам нравится вечеринка?

– Не особенно.

– Пойдемте, я познакомлю вас с моим приятелем. Он интересовался, кто вы такая.

– Нет, Дейви, извините меня, но мне нужно дождаться мистера Хорсфолла. Я боюсь упустить шанс побеседовать с ним.

Он еще раз улыбнулся ей, на этот раз, как ей показалось, с жалостью, и хотел что-то сказать, но передумал и пошел дальше, прижимая к груди свои бутылки, возгласами предупреждая веселящихся гостей о своем приближении.

Корделия тоже продолжила круиз по комнате, вслушиваясь и присматриваясь. Ее поражала открытая сексуальность этих людей. А она-то думала, что те, кто посвятил себя науке, дышат слишком разреженным воздухом, чтобы поддаваться вожделениям плоти. Теперь ей становилось ясно, что она была не права.

Оказалось также, что она напрасно комплексовала по поводу своего платья. По меньшей мере несколько мужчин пытались приударить за ней. Корделия призналась себе, что с одним из них – молодым историком, умным и ироничным, беседа действительно могла бы получиться увлекательной, и это, несомненно, доставило бы ей удовольствие. По натуре она не была замкнутой, но после шести лет изоляции от людей своего поколения она испугалась шума, подчеркнутой жесткости тона многих из них, двусмысленности разговоров. И потому она твердо сказала себе: ты здесь не для того, чтобы веселиться за счет сэра Роналда. Ни один из потенциальных ухажеров не знал Марка Кэллендера и не проявил интереса к разговору о нем, живом или мертвом. Ей не стоило растрачивать вечер на общение с людьми, которые не могли ей дать полезной информации. Когда начинала возникать опасность, что пустой разговор затянется, она бормотала извинения и либо скрывалась в туалет, либо выскакивала в сад, куда гости удалялись небольшими группами покурить марихуаны. Корделия безошибочно определила это по запаху. Эти не проявляли охоты общаться, и в саду она могла перевести дух, чтобы подступиться к очередному из гостей с одним и тем же вопросом и получить неизбежный ответ:

– Марк Кэллендер? Нет, я не был с ним знаком. Постойте, не он ли бросил учебу, чтобы попробовать простонародной жизни, а потом повесился или что-то в этом роде?

Один раз ей пришлось искать убежища в комнате мадемуазель де Конж, и она увидела, что хозяйку бесцеремонно спихнули на груду разложенных на полу подушек, а кровать используется совсем в других целях.

Появится ли здесь вообще Эдвард Хорсфолл, уже начала сомневаться она. И даже если он придет, побеспокоится ли Хьюго представить их друг другу? Она не видела Тиллингов в толпе разгоряченных, оживленно жестикулирующих людей в гостиной. Когда она окончательно решила, что вечер пропал зря, кто-то взял ее за руку, и она услышала голос Хьюго:

– Познакомьтесь, это Эдвард Хорсфолл. Эдвард, разреши тебе представить мисс Корделию Грей, которая хочет поговорить с тобой о Марке Кэллендере.

Корделия ожидала увидеть пожилого ученого, строгого, но справедливого наставника молодежи. Хорсфоллу едва ли было больше тридцати. Очень высокое и худое, его тело изгибалось, как арбузная корка, причем сходство усиливалось плиссированной желтой рубашкой, которую венчал потрепанный галстук-бабочка.

Ее подсознательная надежда, что, как только они встретятся, Эдвард Хорсфолл охотно бросит все и вся, чтобы заниматься исключительно ею, сразу улетучилась. Его беспокойный взгляд скользил по комнате, поминутно обращаясь к входной двери. Корделия поняла, что он намеренно решил остаться пока в одиночестве, чтобы дождаться кого-то, кто был ему действительно нужен. Он так нервничал, что Корделия принуждена была сказать:

– Я не собираюсь отнимать у вас много времени. Мне нужна лишь кое-какая информация.

Эта реплика напомнила ему о ее существовании.

– Что вы, что вы! С превеликим удовольствием. Что конкретно вас интересует?

– Все, что имеет отношение к Марку. Вы ведь преподавали у него историю? Ему хорошо давался этот предмет?

Вопрос не имел особого значения, но ей показалось, что именно с него следует начать беседу с преподавателем.

– Учить его было более благодарным делом, чем многих других студентов, но, по правде говоря, я не знаю, почему он занялся именно историей. Из него мог бы получиться неплохой естественник.

– Может быть, это был протест против отца?

– Против сэра Роналда? – Он повернулся и протянул руку за бутылкой. – Что вы пьете? Вечеринки у Изабел де Ластери всегда отличает превосходный подбор напитков. Видимо, потому, что занимается этим Хьюго. Ну вот – пива, как всегда, нет.

– А что, Хьюго пива не пьет? – спросила Корделия.

– По крайней мере говорит, что не пьет. Постойте, о чем у нас с вами была речь? Ах да, о протесте против сэра Роналда. Марк сказал мне, что он выбрал историю, потому что мы не сможем понять настоящего, не зная прошлого. Это заурядный штамп, которым будущие студенты обычно пользуются на собеседовании, но, кто знает, Марк мог всерьез в это верить. В действительности справедлива противоположная посылка: мы постигаем прошлое, исходя из знания нашего настоящего.

– И все-таки был ли Марк способным студентом? Мог ли он закончить курс с отличием? – спросила Корделия.

В ее наивном представлении диплом с отличием был чем-то вроде пожизненного свидетельства о наличии ума и таланта. Ей очень хотелось, чтобы право Марка на такое свидетельство было тут же безоговорочно признано.

– Вы путаете две разные вещи. Реальные способности и их официальная оценка необязательно адекватны. Вряд ли Марк потянул бы на отличие. И знаете, почему? Он был способен на весьма смелые и оригинальные идеи, но уходил в них целиком, оставляя все остальное без внимания. Экзаменаторам нравится оригинальность мышления, но прежде им нужно, чтобы вы выложили перед ними набор общепринятых дат и сведений, хотя бы только ради того, чтобы показать свое усердие. Исключительная память и быстрый разборчивый почерк – вот секрет диплома с отличием по истории. А сами-то вы где, между прочим?

По взгляду Корделии можно было понять, что до нее не дошел смысл вопроса.

– В каком вы колледже? – уточнил Эдвард Хорсфолл.

– Ни в каком. Я работаю… частным детективом. Он проглотил эту информацию, не моргнув глазом.

– Мой дядюшка нанял однажды одного вашего коллегу, чтобы выяснить, не изменяет ли ему тетушка с местным дантистом. Так оно и было, и он бы без труда об этом узнал, стоило спросить их самих. А у него получилось, что он не только одновременно потерял жену и хорошего зубного врача, но еще и заплатил за информацию, которую вполне мог получить даром. Этот случай взбудоражил всю семью. Но, право же, я всегда думал, что…

– …что это неженское дело? – закончила за него Корделия.

– Отчего же? Как раз наоборот. Эта работа, как я ее понимаю, требует таких чисто женских качеств, как любопытство и охота влезать в чужие дела.

Его внимание снова начало блуждать. До них донеслись обрывки разговора расположившейся рядом группы:

– …Это наихудший образец так называемого «академического стиля». Полное презрение к логике! Россыпь престижных имен, претензия на глубину, но какие чудовищные грамматические ошибки!..

Послушав эту болтовню несколько секунд, куратор Марка решил, видимо, что она не заслуживает его внимания, и снова снизошел к Корделии:

– Почему Марк Кэллендер так вас интересует?

– Его отец нанял меня, чтобы расследовать причины его смерти. Я надеялась, что вы сможете мне помочь. Может быть, вы помните что-то, что помогло бы понять, почему он был так несчастлив? Настолько, что покончил с собой, я хотела сказать… Он хотя бы объяснил вам, почему оставил учебу?

– Нет. Мы никогда не были настолько близки. Он пришел лишь чисто официально попрощаться. Я пробормотал какие-то фразы сожаления. Мы пожали друг другу руки. Вот и все. Признаюсь, я был смущен. А Марк? Нет. Этого молодого человека смутить было невозможно.

У входной двери возникло движение, и в гостиную протиснулась группа новых гостей. Среди них выделялась высокая темноволосая девушка. Корделия заметила, что Хорсфолл весь подобрался, а в глазах у него появилось то полувызывающее, полуумоляющее выражение, которое Корделии было уже знакомо. Сердце у нее упало. Теперь даже малые крохи информации она получит только при большой удаче. Отчаянно стараясь снова завладеть его вниманием, она сказала:

– Я не уверена, что Марк покончил с собой. Не исключено, что его убили.

Он разговаривал с ней, не сводя глаз с девушки.

– Малоправдоподобно. Кому понадобилось убивать его? Зачем? Личностью он был непримечательной и ни в ком не возбуждал ни малейшей неприязни. Исключением был разве что его собственный отец. Но это не значит, что он это сделал. И прежде всего потому, что в тот вечер, когда умер Марк, сэр Роналд принимал участие в праздничном ужине у нас в колледже. Я сидел рядом с ним за столом. Сын звонил ему туда.

– В какое время это было? – спросила Корделия, готовая вцепиться ему в рукав.

– Вскоре после того, как мы принялись за еду, сколько мне помнится. Бенскин – один из слуг при нашем колледже – подошел к нему и передал записку. Это было между восемью часами и четвертью девятого. Кэллендер исчез минут на десять, а потом вернулся доедать свой суп. Остальным еще не успели подать второе.

– Он не сказал, зачем звонил Марк? Его взволновал звонок?

– Не могу ничего сообщить по этому поводу. Мы вообще не разговаривали с ним в тот вечер. Сэр Роналд не считает нужным растрачивать свое красноречие на столь незначительных персон, как я. А теперь прошу меня извинить…

И он пустился в путь через толпу к предмету своей страсти. Корделия поставила свой бокал и отправилась на поиски Хьюго.

– Послушайте, – сказала она ему, – я хочу переговорить со слугой из вашего колледжа по фамилии Бенскин. Как вы думаете, я смогу найти его сегодня?

Хьюго отставил в сторону бутылку, за которую уже было взялся.

– Скорее всего да. Он живет при колледже. Но вам самой вряд ли удастся вытащить его из берлоги. Если это так срочно, мне придется пойти с вами.

* * *

Привратник колледжа подтвердил, что Бенскин у себя. Ждать его пришлось минут пять, в течение которых Хьюго болтал с привратником, а Корделия развлекалась чтением записок на доске объявлений. Бенскин появился, исполненный достоинства, невозмутимый. Это был седовласый, одетый в форменную одежду старик, с толстокожим лицом, похожим на анемичный апельсин. Он мог бы, подумала Корделия, позировать для рекламы образцового дворецкого, если бы не хитро спрятанное в уголках рта и глазах презрение ко всему сущему.

Корделия дала ему бегло ознакомиться с запиской сэра Роналда и прямо атаковала вопросами. Ходить вокруг да около не имело смысла: она приняла помощь Хьюго, и избавиться от него теперь было невозможно.

– Сэр Роналд попросил меня расследовать обстоятельства смерти своего сына, – начала она.

– Понимаю, мисс.

– Мне сказали, что мистер Марк Кэллендер звонил сюда сэру Роналду во время праздничного ужина в колледже в тот вечер, когда Марк умер, и что именно вы подзывали сэра Роналда к телефону.

– Да, мисс, тогда у меня сложилось впечатление, что звонил Марк Кэллендер. Однако я ошибся.

– Почему вы так решили, мистер Бенскин?

– Мне сказал об этом сам сэр Роналд, когда я встретил его через несколько дней после несчастья с его сыном. Я знаю сэра Роналда с тех пор, как он сам был у нас здесь студентом. Поэтому я счел уместным выразить ему свои соболезнования. Во время нашего короткого разговора я упомянул о телефонном звонке вечером 26 мая, и сэр Роналд сказал мне, что я ошибся, что звонил вовсе не мистер Кэллендер.

– Он сказал, кто это был?

– Сэр Роналд сообщил мне, что это был его лаборант мистер Крис Ланн.

– Вас это удивило? Я имею в виду вашу ошибку.

– Признаю, это несколько удивило меня.

– Вы действительно думаете сейчас, что не расслышали имени?

С лица старика не сходило отрешенное выражение.

– Я не могу допустить мысли, что сэр Роналд не знал, с кем именно он разговаривал.

– А часто случалось, что мистер Кэллендер звонил своему отцу в колледж?

– На моей памяти – ни разу. Но имейте в виду, мисс, что отвечать на телефонные звонки не входит в мои обязанности. Возможно, вам сможет помочь кто-то другой из слуг, но я не думаю, что дальнейшие расспросы принесут какие-либо результаты. К тому же сэру Роналду вряд ли будет приятно узнать, что допросу подверглись слуги колледжа.

– Любые расспросы, которые могут привести нас к истине, отвечают интересам сэра Роналда. Он просил установить обстоятельства смерти сына до мельчайших деталей. Подумайте, мистер Бенскин, может быть, есть еще что-то, о чем вы хотели бы мне сказать?

Это был уже почти крик о помощи, но никакой реакции на него не последовало.

– Мне нечего вам больше сообщить, мисс. Мистер Кэллендер был спокойным и обходительным молодым человеком. Насколько я мог заметить, он был здоров душевно и физически до того самого дня, когда он нас оставил. Его смерть потрясла у нас в колледже всех. Чем еще я могу быть вам полезен, мисс?

Он терпеливо ждал, чтобы его отпустили, и Корделии ничего другого не оставалось. Когда они с Хьюго вышли из колледжа и отправились в обратный путь, Корделия со злостью сказала:

– Этому типу на все наплевать!

– Конечно. Этот старый мошенник работает здесь чуть ли не целую вечность и всякого повидал. Тысяча лет для него как один вечер. За все время я видел Бенскина взволнованным только один раз, когда покончил с собой наш студент – сын герцога. Бенскин полагает, что есть вещи, которых колледж не должен допускать.

– Но он вовсе не ошибся, сказав, что звонил Марк. Все его манеры выдавали это. Он отлично знает, что именно он слышал. Он в этом, конечно, ни за что не признается, но в глубине души уверен, что никакой ошибки не было.

– Он вел себя в точности так. как положено старому слуге. В этом – весь Бенскин, – заметил Хьюго. – Он обожает порассуждать о том, что молодые джентльмены теперь пошли не те, что прежде. Конечно, не те, черт возьми! В излюбленные Бенскином времена джентльмены носили бакенбарды и одевались так, чтобы их с первого взгляда можно было отличить от плебеев. Бенскин с радостью вернул бы эти времена, если бы мог. Честное слово, это просто ходячий анахронизм.

– Да, но при всем том он не глуховат. Я нарочно задавала ему вопросы негромко, и он все прекрасно расслышал. Неужели вы действительно думаете, что в тот раз он ошибся?

– Послушайте, Корделия! Не можете же вы подозревать, что сэр Роналд причастен к смерти сына? Будьте логичны. Надеюсь, вы согласитесь, что всякий убийца, если только он в своем уме, хочет остаться безнаказанным? Сэр Роналд Кэллендер, каким бы дерьмом он ни был, человек, безусловно, умный и расчетливый. Марк мертв, тело его кремировали. Никто и не заговаривал об убийстве. И вот сэр Роналд нанимает вас, чтобы опять все взбаламутить? Зачем ему это, если он хочет что-то скрыть? Ему ведь даже не нужно отводить от себя подозрения. Его никто ни в чем не подозревает.

– Я вовсе не подозреваю его в убийстве сына. Ему неизвестно, почему Марк умер, и он очень хочет это знать.

Поэтому-то я здесь. И все же я не могу понять, почему он солгал об этом телефонном звонке.

– Для этого у него вполне мог быть десяток совершенно невинных поводов. Если Марк решил позвонить ему в колледж, значит, дело было очень срочное. Вполне возможно, что его отец не хочет теперь предавать его огласке, потому что оно могло пролить свет на причины самоубийства сына.

– Тогда зачем было поручать мне расследование этих причин?

– Верно. Вы мудры, как всегда, о прекрасная Корделия! Хорошо, можно я попытаюсь еще раз? Представьте, что Марк попросил его о помощи: срочно приехать или что-то еще, на что добрый папаша ответил отказом. Могу вообразить себе его реакцию: «Ты ведешь себя по меньшей мере странно, Марк. Ты же знаешь, что я ужинаю с ректором. Не могу же я бросить свой бифштекс и кларет только потому, что ты устраиваешь истерики по телефону. Возьми себя в руки сейчас же!» Как бы все это выглядело в суде, а? – Голос Хьюго тут же принял жестко официальный тон: – «Нам не хотелось бы усугубить горе сэра Роналда, но мы все же вынуждены заметить и просим занести это в протокол как достойный сожаления факт, что он предпочел игнорировать столь явный зов о помощи. Если бы он поспешил на выручку сыну, жизнь этого талантливого молодого студента была бы, несомненно, спасена». Насколько я заметил, все самоубийцы в Кембридже оказываются талантливыми и подающими надежды. Интересно, доживу я до того дня, когда в характеристике деканата прочту, что некто покончил с собой как раз вовремя, чтобы избавить власти от необходимости вышвырнуть его из университета за неуспеваемость.

– Марк умер между семью и девятью часами вечера. Этот телефонный звонок – алиби сэра Роналда.

– Сам он вряд ли так считает. Ему не нужно никакое алиби. Если вы знаете, что вы ни при чем и что вас никто ни в чем не подозревает, об алиби вы просто не думаете. Алиби беспокоит только преступника.

– Да, но откуда Марк знал, где ему искать отца? Следователю сэр Роналд сказал, что не разговаривал с сыном больше двух недель.

– А вот это интересный вопрос. Задайте его мисс Лиминг. Или еще лучше – спросите Ланна, в самом ли деле это он звонил в колледж. Кстати, если вы ищете злодея, то лучшей кандидатуры, чем Ланн, вам не найти. Мне этот тип всегда казался зловещим.

– Я не знала, что вы с ним знакомы.

– О, в Кембридже его любая собака знает. Он носится по городу на этом своем ужасном фургоне без окон с такой ожесточенной целеустремленностью, словно ему поручили доставлять в газовые камеры непокорных студентов. Ланна знают все. Улыбается он редко, но уж если улыбается, то так, словно сам себя изнасиловал. На вашем месте я бы этим Ланном занялся основательно.

Они пошли дальше в молчании. Вечерний воздух был теплым и ароматным. Повсюду уже горели огни. На Корделию навалились вдруг одиночество и грусть. Будь Берни жив, они обсуждали бы сейчас обстоятельства дела, удобно устроившись в самом дальнем углу какого-нибудь кембриджского паба, огражденные шумом и облаками табачного дыма от постороннего любопытства. Это был бы негромкий разговор на понятном им одним жаргоне. Им было бы о чем поразмыслить. Например, о личности молодого человека, над изголовьем которого висел шедевр живописи, но который купил тем не менее дешевый журнальчик с вульгарными голыми девицами. Или журнал принадлежал не ему? Тогда как страница из него оказалась в траве у коттеджа? Стоило обсудить причины, заставившие отца солгать о последнем телефонном звонке сына, незаконченную работу в саду и брошенный грязным инструмент, цитату из Блейка, аккуратно отпечатанную на машинке. Они поговорили бы об Изабел, которая явно перепугана, и о Софи, которая безусловно честна, и о Хьюго, которому наверняка что-то известно о смерти Марка. Впервые Корделия почувствовала сомнения в своей способности справиться с этим делом в одиночку. О, если бы рядом был кто-то надежный, кому можно было бы довериться! Она снова подумала о Софи, но нет – она же была возлюбленной Марка, она сестра Хьюго. Софи – лицо заинтересованное. Корделия была одна, но в конце концов ей не привыкать.

На углу Пэнтон-стрит они остановились, и Хьюго спросил:

– Вы вернетесь на вечеринку к Изабел?

– Нет, спасибо. У меня еще есть работа.

– Вы остановились в Кембридже?

«Просто ли вежливым любопытством продиктован этот вопрос?» – подумала про себя Корделия и, сразу сделавшись осторожной, ответила:

– Да, я тут нашла невзрачную, но очень дешевую гостиницу у вокзала.

По-видимому, эта ложь его удовлетворила, и они распрощались. Она вернулась на Норвич-стрит. Малолитражка стояла на месте, прямо против дома номер 57, но сам дом был теперь темен и неприветлив. Его окна смотрели на Корделию холодно и негостеприимно.

* * *

Она так устала к тому времени, когда добралась до коттеджа, что не нашла в себе сил отогнать машину в укрытие и припарковала ее рядом. Садовая калитка скрипнула у нее под рукой. Ночь была темная, и ей пришлось достать из сумки фонарик. Следуя за кружком его света, она обогнула дом и подошла к задней двери. Открыв замок, она ступила внутрь. Свет фонарика, который держала ее усталая рука, причудливо заплясал по дощатому полу. Потом, подчиняясь ее невольному движению, он дернулся вверх и осветил то, что свисало с крюка в потолке. Это был валик с кровати. Верхний его конец туго перетягивала проволока, образуя нечто похожее на голову, на нижний – были напялены брюки Марка, пустые штанины нелепо болтались, одна выше другой. Она стояла, глядя на все это, парализованная ужасом, и до нее донеслось легкое дуновение, словно в открытую дверь прошмыгнуло какое-то невидимое живое существо.

Наверное, она простояла вот так, пригвожденная к месту страхом, всего какие-нибудь секунды, но ей показалось, что прошла вечность, прежде чем она собралась с духом встать на кресло и снять чучело с крюка. Хотя испуг и чувство отвращения все еще владели ею, она не забыла, что нужно обратить внимание на узел, которым была завязана проволока. Это была простая петля. Значит, либо ее зловещий посетитель решил не повторяться, либо просто не знал, как был завязан узел на ремне Марка. Она положила валик на кресло и вышла из коттеджа, чтобы взять пистолет. Поначалу она совсем забыла о нем, но сейчас ей хотелось чувствовать в руке его успокаивающую тяжесть. Выйдя наружу, она остановилась у двери и прислушалась. Сад, как казалось ей теперь, был полон звуков: странных похрустываний, похожих на вздохи шуршаний. На цыпочках добралась она до куста бузины и постояла немного, вслушиваясь, прежде чем решилась повернуться к коттеджу спиной и, вытянув руку, нашарила пистолет. Он оказался на месте. Она облегченно вздохнула и сразу почувствовала себя лучше. Пистолет не был даже заряжен, но для нее это не имело значения. Она поспешила обратно в коттедж, чувствуя, что страх ее отпускает.

Прошло еще около часа, прежде чем она смогла отправиться спать. Сначала она зажгла лампу и с пистолетом в руке обыскала весь коттедж. Затем обследовала окна, и ей сразу стало ясно, каким путем забрались внутрь. Окно, выходившее на задний двор, не имело задвижки, и его легко можно было открыть снаружи. Достав рулон клейкой ленты, она, как учил Берни, отрезала несколько тонких полосок и прикрепила их между рамой и оконным переплетом. Хотя маловероятно, что в коттедж можно было проникнуть через окна, выходившие на улицу, она проделала с ними ту же процедуру. Защитить ее от вторжения извне это не могло, но по крайней мере утром она будет знать о нем.

Она умылась в кухне и поднялась наверх. Дверь спальни не запиралась, поэтому ей пришлось оставить ее слегка приоткрытой и, осторожно определив точку равновесия, поставить на ее верхний край тяжелую крышку от сковородки. Если в дом кто-нибудь влезет, врасплох это ее не застанет. Напомнив себе, что она имеет дело с убийцей, она зарядила пистолет и положила его на столик рядом с кроватью. Затем она осмотрела проволоку. В сущности, это была крепкая многожильная струна длиной около четырех футов, уже не новая, один конец растрепан. Она даже расстроилась, поняв всю безнадежность попыток установить, где эта струна была взята. Тем не менее она навесила на нее ярлык и уложила в чемоданчик. Так же она поступила с ремнем и запиской. Утомление ее было так велико, что даже эта простая работа стоила усилия воли. Потом она положила валик обратно на кровать, справившись с сильным желанием сбросить его на пол и спать без него. Когда она наконец улеглась, ничто – ни страх, ни неудобства – не могли помешать ей заснуть. Всего несколько минут пролежала она, слушая тиканье своих часов, прежде чем провалилась в забытье крепчайшего сна.

Глава IV

Корделию разбудил на следующее утро галдеж птиц и ослепительный солнечный свет нарождающегося великолепного дня. Несколько минут она пролежала, вытянувшись в своем спальном мешке, наслаждаясь покоем. Умывалась она опять в кухне, стоя, как это наверняка делал и Марк, в оцинкованной ванночке из сарая и поливая себя холодной водой, от которой захватывало дух. В простоте деревенской жизни была неизъяснимая прелесть, которая помогала справляться с бытовыми неудобствами. Ни при каких обстоятельствах Корделии не доставило бы удовольствия обливание холодной водой в Лондоне, как не показался бы ей там таким аппетитным запах бекона, поджаренного на керосинке.

Коттедж был буквально весь залит солнцем и стал от этого таким уютным, что Корделия без страха смотрела теперь в будущее, что бы ни готовил ей грядущий день. В умиротворенное солнечное утро даже гостиная казалась не тронутой трагедией Марка Кэллендера. Не верилось, что простой крюк в потолке мог послужить однажды для такой страшной цели. Нереальным казалась и вчерашняя жуткая картина, увиденная в свете карманного фонарика. Даже принятые на ночь предосторожности выглядели глупыми теперь, при свете ясного дня. Она почувствовала это, когда разряжала пистолет и прятала его, стараясь оставаться незамеченной, в том же бузиновом кусте.

Она решила, что первым делом ей нужно постараться разыскать няню Пилбим. Даже если этой женщине ничего не известно о причинах смерти Марка или о том, что побудило его бросить учебу, с ней все равно полезно будет побеседовать о детстве Марка. Ей наверняка известен его характер, как никому другому. Он был ей достаточно дорог, чтобы она приехала к нему на похороны, заказав дорогой венок. Она навещала его в колледже в день его рождения. Возможно, они виделись часто и ей одной он доверял. Матери у него не было, и няня Пилбим могла в известной степени заменять ее.

Въезжая в Кембридж, Корделия размышляла, с чего лучше начать поиски. Вполне вероятно, что няня Пилбим живет где-то в округе. Вряд ли в самом Кембридже, потому что тогда Хьюго Тиллинг встречал бы ее чаще. Из того, что он о ней рассказал, можно заключить, что она стара и скорее всего бедна. Трудно предположить поэтому, что на похороны она могла прибыть издалека. Ясно также, что она не принадлежала к официальной свите плакальщиков из Гарфорт-хауса и не была приглашена сэром Роналдом. По словам Хьюго, никто из присутствующих на похоронах ни словом ни с кем не перемолвился. Не похоже поэтому, что мисс Пилбим была уважаемой всеми хранительницей семейных традиций. Пренебрежение, которое проявил к ней сэр Роналд, встретившись с ней по столь трагическому поводу, заинтриговало Корделию. «Какое же все-таки место занимала няня Пилбим в этой семье?» – думала она.

Если старушка живет поблизости от Кембриджа, то венок она скорее всего заказала в одном из цветочных магазинов города. В деревне такие вещи не продаются. Это был пышный венок, значит, с затратами няня Пилбим решила не считаться и должна была обратиться, по всей вероятности, в крупнейшую цветочную фирму. И почти наверняка сделала она это лично. Пожилые люди имеют обыкновение не перекладывать столь важных дел на других, полагая, что только их персональное присутствие и тщательное перечисление своих пожеланий сможет гарантировать точное выполнение их заказа. Если мисс Пилбим приезжает в Кембридж поездом или на автобусе, то свой выбор она должна была остановить на одном из магазинов центральной части города. Поэтому свои поиски Корделия решила начать, расспросив прохожих: какой хороший цветочный магазин они могли бы ей порекомендовать?

Она уже знала, что Дембридж не создан для автомобилистов. Сверившись с раскладным планом города, она нашла подходящее место для «мини» на стоянке у Паркерз-плейс. Поиски лучше всего вести пешком. Она посмотрела на часы. Только что минуло девять. День она начала неплохо.

Потратив час, она была разочарована. Люди, к которым она обращалась, горели желанием ей помочь, но у них были странные представления о том, что такое хороший цветочный магазин поблизости от центра. По их указке Корделия побывала у нескольких зеленщиков, где можно было купить букет цветов, но не больше, у торговца садовым инвентарем, продававшего рассаду, но не венки, и даже в одном похоронном бюро. В двух настоящих цветочных магазинах о мисс Пилбим не слыхивали и венка для похорон Марка Кэллендера не готовили. Начиная чувствовать усталость от ходьбы и опасаясь уже, что сама идея поисков была несостоятельной, Корделия решила все-таки зайти еще в один магазин, который в похоронном бюро ей рекомендовали как «очень-очень респектабельный». Он оказался дальше от центра, чем Корделия ожидала. Даже тротуары в этом месте казались пропахшими запахами свадеб и похорон, и когда Корделия вошла внутрь, ее встретил влажный и теплый воздух, который чуть ли не комком встал у нее в горле. Цветы были повсюду. Большие зеленые ведра рядами стояли вдоль стен, плотно набитые лилиями, ирисами, гвоздиками. Горшки с цветами обрамляли узкий проход к стойке продавщицы.

В задней части магазина располагалась комната, в которой работали две женщины. Корделия могла наблюдать за ними через открытую дверь. Та из них, что была помоложе, «платиновая» блондинка, выполняла роль подручного палача, сортируя приготовленные к казни пышные розы по размеру и цвету. Ее старшая подруга отрезала головки цветов, протыкала их проволокой и пригвождала к венку в форме сердца. Корделия отвела глаза, чтобы не видеть этого варварства.

Непонятно, откуда за стойкой возникла полногрудая леди в розовом рабочем халате. Корделия обратилась к ней с заготовленной речью:

– Я от сэра Роналда Кэллендера из Гарфорт-хауса. 3 июня состоялась кремация его сына, и их старая няня прислала великолепный венок в форме креста из алых роз. Сэр Роналд хотел написать ей письмо, но, к сожалению, потерял адрес. Фамилия ее – Пилбим.

– Не припоминаю, чтобы мы выполняли подобный заказ к 3 июня.

– Будьте любезны, взгляните все же в регистрационной книге…

Молодая блондинка неожиданно оторвалась от работы и вмешалась в их беседу:

– Ищите фамилию Годдард.

– Не поняла, что ты там говоришь, Ширли? – сказала полногрудая дама довольно раздраженно.

– Я говорю, что ее фамилия Годдард. В карточке на венке было написано «от няни Пилбим», но заказ делала миссис Годдард. От сэра Роналда Кэллендера уже приходила одна леди и расспрашивала о ней. Я нашла для нее запись в книге: миссис Годдард, Лавендер-коттедж в Иклтоне. Крест из алых роз, стоимость – шесть фунтов стерлингов. Посмотрите в книге – сами увидите.

– Спасибо вам огромное, – торопливо сказала Корделия, кивнула на прощание и выскочила из магазина, опасаясь, что сейчас ее спросят о той, другой женщине, приходившей сюда из Гарфорт-хауса. Пусть цветочницы отведут душу и посудачат об этом после ее ухода. Лавендер-коттедж, Иклтон. Она несколько раз повторила про себя этот адрес, пока не оказалась на достаточном расстоянии от магазина, чтобы можно было спокойно остановиться и записать его.

Направляясь быстрым шагом к стоянке, она уже не чувствовала усталости. На карте Иклтон был обозначен как небольшая деревушка на границе графства Эссекс в каких-нибудь десяти милях от Кембриджа. Она будет там всего через полчаса.

Дорога отняла у нее чуть больше времени, чем она рассчитывала, но вскоре она уже въехала на центральную площадь Иклтона с маленькой каменной церковью, которую венчал непропорционально высокий шпиль. Она подумала было заглянуть внутрь церкви, но удержалась от искушения. Кто знает, может быть, как раз сейчас миссис Годдард собирается выйти из дома и отправиться автобусом в Кембридж. Нужно было скорее найти Лавендер-коттедж.

Это оказался не коттедж, а самый настоящий дом из темно-красного кирпича, стоявший в конце Хай-стрит. Звонка не было, ей пришлось постучать в дверь тяжелой медной ручкой в форме львиной головы. Ответ последовал не из Лавендер-коттеджа, а из соседнего домика, откуда появилась крошечная, почти совершенно беззубая старушка в цветастом халате и шлепанцах. На лице ее было изображено неизбывное любопытство ко всему, что происходит на свете.

– Вы к миссис Годдард? – спросила она.

– Да. Не подскажете ли, где ее можно найти?

– Она непременно должна быть сейчас на кладбище. Она всегда ходит туда по утрам в такую хорошую погоду.

– Я только что была у церкви, но никого там не видела.

– Храни вас Боже, мисс! Она вовсе не там. У церкви уже много лет никого не хоронят. Ее старик лежит на кладбище у Хинстон-роуд, и она сама будет там лежать, когда придет срок. Это место нетрудно найти. Идите все время прямо этой же дорогой…

– Спасибо, только сначала мне придется вернуться к церкви, где я оставила свою машину, – сказала Корделия. Она наверняка знала, что старушка будет издали наблюдать за ней, и решила объяснить, почему ей придется пойти в направлении, противоположном указанному. Старушка улыбнулась и закивала головой. Она стояла, опершись на калитку, и смотрела, как Корделия идет обратно по Хай-стрит, непрерывно кивая, отчего ее седой вихор плясал, поблескивая на солнце.

* * *

Кладбище она нашла действительно очень легко. Оставив «мини» прямо на газоне у дорожного указателя, она вернулась на несколько десятков метров назад к железным воротам. Сразу за ними стояла небольшая часовенка, а от нее тянулась аллея, по обе стороны от которой располагались ряды могил. Здесь было очень спокойно. Даже листва деревьев не нарушала тишины шелестом. Только с далекой отсюда железной дороги доносились иногда гудки локомотивов.

Помимо нее, на всем кладбище был только один человек – пожилая женщина, склонившаяся у одной из дальних могил. Корделия медленно пошла по направлению к ней. Понимая всю важность предстоящего разговора, она тем не менее не торопилась его начинать. Она подошла к старушке и остановилась рядом с ней.

Это была невысокого росточка, вся одетая в черное женщина. Ее старомодная соломенная шляпка была пришпилена к волосам огромных размеров булавкой. Она стояла на коленях спиной к Корделии, выставив подошвы давно потерявших первоначальную форму башмаков, из которых ее тощие ноги торчали, как две сухие ветки. Занята она была прополкой травы на могильном холмике. Пальцы сновали быстро, выдергивая микроскопические сорнячки. Рядом с ней стояла круглая корзинка, из которой торчали садовый совок и свернутая трубочкой газета. По временам она сбрасывала в корзинку пучки сорных растений.

Корделия молча разглядывала ее еще минуты две. Наконец старушка закончила свою работу и ладонями бережно поправила траву, поглаживая ее так нежно, словно боялась потревожить прах, лежавший под нею. На каменном надгробии были глубоко вырезаны слова: «Да святится память Чарлза Алберта Годдарда, возлюбленного мужа Анни, почившего 27 августа 1962 года в возрасте 70 лет. Спи спокойно».

Спи спокойно! Стандартная эпитафия для людей этого поколения. Покой всегда был для них пределом роскоши, благословением Божьим.

Откинувшись назад и удовлетворенно разглядывая плоды своего труда, старушка заметила наконец присутствие Корделии. Повернув к ней свое морщинистое лицо, она без тени неудовольствия, что ее потревожили за этим святым для нее обрядом, сказала:

– Камень-то какой чудесный, а?

– Да, я как раз обратила на это внимание.

– А буквы? Посмотрите, какие глубокие. Пришлось потратить уйму денег, но я ни капельки не жалею. Зато это на века. Почти на всех остальных здешних могилах надписи скоро повыветрятся. А что это за кладбище, где нельзя прочитать, кем были покойные, молодыми или старыми умерли, надолго ли жены пережили своих мужей? И какой прок в надгробии, если на нем ничего нельзя прочитать? Может показаться, что надпись поместили слишком высоко, но это только сейчас. Я нарочно попросила их оставить внизу место, чтобы можно было добавить мое имя, когда придет черед. Я даже заплатила им вперед.

– Тот крест из роз, что вы прислали на похороны Марка Кэллендера, был очень красив, – сказала Корделия.

– Правда? Вы его видели? Но ведь на похоронах вас не было? Да, венок получился отличный. Прекрасная работа. Бедный мальчик! Это все, что я могла для него сделать.

Теперь она посмотрела на Корделию с интересом.

– Так вы знали мистера Марка? Вы, стало быть, были его девушкой?

– Нет, но я… хорошо его знала. Странно, что он никогда не говорил мне о вас – его старой няне.

– Я не была его няней. Вернее, была, но всего месяц-другой. Он был тогда младенцем и не может помнить этого. Растила я его дорогую матушку.

– И все же вы приезжали к Марку, когда ему исполнился двадцать один год.

– Значит, он рассказал вам об этом? Я была так рада увидеть его после стольких лет, но навязываться ему не хотела. Это было бы неправильно, зная отношение ко мне его отца. Нет, я приехала только потому, что его мать просила меня об этом. Мне нужно было выполнить последнюю волю покойницы. Правда, странно, что мы не встречались с Марком больше двадцати лет, хотя жили совсем рядом? И все равно, я его сразу узнала. Бедный мальчик, он так был похож на свою матушку!

– Расскажите мне об этом, пожалуйста. Только не подумайте, что я спрашиваю из чистого любопытства. Для меня это в самом деле очень важно.

Опершись на ручку корзинки, миссис Годдард с трудом поднялась на ноги. Отряхнув с подола юбки приставшие травинки, она вынула из кармана пару серых нитяных перчаток и натянула их на руки. Вдвоем они медленно пошли назад по аллее.

– Говорите, важно? – переспросила миссис Годдард. – Не знаю, не знаю. Все это теперь дело прошлое. Не сбылись надежды. Сначала она умерла, а теперь – он. Я никому ни о чем не рассказывала, да, собственно, никто и не интересовался.

– Может быть, нам присесть на эту скамейку и поговорить немного?

– Давайте. Домой мне все равно теперь спешить незачем. Никто не ждет. Вы знаете, моя дорогая, я вышла замуж, когда мне было уже пятьдесят три, а по мужу тоскую, словно была влюблена в него со школьной скамьи. Мне говорили, что глупо связываться с мужчиной, когда сама уже в таком возрасте, но, видите ли, мы были подружками с его первой женой. Я знала их больше тридцати лет и подумала, что если мужчина может быть хорошим мужем для одной женщины, сгодится он и для другой. Так я рассудила и оказалась права. Они уселись рядом на скамейку.

– Расскажите мне о его матери, – попросила Корделия.

– В девичестве ее звали мисс Боттли. Эвелин Боттли. Ее мать наняла меня помощницей горничной еще до ее рождения. Тогда у нее был только маленький Хэрри. Он потом стал летчиком и в войну погиб, когда летал бомбить Германию. Его отца это буквально подкосило. Белый свет померк. Для него лучше Хэрри никого в мире не было. Эви он никогда не любил. Может быть, это еще оттого, что ее мать умерла при родах. Люди говорят, что так бывает, но я им не верю. Наоборот, я знавала отцов, которые начинали после этого любить младенцев еще больше. Невинные крошки, как можно их в чем-то винить! Если хотите знать мое мнение, для него это был только предлог, чтобы не заботиться о ребенке.

– Да, – заметила Корделия, – мне тоже был знаком один отец, который воспользовался таким же предлогом. Только винить их в этом нельзя. Насильно мил не будешь. Нельзя заставить человека полюбить.

– Тем печальнее, моя дорогая. Будь по-другому, нам всем было бы намного легче жить в этом мире. Но относиться так к собственному ребенку, это же просто противно природе!

– А она любила отца?

– Как же могла она его любить? Ребенок никогда не будет привязан к человеку, который сам не дает ему любви. Она так и не научилась хотя бы подстраиваться под него или вызывать в нем жалость. Он был видный мужчина с необузданным нравом. Было бы лучше, если бы в дочери ему досталась чертовка, которая не боялась бы его и вертела им как хотела.

– Что же было дальше? Как она познакомилась с сэром Роналдом Кэллендером?

– Тогда он не был еще сэром Роналдом. Был он в то время всего-навсего Ронни Кэллендером, сыном садовника. Мы жили тогда в Хэрроугейте. Знаете, какой это был роскошный дом! Только садовников там работало трое. Было это, конечно, еще до войны. Мистер Боттли работал в Брэдфорде. Торговал шерстью. А Ронни Кэллендер? Я его отлично помню. Веснушчатый юнец, симпатичный такой и очень себе на уме. Да, с головой у него всегда было все в порядке. Он и в школе учился очень хорошо.

– И Эвелин Боттли в него влюбилась?

– Вполне возможно. Никто не знает, что у них там было, пока они были совсем молоденькими. Только потом началась война, и Ронни призвали в армию. Эви тоже не сиделось на месте – она пошла добровольно на медицинскую службу, хотя одному Богу известно, как она сумела пройти медкомиссию. Они встретились в Лондоне, как многие встречались случайно в военное время, и вскоре нам сообщили, что они уже муж и жена.

– И поселились тут поблизости, в окрестностях Кембриджа?

– Нет, сюда они переехали уже после войны. Она какое-то время еще работала в госпитале, его послали служить за границу. Он, что называется, славно повоевал, хотя не пойму, что здесь славного: кровь, убийство людей, плен, побег. Одно слово – герой! Кажется, мистер Боттли должен был гордиться им и примириться с замужеством своей дочери, но не тут-то было. Я думаю, он боялся, что Ронни зарится на его деньги. А что денег у него было много, так это факт. Он, может статься, и был прав, но разве можно винить в этом парня? Как любила говорить мне моя матушка: «Не выходи замуж ради денег, но и за безденежного не выходи». Если человек думает о деньгах, в этом еще нет ничего плохого. Нужно только, чтобы отношения были добрыми.

– Их отношения были добрыми, как вы думаете?

– На него я ничем погрешить не могу, а она от него просто была без ума. После войны он пошел учиться в Кембридж. Ему всегда хотелось стать ученым, а тогда тем, кто воевал, стипендии давали легко. У нее были деньги, которые дал ей отец, и они купили тот дом, где он живет и поныне, чтобы ему не нужно было ютиться в общежитии. Конечно, в то время дом не был таким, как сейчас. Он его здорово переустроил. А тогда они были совсем бедными. У Эвелин даже не было прислуги, кроме меня. Иногда к ним приезжал погостить мистер Боттли. Она всякий раз жутко боялась его визитов. Он, видите ли, мечтал о внуках, а их все не было. Потом мистер Кэллендер закончил университет и пошел работать преподавателем. Правда, ему-то хотелось остаться в Кембридже, но у него ничего не вышло. Сам он всегда говорил, что это потому, что у него не было нужных связей, но я-то думаю, он просто умом для этого не вышел. Это в Хэрроугейте он был первым парнем, а в Кембридже и поумнее его нашлись.

– Потом родился Марк?

– Да, 25 апреля 1951 года, через девять лет после их женитьбы. Мистер Боттли был гак счастлив, когда узнал, что она наконец беременна, что увеличил свои дотации, и они смогли поехать в Тоскану. Моя хозяйка всегда просто обожала Италию, и я думаю, она нарочно хотела, чтобы ребенок родился там. Иначе она вряд ли отправилась бы туда на последнем месяце беременности. Я приехала навестить ее через месяц после того, как она вернулась домой с ребенком, и скажу вам, никогда не встречала я более счастливой женщины. Мальчик был просто прелесть!

– Почему вам пришлось ее навещать? Разве вы не были вместе с ней все это время?

– Нет. Я не видела ее тогда несколько месяцев. В самом начале беременности она неважно себя чувствовала. Я сама заметила, что она нервничает и ей нехорошо. А потом как-то меня вызвал к себе Роналд Кэллендер и сказал, что мои услуги ее больше не удовлетворяют. Я ушам своим не поверила и побежала к ней, но она только пожала мне руку и сказала: «Прости, нянюшка, но я думаю, будет лучше, если ты уйдешь».

У беременных женщин бывают заскоки, а для них обоих этот ребенок был очень важен. Я надеялась, что после родов она снова возьмет меня к себе на работу. Так оно и вышло, только я уже больше у них не жила. Мне пришлось снять квартирку поблизости. Четыре дня в неделю я работала у нее, а остальные – у других леди. Зарабатывала я хорошо, но уж очень скучала по малютке в те дни, когда уходила к другим. А во время беременности я ее почти совсем не видела. Только однажды мы случайно встретились в Кембридже. Она вскоре уже должна была родить. Живот у нее был огромный, и она, бедная, еле его таскала. Сначала она сделала вид, что вроде не узнала меня, но потом передумала и подошла ко мне. «Знаешь, няня, а мы на следующей неделе уезжаем в Италию», – сказала она. «Смотрите, хозяйка, – отвечала я ей, – будьте осторожны, а то родится у вас маленький итальянец». Она рассмеялась и вообще была такая довольная, словно ей не терпится скорее попасть на теплое солнышко.

– А что случилось, когда она вернулась домой?

– Через девять месяцев она умерла. Она вообще всегда была слабенькой, а тут еще подхватила грипп. Я хотела помочь ухаживать за ней, но мистер Кэллендер наотрез отказался. Я, говорит, буду ходить за ней сам. Никого к ней не подпускал. Перед смертью мы с ней всего на несколько минуточек оказались вместе. Тут-то она и попросила меня передать Марку ее молитвенник в тот день, когда ему исполнится двадцать один год. Как сейчас помню ее слова: «Отдай, нянюшка, ему этот молитвенник, когда он станет взрослым. Оберни его и храни. И не забудь этой моей просьбы». – «Что вы, моя милая, – сказала я ей, – как я могу забыть?» А вот потом она сказала мне и вовсе странную вещь: «Ну а если ты забудешь, или сама умрешь раньше этого срока, или он не поймет, тогда так тому и быть. Значит, так Богу угодно».

– Что она имела в виду, как вы думаете?

– Да кто же его теперь знает. Она была очень набожна, бедная мисс Эви. Наверное, даже слишком. Я-то сама всегда думала, что мы сами должны о себе заботиться, сами за себя стоять, а не надеяться все время на Бога, словно у него нет других хлопот, кроме наших. Все так, да только не могла я не выполнить просьбу умирающей. Поэтому, когда Марку исполнился двадцать один год, я разузнала, где он учится, и отправилась его навестить.

– И что же?

– О, мы прекрасно посидели вдвоем! Знаете, а ведь отец вообще никогда не рассказывал ему о матери. Это очень плохо. Сын должен знать, какой была его матушка. Он прямо-таки засыпал меня вопросами. А я-то думала, он все уже давно знает от отца.

Он был очень рад получить тот молитвенник. Вскоре мы снова с ним увиделись. Он приехал ко мне и спросил, как фамилия доктора, который пользовал его мать. Я сказала ему, что это был доктор Глэдвин – у них с мистером Кэллендером никогда не было другого врача. А зря, наверное. У мисс Эви здоровьишко было совсем никудышное. Глэдвину уже тогда перевалило за шестьдесят. Я, правда, не слышала жалоб на него, но сама никогда не была о нем высокого мнения. Пьяницы – люди ненадежные. Теперь уже он, верно, давно как почил в бозе. Но я все-таки дала Марку его адрес, и он его записал. Я угостила Марка чайком, мы еще немного поболтали, и он уехал. Больше я его не видела.

– Кто-нибудь еще знает о молитвеннике?

– Ни одна живая душа. Мисс Лиминг увидела на венке мое имя и узнала у цветочников, как меня найти. Через день после похорон она прикатила сюда, поблагодарила меня, но я сразу поняла, что она чего-то от меня хочет. Если ей и сэру Роналду было так приятно меня видеть, почему ж было не подойти поздороваться со мной по-человечески? Получилось, что я вроде бы явилась туда незваная. Как будто на похороны нужно приглашение!

– Значит, вы ей ничего не сказали? – спросила Корделия.

– Ни ей, ни кому другому, дорогая моя. Даже не знаю, почему я с вами так разоткровенничалась. Нет-нет, ей я не сказала ни слова. Мне она всегда была не по душе. Нет. Не хочу сказать, что у нее с Ронни что-то там было. Нет. По крайней мере пока мисс Эви была жива. Никаких поводов для сплетен, да и жила она в своей квартире в Кембридже, а в их дела не совалась, чего не было, того не было. С мистером Кэллендером она познакомилась, когда после университета он работал преподавателем в школе. Она была там же учительницей английского. Своя лаборатория у него появилась только после смерти мисс Эви.

– Вы хотите сказать, что мисс Лиминг – дипломированный преподаватель английского языка и литературы?

– Конечно. А вы что думали, она закончила курсы секретарей-машинисток? Ей, понятно, пришлось бросить учительство, когда она пошла работать к мистеру Кэллендеру.

– Значит, вы ушли из Гарфорт-хауса, когда умерла миссис Кэллендер, и за ребенком вам ухаживать уже не пришлось?

– Они не хотели, чтобы я оставалась. На первых порах мистер Кэллендер нанял какую-то девчонку из педучилища, а потом, когда мальчик был еще совсем маленький, его отправили в интернат. Отец Марка очень ясно дал мне понять, что я не должна с ним видеться. Я считаю, у родителей есть свои права. Я бы никогда не стала его навещать, зная, что отец этого не одобряет. Это только поставило бы мальчика в неудобное положение. Но что ж теперь говорить об этом. Его больше нет. В полиции сказали, что он наложил на себя руки…

– Я не думаю, что это так, – сказала Корделия.

– Вы и вправду так не думаете? Спасибо, вы очень добры. Только теперь это уже все равно. Извините меня, я лучше пойду домой. К чаю я вас не приглашаю, что-то устала я сегодня. Вы ведь знаете, где меня найти, если что? Так заходите, не стесняйтесь.

Они вышли за ограду кладбища. Прощаясь, миссис Годдард неуклюже потрепала Корделию по плечу и медленно побрела назад к своей деревне. Корделия завела двигатель «мини». За первым же поворотом ее взору открылся железнодорожный переезд. Поезд только что пошел, и перекладины шлагбаумов начали подниматься. Три машины стояли у переезда, и быстрее всех стартовала последняя из них. Обогнав две другие, когда те осторожно перекатывались через рельсы, она стремительно ушла вперед и скрылась из виду. Корделия успела заметить, что это был маленький черный фургон.

Обратный путь до коттеджа больше ничем особенным Корделии не запомнился. Ехала она быстро, пристально наблюдая за дорогой. Она старалась унять поднимающуюся тревогу, сконцентрировав все свое внимание на простейших операциях переключения передач, торможения, разгона. На этот раз она подогнала «мини» прямо к живой изгороди коттеджа, уже не думая прятать машину от посторонних глаз. В коттедже все было по-прежнему, хотя она мысленно готовилась увидеть, что там все перевернуто вверх дном и молитвенник исчез. Она с облегчением обнаружила, что книга в белом переплете стоит на месте среди более высоких и объемистых томов. Корделия раскрыла молитвенник. Трудно сказать, что рассчитывала она в нем обнаружить. Может быть, посвящение? Или записку? Или письмо, вложенное между страницами? Однако единственная надпись, которую там можно было найти, не могла иметь отношения к делу. Нетвердая рука вывела из титульной странице такие слова: «Дорогой Эвелин Мэри по случаю конформации. С любовью от крестной. 5 августа 1934 года».

Корделия потрясла книгу страницами вниз. Нет, из нее не выпало ни листка бумаги. Еще раз перелистала страницы – ничего.

Она присела на кровать разочарованная. Неужели с ней сыграло злую шутку ее воображение, заставив поверить, что во всей этой истории с молитвенником есть нечто необычное? Неужели она построила все это таинственное здание на шатком фундаменте смутных воспоминаний старой женщины, а на самом деле произошло нечто легко объяснимое и понятное – умирающая мать передала дорогую для нее книгу своему сыну? И даже если Корделия была права, с какой стати записка все еще должна быть в книге? Предположим, Марк действительно нашел записку матери между страницами. По прочтении он вполне мог ее уничтожить. А если не он сам, то кто-нибудь другой. Записка, если она вообще существовала, была теперь, наверное, тем серым пеплом, что остался на решетке камина.

Она постаралась стряхнуть с себя апатию. Расследование не окончено. Нужно попытаться найти доктора Глэдвина. Немного подумав, она сунула молитвенник в сумку. Потом она посмотрела на часы – было около часа. Она решила легко перекусить в саду сыром и яблоками, а затем вернуться в Кембридж и посмотреть в библиотеке медицинский справочник.

Меньше чем через час она нашла то, что ей было нужно. В справочнике значился только один доктор Глэдвин, который мог обслуживать миссис Кэллендер, будучи двадцать лет назад семидесятилетним стариком. Звали его Томас Глэдвин, и экзамен на диплом врача он сдал в больнице Святого Томаса в 1904 году. Она тщательно переписала из справочника адрес. Доктор жил в Сент-Эдмундсе! Как сказала ей Изабел, именно в этом городке они с Марком останавливались по дороге к морю.

Значит, день все-таки не зря потрачен. Она идет по следу Марка Кэллендера. Она попросила у библиотекаря карту. Сейчас четверть третьего. Если она поедет через Ньюмаркет, в Сент-Эдмундсе будет примерно через час. Час на беседу с доктором, час на обратную дорогу. В коттедж она вернется, когда не будет еще половины шестого.

Она была уже на подъезде к Ньюмаркету, когда заметила, что черный фургон следует за ней. Он держался на слишком почтительном расстоянии, чтобы можно было разглядеть, кто сидит за рулем, но Корделии чудилось, что это Ланн и что он один. Она прибавила газ, стараясь увеличить дистанцию, но фургон не отстал, а, наоборот, немного приблизился Конечно, Ланн вполне мог направляться в Ньюмаркет по делам сэра Роналда, однако черный силуэт в зеркале заднего вида вселял тревогу и раздражал. Корделия решила избавиться от «хвоста». У шоссе было мало ответвлений, да Корделия и не была знакома с этой местностью. Она решила доехать сначала до Ньюмаркета и там поискать подходящей возможности оторваться от преследователя.

Главная улица, пересекавшая весь город, была забита транспортом, и шансов резко уйти влево или вправо поначалу не было. Только на третьем или четвертом светофоре такая возможность наконец представилась. Черный фургон задержался на предыдущем перекрестке. Когда загорелся зеленый сигнал, Корделия, резко взяв с места, свернула налево, потом еще раз налево, затем – направо. Попетляв минут пять по совершенно незнакомым улицам, она остановилась на одном из перекрестков и подождала. Черный фургон не показывался. Похоже, маневр ей удался. Она выждала еще пять минут, прежде чем решилась вернуться на главную улицу и влиться в поток машин, двигавшихся в восточном направлении. И через полчаса «мини» остановилась перед нужным ей домом. Она мысленно согласилась с Изабел: дом был унылым и запущенным. Неудивительно, что Марк попросил ее подождать в машине неподалеку. Новый «рено» слишком уж бросался бы здесь в глаза. Даже «мини» вызвала любопытство. Кое-где в окнах появились лица, и невесть откуда взявшаяся стайка детишек столпилась рядом с машиной, разглядывая Корделию большими круглыми глазами.

Район вообще был непритязательным, но дом номер четыре был самым мрачным в округе. Садик перед ним густо зарос, а ограда покосилась, доски во многих местах сгнили. Краска на стенах дома облупилась и слезла, но, как заметила Корделия, стекла в окнах первого этажа просто сияли чистотой, и их украшали аккуратные занавески. Ясно было, что в доме есть хозяйка, но ее старания поддерживать порядок не имеют успеха, потому что она слишком стара, чтобы делать тяжелую работу самой, и слишком бедна, чтобы нанять помощников. Корделия посочувствовала ей, но когда на ее стук наконец отозвались, дверь открыла женщина, вид которой сразу же рассеял ростки симпатии. Ее никак не могли вызывать эти жесткие, недоверчивые глаза, зло поджатые губы, тощие руки, скрещенные на груди, чтобы, казалось, стать костлявым барьером, преграждающим путь к любому общению. Возраст ее невозможно было определить на глаз. В стянутых назад в маленький тугой пучок волосах почти не было седины, но лицо избороздили глубокие морщины, а на худой шее вздулись вены и проступали сухожилия. На ней были войлочные тапочки и крикливой расцветки хлопчатобумажный халат.

– Меня зовут Корделия Грей. Не могла бы я побеседовать с доктором Глэдвином? Он дома? Меня интересует одна его давняя пациентка.

– Дома, где же ему еще быть? В саду. Проходите прямо туда.

Запах внутри стоял ужасный: смесь затхлости и кислятины с преобладанием надо всем этим тяжелого аромата морилки от тараканов. Корделия прошла дом насквозь и вышла в сад, избегая заглядывать мимоходом в кухню или гостиную: кто знает, как будет истолковано такое любопытство?

Доктор Глэдвин сидел в кресле с высокой спинкой, которое вынесли на солнце. Никогда не видела Корделия такого дряхлого старика. На нем был теплый тренировочный костюм. Его распухшие ступни были втиснуты в огромные шлепанцы. Колени укрывала вязаная шаль. Руки свисали с подлокотников кресла, словно были слишком тяжелы для хрупких запястий. На продолговатом черепе остались лишь кустики почти бесцветного пуха.

Корделия подошла к нему и негромко окликнула по имени. Ответа не последовало. Тогда она присела около него на корточки и заглянула прямо в глаза.

– Доктор Глэдвин, я хотела поговорить с вами об одной пациентке. Это было много лет назад. Миссис Кэллендер. Помните, миссис Кэллендер из Гарфорт-хауса?

Он не отзывался. «И не отзовется, – обреченно подумала Корделия. – Глупо даже пытаться тормошить его дальше». Миссис Глэдвин стояла рядом с креслом, словно демонстрируя своего супруга изумленной публике.

– Давайте, давайте, – подзуживала она, – спросите его о чем-нибудь еще! У него же все в голове. Было время, он любил талдычить: «Мне нет нужды вести записи. Я могу все держать в голове».

– Что сталось с карточками его больных, когда он перестал практиковать? – спросила Корделия. – Их кто-нибудь забрал у него?

– Я же вам только что сказала: не вел он никаких карточек. А меня спрашивать бесполезно. Тому парню я сказала то же самое, слово в слово. Наш милый доктор был рад жениться на мне, когда ему понадобилась помощница, но дела своих пациентов он со мной не обсуждал. Этика профессии, видите ли! Он мог пропивать все доходы от своей практики и еще толковать о какой-то этике.

Ее просто трясло от злости. Корделия боялась встретиться с ней взглядом. В этот момент ей показалось, что губы старика задвигались. Она склонилась к нему еще ближе, но сумела разобрать только одно слово: «Холодно».

– Мне кажется, он хочет сказать, что замерз. У вас не найдется еще шали обернуть ему плечи?

– Замерз? На такой-то жаре! Бросьте, ему всегда холодно.

– Тогда, может быть, ему принести какое-нибудь одеяло?

– Послушайте, мисс, оставьте его в покое. Или, может быть, вы сами будете ухаживать за ним? Хотела бы я посмотреть, как вам понравится мыть его, как ребенка, менять ему пеленки, просушивать матрац. Я могу принести ему одну шаль, только через пять минут он начнет сдергивать ее с себя. Он сам не знает, чего ему надо.

– Извините, – промямлила Корделия. Ей хотелось спросить еще, приходит ли к ним медсестра из поликлиники для нуждающихся и малообеспеченных семей, не пробовала ли она найти койку в доме для престарелых, но к чему было задавать лишние вопросы? И без того ясно, что эти люди дошли до той степени отчаяния, когда нет сил даже просить о помощи.

– Что ж, простите, что побеспокоила вас.

В сопровождении хозяйки она снова прошла через дом к выходу. Был все же один вопрос, на который Корделия должна была получить ответ.

– Вы упомянули о молодом человеке, который к вам приезжал. Его звали Марк?

– Марк Кэллендер. Он спрашивал про свою матушку. А еще дней через десять у нас побывал еще один посетитель.

– Кто же это был?

– О, настоящий джентльмен! Вошел как к себе домой. Нам он не представился, но я его как будто уже где-то видела. Ему нужен был доктор Глэдвин, и я провела его к нему. День был ветреный, и мы сидели в гостиной. Он подошел к доктору и сказал: «Здравствуй, Глэдвин!» – как будто разговаривал со слугой. Потом он нагнулся и посмотрел ему в лицо. Прямо глаза в глаза. Потом пожелал мне доброго здоровья и ушел. Видите, как мы теперь популярны. Скоро я начну брать за вход сюда плату.

Корделия хотела уже протянуть ей на прощанье руку, но почувствовала, что женщина не хочет, чтобы она сразу уходила. Глядя неподвижно перед собой, та вдруг сказала:

– Этот ваш приятель, тот парень, что приезжал сюда… Он оставил свой адрес, сказал, что может посидеть со стариком, если мне нужна будет передышка. Сказал, что сумеет приготовить ему и себе обед, если понадобится. Мне очень нужно повидать сестру в Хэверхилле в это воскресенье. Передайте ему, что он может приехать, если еще не пропало желание.

Это была капитуляция. Корделии легко было представить, чего стоило ей это с трудом выдавленное сквозь зубы приглашение. В порыве сочувствия она предложила:

– Вместо него в воскресенье могу приехать я. У меня есть машина. Я доберусь сюда быстрее.

Этот день был бы потерян для работы на сэра Роналда, но она и не будет вставлять его в счет. В конце концов даже частный детектив имеет право устроить себе выходной в воскресенье.

– Нет, девушка здесь не годится. Кое-что с ним может проделать только мужчина. Мальчик ему понравился. Я такие вещи чувствую. Скажите ему, что он может приехать.

Корделия посмотрела на нее.

– Он приехал бы, приехал бы непременно, я уверена. Но он не сможет. Он умер.

Миссис Глэдвин не сказала ничего. Корделия протянула руку и дотронулась до ее рукава.

– Извините еще раз, – сказала Корделия. – Теперь мне действительно пора.

Она чуть было не добавила: «Что я могу для вас сделать?», но вовремя удержалась, понимая, что сделать здесь никто ничего не может.

Отъезжая от дома, она все еще могла видеть угрюмую маленькую фигурку в его воротах.

Корделия сама не понимала, что заставило ее остановиться по пути и совершить десятиминутную прогулку по саду аббатства Сент-Эдмундс. Просто она чувствовала, что, прежде чем вернуться в Кембридж, ей необходимо привести в порядок растрепанные чувства, а вид травы и цветов сквозь нормандские ворота был слишком соблазнительной приманкой. Садом она вышла на берег реки. Усевшись у воды, она пять минут погрелась на солнышке. Ей вспомнилось, что нужно занести в блокнот расходы на бензин за два последних дня, и она запустила руку в сумку. Первым она нащупала не блокнот, а молитвенник. Достав его, Корделия глубоко задумалась.

Предположим, я – миссис Кэллендер и хочу передать записку. Послание, которое найдет только Марк, и никто другой. Где бы я ее спрятала? Теперь ответ на этот вопрос казался ей потрясающе простым. Конечно! Он родился 25 апреля. Назвали его именем святого. И здесь, под лучами яркого солнца, отраженного в воде, она увидела то, чего не могла заметить, наспех перелистывая книгу. На угаданной ею странице рядом с призывом не уверовать в ложных кумиров проступали едва заметные иероглифы, такие неотчетливые, что с первого взгляда можно было принять их за дефект бумаги или пятно. Приглядевшись, она обнаружила, что это несколько букв и цифр.

Э.М.К.

А А

14.1.52.

Первые три буквы, само собой, были инициалами его матери. Дата внизу – время написания записки. Верно ведь, по словам миссис Годдард, Эвелин Кэллендер умерла примерно через девять месяцев после рождения сына. Так, осталось выяснить значение двух А. Единственное, что сразу пришло ей в голову, было – Автомобильная ассоциация, но потом она вспомнила о карточке в бумажнике Марка. Ну разумеется! Эти две буквы не что иное, как группа крови. У Марка – Б. У его матери АА. Могла быть только одна причина, зачем ей понадобилось передавать ему эту информацию. Следует срочно установить, какая группа крови у сэра Роналда.

Она готова была издать клич триумфатора, когда мчалась обратно через сад, чтобы как можно скорее сесть за руль «мини». Ей нужно было в Кембридж, и как можно скорее. Она еще не успела вдуматься в смысл своего открытия, если он вообще был. Важно, что теперь у нее была цель, ниточка, за которую можно уцепиться. «Мини» летела пулей – Корделии нужно было попасть в Кембридж до закрытия почты, где, как она помнила, можно было найти список телефонов всех врачей, ныне практикующих в городе и его окрестностях. Когда список был у нее в руках, встала проблема телефона. Откуда звонить, чтобы ей никто не мешал? Телефон был нужен не меньше, чем на час.

Поразмыслив, она поехала на Норвич-стрит.

Софи и Дейви оказались дома и играли в гостиной в шахматы, склонившись над доской так, что почти соприкасались лбами. Они и бровью не повели, когда Корделия попросила разрешения воспользоваться их телефоном, чтобы сделать несколько звонков.

– Давай оставим Корделию одну, Дейви, – сказала Софи. – Доиграем в саду.

Осторожно, чтобы не нарушить позицию, они перенесли доску на садовый столик. Корделия подвинула к телефону кресло и принялась за дело. Список был удручающе длинным. С кого начать, она не знала, но решила, что наиболее вероятны кандидатуры тех врачей, у кого кабинеты в центре города. Если понадобится, она пройдет весь список сверху донизу. Еще один перл мудрости старшего инспектора гласил: «Работа детектива требует терпения и упорства, граничащих с одержимостью». Она вспомнила этот афоризм, набирая первый номер. Должно быть, невыносимо служить под началом такого требовательного и вспыльчивого человека. Впрочем, он уже почти старик. Ему, наверное, лет сорок пять, никак не меньше. Может быть, с возрастом гонора у него поубавилось.

Целый час упорной работы не принес, однако, никаких плодов. На ее звонки неизменно отвечали – у медиков на телефоне всегда кто-нибудь есть. Только вот ответы, которые она слышала от самих врачей, от медсестер или прислуги, тоном спокойным и деловитым или нетерпеливым и раздраженным, – ответы были одинаковыми. Нет, сэр Роналд Кэллендер не входит в число наших пациентов. «Извините за беспокойство, – повторяла Корделия продуманную заранее формулу. – Я, должно быть, не расслышала фамилию доктора».

Еще десять минут, и один из очередных звонков принес ей удачу. Ответила на этот раз жена врача: «Боюсь, вы не туда попали. Семью сэра Роналда обслуживает доктор Янкель».

Ей действительно повезло: доктор Янкель по вполне понятным причинам находился в самом конце ее списка. Чтобы добраться до него, Корделии потребовался бы по меньшей мере еще час. Теперь же оставалось сделать всего один звонок.

Ответила медсестра, и Корделия преподнесла ей еще один кусок заготовленного впрок текста:

– Я звоню по просьбе мисс Лиминг из Гарфорт-хауса. Извините, что приходится вас беспокоить, но не могли бы вы напомнить нам группу крови сэра Роналда Кэллендера? Ему это нужно знать, прежде чем он отправится на конгресс в Хельсинки в начале следующего месяца.

– Минуточку, я посмотрю, – и Корделия услышала звук шагов. Вскоре сестра снова взяла трубку: – У сэра Роналда группа А. И на вашем месте я бы где-нибудь это записала. С месяц назад с тем же вопросом к нам обращался его сын.

– Спасибо, я обязательно запишу, – сказала Корделия и решила рискнуть: – Понимаете, я недавно работаю помощницей мисс Лиминг. В прошлый раз она действительно просила меня записать, но я по глупости забыла об этом. Если она будет звонить, пожалуйста, не говорите ей, что мне пришлось тревожить вас дважды.

В трубке засмеялись, снисходя к неопытности молодых. В конце концов просьба необременительна.

– Не волнуйтесь, я ей ничего не скажу. Рада, что у нее появилась помощница. У вас все здоровы?

– О, у нас все в полном порядке!

Корделия положила трубку. Сквозь окно она видела, что Софи и Дейви закончили партию и укладывают фигуры. Как вовремя справилась она со своим делом! Ответ на вопрос получен, но нужно было непременно проверить информацию, прежде чем делать вывод, что из всего этого следует. Вопрос слишком важный, чтобы она могла полагаться на свои смутные познания в законах наследственности, почерпнутых из пособий по судебной медицине. Дейви, конечно, прекрасно в этом разбирается, и проще всего было бы спросить у него прямо сейчас. Но нет – у него ни о чем спрашивать нельзя. Значит, придется снова отправляться в библиотеку, причем срочно, если она хочет застать ее еще открытой.

Попала она туда как раз вовремя. Библиотекарша уже узнавала ее и, как всегда, была готова помочь. В считанные минуты был найден нужный справочник, и Корделия убедилась в том, в чем и так почти не сомневалась. Если у обоих родителей группы крови А или АА, у их ребенка не может быть группа Б.

* * *

Корделия добралась до коттеджа на пределе душевных сил. Какой был день! Сколько она увидела и узнала! Невозможно было представить, что всего двенадцать часов назад она отправилась на поиски няни Пилбим, лишь смутно надеясь, что старушка, если она ее вообще найдет, расскажет хоть что-нибудь о Марке, его характере, его детстве. Успех воодушевил ее, но мозг ее был слишком истощен сегодня, чтобы распутать узел догадок и предположений, стянувшийся где-то в подсознании. Факты пока были в полном беспорядке. Они никак не хотели складываться в какую-то стройную и единственную версию, которая одновременно объясняла бы все: тайну рождения Марка, страх Изабел, недомолвки Софи и Хьюго, излишнее любопытство мисс Маркленд к коттеджу, смутные подозрения сержанта Маскелла, которыми он не собирался делиться, и все те странные, необъяснимые обстоятельства, что окружали смерть Марка.

Чтобы отвлечься от одолевших мыслей, Корделия занялась домашними хлопотами. Она помыла пол в кухне, сложила дрова в камин так, чтобы огонь легко можно было разжечь, если следующий вечер окажется прохладным, приготовила себе омлет с грибами и съела его, сидя за тем же столом, где, как она догадывалась, имел обыкновение ужинать и он. Потом она принесла пистолет из тайника и положила рядом с постелью. Заднюю дверь коттеджа она тщательно заперла, задернула шторы на окне, проверив, на месте ли кусочки ленты. Экспериментом с крышкой от сковороды она заниматься не стала. Сейчас ей это показалось по-детски бессмысленным. Она зажгла свечу и подошла к полке у окна, чтобы выбрать какую-нибудь книгу. Наступила тихая, безветренная ночь. Пламя свечи горело ровно в неподвижном воздухе. Темнота еще не сгустилась. Тишину в саду нарушали только отдаленные звуки проезжавших где-то машин да вскрики ночной птицы. Внезапно в сумраке у калитки возникла смутная фигура. Это была мисс Маркленд. Она стояла в нерешительности, взявшись за щеколду, словно раздумывая, входить ли в сад. Корделия отскочила в сторону, прижавшись спиной к стене. Похожий на тень силуэт был так неподвижен, словно женщина почувствовала, что за ней наблюдают, и застыла на месте, как застигнутое врасплох животное. Через пару минут она повернулась и исчезла за деревьями. Стряхнув с себя напряжение, Корделия взяла с полки книгу и залезла с ней в спальный мешок. Минут двадцать спустя она задула свечу и вытянулась, готовая к медленному погружению в благословенный сон…

Была еще ночь, когда, неловко повернувшись, она проснулась, мгновенно открыв глаза в полумраке комнаты. Она слышала тиканье своих часов и различала рядом на столике треугольный силуэт пистолета и цилиндр фонарика. Она лежала и вслушивалась в ночь. Корделии так редко приходилось бодрствовать в предрассветные часы, что она неизменно испытывала перед этим временем ребяческую робость. Это не был страх, но безотчетная и умиротворенная готовность ко всему – хорошему и плохому.

Она не сразу поняла, что же в действительности разбудило ее. В коттедж пожаловали гости. Видимо, сквозь чуткий сон она услышала звук подъехавшего автомобиля. Теперь она уже явственно слышала скрип ворот, легкие шаги, как шуршание маленького зверька в траве, чей-то неясный шепот. Она выбралась из мешка и подкралась к окну. Марк не удосужился помыть стекла окон, выходивших на фасад; то ли времени не хватило, то ли ему нравилось, что через них проникает лишь мягкий, размытый солнечный свет. С отчаянной быстротой Корделия принялась тереть пальцем по годами копившейся пыли. Когда палец почувствовал холодную поверхность стекла, оно предательски скрипнуло. В тишине звук получился по-настоящему пронзительным, и Корделия испугалась, что он выдаст ее. Сквозь узкую полоску очищенного стекла она выглянула в сад.

«Рено» почти полностью скрывала живая изгородь, но она все же отчетливо видела переднюю часть капота и два оранжевых круга горящих подфарников. На Изабел был какой-то длинный наряд, рядом с ней Хьюго казался абсолютно черной тенью, но когда он повернулся, мелькнул белый клин сорочки. На обоих были вечерние туалеты. Они медленно подошли к передней двери, о чем-то у нее посовещались и побрели к углу коттеджа.

Схватив фонарик, Корделия быстро спустилась по лестнице, неслышно перебирая босыми ногами, и поспешно отперла заднюю дверь. Ключ в замке повернулся легко и беззвучно. Не осмеливаясь даже дышать, она попятилась назад в глубокую тень у подножия лестницы. И как раз вовремя. Дверь открылась, и в гостиную проник бледноватый свет. Она услышала голос Хьюго:

– Подожди, я зажгу спичку.

Вспыхнувший огонек озарил на мгновение два мрачно озабоченных лица, сверкнул в огромных испуганных глазах Изабел и погас. Хьюго сдавленно чертыхнулся, и следующая спичка чиркнула о коробок. На этот раз он поднял спичку над головой. Ее свет сделал видимыми столб, потолочные балки и человека, затаившегося у лестницы. Хьюго вздрогнул, и спичка погасла. Коттедж немедленно огласился истошным криком Изабел.

– Какого черта! Кто здесь? – воскликнул Хьюго. Корделия включила фонарик и сделала шаг вперед.

– Всего-навсего я, Корделия. Не пугайтесь.

Но Изабел ничего не слышала, оглушенная собственными воплями. Крик ее достиг невероятной мощи, и Корделия начала опасаться, что он долетит до Марклендов. Хьюго прервал его, мягко закрыв Изабел рот ладонью. Последовали мгновения полной тишины, а потом Изабел обмякла и осела в объятиях Хьюго, вздрагивая от рыданий.

Он резко повернулся к Корделии:

– Зачем, черт побери, вам это понадобилось?!

– Что именно?

– Прятаться и пугать ее. И вообще, что вы здесь делаете?

– Я могла бы задать вам тот же вопрос.

– Мы заехали, чтобы забрать Антонелло, которого Изабел одолжила Марку на время. И потом, я хочу попробовать излечить ее от безотчетного ужаса, который внушает ей это место. Мы были на вечере в Питт-клубе и решили заехать сюда на обратном пути. Теперь ясно, что это была дурацкая затея. Здесь есть что-нибудь выпить?

– Только пиво.

– О Боже, Корделия, поищите! Ей сейчас нужно что-то покрепче.

– Крепкого ничего нет, но я могу приготовить кофе. А вы растопите пока камин. Там все готово.

Она положила фонарик на стол и зажгла керосиновую лампу, прикрутив фитиль пониже. Изабел она усадила в кресло у камина.

Девушку пробирала дрожь. Корделия принесла один из свитеров Марка и набросила ей на плечи. Заботами Хьюго огонь начинал разгораться. Корделия перешла в кухню, чтобы заняться кофе, и положила фонарик на подоконник так, чтобы он освещал плиту. Она разожгла одну из конфорок, взяла с полки банку с кофе, две кружки с голубой каймой и чашку для себя. Там же нашлось немного сахара. Из гостиной доносился голос Хьюго: взволнованный, утешающий, убеждающий – и односложные ответы Изабел. Не дожидаясь, пока кофе настоится, Корделия разлила его по чашкам и на металлическом подносе с изображением Эдинбургского замка принесла в гостиную. Дрова уже занялись, и в камине весело гудел огонь.

Наклонившись, чтобы размешать сахар в своей чашке, Корделия заметила, что по верхнему полену, спасаясь от огня, бежит крошечный жучок. Взяв прутик, Корделия приставила его к полену, чтобы открыть ему путь к спасению. Но это движение перепугало насекомое еще больше. Оно повернулось и побежало еще быстрее навстречу губительному пламени.

Тепло камина и ароматный кофе – вряд ли подозреваемых в убийстве допрашивали когда-нибудь в таком комфорте. Даже страх Изабел рассеялся, и она казалась теперь совершенно спокойной.

Корделия обратилась к Хьюго:

– Вы сказали, что на Изабел это место наводит ужас. Почему?

– Она очень чувствительная девушка. У нее не такие крепкие нервы, как у вас.

«У красивой женщины не может не быть крепких нервов, – подумала про себя Корделия. – Иначе ей было бы слишком трудно жить» Но она видела, что ничего не добьется, пытаясь рассеять иллюзии Хьюго. В его глазах красота была хрупкой и беззащитной. Чувствительность Изабел необходимо было оберегать. А сильные личности позаботятся о себе сами.

– Если верить вам, она только однажды здесь бывала раньше. В этой комнате умер Марк, но только не пытайтесь меня убедить, что она так переживает его смерть. Оба вы что-то знаете, и будет лучше, если вы расскажете мне об этом сейчас. В противном случае мне придется сообщить сэру Роналду, что вы, она и ваша сестра каким-то образом причастны к смерти Марка. А уж сэр Роналд решит, обращаться ли ему в полицию. Вы можете себе представить Изабел на допросе у следователя? Я – с трудом.

Произнося эту маленькую речь, Корделия была сама себе омерзительна: беспочвенное обвинение плюс пустая угроза. Она была готова к тому, что Хьюго обольет ее в ответ презрением. Но он, однако, лишь посмотрел на нее долгим испытующим взглядом, словно обдумывал нечто большее, нежели реальность опасности.

– Неужели вы не можете поверить мне на слово, – сказал он наконец, – что Марк действительно умер от своих рук, что новое вмешательство в это дело полиции принесет горе его отцу, друзьям, всем, а пользы от этого не будет никакой?

– Нет, Хьюго, не могу.

– Хорошо, мы вам все расскажем, но вы должны дать слово, что дальше вас это не пойдет.

– Я обещаю лишь, что постараюсь поверить вашим словам.

– Рассказывай, Хьюго! – воскликнула вдруг Изабел. – Какая теперь разница!

– Рассказывайте. Выбора у вас нет.

– Похоже, что так, – согласился Хьюго, поставил свою кружку на стол и посмотрел на огонь.

– Я уже говорил вам, – начал он, – что в тот вечер, когда умер Марк, мы все – Изабел, Софи, Дейви и я – были в театре. Как вы, вероятно, догадываетесь – это правда только на три четверти. Когда я позвонил, чтобы заказать билеты, у них оставалось только три свободных места. Было решено, что в театр пойдут те, у кого больше шансов получить удовольствие от спектакля. Изабел ходит в театр не столько пьесу посмотреть, сколько себя показать. К тому же ей скучно на представлениях, где меньше пятидесяти действующих лиц. Короче, без билета осталась она. Покинутая своим нынешним любовником, она с полным правом решила поискать утешения у потенциального.

– Марк не был моим любовником, – вмешалась Изабел.

– Я знаю. Марк по натуре был романтиком. Для того чтобы лечь с девушкой в постель, ему необходимо было убедиться в глубине взаимного духовного влечения. Жуткий жаргон, правда? Мой батюшка обожал подобные бессмысленные фразы. Но Марк относился к этому очень серьезно. Секс не приносил ему удовольствия, пока он не внушал себе, что влюблен и любим. Как я понимаю, их с Изабел чувства не успели достичь нужной глубины, достаточного, простите, эмоционального накала. Но это, конечно же, было только вопросом времени. Что касается Изабел, то в ее отношении Марк был так же способен на самообман, как и все остальные.

Тон Хьюго становился резким, в его словах улавливалась ревность.

Поэтому Изабел еще раз повторила, как мать, уговаривающая капризного ребенка:

– Марк не был моим любовником, Хьюго.

– Я именно об этом твержу. Бедняга Марк! Променял плоть на дух и в результате не получил ничего.

– И все-таки, что же произошло в тот вечер? Корделия обращалась к Изабел, но ответил ей Хьюго:

– Изабел приехала сюда вскоре после половины восьмого. Шторы на окне с задней стороны коттеджа были плотно задернуты, а с противоположной стороны окна вообще непроницаемы. Но дверь оказалась не заперта. Она вошла. Марк был уже мертв. Его тело висело на этом самом крюке. Вот только выглядел он не так, каким нашла его на следующее утро мисс Маркленд.

Он повернулся к Изабел:

– Расскажи сама.

Она колебалась, и Хьюго, наклонившись к ней, легко поцеловал ее губы.

– Давай рассказывай. В жизни есть неприятные вещи, от которых тебя не уберегут все папочкины деньги, и это одна из них.

* * *

Взгляд Изабел обежал все углы комнаты, словно она хотела убедиться, что они действительно здесь одни. Белки ее волшебных глаз казались красноватыми в отраженном свете камина. Она склонилась к Корделии, словно деревенская сплетница, которая собирается поведать соседке подробности из личной жизни общих знакомых. Было видно, что ее испуг прошел окончательно. Она легко впадала в панику, бурно выражала свои чувства, но и продолжалось все это недолго – ее легко было утешить. Она хранила свою тайну, пока так ей велел Хьюго, а теперь рада была облегчить душу. Вероятно, инстинкт подсказывал ей, что стоит рассказать кому-нибудь эту историю, и она не будет уже причиной стольких страхов.

– Я решила заехать к Марку, – сказала она, – и, может быть, поужинать с ним. Мадемуазель де Конж плохо себя чувствовала, Хьюго и Софи пошли в театр. Мне было жутко скучно. Я сразу пошла к задней двери, потому что Марк предупредил меня, что дверь с фасада не открывается. Сначала я думала, что увижу его в саду, но там никого не было, только его ботинки валялись у входа. Я не постучала, потому что хотела сделать Марку сюрприз.

Она запнулась и опустила взгляд на пустую кружку, которую продолжала держать в руках.

– А дальше? – нетерпеливо спросила ее Корделия.

– Дальше? Я увидела его. Он висел вот здесь на ремне, и я сразу поняла, что он мертв. Корделия, как это было ужасно! Он был одет, как женщина. Черный бюстгальтер и черные кружевные панталоны. Больше ничего. А его лицо! Он накрасил себе губы, как клоун! Это было так страшно, но и смешно тоже. Мне хотелось смеяться и орать от страха одновременно. Он не был похож на Марка. Он вообще не был похож на человека. А на столе лежали три картинки. Нехорошие картинки, Корделия. С голыми женщинами.

Широко раскрытыми глазами она смотрела прямо в глаза Корделии – испуганные, непонимающие.

– Не надо так это воспринимать, Корделия, – сказал Хьюго. – Конечно, неприятно даже думать об этом, не то что видеть. Только в этом нет ничего сверхъестественного. Такое случается. Это, пожалуй, самое безобидное из всех сексуальных извращений. Он занимался этим один, никому не причиняя вреда. И, конечно, он не собирался кончать самоубийством. Это был несчастный случай. Должно быть, пряжка ремня соскользнула, и петля затянулась…

– Не верю, – сказала Корделия.

– Я так и думал, что вы не поверите, но это правда, Корделия. Пойдемте позвоним Софи. Она подтвердит рассказ Изабел.

– Мне нет нужды в подтверждениях слов Изабел. Здесь мне все ясно. Я хотела сказать, что я все равно не верю, что Марк покончил с собой.

Она сразу поняла, что это была ошибка. Ей нельзя было раскрывать своих подозрений. Но было уже поздно, а у нее оставались вопросы, на которые она хотела получить ответы. Она увидела, как Хьюго мрачно усмехнулся, видя такое упрямство. Уловила она и едва заметную смену в его настроении. Что это было: раздражение, страх, разочарование? Следующий вопрос она задала прямо Изабел:

– Вы сказали, что дверь не была заперта. А ключа вы не видели случайно?

– Он был в замке с внутренней стороны двери. Я заметила его, когда выходила.

– А шторы?

– Они, как и сейчас, закрывали окно.

– А помаду вы видели?

– Какую помаду, Корделия?

– Ту, которой были накрашены губы Марка. Она не могла быть в карманах его джинсов, полиция бы ее нашла. Так где же она была? На столе вы ее не заметили?

– На столе не было ничего, кроме картинок.

– Какого цвета была помада?

– Пурпурного. Старушечий цвет. Сейчас такой никто не пользуется.

– А белье? Вы можете мне его описать?

– Да, конечно! Вещи были от «Маркса и Спенсера». Я узнала их.

– Вы имеете в виду, что узнали именно эти вещи, потому что они были ваши?

– Ну что вы, нет! Конечно, не мои. Я не ношу черного белья. Но они были того же типа, который я обычно покупаю. У меня все белье из магазинов «Маркса и Спенсера».

Как хорошо, подумала Корделия, что хотя бы в этих вопросах на компетентность этой девушки можно положиться. Даже в момент величайшего испуга она заметила, какое было белье. И если она говорит, что не видела помады, то скорее всего она и не могла ее видеть.

– Вы ничего не трогали? Не прикасались к Марку, чтобы убедиться, что он мертв?

Изабел была шокирована:

– Я просто не могла до него дотронуться! Я ни к чему не прикасалась. Я и так знала, что он уже мертв.

В разговор вмешался Хьюго:

– Респектабельный, законопослушный гражданин в таком случае побежал бы к ближайшему телефону, чтобы позвонить в полицию. К счастью, Изабел не из того теста. Инстинкт привел ее ко мне. Она дождалась, пока кончился спектакль, и встретила нас у выхода из театра. Когда мы вышли, она мерила шагами туда-сюда противоположную сторону тротуара. Дейви, Софи и я приехали сюда вместе с ней на ее «рено». Мы только заскочили на Норвич-стрит, чтобы взять фотоаппарат Дейви и вспышку.

– Зачем?

– Идея была моя. Поскольку мы не хотели, чтобы сэр Роналд и все остальные узнали, как умер Марк, нам пришло в голову разыграть самоубийство. План состоял в том, чтобы переодеть его в собственную одежду, снять с лица косметику и оставить так, чтобы его обнаружил кто-то другой. До того, чтобы сфабриковать предсмертную записку, мы не додумались. Эта блестящая деталь – плод чужого замысла. Камеру мы захватили, чтобы сфотографировать Марка, каким мы его нашли. Нам не было известно, есть ли закон, запрещающий инсценировать самоубийства, но он наверняка существует. На случай неприятностей нам нужно было хоть какое-то доказательство. Все мы по-своему любили Марка, но не до такой степени, чтобы рисковать сесть на скамью подсудимых по обвинению в убийстве. Впрочем, наши добрые намерения пропали втуне. Кто-то успел побывать здесь до нас.

– Расскажите мне об этом подробно.

– Особенно и рассказывать нечего. Мы оставили девушек в машине. Изабел потому, что она и так уже видела предостаточно, Софи – чтобы не оставлять Изабел в одиночестве. Кроме того, нам показалось, что будет непочтительно по отношению к Марку, если мы разрешим Софи увидеть его в таком виде. Как вам нравится такая трогательная щепетильность?

Когда мы вошли, оказалось, что делать нам здесь уже нечего. Мы обнаружили тело Марка и обстановку в точности такими, как их описала следователю мисс Маркленд. Дверь была не заперта, шторы задернуты. На Марке не было ничего, кроме его старых джинсов. На столе не осталось и следа этих пошлых картинок, а с его лица была тщательно стерта помада. Только теперь из пишущей машинки торчала записка, а на каминной решетке лежала кучка пепла. Загадочный посетитель поработал на славу. Нам оставалось только вздохнуть с облегчением. Нам не хотелось здесь задерживаться – в любую минуту мог появиться кто-нибудь из тех же Марклендов и застать нас. Конечно, дело было среди глубокой ночи, но ведь и ночь выдалась необычная. За несколько часов у него в коттедже побывало, должно быть, больше посетителей, чем за все время, что он здесь жил: сначала Изабел, потом неизвестный самаритянин, затем вся наша компания.

«Нет, – подумала Корделия, – кто-то побывал здесь еще до Изабел. И это был убийца Марка».

– Кто-то сыграл со мной глупую шутку прошлым вечером. Когда я вернулась сюда после вечеринки у вас, на этом крюке висел диванный валик. Не ваши ли это проделки?

Если удивление Хьюго было притворным, то он был более искусным актером, чем Корделия могла предположить.

– Конечно же, не мои! Я вообще думал, что вы живете в Кембридже. И потом, зачем это мне?

– Чтобы отпугнуть меня от этого дела.

– А вас можно отпугнуть? Держу пари, что нет. Мы всего лишь хотели убедить вас, что в деле Марка Кэллендера нечего расследовать. Между тем такая злая шутка могла только подстегнуть ваши поиски. Можете быть уверены, вас хотел напугать кто-то другой. И наиболее вероятно предположение, что это был тот, кто побывал здесь после нас.

– Понимаю. Кто-то решил рискнуть ради Марка. Ему – или ей – не хотелось, видимо, чтобы я рыскала здесь. Но только проще было избавиться от меня, сказав мне правду.

– Может быть, он не знал, можно ли вам доверять? Кстати, а что вы собираетесь делать? Вернетесь в город?

Он хотел, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но в голосе его Корделия уловила волнение.

– Да, наверное, – ответила она. – Только сначала мне нужно будет повидать сэра Роналда.

– И что вы ему скажете?

– О, не волнуйтесь за меня. Я найду, что ему сказать.

Когда Хьюго и Изабел уехали, на востоке уже порозовело небо и птицы неумолчным гвалтом возвестили наступление нового утра. Картину Антонелло они увезли с собой, что отозвалось в душе Корделии щемящим сожалением, словно из коттеджа ушло что-то важное, какая-то частичка жизни Марка. Сняв полотно со стены, Изабел с серьезным видом профессионала внимательно оглядела его, прежде чем небрежно сунуть под мышку. Корделии подумалось, что эта девушка одинаково щедро готова делиться и вещами и друзьями, но только при условии, что их забирают лишь на время и вернут по первому требованию в том же состоянии, в каком взяли. Стоя у ворот, Корделия взглядом проводила «рено», за рулем которого сидел Хьюго, и чувствовала себя как хозяйка, которой с трудом удалось выпроводить последних засидевшихся гостей.

Гостиная показалась ей теперь пустой и холодной. Огонь в камине медленно угасал. Она поспешно подбросила в него остававшиеся дрова и, наклонившись, раздула пламя. Затем она принялась бесцельно бродить по комнате из угла в угол. Хотя усталость после бессонной ночи давала себя знать, она была слишком возбуждена, чтобы отправляться спать. Да и не утомление тяжким грузом давило ей сердце. Впервые она по-настоящему поняла, что ей безумно страшно. Зло реально существовало и незримо присутствовало прямо здесь, в этой комнате. Это было что-то более сильное, нежели жестокость, подлость или алчность. Зло! Корделия не сомневалась больше, что Марка убили. И с какой дьявольской расчетливостью это было сделано! Если бы Изабел дала показания, никто бы не поверил, что Марк покончил с собой. Дело было бы списано как несчастный случай. Корделии не было нужды справляться с учебником по судебной медицине, чтобы знать, как восприняла бы подобный случай полиция. Верно сказал Хьюго – такое случается не так уж редко. Между прочим, он, сын психиатра, мог слышать или читать об этом. Кому еще могла прийти в голову такая идея? Наверное, любому достаточно умудренному опытом человеку. Только это не мог быть Хьюго. У него есть алиби. Ей была противна сама мысль, что Дэви или Софи могли совершить такое. И все же, насколько типично было для них захватить с собой фотоаппарат. Эти люди эгоистичны даже в сострадании. Неужели Хьюго и Дэви могли бы стоять вот здесь, рядом с телом Марка, и деловито обсуждать диафрагму и выдержку, чтобы хорошо вышла фотография, которую они хотели заготовить на всякий случай для своего оправдания?

Она пошла на кухню, чтобы приготовить себе чай и избавиться от неприятного чувства при виде крюка в потолке. Первое время она вообще едва ли обращала на него внимание, но теперь он притягивал ее взгляд, словно загадочный фетиш Честное слово, ей казалось, что он за одну ночь немного увеличился в размерах и продолжает расти. Изменилось ее отношение и к самой гостиной. Теперь для нее это уже было не святилище, а лобное место, где стены помнят стоны казненных. Даже ясный утренний свет, чудилось ей, источал зло.

Дожидаясь, пока вскипит вода в чайнике, она заставила себя сосредоточиться на делах начинавшегося дня. Строить теории все еще преждевременно. Мозг ее слишком воспален ужасом, чтобы рационально обработать новую информацию. Рассказ Изабел ничего не прояснил, а, наоборот, еще больше все запутал. Есть, однако, конкретные факты, которые ей предстоит установить. Она будет действовать по намеченной прежде программе. Сегодня она отправится в Лондон, чтобы ознакомиться с дедушкиным завещанием.

Нужно было убить еще по меньшей мере часа два, прежде чем отправляться на станцию. Она решила ехать в Лондон поездом, оставив машину на привокзальной площади, подумав, что так будет и быстрее и проще. Немного досадно уезжать в столицу, тогда как ключ к тайне явно где-то здесь поблизости, но уж по крайней мере на этот раз ей было ничуть не жаль расстаться с коттеджем. Не находя себе места, она слонялась сначала по комнатам, потом по саду. Наконец, когда отчаянье и страх навалились на нее с новой силой, она взялась за лопату и завершила грядку, начатую Марком. При этом у нее не было уверенности, что она поступает правильно – незавершенная работа была одним из фактов, имевших отношение к смерти Марка. Впрочем, это заметили другие, тот же сержант Маскелл, – и они смогут подтвердить, что дело было брошено внезапно.

Физический труд подействовал на нее успокаивающе, и она копала еще целый час, прежде чем аккуратно протерла лопату и поставила ее в сарай.

Наконец наступило время отправляться. В семь часов по радио передали прогноз погоды, обещавший сильные грозы и ливневые дожди на юго-востоке страны. Поэтому она надела костюм – самую теплую свою вещь. Она не носила его со времени смерти Берни и обнаружила, что юбка болтается в поясе. Значит, она похудела. Поразмыслив немного, она достала ремень Марка и дважды обмотала его вокруг талии. Никакого отвращения к затянувшемуся вокруг нее куску кожи у Корделии не было. Ни одна из его вещей не могла вызывать у нее страха. Наоборот, надев ремень, она почувствовала себя увереннее, словно это был волшебный талисман.

Глава V

Гроза действительно разразилась, не успела Корделия выйти из автобуса напротив Сомерсет-хауса. Сверкнула молния, и под оглушительный раскат грома она опрометью кинулась через просторный внутренний двор, но, как ни торопилась, ливень застиг ее на полпути к входной двери. С шумом распахнув ее, Корделия встала на пороге и со смехом принялась отряхиваться. Двое мужчин, стоявших у стойки выдачи, посмотрели на нее с улыбкой, а пожилая служительница с неудовольствием постучала предостерегающе пальцем по своему столу. Корделия сняла жакет, встряхнула его и повесила на спинку одного из стульев. Волосы ей пришлось слегка просушить носовым платком.

Когда дошла ее очередь, Корделии объяснили, как отыскать то, что ей нужно. Сначала ей предстояло найти номер завещания в каталоге – одном из множества толстенных фолиантов. Индекс включал в себя первые буквы фамилии завещателя, а также год, когда документ был передан на хранение в архив Сомерсет-хауса. После того, как номер найден, из хранилища доставляли оригинал завещания, с которым можно было ознакомиться за двадцать пенсов.

Не зная, когда умер Джордж Боттли, Корделия была в затруднении, с чего начать поиски. Она рассудила, что завещание было составлено уже после рождения Марка, поскольку дед оставил внуку немалые деньги. Но в то же время изрядная сумма была оставлена им дочери. По ее смерти деньги перешли к Роналду Кэллендеру. Логично, стало быть, предположить, что мистер Боттли умер раньше дочери, иначе текст завещания был бы изменен. Поэтому Корделия решила начать с 1951 года – года рождения Марка.

Ее догадка оказалась верной. Джордж Алберт Боттли, владелец усадьбы Стоунгейт Лодж, умер 26 июля 1951 года, ровно через три месяца и один день после рождения своего внука и всего через три недели, как составил и подписал свое завещание. Интересно, подумала Корделия, он скончался скоропостижно или это была последняя воля умирающего человека, который знал, что обречен? Из документа следовало, что он оставил состояние без малого в три четверти миллиона фунтов стерлингов. На чем он сделал такие огромные деньги? Неужели только на торговле шерстью?

Джордж Боттли не понравился Корделии еще по рассказу няни Пилбим. Впечатление не изменилось и после того, как она прочла его завещание. Она опасалась, что документ окажется длинным и слишком сложным для ее разумения. Ничего подобного – он был краток и предельно ясен. Мистер Боттли распорядился, чтобы все его имущество было распродано, поскольку он не хотел «семейных свар из-за дорогих безделушек». Скромные суммы были завещаны слугам, но, как заметила Корделия, в завещании не был упомянут садовник. Половину основной части своего состояния он оставлял своей дочери исключительно потому, что «она наконец показала, что в ней есть хоть что-то от нормальной женщины». Другая половина доставалась его возлюбленному внуку Марку Кэллендеру по достижении им двадцатипятилетия, потому что к тому времени «либо он сам научится тратить деньги с умом, либо станет достаточно самостоятельным, чтобы никто не мог им манипулировать». Проценты с капитала распределялись между несколькими дальними родственниками. Условие было таким: в случае смерти каждого из них доля покойного делилась поровну между остальными. Завещатель пребывал в уверенности, что таким образом те, кого он облагодетельствовал, будут хранить неизменный интерес к состоянию здоровья друг друга и постараются отличаться хотя бы долгожительством, если уж судьбе не было угодно наградить их другими отличиями. Если Марк умрет, не достигнув двадцати пяти лет, говорилось в завещании, его доля капитала должна была оставаться в банке до тех пор, пока не почиют в бозе все, кто получает проценты с него. Затем деньги передавались благотворительным фондам по приложенному списку. Корделии бросилось в глаза, что выбор мистера Боттли остановился на тех из них, которые умели с толком распоряжаться финансами. Его, видимо, совершенно не волновало, смогут ли его деньги помочь кому-то из нуждающихся. Он просто-напросто попросил своего адвоката составить для него список наиболее надежных и преуспевающих благотворительных организаций. Они-то и упоминались в завещании.

Странный все-таки это был документ. Мистер Боттли ничего не оставил зятю, но совершенно не подумал о том, что дочь, не отличавшаяся крепким здоровьем, может умереть, оставив свое состояние мужу. В известном смысле это было завещание игрока, и Корделия еще раз подумала, как же все-таки мистер Боттли сколотил такой крупный капитал? Впрочем, если не считать нескольких циничных ремарок, завещание нельзя было назвать ни несправедливым, ни скупым. В отличие от некоторых других толстосумов мистер Боттли не пытался даже из могилы контролировать свои деньги, чтобы ни одно пенни не попало в руки неугодных ему людей. Дочь и внук получили свои доли наследства без всяких оговорок. Корделии стало совершенно ясно: смерть Марка никому не могла принести материальных выгод, кроме нескольких благотворительных фондов.

Она занесла в записную книжку основные положения завещания, но не потому, что опасалась что-то забыть. Просто Берни всегда настаивал на скрупулезном ведении документации. Затем в страничку расходов были занесены двадцать пенсов за пользование архивом, стоимость проезда от Кембриджа до Лондона и обратно плюс билет на автобус.

Гроза оказалась бурной, но недолгой. Когда Корделия вышла на улицу, летнее солнце уже почти совсем просушило асфальт. Она решила, что возьмет с сэра Роналда плату только за половину этого дня, а остальную его часть проведет в Лондоне. В конторе ее могла ждать почта и – кто знает – новая работа.

Скоро она выяснила, что делать этого не стоило. В конторе было еще более неуютно и мрачно, чем в последний раз. Спертый воздух отдавал кислятиной, и это особенно чувствовалось после свежести только что омытых ливнем улиц города. На мебели лежал толстый слой пыли, а пятно на ковре приобрело кирпичный оттенок и пугало даже больше, чем сначала, когда было ярко-красным. В почтовом ящике не оказалось ничего, кроме последнего предупреждения о неуплате за свет. Корделия выписала чек за электричество, протерла мебель и сделала еще одну неудачную попытку отмыть ковер. Потом она заперла офис и пешком побрела к Трафальгарской площади. Может быть, в Национальной галерее к ней вернется душевное равновесие?

К коттеджу она подъехала около восьми часов вечера. Она оставила «мини» в укрытии и подошла к дому. Уходя утром, она тщательно заперла дверь и наклеила на окно с наружной стороны тончайшую полоску клейкой ленты. Если в ее отсутствие здесь кто-то побывал, она сразу же узнает об этом. Но нет, лента была на месте. Корделия подумала, не достать ли пистолет из тайника, но решила, что это можно будет сделать и позже. Она проголодалась и первым делом хотела приготовить ужин. Нашарив в сумке ключ, она наклонилась, чтобы вставить его в замочную скважину. Ей казалось, что опасность может подстеречь ее только внутри, и потому нападение стало для нее полнейшей неожиданностью. Она все еще ничего не понимала, когда ее накрыло откуда-то сверху одеяло, а на шее начала затягиваться веревка, прижимая к ее лицу удушливую шерстяную маску. Она судорожно схватила ртом воздух, но в груди уже растекалась тупая боль, и она потеряла сознание…

Освобождение было еще более неожиданным, чем нападение, и оказалось еще страшнее. Одеяло с нее резко стянули. Она успела лишь на секунду увидеть небо, просвечивающее сквозь листву, и тут же почувствовала, что летит, проваливается куда-то в холод и мрак. Она словно еще раз увидела все свои ночные кошмары, все страхи, которых натерпелась в детстве. И тут ее тело рухнуло в воду. Ледяной холод вцепился в нее тысячью пальцев. Инстинктивно в момент погружения она закрыла рот. Отчаянно барахтаясь руками и ногами, она сумела выбраться на поверхность, встряхнула головой и посмотрела вверх. Черный туннель, простиравшийся над нею, венчался кругом света, похожим на диск луны. Она в ужасе наблюдала, как тяжелая крышка медленно наползала на колодец. Луна сначала ополовинилась, потом превратилась в ущербный месяц, а затем все – она видела только восемь узеньких светлых полосок.

В отчаянии она вытягивала в воде ноги, пытаясь нащупать дно. Это ей не удалось. Только не паниковать, твердила она себе, шаря руками по стенам в поисках хоть какого-то выступа. Но нет, стены колодца были с безукоризненной аккуратностью выложены из кирпича. Это была цилиндрическая могила, гладкая и скользкая.

Внезапно она почувствовала, что страх уступил место злости. Она ни за что не станет погибать в этом омерзительном месте. Колодец глубокий, но узкий – всего около метра в диаметре. Если сохранить присутствие духа, можно попробовать подняться вверх, упираясь в стену ногами и плечами.

Каким-то чудом она ни разу не ударилась о стены при падении, и на ней не было ни царапины. Она жива и в полном сознании – это главное. Сколько она себя помнит, ей приходилось выбираться из всевозможных переделок. Выберется и на этот раз.

Опрокинувшись на спину, она плечами уперлась в стену и развела руки, чтобы локти попали в стыки между кирпичами. Потом, сбросив туфли, ступнями уперлась в противоположную стену, и тут же заметила, что один из кирпичей у поверхности воды едва заметно выступает. Она вцепилась в него согнутыми кончиками пальцев ног, и так у нее появилась пусть неверная, но такая необходимая для начала подъема опора. Воспользовавшись ею, она смогла вытянуть тело из воды и дать хотя бы секундный отдых спине и бедрам.

Затем она начала медленный подъем, сначала порывисто переставляя крошечными шажками ноги, а потом спиной и плечами подтягивая на какой-то дюйм вверх все тело. Она не сводила глаз с изгиба противоположной стены, стараясь не смотреть ни вниз, ни вверх, отмечая свое продвижение по ширине каждого кирпича. Шло время. У нее не было возможности взглянуть на часы Берни, хотя в замкнутом пространстве они стучали неестественно громко. Ноги ее уже болели почти нестерпимо, быстро пропитавшаяся кровью блузка липла к спине. Усилием воли она заставляла себя не думать о холодной бездне под собой или об узких, но постепенно приближающихся полосках света над головой. Чтобы выжить, всю энергию нужно было направить на каждый новый вершок подъема, с какой бы болью он ни давался.

Неожиданно ноги соскользнули по стене, и она съехала метра на полтора вниз, прежде чем сумела затормозить и остановиться. Ее затрясло в беззвучных рыданиях от боли и жалости к себе. Потребовалось время, чтобы к ней вернулось мужество и можно было возобновить восхождение. Иногда ей попадались небольшие уступчики, дававшие возможность вытянуть ноги и отдохнуть. И тут же возникал соблазн вот так и остаться в относительном покое и безопасности. Ей приходилось невероятным волевым усилием заставлять себя продолжать мучительное движение вверх.

Казалось, она карабкалась так уже несколько часов, выталкивая себя, как плод из материнской утробы. Снаружи начало темнеть, и полоски света в деревянной крышке потускнели, хотя были теперь немного шире. Корделия убеждала себя, что подъем на самом деле не так уж сложен. Мрак и одиночество – вот отчего он кажется таким трудным. Если бы это была школьная эстафета с преодолением препятствий, она наверняка легко взобралась бы по такой трубе.

Именно в тот момент, когда вопреки самовнушению Корделия поняла, что без посторонней помощи ей не выбраться, она заметила путь к спасению. Меньше чем в метре над нею находилась последняя перекладина короткой и узкой деревянной лестницы. Сначала она решила, что это ей привиделось. Она ненадолго закрыла глаза, потом открыла, но лестница была на месте, смутно виднеясь при скудном освещении. Еще до того, как она протянула к ней свою слабеющую руку, она знала, что даже до нижней ступеньки ей не достать. Лестница могла спасти ей жизнь, но она знала, что сил добраться до нее уже не осталось.

И тут она вспомнила про ремень. Рука упала на пояс, нащупав тяжелую медную пряжку. Она расстегнула ее и стянула с пояса мягкую кожаную змею. Тщательно прицелившись, Корделия метнула конец ремня с пряжкой в сторону лестницы. Три раза металл глухо звякал о деревянную перекладину, но только с четвертой попытки ремень оказался переброшенным через ступеньку. Она поймала пряжку и продела в нее другой конец, чтобы получилась крепкая петля. Она робко дернула ремень, потом еще раз – сильнее. Ее охватило радостное предчувствие, и она уже собирала силы для последней и решающей попытки, когда прогнившая ступенька с едва слышным треском отломилась и в каком-нибудь сантиметре от ее головы упала вниз. Казалось, прошло не меньше минуты, прежде чем донесся всплеск воды.

Корделия расстегнула пряжку и возобновила попытки. Следующая ступенька располагалась тридцатью сантиметрами выше, и забрасывать ремень было намного труднее. Даже такое небольшое усилие давалось ей сейчас с трудом. Она поняла, что надо набраться терпения. Она сбилась со счета, сколько было попыток, пока пряжка не перелетела наконец через перекладину. С трудом застегнув ремень, Корделия поняла, что следующей ступеньки ей уже не достать.

К счастью, эта перекладина выдержала ее тяжесть. Она лишь смутно помнила последние минуты подъема, когда сначала встала на лестницу, а затем накрепко привязалась ремнем к ее стойкам. Теперь она была в безопасности; падение ей больше не угрожало. На некоторое время она позволила себе впасть в забытье, но затем ее разгоряченный мозг снова начал работать. Она догадывалась, что, если никто не придет на выручку, шансов сдвинуть изнутри тяжеленную деревянную крышку у нее не будет никаких. Более того, чем сильнее она в нее будет упираться, тем больше риск сорваться вниз вместе с лестницей. А помощь теперь может прийти лишь на следующий день. О том, что она может не подоспеть вовсе, Корделия старалась не думать. Рано или поздно кто-нибудь должен здесь появиться. Привязанной в этом положении она может рассчитывать протянуть несколько дней. Даже если она лишится чувств, все равно остается надежда, что ее достанут отсюда живой. Мисс Маркленд знает, что она все еще в коттедже – там остались ее вещи. Мисс Маркленд непременно догадается заглянуть сюда.

Она принялась размышлять о том, как можно было бы подать наружу сигнал о себе. Между деревянными блоками, из которых была сколочена крышка, оставалась узкая щель. В нее можно что-нибудь подсунуть. Но что? Впрочем, теперь все равно придется дождаться утра. Необходимо расслабиться, поспать и спокойно ждать вызволения.

Но не успела еще эта мысль промелькнуть у нее в голове, как всем ее существом начал овладевать ужас, подобного которому она еще не испытывала. Ее не успеют спасти. Крадучись под покровом темноты, к колодцу придет не кто иной, как ее убийца. Он непременно должен вернуться – таков его план. Нападение, которое поначалу показалось ей совершенно бессмысленной жестокостью, на самом деле было тщательно продуманным. Все будет выглядеть как несчастный случай. Нынешней ночью убийца вернется, чтобы снять крышку с колодца. Затем, может быть, через несколько дней в сад забредет мисс Маркленд и увидит, что случилось. И никто никогда не сможет доказать, что Корделия не свалилась в колодец по неосторожности. Она очень живо помнила слова сержанта Маскелла: «Важно ведь не то, что ты подозреваешь, а только то, что можешь доказать». Да и будут ли они, подозрения-то? Случай всем покажется элементарным. Молодая, порывистая, чересчур любопытная девушка жила в коттедже без разрешения хозяев. Она, по всей видимости, решила обследовать колодец. Открыть простой навесной замок для нее не составило труда. Затем она сдвинула крышку и спустилась по лестнице, как вдруг последняя ступенька подломилась под ней. На перекладинах лестницы будут найдены только ее собственные отпечатки пальцев, если их вообще сочтут нужным снимать. В коттедже никого нет, и потому убийца вряд ли будет кем-либо замечен. И она ничего, ничего не может предпринять. Оставалось только сидеть здесь и ждать, когда послышатся тяжелые шаги, прерывистое дыхание, а потом отодвинется крышка и покажется лицо.

Испытав до дна свой безграничный ужас перед всем этим, Корделия оставила всякую надежду. Она молила теперь только об одном: чтобы сознание поскорее покинуло ее. Ей не хотелось теперь знать, кто придет, чтобы добить ее. Она не унизится до мольбы о пощаде. Она знала: человек, который повесил Марка, не ведает жалости.

Небо не вняло ее мольбам, и она находилась в полном сознании, когда крышка медленно поползла в сторону. В колодец проникло немного света. Щель расширялась, и тут она услышала голос – низкий, трепещущий от страха голос женщины:

– Корделия!

Она подняла голову. У края колодца на коленях сидела мисс Маркленд. И в ее глазах Корделия увидела зеркальное отражение собственного ужаса.

Десять минут спустя Корделия полулежала в кресле у камина в коттедже. Она чувствовала боль во всем теле и не могла сдержать крупной нервной дрожи. Блузка присохла к ране на спине, и она не могла шевельнуться, чтобы не причинить себе новых мучений. Мисс Маркленд ушла в кухню, и через некоторое время оттуда донесся аромат кофе. Ее возня и этот приятный запах могли бы подействовать на Корделию умиротворяюще, но только не сейчас. Сейчас ей во что бы то ни стало нужно было остаться одной. Убийца вернется. Ему необходимо вернуться. Она должна быть там и встретить его.

Мисс Маркленд принесла две кружки и втиснула одну из них в нетвердую руку Корделии. Потом она поднялась наверх, принесла один из свитеров Марка и набросила ей на плечи. Ее испуг уже прошел, но она тоже вся трепетала от возбуждения, как девица, решившая впервые отдаться мужчине. Присев напротив Корделии, она испытующе посмотрела на нее:

– Как это случилось? Вы должны рассказать мне. Как ни странно, способность соображать не оставила Корделию.

– Право, не знаю, – ответила она. – Я ничего не помню до того момента, как упала в воду. Я решила осмотреть колодец и свалилась в него.

– А как же крышка! Крышка-то была на месте.

– Да, кто-то, должно быть, задвинул ее.

– Зачем? Да и кто мог сюда забрести?

– Не знаю, – с нажимом сказала Корделия и добавила уже более мягко: – Вы спасли мне жизнь. Как вы вообще заметили, что что-то неладно?

– Я пришла к коттеджу, чтобы посмотреть, здесь ли вы еще. Гляжу – вас не видно. Подошла к колодцу – спотыкаюсь о кусок какой-то веревки. Потом заметила, что крышка вроде бы лежит не на месте и замок сбит.

– Вы спасли мне жизнь, – повторила Корделия, – но сейчас прошу вас – уходите. Пожалуйста! Со мной все в порядке, честное слово.

– Посмотрите, как вы слабы! Нет, я не могу вас бросить одну. К тому же может вернуться тот негодяй, который задвинул крышку. Как же я могу вас бросить, зная, что поблизости бродит какой-то мерзавец, а вы здесь совершенно одна?

– Мне ничто не угрожает, уверяю вас. К тому же у меня есть пистолет. Все, что мне необходимо, – это отдых и покой. Прошу вас, не надо обо мне беспокоиться. Пожалуйста!

Корделия сама поразилась, до чего истерично прозвучала эта фраза.

Но мисс Маркленд, казалось, ее не слышала. Она вдруг рухнула перед Корделией на колени и высоким, срывающимся голосом выпалила сокровенную историю, как ее четырехлетний сын непостижимым образом сумел пробраться сквозь густую живую изгородь, свалился в колодец и утонул. Корделию жег взгляд ее безумных глаз. Все это, разумеется, фантазии. Женщина просто сошла с ума! А если это правда, то настолько жуткая, что Корделия не желает ее слышать! Когда-нибудь потом она вспомнит все до последнего слова и содрогнется от ужаса и сострадания, думая о несчастном малыше, нашедшем смерть в ледяном мраке колодца. Она всем существом ощутит кошмар его агонии, вспомнив, через что прошла сама. Но только не сейчас.

В поспешном потоке слов Корделия уловила вдруг нотки облегчения. Мисс Маркленд спешила излить свою душу, думая, что имеет на это право. И наступила секунда, когда Корделия не могла больше этого выносить.

– Простите, простите меня! – закричала она. – Вы спасли мне жизнь, и я в долгу перед вами. Но я не могу слышать всего этого! Мне нужно остаться одной. Пожалуйста, уходите!

До конца дней своих будет помнить Корделия искаженное болью лицо этой женщины, ее молчаливый уход. Не было слышно ни ее шагов, ни стука закрывшейся двери. Корделия просто поняла, что осталась одна. Ее больше не трясло, хотя озноб не проходил. Она поднялась наверх, чтобы надеть брюки и свитер. Нужно было торопиться. Взяв патроны и фонарик, она вышла из коттеджа. Пистолет был на месте. Она зарядила его и, затаившись в кустах, стала ждать.

В темноте она не могла разглядеть стрелок своих часов, но прошло не менее получаса, прежде чем донесся звук, которого она дожидалась. По деревенской улице проезжала машина. Звук мотора сначала усиливался, но потом стал затихать. Автомобиль проехал мимо, не остановившись. Странно, ночью здесь никто не ездит. Кто бы это мог быть? Она так вцепилась в пистолет, что у нее заныли пальцы, и ей пришлось переложить его в другую руку.

И снова она ждала. Медленно тянулись минуты. Тишину нарушали только трели одинокого сверчка, спрятавшегося где-то в траве. И снова донесся до нее звук мотора. На этот раз он был слабее и затих, так и не приблизившись. Кто-то остановил машину вдалеке от коттеджа.

Она снова взяла пистолет в правую руку. Сердце стучало так бешено, что могло, казалось, выдать ее присутствие. Слегка скрипнули ворота, хотя это могло ей только померещиться. Зато вполне отчетливо слышала она теперь шаги, приближавшиеся от коттеджа. И почти сразу она увидела его – грузноватый, широкоплечий силуэт. В руке он нес ее сумку. Это встревожило Корделию. Как могла она совершенно забыть о ней? Сейчас ей было совершенно ясно, зачем он ее взял. Он должен был обыскать сумку, но потом вернуть, чтобы она была найдена в колодце.

Он шел, стараясь ступать как можно мягче, карикатурно размахивая своими длинными руками. Подойдя к краю колодца, он огляделся по сторонам, и в белках его глав блеснул лунный свет. Затем он наклонился и стал шарить по траве в поисках веревки. Мисс Маркленд оставила ее у колодца, но он, видимо, заметил, что лежит она не так, как прежде, потому что, взяв ее в руки, он стоял некоторое время, о чем-то в нерешительности раздумывая. Корделия старалась дышать как можно тише. Ей казалось невероятным, что он не слышит, не замечает, не чует ее присутствия. Он был так похож на хищника, и ей трудно было поверить, что он не обладает животным инстинктом обнаруживать врага даже в полнейшей темноте. Сейчас он снова наклонился и продернул конец веревки сквозь стальное кольцо.

Корделия осторожно вышла из своего укрытия. Пистолет она держала твердо и прямо, как учил Берни. Она знала, что стрелять не будет, но, без сомнения, испытывала в этот момент именно то чувство, которое толкает на убийства.

– Здравствуйте, мистер Ланн, – сказала она громко.

Она не знала, успел ли Ланн заметить пистолет, но, когда он повернулся и его лицо осветила снова вышедшая ненадолго из-за облаков луна, на нем она прочла ненависть, отчаяние и панический ужас. Он хрипло вскрикнул, швырнул сумку на землю и кинулся напролом через сад. Корделия бросилась за ним, сама не зная зачем, понимая только, что должна добраться до Гарфорт-хауса раньше, чем он. Стрелять она все-таки не стала.

У него было преимущество перед нею. Выскочив за ворота, она увидела, что он оставил фургон метрах в пятидесяти в стороне, причем двигатель не заглушил. Бежать за ним не имело смысла. Догнать его можно было только на машине. И Корделия поспешила к ней, роясь на ходу в сумке, которую успела подобрать. Молитвенник и записная книжка пропали, однако ключи оказались на месте. Когда «мини» выехала задним ходом на дорогу, Корделия увидела задние габаритные огни фургона в самом конце улицы. Она не знала, какую скорость Ланн мог из своей машины выжать, но сомневалась, чтобы она бегала быстрее ее малолитражки. Вдавив педаль акселератора до отказа, Корделия бросила «мини» в погоню. Ланн вел машину быстро, и дистанция между ними не уменьшалась. Они мчались уже по шоссе, и где-то недалеко впереди должен быть поворот на Кембридж. На огромной скорости они приближались к перекрестку.

Почти перед самой развилкой дорога круто уходила влево, и фургон исчез из поля зрения Корделии. Страшный удар донесся до нее, когда сама она еще не успела подъехать к перекрестку. От грохота содрогнулось все вокруг. Корделия вцепилась руками в руль и резко затормозила. Остановив «мини», она бегом бросилась к перекрестку. Когда он открылся перед нею, она увидела прежде всего огромный автопоезд, вокруг которого мелькали тени людей. Маленький фургон влетел ему под передний мост, как игрушечный. Пахло бензином, где-то кричала женщина, к месту происшествия съезжались автомобили. Корделия подошла к грузовику. Водитель его по-прежнему сидел за рулем, глядя в одну точку перед собой. Люди что-то кричали ему, размахивали руками, но он не шевелился.

– У него шок, – сказал кто-то. – Нужно вытащить его наружу.

Трое мужчин подошли к кабине и с кряхтением взяли шофера на руки. Он, казалось, превратился в манекен: колени поджаты, руки согнуты в локтях и вытянуты вперед, словно все еще держат руль.

Самая большая группа собралась у фургона. Корделия подошла к ним и спросила:

– Водитель погиб?

– Ну а как вы думаете? – ответили ей. Потом какая-то женщина сказала:

– Кто-нибудь догадался вызвать «скорую»?

– Да, тот парень на «кортине» отправился к ближайшему телефону.

Рядом остановилась еще одна машина. Из нее вышел мужчина, который энергично проложил себе путь сквозь толпу:

– Пропустите меня. Я врач.

Пробившись к фургону, он оглянулся и сказал, обращаясь к Корделии, потому, видимо, что она стояла к нему ближе всех:

– Если вы, девушка, не были свидетелем аварии, вам лучше отправляться своей дорогой. И всех остальных прошу отойти в сторону. Вам тут делать нечего. И, пожалуйста, потушите сигареты.

Корделия медленно побрела к «мини», тщательно выставляя ноги, как выздоровевшая после долгой болезни, которая снова учится ходить. Она медленно объехала место происшествия по заросшей травой обочине. Издали донеслись звуки сирен. Когда она сворачивала с главного шоссе, зеркальце заднего вида окрасилось вдруг в красный цвет. Оглянувшись, она увидела, что над дорогой встал столб пламени. Доктор опоздал со своим предостережением. Фургон взорвался. Теперь для Ланна не осталось никакой надежды, если она вообще была когда-нибудь.

Корделия осознавала, что едет неизвестно куда и ведет машину словно во сне. Обгонявшие ее автомобили сигналили, водители вертели у виска пальцами, поэтому она решила остановиться чуть в стороне от дороги и выключила зажигание. Руки ее дрожали, ладони были увлажнены потом. Она вытерла их платком и положила руки на колени с таким чувством, словно они ей больше не принадлежали. Она едва ли заметила, как рядом остановилась машина. В окошке «мини» появилось лицо. Голос мужчины звучал развязно, но нервно. От него разило спиртным.

– Техника подвела, а? Что у вас тут стряслось?

– Ничего. Просто остановилась, чтобы немного отдохнуть.

– Ну, такая милая девушка не должна отдыхать одна…

Он уже взялся за ручку двери, и потому Корделия, не теряя времени, достала из сумки пистолет. Она сунула ствол прямо в нагловатое лицо.

– Пистолет заряжен, учтите. Если не уберетесь, буду стрелять.

Угроза прозвучала настолько жестко, что у нее самой мурашки побежали по спине. С отвисшей от удивления челюстью мужчина попятился.

– Прошу меня извинить. Это, конечно, моя ошибка. Не хотел вас обидеть. Извините.

Корделия дождалась, пока его машина скроется из виду. Затем завела двигатель, но тут же поняла, что вести машину не в силах, и снова заглушила его. Откинувшись на сиденье, она, неимоверно усталая, понеслась куда-то в блаженном потоке, которому не могла и не хотела сопротивляться. Голова ее упала на грудь, и она заснула.

Глава VI

Корделия спала крепко, но недолго. Она не знала, что разбудило ее: фары встречной машины или же ее подсознание само отмерило полчаса отдыха как необходимый ей минимум.

Остаток пути она проделала как новичок за рулем, вперив взгляд в дорогу и крепко вцепившись в руль. И вот наконец перед ней были высокие ажурные ворота Гарфорт-хауса. Она выскочила из машины, моля Бога, чтобы они не оказались на замке. Ей повезло, и задвижка, хотя и устрашающе тяжелая с виду, легко поддалась. Ворота бесшумно распахнулись.

Она припарковала «мини» чуть в стороне от дома, в окнах которого не было ни огонька. Светилась только открытая дверь прихожей. Корделия не стала звонить. С пистолетом в руке она вошла. Здесь царили те же запахи роз и лаванды, которые встретили ее в первый раз.

Она стояла посреди просторной прихожей. Ее слегка покачивало. Рука с пистолетом вяло опустилась.

К ней подошла откуда-то вдруг появившаяся мисс Лиминг и мягко взяла у нее пистолет. Корделия заметила это только потому, что рука не ощущала больше его тяжести. Плевать. Она все равно не сможет пустить его в ход. Ей это стало понятно в тот момент, когда Ланн в страхе убегал от нее.

– Вам некого бояться в этом доме, – сказала мисс Лиминг.

– Мне нужно поговорить с сэром Роналдом. Где он?

– У себя в кабинете.

Он сидел за письменным столом и что-то надиктовывал в микрофон стоявшего рядом магнитофона. Увидев Корделию, он выключил его, а потом встал, подошел к стене, чтобы вынуть вилку из розетки. Они сидели друг против Друга. Сэр Роналд скрестил пальцы в круге света, который отбрасывала настольная лампа, и посмотрел на Корделию.

– Мне только что сообщили, что погиб Крис Ланн, – сказал он. – Это был лучший лаборант из всех, с кем мне приходилось работать. Я взял его из сиротского приюта пятнадцать лет назад. Своих родителей он не знал. Это был трудный подросток, которого уже взяла на заметку полиция. Школа ему не дала ничего. У меня же он стал прекрасным натуралистом. Если бы он получил образование, он мог превзойти даже меня.

– Тогда почему же вы не дали ему возможности учиться?

– Потому что он был мне полезнее в роли лаборанта. Я сказал, что из него мог бы получиться выдающийся ученый. Однако я могу найти десятки подающих надежды молодых ученых, а вот второго такого лаборанта, как Ланн, мне не найти. Он творил с инструментами просто чудеса.

Он смотрел на Корделию без всякого интереса.

– Вы, как я понимаю, приехали, чтобы уведомить меня о своих выводах? Только уже очень поздно, и я страшно устал. Давайте отложим это на завтра.

– Нет! – сказала она. – Хотя я тоже устала, я хочу покончить с этим делом сегодня и сейчас же.

Не глядя на нее, он взял со стола нож для бумаг из черного дерева и стал балансировать им на кончике пальца.

– Тогда, может быть, вы скажете мне, почему покончил с собой мой сын? У вас наверняка есть что сказать.

Не могли же вы вот так ворваться среди ночи в мой дом без достаточно веской причины?

– Ваш сын вовсе не покончил с собой. Он был убит. Убит человеком, которого он хорошо знал, кого беспрепятственно впустил к себе в коттедж и кто пришел, хорошо подготовившись заранее. Марка сначала задушили, а потом повесили на крюке его собственным ремнем. Убийца накрасил ему губы помадой, напялил на него женское нижнее белье и разбросал по столу листы из порнографического журнала. Все это должно было выглядеть как случайная смерть во время, скажем так, сексуального эксперимента. Такое случается не так уж редко.

На минуту воцарилась пауза. Затем сэр Роналд совершенно спокойно спросил:

– И кто же это сделал, как вы считаете, мисс Грей?

– Вы сами. Это вы убили своего сына.

– И по какой же, интересно знать, причине?

У него был тон экзаменатора, задающего студенту каверзные вопросы.

– Потому что он дознался, что ваша жена не была его матерью и что деньги, оставленные дедом ей и ему, были получены путем мошенничества. Потому что он не хотел ни дня пользоваться бесчестными деньгами и отказался от причитавшейся ему через четыре года доли наследства. Вы опасались, что дело может приобрести огласку. И как раз в то время, когда вы собирались получить выгодный заказ. На карту было поставлено будущее вашей лаборатории. Этого вы не могли допустить.

– А кто же снова переодел его, стер помаду и отпечатал за него предсмертную записку?

– Полагаю, что мне это известно, но вам я не скажу. Вы ведь на самом деле наняли меня, чтобы я выведала именно это. Только это вас по-настоящему волновало. Сына вы убили собственноручно. У вас даже было заготовлено на всякий случай алиби. Вы сделали так, чтобы Ланн позвонил в колледж и назвался вашим сыном. Он был единственным человеком, на которого вы могли положиться во всем. Хотя не думаю, чтобы вы сказали ему всю правду. Он ведь был всего-навсего вашим лаборантом. Он не задавал лишних вопросов, а делал то, что вы ему велели. И даже если бы он догадался, вам все равно ничто не угрожало, так ведь? Правда, алиби вы не осмелились воспользоваться, потому что вам не было известно, когда в точности было обнаружено тело Марка. Если кто-то нашел его и симулировал самоубийство до звонка Ланна, ваше алиби разлетелось бы в пух и прах, а это всегда опасно. Поэтому вы постарались найти повод поговорить с Бенскином и уладить это. Вы сказали ему правду, что вам звонил Крис Ланн. А уж тот-то непременно подтвердил бы ваши слова. Впрочем, это не имело большого значения. Даже если бы Бенскин заговорил, ему бы все равно никто не поверил.

– Верно, и точно так же никто не поверит вам. Вы сделали все, чтобы честно отработать свой гонорар, мисс Грей. Ваша версия превосходна. Правдоподобны даже некоторые детали. Но только вы, я надеюсь, отлично понимаете, что ни один следователь не воспримет этого всерьез. К несчастью, вам не удалось в свое время взять показания у Ланна. А теперь он мертв, погиб в автомобильной катастрофе.

– Знаю. Сегодня он покушался на мою жизнь. А еще раньше хотел напугать меня, чтобы я бросила расследование. Зачем? Он что, начал подозревать истину?

– Если он пытался вас убить, то превысил свои полномочия. Ему было приказано всего лишь присматривать за вами. Я нанял вас для того, чтобы вы уделили свое время исключительно моему делу, и мне хотелось быть уверенным, что вы добросовестно выполняете мои условия. В известном смысле я могу быть вами доволен, только не надо выносить плоды вашего воображения за пределы этой комнаты. Судьи сурово карают клеветников. У вас ведь совершенно нет доказательств. Тело моей жены было кремировано. Никто и ничто не докажет, что Марк не был ее сыном.

– Да, вы специально навестили доктора Глэдвина и убедились, что он слишком дряхл, чтобы помнить или тем более дать показания. Стоило ли беспокоиться? Он и так вряд ли что-нибудь подозревал. Вы потому и выбрали его врачом для своей жены, что он был стар и некомпетентен. И все же у меня есть одно небольшое доказательство. Его, кстати, собирался доставить вам Ланн.

– Вам должно быть известно, что Ланн сгорел в своем фургоне. Вы должны были лучше беречь свои доказательства, мисс Грей.

– Но остается еще женское нижнее белье. В магазине могут припомнить, кто купил эти вещи, особенно если то был мужчина.

– Многие мужчины покупают белье в подарок своим женщинам. И вообще, если бы я готовил такое убийство, покупка белья волновала бы меня меньше всего. Продавщица в крупном универмаге, где всегда полно народу, вряд ли запомнит какую-то отдельную покупку. К тому же мужчина мог слегка изменить свою внешность. Неужели вы в самом деле полагаете, что она запомнила одно из тысяч лиц, прошедших перед нею в тот день, а было это уже несколько недель назад? И даже если запомнит, это все равно ничего не значит, если у вас нет вещей, о которых идет речь. Можете не сомневаться в одном, мисс Грей, если бы мне нужно было кого-то убить, я бы сделал это так, чтобы меня никогда не смогли уличить в этом. Если даже полиция узнает, в каком виде был первоначально найден Марк, а она вполне может проведать об этом, поскольку, как я вас понял, это знаем не только мы двое, они только убедятся в том, что мой сын покончил с собой. Смерть Марка была необходима и в отличие от большинства смертей послужила разумной цели. Человеческие существа испытывают непреодолимую тягу к самопожертвованию. Люди гибнут по причине и без. Умирают за такие бессмысленные абстракции, как патриотизм, справедливость или мир. Они готовы идти на гибель во имя чужих идеалов, подчиняясь чужой воле. Вы, например, наверняка готовы были бы отдать жизнь для спасения ребенка или если бы ваша смерть помогла найти средство от рака.

– Мне хочется верить, что могла бы. Но только я хотела бы, чтобы решение принимала я сама, а не вы или кто-то другой.

– Несомненно! Так вы получите необходимое моральное удовлетворение. Но что это изменит? И не говорите мне, что мои исследования не стоят единственной человеческой жизни. Не лицемерьте. Вы просто не в состоянии оценить научную ценность моей работы. И какая вам разница, как умер Марк? Вы даже не слышали о нем, пока не оказались в Гарфорт-хаусе.

– Для Гэри Веббера есть разница, – ответила Корделия.

– И ради того, чтобы Гэри Вебберу было с кем поиграть, я должен терять все, ради чего трудился столько лет?

Он вдруг посмотрел Корделии прямо в глаза и быстро спросил:

– Что с вами? Вы больны?

– Нет, я совершенно здорова. Я знала, что права, чувствовала, что мне удалось установить истину, но мне казалось невероятным, что в одном человеке может быть столько зла.

– Если вы были способны вообразить все это, я вполне мог это сделать. Вы еще не постигли эту особенность рода человеческого. Как раз здесь зарыт ключ к разгадке того, что вы называете злом в людях.

Корделия не могла больше выносить его циничных теорий.

– Но тогда какой же смысл бороться за более совершенный мир, если люди, в нем живущие, не смогут любить друг друга! – воскликнула она.

Эта реплика не на шутку разозлила его.

– Любовь! Ни одним словом так не разбрасываются, как этим. А между тем каждый понимает его по-своему. Вы, например, что под ним подразумеваете? Что люди должны научиться существовать вместе, проявляя заботу о благе ближнего? Но об этом печется закон. Или вы вкладываете в это слово христианский смысл? Тогда изучайте историю, и вы увидите, к какому ужасу, к какому насилию и ненависти неизменно приводила человечество религия любви. Или, быть может, вы трактуете любовь как страстную привязанность одного человека к другому? Это было бы очень по-женски. Но только любая страстная привязанность кончается ревностью и порабощением. Любовь даже более разрушительна, чем ненависть. Поэтому, если вы ищете, чему посвятить свою жизнь, посвятите ее какой-нибудь идее, но только не любви.

– Вы должны были оставить ему жизнь! Деньги для него ничего не значили. Он сумел бы понять, что вас толкнуло на подлог, и молчал бы.

– Вы так полагаете? А как сумел бы он – да и я сам – объяснить через четыре года отказ от крупного наследства? Люди, которые находятся в плену у собственной совести, всегда опасны. Мой сын был обожавшим самокопание чистоплюем. Как я мог поставить в зависимость от него дело своей жизни?

– Теперь вы поставили его в зависимость от меня, сэр Роналд.

– Ошибаетесь. Я ни от кого не завишу. Свидетелей нашего разговора нет. Вы не посмеете передать его содержание кому-либо за пределами этого дома. А если осмелитесь, я вынужден буду вас уничтожить. Я сделаю так, что вы уже никогда не найдете себе работу, мисс Грей. Для начала я задавлю ваше жалкое агентство. Судя по тому, что рассказывала мне мисс Лиминг, это будет нетрудно. Клевета вам дорого обойдется. Помните об этом, если вам захочется развязать язык. И зарубите себе на носу вот еще что: вы можете повредить только себе самой и памяти Марка. Причинить вред мне вам не удастся.

* * *

Корделия не могла знать, какую часть их беседы слышала мисс Лиминг, долго ли стояла она за дверью. Она только увидела теперь, как стройная фигура в длинном красном халате беззвучно пересекла комнату, не сводя глаз с сидящего за столом человека. Руки ее сжимали рукоятку пистолета. Корделия наблюдала за ней, парализованная ужасом. Она знала, что должно сейчас произойти. Прошли, наверное, какие-нибудь три секунды, но они тянулись для нее очень долго. У нее было время закричать, предупредить, а быть может, броситься вперед и вырвать пистолет из этих сведенных судорогой рук, но она не сделала ничего. Сэр Роналд тоже не издал ни звука. Он только слегка приподнялся в своем кресле и в последний момент обратил взгляд к Корделии, словно взывал к состраданию.

Это была казнь, совершенная с ритуальной размеренностью и спокойствием. Пуля вошла ему в голову за правым ухом. Тело его дернулось, плечи сначала поднялись, а потом стали опадать, как плавящийся воск, и сэр Роналд распластался по столу, мгновенно превратившись в нечто неодушевленное, в вещь. «Как Берни, – подумала Корделия, – как отец».

– Он убил моего сына, – сказала мисс Лиминг.

– Вашего сына?

– Конечно. Марк был нашим с ним сыном. Я думала, вы догадались об этом.

Она стояла с пистолетом в руке, глядя сквозь окно в темноту ночи. Было очень тихо. В дом не проникало ни малейшего звука.

– Он был прав, когда говорил, что ему ничто не угрожает, – сказала мисс Лиминг. – Доказательств действительно нет никаких.

– Тогда как же вы решились пойти на убийство, если даже не были уверены в его виновности! – воскликнула Корделия в ужасе.

Свободной рукой мисс Лиминг достала из кармана своего халата маленький золоченый цилиндрик и бросила его на стол. Прокатившись по полированной поверхности, он замер перед изумленной Корделией.

– Моя губная помада, – объяснила мисс Лиминг. – Я нашла ее несколько минут назад в кармане его смокинга, который он не надевал с того самого ужина в колледже. Очень похоже на Роналда – у него была привычка машинально запихивать себе в карманы всякие мелкие предметы.

Корделия ни секунды не сомневалась, что Роналд Кэллендер – убийца, но сейчас ей снова хотелось еще и еще раз убедиться, что ошибки не было.

– Но ведь помаду могли ему подсунуть. Это мог сделать тот же Ланн.

– Ланн не мог убить Марка по той простой причине, что провел тот вечер в моей постели. Он выходил от меня всего на пять минут в начале девятого, чтобы позвонить по телефону.

– Неужели вы любили Криса Ланна!

– Только не надо так смотреть на меня! В своей жизни я любила только одного человека и только что сама убила его. Не говорите о вещах, в которых вы ни черта не смыслите. Любовь не имела никакого отношения к тому, что нам с Ланном было нужно друг от друга.

Обе замолчали. Корделия первой пришла в себя и спросила:

– В доме есть кто-нибудь еще?

– Нет. Прислуга в Лондоне. В лаборатории тоже никто не работает сегодня. Вам лучше будет позвонить в полицию, – сказала мисс Лиминг с усталым безразличием.

– Вы хотите, чтобы я это сделала?

– Какая теперь разница?

– Разница в том, – возразила Корделия горячо, – чтобы не угодить за решетку. Неужели вы хотите, чтобы в суде всплыла правда? Может быть, вам угодно, чтобы все узнали, как умер ваш сын и кто убил его?

– Нет, конечно! Но, Бога ради, скажите мне тогда, что нужно делать.

– Прежде всего нам нужно довериться друг другу и действовать быстро и продуманно.

С этими словами Корделия достала носовой платок, набросила его на пистолет и вынула оружие из руки мисс Лиминг, положив его на стол. Затем она взялась за тонкое запястье женщины и, преодолевая ее инстинктивное сопротивление, заставила ее прикоснуться живой трепещущей рукой к холодной и беспомощной ладони покойника.

– На руке стрелявшего должны остаться крупинки пороха. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но полиция наверняка проведет экспертизу. Теперь пойдите помойте руки и принесите мне пару тонких перчаток. Скорее!

Мисс Лиминг молча вышла. Оставшись в одиночестве, Корделия еще раз посмотрела на мертвеца и поняла, что не ощущает ровным счетом ничего: ни ненависти, ни злости, ни жалости. Она подошла к открытому окну и выглянула наружу с видом гостя, которого оставили ждать хозяев в гостиной незнакомого дома.

Постояв немного в нерешительности, овеваемая волнами воздуха теплой ночи, насыщенного ароматом роз, Корделия вспомнила вдруг о «деле Клэндонов». Ей рассказывал о нем Берни. Миссис Клэндон убила мужа выстрелом в голову. Пуля вошла за правым ухом. Женщина решила разыграть самоубийство, но подвело ее то, что она оставила на курке пистолета отпечаток его указательного пальца. Он не был левшой, и следствие без труда доказало, что покончить с собой он мог, только нажав на спуск большим пальцем правой руки. Миссис Клэндон пришлось в конце концов во всем сознаться. «Какова была ее участь, Берни?» – спросила Корделия. «Если бы не попытка инсценировать самоубийство, она отделалась бы обвинением в непредумышленном убийстве. Судьи поначалу были настроены к ней доброжелательно – им не очень по душе пришлись некоторые дурные привычки ее супруга, о которых рассказали свидетели».

Мисс Лиминг не сможет отделаться непредумышленным убийством, не пересказав во всех деталях историю Марка.

Она уже ворвалась в комнату и протянула Корделии пару нитяных перчаток.

– Вам, наверное, лучше будет подождать меня в холле, – сказала ей Корделия. – То, чего вы не увидите, вам не придется потом забывать. Куда вы направлялись, когда встретили меня в прихожей?

– Налить себе на сон грядущий стаканчик виски.

– Вот и отлично. Теперь предположим, вы встретили меня еще раз, когда я уже выходила из кабинета. Пойдите налейте виски и оставьте стаканчик на столике в холле. Полицейские обучены обращать внимание на такие детали.

Когда мисс Лиминг снова вышла, Корделия взяла в руки пистолет. Поразительно, какое отвращение вызывал в ней теперь этот холодный кусок металла. Странно, что совсем недавно она воспринимала его как безобидную игрушку. Она тщательно протерла его, устраняя отпечатки пальцев мисс Лиминг. Затем она взяла его в свою руку. Это ее оружие. Полиции покажется странным, если вместе с отпечатками пальцев покойного на нем не найдут ее собственных. Затем она снова положила пистолет на стол и надела перчатки. Это было самое трудное. Держа пистолет кончиками пальцев, она вложила его в руку мертвеца так, чтобы пальцы обхватили рукоятку сзади, а большой лег на курок, и плотно прижала каждый из них. Затем она отпустила пистолет, и он с глухим стуком упал на ковер. Стянув с себя перчатки, она вышла в холл, где ее ждала мисс Лиминг.

– Положите перчатки на место, – сказала Корделия. – Полиции они не должны попасться на глаза.

Мисс Лиминг ушла, но почти тут же вернулась.

– Дальше мы должны разыграть ситуацию так, как все могло быть на самом деле. Вы встречаете меня, когда я выхожу из кабинета. У сэра Роналда я пробыла минуты две, не больше. Вы ставите виски на столик и провожаете меня к двери. И вы говорите мне… Что вы могли бы мне сказать?

– Вы получили свои деньги?

– Прекрасно! «Нет, – отвечаю я. – За деньгами мне велено приезжать завтра. Мне очень жаль, что расследование не увенчалось успехом. Я только что сказала сэру Роналду, что отказываюсь продолжать работу».

– Это ваше право, мисс Грей. Лично мне эта затея казалась глупой с самого начала.

В тот момент, когда они выходили на улицу, мисс Лиминг вдруг резко повернулась к Корделии и сказала взволнованным, но своим нормальным голосом:

– Вам лучше будет знать, что это я первой обнаружила Марка и инсценировала самоубийство. Он звонил мне в тот день и просил приехать, но я не смогла выбраться раньше девяти. Мне мешал Ланн – не хотелось, чтобы он знал об этом.

– Но разве вам не пришло в голову, когда вы увидели Марка, что он умер при подозрительных обстоятельствах? Дверь не была заперта, хотя шторы задернуты. И помада была ваша.

– Нет, я ни о чем не догадывалась до этой ночи. Боюсь, что все мы в наше время слишком много знаем о сексе. Я поверила в то, что увидела. Это было ужасно, но я знала, что мне надо делать. Я страшно торопилась, потому что все время боялась, вдруг кто-нибудь придет. Лицо ему я отмыла своим носовым платком, смоченным водой из крана на кухне. Мне казалось, что помада никогда не отойдет. Потом я сняла с него эти ужасные тряпки и натянула джинсы. Они валялись тут же, на спинке кресла. С ботинками я возиться не стала, мне показалось, что это не так уж важно. Хуже всего было с запиской. Поразмыслив, я вспомнила, что у него наверняка где-то в коттедже есть Блейк, а та цитата, что пришла мне на память, показалась мне куда более убедительным предсмертным посланием, чем обычные в таких случаях слова. Пишущая машинка так стучала, что я умирала от страха – вдруг услышат. Марк вел что-то вроде дневника. Времени прочитать его у меня не было, и я сожгла его в камине. Уходя, я свернула в узел белье и журнальные страницы, которые потом уничтожила в инсенераторе в нашей лаборатории.

– Одну из картинок вы обронили в саду. Да и помаду с его лица вам полностью стереть не удалось.

– Вот, значит, как вы догадались?

Корделия помедлила с ответом. При всех обстоятельствах она не должна впутывать сюда Изабел.

– Я, конечно, не была уверена, что именно вы первой нашли его, но считала это вполне вероятным. Вы с самого начала были против расследования обстоятельств смерти Марка. Вы изучали английскую литературу в Кембридже и легко могли найти нужную вам цитату из Блейка. И потом – вы опытная машинистка, а записка это выдает вопреки вашим стараниям изобразить обратное. И, наконец, когда я в первый раз приехала сюда, вы процитировали пассаж из Блейка наизусть и полностью. Записка была чуть короче. Это я заметила, когда в полицейском участке мне ее показали. Это уже прямо указывало на вас.

Они подошли к машине Корделии.

– Все, мы не можем больше терять времени. Пора звонить в полицию. Кто-нибудь мог слышать выстрел?

– Вряд ли. Мы живем на некотором отдалении от остальных домов деревни. Итак, сейчас мы должны его услышать?

– Да, – ответила Корделия и после паузы прибавила: – Что это за странный звук донесся из дома? Неужели выстрел?

– Не может быть. Должно быть, выхлоп автомобиля. Мисс Лиминг говорила, как плохая актриса – слова получались стертыми и неубедительными. Но самое главное, что они произнесены, что она их запомнит.

– Но на улице ни одной машины. И звук определенно исходил из дома.

Переглянувшись, они бегом бросились обратно в дом. Первой в кабинет вошла мисс Лиминг, Корделия следовала за ней.

– Его убили! – воскликнула мисс Лиминг. – Нужно позвонить в полицию.

– Нет, это не то! Вы этого не должны говорить. У вас и в мыслях этого не должно быть. Вы подходите ближе к телу и говорите: «Он застрелился. Нужно позвонить в полицию».

Мисс Лиминг равнодушно посмотрела на труп своего бывшего возлюбленного, а потом оглядела комнату и, забыв о своей роли, спросила:

– А что вы здесь без меня делали? Наверное, остались отпечатки пальцев?

– Пусть это вас не волнует – я приняла меры. Запомните только: вам не было известно, что когда я первый раз приезжала в Гарфорт-хаус, у меня был пистолет. Вы не знали также, что сэр Рональд забрал его у меня. Вы вообще не подозревали о его существовании до этого момента. Вы встретили меня сегодня, проводили в кабинет сэра Роналда, а потом встретили опять минуты через две, когда я от него выходила. Мы вместе с вами дошли до моей машины. О чем мы разговаривали, вы, я надеюсь, запомнили. Потом мы услышали выстрел и побежали сюда. Все остальное забудьте напрочь. Когда они начнут задавать вам вопросы, ничего не сочиняйте, не бойтесь сказать, что чего-то не помните. А теперь звоните в кембриджскую полицию.

* * *

Через три минуты они уже стояли вместе на пороге дома в ожидании приезда полицейских.

– Когда они будут здесь, нам лучше ни о чем больше с вами не разговаривать и не проявлять интереса друг к другу. Они могут заподозрить убийство, только если им покажется, что мы в сговоре. А с какой стати нам вступать в сговор, если мы едва знаем друг друга и даже не особенно друг другу нравимся?

Она права, подумала Корделия. Они не нравятся друг другу. Ей самой было бы безразлично, если бы в тюрьму угодила какая-то мисс Лиминг. Другое дело – мать Марка. И она не могла допустить, чтобы правда о его смерти когда-нибудь стала достоянием гласности. Ее решимость сохранить эту тайну даже ей самой казалась необъяснимой. Ему-то самому теперь уже все равно, да и при жизни его, похоже, не очень волновало, что о нем думают другие. Но сэр Роналд надругался над ним уже после смерти, хотел предать его позору и презрению или в лучшем случае – унизительной жалости. Нет, видит Бог, она не желала смерти Роналда Кэллендера и не смогла бы сама спустить курок. Только раз уж он теперь мертв, она не желает быть инструментом, с помощью которого будет наказана женщина, убившая его. Напротив, для нее теперь вопрос принципа, чтобы мисс Лиминг не понесла наказания. Вглядываясь в темень безлунной летней ночи, Корделия постаралась раз и навсегда убедить себя в справедливости того, что она делает. Ей хотелось быть уверенной, что никогда потом не будут терзать ее угрызения совести и раскаянье.

– Вам, должно быть, нужно еще о многом меня расспросить, – сказала мисс Лиминг. – Я не возражаю, вы имеете право знать все. Предлагаю встретиться в часовне Королевского колледжа после вечерней молитвы в первое воскресенье после окончания следствия. Наша случайная встреча там никому не покажется подозрительной. То есть, конечно, если мы обе все еще будем на свободе.

Корделия с любопытством наблюдала, как мисс Лиминг снова берет на себя роль лидера.

– Мы будем на свободе, если не потеряем голову, – сказала она.

После недолгой паузы мисс Лиминг заметила:

– Однако они не торопятся. Мне кажется, они уже вполне могли бы добраться сюда.

– Ничего, теперь уже ждать недолго.

Мисс Лиминг вдруг рассмеялась и сказала с горечью:

– Собственно, чего нам бояться? Большое дело, околпачить нескольких мужчин!

Сначала они услышали сирены, а чуть позже огни полицейских машин залили все вокруг. Затем свет несколько померк, это кортеж остановился перед домом. Темные фигуры отделились от автомобилей и решительно направились к женщинам. Прихожая наполнилась вдруг здоровыми, уверенными в себе мужчинами. Некоторые из них были в штатском. В поисках опоры Корделия вынуждена была облокотиться о стену. Деловито встретила полицейских и провела их в кабинет мисс Лиминг.

Двое полицейских в форме остались в холле. Они негромко переговаривались, не обращая на Корделию никакого внимания. Их коллеги в кабинете воспользовались, видимо, телефоном, потому что спустя какое-то время прибыли еще машины, еще люди. Появился судебный врач, которого можно было узнать по саквояжу еще до того, как его приветствовали:

– Привет медицине! Проходите сюда, пожалуйста. Сколько раз слышал он, должно быть, эти слова! Он мельком бросил на Корделию любопытный взгляд, шествуя через прихожую, – приземистый, взъерошенный толстячок с лицом недовольным и сморщенным, как у ребенка, которого разбудили среди ночи. Вслед за ним приехал фотограф с камерой, кофром и треногой, а потом – специалист по снятию отпечатков пальцев и еще два сотрудника в штатском. Стало быть, отметила Корделия, вспоминая уроки Берни, дело будет расследоваться как смерть при невыясненных обстоятельствах. Все правильно. Обстоятельства действительно не могут не казаться странными.

Хозяин дома был мертв, а сам дом наполнился жизнью. Полицейские не шептались, а говорили в полный голос, не смущаясь присутствием покойника. Это были профессионалы, занимающиеся знакомой работой по установленным правилам и процедуре. Они привыкли к виду насильственной смерти и не испытывали трепета перед мертвыми. Этот человек, пока он еще дышал, был важной персоной. Сейчас он ею быть перестал, но все равно еще может причинить им неприятности. Поэтому они будут вести это дело чуть более тщательно, с чуть большим тактом, чем обычно, но все-таки для них это рядовое дело – не более того.

Корделия сидела в кресле, стоявшем в углу прихожей, и ждала. Ею овладела невероятная усталость. Хотелось ей сейчас только одного: спать. Она едва ли заметила, как через холл прошли мисс Лиминг и высокий мужчина в плаще. Впрочем, и они совершенно не обратили внимания на маленькую фигурку в свитере с чужого плеча, дремавшую в кресле. Корделия отчаянно боролась со сном. Она знала, что скажет им. Только бы они теперь быстрее допросили ее и позволили отправиться спать.

Но за нею пришли только после того, как закончил свою работу фотограф и были сняты отпечатки пальцев. Лицо следователя не запечатлелось у нее в памяти. Потом она могла вспомнить только его голос – холодный и бесстрастный. Он протянул ей навстречу ладонь с развернутым носовым платком, на котором лежал пистолет:

– Вам знакомо это оружие, мисс Грей?

– Кажется, да. По-моему, это мой пистолет.

– Но вы не уверены?

– Это должен быть мой пистолет, если только у сэра Роналда не было своего той же марки. Он забрал его у меня четыре или пять дней назад в мой первый приезд сюда и обещал вернуть его завтра, когда я должна была прийти за причитающимся мне гонораром.

– Значит, вы здесь всего во второй раз?

– Да.

– А до этого вам приходилось когда-нибудь встречаться с мисс Лиминг или сэром Роналдом Кэллендером?

– Нет. Я познакомилась с ними, только когда сэр Роналд послал за мной и попросил поработать для него.

Следователь ушел. Корделия откинулась на спинку кресла и снова ненадолго задремала. Вскоре появился другой офицер в штатском, но на этот раз с ним был полицейский, который делал записи. Ей снова задавали вопросы. Корделия выложила перед ними заготовленную версию. Застенографировав ее ответы, оба, не говоря больше ни слова, удалились.

Она опять отключилась ненадолго. Разбудил ее склонившийся над ней полицейский.

– Мисс Лиминг готовит на кухне чай. Может быть, вы пойдете ей помочь? Все-таки какое-то занятие.

Сейчас они будут выносить труп, отметила про себя Корделия, и спросила:

– А где в этом доме кухня?

Она заметила, как глаза его блеснули.

– Вы не знаете? Ах, да, конечно, вы же сами чужая в этом доме, не так ли? Кухня вот там, – указал он ей направление рукой.

Кухня располагалась в задней части дома. Здесь пахло специями, оливковым маслом, томатным соусом, и все это навевало ей воспоминания о вечерах, проведенных когда-то с отцом в итальянских ресторанах. Электрический чайник уже шумел. Мисс Лиминг доставала из огромного буфета чашки. Здесь неотлучно дежурил полицейский – женщины не должны были оставаться наедине.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросила Корделия.

– Достаньте бисквиты из той жестянки и выложите их, пожалуйста, на поднос. Молоко – в холодильнике, – сказала мисс Лиминг, не глядя на нее.

Они вынесли подносы в холл, где их тут же окружили проголодавшиеся полицейские. Корделия взяла чашку чая для себя и снова уселась в кресло. С улицы было слышно, как подъехала еще одна машина, и в прихожую вошла средних лет дама, которую сопровождал офицер в форменной куртке и фуражке.

Сквозь пелену дремы Корделия услышала ее высокий, несколько жеманный голос:

– Ах, Элиза, дорогая! Это просто чудовищно! Ты будешь ночевать у нас сегодня. Нет-нет, я настаиваю. Где здесь старший инспектор?

– Нет, Марджори, эти люди так добры ко мне.

– Ничего, отдай им ключи, пусть запрут дом, когда закончат работу. Не можешь же ты оставаться здесь одна до утра!

Даму кому-то представили, и после недолгих препирательств, в которых постоянно доминировал, взлетая над остальными, ее голос, она вместе с мисс Лиминг отправилась наверх. Минут через пять они спустились. Мисс Лиминг была в плаще и несла небольшой чемоданчик. Они вышли на улицу в сопровождении шофера и одного из детективов. На Корделию никто из них даже не взглянул.

Прошло еще немного времени, и к Корделии, поигрывая ключами, подошел инспектор.

– Нам пора запирать дом, – сказал он. – Можете отправляться домой, мисс Грей. Вы по-прежнему будете жить в коттедже?

– Да, еще несколько дней, если, конечно, майор Маркленд позволит.

– У вас очень утомленный вид. Один из моих людей доставит вас туда в вашей машине. Завтра мне понадобятся ваши письменные показания. Не могли бы вы приехать к нам в участок, как только позавтракаете? Вы ведь знаете, где он находится?

– Знаю.

Первой от Гарфорт-хауса отъехала патрульная машина, за ней следовала «мини». Полицейский вел крохотную малолитражку быстро, почти не снижая скорости на виражах, отчего голова Корделии беспомощно болталась по спинке кресла. По временам ее прижимало к теплому плечу спутника. Они ехали незнакомой дорогой, и потому Корделия сначала никак не могла понять, почему они вдруг остановились и где находятся. Не сразу узнала она высокую, зловеще нависающую над улицей живую изгородь и покосившиеся ворота. Да, это было ее временное жилище.

Полицейский пересел в свою машину и укатил, попрощавшись. Корделии стоило некоторого труда приотворить ржавые, заросшие травой ворота и протиснуться в них. Пришлось повозиться и с замком, но это была последняя ее проблема. Не нужно было прятать револьвер и проверять, не открывали ли в ее отсутствие окна. Каждый вечер из тех, что Корделия провела в коттедже, она возвращалась сюда измотанная донельзя, но ни разу не чувствовала такой смертельной усталости, как сейчас. Подобно лунатику, поднялась она наверх и, не в силах даже забраться внутрь спального мешка, заползла под него, и сознание ее мгновенно выключилось…

И вот началось следствие, такое же неторопливое и формальное, как и разбирательство по делу о смерти Берни, хотя разница все же была. В тот раз в зале не было никого, кроме нескольких праздных зевак. Теперь почти все скамьи были заняты публикой, его коллегами и друзьями с хмурыми, но исполненными торжественной почтительности лицами. И вообще вся атмосфера заседания, сдержанные перешептывания юристов, их озабоченный вид – все это говорило о том, что происходит событие незаурядное.

Мисс Лиминг, рядом с которой, как сразу поняла Корделия, сидел ее адвокат, была чрезвычайно бледна. На ней был тот же строгий серый костюм, что и во время их первой встречи, только теперь ансамбль дополняли небольшая черная шляпка, черные перчатки и черный шифоновый шарф. Две женщины старались не смотреть друг на друга. Корделия нашла свободное местечко в конце одной из скамей и пристроилась на нем.

Первой давала показания мисс Лиминг. Она сбилась, произнося присягу, и ее поверенный беспокойно заерзал, но больше она не давала ему поводов для беспокойства, Она подтвердила, что сэра Роналда повергла в депрессию смерть сына, и, как она догадывалась, он винил себя за то, что не проявлял к нему должной чуткости. По его просьбе она лично встретилась с мисс Грей, частным детективом, и привезла ее в Гарфорт-хаус. Мисс Лиминг сказала, что лично она была против расследования. По ее мнению, оно было совершенно бессмысленным и могло только разбередить раны сэра Роналда. Она не знала, что мисс Грей располагает пистолетом и что сэр Роналд взял его у нее. При первой их встрече она, мисс Лиминг, не все время была вместе с ними. В частности, пока сэр Роналд показывал гостье комнату сына, ей пришлось по просьбе мисс Грей отправиться на поиски фотографии Марка Кэллендера.

Следователь мягко попросил ее рассказать о том времени, когда умер сэр Роналд.

Мисс Лиминг сказала, что Корделия Грей прибыла, чтобы доложить сэру Роналду о ходе расследования, примерно в половине одиннадцатого. Она встретилась с ней в холле и сказала, что уже поздновато для бесед, но мисс Грей настаивала и была препровождена в кабинет сэра Роналда. Мисс Лиминг показалось, что они едва ли пробыли вместе больше двух минут. Когда девушка вышла из кабинета, мисс Лиминг проводила ее до машины, обменявшись с ней несколькими фразами. Мисс Грей сказала ей, что сэр Роналд просил приехать за деньгами назавтра. О пистолете вообще не упоминалось.

Буквально за полчаса до этого сэру Роналду позвонили из полиции и сообщили, что в автомобильной катастрофе погиб его лаборант Кристофер Ланн. Она не сказала об этом мисс Грей до ее встречи с сэром Роналдом. Ей это и в голову не пришло. Да и когда? Девушка прямиком прошла в кабинет.

Потом, когда они обе стояли у машины, до них вдруг донесся звук выстрела. Мисс Лиминг сначала подумала, что это выхлоп проезжающей мимо машины, но она почти сразу поняла, что звук исходил из дома. Они вместе бросились назад и обнаружили сэра Роналда распластавшимся на столе. Пистолет лежал рядом с ним на полу.

Нет, сэр Роналд никогда не давал оснований думать, что он может покончить с собой. Ей показалось, что его поразила неожиданная гибель мистера Ланна, но это только ее впечатление. Сэр Роналд умел скрывать свои эмоции. В последнее время он очень много работал, а со времени смерти сына был сам не свой. Мисс Лиминг никогда и мысли не допускала, что он способен добровольно уйти из жизни.

После нее вызвали полицейских свидетелей, профессиональных и компетентных, но глядя на которых, нельзя было избавиться от мысли, насколько им это все не в новинку. Они все это уже видели и еще не раз увидят.

За ними последовал патологоанатом, который долго распространялся о повреждениях, причиненных пулей головному мозгу покойного.

– Из показаний полиции нам известно, что на курке пистолета был найден отпечаток большого пальца убитого, а также размытый отпечаток ладони на задней части рукоятки. Что вы думаете об этом? – спросил его следователь.

Слегка удивленный, что ему вообще задают подобный вопрос, врач ответил, что, по всей видимости, сэр Роналд держал пистолет таким образом, чтобы было удобно спустить курок большим пальцем правой руки. Если принимать во внимание, куда вошла пуля, это выглядит вполне естественным.

Последней вызвали Корделию и дали присягнуть на Библии. Пока она рассказывала свою часть этой истории, следователь не перебивал ее. Она заметила, что судьи слегка озадачены, но слушают ее не без сочувствия. Наконец-то ей хоть где-то пригодился легкий провинциальный акцент, который она подсознательно приобрела за шесть лет, проведенных в Конвенте. На ней был ее единственный деловой костюм, поверх головы она повязала тонкий черный платок. Только бы не забыть, что к следователю нужно обращаться, прибавляя «сэр».

После того, как она более или менее точно повторила версию мисс Лиминг, следователь сказал:

– А теперь, мисс Грей, потрудитесь рассказать нам о том, что непосредственно предшествовало смерти сэра Роналда Кэллендера.

– Я решила, сэр, что не могу больше продолжать ведение этого дела. Мне ничего не удалось установить, и я не сомневалась, что дальнейшее расследование ни к чему не приведет. Я жила эти дни в коттедже, где провел последние недели своей жизни Марк Кэллендер, и мне стало казаться, что я поступаю неправильно, вмешиваясь в его личную жизнь, а тем более – за деньги. Под воздействием этого настроения я отправилась к сэру Роналду, чтобы, не откладывая, уведомить его о своем решении. Я знала, что уже поздно, по мне так хотелось уже на следующее утро быть в Лондоне. Мисс Лиминг, которую я встретила в холле, провела меня к нему в кабинет.

– Расскажите суду, какое впечатление произвел на вас сэр Роналд.

– Мне он показался усталым и рассеянным. Я постаралась объяснить ему, почему, по моему мнению, нет смысла продолжать расследование, но не уверена, что он меня внимательно слушал. Он сказал, чтобы я приехала за вознаграждением на следующее утро, но я возразила, что вознаграждения не приму – только компенсацию моих издержек, и попросила вернуть пистолет. В ответ он лишь рукой махнул: «Завтра, мисс Грей, все – завтра».

– И вы ушли?

– Да, сэр. Мисс Лиминг проводила меня до машины, и я уже собиралась сесть за руль, когда прозвучал выстрел.

– Вам попадался на глаза пистолет, когда вы были в кабинете сэра Роналда?

– Нет, сэр.

– Он ничего не говорил вам о гибели мистера Ланна, ничем не дал понять, что намеревается покончить с собой?

– Нет, сэр.

– А теперь, – сказал следователь, не глядя на Корделию, – объясните, пожалуйста, суду, каким образом ваш пистолет оказался у мистера Кэллендера.

Это было самое сложное, поэтому Корделия тщательно отрепетировала свой ответ. Кембриджская полиция работала скрупулезно. Они задавали одни и те же вопросы по нескольку раз. Поэтому надо было иметь продуманную версию, как пистолет попал к сэру Роналду. Размышляя над нею, она вспомнила еще одну догму Далглиша в изложении Берни: «Лгать следует только по необходимости, в правде – огромная сила. Этому нас учит пример самых искушенных преступников, которые попадались не потому, что лгали в главном, а потому, что продолжали лгать по мелочам там, где вполне можно было без вреда для себя сказать правду».

– Прежде этот пистолет принадлежал мистеру Прайду, моему компаньону, – сказала она. – Когда он покончил с собой, я догадалась, что в его намерения входило завещать свое оружие мне. Именно поэтому он вскрыл себе вены, а не застрелился, хотя это было бы легче.

Следователь бросил на нее острый взгляд.

– Вы были вместе с ним, когда он покончил с собой? – спросил он.

– Нет, сэр, но это я обнаружила его труп.

По залу пронеслись сочувствующие возгласы. Зал был на ее стороне.

– Вам известно, что на пистолет не было разрешения?

– Нет, сэр, хотя я и подозревала, что он, возможно, и не зарегистрирован. Я взяла его с собой, потому что не хотела оставлять его у себя в офисе, и вообще – с ним я чувствовала себя спокойней. Окончив это дело, я собиралась проверить, есть ли на него разрешение. Мне как-то не верилось, что придется когда-нибудь этим пистолетом воспользоваться. Он даже не казался мне чем-то смертоносным. Просто это было мое первое самостоятельное дело, и раз уж Берни мне оставил пистолет, я решила взять его с собой.

– Понятно, – сказал следователь, и Корделия подумала, что он, по всей видимости, действительно понял ее, и судьи тоже. И получилось так именно потому, что она говорила им пусть и странную, но правду. Теперь, когда ей предстояло пуститься в обман, оставалось надеяться, что они по-прежнему будут ей верить.

– Теперь мы хотим услышать от вас, как все-таки ваш пистолет попал к сэру Роналду.

– Это случилось в мой первый приезд в Гарфорт-хаус, когда сэр Роналд показывал мне комнату своего сына. Ему было известно, что в своем агентстве я и хозяин, и единственный сотрудник. Поэтому он просил меня, не слишком ли это трудная и опасная работа для девушки. Я сказала, что ничего не боюсь, потому что у меня есть оружие. Узнав, что пистолет у меня с собой, он тут же потребовал, чтобы я отдала его ему. Сказал, что не может поручать свое дело человеку, который представляет потенциальную опасность для окружающих и для самого себя. Он не в состоянии взять на себя такую ответственность – это его собственные слова. И я отдала ему пистолет и патроны.

– И что же он сделал с пистолетом?

Этот вопрос она предвидела. Ясно, что сэр Роналд не мог спуститься с пистолетом вниз. В таком случае мисс Лиминг не могла не заметить его. Сказать, что он сунул пистолет в ящик стола Марка, было рискованно, она не помнила в точности, как выглядел этот стол, были ли там ящики. Поэтому она сказала:

– Сэр Роналд вышел ненадолго из комнаты и вернулся уже без пистолета. А потом мы сразу же спустились вместе с ним вниз.

– И в следующий раз вы увидели его только на полу рядом с телом сэра Роналда?

– Именно так, сэр.

Поскольку Корделия была последним свидетелем, вскоре жюри удалилось на совещание и через некоторое время вернулось, чтобы огласить свое заключение. Оно состояло в том, что покойный совершил самоубийство, хотя, отмечали судьи, почему он это сделал, осталось неясным. Председательствующий произнес под конец неизбежную филиппику против огнестрельного оружия. Из пистолета, проинформировал он собравшихся, можно убить человека. Из его выступления следовало также, что незарегистрированное оружие было в этом смысле особенно опасно. Закончив, он поднялся, и вместе с ним – весь зал.

Присутствующие разбились на несколько групп и вполголоса беседовали между собой. Мисс Лиминг тоже была взята в кольцо. Корделия видела, как ей пожимают руку, приносят соболезнования. Теперь Корделии уже казалось странной сама мысль, что мисс Лиминг могли в чем-то заподозрить. Сама она стояла в стороне от всех, малолетняя правонарушительница. Она знала, что ей еще предъявят обвинение в незаконном ношении оружия. Правда, накажут ее очень мягко, если накажут вообще. Но до конца дней своих будет носить она ярлык той самой девушки, чья глупость и неосторожность привели к гибели величайшего английского ученого.

Верно сказал Хьюго, все самоубийцы в Кембридже оказывались блестящими учеными. А уж смерть Роналда Кэллендера возвысит его до разряда гениев.

Никем не замеченная, она вышла из здания суда на Маркет-хилл. На улице ее поджидал Хьюго. Он пошел с ней рядом.

– Как все прошло? Должен признаться, не могу избавиться от впечатления, что смерть так и следует за вами по пятам.

– Все прошло хорошо. Только дело обстоит как раз наоборот – кажется, это я следую за смертью.

– Он действительно застрелился?

– Да.

– И из вашего пистолета?

– Слушайте, вы бы обо всем прекрасно узнали, если бы присутствовали на заседании. Что-то я вас не заметила в зале.

– Я опоздал. У нас был зачет. Только, знаете ли, слухами земля полнится. Впрочем, вас это не должно беспокоить. Сэр Роналд не был такой уж важной персоной, как думали многие в Кембридже.

– А где Изабел? – спросила Корделия.

– Теперь уже, наверное, дома в Лионе. Папочка обрушился вчера как снег на голову и обнаружил, что зря платит деньги ее компаньонке. Он заключил, что его дражайшая дочь получает от Кембриджа слишком мало, а может быть, чересчур много – смотря как судить. Не стоит о ней беспокоиться. С Изабел сейчас полный порядок. Даже если нашей полиции придет в голову – хотя с чего бы? – отправиться во Францию, чтобы допросить ее, папуля оградит ее батальоном адвокатов. Он сейчас не в том настроении, чтобы терпеть приставания англичан.

– А вы сами? Если вас спросят, как умер Марк, вы, я надеюсь, не скажете правду?

– Ну а вы как думаете? Мне совершенно не хочется ставить Софи, Деви и себя в идиотское положение.

– Вам жаль, что Изабел уехала?

– Жаль, конечно. Красота приводит ум в смятение, смещает привычные понятия здравого смысла. Я так и не смог свыкнуться с тем, что Изабел – это всего лишь добрая, но ленивая и глупая баба. Мне казалось, что женщина настолько красивая должна обладать каким-то потусторонним интуитивным пониманием жизни, какой-то богоданной мудростью, которая выше любого книжного ума. Всякий раз, когда она открывала изысканный ротик, я ожидал, что мир вокруг меня сейчас озарится. Право, всю свою жизнь я мог бы провести, просто глядя на нее в ожидании пророческого слова. Но она говорила все больше о тряпках.

– Бедный Хьюго!

– Не надо жалеть меня. Не думайте, что я несчастлив. Секрет довольства жизнью состоит в том, чтобы никогда не позволять себе вожделеть к чему-то, чего вам заведомо никогда не заполучить. Кстати, почему бы вам не задержаться на недельку в Кембридже? Я бы показал вам город по-настоящему.

– Нет, Хьюго, спасибо, но мне необходимо вернуться в Лондон.

У нее была только одна причина остаться в Кембридже. Она доживет в коттедже до воскресной встречи с мисс Лиминг. Потом в деле Марка Кэллендера можно будет окончательно поставить точку.

* * *

Мисс Лиминг вышла из церкви одной из последних. Поскольку за ними никто не наблюдал, ее возглас удивления при виде Корделии оказался излишней предосторожностью. Они выбрались из густого потока людей и, свернув в узкую боковую улочку, медленно побрели по ней. Корделия ждала, чтобы мисс Лиминг начала разговор первой, но ее вопрос оказался неожиданным:

– Вы думаете, что справитесь?

Заметив недоумение Корделии, она добавила:

– Я имею в виду ваше сыскное агентство. Думаете, вам удастся его вытянуть?

– Буду стараться. Это единственное, что я умею. Она не собиралась объяснять мисс Лиминг причины своей верности памяти Берни. Ей бы самой сначала в этом разобраться!

– Ваши издержки слишком велики.

– Вы имеете в виду контору и «мини»? – спросила Корделия.

– При вашей работе я не вижу, как один человек может зарабатывать достаточно, чтобы за все это платить. Вы же не можете сидеть в конторе, принимать клиентов, писать и рассылать письма и одновременно заниматься расследованиями? А помощники вам не по карману.

– Пока – нет. Я подумываю об установке телефонного автоответчика. Он запишет все заказы, хотя, конечно, клиенты предпочитают обсуждать свои дела с глазу на глаз. Если бы мне только удалось покрывать за счет клиентов свои личные расходы, тогда любой гонорар можно пустить на оплату остального.

– Если только гонорары у вас вообще будут.

На это возразить было нечего, и они какое-то время шли молча. Потом мисс Лиминг сказала:

– По крайней мере я оплачу издержки нашего дела. Это поможет вам уплатить штраф за незаконное ношение оружия. Этим сейчас занимается мой поверенный. Думаю, вскоре вы получите чек.

– Я не хочу брать денег за это расследование.

– Мне это понятно. Я помню, что вы говорили Роналду о своих принципах. Строго говоря, вам ничего и не причитается. И все-таки может показаться подозрительным, если вы откажетесь от денег. Поэтому вам лучше их взять. Как вам кажется, тридцати фунтов будет достаточно?

– Спасибо, вполне.

Дойдя до угла улицы, они свернули к Кингс-бридж.

– Мне следует, наверное, быть теперь вам благодарной по гроб жизни, – сказала мисс Лиминг. – Для меня это несколько унизительно, и, скажу честно, мне это чувство не по душе.

– Так избавьтесь от него. Я думала о Марке, а вовсе не о вас, когда пошла на это.

– А мне-то казалось, что вы действуете во имя справедливости или какой-нибудь другой абстрактной идеи.

– Нет, абстракции мне безразличны, я делала это для конкретного человека, вернее – его памяти.

Они взошли на мост и остановились, облокотившись о перила и глядя на бегущую внизу воду. Поблизости никого не было, и мисс Лиминг сказала:

– Беременность, знаете ли, очень нетрудно симулировать. Нужен лишь свободный корсет, в который можно натолкать чего-нибудь мягкого. Конечно, для женщины это унизительно, а для бесплодной женщины – просто оскорбительно. Но трудностей, повторяю, никаких, особенно если за женщиной никто не наблюдает постоянно. За Эвелин такого присмотра не было. Она всегда была человеком застенчивым и нелюдимым. Всем, кто ее знал, казалось естественным, что во время беременности она избегает людей. В Гарфорт-хаусе не толкались подруги и знакомые, которые рассказывали бы ей об ужасах родов или поглаживали бы по животику. Нам пришлось, разумеется, избавиться от этой назойливой дуры – няни Пилбим. Роналд был рад, что фальшивая беременность дает ему такой повод. Его ведь просто трясло, когда с ним разговаривали, словно он все тот же Ронни Кэллендер, сопливый школяр из Хэрроугейта.

– Мисс Годдард сказала мне, что Марк был очень похож на свою мать, – заметила Корделия.

– Вполне в ее духе. Эта старуха столь же глупа, сколь и сентиментальна.

Корделия молчала, и после небольшой паузы мисс Лиминг продолжила свой рассказ:

– Я обнаружила, что беременна от Роналда примерно в то же время, когда лондонские врачи подтвердили то, о чем все мы уже догадывались, – что Эвелин не способна иметь детей, Я хотела оставить ребенка. Роналд мечтал о сыне, а отец Эвелин просто сдвинулся, настолько ему нужен был внук. Он готов был расстаться с полумиллионом, только бы иметь его. План был прост. Я ушла с учительской работы и укрылась в Лондоне, а Эвелин объявила отцу, что Бог услышал его молитвы и она наконец беременна. Ни Роналда, ни меня абсолютно не тревожила совесть из-за того, что мы обманываем Джорджа Боттли. Это был хам, недалекий и эгоистичный, который не мог себе представить, что кто-то способен обойтись без его назойливых советов и наставлений. Он сам платил за то, что его обманывали. На имя Эвелин посыпались чеки и письма с руководящими указаниями: как следить за своим здоровьем, у каких врачей консультироваться, как и где отдыхать. Мистер Боттли знал, как любит Эвелин Италию, и поездки туда стали частью нашего плана. Мы трое должны были раз в два месяца встречаться в Лондоне и летать оттуда в Пизу. Роналд снимал небольшую виллу в окрестностях Флоренции, и, как только мы туда прибывали, я становилась миссис Эвелин, а она – мною. У нас была только приходящая прислуга, которая скоро к нам привыкла, как и тамошний врач, которого мы пригласили следить за протеканием моей беременности. Местным жителям льстило, что английская леди настолько влюблена в их страну, что приезжает в Италию раз за разом, несмотря на свое положение.

– Но как же могла она выносить все это? – спросила Корделия. – Каково было ей там вместе с вами, зная, что вы носите его ребенка?

– Она пошла на это, потому что любила Роналда и не хотела потерять его. Она не была особенно привлекательна и понимала, что никому не будет нужна, если Роналд уйдет от нее. Она даже к отцу не смогла бы вернуться. К тому же у нас была для нее приманка. Ребенок должен был достаться ей. Если бы она отказалась, Роналд подал бы на развод, чтобы жениться на мне.

– Я бы на ее месте сама ушла от мужа и пошла бы… Не знаю, да хоть полы мыть!

– Не все одарены природой достаточно, чтобы мыть полы, равно как не все так строги в вопросах морали. Эвелин была глубоко религиозна, а значит – привыкла заниматься самообманом. Она убедила себя, что все это делалось для блага ребенка.

– А ее отец? Он что-нибудь подозревал?

– Он презирал слабость и глупость дочери и потому представить себе не мог, что она способна его обмануть. Он так хотел иметь внука! Ему и в голову не приходило, что это может быть не ее ребенок. К тому же у него было письмо врача. В третий приезд в Италию мы сказали доктору Сартори, что отца миссис Эвелин беспокоит, достаточно ли хорошую медицинскую помощь получает она за границей. И он поспешно написал ему что-то вроде отчета о протекании беременности его дочери. За две недели до предполагаемых родов мы отправились во Флоренцию, где и родился Марк. У нас хватило предусмотрительности сказать мистеру Боттли, что до родов еще далеко, и потому нам легко было сделать вид, что мальчик родился немного недоношенным, а преждевременные роды застали нас врасплох, и мы не успели вернуться в Англию. Туда мы приехали лишь некоторое время спустя с ребенком и официальным свидетельством о его рождении.

– А через девять месяцев Эвелин не стало?

– Он не убивал ее, если вы об этом подумали. Он не такое чудовище, как вы себе воображаете, по крайней мере – не был тогда. Но в известном смысле и он, и я повинны в ее смерти. Ей нужен был хороший врач, а не вечно полупьяный Глэдвин. Только мы все трое смертельно боялись, что опытный доктор сразу поймет, что Эвелин на самом деле никогда не рожала. Причем она опасалась этого даже больше, чем мы. Она сама настаивала, чтобы других врачей не приглашали. Понимаете, она полюбила мальчика. Потом она умерла, и мы решили, что теперь тайна никогда не откроется.

– Перед смертью она успела оставить тайное послание для Марка – всего лишь несколько значков в своем молитвеннике, но так он мог узнать ее группу крови.

– Да, мы понимали, что здесь кроется опасность. Роналд брал кровь на анализ у нас троих. Однако после смерти Эвелин нам уже нечего было больше беспокоиться.

Наступила затяжная пауза. К мосту с противоположной стороны приближалась маленькая группа туристов.

– Как ни печально, – сказала мисс Лиминг, – но Роналд никогда не любил сына. Дед его обожал, что верно, то верно. Половину своего состояния он сразу отвалил Эвелин, а потом эти деньги автоматически отошли к ее мужу. Другую половину должен был получить Марк по достижении двадцатипятилетия. Но нет, Роналд не любил Марка и мне запрещал. Я издали наблюдала, как он растет и взрослеет, но проявлять свою любовь к нему мне не давали. Я связала для него множество свитеров. Бедный Марк думал, наверное, что я чокнутая – странная женщина, неудачница, без которой его отец не мог обойтись, но на которой никогда бы не женился.

– Кое-какие его вещи остались в коттедже. Что мне с ними делать?

– Отдайте кому-нибудь, кто в них может нуждаться.

– Хорошо, а как быть с его книгами?

– Избавьтесь и от них как-нибудь. Я больше в том коттедже не появлюсь. Распорядитесь всем сами, пожалуйста.

Туристы подошли теперь совсем близко к ним, но не обращали на двух женщин никакого внимания, поглощенные собственной болтовней. Мисс Лиминг достала из кармана небольшой конверт и протянула его Корделии.

– Здесь я написала краткое признание. Ни слова ни о Марке, ни о том, чем закончилось ваше расследование. Это заявление, что я застрелила Роналда Кэллендера сразу же после того, как вы от него вышли, а потом принудила вас поддержать версию о его самоубийстве. Положите это в надежное место. Кто знает, может быть, когда-нибудь этот листок бумаги сможет вам пригодиться.

Корделия не стала вскрывать конверт.

– Поздно, – сказала она. – Если вы сожалели о том, что сделано, нужно было признаться раньше.

– Ни о чем я не сожалела. Я и теперь рада, что мы поступили именно так. Только подумайте, вдруг следствие будет возобновлено?

– Но ведь дело закрыто! Об этом говорилось в следственном заключении.

– Не забывайте, что у Роналда были очень влиятельные друзья. Они обладают властью и время от времени любят ею пользоваться хотя бы только ради того, чтобы убедиться в своем могуществе.

– Следствие они возобновить не могут. Если не ошибаюсь, вердикт можно теперь отменить только указом парламента.

– Да, но они могут начать задавать вопросы. Начнут нашептывать здесь и там, пока не раздуют это дело вновь. Такие уж это люди.

– У вас огонька не найдется? – спросила вдруг Корделия.

Не говоря ни слова, мисс Лиминг открыла сумку и протянула Корделии элегантную серебристую зажигалку. Корделия не курила, и зажигалка сработала в ее руке только с третьего раза. Она слегка перегнулась через ограждение и подожгла уголок конверта.

В ярком солнечном свете огонек зажигалки был почти невидим. Бумага быстро занялась, и когда пламя стало подбираться к ее пальцам, Корделия их разжала, и конверт, описав спираль, окунулся в реку.

– Ваш возлюбленный застрелился, – сказала Корделия, – и это единственное, что нам с вами следует навсегда запомнить.

* * *

Обратно они возвращались молча. Корделия оставила «мини» на стоянке прямо у ограды часовни, «ровер» мисс Лиминг был припаркован дальше по улице. Она пожала Корделии руку и попрощалась так небрежно, словно обе жили в Кембридже и встречались чуть не каждый день. «Встретимся ли мы когда-нибудь еще раз?» – думала Корделия, глядя ей вслед. Ей трудно было осознать, что они и виделись-то всего четыре раза. Между ними практически не было ничего общего, и в то же время они без колебаний вручили свои судьбы в руки друг друга. Бывали мгновения, когда их общая тайна потрясала Корделию своей огромностью, но случалось это все реже и реже. Со временем она перестанет казаться ей такой уж важной. Жизнь будет продолжать свое течение. Конечно, совсем такие вещи не забываются. И может быть, когда-нибудь, натолкнувшись друг на друга в фойе театра или в ресторане и все вдруг вспомнив, они с недоумением будут думать: неужели все это случилось с нами на самом деле? Уже сейчас, всего через четыре дня после окончания расследования, смерть Роналда Кэллендера начинала в сознании Корделии занимать какую-то нишу в пусть и недалеком, но прошлом.

Теперь не было ничего, что удерживало бы ее в коттедже. Она сделала там тщательную уборку, хотя знала, что туда никто не войдет, может быть, много месяцев. Она наведалась в сарай и снова встала перед проблемой, что делать с кастрюлей и бутылкой с прокисшим молоком. Сначала ею овладел порыв спустить все это в унитаз. Но все-таки это были доказательства. Ей они не понадобятся, но разве это основание их уничтожать? Поэтому в конце концов она решила прежде сфотографировать оба этих предмета с их содержимым, установив их на кухонном столике. Эта операция ей самой казалась бессмысленной и даже странной, и она была рада, когда дело было закончено. Под конец она тщательно вымыла бутылку и кастрюлю и поставила в шкаф.

В последнюю очередь она собрала свою сумку, снаряжение и вместе с вещами Марка уложила в багажник «мини». При этом она вспомнила неожиданно о докторе Глэдвине – вот кому могли действительно пригодиться теплые шерстяные свитеры! Но нет – подобный жест имел право сделать только сам Марк.

Она заперла дверь и положила ключ под большой камень рядом с ней. Ей не хотелось встречаться вновь с мисс Маркленд или с кем-то еще из этой семьи. Вернувшись в Лондон, она напишет им письмо с изъявлением признательности и объяснит, где найти ключ. Отъезжая от коттеджа, она не оглянулась. Дело Марка Кэллендера было окончено.

Глава VII

На следующее утро она пришла к себе в контору ровно в девять. С того дня в Лондоне установилась необыкновенная жара, и, когда она открыла окно, дуновение теплого воздуха подняло со стола облачко пыли. Ее ждало только одно письмо в удлиненном конверте с адресом адвокатов сэра Роналда Кэллендера:

«Уважаемая леди! – говорилось в нем. – К сему прилагается чек на 30 фунтов стерлингов в качестве компенсации издержек, произведенных Вами при расследовании по поручению сэра Роналда Кэллендера обстоятельств смерти его сына, Марка. Если сумма Вас устраивает, подпишите и вышлите нам, пожалуйста, квитанцию в ее получении».

Что ж, как верно сказала мисс Лиминг, это поможет ей уплатить штраф. На оставшиеся у нее деньги она может содержать агентство еще месяц. А потом, если заказов больше не будет, придется снова становиться стенографисткой и искать временную работу. Об этой перспективе она подумала без всякого энтузиазма.

Усевшись за машинку в предбаннике, она решила распечатать двадцать рекламных писем, которые нужно было разослать последним из лондонских юристов и адвокатов, значившихся в их списке. Текст навел на нее удручающую тоску. Составил его Берни, исчеркав и скомкав листов десять бумаги, и тогда он показался им обоим вполне приемлемым. Теперь, после смерти Берни и расследования дела Марка Кэллендера, на многие вещи она смотрела иначе. Помпезные фразы о «профессиональных услугах высочайшего класса» и «опытных детективах при умеренных расценках» казались ей сейчас не только глупостью чистой воды, но и глупостью опасной. Она силилась вспомнить, нет ли в административном кодексе пункта, карающего за введение клиентов в заблуждение. Впрочем, что касается умеренных расценок и гарантии сохранения тайны, то это святая истина. Как жаль, подумала Корделия, что она не может взять рекомендательное письмо от мисс Лиминг: «Создаем фальшивые алиби, помогаем убийцам уйти от ответа со стопроцентной гарантией, за лжесвидетельство – отдельная плата по двойному тарифу!»

Хотя телефон зазвонил негромко, она вздрогнула. В конторе стояла такая тишина, что как-то не верилось, что сюда могут позвонить. Она несколько секунд с суеверным страхом смотрела на аппарат, прежде чем сняла трубку.

Голос звучал спокойно и уверенно. В нем не было ни тени угрозы, но Корделии показалось зловещим каждое слово:

– Это мисс Корделия Грей? Вас беспокоят из Нового Скотленд-Ярда. Не могли бы вы найти время, чтобы заглянуть к нам сегодня во второй половине дня? Комиссар Далглиш хочет с вами встретиться.

* * *

Десять дней спустя Корделию вызвали в Новый Скотленд-Ярд уже в третий раз. Этот железобетонный бастион на Виктория-стрит был ей теперь хорошо знаком, но все же, входя в него, она по-прежнему чувствовала, что оставляет снаружи какую-то частичку самой себя, как оставляют обувь при входе в мечеть.

Личность комиссара Далглиша не наложила на его кабинет почти никакого отпечатка. Здесь рядами стояли книги, но все это были справочники и своды законов, сборники парламентских указов и словари. Единственным украшением стен была огромная акварель с пейзажем лондонской набережной в серых и охряных тонах. Как и в первые два ее визита, на его столе в вазе стоял букет цветов – настоящих садовых роз, а не магазинных, лишенных всякого аромата и как будто неживых.

Хотя Берни немало почерпнул у этого человека, он никогда не описывал Корделии его внешность, а поскольку рассказы о нем и так наскучили ей до смерти, сама она не просила об этом. Портрет, который она себе воображала, был полной противоположностью этому высокому, суховатому человеку, который при первой встрече поднялся и протянул ей через стол руку. Ему было за сорок, но она представляла его себе еще старше. Брюнет, очень рослый и узкий в кости, а ей рисовался блондин с кряжистой, плотной фигурой. Разговаривал он с ней как с ровней, не делая скидок ни на ее пол, ни на возраст. Его участливый тон расслаблял, и Корделия вынуждена была все время напоминать себе, что перед нею человек холодный и жестокий – ведь это он так бесчеловечно обошелся с Берни!

Наедине они никогда не оставались. Каждый раз сбоку у стола сидела женщина в полицейской форме, которая была представлена ей как сержант Манниринг. Она вела протокол.

Хорошо, что перед первой встречей у Корделии было время обдумать тактику поведения. Она понимала, что опасно скрывать факты, которые легко проверить. Поэтому она решила рассказать, если ее попросят об этом, что она расспрашивала о Марке Тиллингов и его куратора, что встречалась с миссис Годдард и навещала доктора Глэдвина. Утаить она собиралась покушение на свою жизнь и посещение архива в Сомерсет-хаусе. И конечно, она сразу же определила ключевые факты, рассказывать о которых нельзя было ни в коем случае: убийство Роналда Кэллендера, послание в молитвеннике, подлинные обстоятельства смерти Марка. Ей нельзя давать вовлечь себя в обсуждение этого расследования, нельзя много рассказывать о себе самой, своей жизни, работе, планах. Она помнила слова Берни. «Как ни печально, но в этой стране невозможно заставить человека говорить, если он сам не захочет. Полицию спасает только то, что большинство людей просто не в состоянии держать язык за зубами. И чем образованнее, тем легче. Эти так и рвутся показать, до чего они умные. И как только вы заставили такого говорить о деле, пусть даже в самых общих чертах, считайте, что он у вас в руках». Помнила она и тот совет, который сама дала мисс Лиминг, – ничего не сочинять, не придумывать, не бояться сказать, что чего-то не помнишь.

– Вы уже позаботились об адвокате? – Этим вопросом начал на этот раз их беседу комиссар.

– У меня нет адвоката.

– Юридическое общество может снабдить вас списком наиболее надежных и опытных из них. На вашем месте я бы серьезно подумал об этом.

– Но ведь мне придется ему заплатить, так ведь? Да и зачем мне адвокат, если все, что я вам говорю, – правда?

– Поверьте моему опыту, как только люди начинают говорить правду, у них, как правило, и появляется необходимость в адвокате.

– Я все время говорила вам правду. С какой стати мне вас обманывать?

Этот чисто риторический вопрос был ошибкой. Комиссар ответил на него так серьезно, словно она и в самом деле не понимала этого:

– Вы можете врать, чтобы выгородить себя, хотя это кажется мне маловероятным, или кого-то другого. Вами может руководить при этом любовь, страх или чувство справедливости. Каждого из людей, которые имеют отношение к этому делу, вы знали очень недолго. Поэтому любовь отпадает. Запугать вас, насколько я могу судить, тоже не так-то легко. Остается чувство справедливости. А стоит его ложно истолковать, мисс Грей, как это становится крайне опасно.

Ее допрашивали не в первый раз. Кембриджская полиция хорошо знала свое дело. Но впервые перед ней сидел человек, который знал. Знал, что она лжет, что Марк Кэллендер вовсе не покончил с собой, знал – чувствовала Корделия с нарастающей безнадежностью – все, что только можно было знать. Ей необходимо стряхнуть с себя это чувство. Он ведь ни в чем не может быть уверен. У него нет ни одного серьезного доказательства. Нет и не будет. Только два человека могли сказать ему правду: она сама и мисс Лиминг. Что касается ее, она ничего не скажет. Он может навалиться на нее всей мощью своей безупречной логики, истратить все свое терпение, всю свою хитрость – она не заговорит. А в этой стране невозможно заставить человека говорить против его воли.

Не дождавшись ее ответа, комиссар продолжал:

– Ну что ж, давайте вспомним, к чему мы с вами пришли. В результате предпринятого вами расследования вы заподозрили, что Марк Кэллендер мог быть убит. Мне вы не хотели признаться в этом, но совершенно ясно высказали свои подозрения в разговоре с сержантом Маскеллом из кембриджской полиции. Потом вы разыскали няню матери Марка и узнали от нее кое-что о его детстве, семейной жизни Кэллендеров, смерти миссис Эвелин Кэллендер. Оттуда вы направились навестить доктора Глэдвина, у которого когда-то наблюдалась миссис Кэллендер. Затем с помощью элементарного трюка вам удалось установить группу крови сэра Роналда. Зачем? Причина может быть только одна: вы заподозрили, что Марк не был сыном собственных родителей. Затем вы отправились в Сомерсет-хаус и ознакомились с завещанием мистера Джорджа Боттли. Логичный ход. Я бы действовал так же. Если подозреваешь, что совершено убийство, установи в первую очередь, кому оно могло быть выгодно.

Значит, им известно про Сомерсет-хаус и звонок доктору Янкелю! Что ж, этого и следовало ожидать. По крайней мере ей сделали комплимент: она поступила, как поступил бы опытный следователь.

Корделия продолжала хранить молчание.

– Вы забыли упомянуть о своем падении в колодец, – сказал комиссар. – Я узнал об этом от мисс Маркленд.

– О, это получилось случайно. Я смутно помню, как это произошло. Должно быть, я решила обследовать колодец и чересчур перегнулась через край.

– А вот я не думаю, что это был несчастный случай, мисс Грей. Вы не смогли бы сдвинуть крышку без помощи веревки. Хотя веревка там, конечно, была – на нее наступила мисс Маркленд, когда подошла к колодцу. Но только она лежала в стороне и была аккуратно свернута. Вряд ли вы стали бы отвязывать ее, прежде чем заглянуть в колодец.

– Не знаю. Я плохо помню этот момент. Я действительно пришла в себя, только когда упала в воду. И вообще я не понимаю, какое все это может иметь отношение к смерти Роналда Кэллендера?

– Связь может быть самая прямая. Если вас пытались убить, а я полагаю, что так оно и было, то убийцей мог быть некто из Гарфорт-хауса.

– Почему?

– Потому что покушение, весьма вероятно, было связано с вашим расследованием. Вы стали для кого-то опасны. Убийство – дело серьезное. Профессионал никогда не пойдет на него, если не будет абсолютно уверен, что другого выхода нет. А начинающие преступники и вовсе крайне редко совершают предумышленные убийства. Таким образом вы, мисс Грей, должны были представлять для кого-то смертельную угрозу. Крышку задвинули после вашего падения. Вы не могли провалиться сквозь нее. Корделия упорно молчала.

– Мисс Маркленд сказала мне, – продолжал он, – что не хотела оставлять вас одну после того, как вы были спасены. Вы, однако, настаивали, чтобы она ушла, и сказали, что вам нечего бояться, потому что у вас есть оружие.

Корделия сама удивилась, до чего обидело ее это маленькое предательство. Но разве могла она в чем-то винить мисс Маркленд? Комиссар наверняка сумел подобрать к ней ключик. Он вполне мог убедить ее, что своей откровенностью она только поможет Корделии. Что ж, теперь она чувствует себя вправе ответить мисс Маркленд тем же. И по меньшей мере эта часть ее показаний будет чистейшей правдой.

– Я придумала это, чтобы избавиться от нее. Она навязывалась мне с какой-то жуткой историей о том, как ее незаконнорожденный сын свалился в колодец и утонул. Поймите, я только что чудом спаслась сама. В тот момент я просто не в состоянии была это выслушивать. Я соврала ей про пистолет, чтобы она ушла. Я не просила ее исповедоваться передо мной.

– А может быть, вы все-таки хотели отделаться от нее по другой причине? Разве вы не догадывались, что убийца вернется позже вечером и отодвинет крышку колодца, чтобы ваша смерть выглядела как несчастный случай?

– Если бы я предполагала хотя бы малейшую опасность, я бы на коленях умоляла ее взять меня к себе в дом. В этом случае я бы ни за что не осталась в коттедже безоружная.

– Вот этому, мисс Грей, я охотно верю. Вы ни за что не остались бы в коттедже одна на ночь глядя, не будь при вас пистолета.

Впервые Корделии стало по-настоящему страшно. Все это уже не игра. Это еще было похоже на игру в кембриджской полиции. Хотя там одна из сторон даже не подозревала, что играет. Теперь все было пугающе серьезно. Если он заставит ее сказать правду, она сядет в тюрьму. Ее признают соучастницей. Сколько лет полагается тем, кто покрывает убийц? Она читала где-то, что в камерах Холлоуэ страшно воняет. У нее отберут одежду и посадят под замок. Говорят, оттуда выпускают досрочно за хорошее поведение, но только как можно быть хорошим в тюрьме? А что с ней будет потом, когда она выйдет на свободу? Кто возьмет ее на работу? Разве может быть действительно свободным тот, на кого навсегда навесили ярлык: преступник?

Она волновалась за мисс Лиминг. Где она сейчас? Спросить у Далглиша она не осмеливалась – имя мисс Лиминг в их разговоре вообще едва ли упоминалось. Быть может, как раз в это время ее тоже допрашивают в одной из соседних комнат. Сумеет ли она устоять? Устроят ли им очную ставку? Вдруг прямо сейчас распахнется дверь и введут мисс Лиминг – жалкую, сломленную, растерянную. Ведь это же их обычная тактика. Они допрашивают подозреваемых по отдельности, пока не расколется самый слабый из них. Кто же из них двоих окажется слабее?

В голосе комиссара ей теперь начали мерещиться нотки сочувствия:

– У нас имеются свидетельские показания о том, что в тот вечер пистолет находился у вас. Один водитель заметил припаркованную у обочины машину примерно в трех милях от Гарфорт-хауса, и когда он остановился, чтобы спросить, не нужна ли помощь, молодая женщина прогнала его, пригрозив пистолетом.

Корделии живо вспомнился тот момент, когда свежесть и покой летней ночи были нарушены его омерзительным горячим дыханием.

– Этот человек был нетрезв. Его, наверное, остановила полиция, чтобы проверить на индикаторе, и тогда он наплел эти небылицы. Не знаю, чего он хотел добиться, но только он соврал. Повторяю еще раз, пистолет забрал у меня сэр Роналд.

– Боюсь, он будет настаивать на своих показаниях. Вас он еще не опознал, а вот вашу машину описал довольно точно. По его словам, он остановился, потому что решил, что у вас поломка и требуется помощь, а вы не поняли его и вынули оружие.

– Уверяю вас, я отлично поняла, чего он хотел. Но никаким пистолетом я ему не грозила.

– Что вы ему сказали?

– Убирайтесь, а то буду стрелять.

– Без пистолета это была бы пустая угроза.

– Естественно, но на него она подействовала.

– Так что же произошло на самом деле?

– У меня под рукой был гаечный ключ, и когда он полез ко мне в машину, я сунула его прямо ему в нос. Нужно было вообще ничего не соображать, чтобы принять гаечный ключ за пистолет.

Он ведь действительно плохо соображал. Единственный свидетель, который видел в ее руках пистолет, был нетрезв. Она знала, что это ее маленькая победа. Она подавила возникшее на мгновение желание слегка изменить свою версию. Нет, Берни был прав, она вовремя вспомнила его совет – то есть совет самого комиссара: «Цепляйтесь за свои первоначальные показания. Ничто не действует на судей лучше, чем постоянство».

Комиссар опять что-то говорил. Ей приходилось делать усилие, чтобы следить за его рассуждениями. Ею овладевала усталость – она плохо спала последнее время.

– Полагаю, что в ночь своей гибели Крисс Ланн наведывался именно к вам. Как еще он мог оказаться на той дороге? Один из свидетелей аварии говорит, что его фургончик вылетел на перекресток так, словно сам дьявол гнался за ним. Кто-то его преследовал. Не вы ли, мисс Грей?

– Я уже говорила вам, что направлялась в то время к сэру Роналду.

– В такой-то час и в такой спешке?

– Мне необходимо было срочно уведомить его, что я прекращаю работу. Я не могла ждать.

– И все-таки вы ждали. Вы заснули прямо в машине и приехали в Гарфорт-хаус только через час после того, как вас видели на месте столкновения.

– Мне пришлось остановиться. Я так устала, что вести машину было просто небезопасно.

– Верно. Но вы знали также, что теперь можете спать спокойно. Тот, кого вы боялись, был мертв. Верно?

Корделия не ответила. В комнате повисло тягостное молчание. Больше всего ей хотелось сейчас иметь человека, с которым можно было бы обсудить убийство сэра Роналда Кэллендера. Берни тут не годился бы. Моральная дилемма, лежавшая в основе этого преступления, для него не значила бы ничего. Он бы отмел ее в сторону, чтобы она не мешала ему сопоставлять очевидные в его понимании факты. Вот комиссар был способен ее понять. Она легко могла себе вообразить разговор по душам с ним. Сэр Роналд сказал, что любовь разрушительнее ненависти. Неужели Далглиш исповедует эту же мрачную философию?

Ей очень хотелось спросить его об этом. Но здесь-то и подстерегала ее главная опасность. Нет, нужно давить в себе порыв довериться ему. Интересно, он догадывается, что она сейчас чувствует? Может быть, это тоже всего лишь уловка, метод допроса?

В дверь постучали. Вошел констебль и передал комиссару записку. Пока он читал ее, в комнате стояла тишина. Корделия следила за его лицом. Оно было серьезно и не выдавало никаких эмоций. Он еще долго молча смотрел на этот листок бумаги после того, как вник в его немногословное содержание.

– Это об одной вашей знакомой, – сказал он наконец. – Мисс Лиминг… Два дня назад она погибла в автомобильной катастрофе у побережья к югу от Амалфи. Здесь сообщается, что ее опознали.

От ужаса и одновременно неимоверного облегчения Корделия почувствовала настоящий приступ тошноты. Она стиснула пальцы, ее затрясло в ознобе, на лбу выступила холодная испарина. Ей и в голову не приходило, что он мог ее обмануть. Она считала его человеком безжалостным и расчетливым, но почему-то была уверена, что лгать он не способен.

– Я могу идти домой? – спросила она едва слышно.

– Да. Я не вижу причин дольше вас здесь задерживать.

– Она не убивала сэра Роналда. Он забрал у меня пистолет. Забрал…

Ком встал у нее в горле, и слова не шли.

– Это я уже слышал, – сказал комиссар. – Вряд ли стоит все это повторять.

– Когда я теперь должна к вам явиться?

– Вам нет смысла сюда возвращаться. Разве что вы передумаете и захотите дать новые показания. А пока – все.

Итак, она одержала победу! Она свободна! Она в безопасности, и теперь, когда мисс Лиминг не стало, ее безопасность зависит только от нее самой. Ей даже не нужно вновь приходить сюда, в этот ужасный дом. Облегчение пришло так неожиданно, так невероятно, что она не могла больше этого выносить и разрыдалась – бурно, не в силах сдерживаться. Она смутно слышала участливые охи сержанта Маннеринг, прижимая к лицу белый носовой платок, который протянул ей комиссар. Даже в этом состоянии она понимала, как странно, что горюет она не о себе, а о бедняге Берни. И, оторвав от пахнущего свежестью платка распухшее от слез лицо, она бросила комиссару Далглишу самый нелепый из упреков:

– Вы его уволили, а потом даже не поинтересовались, как он перебивается… Даже на похороны не пришли!

Он перенес свой стул и сел с ней рядом. Ей подали стакан воды – она только сейчас заметила, что ее мучает жажда. Выслушав ее, комиссар сказал:

– Я очень сожалею о вашем друге. Мне как-то не приходило в голову, что вашим партнером мог быть тот самый Берни Прайд, который когда-то у меня работал. Скажу вам больше – к стыду своему, я совершенно забыл о его существовании. Знай я о том, что вы с ним были как-то связаны, дело могло получить другой оборот. Может быть, хотя бы это послужило вам утешением?

– Вы вышвырнули его на улицу. Единственное, о чем он в жизни мечтал, – это быть детективом. Вы лишили его такой возможности.

– Боюсь, что кадровая политика нашего управления несколько сложнее, чем вы себе представляете. Вы правы только в том, что он действительно вполне мог остаться на работе в полиции. В любом подразделении, кроме моего. Детектива из него не вышло.

– Неужели он был так плох?

– Представьте, да. Правда, сейчас я невольно начинаю думать, что я мог его недооценивать.

Корделия повернулась, чтобы отдать ему пустой стакан, и их взгляды встретились. Она слабо улыбнулась. Как жаль, что этих слов комиссара не мог слышать Берни!

* * *

Всего через полчаса комиссар Далглиш сидел в кабинете заместителя министра. Эти два человека относились друг к другу с неприязнью, но только один из них знал об этом, и как раз тот, кому было на это плевать. Далглиш доложил об исходе дела четко, логично, не заглядывая в свои записи. Такова была его привычка, и шеф скрепя сердце признавал, что эта манера ему импонирует.

– Я надеюсь, вы поймете, сэр, – закончил свое сообщение Далглиш, – почему я предлагаю ничего этого не вносить в официальный отчет. Настоящих доказательств у нас нет. А интуиция, как любил говаривать Берни Прайд, отменный слуга, но скверный хозяин. Господи, как он доставал нас своими банальностями! И это при том, что он не был глуп или полностью лишен способностей. Просто у него все валилось из рук, все рассыпалось в прах, даже идеи. Зато память у него была как учебник по истории криминалистики. Вы помните дело об убийстве Клэндона, сэр? Кажется, это было в 1954 году?

– Вы считаете, я должен помнить такие вещи?

– Нет, сэр, жаль только, что о нем не вспомнил вовремя я.

– Я не совсем понимаю, о чем вы толкуете, Адам. Вижу я только вот что. Вы подозревали, что сэр Роналд Кэллендер убил своего сына. Сэр Роналд мертв. Вы предполагали, что Кристофер Ланн покушался на жизнь Корделии Грей. Ланн мертв. Далее вы заподозрили Элизабет Лиминг в убийстве сэра Роналда. Мисс Лиминг погибла.

– Боюсь, что так, сэр.

– Ну и оставьте все как есть. Вчера нашему министру звонил Хью Тиллинг – психиатр с мировым именем. Он просто вне себя, его детей допрашивали в связи с делом Марка Кэллендера. Если вам угодно, я могу объяснить мистеру Тиллингу, в чем состоят обязанности каждого гражданина перед обществом. Но только даст ли нам что-нибудь дальнейший допрос его отпрысков?

– Вряд ли.

– Как, видимо, не стоит беспокоить и небезызвестного месье по поводу той молодой француженки, которая навещала Марка Кэллендера в его жилище?

– Да, сэр, не стоит. Есть только один человек, который может сказать нам всю правду, но она устоит перед любым допросом. В отличие от большинства преступников она лишена всякого, даже подсознательного чувства вины.

– Так что же мне доложить министру?

– Передайте ему, что у нас нет оснований пересматривать заключение следствия.

* * *

В конторе на Кингли-стрит все было по-прежнему, с той лишь разницей, что перед дверью Корделию ждал посетитель – средних лет мужчина с маленькими бегающими глазками на мясистом лице.

– Мисс Грей? А я уже почти что решил махнуть на вас рукой. Моя фамилия – Филдинг. Я шел по улице, увидел вашу вывеску и подумал, что это как раз то, что мне нужно.

Он оглядел Корделию острым беспокойным взглядом.

– А вы, знаете ли, не очень-то похожи на частного сыщика, – подытожил он свои наблюдения.

– Я могу быть вам чем-нибудь полезна? – спросила Корделия.

Мужчина потоптался на месте.

– Это по поводу дамы моего сердца, – сказал он. – Мне кажется, она завела себе кого-то на стороне. А в таких делах всякий предпочтет полную ясность. Вы меня понимаете?

– Понимаю, мистер Филдинг, – ответила Корделия, поворачивая ключ в замке. – Проходите, пожалуйста.

Рекс Стаут

«В лучших семействах»

1

В том, что миссис Рэкхем договаривалась о встрече, плотно прижав палец к губам, не было ничего удивительного. Что необычного может быть в этом жесте, если люди попадают в такой переплет, когда им не остается ничего другого, как обратиться за помощью к Ниро Вульфу?

Впрочем, в данном случае я несколько преувеличил насчет пальца, поскольку мы беседовали с миссис Барри Рэкхем по телефону. Все дело было в ее голосе, приглушенном и нервозном, к тому же она без конца повторяла, что вопрос у нее совершенно, ну совершенно конфиденциальный — даже после того, как я клятвенно заверил, что мы вовсе не всякий раз спешим известить прессу о том, что уговорились с кем-то о деловом свидании. Заканчивая разговор, она еще раз не поленилась напомнить, что предпочитает переговорить с мистером Вульфом с глазу на глаз, так что, повесив трубку, я решил, что не лишним будет позвонить в банк мистеру Митчеллу, а также в «Газетт» Лону Коэну, чтобы аккуратно навести справки о возможном клиенте. Естественно, главным образом меня интересовало, насколько она платежеспособна. Что ж, сведения оказались утешительными: стоила она добрых четыре миллиона, а то и все пять. Ладно, пусть четыре, и пусть даже Вульф выставит счет лишь на половину этой суммы, все равно этого хватит, чтобы оплачивать мое жалованье (а я являюсь помощником и доверенным секретарем Вульфа, а также по совместительству назойливым кусакой-оводом, который не дает ему бить баклуши) в течение ближайших ста шестидесяти семи лет; добавлю к тому же, что, постоянно проживая в доме Вульфа, я имею еще и стол и крышу над головой. Так что, как ни крути, я буду обеспечен по гроб жизни, если, конечно, она оценит оказанные ей сыскные услуги в два миллиона.

А она вполне могла позволить себе такое, судя по ее виду и поведению на следующее утро, в пятницу, в 11:05, когда раздался звонок и я открыл ей дверь. Рядом с ней на крыльце стоял какой-то мужчина, а она, метнув рысий взгляд на восток, потом на запад, оттеснила его плечом, резво проскочила в дом, уцепила меня за рукав и заявила громким шепотом:

— Вы не Ниро Вульф!

В тот же миг она отпустила меня, схватила за локоть своего провожатого, перетащила его через порог и громогласно повелела:

— Зайди и закрой дверь!

Ну точь-в-точь как герцогиня в лавке ростовщика.

Я, правда, всегда считал, что герцогиня должна выглядеть более привлекательной. Я успел как следует разглядеть эту парочку, пока развешивал взятые из рук мужчины пальто и шляпу. Выглядела миссис Рэкхем парадоксально: все, что выше шеи, было худым и костлявым, а ниже — наоборот, пышным и даже чересчур. На щеках, скулах и подбородке кожа была гладкая, туго натянутая, а вот вокруг рта и носа разбегались сеточки морщин.

Помогая ей снять меховое манто, я сказал:

— Послушайте, миссис Рэкхем, вы ведь пришли посоветоваться с Ниро Вульфом, не так ли?

— Да, — прошептала она. Потом кивнула и громко добавила: — Естественно.

— Тогда перестаньте дрожать, если можете, конечно. Мистеру Вульфу крайне неприятно, когда женщина дрожит: он может даже вбить себе в голову, что вы собираетесь закатить истерику, и тогда никто на свете не заставит его выслушать вас. Так что глубоко вдохните и постарайтесь взять себя в руки.

— Ты в машине всю дорогу дрожала, — добавил ее спутник приятным баритоном.

— Ничего подобного! — отрезала миссис Рэкхем. Не дождавшись возражений, она повернулась ко мне. — Это мой кузен, Кэлвин Лидс. Он не хотел, чтобы я приезжала к вам, но я тем не менее захватила его с собой. Где мистер Вульф?

Я указал на дверь, ведущую в кабинет, пошел, распахнул ее и провел их внутрь.

Мне до сих пор так и не удалось понять, чем руководствуется Вульф, решая, вставать ли ему на ноги или нет, когда в его кабинет входит женщина. Если причины у него на то объективны, то они слишком сложны для моего разумения, если же они личные, тогда их столько, что я даже не знаю, с какой начинать. На сей раз Вульф не счел нужным даже слегка привстать из-за стола в углу возле окна, а довольствовался сухим кивком и каким-то невнятным бормотанием в ответ на представления. В первый миг мне показалось, что миссис Рэкхем смотрит на него с укоризной за его дурные манеры, но потом я сообразил, что она попросту остолбенела, не в силах воспринять, что он такой необъятный и толстый. Я-то уже настолько привык к размерам его туши, что стал потихоньку забывать о том, как это зрелище поражает людей, которые видят Вульфа впервые.

Он ткнул большим пальцем в направлении красного кожаного кресла перед столом и буркнул:

— Садитесь, мадам.

Она приблизилась и села. Я тоже уселся за свой стол, стоявший под углом к столу Вульфа. Кэлвин Лидс, кузен, присаживался дважды, сначала на кушетку у двери, а потом на стул, который я к нему придвинул. На первый взгляд я бы рискнул предположить, что и он, и миссис Рэкхем появились на свет одновременно с двадцатым веком, хотя кузен, возможно, был чуть-чуть постарше. Кожа на его грубоватом лице казалась задубевшей, волосы, некогда темные, изрядно поседели, но при своем среднем росте и весе он сохранял вполне приличную резвость и живость. Он уже успел оглядеться по сторонам и теперь выжидательно смотрел на кузину.

Миссис Рэкхем обратилась к Вульфу:

— Пожалуй, вам не просто гоняться за преступниками, не так ли?

— Не знаю, — учтиво ответил он. — Я уже много лет этим не занимался, да и не собираюсь. За меня это делают другие. — Он указал на меня. — Мистер Гудвин, конечно, и еще кое-кто, когда требуется. А что, вам надо за кем-то гоняться?

— Да. — Она замолчала. Уголки ее рта подергивались. — Думаю, что да. Если, конечно, это можно делать без огласки, скрытно… Я имею в виду, чтобы никто об этом не знал. — Губы ее опять дернулись. — Мне страшно стыдно… в моем возрасте, впервые в жизни… обратиться к частному детективу по личному делу.

— Тогда тебе не следовало приходить, — мягко сказал Лидс.

— Тогда вы пришли слишком рано, — поправил Вульф.

— Слишком рано? Почему?

— Нужно было дождаться, пока дело не примет для вас такой срочный оборот или не сделается настолько серьезным, что вы больше не будете испытывать стыд, обращаясь ко мне, тем более, что я ценю свои услуги весьма дорого. — Он покачал головой. — Слишком рано. Возвращайтесь тогда и в том случае, когда поймете, что иначе нельзя.

— Ты слышишь, Сара? — спросил Лидс, не слишком, впрочем, настойчиво.

Не замечая его, она наклонилась и выпалила:

— Нет, нет, я уже пришла. Я должна знать! Я должна знать о моем муже!

Голова Вульфа резко дернулась, и он ожег меня испепеляющим взглядом. Я не отвел глаза и с достоинством ответил:

— Нет, сэр, это не так. В противном случае она солгала. Я предупредил, что мы не беремся за дела о супружеской неверности и не занимаемся слежкой за мужем и женой, но она заявила, что ее вопрос совсем в другом.

Отвернувшись от меня, он воззрился на нее:

— Желаете ли вы, чтобы мы установили слежку за вашим мужем?

— Я… я не знаю. Не думаю, что…

— Вы подозреваете его в измене?

— Нет! Ни в коем случае!

Вульф хрюкнул, откинулся на спинку кресла, поерзал, устраиваясь поудобнее, и буркнул:

— Расскажите обо всем по порядку.

Подбородок миссис Рэкхем мелко задрожал. Она взглянула на Лидса. Тот вскинул брови и потряс головой, но не отрицательно, а как бы представляя дело на усмотрение кузины. Вульф снова хрюкнул. Она посмотрела на него и уныло пролепетала:

— Я неврастеничка.

— А я не психиатр, — огрызнулся Вульф. — И я сомневаюсь, что…

Она оборвала его.

— Я всю жизнь была неврастеничкой. Я росла в одиночку, без братьев и сестер, моя мать умерла, когда мне было три года, а отец не уделял мне времени из-за моей отталкивающей внешности. Когда он умер — мне было двадцать, — я плакала на похоронах… не потому, что он умер, а потому, что он воспротивился бы тому, чтобы я стояла в такой близости от него — при отпевании, по дороге на кладбище или возле могилы.

Губы ее опять затряслись, но она уняла дрожь и взяла себя в руки.

— То, что я рассказываю, тайны ни для кого не составляет, но я хочу, чтобы вы поняли, зачем мне понадобилась помощь. Я так до сих пор и не знаю, почему мой первый муж женился на мне, так как он был вполне обеспечен и хорошо стоял на ногах, но прошло совсем немного времени, и он уже не выносил одного лишь моего вида, так же, как и мой отец. Поэтому я…

— Это вовсе не так, Сара, — вмешался Кэлвин Лидс. — Ты просто себе внушаешь…

— Вздор! — отмахнулась она. — Уж не такая я психопатка! Поэтому я подала на развод, который он, по-моему, воспринял с радостью, хотя был слишком хорошо воспитан, чтобы в том признаться, и я спешила покончить со всеми формальностями, чтобы скрыть от него свою беременность. Вскоре после развода у меня родился сын, и это, конечно, кое-что осложнило, но я воспитывала ребенка одна… и он был мой, только мой, до тех пор, пока не пошел на войну. Он никогда не проявлял ко мне неприязни, даже чисто внешне, в отличие от моего отца или мужа. Он не стыдился, что его мать такая уродина. Ему было хорошо со мной. Не так ли, Кэлвин?

— Конечно, — заверил Лидс и, кажется, вполне искренне.

Она согласно кивнула и умолкла, отрешенно глядя прямо перед собой. Потом вдруг вздрогнула, словно вспомнила про Вульфа:

— Да, перед тем, как отправиться на войну, он женился, причем на очень пригожей девушке. Это неправда, будто я хотела, чтобы его избранница походила на меня, но, естественно, я не могла не заметить, что он выбрал мою противоположность. Аннабель просто писаная красавица. Я гордилась, что она вышла за моего сына — это уравняло мои счеты с другими красивыми женщинами, которых я встречала и знала. Она думает, что я ее ненавижу, но это неправда. Таких нервозных людей, как я, нельзя судить по обычным меркам. Поймите меня правильно — я вовсе не виню Аннабель, так как прекрасно знаю, что когда из Германии пришла весть о гибели моего мальчика, ее потеря была более велика, чем моя. Тогда он был уже не мой, он принадлежал ей.

— Прошу прощения, — вежливо, но решительно вмешался Вульф. — Вы хотели посоветоваться со мной о вашем муже. Из ваших слов явствует, что вы разведены, верно?

— Нет, конечно! Я… — Она спохватилась. — Ох! Это же мой второй муж. Я просто хотела, чтобы вы все поняли.

— Попытаюсь. Давайте поговорим о нем.

— Его зовут Барри Рэкхем, — она произнесла имя так, словно владела на него авторским правом или, по меньшей мере, получила его в пожизненную аренду. — Он играл в регби в Йельском университете, потом получил место на Уолл-стрит и оставался на бирже до самой войны. В конце войны он дослужился до майора, хотя за четыре года мог достичь и большего. Поженились мы в 1946 году — три года и семь месяцев тому назад. Он на десять лет моложе меня.

Миссис Барри Рэкхем замолчала, не сводя глаз с лица Вульфа, словно ожидая комментария, но его не последовало. Вульф лишь сделал попытку подстегнуть ее, глухо произнеся:

— И потом?

— Я думаю, — сказала она, словно сдаваясь, — во всем Нью-Йорке не сыскать человека, который не был бы уверен, что Барри женился на мне только из-за денег. Все знают больше меня, потому что я никогда не задавала ему лишних вопросов, а он единственный, кому это доподлинно известно. В одном я убеждена: он не испытывает неловкости, глядя на меня. Это я точно знаю, поскольку я очень ранима и очень страдаю из-за этого, а он с самого начала не питал ко мне неприязни. Конечно, он понимает, как я выгляжу, насколько я безобразна, но он же в этом не виноват и его это не раздражает, даже…

Она прервалась, и щеки ее вспыхнули. Кэлвин Лидс кашлянул и заерзал на стуле. Вульф прикрыл глаза и через мгновение снова раскрыл их. Я не отводил от нее глаз, чтобы она не подумала, что меня смутил ее девичий румянец.

Впрочем, ей было не до меня.

— В любом случае, — продолжала миссис Рэкхем, когда ее щеки приобрели прежний оттенок, — я все держу в своих руках. Дом записан на мое имя, я оплачиваю все счета и содержание машины и все прочее, но я не выделяю ему никаких средств — это мы нигде не оговаривали. Хотя порой мне кажется, что это не совсем справедливо. Когда ему требовались деньги, я никогда не отказывала и не задавала никаких вопросов. Во всяком случае, почти никогда. Но на второй год совместной жизни запросы его увеличились, а на третий — возросли еще больше, и мне показалось, что это уже чересчур. Три раза я давала ему меньше денег, чем он просил, существенно меньше, а однажды вообще наотрез отказала — я по-прежнему ни о чем его не расспрашивала, но он сам объяснил, зачем ему деньги и попытался уговорить меня, достаточно, впрочем, тактично, но я настояла на своем. Я чувствовала, что надо как-то положить этому конец. Хотите знать, сколько он запросил?

— Не особенно, — пробурчал Вульф себе под нос.

— В последний раз, когда я ему отказала, он просил пятнадцать тысяч. — Она нагнулась вперед. — Больше он ко мне с такими просьбами не обращался. Это случилось семь месяцев назад, второго октября, и с тех пор он ни разу не просил денег, ни единого разу! А тратит он много, больше прежнего. Причем, на что он только не тратит — на прошлой неделе, например, закатил дорогой ужин на тридцать восемь мужчин в Университетском клубе. Я хочу знать, откуда у него деньги. Я уже давно об этом размышляю, месяца два, но я не знала, что мне предпринять. Я не могла довериться своему юристу или банкиру, никому, но и сама я была бессильна, поэтому я обратилась к своему кузену, Кэлвину Лидсу. — Она метнула на него взгляд. — Он сказал, что попробует что-нибудь выяснить, но так ничего и не узнал.

Все посмотрели на Лидса. Он поднял руку ладонью вверх.

— Ну, — начал он, не то оправдываясь, не то протестуя, — я же не профессиональный детектив. Я спросил его прямо в лоб, а он просто расхохотался. Ты же не хотела, чтобы кто-нибудь об этом узнал, поэтому я даже не пытался наводить справки. Я сделал все, что было в моих силах, Сара, сама знаешь.

— Мне кажется, — сказал Вульф, — что мистер Лидс поступил вполне здраво — не мудрствуя лукаво, взял и спросил самого мистера Рэкхема. А вам такое в голову не приходило?

— Конечно, приходило. Еще давно. И он ответил, что вложение капитала, которое он сделал, превосходно окупается.

— Может, так оно и есть. Почему бы и нет, в самом деле?

— О нет, только не у моего мужа. — В голосе не было и тени сомнения. — Уж я-то знаю, каков он с деньгами. Ему ни за что на свете не сделать удачного вложения. И еще: он стал реже бывать дома. Теперь я уже не всегда знаю, где он находится. Не хочу сказать, что он пропадает неделями или даже сутками, нет — иногда его нет днем, а порой вечером… и еще у него несколько раз случались встречи, которые он ни за что не хотел отложить, несмотря даже на то, что я просила, чтобы он…

Вульф хрюкнул, и она напустилась на него:

— Я знаю! По-вашему, я считаю, что я купила его с потрохами и он — моя собственность! Ничего подобного! Я хочу только быть как все жены, как обычная жена — не красивая и не безобразная, не богатая или бедная — просто жена! А разве жена не имеет права знать, откуда берутся деньги у ее мужа — разве она не должназнать? Будь вы женаты, неужели вы не хотелибы, чтобы она знала?

Вульф поморщился.

— Позвольте вам сказать, мадам, чего я нехочу. Я не хочу приниматься за это дело. Мне кажется, что вы сознательно водите меня за нос. Вы подозреваете, что ваш муж вас обманывает либо в семейной жизни, либо в финансовых вопросах, и вы хотите, чтобы я уличил его. — Он повернулся ко мне. — Арчи, придется тебе изменить формулировку. Отныне, когда будут просить о встрече, не говори, что мы не беремся только за дела о супружеской неверности и не занимаемся слежкой за мужем или женой. Сразу предупреждай, что мы ни за какие коврижки не возьмемся за то, чтобы изобличать мужа или жену, под каким бы соусом это не преподносили. Могу я спросить, что вы делаете, миссис Рэкхем?

Раскрыв сумочку коричневой кожи, она извлекла из нее чековую книжку и изящную золотую ручку. Затем положила чековую книжку на сумочку и принялась писать. Вопрос Вульфа так и остался висеть в воздухе, пока она не кончила писать. Потом вырвала чек, сунула книжечку и ручку в сумочку, защелкнула ее и посмотрела на Вульфа.

— Я вовсе не хочу, чтобы вы изобличали моего мужа, мистер Вульф. — Она держала чек кончиками пальцев, словно боясь обжечься. — Богом клянусь, что не хочу! Но я должна знать. Я безобразная, закомплексованная и вдобавок неврастеничка, а вы такой крупный, красивый, отважный, и вам сопутствует успех… Когда я осознала, что мне нужна помощь, а мой кузен не в состоянии мне помочь и обратиться мне некуда, я все тщательно взвесила. Я тайком навела о вас справки, так, чтобы никто про это не прознал, или, во всяком случае, не догадался, зачем мне это понадобилось. Конечно, если мой муж замыслил против меня что-то дурное, я с ним порву; но я вовсе не хочу, чтобы вы пытались вывести его на чистую воду, я хочу лишь знать правду. Вы величайший сыщик в мире, и вы честный человек. Я хочу заплатить вам только за то, чтобы вы выяснили, где и как мой муж зарабатывает деньги, и все. Вы не вправе отказать мне в этом. Просто не вправе.

Она встала с кресла, подошла и положила чек на стол.

— Здесь указана сумма в десять тысяч долларов, но я вовсе не считаю, что этого достаточно. Как вы скажете, столько я и заплачу. Но не вздумайте говорить, что я прошу вас изобличить его! Боже мой — изобличить его…

Я ей даже немного посочувствовал, хотя она относилась к той породе людей, которые искренне убеждены, что богачам все дозволено, стоит лишь потрясти мошной. Простые служащие, вроде частного детектива, например, таких обычно на дух не переносят. В некотором здравом смысле этим богатеям, конечно, не откажешь, но вот одного они никак не способны уразуметь — что нельзя всех мерить одной меркой.

Данный случай, впрочем, к таковым не относился, и я надеялся, что Вульф тоже это поймет. Он понял. Его банковский счет еще не оправился от кошмарного потрясения, случившегося пятнадцатого марта [4], каких-то три недели назад, не то бы он, конечно, заупрямился. Вульф нагнулся вперед, чтобы взглянуть на чек, перехватил мой взгляд, прочитал мои мысли, тяжело вздохнул и сказал:

— Блокнот, Арчи. Проклятье.

2

На следующее утро, в субботу, я сидел в кабинете и печатал итоговый отчет о деле, рассказывать о котором, извините, не стану, поскольку получил строжайший запрет упоминать о нем даже в миле от ближайшего газетчика или микрофона. Мы уже ввязались в дело миссис Рэкхем, благо я депонировал ее чек днем в пятницу, но пока еще ничего не предприняли, даже не позвонили ни по одному из телефонов, что она нам оставила, так как Вульф решил, что прежде всего мы должны познакомиться с ее мужем. Поскольку у Вульфа есть железное правило никогда не покидать дом по деловым вопросам, а у нас не было приличного предлога зазвать Барри Рэкхема к нам, завязать знакомство он поручил мне, и я уже придумал, как это устроить.

Миссис Рэкхем настаивала на том, что ее муж не должен ни знать, ни даже подозревать, что за ним ведут слежку, да и вообще никто не должен об этом знать, что, конечно, усложняло мою задачу. Она также решительно отвергла мое предложение пригласить меня на уик-энд в ее загородный дом в Вестчестере, где должна была собраться небольшая компания, под предлогом, что кто-то может опознать Арчи Гудвина как подручного Ниро Вульфа. И тогда Кэлвин Лидс внес предложение, которое было принято. В одном из уголков владений миссис Рэкхем ему принадлежал небольшой клочок земли, Хиллсайд Кеннелз [5], где он разводил породистых собак. Месяц назад кто-то отравил одну из собак ценной породы, и мы решили, что в субботу днем я отправлюсь туда под собственным именем — детектива Арчи Гудвина, который занимается расследованием отравления. А потом кузина пригласит Лидса в свое имение, Берчвейл, на ужин, и Лидс прихватит меня с собой.

И вот ясным субботним утром я сидел в кабинете (Вульф, как обычно, с девяти до одиннадцати торчал наверху, в оранжерее), заканчивая печатать отчет без особых помех, за исключением пары телефонных звонков, с которыми я справился сам, и одного, из-за которого мне пришлось побеспокоить Вульфа: некто из ресторана «Муммиани» на Фултон-стрит сообщил, что им только что завезли восемь фунтов свежей колбасы от Билла Дарста из Хэкеттстауна, и они готовы поделиться с Вульфом. Поскольку Вульф почитает Дарста за лучшего колбасника к западу от Шербура, он потребовал, чтобы колбасу немедленно доставили с посыльным, только ни в коем случае не в сухом льду.

Когда в одну минуту двенадцатого послышался шум спускающегося лифта, я положил перед собой на столе большой словарь, раскрыл его на букве «К» и уткнулся в него, не обращая внимания на Вульфа, который вошел в кабинет, прошествовал к изготовленному по специальному заказу креслу и сел. Он не сразу заметил, чем я занимаюсь, поскольку мысли его витали где-то далеко. Прежде чем позвонить Фрицу, чтобы тот принес пиво, он спросил:

— Колбасу доставили?

Не поднимая головы, я ответил, что нет.

Он дважды придавил кнопку — сигнал Фрицу о пиве, — откинулся на спинку кресла и хмуро воззрился на меня. Выражения его лица я видеть, конечно, не мог, так как был полностью поглощен чтением словаря, но оно легко угадывалось по тону.

— Что ты там разглядываешь? — спросил он.

— Да так, смотрю одно слово, — небрежно бросил я. — Проверяю вашу клиентку. Мне подумалось, что она невежда, коль назвала вас крупным — помните? Ан нет — оказалось, что она просто вам польстила. Вот, смотрите, черным по белому: «Крупный — большой, значительный, рослый, внушительных размеров». Например: «крупная сумма денег». Так что, выходит, вы и впрямь крупный детектив, то есть «внушительных размеров». — Я захлопнул словарь и водрузил его на место, жизнерадостно присовокупив:

— Век живи — век учись!

Увы, я зря старался. По всем правилам мне полагалось получить нахлобучку и еще долго выслушивать нравоучения, но, видно, сейчас он был слишком поглощен своими мыслями. Возможно, он даже не слышал меня. Когда Фриц принес пиво из кухни, Вульф достал из ящика стола золотую открывалку, которую преподнес ему благодарный клиент, и изрек:

— Хорошие новости, Фриц. Нам доставят колбасу от мистера Дарста — целых четыре фунта.

Глаза фрица засияли.

— Вот это да! Сегодня?

— С минуты на минуту. — Вульф налил пива. — И это вынуждает меня вновь вернуться к вопросу о гвоздике. Твое мнение?

— Я против, — твердо отрезал Фриц.

Вульф кивнул.

— Возможно, ты и прав. Подчеркиваю — возможно. Кстати, помнишь, что говорил на сей счет Марко Вукчич в прошлом году? Надо пригласить его на пиршество. В понедельник к обеду?

— Пожалуй, да, — согласился Фриц, — хотя мы договорились о том, что в понедельник нам доставят плоды ирги с икрой…

— Да, да, помню. — Вульф осушил стакан и вытер платком губы. Он всегда считал, что мужские платки должны пахнуть только пивом. — Значит, послезавтра за обедом Марко сначала полакомится колбасками, а потом отведает утку по-мондорски. — Он наклонился вперед и погрозил пальцем. — Теперь о луке-шалоте и свежем тимьяне: на твоем месте я не стал бы полагаться на мистера Колсона. Нас могут опять подвести. Арчи придется съездить к…

На этом месте Арчи пришлось идти отпирать дверь, что я сделал с превеликим удовольствием. Я высоко ценю, причем почти всегда, результаты глубокомысленных кулинарных бесед Фрица и Вульфа, когда блюда подают на стол, но сама болтовня действует мне на нервы. Так что, когда в дверь позвонили, я охотно оторвался от стула и заспешил в прихожую. На крыльце стоял моложавый субъект с приплюснутым носом и свертком в руках, в шапочке, на которой было написано «Служба доставки Флита». Я расписался на квитанции, закрыл дверь и двинулся к кабинету, перед которым меня ждал уже не только Фриц, но и сам Вульф, который проявляет недюжинное проворство в тех случаях, когда, как ему кажется, дело того стоит. Он принял сверток из моих рук и торжественно направился на кухню, сопровождаемый по пятам Фрицем и мною.

Небольшая картонка была заклеена липкой лентой. Вульф установил ее на длинном столе, достал со стойки нож, перерезал ленту и приподнял края крышки. Я всегда гордился своей реакцией, и в тот миг, когда послышалось шипение, я рванул Вульфа за руку и крикнул Фрицу:

— Ложись! Бомба!

Вульф, как я уже упоминал, когда захочет, способен передвигаться с поразительной быстротой для человека его габаритов. В мгновение ока мы очутились с ним в прихожей, Фриц пулей вылетел следом и даже успел захлопнуть за собой дверь, а взрыв еще не раздался. Не замедляя хода, мы пересекли прихожую и ворвались в кабинет, где притормозили, чтобы перевести дух. Взрыва по-прежнему не было.

— Эта штука все еще шипит, — заметил я и начал подкрадываться к двери.

— Назад, Арчи! — проревел Вульф.

— Тише, — отмахнулся я и, опустившись на четвереньки, выбрался в прихожую. Там я повел носом по сторонам, втягивая воздух, подполз на один ярд к щели под кухонной дверью и снова принюхался.

Секунду спустя я принял вертикальное положение, отряхнулся, вернулся в кабинет и снисходительно поведал:

— Пустяки. Слезоточивый газ. И шипение прекратилось.

Вульф возмущенно засопел.

— Значит, колбасы не будет, — мрачно промолвил Фриц.

— Окажись в этой картонке настоящая бомба, колбасы было бы предостаточно, — заверил я. — Только не Для нас, а из нас. Тем не менее хлопот нам все равно задали. Так что посидите пока здесь и почешите языки.

Я решительно протопал в прихожую, прикрыв за собой дверь, отомкнул парадную дверь и оставил ее раскрытой настежь, подошел к кухонной двери, постоял перед ней, потом, набрав в легкие воздуха, вошел на кухню, пробежал через нее к черному ходу, распахнул дверь, выходящую во двор, и бегом вернулся в прихожую. Там стоял удушливый запах газа, так что я ретировался на крыльцо. Не прошло и минуты, как меня окликнули:

— Арчи!

Я повернулся. Голова Вульфа с мясистым, немного удлиненным лицом торчала из окна гостиной.

— Да, сэр, — радостно осклабился я.

— Кто принес картонку?

Я не стал выгораживать Службу доставки Флита.

Посчитав, что сквозняк уже достаточно очистил воздух, я воротился на кухню, где ко мне присоединился Фриц. Внимательно изучив внутренность картонки, мы пришли к выводу, что устройство было довольно нехитрое: металлический цилиндр с клапаном, который приоткрывался, как только кто-то пытался раскрыть картонку. Вблизи картонки еще ощущался резкий запах газа, и Фриц отнес ее в подвал. Я же прошел в кабинет, где застал Вульфа, который сидел за столом и оживленно беседовал по телефону.

Я плюхнулся на свой стул и промокнул носовым платком слезящиеся глаза.

— Ну что, разоблачили этих лицемеров? — поинтересовался я, когда он положил трубку.

— Я с самого начала знал, что Флит здесь ни при чем, — проворчал Вульф.

— Конечно. Позвать полицейского?

— Нет.

Я согласно кивнул.

— Вопрос был чисто риторический. — Я снова протер глаза и высморкался. — Ниро Вульф не обращается в полицию. Ниро Вульф сам вскрывает все посылки с колбасой и оставляет своих врагов в дураках. — Я еще раз высморкался. — Правда, в один прекрасный день Ниро Вульф вскроет не ту картонку и тогда то, что от него останется…

— Твой вопрос был не риторический, — грубо оборвал меня Вульф. — Слово «риторический» имеет другой смысл.

— Вот как? Но вопрос-то задал я. И я хотел, чтобы он звучал риторически. Кстати, как вы докажете, что я не знаю значения слова «риторический»? Всякий раз, когда вы задаете мне вопрос, а Бог тому свидетель — это случается сплошь и рядом, должен ли я предполагать, что…

Зазвонил телефон. В миллион моих обязанностей, за которые мне платят жалованье, входят и секретарские функции, так что я снял трубку. И тут случилось нечто из ряда вон выходящее. Нечего и говорить о том, что этот голос потряс меня, так как я вдруг ощутил, что под ложечкой у меня предательски засосало. Сила шока во многом определяется его внезапностью, но я никак не могу сказать, что голос, прозвучавший в телефонной трубке, оказался для меня сюрпризом. Напротив, я думаю, что мы оба, Вульф и я, сидели и переливали из пустого в порожнее в ожидании, пока раздастся именно этот голос.

Все, что он произнес, было:

— Могу я переговорить с мистером Вульфом?

В желудке у меня что-то оборвалось, но я охотнее сгорел бы в геенне огненной, чем проявил свою слабость. Я ответил, не слишком, впрочем, учтиво:

— А, приветик. Если это вы, конечно. Кажется, вас когда-то звали Дункан?

— Да. Мне мистера Вульфа, пожалуйста.

— Минутку. — Я прикрыл трубку рукой и сказал Вульфу:

— Это он.

— Кто? — рявкнул Вульф.

— Вы уже догадались по выражению моего лица. Мистер Икс. Мистер Зек. Он.

Стиснув зубы, Вульф потянулся к телефону.

— Ниро Вульф слушает.

— Здравствуйте, мистер Вульф. — Я продолжал держать у уха параллельную трубку, и резкий, холодный, педантичный голос звучал точно так же, как и четыре предыдущих раза за последние три года, когда мне доводилось его слышать. Он отчетливо произнес, чеканя каждое слово:

— Вы узнали меня?

— Да, — отрывисто сказал Вульф. — Что вам угодно?

— Хотел напомнить вам, что я умею быть великодушным. Сами понимаете, что в картоночке могло оказаться нечто большее, чем безобидный газ, но я решил ограничиться предупреждением. К тому же, год назад я говорил вам, что без вас наш мир во многом утратит свою привлекательность.

— Согласен, — сухо бросил Вульф.

— Несомненно. Кстати, я не забыл, как вы блестяще изобличили убийцу Луиса Роуни. Впрочем, тогда ваши интересы совпали с моими. Теперь же, когда вы занялись делом миссис Барри Рэкхем, они не совпадают, так что я не могу с этим примириться. Из уважения к вам я не хочу, чтобы вы лишились гонорара. Возвратите задаток, откажитесь от дела, и через два месяца, начиная с сегодняшнего дня, я вручу вам десять тысяч наличными. В прошлом вы дважды пренебрегли аналогичным предложением с моей стороны, но обстоятельства спасали вас. Больше не советую вам рисковать. Придется вам понять, что…

Вульф отнял трубку от уха и аккуратно поместил ее на рычажки. Буквально тут же я последовал его примеру, чтобы наш собеседник не заблуждался насчет того, что произошло.

— Дьявольщина, опять началось, — простонал я. — Что за невезение…

— Замолчи, — прорычал Вульф.

Я повиновался. Вульф оперся локтями о подлокотники кресла, сплел пальцы над самым выпуклым местом необъятного живота и уставился в уголок бювара. Собственно, сказать-то мне было нечего, кроме того, что наше дело — дрянь, а это было и так ясно. Однажды Вульф приказал мне навсегда выбросить из головы имя Арнольда Зека, но называй я его даже Зек, или Он, или хотя бы Икс, все равно он оставался той личностью, которая месяцев десять тому назад наслала на нас пару головорезов, вооруженных автоматом и пулеметом Томпсона. Эти субъекты, расположившись на крыше дома на противоположной стороне улицы, открыли огонь по нашей оранжерее, перебили стекла и оборудования на добрых десять тысяч долларов и превратили восемь тысяч драгоценных орхидей в сырье для компоста. Это тоже задумывалось как предупреждение.

И вот теперь он хотел, чтобы мы расторгли контракт и не связывались с Барри Рэкхемом. Вероятно, это означало одно: не шевельнув и пальцем, мы нашли ответ на вопрос миссис Рэкхем — откуда у ее мужа карманные деньги? Очевидно, он принимал участие в операциях Арнольда Зека, которые Вульф как-то назвал незаконными, а некоторые — отвратительными. Ничего удивительного, что Зек не хотел, чтобы мы занялись одним из его людей. Все это было ясно как божий день, но вот беда — мы опять нарвались на Зека, что, по большому счету, было не лучше, чем заполучить цилиндр со слезоточивым газом вместо изрядной порции дарстовской колбасы.

— А ведь он точно все рассчитал, черт его побери, — пожаловался я. — Прямо как по нотам. Кто-то наблюдал за домом и видел, что я взял сверток, а потом распахнул дверь и вышел подышать на крыльцо — они поняли, что картонку вскрыли, сообщили Зеку, и он тут же позвонил. Черт возьми, он мог даже…

Я умолк, так как заметил, что разговариваю сам с собой. Вульф меня не слышал. Он сидел в прежней позе, вперив взгляд в уголок бювара. Я заткнулся, сел поудобнее и запасся терпением. Прошло добрых пять минут, прежде чем он заговорил.

— Арчи, — сказал Вульф, взглянув на меня.

— Да, сэр?

— Сколько у нас было дел, начиная с прошлого июля?

— Любых дел? Считая всякую мелочь? Э-э-э, сорок.

— Мне казалось — больше. Хорошо, скажем, сорок. В первый раз мы случайно стали ему поперек пути два года назад, а во второй — в прошлом году. Мы оба, он и я, занимаемся преступлениями, а его сети раскинуты настолько широко, что совершенно логично ожидать: один раз в год или в одном из сорока дел, за которые мы беремся, мы будем натыкаться на него. И все начнется сначала. — Он ткнул пальцем в сторону телефонного аппарата. — Эта штуковина зазвонит, и этот гнусный голос станет диктовать мне условия. Если мы уступим, то сможем здесь жить и зарабатывать средства к существованию лишь с его благословения. Если же откажемся повиноваться, то будем жить в состоянии трепетной бдительности и одного из нас или даже обоих, возможно, убьют. Твое мнение?

Я покачал головой.

— Вы все разложили по полочкам. Мне не нравится ни то ни другое.

— Мне тоже.

— Если вы погибнете, то я потеряю работу, а если убьют меня, вам останется только уйти на покой. — Я посмотрел на циферблат наручных часов. — Самое неприятное, что у нас даже нет недели на размышление. Сейчас двадцать минут первого, а к трем часам я должен быть в Хиллсайд Кеннелз, и мне еще надо пообедать, побриться и переодеться. В том случае, если я поеду, конечно. Я поеду?

— Увы, — вздохнул Вульф. — Здесь-то собака и зарыта. Два года назад, когда мы занимались делом Орчарда, я взял ответственность на себя и проигнорировал угрозы этого человека. В прошлом году, во время дела Кейна, я поступил так же. На сей раз я не хочу и не Стану повторять прежние ошибки. Я отдаю себе отчет, что обычно выбираю нужную стратегию действий, но я не стану говорить тебе о том, что для того, чтобы заработать свое жалованье, ты должен отправиться туда и познакомиться с мистером Рэкхемом. Если хочешь, можешь позвонить и отложить поездку до лучших времен.

Я уставился на него:

— Вот, значит, как? Черт побери, неужели вы решили взвалить всю ответственность на меня?

— Да. Я его боюсь. Если должностные лица и другие законопослушные граждане подчиняются приказаниям этого человека, почему я должен стать исключением?

— Ну и притворщик же вы, — терпеливо сказал я. — Хватит вешать мне лапшу на уши. Вы прекрасно знаете, что я скорее слопаю кусок мыла, чем позволю этому сукину сыну наступить себе на хвост, и я прекрасно знаю, что вы скорее намажете хреном устрицы, чем уступите ему. Работай мы поодиночке — другое дело, но коль скоро мы повязаны здесь вдвоем, другого выхода нет.

Вульф испустил душераздирающий вздох.

— Что ж, надо понимать, что ты едешь?

— Да. Но при одном условии — «трепетная бдительность» начинается немедленно. Вы призовете Фрица и Теодора, объясните им, что нам угрожает, обе двери постоянно будут на засове, вы обещаете держаться подальше от окон, и еще: ничто и никто не должны пересекать порог нашего дома без моего ведома.

— Боже всемогущий, — он мрачно покачал головой, — да это же тюремный режим!

— Сперва испробуйте, потом говорите. Кто знает, может быть, десять лет спустя вы будете испытывать наслаждение от такого образа жизни.

Я позвонил по внутреннему телефону в оранжерею, чтобы позвать Теодора.

Вульф, набычившись, следил за мной.

3

Когда я повернул с шоссе Тейконик-стейт на дорогу номер сто, часы на щитке показывали только 2:40, и я решил сделать маленький крюк. На пару миль, не больше. Поэтому в Пайнсбридж сразу за мостом я взял не налево, а направо. Я бы мало что выиграл, если бы направился прямиком к въезду в имение, помеченному здоровенным каменным столбом с высеченной надписью «ИСТКРЕСТ», поскольку оттуда увидел бы только подъездную аллею, которая змейкой извивалась вверх по косогору и исчезала в лесу. Вместо этого я, не доезжая примерно милю, свернул на ухабистый проселок, подымающийся в гору. На вершине дорога тянулась прямо, между лугами, и я съехал на траву, остановился, вынул бинокль и нацелил линзы на верхушку ближайшего холма, чуть возвышавшегося над окружающими, где над кронами деревьев виднелись крыша и стены каменного особняка. Сейчас, в начале апреля, когда листья еще не распустились, особняк, дворы и хозяйственные постройки лежали передо мной как на ладони, я даже разглядел сновавшие человеческие фигурки.

Так вот, значит, каков он, Исткрест, законная резиденция незаконного Арнольда Зека. Вы понимаете, конечно, что есть масса способов преступить закон. Можно, например, проскочить на красный свет. Или же нанять подставных лиц, сорвать свой куш и ловко замести следы, не забывая, конечно, щедро вознаграждать помощников, поскольку попытка купить подобные услуги задешево может закончиться крахом. Как раз такими махинациями наш Зек и занимался уже более двадцати лети вот теперь моему взору открывался Исткрест.

В мои планы входило только одно — глянуть на него одним глазком с вершины холма. Самого Зека я никогда прежде не видел и, насколько мне известно, Вульф тоже. Но сейчас, когда наши пути в третий раз скрестились и, возможно, надолго, я решил, что имею право хотя бы полюбоваться его крышей и пересчитать трубы. И только. Уж слишком этот Зек таинственный и неуловимый. И вот теперь я хотя бы узнал, что на его крыше четыре трубы и у одной из них, в южном крыле, отвалились два кирпича.

Я развернул машину и пустился в обратный путь и, вы не поверите, то и дело поглядывал в зеркальце, проверяя, не сели ли мне на хвост. Вот насколько серьезно я относился к Зеку. Хотя, честно говоря, самолюбие мое от этого сильно страдало, так что всю дорогу я нервничал, бесился и в итоге даже утомился.

До Берчвейла, резиденции миссис Рэкхем, отсюда было рукой подать, миль пять вокруг Маунт Киско, но я ухитрился перепутать развилку и поэтому прибыл на место лишь в четверть четвертого. Въезд во владения нашей аристократки был вполне респектабельный, хотя и ничуть не броский. Я преспокойно ехал, и вдруг, откуда ни возьмись, с левой стороны возникла аккуратная маленькая табличка:

ХИЛЛСАЙД КЕННЕЛЗ

Доберманы-пинчеры

Протиснувшись в узкие воротца и прокатившись по узкой же аллее, я миновал дом, въехал на прямоугольную, посыпанную гравием площадку и поставил машину в углу возле какого-то деревянного строения. Когда я вылезал, откуда-то раздался возглас и вдруг из-за куста выпрыгнул свирепый дикий зверюга и молнией метнулся ко мне. Я застыл на месте — весь, кроме правой руки, которая автоматически взлетела к левой подмышке, к кобуре.

— Назад! — женский голос, отдавший команду, прозвучал, как удар хлыста.

Зверь, уже в каких-то десяти шагах от меня, мигом развернулся, потрусил к женщине, которая появилась на краю площадки, опять развернулся и замер в изящной позе, не спуская с меня глаз — прекрасный и смертельно опасный. С удовольствием всадил бы в него пулю. Терпеть не могу предубежденных псов, которые заранее видят в вас врага и заставляют лезть вон из кожи, чтобы доказать свое алиби. Нет, порядочный пес должен быть по убеждениям демократом.

К женщине присоединился мужчина. Они приблизились ко мне.

— Мистер Гудвин? — заговорила женщина. — Мистер Лидс был вынужден уехать по делам, но скоро вернется. Меня зовут Аннабель Фрей. — Она шагнула вперед с протянутой рукой, и мы поздоровались.

Я получил первую возможность проверить хоть что-то из того, что сообщила мне миссис Рэкхем, и я поставил ей пятерку за честность. Если помните, она сказала, что ее невестка — писаная красавица. Возможно, нашелся бы чудак, попытавшийся это оспорить, такой, например, которому не по душе широко расставленные глаза или такой, который предпочитает розовые щечки смуглой коже, но, что касается меня, я никогда не придираюсь к мелочам. Нужно быть щедрее. Она представила мне своего спутника, которого звали Хэммонд, и мы пожали друг другу руки. Он был плотно сбитый, средних лет, в ярко-синей рубашке, рыжевато-коричневой куртке и серых брюках — потрясающее сочетание! Иное дело я — в безукоризненном твидовом костюме от Фрэдика, молочно-белой рубашке и бордовом галстуке.

— Пожалуй, я дождусь Лидса в машине, — сообщил я им. — Слишком рискованно, когда такой хищник разгуливает на воле.

Аннабель рассмеялась.

— Дюк вовсе не на воле, он со мной. Да он и не собирался нападать на вас. Он остановился бы в трех шагах от вас, на расстоянии прыжка, и подождал бы моей команды. Вы не любите собак?

— Смотря каких. Если вы имеете в виду четвероногого друга, для которого разделяющее нас пространство — только лишь расстояние для прыжка, то по отношению к нему я пребываю в состоянии трепетной бдительности. Да, да, именно трепетной бдительности.

— Господи помилуй, — длинные пушистые ресницы взлетели над темно-синими глазами. — Вы всегда так странно выражаетесь? — Она перевела взгляд на Хэммонда. — Ты слышал, Дейна?

— Да, и полностью с ним согласен, — ответил тот, — что для тебя, впрочем, не тайна. Не боюсь признаться, так как, возможно, хоть тогда ты поймешь, на какие жертвы я иду, чтобы только быть с тобой. Когда ты открыла клетку и он выскочил наружу, я почувствовал, что волосы у меня на голове встали дыбом.

— Знаю, — презрительно фыркнула Аннабель Фрей. — И Дюк тоже знает. Пожалуй, пойду запру его. — С этими словами она повернулась и зашагала прочь, обронив что-то псу, который послушно засеменил следом, и они скрылись из вида, завернув за угол строения. Чем-то они были похожи, молодая женщина и пес, возможно, движениями — упругими и грациозными, или походкой — быстрой и немного нервной.

— Теперь мы вздохнем свободнее, — поздравил я Хэммонда, проводив парочку взглядом.

— Ничего не могу с собой поделать, — пожаловался Хэммонд чуть раздраженно, как мне показалось. — Я и так не питаю симпатий к собакам, а эти твари… — Он передернул плечами. — Я бы охотнее водил дружбу с саблезубыми тиграми.

Вскоре Аннабель вновь присоединилась к нам, съязвив что-то по поводу прически Хэммонда. Я заметил, что если у них есть свои дела, то я могу преспокойно дождаться Лидса и сам, но она не согласилась.

— Мы хотели на вас посмотреть, — ни с того ни с сего брякнула она. — Во всяком случае я, а мистер Хэммонд просто пришел за компанию. Поверьте, хоть вы и Арчи Гудвин, я не стала бы сломя голову нестись на другую сторону улицы, чтобы поглазеть на вас, но, признаюсь, мне любопытно понаблюдать, как вы работаете. Сами знаете, как легко создать дутую репутацию, и мне интересно, насколько соответствует своей славе знаменитый сыщик. Откровенно говоря, я уже настроена скептически. Вы выглядите слишком молодо, одеваетесь слишком элегантно, к тому же, если вы и впрямь опасались, что пес вас укусит, вам следовало принять какие-то меры… Ой, откуда взялась эта штука? Что вы делаете!

Порой случается, что я выхватываю пистолет без свойственной мне ловкости, но на сей раз он прыгнул в руку, как чертик из коробки. Я держал его дулом кверху. Хэммонд издал какой-то сдавленный звук и отшатнулся.

Я ухмыльнулся.

— Пустяки, решил пустить пыль в глаза. Понравилось? Хотите попробовать еще разок? Науськайте его на меня из-за того же куста, и готов биться об заклад на любую сумму до двадцати пяти центов, что ему до меня не добраться. — Я засунул пистолет в кобуру. — Вы готовы?

Она заморгала.

— Вы и в самом деле способны на такое?

Хэммонд вдруг хихикнул. Такой представительный, солидный, похожий даже на банкира, и надо же — такой конфуз; но что случилось, то случилось: он хихикнул.

— Не шути с ним, Аннабель, — сказал он. — Он может.

— Конечно, — присовокупил я, — при этом вы окажетесь на одной линии, а мне не доводилось прежде стрелять по нападающим псам, так что мы оба с вами рискуем. Мне только не по нутру ваш скептицизм. Ну да ладно, сейчас проверим.

Ошибка! А все мой дурацкий характер. Я готов был лягнуть себя за эту промашку. Просто для человека моего возраста совершенно естественно и приятно наслаждаться общением с женщиной ее возраста независимо от того, девица ли она, жена или вдова, но у меня должно было хватить здравого смысла, чтобы понять, во что я могу вляпаться. Стоило ей только ввернуть, что она хотела понаблюдать за моей работой, как я уже разинул варежку и заглотал наживку целиком, вместе с крючком. В итоге я битый час строил из себя умника и притворялся, что мне позарез надо раскрыть, кто отравил собаку Лидса, когда на самом деле мне было глубоко на это наплевать. Не подумайте, что я заступаюсь за отравителей собак, просто мне было не до них.

Вскоре появился Лидс, который прикатил в видавшем виды фургончике с кузовом, переоборудованном под большую проволочную клетку, и мы вчетвером отправились смотреть псарню и округу. Лидс вводил меня в курс дела, а я задавал умные вопросы и делал пометки в блокноте. Потом мы перекочевали в дом, где принялись обсуждать использованный яд, способ отравления, возможных подозреваемых и так далее. Я даже притомился. Мне ведь приходилось играть роль, и не только из-за того, чтобы ни у кого не возникло подозрений по поводу истинной цели моего приезда, но еще и потому, что Аннабель была слишком хорошенькая, чтобы я мог стерпеть ее скептический настрой. Самое смешное, что отравленный пес даже не издох. Он жил и здравствовал. Я же так пыхтел и старался, словно для нас с Ниро Вульфом это было самое крупное дело за весь год, так что Лидс просто так, за здорово живешь, заполучил детективной работы на добрых полсотни долларов. Никого мы, естественно, на чистую воду не вывели, но вы бы только послушали, какие меткие вопросы я задавал!

Когда Аннабель и Хэммонд оставили нас, чтобы вернуться в Берчвейл, я расспросил Кэлвина Лидса о Хэммонде, который, вообразите себе, и в самом деле оказался банкиром. Да еще каким — вице-президентом Кредитной компании Метрополитен, который занимался всеми финансовыми делами миссис Рэкхем после смерти ее первого мужа. Когда я съехидничал, что, похоже, Хэммонд собирается заняться также, и всерьез, и невесткой миссис Рэкхем, Лидс пробурчал, что ничего такого не замечал. Я спросил, кто еще ожидается за ужином.

— Вы и я, — ответил Лидс. Он не спеша потягивал виски из высокого стакана. Мы сидели в небольшой гостиной в его домике, в которой не было ничего примечательного, кроме бесчисленных фотографий собак на стенах. На улице Лидс передвигался с живостью и энергией, которые составили бы честь многим людям вдвое моложе его; теперь же он расслабленно возлежал на кушетке. Он напомнил мне одну из собак, которую мы видели во время экскурсии: та псина нежилась на солнышке у дверцы своей клетки.

— Вы и я, — сказал Лидс, — а также моя кузина, ее муж, миссис Фрей, с которой вы уже познакомились, Хэммонд и еще один политический деятель, всего семеро…

— Что за политический деятель?

— Оливер А.Пирс.

— Я на короткой ноге с целой кучей политиканов, но о таком не слыхал.

— Только не говорите ему об этом, — буркнул Лидс. — Хотя в свои тридцать четыре он добрался лишь до законодательного собрания, но все же он потерял несколько лет из-за войны, как и многие другие молодые люди. Дайте ему шанс. Один, больше не надо.

— А кто он, друг семьи?

— Нет, и это очко в его пользу. — Лидс отхлебнул из стакана. — Когда он впервые появился здесь прошлым летом, он приехал как гость миссис Фрей, во всяком случае, она его пригласила, но очень скоро один из них, видно, поднадоел другому. Однако Пирс не терял времени зря: успел познакомиться с Линой Дарроу и втюрился в нее по уши.

— Кто такая Лина Дарроу?

— Секретарша моей кузины… Кстати, она тоже будет за ужином, так что выходит восемь. Не знаю, кто позвал его… возможно, кузина… но приехал он, такой занятый деятель, только ради Лины Дарроу. — Лидс хмыкнул. — В свои годы мог бы быть поосмотрительнее.

— Вы невысокого мнения о женщинах, не так ли?

— Они мне безразличны. — Лидс прикончил виски. — А с кем бы вы на моем месте предпочли жить — с такими изумительными животными или с женщиной?

— С женщиной, — убежденно ответил я. — Правда, я ее еще не выбрал, ведь их так много, но даже если она вдруг окажется сукой, то я искренне надеюсь, что не одной из ваших. Мне нужна такая, которую можно без опаски спускать с поводка. — Я махнул рукой. — Впрочем, оставим это. Вам больше по душе собаки, и на здоровье. А миссис Фрей тоже считается членом семьи?

— Да, — лаконично ответил он.

— Миссис Рэкхем держит ее как память о погибшем сыне? Или это помогает ее неврозу?

— Не знаю. Спросите ее сами. — Лидс выпрямился и встал на ноги. — Вы, конечно, знаете, что я был против ее визита к Ниро Вульфу. Я поехал с ней только потому, что она настаивала. Не представляю, на что она надеется, но вред ее затея принесет наверняка, это как пить дать. По-моему, вам не стоило приезжать сюда, но коль скоро вы здесь, то мы с таким же успехом можем пойти к ним и распивать их виски, а не мое. Пойду умоюсь.

И вышел.

4

Лидс предоставил мне на выбор либо ехать на автомобиле — что заняло бы три минуты, — либо пройти по лесной тропинке, и я проголосовал за пешую прогулку. До опушки леса было рукой подать, около сотни ярдов от угла псарни. Денек выдался довольно теплым для начала апреля, но стоило солнцу скрыться за вершиной холма, как воздух заметно посвежел, и я невольно ускорил шаг, что, впрочем, было вполне оправданным, так как я едва поспевал за Лидсом. А Лидс несся, закусив удила. Когда я выразил недоумение по поводу того, что ни в лесу, ни на открытом месте нам не попалась ни одна изгородь, он пояснил, что его земля это всего лишь уголок поместья миссис Рэкхем, который она отвела ему под застройку уже довольно давно.

Заключительную часть пути мы проделали по извилистой, посыпанной гравием дорожке, которая змеилась между лужайками, кустами, деревьями и клочками голой земли. Вообще провинциальная жизнь стала бы куда краше, если бы удалось отменить закон, запрещающий прокладывать между примыкающими владениями прямые дорожки. А то получается, что чем крупнее и богаче имение, тем сильнее вьются меж угодьями дорожки, и тем труднее соседям навещать друг друга. Как бы то ни было, в конце концов мы с Лидсом, успешно преодолев замысловатый лабиринт, достигли усадьбы миссис Рэкхем и вошли без звонка или стука, из чего я заключил, что Лидс тоже считался своим.

Все шестеро присутствующих собрались в комнате, или скорее зале (она была длиннее и шире, чем весь дом Лидса), устланной двумя десятками ковров, так и норовивших выскользнуть у меня из-под ног, и уставленной тремя дюжинами предметов, пригодных для сидения. Несмотря на ломящийся от напитков бар на колесиках, мне показалось, что долженствующее веселье еще не воцарилось, потому что встретили нас с Лидсом так, словно такого замечательного события не случалось целую вечность. Лидс представил меня гостям и хозяйке, поскольку считалось, что я не знаком с миссис Рэкхем, а затем, когда мой бокал наполнили, Аннабель Фрей прочитала лекцию о том, как я работаю. Оливер А. Пирс, государственный муж, тут же загорелся и потребовал, чтобы я продемонстрировал свое искусство, учинив каждому из них допрос с пристрастием как подозреваемому в отравлении собаки. Я отбрыкивался, но они настаивали, и мне пришлось уступить. Увы, на сей раз я выступил без привычного блеска.

Пирс оказался ловким малым. Его поведение подчинялось закону природы, который определяет особую неповторимую манеру общения народного избранника со всеми, кто уже достиг возраста выборщика; впрочем, природное чутье и отменная реакция позволяли ему легко маскировать этот недостаток, хотя он был примерно одних лет со мной. Впрочем, фигурой он мне тоже не уступал: высокий, широкоплечий, с располагающим честным лицом и улыбкой, которая в долю секунды зажигалась, как лампа-вспышка. Я завязал узелок на память, чтобы проверить, не живу ли я в его избирательном округе. Карьера ему, конечно, обеспечена, вопрос лишь в том, как высоко и как скоро он взлетит.

Если вдобавок к собственным талантам и достоинствам Пирс сумеет заполучить себе в упряжку еще и Лину Дарроу, то взлетит он очень высоко и очень скоро. На первый взгляд, она была помоложе Аннабель Фрей, лет двадцати шести, и я никогда не видел более прелестных глаз. Она их явно недооценивала или излишне скромничала. Когда я ее допрашивал, она прикинулась, что я припер ее к стенке, но глаза выдали, что она в два счета могла оставить меня в дураках. Не знаю, водила она меня за нос или практиковалась, либо же просто пыталась сойти за простушку.

Барри Рэкхем не только озадачил меня, но еще ухитрился посеять в моей душе смуту. Не знаю, то ли я глупее, чем считает Ниро Вульф, и дважды глупее, чем считаю я сам, то ли мистер Рэкхем был умнее, чем выглядел. В Нью-Йорке таких как он хоть пруд пруди, а из него нью-йоркское так и лезло. Зайдите в любой бар на Мэдисон-авеню от пяти до половины седьмого и увидите там шестерых, а то и восьмерых барри рэкхемов: не юнцов, конечно, но и отнюдь не убеленных сединами; мужественной наружности (если не считать длинных отполированных ногтей), утомленных и, напротив, свежих и рвущихся в бой, в зависимости от состояния; и всех с немного отечными глазами. Я знал его как облупленного, во всяком случае так думал, однако никак не мог решить, известна ли ему подлинная причина моего приезда; впрочем, как раз это я и собирался выяснить. Если известна, то считайте, что ответ на вопрос, состоит ли он на жалованья у Зека, уже получен; если же нет, то вопрос оставался открытым.

Однако, когда покончив с десертом, мы встали из-за стола, чтобы перейти в гостиную пить кофе, я так и не справился с этой головоломкой. Сперва я подумал, что он просто не может быть таким умным, что он везучий недотепа, который по счастливому стечению обстоятельств попался на глаза миссис Рэкхем и сумел подобрать к ней ключик, но при дальнейшем наблюдении я пересмотрел эту точку зрения. С женой он держался вполне достойно, без малейших признаков заискивания и раболепства. А за ужином затеял спор с Пирсом по поводу налогообложения доходов с недвижимости и без малейших усилий загнал сего достойного политика в угол и посадил в лужу. Потом весело посмеялся, встал на позицию поверженного противника и торжествовал новую победу, выставив на посмешище Дейну Хэммонда.

Я решил, что правильнее будет начать все сначала.

По дороге в гостиную ко мне пришвартовалась Лина Дарроу.

— Почему вы так на меня напустились? — без обиняков выпалила она.

Я заметил, что ничего подобного.

— Нет, нет, еще как напустились! Вы очень старались доказать, что собаку отравила я. С другими вы держали себя более пристойно. — При этих словах она легонько коснулась пальцами тыльной стороны моей руки.

— Еще бы, — признался я. — Но ведь для вас подобное не в новинку? Когда мужчины держат себя с вами менее пристойно, чем с другими?

— Благодарю вас. Но я вполне серьезно. Вы же знаете, что я скромная служащая девушка.

— О да. Потому я решил на вас отыграться. Еще, впрочем, потому, что вы явно строили из себя простушку.

Мы пересекли порог гостиной, и тут же подлетел законодатель Пирс, который умыкнул Лину Дарроу; первым моим побуждением было вызвать его на дуэль, но потом я решил не связываться. Мы все сгрудились у камина, попивали кофе и толкли воду в ступе, пока кто-то не предложил включить телевизор, что Барри Рэкхем и сделал. Потом они с Аннабель повыключали свет. Когда все удобно устроились вокруг экрана, миссис Рэкхем куда-то вышла. Немного позже, когда я, сидя в полумраке, уныло пялился на рекламу какой-то косметики, неясное чувство поведало, мне, что приближается опасность, и я резко обернулся. И точно: у самого моего локтя восседал здоровеннейший (в темноте у страха глаза велики) доберман-пинчер и таращился на экран.

Сидевшая чуть позади чудовища миссис Рэкхем, по-видимому, неверно истолковала мой жест и поспешно затараторила, пытаясь перекричать голос диктора:

— Не надо его гладить!

— Не буду, — заверил я с выражением.

— Не беспокойтесь, он умеет себя вести, — добавила она. — Он обожает смотреть телевизор.

Она продвинулась вперед, увлекая за собой четвероногого телелюбителя. Когда они миновали Кэлвина Лидса, преданное создание приостановилось, чтобы обнюхать его и удостоилось поглаживания по голове. Никто другой проявить подобную фамильярность не рискнул.

Так мы сидели и бессмысленно глазели на экран добрых девяносто минут, до половины одиннадцатого. Я так и не сумел составить определенного мнения о Барри Рэкхеме. К сожалению, телевидение подрубает сыскной бизнес на корню. Раньше, бывало, собравшись в подобном обществе в чьем-нибудь доме или на квартире, вы получали превосходную возможность раздобыть ценные сведения, толкаясь среди гостей, наблюдая, разговаривая и держа ушки на макушке; теперь же, когда включают телевизор, вы можете с таким же успехом остаться дома в постели. Лиц в темноте не разглядеть, брошенных кем-то реплик не расслышать, если это не истошный визг, и даже глубоко личное расследование (например, чтобы выяснить, насколько изменилось скептическое отношение к вам молоденькой вдовушки) предпринять вам не удастся. В кинотеатре можно, по крайней мере, держаться за руки.

Тем не менее, в конце концов, рыбка вроде бы клюнула. Когда, наконец, выключили телевизор и мы поднялись поразмять затекшие конечности, Аннабель предложила подбросить нас с Лидсом до его дома, но Лидс сказал, что мы лучше пройдемся пешком, и тогда Барри Рэкхем, который словно ненароком приблизился ко мне, осведомился, не слишком ли утомила меня телетрансляция. Я ответил, что нет, могло быть и хуже.

— Думаете, вам удастся изобличить отравителя? — поинтересовался он, потряхивая стаканом, так что льдинки тихонько звякали.

Я передернул плечами.

— Не знаю. Как-никак прошел целый месяц.

Он кивнул.

— Вот именно потому так трудно в это поверить.

— Да? Во что же?

— Что он ждал целый месяц, а потом вдруг решил раскошелиться на Ниро Вульфа. О гонорарах Вульфа все наслышаны. Лидсу он не по карману. — Рэкхем растянул губы в улыбку. — Возвращаетесь в город сегодня?

— Нет, я остаюсь переночевать здесь.

— Разумно. Ночью ехать небезопасно. А в воскресенье в это время года движение здесь не слишком оживленное, если вы, конечно, выедете рано. — Он ткнул меня в грудь указательным пальцем. — Вот, вот, если вы выедете рано.

И отчалил.

Аннабель зевала, а Дейна Хэммонд смотрел на нее во все глаза, словно приехал в Берчвейл только для того, чтобы понаслаждаться ее зевками. Лина Дарроу посматривала то на меня, то на Барри Рэкхема, делая вид, что на самом деле ее лучезарные взгляды предназначаются вовсе не мне. Доберман-пинчер стоял настороже, а Пирс футах в десяти от него — на целый фут больше, чем длина прыжка, — почитая себя в безопасности, разглядывал пса с таким выражением на лице, что я невольно ему посочувствовал, хотя прежде особого сочувствия к политическим деятелям не питал.

Кэлвин Лидс и миссис Рэкхем тоже рассматривали пса, но выражения их лиц были совсем другие.

— Как минимум, на два фунта тяжелее, чем надо, — проронил Лидс. — Ты перекармливаешь его.

Миссис Рэкхем запротестовала.

— Значит, мало выгуливаешь.

— Да, — вздохнула она. — Ничего, теперь я буду здесь почаще и займусь им как следует. Сегодня я была занята. Пожалуй, я его сейчас выведу. Замечательная ночь для прогулки… Барри, ты не составишь мне компанию?

Тот отказался. Очень мило, впрочем. Миссис Рэкхем обратилась с тем же предложением к остальным, но желающих не нашлось. Тогда она предложила проводить рас с Лидсом до дома, но Лидс сказал, что она ходит слишком медленно, а ему уже давно надо лежать в постели, поскольку он встает в шесть. И двинулся к выходу, велев мне следовать за ним, если я и вправду иду с ним.

Мы пожелали всем доброй ночи и откланялись.

Ночь стояла довольно студеная. По небу рассыпалось несколько звезд, но луны не было, так что в одиночку, да еще без фонаря, я наверняка сбился бы с лесной дорожки и блуждал до утра. Лидсу же фонарик был бы только помехой. Он уверенно вышагивал с той же скоростью, что и днем, а я, чертыхаясь, поспешал за ним, то и дело спотыкаясь о корни и поскальзываясь на камешках, а однажды даже потерял равновесие и плюхнулся оземь. Представляете, какой охотник на оленей получился бы из меня? Когда мы приблизились к псарне, Лидс подал голос и до моих ушей донесся шорох множества лап, но ни одна из этих тварей даже не тявкнула. Ну, скажите сами, кому нужна собака, не говоря уж о тридцати и сорока, у которой не хватает сердечности даже для того, чтобы залиться радостным лаем по поводу возвращения хозяина?

Лидс сказал, что после покушения на собаку он теперь всегда обходит свои владения, прежде чем отправиться на боковую, а я вошел в дом и поднялся в крохотную комнатенку, где оставил свою сумку. Когда Лидс вернулся, поднялся наверх и зашел спросить, все ли у меня в порядке, я сидел на кровати в пижаме, почесывая шею и ломая голову над прощальными репликами Барри Рэкхема. Я рассеянно ответил, что все замечательно, Лидс пожелал мне спокойной ночи и ушел спать в свою комнату, расположенную напротив моей через маленький коридор.

Я открыл окно, выключил свет и забрался в постель; однако три минуты спустя понял, что не тут-то было. Обычно я изгоняю любые мысли в тот миг, когда опускаю голову на подушку. Если какая-то мысль все же застревает в лабиринте моих извилин, я даю себе три минуты и ни секунды больше, чтобы извлечь ее оттуда. Потом я отключаюсь. На сей раз, ясное дело, в моем мозгу угнездился Барри Рэкхем. Я должен был со всей определенностью решить, знал он или нет истинную причину моего появления; либо как альтернативный вариант я должен был принять твердое решение, что отложу эти мысли до утра. Так размышляя, я вылез из постели и уселся на стул.

Прошло минут пять, а может и пятнадцать, не знаю. Единственное, чего я добился, так это того, что сумел выкинуть Барри Рэкхема из головы, убедив себя, что утро вечера мудренее. Парень оказался слишком крепким орешком. Приняв решение, я с удовольствием нырнул в постель, потратил десять секунд на то, чтобы удобно расположиться на непривычном матрасе и на сей раз, кажется, успешно…

Или почти успешно. Стоило мне чуть-чуть задремать, как заскрипел ставень или нечто в этом роде. Но в первый миг я подумал, что ставень, и вдруг весь сон как рукой сняло: никаких ставней на окнах не было! Я уже достаточно проснулся, чтобы это утверждать. Звук повторялся с небольшим интервалом. Мало того, что не ставень, это был вовсе не скрип. Похоже на всхлипывание или хныканье младенца; нет, чепуха, звук раздавался за распахнутым окном, а младенцев снаружи не было. Ладно, ну его к черту. Я перевернулся на другой бок, спиной к окну, но звук повторился снова. Я был неправ. Не хныканье, а слабое поскуливание. Наваждение какое-то!

Я кубарем скатился с кровати, зажег свет, пересек холл, подошел к двери Лидса, постучался и вошел.

— Что такое? — громко спросил Лидс.

— У вас есть пес, который скулит по ночам?

— Скулит? Нет.

— Тогда, если вы не возражаете, я выйду и посмотрю. Он скулит под моим окном.

— Может быть, это… Включите свет, пожалуйста.

Я нашарил на стене выключатель и щелкнул им. Лидс сидел на кровати в зеленой пижаме с тонкими белыми полосками. Одарив меня взглядом, из которого я уяснил, что к списку причин, по которым Лидс был против моего пребывания здесь, прибавилась еще одна, он прошлепал мимо меня в холл и в мою клетушку, а я шел за ним по пятам. Несколько секунд он стоял, прислушиваясь, потом подошел к окну, высунул голову наружу, затем, втянув ее назад и ни слова не говоря, быстро вышел, на сей раз даже не взглянув на меня. Я спустился по лестнице следом за ним к боковой двери. Там он одной рукой повернул выключатель, а другой открыл дверь и вышел на крыльцо.

— Боже мой, — выдавил он. — Ничего, Нобби, все будет в порядке.

Он присел на корточки.

Я не собираюсь брать назад свои слова о доберманах-пинчерах, но в тот миг я не стал бы развивать эту тему. Пес лежал на боку на каменной плите, лапы его подергивались, но он пытался приподнять голову, чтобы посмотреть на Лидса; между ребрами, ближе к животу, почти вертикально торчала резная серебряная рукоятка кинжала. Шерсть вокруг слиплась от крови.

Пес перестал скулить. Внезапно он ощерился и еле слышно зарычал.

— Все в порядке, Нобби, — сказал Лидс и приложил ладонь к телу собаки в области сердца.

— Боюсь, что ему уже не помочь, — промолвил он.

— Может, вытащить нож? — предложил я. — Тогда…

— Нет, это его добьет. Хотя он и так уже при последнем издыхании.

Лидс был прав. Пес издох, когда Лидс сидел рядом на корточках, а я стоял, стараясь не дрожать на пронизывающем ветру. Вдруг стройные мускулистые лапы напряглись, дернулись и тут же расслабились, а несколько мгновений спустя Лидс убрал руку и встал на ноги.

— Вы не могли бы попридержать дверь? — попросил он. — Она немного перекосилась и сама не держится.

Я распахнул дверь и подержал ее, пропуская его. Лидс с бездыханным Нобби на руках вошел в прихожую и опустил тело на деревянную лавку у стены. Потом повернулся ко мне.

— Я хочу одеться и выйти осмотреть округу. Можете пойти со мной или оставайтесь дома, как вам удобно.

— Я пойду с вами. Это одна из ваших собак, или…

Он уже шагнул к лестнице, но остановился.

— Нет. Это пес Сары, моей кузины. Вы его видели сегодня вечером. — Его лицо исказилось. — Боже всемогущий, только посмотрите на него! Приполз сюда с ножом в груди! Я подарил его Саре два года назад; два года он служил ей верой и правдой, но приполз умирать ко мне. Ну и дела!

Он зашагал наверх по ступенькам, а я последовал за ним.

За годы работы у Ниро Вульфа мне нередко доводилось проявлять свое умение быстро одеваться, и я был убежден, что в этом деле я дока, но когда Лидс вышел из своей комнаты, я еще сидел и завязывал последний шнурок. Лидс сказал:

— Подождите внизу. Я вернусь через минуту.

Я ответил, что уже иду, но он не стал ждать. К тому времени, как я спустился, его и след простыл, и входная дверь была закрыта. Я отворил ее, вышел на крыльцо и крикнул:

— Эй, Лидс!

— Я же сказал — подождите! — донесся его голос из темноты.

Даже если он решил не брать меня с собой, в таком кромешном мраке мне было за ним не угнаться, так что я посчитал самым разумным обогнуть дом и попытаться разыскать площадку, где стояла моя машина. Найдя ее и отомкнув дверцу, я забрался внутрь и извлек из бардачка фонарик. Я надеялся, что он хоть чуть-чуть уравняет меня с Лидсом при ночных странствиях по окрестностям. Я запер дверцу, посветил вокруг, потом выключил фонарик и вернулся к входной двери.

Послышались шаги, сперва вдалеке, потом ближе, и вскоре Лидс возник в квадрате света, падающего из проема окна прихожей. Он был не один. Впереди, натягивая поводок, бежала собака. Когда они поравнялись со мной, я учтиво отступил в сторону, но пес не обратил на меня ровным счетом никакого внимания. Лидс открыл дверь, впустил собаку и вошел следом; я замыкал шествие.

— Встаньте перед ней, — приказал Лидс, — примерно в ярде, и не шевелитесь.

Я повиновался.

— Знакомься, Геба!

Тут только зверюга признала, что заметила мое присутствие. Она задрала морду, приблизилась и не спеша обнюхала мои ноги. Когда она покончила со мной, Лидс шагнул к лавке, на которой лежал труп Нобби, и жестом подозвал собаку.

— Нюхай, Геба! — велел он, легонько погладив шерсть на животе мертвого пса.

Она вытянула жилистую шею, принюхалась, отступила и посмотрела на хозяина.

— Не будь такой самоуверенной, — сказал Лидс и ткнул пальцем в направлении тела. — Нюхай еще.

Собака послушалась, обнюхала труп Нобби еще раз и снова посмотрела на Лидса.

— Я и не знал, что они ищейки, — заметил я.

— Они обучены всему, чему можно. — Видимо, Лидс подал какой-то сигнал, хотя я ничего не заметил, так как собака вдруг устремилась к двери, увлекая за собой хозяина. — У них у всех превосходное чутье, а у Гебы оно просто потрясающее. Кстати, она мать Нобби.

Снаружи, на каменной плите, на которой мы обнаружили Нобби, Лидс сказал:

— Бери след, Геба, — и после того, как она, издав низкий горловой звук, натянула поводок, добавил: — Тихо. Говорить буду я.

Собака увлекла нас за угол дома, через стоянку для машин, вдоль стены хозяйственной постройки к самому концу псарни. И вдруг остановилась и задрала голову.

Лидс выждал полминуты, потом заговорил:

— В чем дело? Запуталась? Бери след!

Я включил фонарик, но после сердитого замечания Лидса выключил его. Геба опять издала горлом тот же странный звук, опустила нос к земле и устремилась вперед. Мы пересекли луг по тропинке, добрались до опушки и углубились в лес. Хотя шли мы достаточно быстро, для меня это казалось легкой прогулкой по сравнению с гонкой, которую задал мне Лидс давеча. Несмотря на то, что деревья еще стояли голые, в лесу было темно, хоть глаз выколи, но если я еще не полностью утратил способность ориентироваться, то мы продвигались вдоль той самой дорожки, по которой я проходил уже дважды, если можно назвать ходьбой мои неуклюжие попытки поспевать за Лидсом.

— Мы ведь направляемся к усадьбе вашей кузины, не так ли? — решил удостовериться я.

В ответ Лидс только невнятно буркнул.

Углубившись в лес, мы прошли ярдов двести вверх по косогору, потом примерно столько же тропинка тянулась ровно, а затем, как я припоминал, начинался долгий пологий спуск прямо до ухоженных угодий Берчвейла. И вот примерно посредине ровного участка Геба вдруг сошла с ума. Она внезапно резко рванулась в сторону, так дернув Лидса, что он заплясал, пытаясь удержаться на ногах, потом круто развернулась, прижалась к его ногам и стала тоненько и протяжно подвывать — совсем не так, как прежде.

Лидс резко сказал ей что-то, но я не разобрал его слов. К тому времени мои глаза уже достаточно свыклись с окружающим мраком. Но я вовсе не утверждаю, что уже тогда, в темноте среди деревьев, с расстояния двадцать футов распознал то пятно на земле. Тем не менее я настаиваю, что в тот миг, когда я включил фонарик, я понял, что передо мной лежит тело миссис Барри Рэкхем.

На сей раз меня не стали отчитывать. Мы с Лидсом сошли с тропинки и преодолели эти двадцать футов. Она лежала на боку, точь-в-точь, как Нобби, шея была неестественно вывернута, так что лицо смотрело в небо, и я даже на мгновение подумал было, что у нее сломана шея, но потом разглядел, что белый свитер спереди обагрен кровью. Я наклонился и наложил пальцы на ее запястье. Лидс, подобрав сухой лист, опустил его на ее рот и ноздри и попросил меня стать рядом с ним на колени, чтобы заслонить листок от ветра.

Посмотрев на неподвижный лист секунд двадцать, Лидс сказал:

— Она мертва.

— Да. — Я встал на ноги. — Даже если и нет, она все равно не дотянула бы до дома. Я пойду…

— Ее убили, да?

— Безусловно. Я пойду и…

— Господи. — Он резко вскочил и выпрямился. — Сначала Нобби, потом она… Оставайтесь здесь… — Он быстро шагнул вперед, но я успел схватить его за руку. Он резко вырвался.

— Успокойтесь, — быстро заговорил я. Я снова держал его за руку и чувствовал, как он дрожит. — Если вы сейчас ворветесь туда, одному Богу известно, что вы можете натворить. Побудьте здесь, а я пойду…

Он опять вырвался и быстро зашагал прочь.

— Подождите! — скомандовал я, и он замер как вкопанный. — Сперва вызовите доктора и позвоните в полицию. Сразу же. Я вернусь в ваш дом. Мы оставили нож в теле собаки, а кое-кому этот нож может понадобиться. Вы можете приказать Гебе охранять миссис Рэкхем?

Он заговорил, обращаясь не ко мне, а к собаке. Та в два прыжка очутилась рядом. Лидс наклонился, прикоснулся к трупу кузины и сказал:

— Сторожи ее, Геба.

Собака послушно уселась, а Лидс, ни слова не говоря, повернулся и сгинул. Не прыгнул, не побежал, а просто растворился в темноте. Я крикнул вдогонку:

— Позвоните в полицию до того, как убьете кого-нибудь!

Потом разыскал тропинку и направился назад, к Хиллсайд Кеннелз.

Благодаря фонарику, добрался я без приключений. На сей раз, услышав мое приближение, собаки подняли истошный лай, так что, искренне надеясь, что все двери на запоре, я все же достал пистолет и держал его наготове, пока не миновал псарню. Слава Богу, никто на меня не набросился, а оглушительный лай, словно по волшебству, прекратился в тот миг, как я переступил порог дома и закрыл за собой дверь. Видимо, когда враг проникал в дом, доберманы предоставляли его на растерзание хозяину.

Нобби лежал на лавке, и нож по-прежнему торчал из раны в боку. Я сразу прошел в маленькую гостиную, где давеча приметил телефонный аппарат, включил свет, подошел к столику, вызвал телефонистку и сказал ей нужный номер. Наручные часы показывали пять минут первого. Я надеялся, что Вульф не забыл подключить внутренний телефон, прежде чем улечься спать. К счастью, он не забыл. На пятый звонок трубку сняли, и послышался недовольный голос:

— Ниро Вульф у телефона.

— Арчи. Извините, что разбудил, но мне требуются указания. Мы лишились клиента. Я имею в виду миссис Рэкхем. Похоже, что кто-то заколол ее, а потом всадил тот же нож в ее пса. Как бы то ни было, она мертва. Я только что…

— Что ты плетешь? — раздался громовой рык. — Что за околесица?

— Вовсе нет, сэр. Я только что вернулся из леса, с того самого места, где она лежит. Мы нашли ее вместе с Лидсом. Пес тоже издох, его труп здесь рядышком, на лавке. Я не хочу…

— Арчи!

— Да, сэр?

— Это недопустимо. В данных обстоятельствах.

— Да, сэр, полностью с вами согласен.

— Мистер Рэкхем не замешан в этом деле?

— Пока не знаю. Я же сказал — мы только что нашли ее.

— Где ты?

— В доме мистера Лидса, один. Стерегу нож в теле пса. Лидс отправился в Берчвейл, чтобы вызвать врача и полицию, а может, заодно и прикончить кого-нибудь. Помешать я ему не в состоянии. У меня уйма времени. Что вам рассказать?

— Все, что может нам пригодиться.

— Ладно, но на случай, если мне помешают, хочу сперва спросить. С учетом того, что я, во-первых, работаю на вас, а во-вторых, помог найти тело миссис Рэкхем, полицейские, конечно же, проявят нездоровое любопытство. Что я могу им разболтать? Не бойтесь, линия свободна, если телефонистка не подслушивает.

Сопение, потом молчание. Наконец:

— Теперь, после случившегося, можешь рассказать про нашу встречу с миссис Рэкхем и про цель твоей поездки. А также всю подноготную про миссис Рэкхем, мистера Лидса и про все, что ты там видел и слышал, без исключения. Но, конечно, тебе следует ограничиться только этим.

— Ни слова про колбасу?

— Ни звука. Дурацкий вопрос.

— Угу, я просто так, поразмяться. Ладно. Итак, я приехал и перезнакомился с массой доберман-пинчеров и людей. Дом Лидса расположен в самом углу владений миссис Рэкхем. Мы с Лидсом прогулялись в Берчвейл через лес. За ужином было восемь человек, считая меня…

Я довольно неплохо гоняю биллиардные шары, и только один Саул Пензер превосходит меня в умении вести слежку в Нью-Йорке, но зато в мастерстве скрупулезно и доходчиво изложить любые, самые запутанные факты Ниро Вульфу я дам сто очков вперед любому. Рассчитав, что на подробное изложение мне потребуется минут десять, я управился за восемь, оставив ему две минуты на расспросы. Чем он, естественно, не преминул воспользоваться. Пожалуй, он уже прилично владел материалом, когда я, заметив через окно огни фар приближающейся машины, пожелал ему доброй ночи и повесил трубку. Войдя в тесную прихожую, я отпер дверь и, когда по узкой подъездной аллее подкатила и остановилась машина с надписью «ПОЛИЦИЯ ШТАТА» на борту, я уже стоял снаружи на каменном крыльце. Двое полицейских в мундирах вылезли из машины и двинулись ко мне. Я затаил дыхание, надеясь, что среди них не окажется моего обожаемого вестчестерского врага, лейтенанта Кона Нунана, и, по счастью, мои надежды оправдались. Оба были низшими чинами.

Один из них открыл рот:

— Ваша фамилия Гудвин?

Я признал это. Собаки залаяли.

— Обнаружив тело, вы решили вернуться сюда только для того, чтобы размять ноги?

— Тело обнаружил не я, а доберман-пинчер. А что касается вопроса о ногах — может, вы все-таки зайдете внутрь?

Я распахнул и услужливо придержал дверь, и они вошли. Я ткнул большим пальцем в сторону трупа Нобби.

— Это не тот доберман. Он приполз сюда, чтобы умереть вон там, на пороге. А мне пришло в голову, что миссис Рэкхем могли прикончить тем же самым ножом, что и пса, и вам, ребята, захочется взглянуть на этот ножик, прежде чем кто-то попытается нарезать им хлеб. Поэтому Лидс пошел в усадьбу звонить, а я вернулся сюда.

Один из них подошел к лавке и начал разглядывать Нобби.

— Вы не трогали нож?

— Нет.

— Лидс был здесь с вами?

— Да.

— Он прикасался к ножу?

— Не думаю. Если да, то я не обратил внимания.

Полицейский повернулся к напарнику.

— Оставим пока труп на месте. Посторожишь здесь, ладно?

— Да.

— Потом тебе скажут, что делать дальше. Идемте со мной, Гудвин.

Он протопал к двери, открыл ее и пропустил меня вперед. Подойдя к машине, он устроился за рулем и позвал меня:

— Запрыгивайте.

Я не шелохнулся.

— А куда мы едем?

— Куда надо.

— Извините, — с видимым сожалением сказал я, — но я должен знать, куда именно. Если в Уайт-Плейнз или в участок, то нужно иметь приглашение, составленное по особой форме. В противном случае вам придется тащить меня силой.

— О, вы адвокат?

— Нет, но я знаю адвоката.

— Очень рад за вас. — Он наклонился в мою сторону и прогнусавил:

— Мистер Гудвин, я еду в Берчвейл, имение миссис Рэкхем. Не окажете ли любезность составить мне компанию?

— С превеликим удовольствием, премного благодарен, — задушевно проворковал я и залез в машину.

5

Остаток ночи от половины первого до самого рассвета я провел настолько бездарно, что уж лучше бы оставался дома в постели. Я сумел выяснить лишь то, что девятого апреля солнце встает в 5:39, хотя и здесь я не готов присягнуть, поскольку не уверен, что наблюдал настоящий горизонт.

Лейтенант Кон Нунан нагрянул в Берчвейл среди прочих, но явно ощущал себя не в своей тарелке.

Потому что даже после прибытия самого окружного прокурора Кливленда Арчера сказать, что расследование шло полным ходом, я бы не решился. Не то, чтобы блюстители порядка позабыли о служении Фемиде, вовсе нет, просто очень трудно возложить жертву на алтарь правосудия, когда убивают такую известную и богатую налогоплательщицу, как миссис Барри Рэкхем, а ваш краткий список подозреваемых включает: а) ее мужа, теперь вдовца, который только что тоже сделался известным и богатым налогоплательщиком, б) многообещающего молодого политического деятеля, избранного в законодательное собрание штата, в) невестку убитой женщины, которая, возможно, станет еще более известной и богатой налогоплательщицей, чем вдовец и г) вице-президента одного из крупнейших нью-йоркских банков. Любой из них потенциально может оказаться преступником, чего полиции любой ценой хотелось бы избежать, чтобы целиком сосредоточиться на остальных трех подозреваемых: д) кузене убитой, который занимался разведением крайне недружелюбных доберманов, е) секретарше убитой, простой служащей и ж) частном сыщике из Нью-Йорка, который уже давно напрашивался на хорошую нахлобучку, ясно, что при такой раскладке нельзя просто увезти подозреваемых всем скопом в Уайт-Плейнз и начать обрабатывать по-свойски.

Кроме пятнадцати минут, что я провел наедине с Коном Нунаном, я битых два часа проторчал в огромной Истиной, где мы тупо смотрели телевизор вместе с членами семьи, гостями, прислугой и полицейскими. Нельзя Указать, что было очень весело. Две служанки, не переставая, плакали. Барри Рэкхем бесцельно слонялся по комнате, иногда присаживался, потом вскакивал и не раскрывал рта. Оливер Пирс сидел на кушетке с Линой Дарроу, переговариваясь вполголоса, причем Лина Дарроу в основном слушала. Дейна Хэммонд, банкир, явно нервничал. Он сидел, ссутулившись, закрыв глаза и повесив голову, но время от времени привставал с мучительным трудом, словно у него что-то болело, и подходил к одному из окружающих, обычно к Аннабель или к Лидсу. Когда меня запустили в гостиную, Лидс разводил огонь в камине, и это с тех пор оставалось его главнейшей заботой. Огонь был такой жаркий, что Аннабель передвинулась в дальний угол гостиной. Она держалась спокойнее всех, хотя стиснутые зубы выдавали, что случившееся потрясло ее не меньше, чем остальных.

То одного, то другого поочередно вызывали и после беседы с глазу на глаз приводили обратно. Лишь когда подошел мой черед, я обнаружил, что нелегкая принесла лейтенанта Нунана. Мой любимец расположился за столом в комнате несколько меньших размеров дальше по коридору, и вид у него был превзъерошенный. Несомненно, жизнь не казалась ему пряником — с его-то повадками Гитлера или Сталина в стране, где граждане привыкли сами решать, за кого голосовать. Приведший меня детектив указал на стул по другую сторону стола.

— Опять вы, — прошипел Нунан.

Я кивнул:

— Я подумал точно так же. Не имел чести лицезреть вас с тех самых пор, как не я задавил насмерть Луиса Роуни.

Он не перекосился, хотя я особенно на это и не рассчитывал.

— Вы тут, кажется, расследуете дело об отравлении пса в Хиллсайд Кеннелз?

Я воздержался от комментариев.

— Да или нет? — рявкнул он. — Или вы не отвечаете на вопросы?

— Ох, простите великодушно. Я и не знал, что это вопрос. Мне показалось, что вы просто констатировали факт.

— Вы расследуете дело об отравлении пса?

— Да, только приступил. Примерно час провел у Лидса, а потом мы отправились сюда на ужин.

— Так и он сказал. Ну и что вы успели выяснить?

— Да ничего особенного. К тому же там толкались зеваки, что мало способствовало следствию. Я имею в виду миссис Фрей и мистера Хэммонда.

— Вы прибыли сюда все вместе?

— Нет. Мы вышли из дома через час после отъезда миссис Фрей и мистера Хэммонда.

— Вы ехали на машине?

— Шли пешком. Точнее, Лидс шел, а я бежал.

— Бежали? Почему?

— Чтобы не отставать.

Нунан улыбнулся. Более зловещей улыбки я не видывал, разве что у Бориса Карлоффа [6].

— Где вы выучились зубоскалить, Гудвин, — в цирке?

— Да, сэр.

— Тогда поведайте нам про ужин и про все, что было потом. Со свойственным вам остроумием, конечно.

Это заняло у меня десять минут, столько же, сколько изложение фактов Вульфу, хотя меня то и дело прерывали вопросами. Я подробно и без утайки описал все, чему был свидетелем. Когда я закончил рассказ, мы вернулись к самому началу, и Нунан принялся настойчиво выяснять, все ли слышали, как миссис Рэкхем сказала, что собирается выгулять собаку, хотя это было совершенно очевидно, так как она приглашала каждого. Потом меня отвели назад, в гостиную, а на допрос вызвали Лину Дарроу. Я спросил себя, станет ли она разыгрывать из себя простушку с лейтенантом так же, как со мной?

Даже не припомню, когда я настолько никчемно проводил время в последний раз. С таким же успехом я мог быть бездомным псом: никому не было до меня ровным счетом никакого дела, а я даже не имел права намекнуть, насколько они заблуждаются. Один раз я всерьез попытался завязать разговор, обходя всех подряд и бросая реплики, но тщетно. Дейна Хэммонд едва удостоил меня взглядом и не удосужился даже пасть раскрыть. Оливер Пирс вообще не посмотрел на меня. Лина Дарроу пробормотала нечто нечленораздельное и отвернулась. Кэлвин Лидс спросил, что сделали с останками Нобби, а выслушав мой ответ, кивнул, нахмурился и подбросил в пламя очередное полено. Аннабель Фрей поинтересовалась, не хочу ли я еще кофе, я сказал, что хочу, но она пропустила мои слова мимо ушей. Барри Рэкхем, которого я выловил в углу комнаты, оказался самым разговорчивым. Сначала он пожелал знать, есть ли здесь кто-нибудь из конторы окружного прокурора. Я сказал, что не знаю. Тогда он спросил, как зовут лейтенанта полиции, который задает вопросы. Эта беседа оказалась рекордной: целых два вопроса и столько же ответов.

Впрочем, немного позже, когда на сцене появился окружной прокурор Кливленд Арчер, я кое-чего добился. Едва он вошел в гостиную и представился, и все поднялись на ноги, чтобы подойти к нему, я кинул взгляд на его ботинки и сразу догадался, что он побывал в лесу, на месте убийства миссис Рэкхем. Оттуда же явно прибыл и Бен Дайкс, предводитель сыщиков округа Вестчестер, который сопровождал Арчера. Мое настроение немного поднялось. Не мог же Арчи Гудвин проторчать здесь целую ночь и не сделать ни единого мало-мальски ценного умозаключения!

После нескольких ничего не значащих реплик, обращенных к отдельным лицам, Арчер произнес речь:

— Это кошмарное, жуткое злодеяние. Мы установили, что миссис Рэкхем и ее собаку закололи насмерть в лесу. Вы знаете, что орудие убийства мы нашли — вам его предъявляли — это один из столовых ножей, что держат в ящике здесь, в гостиной, и вы пользовались такими ножами во время ужина. У нас есть также протоколы допроса каждого из вас, но, конечно, мне придется еще побеседовать с вами. Сейчас я это делать не стану, в столь неурочное время. Уже четвертый час, так что я вернусь утром. Хочу спросить только, не желает ли кто из вас поделиться со мной какими-то соображениями, которые не терпят отлагательства? Нет? — Он обвел глазами присутствующих.

Все словно воды в рот набрали. Болтливая подобралась компания, нечего сказать. Все, включая меня, просто стояли и смотрели на него. Меня так и подмывало разрядить обстановку, задав вопрос или ввернув меткое словцо, но я предпочел лишний раз не напоминать о своем присутствии.

Впрочем, напоминать и не потребовалось. После того, как все, включая прислугу, покинули гостиную и мы с Лидсом начали продвигаться к выходу, послышался голос Вена Дайкса:

— Гудвин!

Лидс продолжал идти. Я обернулся.

Дайкс приблизился ко мне.

— Мы хотели задать вам пару вопросов.

— Валяйте.

К нам присоединился окружной прокурор Арчер со словами:

— Там, у Нунана, Бен.

— Они с Нунаном как кошка с собакой, — возразил Дайкс. — Помните сцену у Сперлинга в прошлом году?

— Ничего, я сам им займусь, — заявил Арчер и прошествовал через коридор в комнату, где Нунан сидел за столом и переговаривался с коллегой — тем самым, что доставил меня из Хиллсайд Кеннелз. При нашем появлении коллега встал и остался подпирать стенку. Нунан же привстал было и вновь уселся, как только Арчер, Дайкс и я расселись по стульям.

Арчер, немного округлившийся за прошедший год, с припухшим одутловатым лицом и красными от бессонницы глазами, уперся локтями в стол и обратился ко мне:

— Гудвин, я хочу поговорить с вами начистоту, — голос его был серьезным и вовсе не оскорбительным.

— Я целиком к вашим услугам, мистер Арчер, — заверил я. — Тем более, что никогда еще прежде со мной не обращались, как с пустым местом.

— Нам было некогда. Лейтенант Нунан, конечно, доложил о том, что вы ему рассказали. Откровенно говоря, мне трудно этому поверить. Всем известно, что Ниро Вульф отклоняет дела дюжинами каждый месяц и берется только за те, которые его по-настоящему интересуют, и что самый простой и быстрый способ заинтересовать его — это предложить ему заманчивый гонорар. Так вот теперь…

— Это не единственный способ, — возразил я.

— А я и не говорил, что единственный. Я знаю, что у него свои мерки и он щепетилен до привередливости. Вот потому-то я и не могу поверить, что он заинтересовался отравлением собаки — тем более настолько, что послал вас сюда на уик-энд. И я крайне сомневаюсь, что Кэлвин Лидс, судя по тому, что я о нем слышал, в состоянии предложить Вульфу достаточно привлекательный гонорар. Его кузина, миссис Рэкхем, — иное дело, но она никогда не любила сорить деньгами, скорее наоборот. Конечно, мы собираемся расспросить и самого мистера Вульфа, но я думал, что сэкономлю время, если сначала задам эти вопросы вам. Я призываю вас сотрудничать с нами, чтобы раскрыть это трусливое и подлое убийство. Как вам известно, я имею право настаивать на этом; однако, зная Вульфа и вас, я предпочитаю воззвать к вам как к законопослушному гражданину, а также частному детективу с лицензией на право работы в нашем штате. Повторяю, я не верю и никогда не поверю, что вас послали сюда только для того, чтобы вы расследовали дело об отравлении пса.

И они принялись пожирать меня глазами.

— Не только, — спокойно ответил я.

— Ха, вот, значит, как!

— Да, черт возьми. Как вы сами изволили подметить, мистера Вульфа это не заинтересовало бы.

— Опять наврал, каналья, — злорадно ощерился Нунан.

— Вы, как всегда, заблуждаетесь, — сказал я с наилюбезнейшей улыбкой. — Вы же не спросили, зачем меня сюда послали, и даже не намекнули, что вам это было бы интересно. Вы всего лишь спросили, расследую ли я дело об отравлении пса, и я ответил, что потратил на него всего час, что было сущей правдой. Вы также спросили, что я успел выяснить, и я чистосердечно признался, что ничего особенного. Потом вы захотели узнать, что я видел и слышал за ужином и после ужина, и я выложил все начистоту. Конечно, это был самый дурацкий и нелепый допрос, что мне приходилось слышать, но ничего, со временем научитесь. Прежде всего надо…

— Ах ты, чертов… — вырвалось у Нунана.

— Не сметь! — цыкнул на него Арчер. И обратился ко мне: — Могли бы и сами сказать, Гудвин.

— Нет уж, дудки, только не ему, — отрезал я. — Однажды я сглупил и поступил именно так, но он остался недоволен. К тому же, я сомневаюсь, что у него хватило бы мозгов понять.

— Что ж, посмотрим, пойму ли я.

— Да, сэр. Миссис Рэкхем позвонила в четверг днем и договорилась о встрече с мистером Вульфом. Она приехала вчера утром, в пятницу, в одиннадцать, и с ней был Лидс. По ее словом, когда она вышла замуж за Рэкхема три года и семь месяцев назад, у них повелось, что всякий раз, как он просил, она давала ему денег на карманные расходы, но аппетиты его постепенно возрастали, и она стала давать меньше и меньше, пока, наконец, второго октября прошлого года он не попросил пятнадцать тысяч и она отказала совсем. Дала ему шиш. С тех пор за последние семь месяцев он ничего не просил и не получал, но тем не менее продолжал много тратить, а это ее сильно мучило. Она наняла мистера Вульфа для того, чтобы выяснить, как и откуда ее муж добывает деньги, а меня послали сюда взглянуть на мужа и, по возможности, разнюхать, что к чему. Мне требовался только предлог, чтобы приехать, так что отравление пса подвернулось кстати, хотя, согласен, предлог несолидный. — Я махнул рукой. — Вот и все.

— Вы говорите, Лидс был с ней? — резко спросил Нунан.

— Вот что я имел в виду, — повернулся я к Вену Дайксу, — когда говорил о манере Нунана вести допрос. А ведь он прекрасно слышал, как я сказал, что Лидс был с ней.

— Да, — сухо согласился Дайкс. — Но не стоит так язвить по этому поводу. Здесь не пикник. — Он перевел взгляд на Нунана. — А сам Лидс упоминал об этом?

— Нет. Впрочем, я не спрашивал.

Дайкс встал и обратился к Арчеру:

— Может, стоит послать за ним? Он ушел домой.

Арчер кивнул, и Дайкс вышел.

— О Господи, — с чувством и расстановкой произнес Арчер, адресуя эти слова гражданам Нью-Йорка, поскольку на нас он не глядел. Какое-то время он сидел, кусая губы, потом спросил меня:

— Это все, чего хотела миссис Рэкхем?

— Это все, о чем она просила.

— Ссорились ли они с мужем? Угрожал ли он ей?

— Она не говорила.

— Что в точности она говорила?

Это заняло полчаса. Для меня — пара пустяков извлекать из памяти нужные сведения, не забывая, впрочем, про наказ Вульфа не упоминать о колбасе. Арчер не подозревал, на что способна моя память, поэтому я не Стал утруждаться дословным изложением разговора с миссис Рэкхем, хотя мне это было раз плюнуть, правда, он все равно не поверил бы, решив, что я приукрашиваю. Тем не менее; когда я закончил, он знал всю подноготную.

Потом меня оставили для очной ставки с Лидсом, которого привезли, когда я только начинал рассказ, но продержали в гостиной, пока я не закончил. Так что, хотя меня, наконец, и допустили к праздничному столу, это случилось слишком поздно, чтобы я успел услышать что-то новое. У Лидса, который практически считался членом семьи, им надо было выяснить не только подробности посещения Ниро Вульфа, но и обстоятельства, тому предшествовавшие, так что на это ушло еще полчаса и даже больше. Сам Лидс, по его словам, понятия не имел, откуда у Рэкхема деньги. Личное расследование, которое он предпринял по настоянию кузины, не принесло плодов. Он никогда не был свидетелем ссор и не слышал о ссорах между кузиной и мужем. И так далее. Что касается того, почему он не сказал Нунану о визите к Вульфу и о настоящей причине моего приезда в Берчвейл, так ведь Нунан об этом и не спрашивал, а он предпочел подождать, пока его спросят.

Наконец окружной прокурор Арчер решил, что на сегодня достаточно, встал, потянулся, потер покрасневшие глаза, задал Дайксу и Нунану несколько вопросов, отдал распоряжения и обратился ко мне:

— Вы остановились у Лидса?

Я ответил, что пока особо там не задерживался, но моя сумка и в самом деле там.

— Хорошо. Тогда продолжим завтра… Вернее — сегодня.

Я сказал, что да, непременно, и вышел вместе с Лидсом. Бен Дайкс предложил подбросить нас, но мы отказались.

Вместе с Лидсом, не переговариваясь, мы срезали угол и двинулись прямиком к лесной тропинке, не петляя по извилистым дорожкам. Забрезжил рассвет; вот-вот должно вынырнуть солнце. Ветерок стих, о чем радостно поведали ранние птахи. Темп, который задал Лидс, поднимаясь вверх по пологому склону и по ровному участку, уступал его привычному галопу, что меня вполне устраивало. Не то у меня было настроение, чтобы затевать гонку даже ради того, чтобы побыстрее добраться до постели.

Внезапно Лидс замер как вкопанный, так что я чуть не налетел на него. Впереди нас на тропинке, ярдах в тридцати, маячила фигура мужчины, стоявшего на четвереньках. Заприметь нас, он поднялся и крикнул:

— Стойте! Кто вы такие?

Мы представились.

— Что ж, — сказал он, — придется вам изменить маршрут. Пройдите кругом. Мы здесь только начали. Ни свет ни заря, ха-ха!

Мы полюбопытствовали, какова протяженность запретной зоны, и он сообщил, что ярдов триста и что на противоположном конце уже работает его напарник. Мы покинули тропу и направились вправо, в обход, что замедлило продвижение, хотя лес был не такой уж густой. Через пару минут я спросил Лидса, сможет ли он узнать то злополучное место, и он утвердительно кивнул.

Вскоре он остановился, и я поравнялся с ним. Я и сам узнал это место, поскольку его отгородили веревками, натянув их полукругом между деревьями. Мы приблизились вплотную к веревкам и молча остановились.

— А где Геба? — спросил наконец я.

— Им пришлось послать за мной, чтобы увести ее. Сейчас она в клетке Нобби. Ему она больше не понадобится. Полиция забрала его.

Мы пришли к безмолвному согласию, что больше нас там ничего не интересует, и возобновили путь, не приближаясь к тропинке, пока не поравнялись с напарником, отмечавшим конец запретной зоны. Напарник не только остановил нас грозным окриком, но еще долго и придирчиво выяснял, как это таким кровопийцам и лжецам удается столь успешно прикидываться добропорядочными гражданами. Наконец он смилостивился и отпустил нас.

Я был рад, что Нобби увезли, поскольку при мысли, что мне придется опять войти в крохотную прихожую и увидеть его труп на лавке, на душе стало муторно. В остальном дом был такой же, каким мы его оставили. Лидс задержался у псарни, а я поднялся в свою комнатенку и уже стаскивал брюки, которые в суматохе натянул поверх пижамы, как вдруг ослепительная вспышка за окном заставила меня вздрогнуть. Я подошел к окну и высунул голову наружу: оказывается, солнце решило надо мной подшутить, возвестив таким образом о своем пробуждении. Я взглянул на наручные часы, убедился, что они показывают 5:39, но, как я уже говорил, у меня не было уверенности в том, что я наблюдал настоящий горизонт. Не опуская гардину, я лег на кровать, вытянулся и сладко зевнул, едва не вывихнув челюсть.

Входная дверь приоткрылась, потом захлопнулась, и на лестнице послышались шаги. Лидс появился в проеме моей распахнутой двери, постоял, словно колеблясь, потом зашел и сказал:

— Через час мне уже надо вставать и заниматься собаками, так что я закрою вашу дверь.

Я поблагодарил. Он не двинулся с места.

— Моя кузина уплатила Вульфу десять тысяч. Что он теперь будет делать?

— Не знаю, еще не спрашивал. А что?

— Мне пришло в голову, что он может захотеть потратить эти деньги, или хотя бы их часть, в ее интересах. Если полиция не найдет убийцу, например.

— Не исключено, — согласился я. — Я ему предложу.

Он продолжал стоять, словно его заботило еще что-то. Наконец выдавил:

— Так случается в лучших семействах.

И попятился, прикрывая за собой дверь.

Я закрыл глаза, но даже не попытался очистить голову от мыслей. Если я засну, то одному Богу известно, когда я проснусь, а я твердо настроился позвонить Вульфу в восемь утра, за пятнадцать минут до того, как Фриц войдет в его комнату с завтраком на подносе. А покамест, решил я, придумаю-ка что-нибудь выдающееся для детективного бизнеса. После нескольких минут напряженнейшей умственной работы я сообразил, что мне даже не с кем поделиться ее плодами. Лидс не в счет — менее благодарного и словоохотливого слушателя и вообразить нельзя.

Есть у меня привычка вдруг подмечать, что я уже неосознанно принял какое-то вполне определенное решение некоторое время назад. Так случилось и тем утром в 6:25. Взглянув в очередной раз на часы и отметив, что стрелки показывают именно это время, я внезапно осознал, что бодрствую и, следовательно, могу не только позвонить Вульфу в восемь, но и смыться домой, чтобы доложить ему лично, как только буду уверен, что Лидс уснул; а в ту минуту я как раз был в этом уверен.

Я встал, сбросил пижаму, оделся, не стараясь установить рекорд, но и не слишком копаясь и, держа в одной руке сумку, а в другой туфли, на цыпочках выбрался в коридор, спустился по ступенькам и вышел на каменное крыльцо. Я удирал вовсе не от Кэлвина Лидса, но мне казалось вполне благоразумным исчезнуть из вестчестерского округа, прежде чем кто-нибудь обнаружит, что я вовсе не почиваю в мягкой постели наверху. Однако не тут-то было. Я сидел на крыльце, завязывая шнурок на второй туфле, когда залаяла собака и это послужило сигналом для всех остальных. Я кое-как вскарабкался на ноги, схватил сумку, вихрем промчался к машине, подгоняемый заливистым лаем и адскими завываниями, открыл дверцу, залез внутрь, запустил мотор, развернулся и уже почти миновал дом, когда в дверном проеме появился Лидс. Я нажал на тормоз, высунул голову и с криком: «Я по срочному делу, до скорого!» лихо проскочил воротца и выбрался на дорогу.

В столь раннее воскресное утро дорога была пустынна и яркое свежее солнце весело светило слева, так что путешествие было бы вполне приятным, будь у меня соответствующее настроение. Но его не было. Положение складывалось совсем иное, чем в обоих предыдущих случаях, когда мы пересекали дорогу Арнольду Зеку и кто-то при этом погибал. Тогда трупы принадлежали подручным самого Зека, а он сам, Вульф и интересы общества располагались по одну сторону баррикад. На сей же раз главным подозреваемым был Барри Рэкхем, человек Зека, и Вульф должен был либо возвратить полученные от мертвого клиента десять тысяч, либо оставить их, не предпринимая попыток их отработать, или же столкнуться с Зеком лоб в лоб. Зная Вульфа, как знаю его только я, я гнал машину со скоростью восемьдесят пять миль в час в южном направлении по шоссе Сомилл-Ривер.

Часы на щитке показывали 7:18, когда я свернул с шоссе Вестсайд на Сорок шестую улицу. Мне надо было проехать по ней до Девятой авеню и потом повернуть к югу. Улица была такая же пустынная, как и загородное шоссе. Повернув направо на Тридцать пятую улицу, я пересек Десятую авеню и, чуть-чуть не доезжая Одиннадцатой, заглушил мотор перед старым каменным особняком Вульфа.

Двигатель чихал и кашлял, когда я заметил нечто, отчего глаза мои едва не вылезли из орбит — такое зрелище мне не приходилось прежде видеть за тысячи раз, что я останавливал машину в этом месте.

Входная дверь была распахнута настежь.

6

Душа моя ушла в пятки. Вытряхнув ее оттуда, я тигром выпрыгнул из машины, пересек тротуар, взлетел на семь ступенек и ворвался внутрь. Фриц и Теодор ужа встречали меня в прихожей. Одного взгляда на их лица было достаточно, чтобы на сердце заскребли кошки.

— Проветриваетесь, что ли? — с наигранной веселостью осведомился я.

— Он ушел, — убитым голосом сказал Фриц.

— Куда ушел?

— Не знаю. Сегодня ночью. Когда я увидел, что дверь открыта…

— Что ты держишь в руке?

— Он оставил их на столе в кабинете… для Теодора, для меня… и для тебя.

Я выхватил из его дрожащих пальцев записки и впился в верхнюю. Почерк Вульфа я узнал сразу.

Дорогой Фриц!

Марко Вукчич возьмет тебя к себе. Он должен платить тебе не менее двух тысяч в месяц.

Всего самого доброго.

Ниро Вульф.

Я пробежал глазами следующую.

Милый Теодор!

Все растения заберет мистер Хьюитт, который выразил желание, чтобы ты ухаживал за ними. Он будет платить тебе около двухсот долларов в неделю.

Всего доброго.

Ниро Вульф.

И, наконец, последняя.

А.Г.!

Не разыскивай меня.

Всего доброго и с наилучшими пожеланиями.

Н.В.

Я еще раз перечел записки, внимательно всматриваясь в каждое слово, потом, отрывисто бросив Фрицу и Теодору: «Сядьте в кресла и подождите», отправился в кабинет и уселся за своим столом. Они придвинули кресла и сели лицом ко мне.

— Он ушел, — глухо повторил Фриц, словно пытаясь убедить себя.

— Ты очень наблюдательный, — огрызнулся я.

— Тебе известно, где он, — в голосе Теодора прозвучало обвинение. — Некоторые орхидеи нельзя перевезти, не повредив их. Я вовсе не хочу работать на Лонг-Айленде, даже за двести долларов в неделю. А когда он вернется?

— Послушай, Теодор, — взорвался я. — Мне совершенно наплевать, что ты там хочешь или не хочешь. Мистер Вульф избаловал тебя, поскольку никто не вынянчивает его цветы лучше тебя. Но мне ты сейчас напоминаешь только одно — кислое молоко. Я имею в виду твою постную рожу. Я не знаю, ни где находится мистер Вульф, ни когда он вернется, если он вообще вернется. Тебе он приписал «всего доброго», а мне «всего доброго и с наилучшими пожеланиями». Уловил разницу? Тогда заткнись и не мешай.

Я переключился на Фрица.

— Мистер Вульф считает, что Марко Вукчич станет платить тебе вдвое больше, чем он сам. Очень на него похоже, да? Сам видишь, я зол как черт из-за его выходки, хотя и вовсе не удивлен. Теперь, чтобы вы поняли, насколько хорошо я его знаю, расскажу вам, как было дело: вскоре после моего звонка он нацарапал эти записки и покинул дом, оставив дверь распахнутой — ты же сам сказал, что дверь была открыта, — чтобы любой праздношатающийся убедился, что в доме больше нет никого и ничего, стоящего внимания. Ты встал, как всегда, в шесть тридцать, увидел открытую дверь, поднялся в его спальню, убедился, что кровать пуста, и нашел на столе записки. Потом поднялся в оранжерею, позвал Теодора, вы спустились с ним в спальню, устроили обыск и обнаружили, что все вещи на месте. А потом сидели и глазели друг на друга до самого моего приезда. Можешь что-нибудь добавить?

— Я не хочу работать на Лонг-Айленде, — заявил Теодор.

А Фриц добавил только:

— Разыщи его, Арчи.

— Он запретил.

— Да, но ты… все равно найди его! Где он будет спать? А что будет есть? — Фриц всплеснул руками.

Я встал, подошел к сейфу, открыл его и заглянул в ящичек, где мы всегда хранили наличные на случай непредвиденных расходов. Там должно было быть чуть больше четырех тысяч; осталось же в наличии чуть больше тысячи. Я закрыл дверцу сейфа, крутанул ручку и заявил Фрицу:

— Ему хватит и на ночлег, и на питание. Так, я точно изложил факты?

— Не совсем. Мы недосчитались одной сумки, пижамы, зубной щетки, бритвы, трех рубашек и десяти пар носков.

— А трость он захватил?

— Нет. Только старое серое пальто и старую серую шляпу.

— Посетители у него были?

— Нет.

— А телефонные звонки, кроме моего?

— Я даже не знаю, что ты звонил. Мой параллельный аппарат тоже подключен к сети, как и у него, но сам знаешь, что в твое отсутствие я отвечаю на звонки лишь тогда, когда он сам меня просит. Звонок был всего один, в двенадцать минут первого.

— Проверь свои часы. Звонил я. В пять минут первого. — Я подошел и потрепал его по плечу. — Ладно. Надеюсь, работа на новом месте тебе понравится. А как насчет завтрака?

— Но, Арчи! Его завтрак…

— Ничего, я готов его съесть. Я сорок миль проделал на пустой желудок. — Я снова похлопал его по плечу. — Послушай, Фриц. Я, конечно, зол на него, чертовски зол. Но после того как я проглочу дюжину гренок с жареной ветчиной и восемь-десять яиц под твоим фирменным соусом, а также кварту кофе, возможно, я и подобрею. Скорее всего, разозлюсь еще сильнее, а может и нет. Кстати, как насчет его любимого меда, который ты мне уже давненько не давал? Тимьянового, кажется?

— Его осталось… немного. Четыре банки.

— Отлично. Тогда на десерт подай мне его вместе с горячими оладьями. Может, тогда я и сменю гнев на милость.

— Ни за что бы не подумал… — голос Фрица предательски дрогнул, и он умолк, а потом начал заново: — Ни за что бы не подумал, что такое может случиться. В чем дело, Арчи? — Он буквально скулил. — Что произошло? У него был такой прекрасный аппетит в последнее время…

— А мы сегодня собирались пересадить несколько мильтоний, — упавшим голосом добавил Теодор.

Я досадливо крякнул.

— Так иди и пересаживай. От него все равно толку как с козла молока. И вообще убирайся и оставь меня в покое! Я должен пораскинуть мозгами. К тому же я голоден как волк. Поди прочь!

Теодор, бурча под нос, зашаркал вон из комнаты. Фриц направился следом за ним, но в дверях притормозил.

— Правильно, Арчи. Пораскинь, пожалуйста, мозгами. Очень прошу. А я пока приготовлю тебе завтрак.

Он вышел, а я остался, чтобы напряженно мыслить, но шарики упорно отказывались шевелиться. Я был слишком выбит из колеи, чтобы спокойно думать. «Не разыскивай меня». Абсолютно в духе Вульфа, который прекрасно знал, что, случись мне заявиться домой и обнаружить, что он исчез, я тут же приступлю к поискам. Вот и сделал так, что мне даже подступиться нельзя. Не могу сказать, правда, что он застал меня врасплох, нет. Не зря я покинул дом Лидса без предупреждения и по дороге жал на все педали: у меня было предчувствие. Два года минуло с тех пор, как Вульф наказал мне: «Арчи, ты должен забыть, что знаешь имя этого человека. Если когда-либо, во время одного из моих дел окажется, что я столкнулся с ним и должен его уничтожить, я покину свой дом, найду место, где могу работать — а также спать и есть, если хватит времени, — и останусь там, пока все не закончится».

Так что насчет Вульфа я не беспокоился, но вот как быть со мной? С другой стороны, год спустя он заявил пятерым членам семейства Сперлинг в моем присутствии: «В этом случае он поймет, что мы схлестнулись не на живот, а на смерть, но это буду знать и я, поэтому заблаговременно перемещусь в оперативный штаб, местонахождение которого будет известно лишь мистеру Гудвину и, возможно, еще двоим». Ладно. Никто не собирался вступать с ним в пререкания по поводу оперативного штаба или перемещения. Но я был тем самым упомянутым мистером Гудвином, и этот мистер Гудвин сейчас тупо пялился в записку. «Не разыскивай меня». Что мне делать, скажите на милость? Естественно, что теми двумя, которых он имел в виду, были Саул Пензер и Марко Вукчич, но я был даже не вправе позвонить Саулу и задать пару закамуфлированных вопросов; правда, если он посвятил в свою тайну Саула и не посвятил меня, то и черт с ним. С другой стороны, что мне говорить людям — таким, например, как окружной прокурор Вестчестерского округа?

На этот вопрос ответ я получил, по меньшей мере, частично, из совершенно неожиданного источника. Расправившись с гренками, оладьями, ветчиной, яйцами, тимьяновым медом и кофе, я вернулся в кабинет, чтобы проверить, сумею ли я совладать с эмоциями и начать шевелить мозгами, и усердно этим занимался, когда вдруг заметил, что сижу в кресле Вульфа за его столом. Меня словно пружиной подбросило. Кроме самого Вульфа еще никто, не исключая и меня, никогда не сиживал в этом кресле, а я тут расположился в нем, будто так и положено. Значит, дело плохо, подумалось мне. Видно, я уже подсознательно решил, что Вульф расстался со своим креслом раз и навсегда, а такие мысли совершенно непростительны, даже в моем обозленном состоянии. Я выдвинул ящик стола, чтобы просмотреть его содержимое, и сделал вид, что именно с этой целью и занял кресло шефа; я уже начал копаться в бумагах, когда в дверь позвонили.

Я не помчался сломя голову открывать, поскольку за недостатком времени не успел обмозговать линию поведения. Сквозь одностороннее стекло в парадной двери я разглядел, что на крыльце стоит незнакомец в штатском, и решил было позволить ему натешиться вдоволь и звонить до упаду, но любопытство взяло верх и я отпер дверь. Передо мной стоял невзрачный субъект с оттопыренными ушами, в стареньком замызганном пальтишке, который пожелал видеть Ниро Вульфа. Я ответил, что по воскресеньям мистер Вульф не принимает, но я его доверенный помощник и, возможно, могу чем-нибудь помочь. Лопоухий согласился, достал из кармана конверт, извлек из него лист бумаги и развернул.

— Я из «Газетт», — заявил он. — Вот копия объявления, которое мы получили утром с почтой — мы хотим удостовериться, что оно подлинное.

Я забрал у него бумагу и пробежал глазами текст. Почерк Ниро Вульфа на нашем фирменном бланке я узнал мгновенно. Наверху было написано:

«Поместите это объявление в „Газетт“ в понедельник, в первой секции, шириной в два столбца, длиной, как потребуется. Шрифт тонкий, неброский. Счет пришлите по указанному адресу».

Ниже печатными буквами было выведено:

МИСТЕР НИРО ВУЛЬФ ОБЪЯВЛЯЕТ О СВОЕМ ВЫХОДЕ ИЗ ДЕТЕКТИВНОГО БИЗНЕСА С СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ, 10 АПРЕЛЯ 1950 г.

Отныне мистер Вульф клиентов не принимает.

По всем незавершенным делам просьба обращаться к мистеру Арчи Гудвину.

Лиц, не являющихся клиентами, прошу не беспокоить.

Под объявлением стояла подпись Вульфа. В ее подлинности сомневаться не приходилось.

Заучив текст наизусть, я возвратил объявление ушастому.

— Да, все в порядке. Нормально. Поместите его на видное место.

— Оно подлинное?

— Абсолютно.

— Послушайте, я хотел бы поговорить с ним. Помогите мне! Черт побери, это же настоящая сенсация, если мне удастся взять у него интервью!

— Вы что, собственным объявлениям уже не верите? Тут написано черным по белому, что отныне мистер Вульф не принимает. — Я притворил дверь, оставив лишь тонкую щель. — Вас я прежде не встречал, но Лон Коэн — мой старый приятель. Он приходит в полдень, кажется?

— Да, но…

— Передайте, чтобы он не терял времени зря и не звонил по этому поводу. Мистер Вульф не принимает, а я занимаюсь только клиентами, как гласит объявление. Не прищемите ножку, дверь закрывается.

Я затворил ее и задвинул засов. Не успел я сделать и двух шагов, как из кухни появился Фриц и выпалил:

— Кто это был?

Я смерил его взглядом.

— Черт побери, а ведь при мистере Вульфе ты никогда не отваживался даже мечтать о том, чтобы задавать такой вопрос ему или мне. И теперь не мечтай, во всяком случае, пока я в таком премерзком настроении.

— Я только хотел…

— Прекрати. И вообще советую не попадаться мне под горячую руку, пока я все не обдумаю.

Я возвратился в кабинет и уселся — теперь уже в собственное кресло. Хоть какие-то инструкции от Вульфа я, наконец, получил, пусть даже таким окольным путем. Объявление означало, что я не должен ломать голову, как скрыть его отсутствие; как раз наоборот. И — еще важнее: мне вменялось не заниматься больше Рэкхемом. Я должен был только встречаться с клиентами по незавершенным делам, исключительно с клиентами; миссис Рэкхем же, которая была мертва, встретиться со мной не могла, следовательно, этот вопрос был исчерпан. И еще — в отличие от Фрица и Теодора — мое место, похоже, сохранялось за мной. Но я не мог подписывать чеки и не мог… и тут я кое-что вспомнил. Можете теперь представить себе мое тогдашнее состояние, если мне это не пришло в голову раньше. Как-то раз, описывая одно из дел Вульфа, я упомянул, что Вульф, предвидя, как в один прекрасный день столкновение с Арнольдом Зеком вынудит его уйти в подполье, проинструктировал меня поместить пятьдесят тысяч долларов наличными в ячейку платного сейфа в Джерси, что я и сделал. Смысл заключался в том, чтобы иметь заначку для подпольного существования; впрочем, как бы то ни было, денежки надежно покоились в сейфе под тем именем, что я придумал специально для этой цели. И вот я как раз сидел и размышлял о том, насколько расстроенным я был, коль не вспомнил такую деталь, и тут зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Контора Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин.

Я решил, что правильнее представиться так, поскольку в объявлении говорилось, что Вульф уходит от дел, начиная с завтрашнего дня.

— Арчи? — Голос, который я хорошо знал, казался удивленным. — Это ты, Арчи?

— Угу. Привет, Марко. Не рановато для воскресенья?

— Я думал, что ты в отъезде! Я хотел оставить Фрицу весточку для тебя. От Ниро.

Марко Вукчич, владелец и распорядитель ресторана «Рустерман», единственного места, где, кроме своего дома, Вульф мог получить пищу по душе, был единственным человеком в Нью-Йорке, который звал Вульфа по имени. Я сказал ему, что готов принять весточку сам.

— Она, правда, не от самого Ниро, — поправился он. — Скорее от меня. Я должен срочно увидеться с тобой. Ты можешь приехать?

Я сказал, что могу. Я не спросил, куда приезжать, поскольку он всегда находился в ресторане, либо в залах для посетителей на первых двух этажах, либо на кухне, либо наверху, в своих личных апартаментах.

Я сообщил Фрицу, что ухожу, но когда-нибудь вернусь.

По пути через город до Пятьдесят четвертой улицы я процентов на восемьдесят уверился, что несколько минут спустя буду беседовать с Вульфом. Лучшего убежища для него было не сыскать — место, где готовили и подавали самую изысканную пищу во всей Америке, да еще со спальней, которую готов предоставить его лучший друг. Даже тогда, когда я вошел через черный ход, как было условлено, поднялся на третий этаж, увидел выражение лица поздоровавшегося со мной Марко, ощутил крепкое пожатие его руки и услышал сказанные проникновенным голосом слова: «О, мой друг, мой бедный юный дружок!» — даже тогда я еще думал, что он просто играет, чтобы театрально возвестить Вульфу о моем появлении.

Увы, я жестоко просчитался. О моем появлении стало известно лишь стулу у окна, на который посадил меня Марко. Сам он уселся напротив лицом ко мне, уперев ладони в колени и немного склонив голову набок — его излюбленная поза.

— Друг мой, Арчи, — начал он сочувственным тоном. — Я должен сказать тебе то, что мне поручено. Но сначала скажу кое-что от себя лично. Хочу напомнить тебе, что я знаю Ниро куда дольше, чем ты. Мы с ним дружим с детства, когда мы жили в другой стране и были куда моложе, чем ты в тот день, когда впервые познакомился с ним и стал на него работать. Мы с ним старые и закадычные друзья. Поэтому вполне естественно, что он пришел ночью ко мне.

— Конечно, — согласился я. — Почему бы и нет?

— Ты не должен иметь зуб на него. Не серчай.

— Ладно, я переборю себя. А в котором часу он пришел?

— В два часа ночи. Он провел у меня час, а потом ушел. Это я и хотел тебе сказать, а потом передать инструкции. Ты будешь записывать?

— Постараюсь запомнить, раз даже вам это удалось. Выкладывайте.

Марко кивнул.

— Я знаю, что у тебя феноменальная память. Ниро не раз говорил об этом. — Он на мгновение прикрыл глаза, потом снова открыл их. — Всего пять пунктов. Первое — растения. Он позвонил ночью мистеру Хьюитту, и они условились, что завтра мистер Хьюитт договорится о том, чтобы орхидеи перевезли к нему, а также о том, что Теодор станет за ними ухаживать. Второе…

— Должен ли я переписать все растения? Или он забирает нашу картотеку?

— Не знаю. Я передаю только то, что мне было сказано. Это все, что касается орхидей. Может, мистер Хьюитт сам тебе скажет. Второе — Фриц. Я беру его к себе и буду хорошо платить ему. Сегодня мы с ним встретимся и обговорим все детали. Он, наверное, расстроен?

— Он боится, что мистер Вульф умрет от голода.

— Ну, конечно. Или от чего другого. Я всегда считал, что он поступил безрассудно, став детективом. Третье… третье — это я. Он оставил мне генеральную доверенность. Хочешь взглянуть?

— Нет, спасибо, я поверю вам на слово.

— Она заперта в том сейфе. Ниро сказал, что все это законно, а уж он-то знает. Я могу подписывать для тебя чеки. И все другие бумаги. Иными совами, я могу заменить его во всем.

— С некоторыми ограничениями. Вы не можете… — Я махнул рукой. — Ладно, не будем об этом. Четвертое?

— Четвертое — это дом. Я должен выставить дом со всем его содержимым на продажу. У меня есть на то конфиденциальные указания.

У меня отвисла челюсть.

— Продать дом со всем содержимым?

— Да. Я получил указания о цене и особых условиях.

— Не могу поверить.

Он пожал плечами.

— Я сказал Ниро, что ты подумаешь, что я лгу.

— Я не думаю, что вы лжете. Я просто не могу поверить. К тому же кровать и другие предметы в моей комнате — мои собственные. Должен ли я вывезти их сегодня или могу подождать до завтра?

Марко сочувственно вздохнул.

— Бедный мой дружок, — сказал он, словно извиняясь, — не стоит торопиться. Продать дом — не то же самое, что продать телячью отбивную. Мне кажется, что тебе стоит пока продолжать жить там.

— Он так сказал?

— Нет. А почему тебе переезжать? Так я думаю, и это тесно связано с последним пунктом — с инструкциями, которые оставил для тебя Ниро.

— О, вот как! Очень предусмотрительно с его стороны. И что это за инструкции?

— Ты должен действовать, руководствуясь собственным опытом и интеллектом.

Он замолк. Я кивнул.

— Это запросто. Я всегда так действую. А конкретно?

— Это все. Других инструкций нет. — Марко развел руки в стороны ладонями кверху. — Я все передал.

— И вы называете это инструкциями?

— Я — нет. Он назвал. — Марко пригнулся ко мне. — Я сказал ему, Арчи, что он ведет себя непростительно. Он уже собрался уходить, изложив мне эти пять пунктов. Он меня выслушал, потом молча повернулся и ушел. И больше я ничего не знаю, совсем ничего.

— А куда он ушел? Где он? Он ничего мне не передал?

— Ни слова. Кроме того, что я сказал.

— Проклятье, все-таки он наконец спятил, как большинство гениев, — провозгласил я и поднялся на ноги.

7

Два часа кряду я разъезжал на машине, в основном по Центральному парку. Время от времени, для смены декораций, я прокатывался по прилегающим авеню.

Будучи в доме, я не сумел запустить свой мыслительный процесс и надеялся, что езда прочистит мои мозги. К тому же мне до смерти не хотелось видеть Фрица с Теодором, да и вообще общаться с кем-то, кроме себя самого. Вот поэтому, руководствуясь собственным опытом и интеллектом, я и колесил по Центральному парку. По пути меня наконец осенило, в чем причина моих затруднений: впервые за много лет я остался без поручений. Как мне решать, что делать, если делать мне нечего? Теперь я убежден, что ни разу не заехал севернее 110-й улицы или южнее 14-й улицы за те два часа, поскольку подсознательно надеялся, что Вульф находится где-то в указанных пределах, и не хотел покидать их.

Когда же я все-таки их покинул, случилось это не по моей вине. Следуя по Второй авеню в районе 70-х улиц, я притормозил на красный свет одновременно с полицейской машиной, по правую сторону от нее. Сигнал светофора уже менялся на зеленый, когда полицейский высунул из окна голову и крикнул мне:

— Остановитесь у тротуара!

Польщенный вниманием, как и любой другой водитель на моем месте, я повиновался. Патрульная машина стала рядом, полицейский вылез и с ходу изобрел еще более оригинальную фразу:

— Предъявите ваши права.

Я достал водительское удостоверение.

— Да, мне сразу показалось, что я узнал вас. — Он вернул мне удостоверение, обошел вокруг капота моей машины, открыл дверцу с противоположной от меня стороны, устроился на соседнем сиденье и выпалил:

— Поехали в Девятнадцатый участок. Шестьдесят седьмая улица восточнее Лексингтон-авеню.

— Можно и туда, — согласился я. — Хотя лично я предпочитаю Бруклинский ботанический сад, особенно сейчас, на пасху. Давайте бросим жребий.

Он и ухом не повел.

— Ладно, Гудвин, не старайтесь. Я знаю, что вы за словом в карман не лезете, да и вообще наслышан, что вы за штучка. Поехали!

— Приведите любой довод — хороший или плохой. Если вы не против, конечно?

— Какой еще довод! Час назад по радио передали, что вас следует найти и задержать. Почем я знаю, может, по случаю пасхи, вы подбросили младенца к церковным ступенькам?

— Да, вы правы, — согласился я. — Поедем, заберем его.

Я тронул машину с места, сопровождаемый почетным эскортом. Место назначения, отделение полиции 19-го участка, было мне уже знакомо. Именно там мне однажды выпало счастье провести изрядный кусок ночи в оживленной беседе с лейтенантом Роуклиффом, нью-йоркским Коном Нунаном.

Доставив меня в участок и предъявив сержанту, баловень судьбы, нашедший и задержавший самого Арчи Гудвина, сделал следующее заявление. Оказывается, его звали не Джон Ф.О'Брайен, а Джон Р.О'Брайен. А важно это потому, объяснил он сержанту, что в прошлом году один из его выдающихся подвигов ошибочно приписали Джону Ф., так что с него хватит — он и сам не прочь насладиться лаврами за задержание разыскиваемого беглеца от правосудия. Закончив свою речь, он пожелал мне приятного времяпровождения и отчалил. Тем временем сержант позвонил по телефону. Повесив трубку, он взглянул на меня уже с меньшим равнодушием.

— Вас требует Вестчестер, — возвестил он. — Вы сбежали с места преступления и уклоняетесь от расследования. Хотите исповедоваться?

— Не особенно, хотя не сомневаюсь, что это было бы Забавно. А что случится, если я откажусь?

— Человек из Вестчестера уже в городе. Несется сюда на всех парах, чтобы забрать вас.

Я покачал головой.

— Я буду биться, как загнанная крыса. У меня четырнадцать адвокатов, и все предупреждены. Десять против одного, что у него нет ордера. Такие дружеские услуги не в моем вкусе. Похоже, вы влипли, сержант.

— Ой, как напугали! Если у него не окажется ордера, я отошлю вас в городское управление, а там уж разберутся.

— Да, — признал я, — тогда вы выйдете сухим из воды. Но, если желаете, могу избавить вас от лишних хлопот. Свяжитесь по телефону с вестчестерским прокурором и позвольте мне поговорить с ним. Я готов даже заплатить за звонок.

Сначала эта мысль его не вдохновила, но потом чем-то приглянулась. Видно, он передумал после того, как сообразил, что может оказаться причастным к расследованию самого громкого убийства месяца. Конечно, пришлось еще его поуламывать, но после того как я сообщил, что окружной прокурор сейчас пребывает в рэкхемовской резиденции, и дал номер телефона, сержант сдался. И позвонил. Правда, подстраховался. Сказал, что хотел только предоставить окружному прокурору возможность, если тот пожелает, конечно, переговорить с Арчи Гудвином. Тот пожелал. Я обогнул заграждение, подошел к столу и взял трубку.

— Мистер Арчер?

— Да! — проревела трубка. — Это совершенно…

— Минуточку! — решительно прервал я. — Как бы вы ни охарактеризовали мой проступок, я берусь удвоить силу ваших выражений. Так вот: это возмутительно! Чудовищно! Ни в какие ворота не лез…

— Вам было приказано оставаться на месте, а вы улизнули! Вы сбежали с места…

— Мне вовсе не приказывали оставаться. Вы спросили, остановился ли я у Лидса, а я ответил, что там моя сумка, и вы сказали, что мы продолжим сегодня, на что я ответил, что да, непременно. Если бы я остался у Лидса, мне позволили бы поспать семь часов. Я же решил использовать эти законные часы по своему усмотрению, и они еще не истекли. Впрочем, вы мне кое-что напомнили. Выбирайте: либо я сейчас перехвачу что-нибудь на завтрак и, заморив червячка, приеду к вам сам, без сопровождения, либо же упрусь рогом и тогда ваш посланник изрядно попотеет, чтобы вытащить меня за пределы города. Вот, кстати, и он, легок на помине.

— Кто?

— Ваш человек. Входит в дверь. Если надумаете и захотите увидеть меня сегодня, велите ему не таскаться за мной. Я от этого робею.

Молчание. Потом:

— Вам было сказано — не уезжать из округа.

— Ничего подобного.

— Ни вас, ни Вульфа не было дома в одиннадцать часов… или вы уклонялись от встречи с моим человеком.

— Я был на пасхальном шествии.

Опять молчание, теперь более затянувшееся.

— В котором часу вы приедете? Сюда, в Берчвейл.

— Пожалуй, к двум поспею.

— Мой человек там?

— Да.

— Передайте ему трубку.

Что ж, это уже было вполне приемлемо. Пока все шло как по маслу, за одним лишь исключением. После того как вестчестерский сыщик завершил телефонные переговоры, и мы сошлись на том, что я поеду сам, сержант великодушно заявил, что счет оплатит полицейское управление. Я спросил сыщика, осознал ли он, что я не потерплю слежки за собой, на что он ответил, чтобы я не волновался, поскольку он возвращается на Тридцать пятую улицу, дабы встретиться с Ниро Вульфом. Мне это не понравилось, но я смолчал, поскольку еще не решил, что говорить. Поэтому, заглянув в забегаловку на Лексингтон-авеню, чтобы проглотить сэндвич и пинту эля, я первым делом зашел в телефонную будку, позвонил домой и наказал Фрицу не снимать дверную цепочку и говорить посетителям, что Вульф отбыл из города и больше ничего. И еще — никого не впускать.

Все-таки то, что я двигался, помогло. Пока я колесил по Центральному парку и по близлежащим авеню, я разобрался с самыми насущными проблемами и теперь, по пути в Берчвейл, составил для себя ясную картину. Учитывая все обстоятельства, например, что дом выставляют на продажу, не оставив мне даже намека, не говоря уж о четком плане действий, я бы не рискнул побиться об заклад, что Вульф попросту затаился. Уж больно искренне Марко кудахтал: «О, мой друг, мой бедный юный дружок…» Вполне могло статься, что Вульф и в самом деле решил умыть руки. Сотню раз, а то и больше, когда что-то или кто-то — частенько я — ему особенно докучали, он начинал разглагольствовать о своем собственном доме в Египте и о том, насколько замечательно было бы пожить там. Я, естественно, пропускал это мимо ушей как досужие бредни. Теперь же я осознал, что человек, настолько эксцентричный, чтобы угрожать переездом на житье в Египет, вполне эксцентричен для того, чтобы претворить свою угрозу в жизнь, особенно после того, как дело заходит так далеко, что он вынужден улепетывать, как заяц, вскрыв коробку с колбасками.

Следовательно, я был бы олухом, полагая, что он просто отсиживается где-то, собираясь с силами и вынашивая планы. Но и обратного полагать я не мог. Я вообще ничего не мог полагать. Исчез ли он навсегда, или замыслил нечто такое, по сравнению с чем его обычные выходки казались бы детскими шалостями? Подразумевалось, видимо, что я одним махом отыщу ответ на этот вопрос, как и на все остальные, руководствуясь, естественно, собственным опытом и интеллектом, однако в моем нынешнем положении комплимент мне не польстил. Если случилось так, что я, наконец, окончательно и бесповоротно предоставлен самому себе, то очень даже хорошо; как-нибудь справлюсь. Но, с другой стороны, с жалованья меня вроде бы пока не сняли… И что из этого следует? Свихнуться можно. В итоге, все для себя прояснив и разложив по полочкам, в Берчвейл я прибыл в более свирепом и презлющем настроении, чем когда бы то ни было.

У въезда в имение меня подстерегал один из коллег Нунана, несший стражу, и на извилистую аллею меня пропустили лишь после того, как я предъявил четыре разных документа. Оставив машину возле дома на площадке, окаймленной вечнозеленым кустарником, я обогнул дом и подошел к парадному входу. Дверь открыла служанка, бледная и заплаканная. Она не проронила ни слова, только стояла и держала дверь, но тут подвернулся один из подручных шерифа, которого я знал в лицо, но не по имени. Он буркнул: «Сюда» и провел меня направо, в ту самую комнатенку, в которой я уже побывал.

— А, добрались наконец, — проворчал Бен Дайкс, сидевший за столом перед кипой бумаг.

— Я обещал Арчеру, что приеду к двум. Сейчас еще без двух минут два.

— Угу. Присаживайтесь.

Я присел. Дверь осталась открытой, но до моих ушей не доносилось ни одного звука, кроме шелеста бумаг, которые ворошил Дайкс.

— Раскрыли уже убийство? — вежливо поинтересовался я. — Здесь так тихо. В Нью-Йорке куда шумнее. Если вам…

Я умолк, так как получил ответ. Где-то поблизости застрекотала пишущая машинка. Звук был приглушенный, но, без сомнения, принадлежал пишущей машинке, причем печатал профессионал.

— Полагаю, Арчер знает, что я здесь, — заявил я.

— Не трепыхайтесь, — посоветовал Дайкс, не поднимая головы.

Я пожал плечами, вытянул ноги, скрестил лодыжки и вперил взор в лежащие перед ним бумаги. Я был слишком далеко, чтобы различить отдельные слова, но по разным признакам вскоре заключил, что Дайкс сравнивал отпечатанные показания членов семьи, гостей и прислуги. Не будучи в данный миг занят, я бы с радостью помог ему разобраться в них, но прекрасно понимал, что делать такое предложение — значит просто сотрясать воздух. От напряженного разглядывания бумаг мои утомленные веки смежились, и тут я впервые ощутил, насколько хочу спать. Я решил, что лучше открою глаза, потом подумал, что проявлю силу воли, если сумею бодрствовать с прикрытыми глазами…

Кто-то, видимо, перепутал мою голову с шейкером для коктейлей. Протестуя против такого обращения, я отшатнулся и отмахнулся кулаком, а уж потом открыл глаза и вскочил на ноги. Щуплый малый с гусиной шеей едва успел отпрянуть. Он казался одновременно испуганным и разозленным.

— Простите, — выдавил я. — Кажется, я вздремнул на секундочку.

— Вы вздремнули на сорок минут, — поправил Дайкс. Он по-прежнему сидел за столом и ковырялся в бумагах, а подле него высился окружной прокурор Арчер.

— Все равно я еще не добрал до семи часов, — напомнил я.

— Нам нужны ваши показания, — нетерпеливо выпалил Арчер.

— Чем скорее, тем лучше, — согласился я и придвинул стул поближе. Арчер уселся у края стола слева от меня, Дайкс восседал напротив, а тщедушный субъект устроился справа с блокнотом и ручкой.

— Сперва, — начал Арчер, — повторите то, что рассказали нам вчера о визите миссис Рэкхем и Лидса к Вульфу.

— Это займет полчаса, — возразил я, — а вы так заняты. Для меня это пара пустяков. Заверяю вас, что мои показания не изменятся ни на йоту.

— Начинайте. Я хочу послушать, и у меня есть вопросы.

Я всласть зевнул, потер ладонями глаза и приступил. В первую минуту я испытывал некоторые затруднения, но потом слова потекли свободно, и я с удовлетворением предложил бы сравнить мой рассказ с моими Предыдущими показаниями, если бы сохранился протокол.

Арчер задал несколько вопросов, и Дайкс добавил один или два. В конце концов Арчер спросил:

— Вы согласны подтвердить свои показания под присягой, Гудвин?

— Конечно, с радостью. Если вы оплатите нотариуса.

— Идите и отпечатайте их, Чини.

Щуплый встал на ноги, прихватил блокнот и засеменил из комнаты. Когда дверь закрылась, Арчер заговорил:

— Пожалуй, вам стоит это знать, Гудвин: вам противоречат. Мистер Рэкхем говорит, что вы лжете про разговор его супруги с Вульфом.

— Вот как? А откуда он знает? Его там не было.

— Он говорит, что она никак не могла такого сказать, поскольку это неправда. По его словам, в денежных вопросах никаких трений или недоразумений между ними не было. Кроме того, он показал, что жена говорила о том, что подозревает мистера Хэммонда из Кредитной компании Метрополитен в неверном ведении ее финансовых дел и желает проконсультироваться по этому поводу с Ниро Вульфом.

— Что ж, — зевнул я. — Занятно. На моей стороне Лидс. А кто подтверждает его слова?

— Пока никто.

— А Лидсу вы это уже сказали?

— Да. Как вы выразились, он на вашей стороне. Он подписал протокол. Как, впрочем, и мистер Рэкхем.

— А что говорит Хэммонд?

— Я не… — Арчер прервался, задумчиво глядя на меня. — Возможно, не стоит говорить вам. Пусть эти останется между нами. Сами понимаете — щекотливое дело… Он крупная шишка в таком влиятельном банке…

— Верно, — согласился я. — Кстати, обозвать новоиспеченного миллионера гнусным лжецом тоже щекотливое дело, для вас, во всяком случае. Но не для меня. Так вот, я заявляю: он — гнусный лжец! Думаю, он уже миллионер, не так ли?

Арчер и Дайкс переглянулись.

— Если не хотите, не говорите, — великодушно согласился я. — Дайкс мне скажет. Если знает. Он знает?

— Да. Завещание огласили сегодня. Я присутствовал при этом. Слугам и дальним родственникам досталось, конечно, по мелочи. Миссис Фрей унаследовала усадьбу и миллион долларов. Лидс получил полмиллиона. Лина Дарроу — двести тысяч. Остальное досталось мистеру Рэкхему.

— Ясно. Стало быть, он и впрямь миллионер, а дельце и впрямь щекотливое. Все равно он гнусный лжец, к тому же нас двое против одного. Я подпишу свои показания в трех экземплярах, если хотите. Что я еще могу сказать?

— Я хочу, чтобы вас стало трое против одного. — Арчер пригнулся ко мне. — Послушайте, Гудвин. Я преклоняюсь перед талантами Ниро Вульфа. Как вам известно, у меня есть для этого основания. Но я не допущу, чтобы из-за его капризов страдало следствие. Мне нужны его показания, подтверждающие ваши слова с Лидсом, и я намереваюсь заполучить их без проволочек. Я послал к Вульфу человека. Сегодня утром, в одиннадцать, ему сказали, что Вульф не принимает, а вас нет дома и где вы находитесь — неизвестно. Тогда-то мы и передали циркуляр о вашем розыске. Час назад мне снова позвонил мой человек. Он опять побывал в доме у Вульфа, и ему сказали, что Вульф отбыл из города. Больше ничего выведать ему не удалось.

Арчер сжал кулак и упер его в стол.

— Я не потерплю этого, Гудвин. Это самое серьезное преступление, которое случилось с тех пор, как я занял свой пост в округе, и я не потерплю вульфовских штучек. Пусть он и гений, но он также жирный и тщеславный павлин, и пора поставить его на место. Позвоните ему с этого телефона. Если через два часа он не прибудет сюда давать показания, я выпишу ордер на его арест как важного свидетеля. Вот телефон.

— Сомневаюсь, что вам удастся пришить ему статус свидетеля. Его и близко здесь не было.

— Чушь! — прорычал Бен Дайкс. — Не будьте простофилей. В пятницу миссис Рэкхем поплакалась ему в жилетку, а в субботу ее прикончили.

Я решил вызвать огонь на себя. Что касается меня, я бы с удовольствием позволил им попасть впросак со своим ордером, но, к сожалению, не сумел придумать вразумительного объяснения для завтрашнего дня, когда им на глаза неминуемо попадется объявление в «Газетт». Черт с ними, решил я и провозгласил:

— Я не могу ему позвонить, поскольку не знаю, где он.

— Ха-ха, — сказал Дайкс. — Ха-ха-ха!

— Да, — признал я, — это сошло бы за шутку. Но это не шутка. Я даже не знаю, в Нью-Йорке он сейчас или нет. Мне известно лишь, что из дома он ушел вчера ночью, пока я был здесь, и с тех пор не возвращался… нет, не совсем так. Еще мне известно, что он зашел к своему другу по имени Вукчич и договорился о том, что тот организует перевозку орхидей и возьмет на работу нашего повара. Он дал Вукчичу генеральную доверенность. И отправил в «Газетт» объявление, в котором возвестил, что навсегда оставляет сыскной бизнес.

На сей раз «ха-ха» не последовало. Дайкс, насупив брови, смотрел на меня. Арчер, скривив рот, тоже пожирал меня глазами, словно пытаясь прожечь меня взглядом насквозь. Так продолжалось некоторое время, и я заерзал на стуле. Я запросто выдерживаю любой взгляд, но тут меня буравили две пары глаз одновременно спереди и сбоку.

Наконец Дайкс повернул голову и обратился к Арчеру:

— Хорошенькое дело!

Арчер кивнул, не спуская с меня глаз.

— Этому трудно поверить, Гудвин.

— Еще бы. Чтобы он вышел из дома…

— Нет, нет. Трудно поверить, что вы с Вульфом пойдете на такой блеф. Видимо, у него не было другого выхода. Ночью вы звонили ему от Лидса, как только вам представилась такая возможность после убийства миссис Рэкхем…

— Извините, — решительно прервал я. — Не как только представилась такая возможность после убийства миссис Рэкхем. Правильнее будет сказать: как только представилась возможность после того, как я узнал, что миссис Рэкхем убили.

— Ладно, ладно. Мы не на суде. — Арчер пригнулся ко мне. — Это случилось чуть позже полуночи. Что вы ему сказали?

— Я рассказал, что произошло. Подробно, как позволяло время, описал все события от моего приезда до той самой минуты. Если телефонистка подслушивала, то она вам подтвердит. Я спросил, должен ли я при допросе рассказывать полицейским лишь о том, что происходило здесь, предоставив остальное ему, но он ответил, что нет, я не должен ничего утаивать, включая даже подробности его беседы с миссис Рэкхем. Вот и все. Как вам известно, все инструкции я выполнил.

— Господи! — вздохнул Дайкс. — Да, сынок, похоже, пришел твой черед попотеть.

Арчер, не обращая на него внимания, продолжал:

— А потом, велев вам ничего не утаивать от полиции, Вульф вдруг посреди ночи решает, что ему надоел сыскной бизнес, посылает в газету объявление о своем уходе на покой, навещает друга, с которым договаривается об орхидеях, и… Что он сделал потом? Я что-то запамятовал, слишком увлечен был вашим рассказом.

— Я не знаю, что он сделал потом. Ушел. Исчез.

Представляю, как дико это прозвучало. Бред сумасшедшего. Только полоумный поверил бы, что его не водят занос. И я еще едва не проболтался про колбасу и слезоточивый газ, собираясь, естественно, умолчать про то, что мы знали, кто прислал нам этот гостинец, но вовремя спохватился, сообразив, к чему могла привести такая неосторожность. Вот уж точно была бы сенсация! Но что-то добавить или сделать мне следовало. Я решил представить доказательства и полез за ними в карман.

— На столе в спальне, — сказал я, — он оставил записки Фрицу, Теодору и мне. Вот моя.

Я протянул ее Арчеру. Тот пробежал ее глазами и передал Дайксу. Дайкс перечел ее дважды и вернул Арчеру, который упрятал записку в собственный карман.

— Господи! — с чувством повторил Дайкс, взглянув на меня с выражением, которое мне не понравилось. — Ну и наворотили! Я всегда считал, что у Вульфа семь пядей во лбу, да и вам я пальца в рот не положил бы, но тут вы, пожалуй, перестарались. Это как пить дать. — Он повернулся к Арчеру. — Все здесь ясно.

— Несомненно. — Арчер опять сжал кулак. — Гудвин, я даже не прошу, чтобы вы рассказали, что случилось на самом деле. Я сам расскажу вам. Найдя тело миссис Рэкхем, вы сговорились с Лидсом и придумали эту сказку про визит к Вульфу. Лидс пришел сюда, чтобы сообщить об убийстве. Вы поспешили к его дому, чтобы позвонить Вульфу и доложить как о преступлении, так и о вашем сговоре с Лидсом… или же Вульф уже знал о нем, поскольку вы прикидывались, что расследуете дело об отравлении собаки. В любом случае Вульфу было известно нечто такое, что он не смел бы скрыть и в равной степени не отважился бы выложить вам. А тут еще убийство, которое подлило масла в огонь. Поэтому он счел за благо исчезнуть, и нам, возможно, потребуется день, а то и неделя, чтобы разыскать его. Зато вы в наших руках.

Он стукнул кулаком по столу, не слишком, впрочем, сильно.

— Вы знаете, где скрывается Вульф. Вы также знаете, какой именно информацией он располагает и из-за чего вынужден прятаться. Это ценные улики, которые необходимы мне для расследования убийства. Неужто вы сами не понимаете, что приперты к стенке? И двадцать Ниро Вульфов не вытащат вас из такой передряги. Даже если он готовит нам один из своих дурацких сюрпризов, даже если завтра он мне предъявит убийцу вместе с неопровержимыми уликами для суда, мне этого будет недостаточно. Протокола вашего вчерашнего допроса не существует. Я сейчас вызову стенографиста, мы разорвем его блокнот и все, что он напечатал, и вы начнете заново.

— Соглашайся, сынок, — дружелюбно посоветовал Дайкс. — Я сам за преданность патрону, но не тогда, когда он такой сумасброд.

Я зевнул во всю пасть.

— Боже, как мне хочется спать. Я ни секунды не колебался бы, чтобы навесить вам лапшу на уши, но сейчас, когда говорю чистейшую правду, доказать это не в состоянии. Спросите меня завтра, допрашивайте хоть целое лето, но лгать я категорически отказываюсь. И я не знаю, где находится мистер Вульф.

Арчер вскочил на ноги.

— Выпишите ордер на его арест, и пусть отдохнет в нашем тюремном люксе, — голос прокурора сорвался на визг, и он пулей вылетел из комнаты.

8

В уайт-плейнзовской тюрьме ежедневно, не исключая и воскресенья, расходуют добрый галлон преедкого дезинфектанта, естественно, разводя его. Чтобы вы не сочли мое утверждение голословным, могу подкрепить его сведениями, почерпнутыми из двух источников: со слов надзирателя Уилкса, отвечающего за наш блок на втором этаже, а также от моего собственного носа, обладающего нюхом повыше среднего.

За двадцать часов, что я проторчал там в течение воскресной пасхальной ночи и последующего дня, мне не представилось возможности совершить ознакомительную экскурсию, но за исключением мерзкой вони, жаловаться в газету было не на что, особенно если согласиться с тем, что общество должно хоть как-то защищать себя от таких головорезов, как я. Моя камера — вернее, наша камера, так как у меня имелся сосед — оказалась на удивление чистой. Одеяло, правда, внушало подозрение, и я не стал натягивать его на голову, но, возможно, я просто мнителен. Что касается света, то он уступал солнечному, но был достаточно ярок, чтобы читать, при нем в течение тридцати суток.

Когда после досмотра меня привели в камеру, я спал на ходу, поэтому с окружающим интерьером и напарником познакомился уже только в понедельник. Тюремщики были дотошными, но зверствовать не стали. Мне позволили звякнуть Фрицу и предупредить, чтобы домой меня не ждали, что было вполне гуманно, так как трудно предугадать, что отколол бы Фриц, если после исчезновения Вульфа пропал бы и я. Я передал также, чтобы он связался с Натаниэлем Паркером, единственным адвокатом, общество которого Вульф иногда мог стерпеть за ужином; однако из этой затеи ничего не вышло, так как Паркер уехал на уик-энд. Добравшись наконец до койки, я уснул мертвым сном через десять секунд после того, как привалился головой к подушке, изготовленной из моих брюк, завернутых в мою же сорочку.

Кстати, именно благодаря брюкам, или вернее — пиджаку и жилету, составлявшими с брюками цельный ансамбль, мое пребывание оказалось более приятным, чем могло бы. Я проспал примерно половину желаемого времени, когда мои барабанные перепонки задрожали от адского грохота. Я приподнял гудящую голову и разлепил глаза. На койке напротив, на таком почтенном удалении, что мне пришлось бы вытянуть руку во всю длину, чтобы дотронуться до него, сидел мой сокамерник — детина с широченными плечищами, примерно моего возраста или чуть старше, с копной взъерошенных черных волос. Он только очнулся от сладкого сна и теперь позевывал.

— Что за бардак? — осведомился я. — Побег, что ли?

— Через десять минут завтрак и построение, — ответил он, спуская ступни в носках на пол. — Идиотское правило.

— Придурки, — согласился я и, извернувшись, сел на край койки.

Шагнув к стулу, на котором была развешана его одежда, черноволосый мимоходом взглянул на мой стул и остановился, приметив пиджак с жилетом. Он уважительно потрогал отвороты, полюбовался подкладкой и воздал должное петлицам. Затем, ни слова не говоря, вернулся на свою половину и принялся одеваться. Я последовал его примеру.

— А где мы умываемся? — поинтересовался я.

— После завтрака, — ответил он. — Если будете настаивать.

По другую сторону зарешеченной двери появился надзиратель, крутанул что-то, и дверь открылась.

— Погодите минутку, Уилкс, — попросил мой товарищ и повернулся ко мне: — Вас выпотрошили?

— Естественно. Это современная тюрьма.

— Яичница с беконом вас устроит?

— Как раз то, что надо.

— Гренки пшеничные или ржаные?

— Пшеничные.

— У нас одинаковые вкусы. Удвойте заказ, Уилкс. Все вдвойне.

— Как скажете, — с расстановкой произнес наш тюремщик и вышел. Мой новоиспеченный приятель, заправляя галстук за воротничок рубашки, добавил:

— От проверки и построения отделаться не удастся, но бурду можно не жрать. Позавтракаем в камере, здесь спокойно.

— Воистину человек человеку друг, — с чувством сказал я. — Я расплачусь за наш завтрак, как только заполучу назад свой бумажник.

— Ерунда, — отмахнулся мой благодетель.

На перекличке и построении случая почесать языки не представилось. Всего нас набилось человек сорок — довольно разношерстная публика и отнюдь не ангельского вида. Аромата завтрака в сочетании с дезинфектантом хватило бы с лихвой, чтобы объяснить тоскливое выражение, застывшее на перекошенных рожах, не ставших симпатичнее от заточения, так что мы с напарником облегченно вздохнули, когда возвратились в нашу уютную камеру.

Мы уже сидели с чистыми руками и умытыми физиономиями, а мой приятель также с вычищенными зубами, когда принесли еду на большом свежеотдраенном алюминиевом подносе. По меркам Фрица, то, что нам подали, считалось бы несъедобным, но, по сравнению с местным ассортиментом, запах которого мои ноздри позабудут нескоро, нам устроили настоящий пир. Поскольку сосед заказал все вдвойне, нам досталось два экземпляра «Газетт». Еще не прикоснувшись к апельсиновому соку, он вцепился в свой номер и, не удостоив передовую даже мимолетным взглядом, сразу погрузился в спортивную хронику. Покончив смаковать предстоящие соревнования, он пригубил сок и спросил:

— Вас не интересует быстрота бега лошадок?

— Не особенно, — признался я. — Но мне нравится, как вы разговариваете. Приятно пообщаться с культурным человеком.

Он метнул на меня взгляд, преисполненный подозрительности, но, увидев мое открытое и честное лицо, успокоился.

— Не мудрено. Судя по вашему гардеробу.

Мы сидели на стульях, разделяемые крохотным деревянным столиком. Особых неудобств мы не испытывали, если не считать того, что некуда было поместить развернутую газету. Мой напарник расстелил свой экземпляр на койке и продолжал штудировать спортивную полосу, усердно перемалывая зубами кусок бекона с гренкой. Я же довольствовался собственным коленом, пристроив газету на нем передовицей кверху. На фотографии миссис Рэкхем смотрелась лучше, чем при жизни — чертовская несправедливость! Имена Вульфа и вашего покорного слуги красовались в заголовках под отчетом об убийстве, занимавшем целых три колонки. Я перевел взгляд ниже и тут же последовал совету продолжить чтение на четвертой странице, где поместили остальные фотографии. Вульф выглядел, как и полагалось, раздутым мыльным пузырем, мое же изображение просто потрясало. По соседству оказался снимок добермана, застывшего по стойке «смирно». Подпись свидетельствовала, что это Геба, в чем я сильно сомневался. В материале про нас с Вульфом основное внимание уделялось его внезапному исчезновению из города и уходу из бизнеса, а также тому, что я оказался на месте преступления и был арестован как важный свидетель. Имелось также интервью с Марко Вукчичем, данное им только для «Газетт», за подписью Лона Коэна. Готов ставить не меньше десяти против одного, что ловкий прохвост воспользовался моим именем, чтобы проникнуть к Марко.

Расправившись с завтраком, в том числе с кофе, который оказался на удивление приличным, я настолько увлекся чтением, что даже не заметил, как мой товарищ, насытившись спортивными новостями, перекинулся на уголовную хронику. Вдруг у меня появилось неясное ощущение, будто меня пристально разглядывают, что было правдой. Сосед откровенно посматривал то на меня, то на четвертую страницу.

Я ухмыльнулся.

— Потрясающе похожа, да? Хотя я лично не думаю, что это та самая собака. Я, правда, не эксперт, но Геба не такая тощая, как эта тварь.

В его взгляде появилось новое выражение, и отнюдь не самое дружеское.

— Так вы, значит, и есть маленький Арчи Ниро Вульфа.

— Был, — отмахнулся я. — Читайте внимательнее. Кажется, теперь я уже свой собственный маленький Арчи.

— Значит, я заплатил за завтрак легавого!

— Ничего подобного. Разве я не сказал, что расплачусь сам, как только заполучу назад бумажник?

Он потряс головой.

— Ни за что бы не поверил. Такой шикарный костюмчик! Я-то думал, что вас зацапали во время облавы. Проклятые фараоны совсем озверели — хватают всех подряд. Потрясающе: в каталажке встречаю такого разодетого парня, а он, на тебе — фараон!

— Строго говоря, я не фараон, — я был уязвлен до глубины души. — Я частный сыщик. Я говорил, что мне нравится, как вы разговариваете, но вам изменило чувство меры. Я подметил, что вы человек культурный, что должно было сразу насторожить. Образованные люди редко попадают в тюрягу. А вот фараоны в наши дни пошли вполне культурные. Меня сюда засадили, поскольку подозревают в утаивании важных сведений об убийстве, что совсем не так, и хотя этот трюк стар как мир, они на него пошли. Ошибка не в том, что вас ко мне подсадили, им не привыкать попадать впросак, но вы перестарались, когда ни за что ни про что купили мне завтрак. Тогда-то я и начал соображать.

Он вскочил на ноги, набычился и ожег меня свирепым взглядом.

— Ну, держись, трепло! Сейчас я тебя по стенке размажу.

— За что?

— Чтобы проучить тебя. По-твоему, я подсадная утка?

— Чушь собачья! Не строй из себя обиженного. Ты меня обозвал, я — тебя. Мы квиты. Давай начнем заново.

Но он оказался слишком ранимым, чтобы помириться так быстро. Кулак он, правда, разжал, а потом, испепелив меня напоследок взглядом, устроился на койке, прихватив «Газетт». Лежал он лицом к коридору, так что света было вполне достаточно, и я вскоре последовал его примеру, подложив под голову свернутое одеяло вместо подушки, на котором на всякий случай расстелил носовой платок. В течение двух часов и десяти минут обе койки безмолвствовали. Это мне известно доподлинно, так как, приняв горизонтальное положение, я взглянул на часы, чтобы прикинуть, сколько мне еще ждать, пока заявится Паркер с ломом и вызволит меня отсюда, и тогда было двадцать минут десятого; когда же я в очередной раз прочитал «Газетт» от корки до корки и в двадцатый раз посмотрел на циферблат, стрелки показывали половину двенадцатого. И тут он внезапно заговорил.

— Послушайте, Гудвин, а что вы теперь собираетесь делать?

От неожиданности газета выскользнула из моих рук на пол.

— Не знаю, может, всхрапну чуток.

— Я не имею в виду сию минуту, а вообще. Кто-нибудь позаботится о вас?

— Да, и на его месте я бы поторопился. Весьма дорогой адвокат по фамилии Паркер.

— И что потом?

— Вернусь домой и залезу в ванну.

— А потом?

— Почищу зубы и побреюсь.

— Ну а потом?

Я повернул голову и уставился на него.

— Что-то вы слишком настойчивы. К чему вы клоните?

— Ни к чему я не клоню. Просто я подумал, что раз Ниро Вульф сгинул, то вы остались без работы. Что, разве и подумать ничего нельзя?

— Нет, почему же. Думайте на здоровье.

Кратковременное молчание. Потом:

— Я немного о вас наслышан. Что вы за человек?

— О… я тоже мыслитель и тоже культурный. По алгебре всегда имел пятерки. Сплю как сурок. Честный, честолюбивый, одним словом — славный малый.

— Похоже, в своем деле вы собаку съели.

— Что верно, то верно. В десятимильном радиусе от Тайм-сквер сбросить меня с хвоста можно только, если завязать на глазах повязку. А какие еще требования предъявляются к соискателю работы, которую вы хотите мне предложить?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей и начал с другого конца.

— Моя фамилия Кристи… Макс Кристи. Слышали обо мне?

Если я что и слышал, то помнил крайне смутно, но задевать его самолюбие смысла не было.

— Макс Кристи? — Я изобразил удивление. — Да бросьте вы!

— Я так и думал. Я в Нью-Йорке всего пару лет, но скажу без бахвальства, что известность приобрел довольно быстро. Сколько вам платил Вульф?

— Мне неловко, — вяло запротестовал я. — Не хотелось бы, чтобы это просочилось в газеты. Меня обеспечивали питанием, и я поднакопил ценных бумаг. Я с готовностью…

Шаги в коридоре затихли перед нашей дверью, и послышался голос надзирателя:

— Мистер Кристи! Вас ждут внизу, в конторе.

Мой собеседник и ухом не повел.

— Зайдите минут через десять, Уилкс, — сказал он. — Я занят.

Я поспешил засвидетельствовать это, крикнув:

— У нас совещание, Уилкс!

— Но мне кажется, вас выпускают.

— Должно быть. Возвращайтесь через десять минут.

Уилкс удалился, бормоча себе под нос. Кристи возобновил беседу:

— Так вы говорили…

— Да. Что с готовностью выслушаю любое ваше предложение, где упоминается оклад свыше пятидесяти тысяч в год.

— Я не шучу, Гудвин.

— Я тоже.

— Чушь. Вам такие деньги в жизни не снились. — Он повернул голову и буравил меня взором. — В любом случае речь идет не о том, сколько тысяч в год вам положат — не в нашем бизнесе.

— В каком бизнесе?

— Которым я занимаюсь. Как, я сказал, меня зовут?

— Макс Кристи.

— Так что вам еще надо? Вот, например, почему я здесь? Вчера меня замели по ошибке во время облавы, но я бы и часа здесь не провел, если бы не воскресенье, да к тому же пасхальное. Но сейчас… — он взглянул на часы, — еще нет и полудня, а меня уже выпускают. Наша организация всесильна. Для такого человека, как вы, у нас найдется подходящая работенка, и, как только начнете, перед вами откроются любые возможности. Конечно, учитывая известные недостатки вашей биографии, на это потребуется время. Придется повкалывать на совесть. Но оклад вы заломили совершенно нереальный, во всяком случае, пока идет испытательный срок, зато потом все уже будет в ваших руках. Если вы придетесь ко двору, то перед вами все двери откроются. Я уже не говорю о подоходном налоге.

— А что там с подоходным налогом?

— Судите сами. Допустим, Вульф платит вам тридцать тысяч в год, чего, конечно, и в помине не было, — задумывались ли вы хоть раз о подоходном налоге? Нет. Его извлекали из вашей зарплаты, прежде чем ее выплатить. Вы никогда о нем и не вспоминали. В нашем же бизнесе вы сами решаете, как с ним поступить. Например, вы не собираетесь связываться с законом и хотите играть честно, но при этом не желаете, чтобы вас обдирали как липку — так сами решайте, как быть с налогом.

Кристи приподнялся и сел на край койки.

— Послушайте, Гудвин, пользуясь случаем, хочу сделать вам предложение. Я вот лежал тут, читал про вас и вдруг подумал: вот есть парень подходящего Возраста, знающий дело, неженатый, толковый, разбирается в людях, знаком с кучей фараонов, много лет был частным сыщиком — что если он откликнется на дельное предложение? Ведь он только что лишился работы, по уши запутался в деле об убийстве в Вестчестере и, возможно, нуждается в помощи. Вот о чем я подумал, а потом решил, почему бы не спросить его самого? Гарантировать я ничего, конечно, не могу, особенно если на вас навесят убийство, но если вам сейчас нужна помощь, или когда-нибудь потом вы захотите испробовать себя в деле, то зовут меня Макс Кристи, и я всегда готов замолвить за вас словечко. Если вы…

Он замолк, прислушиваясь к звуку шагов. От двери донесся голос Уилкса:

— Вас требуют, мистер Кристи. Я сказал им, что вы заняты, но они настаивают. Сейчас за вами пришлют.

— Ладно, Уилкс. Иду. — Мой напарник встал на ноги. — Так что скажете, Гудвин?

— Спасибо за любезное предложение, — улыбнулся я. Уилкс, отомкнув дверь, стоял в проеме, так что я попридержал язык. — Вот выйду отсюда, немного очухаюсь и тогда буду лучше знать, что творится вокруг. — Я поднялся на ноги. — Как с вами связаться?

— Лучше всего по телефону. Черчилль-пять-три-два-три-два. Бываю я там, правда, не часто, но мне быстро передадут. Запишите номер.

— Я запомню. — Я пожал протянутую руку. — Рад был познакомиться. Куда выслать чек за завтрак?

— Бросьте. Мне было приятно. Надеюсь, еще увидимся.

Вышел он, как президент корпорации на встрече с папой римским. Уилкс почтительно придержал дверь.

Я уселся на койку, размышляя о том, что Макс Кристи сделал Арчи Гудвину чертовски заманчивое предложение. Но куда, черт возьми, запропастился Паркер? В тюрьме быстро становишься нетерпеливым.

9

Было уже семь часов вечера и смеркалось, когда я остановил машину перед особняком Вульфа на Западной Тридцать пятой улице и, преодолев семь ступенек, взошел на крыльцо. Паркер, вооруженный бумагами, из которых, помимо прочего, явствовало, что моя постоянная доступность гражданам штата Нью-Йорк оценена в десять тысяч долларов, прибыл в тюрьму чуть позже двух и уже десять минут спустя я был снова отпущен строить козни обществу, но окружной прокурор Арчер возжелал свидеться со мной в присутствии моего адвоката, и мы с Паркером уважили его просьбу. Конца этой встрече не было видно, и тянулась она на редкость занудливо, поскольку мне ни разу не представилась возможность проявить свое остроумие. В отличие от других случаев, когда я общался с подобными крючкотворами, ничто меня не вдохновляло, так как мне все время приходилось говорить правду и ничего, кроме правды… Исключая, конечно, все, что касалось колбасы и телефонного звонка от Арнольда Зека.

Когда они наконец порешили, что на сегодня хватит, и мы с Паркером стояли на тротуаре перед зданием суда, он спросил:

— Могу ли я узнать, где находится Вульф?

— Сомневаюсь. Он приказал не разыскивать его.

— Понятно.

Его тон разозлил меня.

— Все, что я там говорил, — заявил я, — сущая правда. И я не имею ни малейшего представления о том, где он скрывается и что там делает.

Паркер только пожал плечами.

— Я вовсе не жалуюсь. Надеюсь лишь, что он не ввязался в дело, которое ему не по зубам… да и вам тоже.

— Подите к черту, — посоветовал я и ушел. Вестчестерская шайка, конечно, не виновата, но уж кто-кто, а Паркер достаточно знал меня, чтобы понять, когда я вру, а когда нет. Чертовски досадно, когда ты в кои-то веки говоришь правду, а тебе не верят.

Не меньшую досаду я испытал от приема, оказанного мне в доме Вульфа. Вместо Фрица меня встретила записка, оставленная на моем столе и прижатая уголком конторской книги.

Дорогой Арчи!

Очень жаль, что ты угодил в тюрьму. Надеюсь — ненадолго. Приехал Марко Вукчич, и я уезжаю с ним — буду у него работать за полторы тысячи в неделю. От мистера Вульфа никаких известий. Молю Бога, чтобы он был жив и здоров, и считаю, что ты должен отыскать его, несмотря на все запреты. Банку с сардинками я выбросил и перестал заказывать молоко.

Всего доброго и с наилучшими пожеланиями. Фриц. 1 час 35 мин. пополудни.

Я с удовлетворением отметил, что он, как было у нас заведено, не забыл поставить время. Меня тронуло также то, что записку ко мне он закончил теми же словами, что и Вульф. Тем не менее, после проведенной в каталажке ночи такой прием обескураживал. Не говоря уж о том, что целых пять часов никто не отвечал на телефонные звонки — подобного за все годы, что я здесь работал и жил, не случалось ни разу. Если только Теодор…

Я метнулся к ступенькам, вихрем взлетел на три пролета и ворвался в оранжерею. Сделав один шаг в теплицу, я остановился и огляделся по сторонам. Увиденное потрясло меня даже больше, чем год назад, когда нашу оранжерею обстреляли из крупнокалиберных пулеметов. Тогда после них оставались хотя бы разгром и беспорядок: теперь же моему взору открывались безжизненно голые скамейки и опустевшие стеллажи. Добрую минуту я простоял, словно громом пораженный. Потом прошел дальше: через центральную комнату, холодильную камеру, питомник, поливочную и комнату Теодора — везде было пусто и голо, хоть шаром покати. Хьюитт должен был прислать целую армию, чтобы вывезти все за один день, подумал я, направляясь вниз.

На кухне меня ждала еще одна записка от Фрица, подлиннее предыдущей, в которой перечислялись все телефонные звонки и всякие разности. Пошарив в холодильнике, я остановил выбор на баночке с домашним паштетом, вермонтском сыре и молоке. Когда я уселся за стол и приступил к трапезе, одновременно просматривая вечернюю газету, мои уши продолжали прислушиваться — не к чему-нибудь особенному, просто так, по привычке. В нашем доме никогда не было шумно, но подобной тишины я даже припомнить не мог. Кажется, и машины перестали проезжать мимо, а те, что проезжали, должно быть, сбрасывали скорость.

Закончив ужинать и убрав со стола, я обошел столовую, кабинет, прихожую, спустился в подвал, заглянул в комнату Фрица, потом поднялся в покои Вульфа и, наконец, еще на один этаж — в свою комнату. Раздеваясь, чтобы принять ванну и смыть с себя тюремный запах, я подумал, что самое нелепое в моем дурацком положении не то, что именно я чувствовал, а то, что я даже не знал, что именно я должен чувствовать. Одно дело, если мне и впрямь не суждено вновь увидеть Вульфа — тогда все однозначно печально; но, предположим, что у меня из-за этого застрял комок в горле и я сижу и распускаю нюни, а тут открывается дверь и кто-то входит: показывать ли мне вид, что я скуксился? А вдруг войдет сам Вульф? Вот ведь где закавыка. Хорош я буду, если раскисну, а он откуда-то возникнет и начнет читать мораль.

После того как я принял ванну, побрился, облачился в свежую пижаму и ответил на пару звонков назойливых репортеров, а потом прошаркал в кабинет и немного поковырялся там, кое-кто и вправду вошел. Услышав, что парадную дверь открывают, я рванулся в прихожую, как будто рассчитывал на новую партию колбасы, и узнал Фрица. Тот запер за собой дверь, повернулся и, увидев меня, радостно осклабился.

— А! Арчи! Ты сбежал?

— Меня выпустили под залог. — Он выразил желание пожать мне руку, и я его ублажил. — Спасибо за записку. Как твоя новая работа?

— Ужасно. Но я держусь. Как мистер Вульф?

— Мне ничего не известно о мистере Вульфе. Я слопал полбанки паштета.

— Мистер Вукчич собирается продать наш дом. — Фриц уже не улыбался.

— Он собирается выставить его на продажу, а это не одно и то же.

— Возможно. — Фриц тяжело вздохнул. — Устал я. Мистер Вукчич сказал, что не будет возражать, если мне захочется ночевать здесь, но я должен спросить у тебя. Мне бы очень хотелось… Я так привык к своей комнате…

— Бога ради. Я тоже привык к своей. И собираюсь в ней жить, пока меня не выгонят.

— Отлично. — Он шагнул в сторону кухни, потом остановился и повернулся ко мне. — Ты попробуешь найти его?

— Нет! — Выкрикнув это, я почувствовал некоторое облегчение, поэтому заорал снова: — Ни за что!

Потом подошел к лестнице и устремился вверх.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Арчи.

Я уже преодолел один пролет, когда снизу послышался голос Фрица:

— Я приготовлю тебе завтрак! Мне только в десять уходить!

— Прекрасно! Так мы даже не заметим его отсутствия!

На следующий день, во вторник, времени кукситься у меня не было. Звонили без конца: то из газет, то бывшие клиенты, или друзья, или еще кто-нибудь. Позвонил и Кэлвин Лидс, который попросил меня приехать, но я сказал, что пока сыт по горло Вестчестером. Однако он настаивал, и я согласился принять его в два часа в кабинете Вульфа. Воспользовавшись звонком Лона Коэна из «Газетт», я спросил его о моем бывшем сокамернике, Максе Кристи. Лон — приличный парень, но ни один репортер на свете не ответит на самый пустяковый вопрос, не задав вам встречный, а то и два.

— Да так, просто любопытно, — ответил я. — Познакомились в тюрьме, на уик-энде, и он мне приглянулся. Вся биография мне ни к чему, а вот несколько фактиков из его личной жизни не помешают.

— Ссылаться будешь?

— Нет.

— Тогда слушай. Всплыл он недавно, но продвигается довольно резво. Акулы, правда, считают его мелкой сошкой. Насколько мне известно, в Нью-Йорке он занимается сейчас только арендованием комнат для временных жильцов. А вообще специализируется на уютных сборищах в предместье по уик-эндам.

— Карты, женщины или еще что-то?

— Все, на что мужчины готовы поставить деньги. Или просто потратить. Слышал, он завел дружбу с Малюткой Костиганом. Кстати, насколько тебе это важно знать? Стоит ли твое любопытство хорошего бифштекса? Либо же оно стоит адреса или телефона, по которому я разыщу Вульфа?

К тому времени я уже распрощался с желанием уверять кого бы то ни было, даже Лона Коэна, в том, что всегда говорю правду, так что я поблагодарил его и повесил трубку.

В утренней почте я обнаружил два чека, в том числе один от бывшего клиента, приславшего очередной взнос за то, что мы избавили его от шантажиста; с ними хлопот у меня не было, благо у нас имелся резиновый штамп для учета, но вот для того, чтобы заплатить по трем счетам, мне пришлось прокатиться на Пятьдесят четвертую улицу и проверить, функционирует ли уже генеральная доверенность, оформленная на Марко Вукчича. Выяснилось, что да (благодаря неусыпным стараниям Паркера), и, к моей радости, Марко подмахнул мне чек, даже не пикнув и не заглядывая в счета. Вздумай он меня проверять, клянусь Богом, я бы съехал и остановился в каком-нибудь отеле.

Кое-что мне еще предстояло сделать, например, позвонить Хьюитту на Лонг-Айленд и выяснить, благополучно ли добрались орхидеи и Теодор, потом договориться с телефонной компанией, чтобы регистрировали все звонки, обработать рапорт Фреда Дэркина по делу об отравленном письме — одному из оставшихся незаконченными, и так далее. Я едва успел со всем этим покончить, когда время подошло к двум, что означало появление Кэлвина Лидса.

Встретив его и проводив в кабинет, я столкнулся с проблемой. Где мне сидеть — за своим столом или за столом Вульфа? С одной стороны, я не был Вульфом и не имел особого желания им становиться. С другой стороны, когда во время бейсбольного матча происходит замена, свежий игрок сразу становится в круг, а не остается за его пределами. Любопытно к тому же было бы взглянуть, как падает свет на лицо клиента, сидящего в красном кожаном кресле. Вот почему я уселся в кресло Вульфа во второй раз, сейчас уже намеренно.

— Я пришел, чтобы получить объяснение, — заявил Лидс, — и не уйду, пока не добьюсь своего.

Выглядел он так, что меня так и подмывало предложить ему касторки. Кожа на обветренном лице по-прежнему казалась задубевшей, но под глазами и на щеках висели мешки. Взгляд утратил прежнюю ясность и настороженность, хотя глаза смотрели с той же решимостью. Никому бы и в голову не пришло, что он только что унаследовал полмиллиона зеленых, и не от обожаемой жены или сестры, а от простой кузины.

Несть числа, сколько раз мне приходилось наблюдать, как Вульф после агрессивного выпада клиента откидывался на спинку кресла и прикрывал глаза. Я решил, что стоит последовать его примеру, и попробовал. Не тут-то было: тугие пружины, специально рассчитанные на тяжесть туши Вульфа, не поддались, и мне пришлось изо всех сил давить на них, чтобы удержаться в откинутом положении.

— Человек, проделавший сорок миль, чтобы получить объяснение, — изрек я, не открывая глаз, — имеет на то право. Что нужно объяснить?

— Поведение Ниро Вульфа.

— О, это неудивительно. — Устав сражаться с непослушной спинкой кресла, я выпрямился. — Такое сплошь и рядом случается. Но это не моя епархия.

— Я хочу его видеть.

— Я тоже.

— Вы лжете, Гудвин.

Я покачал головой, плотно сомкнув губы.

— Знаете, — начал я, — я лгу не чаще любых своих сверстников, за исключением психопатов. Но никогда меня еще не обзывали лжецом так часто, как за последние двадцать четыре часа, когда я с упорством идиоту твердил одну лишь правду. К чертям собачьим! Мистер Вульф отбыл на юг — тренироваться вместе с «Доджерс» [7]. Будет выступать на месте защитника.

— Это вам не поможет, — сказал Лидс довольно сдержанно, но решительно. — Как и вы, я тоже не люблю, когда меня обзывают лжецом, но, в отличие от вас, я им и не являюсь. Окружной прокурор обвинит меня во лжи из-за внезапного исчезновения Ниро Вульфа, поскольку исчез он якобы из-за того, что не отваживался отвечать на вопросы о посещении этого дома моей кузиной, а это доказывает, что ваши показания на сей счет ложны, и, следовательно, мои показания, которые совпадают с вашими, тоже ложны. Вот так-то. В логике им не откажешь, хотя в ней имеется существенный изъян. Они исходят из предположения, что исчезновение Ниро Вульфа связано с приходом к нему моей кузины. Я знаю, что этого не может быть, потому что ничто в нашем разговоре не могло привести к подобному результату. Я им так и сказал, но они считают, что я лгу. А пока они думают, что мы с вами водим их за нос, они упустят из виду другие версии и не найдут, кто убил мою кузину… Да и в любом случае мне неприятно, что меня подозревают в неискренности, тем более когда речь идет об убийстве моей кузины.

Лидс остановился, чтобы перевести дух, потом продолжил:

— Я вижу только один выход: вы должны перестать темнить и сообщить им подлинную причину исчезновения Вульфа. Еще лучше, если он сделает это сам. Пусть придумает, как выкрутиться, если дело касается его собственной безопасности. Кстати, если это связано с какими-то другими клиентами, то я собственными глазами видел, как он принял от моей кузины чек на десять тысяч долларов, и, следовательно, он обязан защищать ее интересы так же, как и интересы других клиентов… А отвлекать подозрения от подлинного преступника, который убил мою кузину, да еще и ее собаку, было бы совсем не в его интересах. — Губы его немного задрожали, но он стиснул зубы и унял дрожь.

— Вы хотите сказать, что сейчас подозревают вас? — осведомился я. — А почему?

— Не в том, что я убийца, вовсе нет, но они подозревают, что я лгу. Хотя кузина и оставила мне столько денег… Нет, я не думаю, что меня арестуют по подозрению в убийстве.

— А кого, по-вашему, следует арестовать?

— Не знаю. — Он махнул рукой. — Вы пытаетесь меня сбить. Дело не в том, что я думаю, а в том, что вы собираетесь предпринять. Насколько я знаю Вульфа, толку от того, что вы изложите ему наш разговор, будет немного; я должен сказать ему сам. Если он что-то скрывает или от кого-то скрывается, сделайте это на ваших условиях. Можете завязать мне глаза и засунуть в машину лицом вниз. Мне необходимо увидеться с ним. Таково было бы желание моей кузины, а он взял от нее аванс.

Я даже порадовался, что не знаю, где находится Вульф. Я не разделял привязанности Лидса к четвероногим, поскольку предпочитал и предпочитаю женское общество доберманам, да и кое в чем другом Лидсу не мешало бы усовершенствоваться, но, отдавая ему должное, следует заметить, что рассуждал он вполне здраво. Так что знай я на самом деле, где прячется Вульф, мне пришлось бы ужесточить сердце, но поскольку я не знал, то довольствовался тем, что ужесточил только голос. Тогда-то мне впервые и пришло в голову, что, быть может, не стоит судить Вульфа слишком строго.

Добрых четверть часа Лидс еще упорствовал, пытаясь меня уломать, но я стоял на своем, одновременно стараясь выудить у него сведения о том, как продвигается полицейское расследование, но безуспешно. Ушел он злой как черт, обзывая меня лжецом, что ставило его на одну доску с остальными. От меня он не узнал ровным счетом ничего. Я же добился от него лишь того, что похороны миссис Рэкхем состоятся завтрашним утром, в среду. Не слишком, однако, мы с ним преуспели за этот час.

Оставшийся кусок дня я посвятил колбасе. Да, в течение десяти минут, прошедших после вскрытия картонки со слезоточивым газом, в тот злополучный день Вульф позвонил и в «Муммиани», и в Службу доставки Флита, но, как и ожидалось, ничегошеньки не выяснил; тем не менее, в слабой надежде на то, что сумею раздобыть кость, которую будет обгладывать мое изголодавшееся любопытство, я прошвырнулся на Фултон-стрит и в центр. В «Муммиани» никто и ведать ничего не ведал. Поскольку Вульф покупал у них колбасу от Дарста уже не первый год, а за это время персонал их постоянно обновлялся, то знать о гастрономических пристрастиях моего шефа мог кто угодно. В Службе доставки же мне были рады помочь, но, увы, не могли. Картонку, конечно, припомнили, благо сам Вульф звонил и расспрашивал о ней, но все подробности сводились к тому, что оставил ее какой-то мальчишка, явно прогулявший урок, чтобы подзаработать, так что я даже не стал тратить времени на то, чтобы установить его приметы.

Поскольку я уже был сыт по горло и опустевшим домом, и телефонным трезвоном, и тем, что меня без конца допекают и обзывают лжецом, то, позвонив из телефонной будки, которая помещалась в аптеке, я заказал себе ужин в ресторане с варьете.

А вот утром в среду пожаловал гость, которого я впустил. Я забыл сказать, что, вернувшись из тюрьмы, взял за правило, заслышав дверной звонок, отправляться в прихожую разглядывать ожидающего на крыльце посетителя сквозь одностороннее стекло, корчить ему гримасу и преспокойно возвращаться в кабинет. Если гость оказывался настырным и продолжал звонить, то я щелкал рычажком и отключал звонок. На сей же раз, около одиннадцати часов, вместо того, чтобы состроить привычную гримасу, я открыл дверь и произнес:

— О, здравствуйте. Хотите заглянуть?

Коренастый субъект примерно моего роста, седовласый, с морщинистым красноватым лицом и проницательными серо-голубыми глазами пробурчал приветствие и перешагнул через порог. Я дружелюбно подметил, что погодка нынче малость холодновата для апреля, и он согласился. Повесив его пальто на вешалку, я напомнил себе, что нужно быть посдержаннее. Даже если я и остался дома один, это еще не повод создавать у инспектора Кремера из уголовной полиции Манхэттена впечатление, что я счастлив его видеть. Есть Вульф, нет Вульфа, но честь флага превыше всего.

В кабинет он прошествовал сам. На сей раз я занял место за собственным столом. Был, конечно, соблазн забраться в кресло Вульфа, чтобы посмотреть, как отреагирует Кремер, но это поставило бы меня в невыгодное положение, поскольку я привык препираться с ним, сидящим в красном, предназначенном для гостей кожаном кресле, со своего места, где свет падает по-другому.

Он воззрился на меня.

— Стало быть, ты тут дом караулишь, — прорычал он.

— Не совсем, — возразил я. — Я только слежу за порядком. А может, хочу уйти на дно вместе с кораблем. Правда, не все из тех, кто покинул корабль, крысы.

— Где Вульф?

— Понятия не имею. Знаю, знаю, сейчас вы наречете меня лжецом. А я признаюсь: да, мол, вы правы, я и впрямь был им когда-то, но исправился. Тогда вы…

— Чушь собачья! Где он, Арчи?

Это существенно меняло обстановку. За все последние годы он называл меня Арчи в одном случае из каждых пятидесяти, что обращался ко мне как к Гудвину. Я удостаивался чести быть названным по имени лишь тогда, когда ему позарез что-то требовалось, либо же в знак признательности за то, что Вульф выкладывал ему очередного преступника прямо на блюдечке — тогда инспектора обуревала сентиментальность. Что ж, значит, мы собираемся ворковать, как голубь с голубкой.

— Послушайте, — сказал я вкрадчиво, но твердо. — Такие методы используют окружные прокуроры, шерифы и газетчики, которые больше ни на что не способны, вам же они не к лицу. Одно из двух: либо я не знаю, где Вульф, либо знаю, но не хочу говорить. Какая разница? Следующий вопрос.

Он вынул из кармана сигару, тщательно осмотрел, растер ладонями и вновь осмотрел.

— Да, это настоящая бомба, — заметил он, без рыка, впрочем. — Я имею в виду объявление в газете. Цветы увезли. Фриц и Теодор уволились. Вукчич выставил дом на продажу. Мне будет недоставать толстяка — не могу даже представить, что никогда сюда больше не наведаюсь и не увижу, как он восседает за столом и почитает себя умнее господа Бога и всех его архангелов. Здорово замыслено! А для чего вы это затеяли?

Я повторил нарочито медленно и устало:

— Либо я не знаю, либо же знаю, но не хочу…

— А как насчет колбасы, которая обернулась слезоточивым газом? Есть тут связь?

Руководствуясь «собственным опытом и интеллектом», я привык ждать от инспектора Кремера любого подвоха и всегда держу с ним ухо востро. Только поэтому я даже глазом не моргнул, а лишь слегка наклонил голову набок, выдержал его пронизывающий взгляд, проанализировал случившееся и лишь тогда ответил.

— Сомневаюсь, что это Фриц, — констатировал я. — Мистер Вульф слишком хорошо его вышколил. Впрочем, в суматохе воскресного утра, когда мистер Вульф исчез, Фриц, должно быть, проболтался Теодору, а Теодора вы раскололи. — Я кивнул. — Да, именно так.

— Неужто он так испугался слезоточивого газа, что задал стрекача?

— А разве он не самый отъявленный трус?

— Нет! — Кремер зажал сигару зубами, кончиком кверху. — Многое мне в Вульфе не нравится и даже раздражает, но он вовсе не трус. Видно, не простой это был газ, а такой, что напугал бы любого. Так?

— Насколько мне известно, это был самый обыкновенный слезоточивый газ, без всяких примесей. — Я решил побрыкаться. — Вообще я счастлив видеть вас здесь, с вами одно удовольствие почесать зубы и скрасить одиночество, но не слишком ли вы отвлекаетесь? Ваше дело — расследовать убийства, а от газа мы даже не поперхнулись, не то что не отправились к праотцам. Кстати, сфера ваших полномочий ограничена Нью-Йорком, а миссис Рэкхем пришили в Вестчестере. Мне, конечно, приятно тут с вами лясы поточить, но есть ли у вас верительные грамоты?

Он издал звук, похожий на квохтанье курицы, снесшей яйцо.

— Совсем другое дело, — заявил он без тени ехидства. — Ты уже начинаешь походить на себя. Я отвечу. Я здесь по просьбе Вена Дайкса, который бы пожертвовал всеми зубами и одним ухом, чтобы раскрыть дело об убийстве миссис Рэкхем раньше парней из штата. Он считает, что Арчер, возможно, и впрямь верит, что вы с Лидсом сговорились и дружно вводите нас в заблуждение, и обратился ко мне за помощью как к эксперту по Ниро Вульфу, которым, клянусь Богом, я являюсь. Дайкс выложил передо мной все факты и захотел узнать мое мнение.

Он чуть подвинул кресло в сторону.

— Я думаю, следует рассмотреть три возможности. Первая, на которую клюнул Арчер: вы с Лидсом врете, а миссис Рэкхем по приезде сюда сообщила Вульфу нечто чрезвычайно важное. Поэтому, узнав на следующий день, что ее убили, Вульф оказался в настолько сложном положении, что спешно смотал удочки, договорившись с тобой о том, как ты будешь его выгораживать. Я сказал Дайксу, что эта версия не годится по многим причинам — прежде всего потому, что ни ты, ни Вульф не стали бы участвовать в заговоре, исход которого зависит от того, сумеете ли вы вовлечь незнакомого человека, вроде Лидса, в эту опасную игру и при этом думать, что он будет лгать так же, как вы. Стоит ли копать глубже?

— Нет, благодарю покорно, вполне достаточно.

— Так я и думал. Дальше — следующая версия: позвонив Вульфу после того, как вы обнаружили труп, ты сообщил ему нечто такое, что подсказало Вульфу, кто может быть убийцей, и ему пришлось уехать, чтобы раздобыть недостающие улики и подготовиться устроить очередную шумную показуху для газетных передовиц. Я сказал Дайксу, что отвергаю и этот вариант. Конечно, от Вульфа всего можно ожидать, но зачем тогда ему понадобилось перевозить орхидеи, ссылать Фрица в ресторан и продавать дом? Вульф — большой оригинал, ничего не скажешь, но не настолько же! Миссис Рэкхем уплатила ему всего каких-то десять тысяч долларов, примерно мой годичный заработок. Зачем тратить их на перевозку орхидей?

Кремер покачал головой:

— Нет, это исключено. Остается третья вероятность: что-то его и в самом деле напугало. Какая-то, должно быть, есть загвоздка в деле миссис Рэкхем, которую Вульф должен раскусить, но не может сделать это здесь, в своем кресле. И он решил исчезнуть. Как ты говоришь: ты либо не знаешь, где он, либо знаешь, но не скажешь… в любом случае это бесполезно. Теперь я хочу обсудить с тобой последнюю версию. У тебя есть время выслушать?

— Хоть целый день, но Фрица нет, так что обедать нам не подадут.

— Ничего, обойдемся. — Он переплел пальцы рук на затылке и переместил центр тяжести. — Знаешь, Арчи, порой я не так уж туп, как ты привык думать.

— Возможно. К тому же порой я иногда и не думаю, что вы так тупы.

— Хорошо. Как бы то ни было, арифметику я проходил. И, помножив два на два, решил, что без сюрприза от Арнольда Зека здесь не обошлось. Так?

— Что?.. Какого Арнольда Зека? Это вы сейчас придумали?

Слова еще не вылетели из моего рта, когда я уже осознал свою ошибку. Я попробовал не выказывать вида, что заметил ее, но без зеркала не мог судить, насколько успешно это получилось — впрочем, было уже поздно.

Кремер казался удовлетворенным.

— Стало быть, хороший ты дока в своем деле, если столько лет, занимаясь сыском, даже не слыхал об Арнольде Зеке?!. Либо я должен этому поверить, либо делаю вывод — я наступил на больную мозоль.

— Нет, конечно же, я наслышан о нем. Просто сразу не вспомнил.

— Брось, не прикидывайся. Очевидно, что без Вульфа ты уже не тот — и немудрено. Я же вовсе не наобум спросил. Помню, пару лет назад сидел я в этом самом кресле. Вульф был напротив, — он кивком указал на кресло Вульфа. — Ты сидел там же, где и сейчас. Тогда убили некоего Орчарда — подсыпали яду в стакан, а затем отравили еще и женщину по фамилии Пул [8]. Во время нашей крайне затянувшейся беседы Вульф в подробностях расписал, как изобретательная и жестокая личность может заниматься шантажом, вымогая миллион в год, и при этом не высовываться и не привлекать к себе внимания. Не только может; именно так все и делалось. Вульф отказался назвать имя этого злого гения, а меня дело не касалось, потому что вымогатель не был замешан в совершенных убийствах; тем не менее кое-какие слухи достигли и моих ушей, да еще случилось нечто такое, что позволило мне воссоздать достаточно четкую картину. И не только мне… имя этого человека передавали шепотом: Арнольд Зек. Возможно, ты это припоминаешь?

— Как же, дело Орчарда я не забыл, — признал я. — Но шепота не слышал.

— Зато я слышал. Может, ты помнишь и то, как год спустя, прошлым летом, оранжерею Вульфа обстреляли с крыши дома, что на противоположной стороне улицы?

— Угу. Я сидел здесь и услышал пальбу.

— Допустим. Поскольку они никого из вас не подстрелили, дело в мой отдел не попало, но рассказали мне предостаточно. Вульф занимался тогда неким Роуни, а род занятий Роуни был таков, что вполне мог находиться в сфере влияния Арнольда Зека, причем я не исключаю, что в результате этого Вульф вышел непосредственно на след самого Зека. В то время я предполагал, что именно Зек или кто-либо из его окружения сделал Вульфу предупреждение оставить дело Роуни, но Вульф ослушался, и с ним поквитались, жестоко расправившись с его драгоценными орхидеями. Потом Роуни прикончили, чем сыграли Вульфу на руку, так как он оказался на одной стороне с Зеком.

— Черт возьми, — вставил я, — что-то уж больно лихо закручено для моих мозгов.

— Конечно, конечно. — Кремер передвинул сигару в противоположный уголок рта. — К чему я клоню: я вовсе не забрасываю удочку, да и выдирать из тебя правду клещами не собираюсь. Просто вполне резонно было предположить, что и в деле Орчарда, и в деле Роуни Вульф нарвался на Арнольда Зека, а что теперь? Вскоре после того, как Вульф повидался с миссис Рэкхем и согласился выяснить источник доходов ее мужа, кто-то присылает ему картонку со слезоточивым газом — не бомбу, которая разнесла бы его в клочья, а всего лишь слезоточивый газ, а это, безусловно, предупреждение. И в ту же ночь миссис Рэкхем убивают. Ты сообщаешь это Вульфу по телефону, а когда возвращаешься домой, его и след простыл.

Кремер вытащил изжеванную сигару изо рта и ткнул в мою сторону.

— Хочешь знать мое мнение, Арчи? Я думаю, что если бы Вульф остался и занимался этим делом, убийца миссис Рэкхем был бы уже изобличен и сидел под замком. И я считаю, что у Вульфа имелось достаточно оснований подозревать, что в этом случае остаток своих дней ему пришлось бы всячески пытаться избежать возмездия со стороны Арнольда Зека, что вряд ли его прельщало. Думаю, что Вульф пришел к выводу, что у него есть единственный способ выбраться невредимым из этой передряги — самому расправиться с Зеком. Как ты на это смотришь?

— Воздержусь от комментариев, — вежливо ответил я. — Если вы правы, то вы правы, если же нет, то мне не хотелось бы огорчать вас.

— Премного благодарен. И все-таки предупреждение от Зека он получил — в виде слезоточивого газа.

— Все равно воздержусь.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал. Теперь то, ради чего я пожаловал. Я хочу, чтобы ты передал Вульфу мое личное послание, не как от офицера полиции, а как от друга. Только все это должно остаться между нами с тобой… и им. Добраться до Зека невозможно. Никому. Я отдаю себе отчет в том, что для блюстителя порядка вести такие речи, пусть даже с глазу на глаз, — преступление, но это правда. Конечно, в данном случае свершилось и убийство, но, слава Богу, вне моей юрисдикции. Я не хочу ничего сказать про Вена Дайкса или тамошнего окружного прокурора, да и вообще про кого-нибудь конкретно, но если окажется, что Барри Рэкхем имеет отношение хоть к одной из многочисленных афер Зека, то даже в том случае, если он ухлопал свою жену, он никогда не попадет на электрический стул. Не знаю, на какой именно стадии Зек вмешается и какие средства он использует, но на стуле Рэкхему даже посидеть не приведется.

Кремер швырнул сигару в мою корзину для бумаг и промахнулся на фут. Поскольку сигара была незажженная, я сделал вид, что не заметил, и весело проорал:

— Да здравствует правосудие!

Кремер издал гортанный рык, но, должно быть, обращался не ко мне.

— Я хочу, чтобы ты передал мои слова Вульфу. Зек вне его досягаемости. К нему не подобраться.

— Но, послушайте, — возразил я, — даже при условии, что для вас тут все ясно как божий день, чего нельзя сказать обо мне, послание это более чем странное. Давайте посмотрим с другой стороны. Вульф-то вовсе не вне досягаемости Зека, особенно, если вернется домой. Верно, он уезжает нечасто, но даже если бы он вообще вел жизнь затворника — люди-то приходят, да и вещи новые появляются… типа картонок с колбасой. Не говоря уж о том, что только прямых убытков от прошлогоднего налета мы понесли на тридцать восемь тысяч. Я понял: вы хотите, чтобы Вульф не охотился на Зека, но это только то, что Вульф недолжен делать. А что он должен делать?

Кремер кивнул.

— Я понял. Здесь-то собака и зарыта. Он слишком упрям. Я хочу объяснить тебе, Арчи, цель моего прихода. Вульф слишком задиристый и тщеславный. Бахвальства и чванства в нем побольше, чем у тысячи сержантов. Естественно, я знаю его как облупленного; мне ли его не знать. С удовольствием расквасил бы ему нос, не раз уже пытался, но когда-нибудь пробьет мой час, и я добьюсь своего — то-то будет праздник на моей улице! Но мне бы чертовски не хотелось, чтобы он свернул себе шею в этой истории, где у него нет ни одного шанса. Резонно предположить, что за последние годы в нашем городе случались и другие убийства, в той или иной степени связанные с деятельностью Арнольда Зека. Но ни в одном случае не было ни малейшей надежды хоть как-то связать их с Зеком. Он всегда чист как стеклышко; мы тут бессильны.

— Вы снова вернулись к тому, с чего начали, — подытожил я. — Итак, он вне досягаемости. И что дальше?

— Вульф должен вернуться домой, возвратить деньги, которые миссис Рэкхем заплатила ему как задаток, предоставить вестчестерским парням копаться в этом убийстве, тем более, что это их прямая обязанность, и продолжать жить, как прежде. Можешь передать ему мои слова, но Бога ради, не распространяйся. Не я виноват, что такой тип, как Арнольд Зек, вне досягаемости.

— Но ведь вы и пальцем не пошевелили, чтобы к нему подобраться.

— Ерунда. Против лома нет приема.

— Да, это так же верно, как то, что колбаса — синоним слезоточивого газа. — Я встал, чтобы свысока метнуть на него уничижительный взгляд. — Вот вам две причины, по которым ваше послание никогда не дойдет до Ниро Вульфа. Во-первых, для меня он, как Зек для него. Вне досягаемости. Не знаю я, где он, понимаете?

— Ладно, ладно, продолжай заливать.

— Непременно. Во-вторых, само послание мне не нравится. Признаю, что Ниро Вульф упоминал Арнольда Зека. Однажды мне довелось услышать, как он рассказывал целой семье о нем, только именовал его мистером Иксом. Вульф описывал трудности, с которыми столкнется, если нарвется на Икса, и присовокупил, что в той или иной степени знаком примерно с тремя тысячами жителей Нью-Йорка, но лишь о пяти из них может с уверенностью сказать, что они не имеют никакого отношения к деятельности Икса. Может, и остальные не имеют к нему ни малейшего отношения, а может, и наоборот. Другой раз мне случилось разузнавать про Зека у одного репортера, который, как выяснилось, обладал обширнейшими сведениями о людях, состоящих у Зека на жалованьи. Среди них политики, завсегдатаи питейных заведений, полицейские, горничные, адвокаты, частные сыщики, мошенники всех родов, наемные убийцы, возможно, даже домохозяйки — многое у меня из головы вылетело. Правда, инспекторов полиции он в отдельности не упоминал.

— Наверное, забыл?!

— Должно быть! И еще: возвращаясь к пяти исключениям, которые мистер Вульф сделал из трех тысяч своих знакомых… он не перечислял их по именам, но я уверен, что могу назвать, по меньшей мере, троих из них. До сих пор я полагал, что одним из двух оставшихся можете быть вы, но, видно, я заблуждался. Вы подчеркнули, что чертовски бы не хотелось, чтобы Вульф свернул себе шею именно в этой истории, где у него нет ни одного шанса. Вы не сочли также за труд явиться сюда с личным посланием, но в то же время не желаете, чтобы я распространялся на ваш счет, а это означает одно — если я упомяну о нашем разговоре кому-нибудь, кроме Вульфа, то вы обзовете меня подлецом, порочащим ваше имя. А что содержит ваше послание? Предостережение, чтобы Вульф не пытался подобраться к Зеку — и все. Если, честно отрабатывая полученный от миссис Рэкхем задаток, он заденет кого-то из тех, кому покровительствует Зек, то он должен вернуть задаток. Похоже, что передавая подобное послание самому лучшему, непревзойденному и неподкупному детективу в мире, вы оказываете Зеку услугу как раз того рода, за которую он должен отвалить кучу монет.

Он размахнулся правой. Я нырнул. Он вскинул левую руку, но я блокировал ее локтем. Он опять попробовал справа, но я легко увернулся, отступил и укрылся за столом Вульфа.

— Послушайте, — начал я, — вы в меня и за год не попадете, а вас я бить не могу. Я на двадцать лет моложе, а вы к тому же еще и инспектор уголовки. Если я неправ, то когда-нибудь извинюсь. Если — неправ!..

Он повернулся и вышел вон. Я не стал его провожать.

10

Прошло три недели.

Сначала, в первую ночь, я ожидал, что весточка от Вульфа придет вот-вот, ну через какой-то час. Потом я начал ждать ее весь следующий день. По мере того, как ползли дни, все во мне кипело, и я уже ждал каждую неделю. Когда минул май, а за ним и изрядный кусок июня, и, если верить календарю и зною, лето стояло в самом разгаре, я уже уверился, что не дождусь ее никогда.

Но сперва давайте покончим с апрелем. Делу Рэкхем была уготовлена судьба тех удивительных преступлений, которые так и не завершались тем, чтобы кому бы то ни было предъявили обвинение в предумышленном убийстве. Целую неделю с единодушного согласия материалами об убийстве пестрели передовицы всех газет; затем неделю или дней десять на первой полосе можно было встретить лишь обрывочные упоминания и догадки, после чего газеты опять вернулись к своей обычной галиматье. Ни один репортер не посчитал нужным воспользоваться этим случаем, чтобы объявить новый крестовый поход во имя правосудия, и все шло своим чередом. Не то, чтобы интерес к делу полностью угас — нет, он постоянно подогревался за счет таких звезд, как Нобби и Геба; даже три месяца спустя и речи не было ни о новом повороте дела, ни о каком-то новом событии, которое бы всколыхнуло общественный интерес. Но, увы, ничего такого не происходило.

Три раза меня вызывали повестками в Уайт-Плейнз, и трижды я мотался туда без малейшей пользы для кого бы то ни было, включая себя самого. Всякий раз я тупо бубнил как попугай, повторяя слово в слово свои собственные показания, а они всякий раз пытались придумать новый способ, как задавать те же самые вопросы. Чтобы хоть как-то размять мои угасающие умственные способности, я попытался было выведать, не поделился ли Кремер своими подозрениями насчет Арнольда Зека с Арчером и Беном Дайксом, но если и поделился, то, как я и предполагал, держались последние стойко и виду не подавали.

Так что все сведения я черпал исключительно из газет вплоть до того вечера, когда в ресторане «Джейк» наткнулся на сержанта Пэрли Стеббинза и заказал ему омара. От него я узнал две новости, не предназначавшиеся для печати: двух экспертов из ФБР вызывали, чтобы разрешить спор о том, можно ли снять пригодные для опознания отпечатки пальцев с резной серебряной рукоятки ножа, и они проголосовали против; Барри Рэкхема продержали в Уайт-Плейнз целых двадцать часов, пока бушевали страсти по вопросу о том, достаточно ли у полиции оснований для его ареста. И на сей раз аргументы «против» перевесили.

Должен сказать, что за те дни я не слишком переусердствовал. Я решил, что пока не пройдет месяц с момента исчезновения Вульфа, рыть землю и суетиться я не стану; поэтому вплоть до самого девятого мая я наверстывал упущенное, не пропуская ни одного мало-мальски стоящего бейсбольного матча и наслаждаясь другими почти забытыми прелестями личной жизни, о чем, впрочем, умолчу. Кроме того, я помог Фреду Дэркину завершить дело с отравленным письмом, а также расправился с остальными долгами Вульфа — ничего достойного изложения, — прокатился на Лонг-Айленд, чтобы проведать Теодора и орхидеи в их новых хоромах, и еще поставил одну из машин, новый «седан», на прикол в гараж за ненадобностью.

Однажды, когда я сидел в ресторане «Рустерман» у Марко Вукчича, он, подписывая очередные чеки и счета за телефон, электричество и мое жалованье, поинтересовался состоянием наших финансовых дел. Я сказал, что на нашем счету в банке чуть больше двадцати девяти тысяч, или, точнее, — девятнадцати, поскольку десять тысяч задатка от миссис Рэкхем я рассматривал как нечто эфемерное.

— А можешь принести мне завтра чек на пять тысяч? Выписанный на получение наличными.

— Запросто. Но, поскольку я бухгалтер, то должен знать, на какую статью его отнести?

— Ну… скажем, на текущие расходы.

— Поскольку я также лицо, которому придется отвечать на расспросы ищейки из налогового управления — какого рода расходы?

— Допустим… на дорожные.

— Чьи, откуда и куда?

Марко поперхнулся и выдавил странный звук иностранного происхождения, явно означавший нетерпение.

— Послушай, Арчи, мне выдана генеральная доверенность безо всяких условий и ограничений. Принеси мне, пожалуйста, чек на пять тысяч долларов в удобное для тебя время, но не мешкай. Я решил украсть эти деньги у моего старого друга, Ниро Вульфа, чтобы потратить их на молоденьких девушек, а может, на оливковое масло, кто знает.

Так что, сказав, что за все прошедшие недели и месяцы я не получил от Ниро Вульфа совсем никакой весточки, я слегка покривил душой, хотя, согласитесь, такую весточку еще надо было прочитать между строк. Потом одному Богу известно, как далеко и в каком направлении можно уехать на пять тысяч долларов.

В третий день мая, в среду, возвратившись домой после утренней прогулки, я, как всегда, связался с телефонной службой, и выяснил, что звонили три раза, но послание было только одно — позвонить по такому-то номеру в Маунт Киско и спросить невестку миссис Рэкхем Аннабель Фрей. Я взвесил все за и против, сказал себе, что не стоит лезть не в свое дело, но в следующую минуту решил, что, должно быть, оглох, поскольку вдруг обнаружил, что вызвал телефонистку и попросил соединить меня с этим номером. Когда меня соединили, я назвался, прождал минуту, и вдруг в мое ухо ворвался голос миссис Фрей. По крайней мере, голос так назвался, а сам я его ни за что не узнал бы. Уж больно устало и потерянно он звучал.

— Вы на себя не похожи, — сообщил я ей.

— Вы правы, — признала она. — Кажется, миллион лет прошел с тех пор, как вы приезжали к нам и мы наблюдали за методами работы популярного сыщика. Вы так и не нашли, кто отравил собаку?

— Нет, но не казните меня за это. Впрочем, вы, наверное, слышали, что история с собакой была лишь выдумкой для отвода глаз?

— Да, конечно. Ниро Вульф еще не вернулся?

— Нет.

— А всеми делами в его отсутствие ведаете вы?

— Я бы не сказал, что всеми. Но я здесь.

— Мне нужно с вами встретиться.

— Извините за настойчивость, но вы имеете в виду — по делу?

— Да. — Молчание, потом ее голос чуть оживился. — Я хочу, чтобы вы приехали сюда и переговорили с нами. Я не могу и не допущу, чтобы так продолжалось дальше. В глазах людей, что смотрят на меня, я вижу немой вопрос — не я ли убила свою свекровь? По меньшей мере, я читаю это в некоторых взглядах, и потому иногда мне кажется, что так думают все. Прошел почти месяц, а полиция только… впрочем, вы и сами читаете газеты. Она завещала мне усадьбу и кучу денег, так что я хотела бы нанять Ниро Вульфа. Вы должны знать, где он.

— Извините. Не знаю.

— Тогда я хочу нанять вас. Вы же хороший сыщик, да?

— Зависит от вкуса. Сам я считаю себя одним из лучших, но прошу сделать скидку на мою необъективность.

— Вы можете приехать сегодня вечером?

— Нет, сегодня никак не могу. — Мой мозг лихорадочно заработал, впервые, кажется, за последние недели. — Послушайте, миссис Фрей, на вашем месте я не стал бы спешить.

— Ничего себе — не спешить! — Она казалась уязвленной. — Уже почти месяц пролетел!

— Верно, именно поэтому еще несколько дней погоды не сделают. Срочности и в самом деле нет. Давайте поступим так: я тут немного сам поразнюхаю, а потом дам вам знать. Тогда и решите, нанимать меня или нет.

— Я уже решила.

— А я нет. Не хочу брать ваши деньги, если не смогу их честно отработать.

Поскольку решение она приняла еще до того, как позвонила мне, предложение мое ей не понравилось, но деваться было некуда, и мои условия были в конце концов приняты.

Повесив трубку, я осознал, что уже принял решение. Это случилось как-то незаметно, само собой, пока я с ней беседовал. Терпению моему пришел конец — не мог я все так же день за днем присматривать за домом без малейшей уверенности, что это не будет продолжаться вечность. Не мог я также, пока получал жалованье как помощник Ниро Вульфа, отплыть на пароходе в Европу, или выставить свою кандидатуру на выборах мэра Нью-Йорка, или купить себе остров и обзавестись гаремом, либо чем-нибудь еще из запланированного списка; и уж совсем очевидно, что, получая жалованье, я не имел права вмешаться в дело, от которого Вульф бежал неведомо куда.

Тем не менее ничто не мешало мне воспользоваться благодарностью, которую до сих пор, даже давно уже расплатившись, питали к нам некоторые бывшие клиенты, так что я снова уселся за телефон, связался с президентом крупной фирмы по торговле недвижимостью и с удовлетворением убедился, что не переоценил размеры его благодарности. Не успел я изложить причину своих затруднений, как он тут же пообещал разбиться в лепешку, но помочь мне, не откладывая дела в долгий ящик.

В связи с этим остаток дня я провел в поисках подходящего помещения для конторы в центре города. Запросы у меня были самые скромные: комнатенка с электрическим светом, и все; однако отправленный со мной на розыски помощник президента фирмы оказался более требовательным и дважды или трижды с презрением отверг предложения, на которые я уже было согласился. Наконец на десятом этаже здания по Мэдисон-авеню, в районе сороковых улиц, мы отыскали помещеньице, которое приглянулось нам обоим. Правда, освобождалось оно только на следующий день, но меня это устраивало, поскольку предстояло еще приобрести мебель и всякую мелочевку. Я подписал договор об аренде с ежемесячным продлением.

Следующие два дня я пытался держать себя в ежовых рукавицах. Прежде я никогда не замечал в себе потаенного желания обзавестись собственной конторой, а тут вдруг мне пришлось выдержать отчаянную борьбу с самим собой, чтобы обуздать порыв отправиться утром в четверг в магазин Макгрудера и пробить в своем бюджете двухтысячедолларовую брешь в обмен на конторское оборудование. Вместо этого я уговорил себя довольствоваться Второй авеню, где приобрел все необходимое за гроши. Решив ничего не вывозить из нашего дома на Тридцать пятой улице, я составил список необходимого примерно из сорока пунктов, от пепельниц до телефонного справочника и, засучив рукава, взялся за дело.

В субботу, ближе к вечеру, я вышел из лифта со свертком под мышкой, пересек вестибюль, приблизился к двери с номером 1019 и остановился полюбоваться вывеской:

АРЧИ ГУДВИН

Частный детектив

Неплохо, совсем неплохо, гордо подумал я, отпирая дверь и входя. Заодно я прикинул, не попросить ли художника приписать еще снизу «Прием только по предварительной договоренности», чтобы хоть как-то сдержать напор толпы клиентов, но потом решил сэкономить три доллара. Я опустил сверток на стол, распеленал его и воздал должное своим новым бланкам и конвертам. Быть может, шрифт, которым было напечатано мое имя, был чуть-чуть жирноват, но в целом все смотрелось весьма и весьма недурно. Расчехлив новенький «Ундервуд», который обошелся мне в 62 доллара 75 центов, я вставил чистый бланк и напечатал:

Уважаемая миссис Фрей!

Если Вы еще не передумали после нашего разговора в среду, то я готов приехать к Вам и обсудить дела, при условии Вашего согласия на то, что действовать я буду от своего собственного имени. Адрес моего нового офиса и номер телефона указаны выше. Если желаете, чтобы я приехал, позвоните или напишите.

Искренне Ваш

А.Г., с.п.

Я перечитал и подписал письмо. Я был доволен — тон был вполне деловой, оформление безупречное, особенно смотрелись инициалы перед подписью, где «с.п.» означало «собственной персоной». Мое изобретение. Перед уходом я убрал канцелярские принадлежности в выдвижной ящик и навел лоск, готовясь к наплыву посетителей в понедельник утром; письмо я по дороге опустил в почтовый ящик. Так я поступил вместо того, чтобы позвонить ей, по трем причинам: в случае, если она передумала, то может просто не отвечать на письмо; на уик-энд я уже назначил свидание, сугубо личное, и, наконец, я выписал себе чек на жалованье в последний раз на эту неделю. По пути домой я свернул на Пятьдесят четвертую улицу, чтобы доложить Марко Вукчичу о своих достижениях, поскольку решил, что он вправе знать первым.

Марко не только выказал, но и всячески, как только мог, подчеркивал свое неодобрение. Но я сказал:

— Собственный опыт подсказывает мне, что штаны быстрее протираешь, когда ерзаешь, сидя на месте, нежели когда носишься как угорелый. Рассудок же подсказывает, что перед тем как начать загнивать, нужно дождаться смерти. Я был бы очень признателен, если в следующий раз, когда будете писать Вульфу или звонить, вы это передадите.

— Ты прекрасно знаешь, Арчи, что…

— Вовсе не прекрасно. Отлично!

— Ты знаешь, что я ничего не говорил такого, из чего ты мог сделать вывод, что я пишу или звоню ему.

— Вам и не надо было говорить. Я понимаю, что это не ваша вина, но мне-то что прикажете делать? Дайте мне знать, как найдете покупателя на дом, и я съеду.

Он пытался спорить, но я ушел.

Я не питал иллюзий относительно того, что и в самом деле порвал с прошлым, поскольку еще не перевез свою кровать, но рассуждал я так: ведь имеет же право на комнату смотритель, который не получает жалованья; к тому же Фриц по-прежнему приходил ночевать на привычное место, и мы с ним скидывались, чтобы покупать продукты на завтрак, так что я не хотел обижать ни его, ни свой желудок, обрывая все это.

Теперь мне, пожалуй, самое время объяснить, что я имею в виду, когда произношу слово «контора»… Или лучше вот как: я буду говорить «контора», подразумевая кабинет Ниро Вульфа, а свое новое помещение на Мэдисон-авеню я буду называть «офис» или «1019». Так вот, прибыв в 1019 в понедельник утром, чуть позже десяти, я позвонил в телефонную службу и выяснил, что мне никто не звонил, потом просмотрел утреннюю почту, которая состояла из одного-единственного конверта со счетом за мытье окон. Покончив с почтой, я напечатал на своих фирменных бланках письма нескольким близким друзьям, а также письмо в муниципалитет, в котором уведомлял о том, что профессиональный детектив переменил адрес. Я сидел и ломал голову над тем, кому еще написать, когда зазвонил телефон… Впервые за мою новую карьеру.

Я снял трубку и четко отрапортовал:

— Офис Арчи Гудвина.

— Могу я поговорить с мистером Гудвином?

— Я проверю, у себя ли он. А кто его спрашивает?

— Миссис Фрей.

— Да, он у себя. Кстати, это как раз я. Вы получили письмо?

— Да, оно пришло утром. Я не поняла, что вы имели в виду, написав, что будете действовать от своего собственного имени?

— Видно, я плохо объяснил. Я хотел сказать, что выступаю не в роли помощника Ниро Вульфа. Теперь я как бы сам по себе.

— О-о-о… Что ж… вполне понятно, коль скоро вам даже неизвестно, где он. Вы сможете приехать сегодня вечером?

— В Берчвейл?

— Да.

— В какое время?

— Скажем, в восемь тридцать.

— Хорошо, буду.

Да, такого парня никому не переплюнуть, подумал я, повесив трубку — с первого же звонка в новый офис подцепить клиента, только что унаследовавшего роскошное загородное поместье, да еще и миллион монет впридачу! Потом, опасаясь, что если и дальше дела пойдут столь же блестяще, то меня сметет поток клиентов, я запер дверь 1019 до конца дня и направился в магазин «Сулка» купить новый галстук.

11

Во время моего предыдущего посещения Берчвейла у меня создалось впечатление, что Аннабель Фрей — особа вполне здравомыслящая, и ее поведение вечером в понедельник подтвердило мои наблюдения. Ну, например, у нее хватило ума не приглашать всю банду на ужин, а собрать их в половине девятого. Учитывая то, какие нежные чувства и благожелательность питали эти шестеро друг к другу, можно было ожидать, что попытка угостить их из одной кормушки привела бы к вспышке бубонной чумы.

Позвонив мне первый раз в среду, она дала понять, что не собирается секретничать со мной с глазу на глаз, так что я ожидал, что она будет не одна, возможно, в обществе вдовца и кузины, но, к моему изумлению, я застал в сборе всю компанию. Когда меня ввели в огромную гостиную, они уже все были там. Аннабель Фрей как хозяйка вышла мне навстречу и удостоила меня царственно протянутой руки. Остальные пятеро не удостоили меня ничем, кроме свирепых взглядов. Я мигом смекнул, что индекс моей популярности слегка упал, поэтому, остановившись посреди гостиной и холодно поприветствовав все сборище, вопросительно посмотрел на хозяйку, изогнув бровь.

— Вы тут ни при чем, Гудвин, — поспешил успокоить меня политик Пирс слегка осипшим голосом. — Просто напряжение из-за этой дикой истории дает о себе знать. Мы еще ни разу не собирались вместе после тогдашней кошмарной ночи. — Он метнул злобный взгляд на Аннабель. — Не стоило собирать нас здесь.

— Тогда зачем вы пришли? — спросил Барри Рэкхем тоном, не сулящим ничего хорошего. — Вы просто боялись не прийти, как и все остальные. Да, нам всем дьявольски не хотелось возвращаться сюда, но мы боялись уклониться. Шайка трусов — кроме одного, конечно. Уж его-то никак не обвинишь за то, что он пришел.

— Чушь, — сказал Дейна Хэммонд, банкир. Взгляд, которым он наградил Рэкхема, даже отдаленно не напоминал то выражение, с которым банкиру положено смотреть на миллионера. — Трусость тут ни при чем. Во всяком случае меня никто не обвинит в трусости. К сожалению, обстоятельства, которые я не в силах контролировать, вынуждают меня участвовать в этой гнусной игре.

— А полицейские уже закончили проверять ваш отдел? — вкрадчиво осведомилась Лина Дарроу.

— Ничего они не закончили, — прорычал Кэлвин Лидс, и я даже не понял, за что он так напустился на нее, пока тот не продолжил: — И, кстати, полицейские не закончили удивляться по поводу того, что вы столь внезапно нашли в Барри Рэкхеме… если, конечно, это и в самом деле внезапно.

Рэкхема словно подбросило.

— Либо ты возьмешь свои слова назад, Кэл, — завопил он, надвигаясь на Лидса, — либо я вобью их…

— А ну, прекратите! — Аннабель одернула Рэкхема. Потом, развернувшись, набросилась на всех. — Господи, неужто вам и без того не тошно? — Она воззвала ко мне: — Я даже не подозревала, что может так получиться! — Потом к Рэкхему: — Сядь, Барри!

Рэкхем попятился и вернулся па свое место. Липа Дарроу, вскочившая было на ноги, отошла, растянулась на кушетке и отрешилась от происходящего. Остальные продолжали сидеть, а Аннабель и я стояли. Несть числа, сколько раз мне приходилось иметь дело с людскими компаниями, в которых случалось убийство, но, пожалуй, впервые я столкнулся с ситуацией, где у давно знакомых людей нервы настолько напряжены, что любой готов вцепиться другому в горло.

Аннабель сказала:

— Мне не хотелось, чтобы мистер Гудвин обсуждал это дело только со мной. Я не желала, чтобы кто-то из вас мог подумать… Я должна сказать, что надеялась только найти истину, помочь нам всем. Я думала, что для всех нас будет лучше, если мы соберемся здесь.

— Для всех ли? — многозначительно спросил Пирс. — Или для всех, кроме одного?

— Это была ошибка, Аннабель, — сказал Хэммонд. — Сама видишь.

— А зачем ты позвала Гудвина? — осведомился Рэкхем.

— Я хочу, чтобы он поработал на нас. Мы не можем допустить, чтобы так продолжалось, сами понимаете. Я заплачу ему, чтобы он потрудился ради нашего же блага.

— Всех, кроме одного, — не унимался Пирс.

— Хорошо, ради блага всех, кроме одного! Пока же дело обстоит так, что подозревают не одного, а нас всех!

— А мистер Гудвин гарантирует, что справится? — пропела Лина Дарроу с кушетки.

Я уселся в кресло. Аннабель заняла место напротив меня и спросила:

— Что вы на это скажете? Вы можете что-нибудь сделать?

— Гарантировать я ничего не могу, — заявил я.

— Естественно. Но хоть что-то сделать вы можете?

— Не знаю. Я не уверен, что мне все известно. Хотите послушать, что я думаю об этом деле?

— Да.

— Остановите, если я ошибусь. Случилось так, что я был здесь, когда убили миссис Рэкхем, но за исключением того, что я слышал и наблюдал, толку от этого мало. Все знают, почему я здесь оказался?

— Да, — подтвердила Аннабель.

— Значит, все понимают, почему я особенно не интересовался никем, кроме Рэкхема. Разве что еще, конечно, вами, миссис Фрей, и мисс Дарроу, но то был интерес не профессионального характера. Мне кажется, перед нами как раз такое преступление, которое никогда не раскрыть с помощью улик или допроса очевидцев. Полиция бросила на это расследование целую кучу людей, и весьма неплохих в своем деле, так что если бы им удалось раскопать хоть что-то ценное среди всех следов, отпечатков пальцев, столовых ножей, алиби, ваших передвижений или туфель, которые обували для прогулок по лесу, кого-то уже давно арестовали бы. И они корпят над этим вот уже целый месяц, поэтому такой подход нам ничего не даст, а львиная часть работы детектива основана как раз на кропотливом исследовании подобных мелочей. Мотив тоже ничего не прояснит, поскольку четверо из вас унаследовали состояние от двухсот тысяч и выше, а двое оставшихся, вполне возможно, рассчитывают связаться брачными узами кое с кем из наследниц. Хотя, воздам вам должное, судя по тому, что здесь творится, навряд ли ухаживания включены в повестку дня.

— Нет, конечно, — промолвила Аннабель.

— В таком случае, — продолжал я, — если, конечно, полицейские не замыслили какую-то сверххитроумную ловушку, то я прав. Впрочем, кто знает. Платить мне или любому другому детективу за то, чтобы повторить путь, уже пройденный полицией, было бы пустой тратой денег. Ниро Вульф, конечно, исключение, но его нет. Пожалуй, есть лишь один способ, как использовать меня, во всяком случае, это даст мне шанс отработать полученный от вас гонорар; он заключается в том, чтобы позволить мне провести часов эдак восемь или десять с каждым из вас шестерых по-отдельности. Много лет я присматривался и прислушивался к тому, как работает Ниро Вульф и, смею вас уверить, способен воссоздать копию, которую не всякий отличит от оригинала. Возможно, окажется так, что овчинка будет стоить выделки для вас всех… кроме одного, как выразился бы мистер Пирс.

Я взмахнул рукой.

— Вот лучшее, что я могу вам предложить. Без всяких гарантий.

— Не надейтесь, что каждый расскажет вам все без утайки, — предупредила Аннабель. — Даже мне пришлось кое-что скрыть от полиции.

— Естественно. Я это прекрасно понимаю. Вполне объяснимо.

— Вы будете работать на меня… на нас. Строго конфиденциально.

— Все новое, что мне удастся выяснить, останется конфиденциальным. А с уже имеющимися уликами скрытничать смысла нет.

Аннабель, сидя в кресле, внимательно смотрела на меня. Пальцы ее рук то сжимались, то разжимались.

— Я хочу задать вам один вопрос, мистер Гудвин. Вы считаете, что миссис Рэкхем убил один из нас?

— Сейчас — да. Впрочем, не знаю, что буду думать после того, как переговорю с каждым из вас.

— Вы уже подозреваете кого-то конкретно?

— Нет. Я беспристрастен.

— Хорошо. Можете начать с меня. — Она повернула голову. — Если никто из вас не желает быть первым?

Все сидели молча. Потом Кэлвин Лидс заговорил:

— Я не стану в этом участвовать, Аннабель. Я не верю в Гудвина. Пусть он сперва скажет нам, куда подевался Ниро Вульф и почему.

— Но, Кэл… ты не согласен?

— С Гудвином не согласен.

— А ты, Дейна?

Хэммонд сидел как в воду опущенный. Поднявшись на ноги, он подошел к ней.

— Это была ошибка, Аннабель. Не стоило затевать это. В чем Гудвин может превзойти полицию? Вряд ли ты сама ясно представляешь, как работает частный детектив.

— Он может попытаться. Ты поможешь, Дейна?

— Нет. Мне тяжело отказываться, но иначе я не могу.

— Оливер, а вы?

— Что ж, — политик нахмурился, в упор глядя на меня, — насколько я понимаю, в такой игре должны участвовать либо все, либо никто. Но я не вижу смысла в том, чтобы…

— Значит, вы тоже отказываетесь?

— В данных обстоятельствах иного выхода у меня нет.

— Ясно. Могли бы просто ответить «нет». Барри?

— Нет, конечно. Гудвин наврал полиции с три короба про визит моей жены к Вульфу. Я и восемь секунд с ним не провел бы, не говоря уж о восьми часах.

Аннабель встала и подошла к кушетке.

— Лина, похоже, остались одни только женщины. Ты и я. Она была так добра к нам, Лина… к нам обеим. Что ты скажешь?

Лина Дарроу вздохнула, принимая сидячее положение.

— Милая Аннабель, ты же терпеть меня не можешь.

— Это неправда, — запротестовала Аннабель. — Только потому, что я…

— Нет, это правда. Ты подозревала, что я пытаюсь тебя обставить. Ты считала, что я увиваюсь за Барри на том лишь основании, что я не скрывала, что вижу в нем человеческие качества. И еще ты решила, что я хочу отбить у тебя Оливера, тогда как на самом деле…

— Лина, Бога ради! — взмолился Пирс.

Ее изумительные темные глаза засверкали.

— Именно так, Олли! Тогда как на самом деле ты ей просто наскучил, а тут я подвернулась как нельзя кстати. — Она обвела взглядом всю компанию. — Право, стоит на вас посмотреть и еще интереснее — послушать! Все вы думаете, что Барри убил ее… все, кроме одного, как сказал бы ты, Олли. Но у вас не хватает смелости признаться. А сказала ли ты, милая Аннабель, своему мистеру Гудвину, что жаждешь лишь одного — чтобы он раскопал какое-нибудь доказательство вины Барри? Нет, ты наверняка приберегла это напоследок.

Лина медленно встала на ноги, лицом к лицу с Аннабель, на расстоянии прыжка.

— Я знала, что так и кончится, — обронила она и, обогнув кресло, в котором сидел Лидс, направилась к двери в вестибюль. Все проводили ее взглядами, но никто не промолвил и слова; затем, когда она вышла из гостиной, Барри Рэкхем поднялся и, ни на кого не глядя, даже на хозяйку, покинул комнату.

Оставшиеся трое гостей переглянулись. Лидс и Пирс встали с кресел.

— Извини, Аннабель, — выдавил Лидс, — но разве я не предупреждал тебя, что за фрукт этот Гудвин?

Она не ответила. Она стояла молча, и грудь ее вздымалась. Лидс ушел — в походке его не чувствовалось прежней живости, и Пирс, пробормотав слова прощания, тут же последовал за ним. Дейна Хэммонд приблизился к Аннабель и поднес было руку к ее плечу, но потом передумал.

— Зря ты это затеяла, дорогая, — миролюбиво произнес он. — Иначе и быть не могло. Если бы ты посоветовалась со мной…

— В следующий раз посоветуюсь, Дейна. Спокойной ночи.

— Я хочу поговорить с тобой, Аннабель. Я хочу…

— Бога ради, оставь меня! Уходи!

Он отступил на шаг и окинул меня испепеляющим взглядом, словно винил в случившемся. Я изогнул правую бровь. Есть у меня такой дар — приподнимать одну бровь, — но обычно я приберегаю его на крайний случай, когда остальные средства исчерпаны.

Ни слова не говоря, он выскочил вон из гостиной.

Аннабель упала в ближайшее к ней кресло, уперла локти в колени и обхватила голову руками.

Я стоял и наблюдал за ней. Потом заговорил, стараясь вложить в голос побольше сочувствия:

— Конечно, триумфом я бы это не назвал, но все-таки вы попытались. Не собираюсь вас утешать, но на будущее было бы благоразумнее не собирать всю паству, а позволить мне разобраться с каждым в отдельности. И еще не повезло, что первой жертвенной овечкой вы избрали Лидса, потому что у него на меня зуб. Но, по правде говоря, ваше положение было безнадежно с самого начала. Воздух был настолько наэлектризован, что — взмахни перышком и произошел бы взрыв. Спасибо за приглашение.

Я откланялся. Когда я вышел на стоянку, остальные машины уже разъехались. Выезжая по извилистой аллее, я подумал, что, в конечном итоге, первый звонок в мой новый офис оказался не столь уж и блестящим.

12

Кое-кто из моих друзей пытался уверить меня, что некоторые из моих похождений в то памятное лето вполне достойны описания, но даже если бы я с ними согласился, я не стал бы здесь распространяться на эту тему. Хотя справедливости ради замечу, что вскоре после того, как я поместил в «Газетт» объявление, молва быстро разошлась и отбоя от клиентов у меня не было. Вот краткий перечень моих подвигов по месяцам:

МАЙ. У женщины украли кошку. Вернул ее владелице; дебет — пятьдесят долларов плюс компенсация издержек. Клиента грабанули в борделе на Восьмой авеню, а он по понятным причинам не захотел связываться с полицией. Разыскал виновную и запугал, вынудив расстаться с большей частью добычи. Заграбастал пару сотенных. Отец хотел вырвать великовозрастного недоросля-сына из лап хищницы-блондинки. В это дело мне лезть не стоило; потерпел полное фиаско, приобретя расцарапанную физиономию и свою законную сотню поверх расходов. Ресторан с проворовавшейся кассиршей; потратил всего полдня, чтобы вывести ее на чистую воду; клиент заартачился было, увидев счет на шестьдесят пять долларов, но уплатил.

ИЮНЬ. Целых две недели угробил, расследуя мошенничество со страховкой по просьбе Дела Баскома, и едва не расстался с головой. Справился, однако, с присущим мне блеском. У Дела хватило наглости предложить мне три сотни; я затребовал тысячу — и получил. Я решил, что должен зарабатывать в неделю больше, чем платил мне Вульф: не потому, что неравнодушен к деньгам, а из принципа. Отловил жулика-букмекера для одного клиента из Мидвилла, штат Пенсильвания. Еще сто пятьдесят. Другой хотел, чтобы я разыскал сбежавшую от него жену, но зацепиться было почти не за что, да и платить он мог всего двадцатку в день, так что пришлось отказаться. Девушка, которую, по ее словам, несправедливо обвинили в передаче секретных данных конкурирующей фирме и уволили, приставала ко мне с ножом к горлу до тех пор, пока я не согласился взяться за ее дело. Доказал ее правоту и восстановил в попранных правах, навкалывавшись при этом долларов на пятьсот, но получив в награду каких-то жалких сто двадцать, да еще в рассрочку. Личиком она, быть может, не совсем вышла, но голос был приятный, да и ножки недурны. Еще получил предложение поступить на работу в ФБР, девятое предложение подобного рода за шесть недель, но отказался.

ИЮЛЬ. Разнообразия ради согласился на просьбу горстки концессионеров последить за тем, как вершат свои дела управляющие развлекательными заведениями на пляжах Кони-Айленда; поймал одного с поличным, когда он пытался стибрить дневную выручку из игорного автомата; ловкач тщился продырявить меня из пистолета, так что пришлось для острастки сломать ему руку. Когда мне надоело лицезреть тысячи акров обнаженной плоти, в основном, шелушащейся под немилосердным солнцем и вообще малопривлекательной, я взял расчет. Итог — восемь с половиной сотен за семнадцать дней. Отвертелся от кучи разных мелочей суммарной стоимостью в пару тысчонок. На Лонг-Айленде обчистили дамочку с мозгами набекрень. Взяли незастрахованные драгоценности на изрядную сумму. Сумасбродка почему-то вбила себе в голову, что это дело рук полицейских. Тут, с одной стороны, мне повезло, честно признаюсь, но с другой — сработал я ну совершенно гениально. Проковырялся, правда, до августа. Возвернул все драгоценности, уличил в нечистоплотности ассистента художника по оформлению интерьеров, выставил счет на три с половиной тысячи и получил их.

АВГУСТ. Начиная с шестого мая я не брал ни цента жалованья от Ниро Вульфа, ни разу не прикоснулся к своим сбережениям и тем не менее мое банковское сальдо не только не пострадало, но, наоборот, заметно поправилось. Мне пришло в голову, что пора устроить себе каникулы. Самый продолжительный отпуск, который мне удавалось выпросить у Вульфа, не превышал двух недель, и я решил, что могу себе позволить по меньшей мере удвоить этот срок. Приятельница, имя которой уже публиковалось в связи с одним из дел Вульфа, высказалась, что нам не мешало бы хоть раз взглянуть на Норвегию, и мысль эта показалась мне вполне здравой.

Медленно, но верно я приучал себя к необходимости научиться жить без Ниро Вульфа. А медленно это проистекало еще потому, что однажды в начале июля Марко Вукчич попросил, чтобы я принес ему еще один чек на пять тысяч для получения наличными. Поскольку желающие откушать в его ресторане должны были заказывать столик за сутки вперед и уплачивать шесть долларов за порцию цесарки, я прекрасно понимал, что деньги предназначались не ему. А кому? И еще: дом так и не был продан, а проведя кое-какую разведку и забросив удочки тут и там, я выяснил, что просят за него сто двадцать тысяч, что было верхом нелепости. С другой стороны, даже если Марко и передавал деньги Вульфу, это еще не доказывало, что нам когда-нибудь суждено свидеться снова, тем более с продажей дома можно было и не спешить, пока банковский счет терпит; не говоря уже о сумме, что хранилась в ячейке платного сейфа Вульфа в Нью-Джерси. Кстати, посещение этого сейфа входило в краткий перечень дел, по которым Вульф соглашался покидать свой дом.

Я не слишком рвался уехать из Нью-Йорка, тем более в такую даль, как Норвегия. У меня было неясное ощущение, что в тот самый миг, когда мой пароход покинет нью-йоркскую гавань, на Тридцать пятую улицу или в 1019 придет составленное понятным лишь мне кодом послание в виде телеграммы, или звонка, или письма, или с посыльным… а меня там не будет. Мне же чертовски хотелось быть там, чтобы не оказаться вычеркнутым из списка действующих лиц самого грандиозного спектакля, разыгранного Ниро Вульфом. Но время шло, скоро на руках у меня оказались билеты на пароход, который отплывал двадцать шестого августа.

За четверо суток до этого срока, двадцать второго августа, во вторник, я сидел за столом в своем офисе в ожидании прихода клиента, договорившегося о встрече по телефону. Я предупредил его, что собираюсь взять месячный отпуск, а он не назвался, но мне показалось, что голос мне знаком, поэтому я согласился на встречу. Когда он вошел точно в три пятнадцать, как было условлено, я был рад, что память на голоса не подвела меня. Передо мной стоял мой бывший сокамерник Макс Кристи.

Я поднялся навстречу, и мы обменялись рукопожатием. Он положил панаму на стол и огляделся по сторонам. Копна черных волос стала чуть короче, нежели в апреле, кустистые брови по-прежнему не ведали ножниц, а широченные плечи, казалось, стали еще шире. Я пригласил его присесть, и он не отказался.

— Приношу извинения, — начал я, — что так и не расплатился за тот завтрак. Он спас мне жизнь.

— Пустяки, — отмахнулся Макс Кристи. — Ну, как дела?

— Да так, не жалуюсь. А у тебя?

— Я был чертовски занят. — Он вытащил носовой платок и промокнул лицо и шею. — Ох, и вспотел же я. Порой так надоедает эта бесцельная беготня, снуешь туда-сюда, как челнок.

— Я кое-что о тебе слышал.

— Да? Не удивительно. А ты мне так и не позвонил. Или звонил?

— Номер, — назвал я, — Черчилль-пять-три-два-три-два.

— Но ты так и не удосужился набрать его.

— Да, сэр, — признался я, — вы правы. Сам знаешь: то одно, то другое, а потом мне не слишком нравилось, что если меня возьмут, то сначала подвергнут испытаниям, как ты посулил. Я не фраер какой-нибудь, и чернила на моей лицензии высохли сто лет назад. Или ты по сей день мнишь, что я еще желторотый?

Он запрокинул голову назад и заржал, потом перестал и сказал серьезным тоном:

— Ты неверно меня понял, Гудвин. Я просто имел в виду, что, учитывая прошлые грешки, мы должны поспешать, не торопясь. — Он утер платком лоб. — Ну и вспотел же я, черт побери. С тех пор мы маленько обсуждали сей вопрос и, уверяю, никто не держит тебя за фраера. Мы обратили внимание, что ты не бездельничал с тех пор, как открыл свою контору, хотя занимался ерундой. А почему ты отклонил предложение фэбээровцев?

— У них принято допоздна торчать на службе.

Он кивнул.

— А ты, надо полагать, не привык к узде?

— Никогда ее не примерял и не собираюсь.

— А чем сейчас занят? Что-нибудь важное?

— Я же сказал по телефону: собираюсь в отпуск. В субботу отплываю.

Он глянул на меня с неодобрением.

— Отпуск тебе ни к чему. Если кто и нуждается в отпуске, то это я, а мне его не дают. Зато для тебя есть работенка.

Я помотал головой.

— Не сейчас, когда вернусь.

— Тогда будет поздно. Тут нужно кое-кого выследить, а у нас не хватает людей, к тому же это крепкий орешек. Мы приставили к нему двух «хвостов», но он разоблачил обоих. Тебе понадобится пара помощников, а лучше даже трое. Можешь нанять тех, кого знаешь, давать им задания и платить из пяти сотен в день, что тебе положат.

Я присвистнул.

— А в чем дело? Почему такая горячка?

— Ни в чем. И никакой горячки тут нет.

— Тогда кто этот парень? Мэр, что ли?

— Не скажу. А может, даже и не знаю. Речь идет об облачной слежке, а ты должен обеспечить качество и держать язык за зубами. Будешь запросто богатеть на три сотни в день.

— Нет, пока не намекнешь, кто он, или на кого похож, — запротестовал я. — И вообще, оставим этот разговор. Рад бы услужить бывшему напарнику, но мои каникулы начинаются в субботу.

— Каникулы могут подождать. А работа — нет. Сегодня в десять вечера пойдешь к западу по Шестьдесят седьмой улице между Первой и Второй авеню. Тебя подберет машина, и сидящий задаст несколько вопросов. Если ответы его удовлетворят, он скажет все, что надо о работе… тебе представляется уникальная возможность, Гудвин. Не упусти ее. Ты сможешь нырнуть в самую глубокую и быструю на свете денежную реку и поплескаться в ней в свое удовольствие.

— Нет уж, дудки, — отмахнулся я, — ты предлагаешь мне не работу, а просто некий шанс попытаться за нес взяться, не говоря уж о том, что мне она может не понравиться.

И тогда, и десять минут спустя, когда Макс Кристи ушел, мне и впрямь не хотелось браться за это дело, но хотелось выяснить, с чем его едят. Не то, чтобы я всерьез надеялся, что незнакомец в машине может оказаться Арнольдом Зеком, но весь разговор и то, как он был обставлен, такую надежду, пусть даже призрачную, оставлял; а такой случай, насколько бы нереальным он ни был, нельзя упускать. В самом деле, разве не интересно потрепаться с Зеком? А вдруг он даст мне повод заехать ему в ухо, и я при этом случайно сверну ему шею? Поэтому я пообещал Кристи, что в десять вечера буду в условленном месте на Шестьдесят седьмой улице. Правда, ради этого мне придется отменить уже назначенное свидание, но будь у меня даже один шанс из миллиона, я бы им воспользовался.

Ладно, чтобы не затягивать эту историю слишком надолго, сразу скажу: тот, кто жаждал меня расспросить, не был Арнольдом Зеком. Мало того, приехал он даже не в черном длинном «кадиллаке», а всего лишь в седане «шевроле» с двумя дверцами, сорок восьмого года выпуска.

Вечер выдался жаркий, и пока я шел вдоль квартала, я сам вспотел, особенно под мышкой, где была кобура. Вереница машин, гуськом выстроившихся вдоль тротуара без малейшего промежутка, казалась нескончаемой, и когда у притормозившего «шевроле» открылась дверца и меня негромко окликнули, мне пришлось протискиваться между двумя бамперами, чтобы прибраться к машине. Когда же я устроился на сиденье и захлопнул дверцу, человек за рулем одарил меня долгим испытующим взглядом, а потом, ни слова не говоря, включил зажигание и «шевроле» плавно тронулся с места.

Сидевший по соседству со мной на заднем сиденье незнакомец пробормотал:

— Вы, наверное, должны мне кое-что показать.

Я достал пластиковый футляр с водительскими правами и лицензией частного сыщика и предъявил ему. Когда мы остановились на красный сигнал светофора у Второй авеню, он изучил документы при свете уличного фонаря и возвратил мне. Я уже начал сожалеть о потраченном вечере. Мало того, что он был вовсе не Зек; он был одним из тех, кого я прежде не встречал и о ком даже не слышал. Кожи на его лице было куда больше, нежели требовалось; она образовывала гармошку из складок и морщин, что, по-видимому, и побудило его отпустить бороду — уж больно трудно выбривать такие складки.

Когда перекресток остался позади, а «шевроле» продолжал движение на запад, я сказал ему:

— Я пришел по просьбе Макса Кристи… Готов вас выслушать. Хотя пробуду в городе всего до субботы.

Он буркнул:

— Меня зовут Редер.

Я поблагодарил его за доверие. Тогда он расщедрился еще пуще.

— Я с Западного побережья — это на тот случай, если вы гадаете, как я котируюсь. Сюда меня привел след, и я уже нашел, куда он тянется. Я мог бы предоставить местным талантам завершить эту операцию, но все нити в моих руках, и я должен проследить, чтобы ее довели до конца. — Либо у него была привычка гнусавить, либо он по-другому не умел. — Кристи сказал, что нам надо приделать «хвост» к одному человеку?

— Да. Но я объяснил, что сейчас занят.

— Вам надо выкроить для этого время. Слишком много поставлено на карту. — Он развернулся лицом ко мне. — Теперь придется изрядно попотеть, потому что он уже настороже. Болваны, что поработали до вас, чуть не испортили всю малину. Говорят, только вам теперь под силу спасти положение, особенно с помощью парочки, что работала на Ниро Вульфа. Вы можете с ними договориться?

— С ними — да. Но со мной ничего не выйдет. Меня здесь не будет.

— Пока-то вы здесь. Приступите к делу завтра. Как Кристи говорил: пятьсот в день! Кроме обычной слежки, от вас ничего не требуется, и работаете вы на человека по имени Редер из Лос-Анджелеса. Свяжись вы с местными, вроде Уилкса или Малютки Костигана, полиции это пришлось бы не по вкусу, а со мной разве могут быть неприятности? Обо мне вы не слышали. Вы частный детектив. Я хочу нанять вас за приличную сумму, чтобы вы следили за человеком по имени Рэкхем и докладывали мне обо всех его передвижениях. Вот и все, ничего противозаконного.

Мы пересекли Парк-авеню. Сумерки уже достаточно сгустились, и я мог не волноваться, что мое лицо выдаст чувства, которые всколыхнуло во мне имя Рэкхем. А уж что творилось у меня внутри — это мое личное дело.

— Сколько это может продлиться?

— Не знаю. День или неделю, может — две.

— А если случится что-то непредвиденное? Детектив не берется кого-то выслеживать, если не знает, о чем речь идет. Вы должны были хотя бы объяснить, чем вам так важен этот Рэкхем?

Редер улыбнулся. И догадался я об этом по натянувшимся складкам лица.

— У меня есть подозрения в отношении своего компаньона, который приехал сюда, на Восток, заключить с Рэкхемом сделку и вытеснить меня из бизнеса.

— Что ж, это сойдет, если вы добавите кое-какие подробности. Но к чему такая секретность? Почему вы не могли прийти ко мне в офис вместо того, чтобы договариваться о встрече на улице ночью?

— Не хочу мелькать в дневное время. Не хочу, чтобы мой компаньон узнал, что я здесь. — Редер снова улыбнулся. — Кстати, это сущая правда, что я не желаю мелькать в дневное время… во всяком случае, лишний раз.

— Охотно верю. Ладно, шутки в сторону — Рэкхемов не так уж много. А в телефонном справочнике Манхэттена — ни одного. Имеете в виду того Барри Рэкхема, жену которого весной убили?

— Да.

Я хмыкнул.

— Бывают же совпадения! Я был неподалеку, когда ее убили, а теперь мне предлагают следить за ее бывшим мужем. А вдруг его тоже ухлопают? Вот это будет совпадение! Мне бы это радости не доставило. Я черт знает сколько усилий потратил, чтобы выпутаться из тогдашней передряги и наконец устроить себе каникулы. Если же его убьют…

— А с какой стати?

— Не знаю. Как не знаю, почему убили миссис Рэкхем. Однако нашу встречу устроил Макс Кристи, который сам, правда, не забавляется стрельбой по живым мишеням, но вращается в кругах, где не слишком разборчивы в выборе средств. — Я махнул рукой. — Оставим эту тему. Если я прав, то вы все равно мне не признаетесь. Важно другое: Рэкхем знает меня. А следить за объектом, которому ты известен, трудно вдвойне. К чему такие сложности? Почему бы вам не нанять…

Я умолк, так как «шевроле» остановился на красный свет на перекрестке Пятой авеню и одной из Семидесятых улиц, а наша машина с опущенными стеклами находилась на расстоянии вытянутой руки от соседней машины, где стекла были также опущены.

Когда зажегся зеленый и «шевроле» снялся с места, Редер заговорил:

— Вы правы, Гудвин, дело довольно деликатное. В нем замешаны люди, доверяющие друг другу лишь до определенной степени. Пока их интересы совпадают, они будут действовать рука об руку. Но если подвернется нечто выгодное лишь одному из них, и это позволит устранить остальных, то может запахнуть жареным. Тогда каждый станет рассчитывать только на себя либо высматривать — на чьей стороне сила и примыкать к ней. Вот я, например, сейчас там, где сила. Но я вовсе не пытаюсь вас завербовать; при всем желании я не буду этого делать. Разве можем мы вам доверять? Вы чужак. Все, что нам требуется, так это квалифицированная слежка. Докладывать будете мне, и только мне. Куда ты свернул, Билл?

Водитель повернул голову вполоборота:

— Здесь, в парке, попрохладнее.

— Сейчас везде одинаково. Я предпочитаю прямые улицы. Давай-ка возвращайся.

Водитель сказал «хорошо» обиженным тоном. Редер снова обратился ко мне:

— Есть трое — Пензер, Кэтер и Дэркин, которые время от времени работали на Ниро Вульфа. Правильно?

Я сказал, что да.

— Они согласятся работать с вами?

Я ответил, что, по моему мнению, — согласятся.

— Тогда наймите их, и вам не придется высовываться. Мне известно, что они мастера своего дела.

— Саул Пензер — безусловно, лучший в детективном ремесле. Кэтер и Дэркин — выше среднего уровня.

— Большего вам и не надо. Теперь хочу задать вам вопрос, но сперва одно замечание. Водить клиента за нос дурно, вы это сами знаете, но, в данном случае, это может быть куда хуже, чем дурно. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Да, но вы опережаете события. У меня нет клиента.

— О нет, вы заблуждаетесь. — Редер улыбнулся. — В противном случае я не стал бы терять времени. Вы были там, когда убили миссис Рэкхем, вы позвонили Ниро Вульфу, и шесть часов спустя он пропал, а вас задержали как важного свидетеля. И вот теперь я хочу, чтобы вы сели на хвост Рэкхему, а вы даже не знаете, почему. Можете ли вы отказаться в таких обстоятельствах? При вашем-то любопытстве. Немыслимо!

— А вдруг, — предположил я, — я уже сыт по горло этой историей?

— Постоянство, характерное для вас — важное качество для мужчины, но это заставляет меня вернуться к вопросу, о котором я упоминал. В настоящее время вы вроде бы сами себе хозяин, но ведь вы очень долго проработали у Ниро Вульфа. Вы до сих пор живете в его доме. Конечно, вы продолжаете с ним общаться — нет, нет, не отрицайте, — но нас это не касается, если он не станет вмешиваться. Только зарубите себе на носу, что в этом деле вы работаете на того, кто вам платит. Если вам удастся узнать что-нибудь про Рэкхема и вздумается кому-то продать эти сведения, пусть даже Ниро Вульфу, вы об этом горько пожалеете. Не стоит объяснять, насколько?

— Нет. Если бы я стоял, у меня бы коленки затряслись. Для вашего сведения: я вовсе не знаю, где находится Ниро Вульф, не общаюсь с ним и совершенно не настроен снабжать его сведениями. А если я и возьмусь за это дело, то только из врожденного любопытства.

Борода заходила ходуном — это означало, что Редер потряс головой.

— Не переусердствуйте, Гудвин.

— Ни в коем случае. С какой стати?

— Вы по-прежнему преданы Ниро Вульфу.

— Ничего подобного.

— Я бы уплатил целое состояние, чтобы узнать, где он скрывается… При условии, что вам это известно, конечно.

— Не известно, — честно признался я. — Одно дело — не выдавать его, и совсем другое — таскать с собой фотографию, которую вы, очевидно, заметили, когда я доставал футляр с водительскими правами. Я не скрываю, что у Вульфа есть положительные черты, о которых я не раз упоминал и восхищался ими, но теперь, когда прошло столько месяцев, на память приходит лишь одно качество: Вульф невыносимый зануда.

Водитель дернул головой и взглянул на меня, видимо, для того, чтобы запомнить. Мы выехали из парка и вернулись на Пятую авеню, двигаясь к северу в районе Восьмидесятых улиц. Слова про Ниро Вульфа вылетели из моих уст невзначай, поскольку мои мысли были в этот миг далеко. Кому понадобился Рэкхем и почему? Если Зеку или кому-нибудь из его сподручных, значит, с того памятного апрельского дня, когда Зек прислал Вульфу картонку с колбасой и потом позвонил с просьбой оставить Рэкхема в покое, случилось нечто из ряда вон выходящее. А если не Зеку? Тогда Макс Кристи и Редер выступают на стороне враждебных Зеку сил, что делает игру в одной команде с ними такой же безопасной, как курение в пороховом погребе. Но как бы то ни было, разве могу я отказаться? К тому же меня поразила внутренняя логика. Почти пять месяцев назад миссис Рэкхем наняла нас следить за своим мужем и уплатила задаток, на чем все и закончилось. Теперь же я мог продолжать на том же самом месте, где мы прервались. Если Редер и его коллеги, кто бы они ни были, желали еще и заплатить мне за это, не было смысла обижать их отказом.

Так что, пока «шевроле» катил в северном направлении, мы с Редером порешили, что в принципе договоренность достигнута, и перешли к сути дела. Поскольку Рэкхем уже держал ухо востро, круглосуточное наблюдение установить мы не могли, так как для него требуется не меньше дюжины людей, а я мог положиться лишь на троих. А вдруг нет? Ведь и Саул, и Фред, и Орри могли быть заняты в настоящую минуту. Не было смысла обсуждать детали предстоящей операции, пока я не знал, кто окажется в моем распоряжении. Поскольку номера телефонов у меня всегда в голове, я предложил остановиться у аптеки и воспользоваться телефонной будкой, но Редеру это не понравилось. Он сказал, что лучше будет позвонить из моего офиса и, поскольку я не возражал, велел водителю ехать на Мэдисон-авеню.

В это время, около одиннадцати, Мэдисон-авеню была уже довольно пустынна, и места для машин перед зданием, где размещался мой офис, было хоть отбавляй. Редер сообщил водителю, что мы вернемся через час или больше, и мы ушли, оставив его в машине. В лифте, при более ярком освещении, складки на лице Редера были не столь заметны, и, хотя он казался несколько моложе, чем в машине, в бороде я разглядел седые волоски. Он стоял, прикрыв глаза и ссутулившись в углу кабины, пока лифт не остановился на десятом этаже, а потом вышел и последовал за мной к двери с номером 1019. Я отомкнул дверь, впустил Редера, включил свет, указал ему на кресло, уселся за стол, придвинул к себе телефонный аппарат и начал набирать номер.

— Подождите минуту, — пробурчал Редер.

Я опустил трубку на рычажки, посмотрел на него, впервые разглядев глаза, и вдруг явственно ощутил, как по спине у меня пробежал холодок. Непонятно почему.

— Нельзя, чтобы нас подслушали, — сказал он. — Насколько я могу быть уверен в этом?

— Вы имеете в виду микрофоны?

— Да.

— О, с этим — полный порядок.

— Лучше проверьте еще раз.

Я повиновался. Особых трудов мне это не составило, поскольку комнатка была небольшая, а стены в основном голые, тем не менее я тщательно облазил все углы и даже не поленился отодвинуть стол и посмотреть за ним. Когда я выпрямился, подняв с пола закатившийся со стола карандаш, за спиной прозвучал голос Редера:

— Я вижу, ты прихватил мой словарь.

Уже совсем не гнусавый. Я развернулся и, остолбенев, уставился на него. Глаза, конечно же, глаза… а если присмотреться, то и лоб, и уши… Я имел полное право таращиться на него хоть целый час, но не имел права ронять свое достоинство. Поэтому усилием воли я заставил себя перестать на него глазеть, обогнул стол, занял свое место, откинулся на спинку стула и заговорил, вложив в голос максимум безразличия:

— Я узнал вас сразу же…

— Не говори так громко.

— Хорошо. Я узнал вас с первого взгляда, но из-за дурацкого водителя не мог…

— Фу. У тебя даже ни малейшего подозрения не возникло.

Я пожал плечами.

— С вами бесполезно спорить. Что касается словаря, он из моей комнаты; вы подарили его мне на Рождество одиннадцать лет назад. Сколько вы теперь весите?

— Я похудел на сто семнадцать фунтов.

— Хотите знать, на кого вы похожи?

Он скорчил гримасу. С его-то усами и морщинами для этого можно было и не предпринимать усилий, но старые привычки бесследно не проходят, даже если их и подавлять в течение нескольких месяцев.

— Я знаю, — ответил он. — На Филиберта, принца Савойского, который жил в шестнадцатом веке. — Он нетерпеливо махнул рукой. — Но это все может подождать, пока мы вернемся домой.

— Конечно, — поддакнул я. — Что такое еще один год или два? Правда, теперь, когда я уже знаю, чего ждать, это будет не так занятно. Чем меня это привлекало, так это напряжением. Думать и гадать: живы вы еще или померли? Пикник, да и только.

Он хмыкнул.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал. Ты весь в этом, но поскольку я давно решил, что не буду обращать внимания на твои выходки, то мне твое паясничанье даже по душе. Впрочем, ты тоже давно решил, что не будешь обижаться на мои выходки. Пожмем мы наконец друг другу руки или нет?

Я встал из-за стола и шагнул к нему навстречу. Он тоже поднялся на ноги и ступил вперед. Когда мы подали друг другу руки, наши глаза встретились и я постарался подольше не отводить взгляда, поскольку в противном случае пожимал бы руку незнакомцу, да еще и премерзкой наружности. Каждый из нас вернулся на свое место.

Усаживаясь на стул, я обратился к нему со всей учтивостью, на которую был способен:

— Вы уж извините, но время от времени я буду закрывать глаза или смотреть в сторону. Нужно время, чтобы к такому привыкнуть.

13

— Другого выхода у меня не было, — сказал Вульф. — Я взял задаток у миссис Рэкхем, а ее убили. Я уже представлял ее интересы и, следовательно, выступал против Арнольда Зека, хотя силы были неравными. Мне нужно было устроить ему ловушку. Как бы ты стал действовать в мое отсутствие? Ты должен был вести себя так, словно я исчез, а тебе ничего не известно. Ты, конечно, умеешь замечательно притворяться, это верно, но стоило ли подвергать тебя столь тяжкому испытанию?

— Ладно, хватит, — прервал я. — Приберегите на лучшие времена. Как обстоят дела сейчас, и есть ли у нас шансы? Хоть какие.

— Думаю, что да. Если вся загвоздка была бы в том, чтобы разоблачить махинации Зека и вывести его на чистую воду, мне это было бы раз плюнуть. — Он щелкнул пальцами. — Но поскольку Зек должен быть уничтожен… скажу лишь то, что достиг стадии, где может понадобиться твоя помощь. Мне удалось уже трижды поговорить с ним.

— Кто вы все-таки сейчас и чем занимаетесь?

— Я из Лос-Анджелеса. Покинув дом девятого апреля, я уехал на юг Техаса, к побережью Мексиканского залива, где провел самый трудный месяц в своей жизни… кроме, пожалуй, одного, много лет назад. К концу месяца узнать меня было уже нельзя. — Он содрогнулся. — Потом я отправился в Лос-Анджелес, где одно весьма значительное лицо почитает себя даже большим моим должником, чем следовало бы. Влияние у него огромное, но вот репутация не слишком блестящая. К сожалению, одно не заменяет другое.

— Я и не спорю.

— Он свел меня с нужными людьми и занялся деятельностью несколько для себя непривычной. Выглядел я ужасно, но в той среде мою щетину воспринимали как желание изменить внешность, что было сущей правдой, а на людях я старался появляться как можно реже. У меня было два бесценных преимущества — мой ум и мой высокопоставленный должник, и, пожертвовав на время принципами, я в кратчайшие сроки сумел зарекомендовать себя выше всяких похвал, особенно после того, как разработал хитроумный способ без особого риска выкачивать крупные суммы денег одновременно из десяти человек. Конечно, мне сопутствовала удача, но без удачи с такой личностью, как Зек, не выжить и уж тем более — не торжествовать победу.

— Значит, в Лос-Анджелесе вам уже было оставаться небезопасно?

— Вовсе нет. Но я уже и физически, и психологически подготовился к возвращению на Восточное побережье, так как знал, что тот, кто захочет навести обо мне в Лос-Анджелесе справки, будет более чем удовлетворен. Я вернулся двенадцатого июля. Помнишь, я однажды рассказывал об Арнольде Зеке, именуя его Иксом, семейству Сперлингов?

— Да.

— Я вкратце обрисовал иерархию преступления. В самом низу ее — преступник или банда. Ему крайне редко удается избежать связей с другими преступниками из-за необходимости избавляться от добычи или обеспечивать защиту от разоблачения и обвинения. Ему требуется укрыватель краденого, адвокат, свидетели для алиби, свой человек в полиции или политических кругах, словом, ему всегда нужен кто-то еще. Он обращается к тому, кого знает или о ком слышал, — назовем его А. В случае каких-то затруднений А советуется с Б. Возможно, Б может помочь; если же нет, то он просит В. Как правило, В в состоянии найти выход, если же нет, то он вынужден связаться с Г. Уже становится теплее. Г имеет доступ к Арнольду Зеку не только в описанных случаях, но и в связи с одной или несколькими операциями, которыми руководит Зек.

Вульф постучал себя по груди указательным пальцем — жест, которого я прежде не видел; должно быть, Вульф обзавелся им одновременно с кожными складками и усами.

— Так вот, Арчи, я — как раз Г.

— Поздравляю.

— Спасибо. Тем более, что я и впрямь заслужил поздравления. Посмотри на меня.

— Угу, я глаз не отвожу. Подождите, пока вас увидит Фриц.

— Да, если ему доведется меня увидеть, — мрачно произнес Вульф. — Пока у нас есть только надежда. Если бы от нас требовалось только найти доказательства причастности Зека к разного рода преступлениям, проблем бы не было; мне ничего не стоит добыть их. Но у него всегда найдется столько защитников, что осудить его практически невозможно. Бессмысленно надеяться, что правосудие восторжествует, но даже случись невероятное, он продолжал бы жить, так что все это бесполезно. Теперь же, когда я объявил Зеку войну, и ему это известно, возможны лишь два исхода…

— Откуда ему известно?

— Он меня знает. И поэтому понимает, что я твердо намерен разоблачить убийцу миссис Рэкхем. Он рассчитывает помешать мне. Однако…

— Минутку. Допустим, ему известны намерения Ниро Вульфа, но как насчет Редера? Вы говорите, что вы Г. Значит, вы состоите у Зека на жалованьи?

— Нет. Мне поручили внедрить здесь ту систему безнаказанного выкачивания денег, что я разработал в Лос-Анджелесе. Мои способности настолько поразили Зека, что он возложил на меня и другие обязанности.

— А Макс Кристи и водитель «шевроле» — они тоже люди Зека?

— Да… но они мелкие сошки.

— Тогда зачем понадобилась слежка за Парри Рэкхемом? Разве не Зек ему платит?

Вульф вздохнул.

— Арчи, будь у нас время, я бы тебе многое порассказал. Я бы прикрыл глаза и представил, что я дома. — Он резко качнул головой. — Но мы должны вернуться к делу. Я сказал, что водитель — мелкая сошка, но это лишь догадка. Поскольку я человек новый и недостаточно проверенный, за мной наверняка наблюдают, и я даже допускаю, что водитель может лично докладывать Зеку о моем поведении. Вот почему я продлил наш разговор в машине, прежде чем предложил поехать сюда. Нам не следует оставаться здесь больше часа, поэтому…

Он замолк, так как я нажал на ручку двери и приоткрыл ее. Я подкрался к двери на цыпочках, пока он разглагольствовал. Убедившись, что вестибюль пуст, я закрыл дверь и вернулся на место.

— Я задал простой вопрос, — запротестовал я, — зачем приставлять «хвост» к Рэкхему?

— Сколько времени, — в свою очередь спросил Вульф, — уходило у нас с тобой на обсуждение такого пустяка, как подделки чеков?

— О, да сколько угодно, от четырех минут до четырех часов.

— Тогда сколько мы тратим сейчас? Кстати, со следующей недели можешь опять выписывать себе чеки. Сколько ты взял из ячейки сейфа в Нью-Джерси?

— Нисколько. Ни единого цента.

— Зря. Деньги были положены туда именно на случай срочной необходимости, если таковая возникнет. Ты расходовал собственные сбережения?

— Только чтобы обзавестись вот этими пустячками, — я обвел комнату рукой. — Но я уже давно вернул их с лихвой. Кстати, я не слишком загружал себя работой, так что мой доход от частного сыска превысил мое жалованье у вас лишь в два с небольшим раза.

— Не верю.

— Я и не рассчитывал, что вы поверите, поэтому возьму аудиторную справку… — Я прервался. — Проклятье! Мои каникулы!

Вульф фыркнул.

— Если мы покончим с Зеком, ты сможешь взять целый месяц. Если же он покончит со мной… — Он задумался. — А так и получится, черт возьми, если мы не приступим к делу. Ты спросил про Рэкхема; да, источником его доходов, который просила установить его супруга, и впрямь оказался Зек. Их познакомил Кэлвин Лидс.

— Лидс? — я приподнял брови.

— Не пори горячку. Лидс продавал Зеку собак для охраны дома; продал двух и провел неделю в доме Зека, натаскивая их. Зек своего не упустил. Рэкхема он использовал в самых безобидных операциях — в организации азартных игр для толстосумов. Потом, когда Рэкхем унаследовал большую часть состояния супруги, дело приняло новый оборот; как раз тогда я и приехал, шесть недель назад. Мне удалось раздобыть нужные сведения. Конечно, приходилось действовать с удвоенной осторожностью, ведь я был для них человеком новым, но, с другой стороны, в том таилось и преимущество. Я готовил список возможных кандидатур для внедрения своей системы, а для нее совершенно идеально подходит лицо в должности, которую как раз занимал Рэкхем, так что вполне естественно, что мне следовало навести о нем тщательные справки. О большем и мечтать не приходилось, ведь у меня, как и ожидалось, возникли определенные сомнения и даже подозрения на его счет, вплоть до того, что показалось не лишенным смысла организовать за ним наблюдение. К счастью, мне не пришлось предлагать для этой цели тебя; твоя кандидатура уже обсуждалась по рекомендации Макса Кристи. Тут, конечно, нужно возблагодарить случай, потому что сам я не рискнул бы назвать твое имя. Я даже планировал пронести операцию без твоего участия, но с тобой мне будет несравненно легче.

— Так что — приступать? Звонить Саулу, Орри и Фреду? Следить за Рэкхемом?

Вульф бросил взгляд на часы. Благодаря этому маскараду он приобрел массу новых привычек. За все годы, что я его знал, у него никогда не было наручных часов, теперь же он так естественно посмотрел на запястье, будто родился в часах. Правда, в прежние времена ремешок ему пришлось бы делать на заказ.

— Я сказал этому человеку, что мы вернемся через час или больше, — произнес Вульф, — но лучше нам не задерживаться. Один повод для подозрения, — и со мной покончено. Для них нет ничего невозможного; они могут даже выяснить, звонили ли мы по телефону. Проклятье, нам еще так много надо обсудить.

— Отошлите его, и мы где-нибудь встретимся.

— Невозможно. Мы нигде не будем в безопасности… за исключением лишь одного места. Есть лишь одна-единственная причина, дающая право любому мужчине провести довольно значительное время в спокойной обстановке и не отчитываться за каждую минуту. Нам нужна женщина. Ты знаешь все их разновидности.

— Не все, — возразил я. — Я очень разборчив. Какая разновидность нам требуется?

— Довольно молодая, привлекательная, внешне кокетливая, беззаветно преданная тебе, умеющая держать язык на привязи и не пустоголовая.

— Господи, знай я, где найти такую, я был бы уже давно женат. Я слагал бы о ней оды и пел…

— Арчи, — рявкнул Вульф, — если при всей твоей любви к удовольствиям ты не в состоянии предъявить мне ни одной такой женщины, то я в тебе жестоко ошибся. Конечно, рискованно довериться кому-то, но любой другой путь для нас еще более рискован.

Я сложил губы трубочкой.

— Рут Брейди?

— Нет. Она — детектив, и ее знают. Совершенно неприемлемо.

— Есть еще одна, которая может на это согласиться в компенсацию за отмененное путешествие в Норвегию. Могу спросить.

— Как ее зовут?

— Вы ее знаете, Лили Роуэн.

Он скорчил гримасу.

— Она богата, невоздержанна, и у нее дурная репутация.

— Чушь. Конечно, денег у нее и впрямь куры не клюют, но она вовсе не невоздержанная, а игривая. И она нам здорово помогла уличить того провинциального убийцу. Помните?.. А больше у меня никого нет. Позвонить ей?

— Да.

— И что сказать?

Он объяснил: я получил ответы на несколько интересовавших меня вопросов, еще раз подтвердил, что лучшей кандидатуры у меня нет, после чего, наконец, подтянул к себе телефонный аппарат и набрал ее номер. Никого. Я попытал счастья в «Черчилле»; туда она не заглядывала. Третьим в списке любимых мест ее времяпрепровождения числился клуб «Фламинго». Здесь мне повезло. В ответ на вопрос, кто ее спрашивает, я попросил передать, что Эскамильо, хотя довольно много воды утекло с тех пор, как она в последний раз назвала меня так.

Через несколько минут послышался ее голос:

— Арчи? Ты ли это?

— Я предпочитаю Эскамильо, — твердо сказал я. — Так надо для конспирации. Ты уже навеселе?

— Приезжай и проверь. Все равно мои провожатые мне уже осточертели. Послушай, я незаметно улизну, мы встретимся перед входом и закатимся в…

— Нет. Я работаю, влип в историю и нуждаюсь в помощи. Ты как раз относишься к той разновидности женщин, которую мы ищем, и я плачу целый доллар в час, если ты справишься с заданием. Предлагаю тебе принять участие в потрясающей новой авантюре. Ты за всю жизнь ни цента не заработала, а это уникальный шанс. В каком ты настроении?

— Я умираю от скуки, но если мы с тобой потанцуем раз шесть, то…

— Только не сегодня, моя козочка. Я же работаю, черт побери! Так ты поможешь?

— Когда?

— Прямо сейчас.

— А это хоть забавно?

— Умеренно. Хвастаться нечем.

— Ты за мной заедешь?

— Нет. Я собираюсь… Слушай внимательно. И не перебивай.

— Я как раз об этом подумала. Даже сказала себе: «Лили, милочка, если он начнет говорить, ты должна внимательно слушать, потому что он такой застенчивый и ранимый…» Ты что-то сказал?

— Я сказал — замолчи! Я в своем офисе. Со мной один человек. Мы выходим, как только я повешу трубку. Я поеду к тебе и буду ждать тебя перед входом. Этот человек…

— Тебе не придется ждать!..

— Не перебивай, пожалуйста. Отсчет первого часа уже пошел, так что теперь за твое время плачу я. Так вот, этого человека внизу ждет машина с шофером. Они подъедут к «Фламинго», а ты уже будешь их ждать перед входом и, как только он откроет дверцу, сядешь в машину, не дожидаясь, пока он вылезет тебе навстречу, как джентльмен, поскольку он не джентльмен. Ты не должна говорить с шофером, который отвезет вас к тебе домой, где я уже буду вас ждать.

— Если я только не сяду в другую машину, то…

— Я как раз собирался тебе сказать. Это темно-серый седан «шевроле», сорок восьмого года, с двумя дверцами, нью-йоркским номером ОА шесть — семь — один — один — три. Запомнила?

— Да.

— Повышаю твою ставку до доллара и десяти центов в час. Твой спутник будет называть тебя Лили, а ты зови его Пит. Особенно не увлекайся, но постарайся, чтобы у водителя сложилось впечатление, что ты счастлива встрече с Питом и с нетерпением предвкушаешь удовольствие провести с ним несколько часов у себя дома. Но…

— Мы с ним встречаемся после долгой разлуки?

— Молодец. Доллар и двадцать центов. Я как раз хотел сказать, чтобы ты не уточняла, когда вы виделись в последний раз — неделю назад или два месяца. Просто ты рада вашей встрече, потому что ты его любишь, только не думай, что ты Полетт Годдар [9], и не переиграй. Расслабься. Представь, что с тобой я. Правда, в этом и есть самая закавыка. Тебе придется очень несладко. Впрочем, когда ты его увидишь, то сама поймешь.

— А что с ним такое?

— Не спрашивай. Он достаточно стар, чтобы быть твоим отцом, а при известном воображении — и дедом. У него усы с проседью. Дряблое лицо. Отгоняй прочь ощущение, что это кошмарный сон и…

— Арчи! Это Ниро Вульф!

Черт бы побрал эту женщину! Я ведь ни намека, ни повода не давал! Мой мозг лихорадочно заработал.

— Конечно, — восхищенно ответил я. — И как ты догадалась? Будь это он, разве я первым же делом укротил бы свою ревность и позволил вам сидеть вдвоем на заднем сиденье? Ладно, тогда называй его не Пит, а Ниро.

— Кто же он в таком случае?

— Его зовут Пит Редер, и нам с ним предстоит долгий и серьезный разговор, который не попадет в газеты.

— Мы можем захватить его с собой в Норвегию.

— Возможно. Норвегию мы еще обсудим.

— Хорошо, хорошо, я буду ждать на тротуаре через десять минут, даже раньше, чтобы побыстрее увидеть моего обожаемого Пита.

— Только никому ни слова.

— Нет, конечно.

— Пока я тобой доволен. Так ты, пожалуй, и на пенсию себе заработаешь. Буду с нетерпением ждать тебя перед дверью.

Я повесил трубку и обратился к Вульфу:

— Все улажено.

В ответ он пробурчал из кресла:

— Ты только слегка перестарался. Насчет кошмарного сна, например…

— Да, сэр, — согласился я. — Я вошел в раж.

И уставился на него. А он — на меня.

14

Поскольку я не намерен переводить бумагу на то, чтобы излагать подробности нашей пятичасовой конференции с Ниро Вульфом в гостиной у Лили Роуэн, я мог бы начать сразу со следующего утра, кабы не одно обстоятельство. Дело в том, что мне придется сперва рассказать о том, как они подошли к дверям роскошных апартаментов с террасой, которые занимала Лили под крышей дома на Восточной Шестьдесят третьей улице. Вульф не раскрывал рта и даже не смотрел на меня. Лили же радостно поздоровалась со мной за руку (я даже не припомню, когда такое случалось), отомкнула дверь, и мы вошли. Оставив на вешалке ее накидку и шляпу Вульфа, мы прошествовали в гостиную, где Лили с ходу перешла к активным действиям.

— Арчи, — заявила она, — я давно знала, что в один прекрасный день случится нечто такое, что вознаградит меня за все потраченное на тебя время. Просто печенкой чуяла.

Я кивнул.

— Естественно. Кстати, ты не останешься без барыша, даже если угостишь нас бутербродами, тем более, что Пит — едок никудышный. Он на диете.

— Я вовсе не деньги имела в виду, хотя бутербродов тоже не пожалею. Я имела в виду славу, которую приобрету благодаря тебе. Я единственная женщина в Америке, которой посчастливилось пообниматься с Ниро Вульфом. Кошмарный сон — ха! Да он просто душка!

Вульф, который уже уселся, наклонил голову и насупился на нее — лицемер несчастный.

Я старательно улыбнулся.

— Я передал Питу твои слова о том, что он — Ниро Вульф, и он был польщен. Так-то, знаменитость в юбке.

Она помотала головой.

— Не старайся, Эскамильо. Я вас раскусила. — Она придвинулась к Вульфу, глядя на него сверху вниз. — Не расстраивайтесь, Пит. Я бы никогда вас не узнала — вас никто не сможет узнать; и вы не виноваты. Это все мой герой. Арчи — ужасный сноб. Трудно сосчитать, сколько раз его жизнь была в опасности, и ни разу — ни разу! — он не обратился ко мне за помощью. Гордец несчастный! И вдруг ни с того ни с сего он срывает меня с пирушки, когда веселье в самом разгаре, и понуждает тискаться на заднем сиденье с каким-то подозрительным субъектом. Есть один человек в мире, ради которого он устроил бы такое — это вы. Так что ласки в машине я вам расточала вовсе не из послушания, я знала, что делаю. И не волнуйтесь на мой счет: что бы вы ни замыслили, мой рот на замке. А для меня вы навек останетесь Питом. О Господи, единственная женщина в Америке, которая миловалась с Ниро Вульфом… по гроб не забуду. А теперь пойду и займусь бутербродами. Что у вас за диета?

— Я ничего не хочу, — процедил сквозь зубы Вульф.

— Быть не может. Хотя бы персик? Или виноград? А может — салатный лист?

— Нет!

— Стакан воды?

— Да!

Метнув на меня плотоядный взгляд, она вышла из комнаты. Через мгновение на кухне послышалась возня.

Я накинулся на Вульфа:

— Вы сами сказали, что нам нужна женщина.

— Ты ее выбрал.

— А вы согласились.

— Теперь поздно, — уныло сказал он. — Мы влипли. Она проболтается.

— Есть один выход, — предложил я. — Женитесь на ней. Мужа она не выдаст. Тем более, что даже за одну столь непродолжительную поездку вы ухитрились…

Я прервался на полуслове. Верно, лицо было чужое, но выражения глаз было вполне достаточно, чтобы я понял, что преступил границы дозволенного.

— Есть другое предложение, — сказал я как ни в чем не бывало. — Я знаю ее как облупленную. Одно из двух: либо вы завтра пойдете к Зеку с повинной и во всем признаетесь, либо Лили проболтается, невольно или добровольно. Ставлю десять зеленых, что первое может случиться с такой же вероятностью, как и второе.

— Она — женщина, — прорычал он.

— Хорошо, тогда принимайте пари.

Об заклад мы так и не побились. Не потому, что Вульф согласился с моей оценкой Лили Роуэн, но просто у бедолаги выхода не было. Что ему оставалось делать? Он не мог даже вернуться в подполье, чтобы начать все сызнова. С тех самых пор и вплоть до окончания этой истории ему пришлось терпеть вдесятеро большее напряжение, чем мне. И это не замедлило на нем сказаться, что я заметил уже ночью, когда Лили отправилась на покой, а мы с Вульфом до рассвета не смыкали глаз и продолжали обсуждение после восхода солнца. Ушел он в шесть утра. После этого я тоже имел право уйти без особого риска, поскольку тот, кто мог караулить Редера, оставил бы свой наблюдательный пост после его ухода, но, обмозговав все услышанное от Вульфа, я предпочел не искушать судьбу, поэтому прикорнул на два часа, а потом поехал домой, на Тридцать пятую улицу, где принял ванну и позавтракал.

В десять я уже сидел в 1019 и накручивал диск телефона, чтобы разыскать Саула, Орри и Фреда.

Сказать, что мне все это нравилось, я бы не рискнул. То, что затевал Вульф, могло выгореть разве что в одном случае из тысячи, причем одно дело, когда вы просто стремитесь уличить преступника и знаете, что даже если допустите где-то промашку, то ничего еще не потеряно, но совсем другое, когда промашка будет стоить вам жизни. Ясное дело, я рассказал Вульфу все, что знал, не упустив посещение и дружеский совет инспектора Кремера, но это лишь подлило масла в огонь и укрепило упрямца в его замыслах. Поскольку сам Зек через меня занялся Рэкхемом всерьез, шансы на то, что убийца миссис Рэкхем с благословения Зека познакомится с электрическим стулом, возросли, а так как Вульф ни на что другое не подряжался, то почему бы ему этим и не довольствоваться? Хотя бы на первое время, чтобы перевести дух. Мне с моими обязательствами было куда сложнее. Но я поклялся, что во что бы то ни стало посещу Норвегию, прежде чем испустить дух.

Итак, все это мне не нравилось, поэтому предстояло решить, ввязываться ли мне в драку или выйти из игры. Я подбросил монетку: решка — ввязываюсь, орел — выхожу. Выпал орел, но я воспользовался правом вето и аннулировал его, поскольку уже поговорил с Орри Кэтером и назначил ему встречу на полдень; к тому же я оставил записки Фреду Дэркину и Саулу Пензеру. Я еще раз кинул монетку — опять орел. Я попытал счастья снова — и выпала решка, что положило конец всем сомнениям. Придется, очертя голову, кидаться в сечу.

Следить за Барри Рэкхемом было одно удовольствие, особенно когда пошла вторая неделя. Жаль, конечно, было тратить время гения слежки, Саула Пензера, на подобный балаган, но само присутствие Саула прибавляло уверенности. Когда в среду вечером, собрав всех вместе в 1019, я проводил инструктаж, Саул примостился на краешке стола, поскольку в моем офисе было всего три стула. Ростом Саул явно не вышел и, если бы не огромный нос, вообще был бы ничем не примечателен, но поверьте мне на слово — по части слежки его еще никто не переплюнул. Фред Дэркин, напротив, крупнотелый, неповоротливый, с мясистым багровым лицом, в обонянии явно уступал доберману-пинчеру, но по внешности из всего собачьего племени приближался, пожалуй, к бульдогу. Орри Кэтер отличался крепким телосложением, был строен и красив, настоящий ладный кавалер, который прекрасно смотрелся бы на любом званом ужине. Закончив давать наставления, я перешел от мелочей к основному.

— Что касается моей роли, — поведал я, — то я занимаюсь этим только для того, чтобы поразмяться. Контактировать будете только со мной. Клиента у нас нет.

— Господи, — изумился Фред, — и ты отваливаешь сотню монет в день сверх расходов? Пожалуй, придется потребовать с тебя аванс.

— Обращайся в НУТО [10], — жестко посоветовал я. — И вообще, нечего фамильярничать с работодателем.

— И конечно, — заявил Орри с понимающей ухмылкой, — чистое совпадение, что как-то раз вы с Барри Рэкхемом оказались на месте преступления. Когда тебя потом упрятали в каталажку.

— Это не имеет отношения к делу. Не отвлекайтесь, джентльмены. Я хочу, чтобы вы уяснили: по большому счету мне плевать, куда Рэкхем ходит, что он делает или с кем общается. Вы должны следовать за ним по пятам и обо всем докладывать мне, как и подобает нормальным агентам, только я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал. Поэтому, если он набросится на вас и начнет швыряться булыжниками, повернитесь и удирайте. Если же случится так, что вы его упустите, а такое неминуемо случится, не рвите на себе волосы и не посыпайте их пеплом.

— Пожалуй, придется нам застраховаться, — прыснул Фред. — Тогда и поговорим.

— Не хочешь ли ты сказать, — серьезно спросил Саул Пензер, — что все это задумано лишь для того, чтобы заставить его нервничать?

— Нет. Вы должны отнестись к заданию со всей ответственностью. Просто речь не идет о жизни или смерти… пока во всяком случае. — Я отодвинул стул и поднялся на ноги. — А теперь я хочу доказать, что, став работодателем, я ничуть не изменился. Вы можете по-прежнему звать меня Арчи. Предлагаю вам поехать со мной на Тридцать пятую улицу, где нас ждет колода карт, Фрица возьмем пятым, а когда закончим, я одолжу вам на такси.

Для протокола: я спустил двенадцать долларов. Выиграл, как всегда, Саул. Хотя однажды, когда мне пришли три девятки, надо было… ладно, расскажу в другой раз.

Рэкхем обитал в «Черчилле», в роскошных апартаментах с кондиционером, размещенных в башне. За первую неделю мы узнали о нем столько, что хватило бы на биографию. Например, он никогда не высовывал носа до часа дня, а как-то раз даже до четырех. Посетил он за это время два банка, адвокатскую контору, девять баров, два клуба, парикмахерскую, семь разных магазинчиков и универмагов, три ресторана, три театра, два ночных заведения, ну и так, по мелочам. Обедал он обычно с мужчиной или мужчинами, а ужинал с дамой. Правда, не с одной и той же; за неделю мы насчитали трех. По словам моих агентов, они составили бы честь прекрасному полу, американскому образу жизни и Международному союзу производителей дамского платья.

Я, конечно, и сам немного не выдержал, чуток потрудился, но в основном переложил бремя слежки на плечи бравой троицы. Не потому, что я бил баклуши. Мне пришлось провести немало часов в обществе Лили Роуэн и как компенсацию за отложенное на неопределенный срок путешествие в Норвегию, и для того, чтобы проверить, насколько прав я был в оценке ее качеств, которую дал Вульфу. Мне не пришлось раскаиваться из-за содеянного. Правда, однажды, во время танца, она чуть повздыхала по Питу Редеру, да еще разок, когда мы были у нее дома, призналась, что не прочь снова пособить мне в работе, но после того, как я тактично намекнул, что служебные вопросы в моей повестке дня не числятся, она любезно согласилась на то, что я предложил ей взамен.

Были у меня и другие заботы, например, ежедневно печатать отчет по Рэкхему. Каждый день, ближе к вечеру Макс Кристи наведывался ко мне в офис, прочитывал отчет за предыдущие сутки и задавал вопросы. Когда он высказывал недовольство, я терпеливо объяснял, почему не могу выставить перед дверью люкс-апартаментов Рэкхема человека, который фотографировал бы всех входящих и выходящих, не забывая, впрочем, подчеркнуть, что мы можем дать подробный отчет более чем о восьмидесяти процентах времени, что Рэкхем проводит вне дома, а для Нью-Йорка это потрясающее достижение.

Правда, у меня было преимущество, заключающееся в том, что драгоценный Пит Редер объяснил мне положение вещей, благодаря чему я знал всю подноготную подручных Зека. Вестчестер их немного беспокоил, правда, куда меньше, чем Нью-Йорк. Вскоре после того, как Барри Рэкхем сделался миллионером благодаря тому, что кто-то всадил нож в его супругу, он передал Зеку, чтобы тот больше на него не рассчитывал. Малютка Костиган по заданию своего шефа подкатил к Рэкхему, надеясь припугнуть и урезонить его, но нувориш спустил бывшего соратника с лестницы. В Вашингтоне власти подняли бучу по поводу обнаглевшего рэкета и расцвета азартных игр, которая эхом откликнулась и в Нью-Йорке, где по инициативе окружного прокурора прокатилась мощная волна внезапных налетов и арестов, поэтому вполне возможно, что, окажись в одном из моих отчетов упоминание о посещении Рэкхемом прокурорской конторы или, наоборот, о визите помощника прокурора к Рэкхему, не избежать бы нашему богатому наследнику несчастного случая вроде автомобильной катастрофы, или же, нашпигованный свинцом, он мог случайно свалиться в Ист-Ривер и захлебнуться.

Вот почему Вульф не пожалел времени и самым тщательным образом проинструктировал меня, что включать в отчет, а что — нет.

Тем временем от Вульфа не было ни слуху ни духу. Мы уговорились, что он даст мне знать, как только заварится какая-то каша, но, на крайний случай, я сам знал, как найти его.

У меня все шло по плану, и вот, на девятый день, в пятницу, первого сентября, настала пора переходить в наступление. Подготовка уже завершилась. Саул, действуя строго по инструкции, позволил себе разок попасться на глаза Рэкхему, Орри сделал это дважды, Фред же по меньшей мере трижды, хотя никаких указаний на сей счет не получал. Я тоже вложил свою лепту, задержавшись однажды вечером у входа в ресторан «Кривой обод» в ту минуту, когда Рэкхем выходил оттуда со своей компанией. Итак, в пятницу, в пять часов вечера, когда Саул позвонил мне и доложил, что объект только что вошел в бар «Романс» на Сорок девятой улице, я отправился на прогулку, наткнулся на Саула, который с необычайным интересом разглядывал витрину, велел ему топать домой к жене и детишкам, а сам направил свои стопы к бару «Романс» и, отбросив сомнения, вошел.

Внутри яблоку было негде упасть. За столиками размером с суповую миску теснилось человек по пять. Не оглядываясь по сторонам, я протолкался к длинной стойке, где двое выпивох, утратив бдительность, оставили между своими телами зазор шириной с кулак, в который я и протиснулся. Не прошло и часа, как бармен заметил мое присутствие и даже не протестовал, когда я заказал рюмку. Повертев невзначай головой, я засек столик, за которым ютился Рэкхем с двумя незнакомыми мне мужчинами, повернулся к ним спиной и продолжал наблюдение в зеркало за стойкой.

Я не рассчитывал, что он клюнет с первой насадки; мне казалось, что нужно помозолить ему глаза еще раза два или три. Но, видно, он уже созрел. Я потягивал второй коктейль, когда отражавшаяся в зеркале троица оставила столик и начала пробиваться сквозь толпу к выходу. Я отвел взор и принялся любоваться своими ногтями. Убедившись, что те трое вышли, я двинулся следом и, покинув бар, завернул вправо, чтобы провести рекогносцировку с порога близлежащего магазинчика. Я был в двух шагах от него, когда из-за плеча послышался голос:

— Я здесь, Гудвин.

Я обернулся, напустив на себя испуганный вид.

— О, это вы, здравствуйте.

— В чем дело? — накинулся он.

— Какое дело? — вежливо переспросил я. — У меня их хоть пруд пруди.

— Это точно. Кроме вас, я уже знаю еще троих. Кто это так мною интересуется?

— Понятия не имею. — Я постарался вложить побольше сочувствия в свой голос. — А что, вам докучают?

Кровь прилила к его лицу, а губы задрожали. Правая рука чуть заметно дернулась.

— Только не на улице, — предупредил я. — Соберется толпа, особенно после того, как я нанесу ответный удар. Смотрите, на нас уже оглядываются. Вы застыли в позе Джека Демпси [11].

Рэкхем немного расслабился.

— Кажется, я понял, — прошептал он.

— Вот и ладушки. Значит, от меня больше ничего не требуется?

— Я хочу поговорить с вами.

— Я к вашим услугам.

— Не здесь. Идемте ко мне в «Черчилль».

— Хорошо. В следующий вторник у меня как раз будет свободный часок.

— Нет. Мы пойдем прямо сейчас.

Я пожал плечами.

— Только не вместе. Вы идите вперед, а я потрушу сзади.

Он развернулся и зашагал прочь. Я отпустил его шагов на двадцать и двинулся следом. Когда объект назначает вам свидание, следить за ним становится гораздо проще и, поскольку идти нам предстояло всего несколько кварталов, эта прогулка вообще превратилась бы в сплошное удовольствие, если бы Рэкхем не летел с такой скоростью. Мне пришлось показать все, на что я способен, чтобы поспевать за ним. Когда мы приблизились к «Черчиллю», я немного сократил дистанцию, так что, когда Рэкхем вошел в лифт, я уже был в вестибюле.

Рэкхем занимал угловые апартаменты в глубокой нише, благодаря чему он приобретал и приличных размеров террасу и некоторую защиту от уличного шума. Большую и прохладную гостиную, устланную голубыми летними коврами, украшали развешанные по стенам картины, на первый взгляд довольно веселенькие; на мягкую мебель были наброшены небесно-голубые покрывала. Пока Рэкхем возился с жалюзи, я осмотрелся по сторонам и, когда он закончил, сказал:

— Очень мило. Лучшего места для откровенного разговора не сыскать.

— Что выпьете?

— Спасибо, ничего. Я уже принял свою порцию в баре, к тому же этикет не позволяет мне выпивать с людьми, за которыми я веду надзор.

Я удобно устроился в кресле, а Рэкхем взял стул и придвинул поближе, чтобы сидеть ко мне лицом.

— У вас теперь собственный офис, — заметил он.

Я кивнул.

— Да, и дела идут неплохо. Правда, лето — неважный сезон.

— Вы так и не подрядились на работу, предложенную миссис Фрей.

— А что я мог сделать? — Я развел руками. — Желающих исповедоваться не нашлось.

— Неудивительно. — Он вытащил сигарету и зажег ее; пальцы едва заметно дрожали. — Послушайте, Гудвин. Там, на улице, я чуть не потерял голову. А ведь вы делаете только то, за что вам платят.

— Правильно, — подтвердил я. — А люди почему-то относятся к частным детективам хуже, чем к дантистам или водопроводчикам. А ведь мы все стараемся, чтобы жить было лучше.

— Конечно. На кого вы работаете?

— На себя.

— А кто вам за это платит?

Я покачал головой.

— Давайте попробуем по-другому. Лучше нападите на меня с пистолетом или хотя бы с кухонным ножом. Уговорить меня, конечно, дело нехитрое, но приличия должны быть соблюдены.

Он облизнул губы. Видимо, этим он обходился, чтобы не считать до десяти, правда, в данном случае испытанное средство, видно, не подействовало, поскольку он подскочил ко мне, сжав кулаки. Я же и глазом не моргнул, а только запрокинул голову назад, чтобы четче его видеть.

— Вы неудачно расположились, — предупредил я. — Если вы замахнетесь, я легко уклонюсь, подцеплю вас за коленки и опрокину.

Секунду он стоял в прежней позе, потом его кулаки разжались, он наклонился и подобрал с ковра сигарету, которую отбросил только что. Потом сел на место, затянулся и выпустил дым.

— У вас слишком длинный язык, Гудвин.

— Нет, — возразил я, — не длинный, а правдивый. Не следовало, пожалуй, упоминать о ноже, но я разозлился. Я могу назвать имя своего клиента, если вы загоните дюжину иголок мне под ногти или помашете перед носом долларовой бумажкой; вы же задали вопрос в такой легковесной форме, что я осерчал.

— Я не убивал свою жену.

Я осклабился.

— Сказали, как отрезали, весьма вам признателен. Что еще вы не натворили?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Знаю, Аннабель Фрей думает, что это сделал я, и она готова отдать все деньги, что завещала ей моя жена, чтобы доказать мою вину. Мне наплевать, что вы получаете от нее деньги, это ваш бизнес, но мне противно, что она пускает эти деньги на ветер, и крайне неприятно, что кто-то вечно торчит у меня за спиной. Можно же что-то придумать, чтобы доказать и вам и ей, что я тут ни при чем. Вы же при этом ничего не потеряете? Вы мне не поможете, а?

— Нет, — твердо сказал я.

— Почему нет?

— Потому что я опять начинаю выходить из себя. Вам ведь наплевать, что думает миссис Фрей. Вас мучает лишь то, что вы не знаете, кто интересуется вами настолько, что готов за это платить, и вы пытаетесь выудить рыбку без наживки, а это не по-спортивному. Спорим на пятерку, что меня вы так не расколете.

Он задумчиво смотрел на меня с полминуты, потом поднялся, подошел к тележке-бару и начал смешивать коктейль. Потом обратился ко мне:

— Вы уверены, что не хотите выпить?

Я, поблагодарив, отказался. Вскоре он вернулся на место со стаканом в руке, уселся, сделал пару глотков, опустил стакан и вдруг выпалил:

— Даю тысячу долларов за имя.

— За одно только имя, без дураков?

— Да.

— Заметано. — Я протянул руку. — Гоните денежки.

— Только без ваших штучек, Гудвин, по-честному.

— Безусловно. Качество гарантировано.

Он встал и покинул гостиную через дверь в дальнем углу. Я решил, что пора промочить горло, подошел к бару и плеснул содовой в стакан со льдом; когда он вошел, я уже сидел в своем кресле. Приняв у него из рук купюры, я небрежно пересчитал их, отгибая уголки — десять хрустящих новеньких сотен.

Рэкхем взял свой стакан, пригубил и вперил в меня взор.

— Итак?

— Арнольд Зек, — проронил я.

Он поперхнулся, на мгновение остолбенел и вдруг что было силы запустил стакан через всю комнату; стакан врезался в одну из висящих на стене картин и вдребезги разнес стекло, в результате чего картина, по-моему, стала выглядеть даже эффектнее.

15

Признаюсь, что когда он замахнулся, я уже вскочил на ноги. Известие настолько ошарашило Рэкхема, что трудно было предугадать, куда он метит, а умело направленный стакан может набить приличную шишку.

— Ну вот, смотрите, что вы натворили, — укоризненно сказал я, садясь на место. Он метнул на меня недобрый взгляд, потом подошел к бару и рассчитанными неторопливыми движениями смешал себе новый коктейль. Я с удовлетворением отметил, что доля виски в коктейле не изменилась. Вернувшись к своему стулу, Рэкхем присел и поставил стакан рядом, не отпив ни глотка.

— Так я и думал, черт побери, — пробормотал он.

Я сочувственно кивнул.

— Кто вас нанял? Сам Зек?

— Это не предусмотрено контрактом, — отрезал я. — Вы заплатили за имя, и я вам доставил товар по описи.

— Я даже не торговался. А теперь закупаю всю партию оптом.

Я нахмурился.

— Что ж, тогда, по-видимому, придется вам кое-что порассказать. Вам удобно?

— Нет.

— Все равно слушайте. Зек мне платит, но я его надуваю. Почему вы так уверены, что я не надую вас?

— Я вовсе не уверен. Но я заплачу вам больше, чем он.

— В том-то и дело, что не уверены. Кто такой Зек, и кто вы? Ответ вам известен. Вам он тоже платил еще каких-то пять месяцев назад, и вы сами знаете, за что. Когда ваша супруга наняла Ниро Вульфа покопаться в ваших доходах, вы наябедничали Зеку, и он погрозил Вульфу пальчиком; потом вашу жену зарезали, а Вульф дал деру, и сейчас он, может быть, в Египте, где у него собственный дом, там он заговаривает зубы сфинксу. Так что это вы двое — я имею в виду вас и Зека — разрушили нашу семейную идиллию в доме на Тридцать пятой улице… угадайте с трех раз, насколько я вам признателен. Может, я вполне счастлив, поскольку обзавелся собственным офисом и никто мною не помыкает. С другой стороны, не исключено, что я запродался Зеку с потрохами, рассчитывая как следует погреть на этом руки — тогда вам лучше водить дружбу со скорпионом, а не со мной. Или же я жду не дождусь возможности пощекотать Зеку ребра малайским крисом, но не прочь при этом урвать кусочек и от вашего пирога, или даже хочу обставить вас обоих ради бредовой идеи — заработать десять тысяч, что ваша жена уплатила Ниро Вульфу. Пусть Зек погадает, и вы попробуйте. Я ясно излагаю свои мысли?

— Не знаю. Вы просто хотите, чтобы я не доверял вам? Так?

— В общих чертах — да.

— Тогда вы зря старались. Я никому не доверяю с тех пор, когда впервые побрился. А что касается куска от моего пирога, то это стоит обсудить. Как вы рассчитываете его заработать?

Я пожал плечами.

— Может быть, я вовсе не хочу его. Поломайте голову. Но что-то мне подсказывает, что у меня есть в заначке нечто, очень вас интересующее.

— Мне тоже так кажется. Кто вас нанял, и что вам велели делать?

— Я уже сказал — Зек.

— Зек лично?

— Я думаю, вы понимаете, что в такой игре ставка — моя шкура. Пять тысяч сразу — остальное решим по мере разговора.

Ошибка, хотя еще и не роковая. Он явно изумился. Надо было требовать десять. Он сказал:

— У меня здесь нет такой суммы.

— Ерунда. Позвоните в банк, что внизу.

Какой-то миг он колебался, не спуская с меня глаз, потом поднялся и подошел к телефонному аппарату, стоявшему на маленьком столике. Я сообразил, что ни к чему демонстрировать не в меру любопытному клерку или помощнику управляющего банком, какому посетителю рэкхемовских апартаментов вдруг потребовалась такая сумма наличными, поэтому я осведомился, где ванная, и уединился в ней. Выждав достаточный, как мне показалось, промежуток времени, я возвратился и убедился, что денежки уже доставили.

— Я сказал, что никому не доверяю, — пояснил мне Рэкхем, протягивая банкноты, — но не терплю, когда меня пытаются обвести вокруг пальца.

На сей раз бумажки были не такие новые, главным образом, сотенные и пятисотенные купюры — в «Черчилле», с его-то стандартами, могли бы подыскать и поновее. Чтобы уязвить Рэкхема и показать ему, насколько безнравственно не доверять людям, я смахнул всю кучку в карман, не пересчитывая.

— Чего желаете? — осведомился я. — Только слова или фотографии?

— Могу я сам задавать вопросы?

— Да, это входит в стоимость обслуживания. Сам я Зека не лицезрел, но надеюсь удостоиться такого счастья. Первое предложение я получил от Макса Кристи. Он…

— Сукин сын!

— Вот как? Хотя у вас, конечно, уже предубеждение. Он только разведывал. Зека он прямо не называл и вашего имени тоже не упоминал, но предложил хорошую плату за обычную слежку. Я проявил определенную заинтересованность, и в тот же вечер прямо на улице, как было условлено, ко мне подъехала машина, в которой сидел человек.

— Только не Зек. Он не стал бы показываться на людях.

— Я же сказал, что не имел чести лицезреть Зека. Так вот, он обрисовал общую картину. Сказал, что его фамилия Редер… на вид лет пятьдесят…

— Редер?

— Так он сказал. Даже повторил по буквам: Р, е, д, е, р. Лет пятидесяти, волосы каштановые, зачесанные назад, лицо в морщинах и складках, пронизывающие темные глаза, остроконечная темно-русая бородка с проседью.

— Я его не знаю.

— Возможно, он из другого отдела. Но он упоминал Века. Сказал, в частности…

— Он сам назвал Зека?

— Да.

— В беседе с вами? Потрясающе. А почему?

— Не знаю, не могу предположить. Макс Кристи меня как-то уже прощупывал некоторое время назад и, должно быть, они решили, что теперь, когда Ниро Вульфа нет, пришла пора подыскать мне теплое местечко. Они могли рассуждать так: коль скоро я знаю, что Кристи повязан с Малюткой Костиганом, а Костиган близок к верхушке, почему бы не блеснуть громким именем, чтобы я не рыпался? Как бы то ни было, Редер его назвал. И присовокупил, что они хотят установить слежку за вами. На высоком уровне. Добавил, что они не поскупятся. Я мог нанять хоть целую команду профессионалов. В общем, я согласился, набрал людей, и неделю назад мы приступили к работе. Кристи каждый день заходит ко мне в офис за отчетами. Сами знаете, что в них; вы ведь помните, где вы бывали и чем занимались.

Рэкхем продолжал смотреть на меня исподлобья.

— И это все?

— О том, как я взялся за эту работу и как выполнял ее, — все!

— А он не сказал вам, зачем им это понадобилось?

— Пожалуй, только намекнул. Я понял, что они почему-то считают, что окружной прокурор может не одобрять их деятельности, и потому хотят удостовериться, что вы не завели с ним тесной дружбы. В противном случае они хотели мягко, по-человечески пожурить вас. Думаю, вам известно, как протекает подобная процедура?

Его лоб немного разгладился.

— У вас сложилось такое впечатление?

— Нет, я, наверное, не так выразился: мне это растолковали, только другими словами.

— Редер?

— Именно!

Он больше не хмурился.

— Если все это правда, Гудвин, то я не зря раскошелился.

— Это чистейшая правда, но не доверяйте мне. Я вас предупреждал. Я изложил вам голые факты, и, если хотите, могу добавить от себя лично кое-какие соображения бесплатно.

— Какие соображения?

— Некоторые мыслишки о них и о вас. И еще о том, почему я здесь. И почему я постарался попасться вам на глаза в баре, а потом поперся за вами, как придурок, чтобы вы застали меня врасплох.

— Ах, так вы подстроили все это!

— Естественно. Я хотел поделиться с вами своими соображениями, а заодно, если бы у вас появилось желание развязать мошну, и подзаработать маленько.

— Выкладывайте ваши соображения. — Он казался слегка пришибленным.

— Что ж… — Я взвешивал слова, прежде чем высказать их. — Это скорее умозаключение, но у него есть подноготная. Может, сначала подноготную?

— Нет, гоните умозаключение.

— Ладно. Так вот: Зек собирается навесить на вас убийство вашей супруги.

Какое счастье, подумал я, что Рэкхем не держал в руке второй стакан — он наверняка запустил бы им… может, даже в меня. Кровь бросилась ему в лицо, жилы на шее набухли, и весь он словно разбух; потом челюсть его дрогнула.

— Продолжайте, — пролепетал он.

— С умозаключением на этом покончено. Желаете выслушать подноготную?

Он не ответил. Тогда я продолжал:

— Это не будет вам стоить ни цента. Давайте разберемся с тем, как ко мне обратились. Если речь шла об обычной слежке, то к чему такой выпендреж? Почему Кристи сам не мог объяснить, что к чему? И зачем предлагать сумму, в два раза превышающую ставки самых высокооплачиваемых агентств? Это раз. Если у Зека есть рука в Уайт-Плейнз, что вполне вероятно, а нынешние события набили им оскомину, то нельзя и придумать для них лучшего подарка, чем раскрытие тайны самого загадочного и громкого убийства, которое висит на них. Это два. Нет, для обычной слежки меня не стали бы нанимать. Это не в стиле Зека, особенно, когда следить нужно за бывшим коллегой, на которого у них зуб. — Я покачал головой. — Нет, подоплека тут похитрее. Вот послушайте. Редер поднялся со мной в мой офис, и, как вы думаете, на что мы угрохали битый час? Он расспрашивал меня про вечер восьмого апреля! Какое отношение это имеет к тому, что я слежу за вами? Да ровным счетом никакого! Какое им вообще дело до того, что случилось восьмого апреля? Думаю, что предложение пошпионить за вами с оплатой вдвойне было лишь предлогом, чтобы развязать мне язык. И уже намекнули, что Зек не прочь познакомиться со мной. Думаю, для того, чтобы вас подставить, им не хватает сведений, полученных из первых рук, от одного из очевидцев, и выбор пал на меня. Похоже, меня прощупывают, чтобы определить, сгожусь ли я на то, чтобы случайно вспомнить некое событие, случившееся той ночью, за солидный куш, естественно. Конечно, это только догадки, — я развел руками.

Он слушал молча. Лицо его постепенно приобретало привычный оттенок. Он смотрел на меня во все глаза, но сомневаюсь, чтобы в этот миг он меня видел.

— Если хотите знать, почему я решил рассказать вам это, — не унимался я, — то можете послушать. У меня есть уязвимые места, одно из которых — профессиональная гордость. Когда Ниро Вульф сбежал вместо того, чтобы показать зубы, гордости моей был нанесен тяжкий удар. И, более того, едва я успел депонировать полученный от вашей жены чек на десять тысяч, как ее уже пришили. Если возвратить эти десять тысяч, кому, по-вашему, они достанутся? Вам. Вполне возможно, что убили жену вы. Я же предпочитаю зарабатывать деньги честным путем.

Он обрел дар речи:

— Я не убивал ее. Клянусь вам, Гудвин, я тут ни при чем.

— Да бросьте вы. Убивали вы или не убивали, я не хочу помогать им подставить вас, я вообще в такие игры не играю. У меня большая личная заинтересованность в этом деле. Я твердо намерен заработать эти десять кусков и вовсе не хочу, чтобы Зек помешал этому, сделав из вас козла отпущения, хотя совсем не убежден в вашей невиновности. Вот потому-то я и хотел высказать вам свои соображения. Причем я вполне допускаю, что могу заблуждаться. Ну, как вам нравится?

Рэкхем наконец вспомнил о своем стакане и пригубил коктейль… Потом поставил стакан на место, немного посидел, облизывая губы, и вдруг выпалил:

— Что-то я вас не пойму, Гудвин.

— Тогда выбросьте все из головы. Вы уже выдохлись. А мне случалось заблуждаться и прежде.

— Я не то имел в виду, я имел в виду вас, ваш мотив. Почему? К чему вам это?

— Я же сказал — профессиональная гордость. Честь, если угодно. Если этот вариант вас не устраивает, представьте, как я разрывался на части: Зек справа, а вы слева. Мне нужна была хоть какая-то лазейка. Если же и это не годится, то считайте все услышанное бредом сумасшедшего. Все равно вы мне не доверяете. Просто мне пришло в голову, что если я прав и мне и впрямь предложат сыграть первую скрипку, а может, даже и поучаствовать в создании сценария, то стоит предварительно с вами встретиться и познакомиться поближе. — Я махнул рукой. — Но если вы меня не понимаете, тогда забудем об этом, как-никак я стал богаче на шесть тысяч. — Я встал. — Есть еще другой выход — вы можете позвонить Зеку и спросить его. Мне, конечно, не поздоровится, но предателей всегда бьют, верно? Ладно, я потопал. — Я двинулся к двери и выбирал, куда можно поставить ногу меж осколков стекла на полу, когда Рэкхем заговорил.

— Подождите минутку, — голос звучал надтреснуто. — Вы говорили о том, что вам предложат…

— Если мне предложат, — поправил я.

— Непременно предложат. Это их стиль. Так вот, знайте, сколько бы они ни посулили, я дам вам больше. Сразу идите ко мне — я их переплюну. Все равно я должен встречаться с вами, желательно каждый день… подождите же. Вернитесь и сядьте на место. Мы можем заключить с вами сделку, чтобы…

— Нет, — сказал я с улыбкой, но достаточно твердо. — Вы сейчас так напуганы, что трудно удержаться от искушения раздеть вас до нитки. Поостыньте немного и придите в себя, а потом позвоните мне. В любое время. И не забудьте — слежку за вами никто не отменял.

Я ушел.

Несколько раз, пока я шел по улице, мне приходилось мысленно натягивать поводья, чтобы не сорваться па галоп. Я переходил на нормальную поступь, но через несколько кварталов ловил себя на том, что снова несусь как угорелый. Ну и потеха. Я просто трепетал от возбуждения. Я закинул удочку, и Рэкхем уже клюнул. Осталось только дождаться, чтобы он заглотнул наживку целиком, вместе с крючком. Трудно поверить, что он способен обратиться к Зеку или кому-то из ближайшего зековского окружения, но, случись такое, мне, конечно, несдобровать, а Вульфу вообще впору будет заказывать надгробие. Хотя теперь, перейдя Рубикон, я был так возбужден, что не мог заставить себя идти спокойно даже за хороший гонорар.

Я замыслил было заскочить поужинать в ресторан «Рустерман» и пообщаться с Марко, но теперь мое настроение изменилось. Не снижая аллюра, я добрался до Одиннадцатой авеню и заглянул в бистро к Марту, где, примостившись на высоком вращающемся стуле, уплел тарелку тушеной говядины с тремя сочными помидорами и два ломтя пирога с черникой. Даже на сытый желудок волнение мое не унималось. Оно, должно быть, как-то отражалось у меня на лице, поскольку Март полюбопытствовал, чего это я такой дерганый, а я, никогда прежде не обсуждавший с ним никаких дел, с трудом подавил порыв проговориться, что мы с Вульфом завели шуры-муры с одним из самых опасных созданий о двух ногах, о котором сам инспектор Кремер сказал, что он вне досягаемости.

Дома я просидел весь вечер в кабинете над раскрытыми журналами, которые, впрочем, не читал. Я только напряженно прислушивался, чтобы не пропустить звонка в дверь или по телефону. Когда в десять часов зазвонил телефон, но это оказался всего лишь Фред Дэркин, который хотел спросить, где находятся Саул и объект, я настолько вспылил, что наорал на беднягу, так что пришлось извиняться. Я велел ему, как всегда, держать под наблюдением «Черчилль», что, собственно, и делало эту работу балаганом, поскольку для наблюдения за всеми входами и выходами «Черчилля» требовалось никак не меньше четверых человек. У меня руки чесались позвонить по тому номеру, что оставил мне Вульф, но мне было разрешено пользоваться им только в чрезвычайном случае. Я заглянул в словарь, где вычитал, что чрезвычайный случай — это «непредвиденное стечение обстоятельств, требующее немедленного действия». Поскольку в данный момент было, наоборот, хорошо предвиденное стечение обстоятельств, требовавшее лишь одного — как следует выспаться, я не поддался искушению и не стал набирать номер. Зато выспался вволю.

Субботним утром, сидя в 1019, мне пришлось наживить еще один крючок, рассчитанный на другую рыбку. В отчете за пятницу я быстро напечатал все сведения, добытые Саулом, Фредом и Орри, но над моей частью пришлось изрядно попыхтеть и поломать голову. Мне предстояло отчитаться за все время, проведенное в хоромах Рэкхема, что таило в себе двойную угрозу: следовало помнить, что за мной могли следить и видеть, когда я пришел и когда вышел, и надо было учитывать возможность, что сам Рэкхем вдруг решит, что повинную голову меч не сечет, и расколется. Так что мне пришлось создать подлинный шедевр литературного творчества, на который я затратил три часа. Днем, когда Макс Кристи пришел за очередным отчетом и сел его просматривать, я был настолько занят изучением важных документов, которые разложил перед собой на столе, что даже не знал, бросил ли Кристи на меня взгляд, когда дошел до середины второй страницы, где начинался собственно мой отчет. Я поднял голову лишь тогда, когда раздался его голос:

— Значит, ты с ним разговаривал?

Я кивнул.

— Ты прочитал?

— Да, — угрюмо буркнул Кристи.

— Он казался таким загнанным, что я не мог ему отказать. А все мое доброе сердце.

— Ты взял его деньги.

— Естественно. Он просто не знал, куда их деть. Всучил мне буквально насильно.

— Ты сказал ему, что работаешь на миссис Фрей. А вдруг ему придет в голову спросить у нее?

— Нет. Даже если спросит, никто не будет знать, кому верить. Я предупредил его па сей счет. Кстати, тебя я предупреждал?

— Почему ты пошел на контакт с ним?

— В отчете все сказано. Он знал, что за ним следят, что вполне уяснимо за восемь дней, да еще учитывая, что он уже ранее был настороже. Вот я и решил, что не помешало бы потолковать с ним о том и о сем, а заодно выведать, что у него на уме. Он мог выболтать что-то интересное, а может, и выболтал, не знаю, поскольку не представляю, что вы с приятелями называете интересным. В любом случае, я это подробно изложил в отчете. Что касается денег, то он так настаивал, что я не мог отказаться — он потерял бы всякое уважение ко мне.

Кристи сунул отчет в карман, поднялся на ноги, оперся кончиками пальцев о стол и наклонился ко мне.

— Гудвин, — сказал он, — ты знаешь, с кем ты имеешь дело?

— Да брось ты, — отмахнулся я. — Что я, похож на полоумного, который готов сигануть с небоскреба, чтобы только послушать, с каким треском переломится его хребет? Да, приятель, я прекрасно знаю, с кем имею дело, рассчитываю дожить по меньшей мере до девяноста лет.

Он выпрямился.

— Главная твоя беда, — изрек он, — в том, что ты считаешь себя остроумным. Поэтому твоя манера многих сбивает с толку — тебе надо от этого избавиться. Ты во всем видишь забаву. Решил, вот, например, что было бы интересно потрепаться с Рэкхемом, и на сей раз тебе это простится, но в один день нечто, что покажется тебе забавным, снесет твою башку с плеч долой.

Лишь после ухода Кристи я сообразил, что его предупреждение вовсе не являлось болтовней.

На субботний вечер мы условились повидаться с Лили Роуэн, но я решил отменить встречу. Видно, делал я это без свойственного мне такта, потому что она обиделась. Успокоило ее лишь мое клятвенное заверение быть непременно, как только минует настоящий кризис. Так что я поехал домой, поужинал тем, что разыскал в холодильнике, и устроился в кабинете над раскрытыми журналами, которые не читал. Когда пошел десятый час и минуты поползли нестерпимо медленно, наконец раздался телефонный звонок. Это оказалась Лили.

— Ну, ладно, — бросила она, — приезжай ко мне.

— Я же объяснил тебе…

— Знаю, но теперь объясняю я. Около одиннадцати я тут буду не одна и, насколько я поняла, ты должен приехать раньше. Собирайся.

— Фу. Мне очень лестно, что ради меня ты идешь на такие ухищрения, но не стоило…

— Какие, черт возьми, ухищрения! Мне только что позвонили, и я выполняю указания. Господи, до чего же ты тщеславный!

— Буду через двадцать минут.

Однако мне потребовалось двадцать две минуты, чтобы добраться до ее дверей. Лили мстительно сообщила, что должна посмотреть подряд три телевизионных передачи, которые ни за какие коврижки не пропустит — недостойная, конечно, выходка, учитывая мое состояние. Возможно, я бы привык к этому со временем, лет, скажем, за десять, но Вульф настолько приучил меня, что он всегда рядом, днем и ночью, когда случаются какие-то непредвиденные ситуации, что необходимость сидеть неопределенное время в ожидании звонка, потом мчаться куда-то сломя голову, и там опять ждать полтора часа, совершенно выбила меня из колеи.

Наконец он появился. Должен признать, что когда в дверь позвонили, Лили, пообещавшая, что будет себя вести как настоящая леди, сдержала слово. Она сама открыла ему дверь, а потом, впустив в гостиную, под каким-то предлогом извинилась и оставила нас.

Он уселся. Я стоял и разглядывал его. После нашей прошлой встречи минуло одиннадцать дней, и я успел отвыкнуть от его нелепого вида. Кроме глаз, ничего не выдавало в нем человека, которого я когда-либо встречал.

— В чем дело? — с притворным беспокойством осведомился я. — Вы выглядите так, словно неделю не смыкали глаз.

— Просто устал немного, — проворчал он. — Слишком много забот, к тому же я совсем изголодался. А как мисс Роуэн?

— С ней все в порядке. Если помните, почти каждую неделю я посылал ей пару орхидей — из тех, что не продаются. Я сказал ей, что как только мы выпутаемся из этой передряги, цветочный ритуал возобновится, и зависит это только от нее. Женщины обожают, когда от них что-нибудь зависит.

Вульф хмыкнул.

— А я вот терпеть не могу, когда что-то зависит от них. — Он вздохнул. — Ничего не поделаешь. У меня в запасе только час. Принеси мне какие-нибудь духи мисс Роуэн.

Я подошел к двери, постучал, не удостоившись ответа, открыл, пересек следующую комнату, опять постучал и, услышав приглашение, вошел. Лили возлежала на диване с книгой в руке. Я изложил свою просьбу.

— Возьми «Персидскую гурию», — порекомендовала она. — Пит от них без ума. Я душилась ими в тот памятный вечер.

Я взял духи с туалетного столика, возвратился в гостиную, прицелился с соответствующего расстояния и нажал на головку распылителя. Вульф зажмурил глаза и плотно сжал губы.

— Теперь с другой стороны, — предложил я елейным голосом. — А еще лучше…

Но он открыл глаза и так на меня посмотрел, что я осекся на полуслове. Потом поставил флакончик на стол и уселся.

Вульф взглянул на наручные часы.

— Я прочитал твой отчет о беседе с Рэкхемом. Как прошла встреча?

— Замечательно. Словно он репетировал ее вместе с нами.

— Расскажи подробнее.

Я повиновался. Приятно было снова ему докладывать. Я всегда старался излагать все таким образом, чтобы у него возникало как можно меньше вопросов или чтобы их вообще не было и, кажется, получилось недурно, хотя я так давно не практиковался.

Когда я закончил, он пробормотал:

— Вполне приемлемо. Черт бы побрал этот запах.

— Со временем он выветрится. Все-таки шестьдесят долларов за унцию.

— Кстати, о долларах. Ты еще не положил в банк деньги, полученные от Рэкхема?

— Нет. Они в сейфе.

— Оставь их пока там. Это деньги миссис Рэкхем, и, возможно, мы решим, что заработали их. Хотя никакие на свете деньги не компенсируют того, что я перенес за эти месяцы. Я даже думал…

Он внезапно умолк, склонил голову набок и посмотрел на меня, сузив глаза до щелочек.

— В чем дело? — резко спросил я. — Очередная гениальная затея?

— Мне вот что пришло в голову, Арчи. Август прошел. Риск будет минимальный. Позвони завтра мистеру Хаскинсу и закажи дюжину цыплят с черникой. Нет… две дюжины. Скажи, что это подарок для твоих друзей.

— Нет, сэр.

— Да. Завтра.

— Я же сказал — нет. Он мигом смекнет, для кого они предназначены. Господи, неужели желудок для вас важнее собственной головы? Не говоря уж о моей. Если вы появились на свет божий скупердяем, тут ничего не попишешь, но уж обуздать…

— Арчи, — голос прозвучал на две октавы выше и звенел от ярости, — уже почти пять месяцев… Посмотри, на кого я похож.

— Да, сэр. — Он, признаться, задел меня за живое. — Вы правы. Я прошу прощения. Но Хаскинсу звонить не стану. У вас была минутная слабость. Давайте поговорим на другую тему. Не меняются ли наши планы после того, как Рэкхем клюнул с первой же попытки?

— Скажи мистеру Хаскинсу, что я превратился в доходягу.

— Нет, — оборвал я его занудство.

Вульф сдался. Посидев еще немного с прикрытыми глазами, он испустил тяжкий вздох, скорее похожий на стон, содрогнулся и вернулся к мрачной действительности. Оставалось всего четверть часа, и мы потратили это время на анализ происходящего и разработку дальнейших планов. Стратегию решили не менять. Ровно в полночь он поднялся на ноги.

— Поблагодари за меня мисс Роуэн.

— Непременно. Она считает, что вы должны называть ее Лили.

— Не выходи сразу после меня.

— Хорошо. Тем более, что она злится и хочет закатить мне сцену.

Я прошел вперед и распахнул перед ним дверь. В этот миг Вульф спросил:

— Как называются эти духи? — его передернуло.

— «Персидская гурия».

— О Господи, — пробормотал он и ушел.

16

Владение собственным офисом позволило мне по-новому оценить некоторые преимущества быта, которыми я долго пользовался в доме Вульфа. Слежка за Рэкхемом продолжалась, так что воскресенье ничем не отличалось от обычных дней, и мне предстояло в привычное уже время быть в номере 1019 для того, чтобы отпечатать отчет, и на тот случай, если дежурному сыщику вдруг вздумается позвонить, чтобы выслушать совет. На балаган все это больше не походило, во всяком случае для меня. Хотя Рэкхем и знал, что мы сидим у него на хвосте, люди у меня подобрались настолько компетентные, особенно Саул, что, даже если Рэкхему и удалось бы от них улизнуть, мне не составило бы труда выяснить, что он с кем-то встречался. Собственно говоря, наблюдение сейчас велось лишь для того, чтобы поставить меня в известность о том, что объект и наш клиент встретились, — понимаю, что это получалось шиворот-навыворот, но меня вполне устраивало.

После того, как, не спеша отужинав в ресторане «Рустерман», где я никак не мог решить, знает ли Марко, что я заполучил назад свою прежнюю работу, я вернулся в 1019. У дверей меня подкарауливал Макс Кристи. Он казался слегка подавленным. Я глянул на циферблат наручных часов и сообщил ему, что он пришел рановато.

— Скверно, что ты работаешь в одиночку, — пожаловался Кристи. — Нужно, чтобы здесь кто-то дежурил. Я пытался дозвониться сюда еще два часа назад.

Отомкнув дверь и войдя внутрь, я оправдался, что лакомился говяжьим филе а ля Бернез, что, как мне казалось, должно было произвести на него впечатление. Но он, похоже, не слушал меня. Когда я отпер выдвижной ящик стола, достал отчет и протянул его Кристи, он засунул бумаги в карман, даже не взглянув на них.

Я приподнял брови.

— Тебя не интересует, что там написано?

— В машине прочитаю. Ты едешь со мной!

— Вот как? И куда?

— Пит Редер хочет с тобой потолковать.

— Что ж, я тут у себя и, как ты справедливо подметил, работаю в одиночку. Я должен сидеть здесь, черт побери.

Кристи набычился.

— Слушай, Гудвин, мне велено к четырем часам доставить тебя к Питу. Сейчас уже без пяти три. Я жду тебя почти полчаса. Едем! Спорить можешь по дороге.

Пока он сотрясал воздух, я стал препираться в удвоенном темпе, тянуть время, чтобы выяснить, что они затевают. Тоже было не слишком разумно. Я снова достал ключи, отомкнул нижний ящик, скинул пиджак, вытащил наплечную кобуру, нацепил ее и извернулся штопором, норовя дотянуться до застежки.

— Это для чего?.. — полюбопытствовал Кристи.

— Привычка, — перебил я. — Однажды я вышел из дома, позабыв ее, а в лифте какой-то хам наступил мне на мозоль. Пришлось перерезать ему глотку. Если мы и впрямь торопимся, то я готов.

Мы вышли. Внизу, у тротуара, как я мимоходом подметил (тоже привычка), нас поджидал темно-синий «олдсмобиль», седан пятидесятого года выпуска, за рулем которого сидел жизнерадостный на вид молокосос с широким ртом и без шляпы. Когда мы с Кристи залезли на заднее сиденье, юнец с любопытством посмотрел на меня, по ничего не сказал. Как только дверца захлопнулась, мотор взревел и седан рванулся с места.

«Олдсмобиль» пятидесятого года — единственная машина из имеющихся в свободной продаже, которая способна выжимать более ста десяти миль, мы же тащились со скоростью вдвое меньшей по Вестсайдскому шоссе, затем вдоль Сомилл-Ривер и по Тейконик-стейт. Юнец оказался осмотрительным, умелым и аккуратным водителем. По дороге мы почти не общались. Когда Кристи достал из кармана отчет и принялся его изучать, я сперва ощутил облегчение, поскольку вряд ли их интересовали бы последние слова приговоренного к смерти, но потом, пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что это вовсе ничего не значит, так как Кристи может искать дополнительные улики для обвинения против меня. Сделалось не по себе.

Стоял прекрасный, не слишком жаркий солнечный день, и все вокруг казалось очень привлекательным. Я не терял, однако, надежды увидеть еще немало таких деньков, неважно где — в городе или в деревне, хотя предпочел бы город. Предместья выглядели необычайно прелестно, почему особенно и резанул слух окрик Кристи, прозвучавший как удар хлыста в тот миг, когда мы ехали по шоссе Тейконик-стейт в нескольких милях к северу от Хоторн Серкл.

— Ложись на пол, лицом вниз! — приказал он.

— Имей совесть! — взмолился я. — Я же любуюсь пейзажем.

— Я буду описывать его, — съехидничал Кристи. — Или остановимся поболтать?

— А сколько у нас для этого времени?

— Нисколько, — усмехнулся Кристи.

— Ладно, подвинь лапы.

Откровенно говоря, я был рад повиноваться. Все развивалось по логическим канонам. Будь это моя последняя поездка, мне не довелось бы больше увидеть эту дорогу, а в таком случае не все ли равно, если бы я и запомнил, куда мы свернули и в какую сторону поехали дальше? Видно, имелась еще некая надежда, что мне как-нибудь доведется пропутешествовать по этому маршруту, причем без провожатых, в противном случае ни к чему было ломать комедию. Так что, когда я, барахтаясь и извиваясь как уж, принял, наконец, требуемое положение, едва не проткнув локтем щеку, худшее, что я ощутил, была потеря достоинства. Я услышал, как водитель что-то спросил у Кристи, а тот в ответ буркнул нечто нечленораздельное.

Смотреть на часы законом не воспрещалось. По моим подсчетам, я играл в прятки вот уже больше шестнадцати минут, причем машина то замедляла ход, то убыстряла, потом сворачивала налево, затем направо, и, наконец, остановилась. До моих ушей донесся незнакомый голос, а потом закрылась тяжелая дверь.

— Не двигайся! — бросил Кристи. Он по-прежнему возвышался надо мной. — Прибыли раньше указанного времени.

— Надоело дышать пылью, — пожаловался я.

— Все же лучше, чем вообще не дышать, — пошутил незнакомый голос и гнусно захохотал.

— У него пистолет, — предупредил Кристи. — Под мышкой слева.

— Ну и что? Он же частный детектив. Надо ценить его заслуги. Не волнуйся, мы обо всем позаботимся.

Я взглянул на часы, но было слишком темно, чтобы различить стрелки, из чего я сделал вывод, что мы находились в таком месте, куда не пробивался солнечный свет. Водитель вылез наружу, захлопнул дверцу и ушел. Левая нога ниже коленки затекла и начала ныть. Я попытался пошевелить ею.

— Не двигайся, — велел Кристи.

— Не валяй дурака. Если хотите, завяжите мне глаза, но выпустите поразмяться.

— Я же ясно сказал — не двигайся.

Что я и делал минут эдак еще семь. Потом лязгнула какая-то тяжелая железная дверь, послышались шаги и голоса, хлопнула дверца водителя, заработал мотор, машина снялась с места и минуту спустя въехала в мрачное бетонное сооружение. Железную дверь заперли наглухо. Потом кто-то открыл дверцу, к которой прижималась моя голова.

— Все в порядке, — улыбнулась неизвестная мне личность. — Можете выходить.

Мне пришлось совершить маленький акробатический трюк, но он мне удался. Я стоял на бетонном полу, слегка пошатываясь, возле бетонной же стены, в помещении без окон, площадью примерно в шестьдесят квадратных футов и не слишком освещенном. Вертя головой, я насчитал вокруг семь или восемь машин. А также четырех мужчин: Кристи и еще троих молодцов довольно внушительного вида и возрастом постарше, чем наш водитель, который куда-то скрылся.

Ни слова не говоря, двое из незнакомой мне троицы стали меня обыскивать. Сперва извлекли пистолет из наплечной кобуры, потом уж приступили к обычному обыску. Обстоятельства были явно не в мою пользу, поэтому я решил поначалу не юморить и стоял молча по стойке «смирно». Сработали они профессионально, без лишней суеты, не пытаясь ущемить мое достоинство.

— Вот что значит опыт, — похвалил я.

— Угу, — согласился более высокий из двоих неожиданно звонким фальцетом. — Следуйте за нами.

Он двинулся к стене, я не отставал. Между машинами и стеной оставался проход, по которому мы добрались до места, где нас поджидал третий молодец. Он распахнул дверь, и мы прошли в такую же бетонную и без единого оконца небольшую прихожую. Напротив, шагах в трех от нас, вниз уходила лестница, по которой мы и спустились — я насчитал четырнадцать невысоких ступенек — к широченной металлической двери. Мой провожатый ткнул кнопку в стальном косяке. Я ничего не услышал, но в следующую секунду дверь открылась, и перед нами возник субъект с одутловатой физиономией и заостренным подбородком.

— Арчи Гудвин, — произнес мой конвоир.

— Входите! — приказал субъект.

Я вежливо подождал, чтобы пропустить провожатого вперед, но тот отступил в сторону, а его напарник нетерпеливо скомандовал:

— Смелее, Гудвин!

Я перешагнул через порог, и охранник закрыл за нами дверь. Комната, в которой я оказался, была побольше, чем прихожая и хорошо освещалась, хотя обстановка ясно напоминала тюремную: голые бетонные стены, стол, три стула, радиатор и стопка журналов да газет. Второй охранник, который сидел за столом и что-то записывал в книге, похожей на бухгалтерскую, метнул на меня взгляд и больше не замечал моего присутствия. Его товарищ пересек комнату, подошел к следующей металлической двери, расположенной напротив предыдущей, и открыл ее.

— Заходите! — мотнул он головой.

Темница оказалась просто шик. Стены были обшиты сероватым деревом с розовыми прожилками от пола до самого потолка; такого же оттенка были и ковры с розовой каймой. Свет лился вниз с желобков, опоясывающих весь потолок. Шесть или семь стульев и диван были обиты розовато-серой кожей, точно такой же, что использовали для обрамления картин, которые висели по две на каждой стене. Должен признаться, что все это производило довольно внушительное впечатление.

— Арчи Гудвин, — представил охранник.

Человек, сидевший за столом, сказал:

— Присаживайтесь, Гудвин. Спасибо, Шварц, — поблагодарил он охранника, и тот покинул нас, плотно прикрыв дверь.

Наконец-то я мог как следует рассмотреть этого человека, благо от серовато-розового стула, на который я опустился, до стола было меньше десяти футов. Собственно, кроме лба и глаз в лице ничего не было. К тому же это был не лоб, а скорее купол, вздымавшийся до самой линии бесцветных жиденьких волос. Что касается его глаз, то на сборочном конвейере явно случилась ошибка. Глаза безусловно предназначались акуле, но кто-то отвлекся и допустил просчет. Теперь, правда, они не выглядели совсем уж акульими, поскольку мозг Арнольда Зека успел поэксплуатировать их годков пятьдесят, что не могло не отразиться на них.

— Мы общались с вами по телефону, — сказал он.

Я кивнул.

— Когда я работал у Вульфа. Всего три раза… нет, даже четыре.

— Верно, четыре. А где Вульф? Что с ним случилось?

— Точно не знаю, но подозреваю, что он где-нибудь во Флориде тренируется с аквалангом, теша себя надеждой подловить вас в известном вам бассейне и утащить на дно, когда вы нырнете.

В акульих глазах не отразилось ровным счетом ничего.

— Мне доложили о вашей скверной манере разговаривать, Гудвин, — сказал он. — Я ничуть не возражаю. Я принимаю людей такими, какие они есть, либо вообще не принимаю. Мне нравится, что вы стараетесь не терять собственного лица, хотя путь сюда и наша встреча наверняка уже произвели на вас впечатление. Впрочем, мы тратим лишнее время и произносим лишние речи. Вам известно, где находится Вульф?

— Нет.

— Но предположения есть?

— Да, их я только что изложил. — Сказав это, я почувствовал, что начинаю закипать. — Допустим, я дам паводку, что он в Египте, где имеет собственный дом. Что тогда? Вы пошлете какого-нибудь мозгляка в Каир, чтобы он продырявил Вульфа? Почему? Почему вы не можете оставить его в покое? Верно, недостатков у него хоть пруд пруди — одному Богу известно, как я от него натерпелся, но он многому меня научил, и где бы он ни был, он мой любимый толстяк. И лишь из-за того, что он невольно расстроил вашу сделку с Рэкхемом, вы хотите его прикончить. К чему вам это, раз уж он исчез с глаз долой?

— Я вовсе не желаю и даже не намереваюсь уничтожать его.

— Вот как? Тогда чем вызван такой интерес к моей персоне? Ваши Макс Кристи и бородатый умник Пит Редер поручают мне дурацкую работу за тройную оплату. Вы меня затягиваете, ставите свое тавро па моей шкуре, а потом, когда приходит время, пользуетесь мною, чтобы добраться до Вульфа и отплатить ему. Нет. — Я помотал головой. — У меня тоже есть моральные принципы, и все вы, вместе взятые, не задавите меня преступить их.

Я не считаю себя достаточным знатоком рыб, чтобы судить о том, мигают ли акулы, но Зек явно не подпадал под классификацию ихтиологов. Он мигал раз в десять реже положенного. Он спросил:

— Почему вы согласились взяться за эту работу?

— Потому что речь идет о Рэкхеме. Он меня интересует. И я был рад убедиться, что не одного меня. Я хотел бы приложить руку к его судьбе.

Он не мигнул.

— Вы, должно быть, думаете, что знаете, чем я занимаюсь?

— Я знаю, о чем говорят. Еще знаю, что один инспектор нью-йоркской полиции сообщил мне, что вы вне досягаемости.

— Кто именно?

— Кремер. Уголовка Манхэттена.

— Ах, этот. — Тут я впервые заметил, что Зек шевельнулся: по крайней мере, распрямил и снова согнул указательный палец. — А по какому случаю?

— Он не поверил, что я не знаю, где скрывается Вульф. Решил, что мы с ним замышляем, как бы насыпать соли вам под хвост, вот и начал поучать меня. Я сказал, что, возможно, у него есть личная заинтересованность в том, чтобы сбить нас со следа, но он зря теряет время, поскольку Вульф дал деру.

— Пожалуй, не самый разумный ответ, верно?

— Да. У меня было дурное настроение.

Зек моргнул; совершенно точно, я сам видел.

— Я хотел познакомиться с вами, Гудвин. Я уделил вам столько времени потому, что хотел посмотреть на вас и послушать, как вы говорите. Да, вы имеете некоторое представление о моей деятельности и о моих интересах, а раз так, то понимаете, что главная моя трудность — люди. Мне не помешало бы иметь раз в десять больше хороших людей, на которых я могу положиться. О людях я сужу частично по досье и частично по отзывам, но главным образом руководствуюсь собственным нюхом. Вы разочаровали меня в одном отношении. Ваш вывод о том, что я хочу использовать вас для того, чтобы найти Ниро Вульфа и поквитаться с ним, не делает вам чести. Я не преследую противника, который оставляет поле боя; мне это невыгодно. Но если он вернется и снова встанет у меня на пути — я раздавлю его. Да, я хочу «затянуть» вас, как вы выразились. Сейчас надежные люди нужны мне больше, чем когда бы то ни было. Многие получают от меня деньги, в основном те, кого я никогда не видел и не имею желания видеть; но должны быть и такие, кого я должен видеть и претворять через них свои замыслы. Вы могли бы стать одним из них. Я готов попытаться. Вы должны запомнить одно: если скажете «да», крайне легкомысленно будет менять свое решение. Даже невозможно.

— Вы сказали, — возразил я, — что готовы попытаться. А если я все же попробую?

— Вы уже слышали. Это было бы крайне легкомысленно.

— Но ведь начало уже положено. Я слежу за Рэкхемом по вашей указке. Когда он ко мне пристал, я по собственной инициативе побеседовал с ним и доложил о результатах в своем отчете. Вам это понравилось? Если нет, то я вам не подхожу. А если наоборот, давайте продолжать, пока вы не узнаете меня получше. Черт побери, ведь мы до этого ни разу не встречались. А что касается моих мыслей, будто вы хотите меня использовать, чтобы отомстить Ниро Вульфу, выкиньте это из головы. Тем более, что у вас все равно ничего не выйдет, так как я до сих пор не знаю, куда он направил свои стопы: на север, на восток, на юг или на запад.

Как-то я заметил Вульфу, что Икс (так мы тогда именовали Зека), который неожиданно прервал телефонный разговор, обожает внезапности. Вот и сейчас он вдруг отвел от меня свой акулий взгляд, что я воспринял, впрочем, с облегчением, потянулся к рычажку на пульте внутренней связи, который стоял на столе, нажал его и проговорил:

— Пригласите Пита Редера!

— Скажите ему, чтобы он сперва побрился, у него отвратительная борода, — предложил я, полагая, что коль скоро обладаю репутацией человека со сложившейся и вполне определенной манерой речи, то надо ей соответствовать. Зек и ухом не повел. Я уже заподозрил, что он вообще никогда ни на что не реагировал и собирается поступать так и впредь. Я повернул голову настолько, чтобы вновь прибывший мог полюбоваться моим профилем и как можно быстрее получить удовольствие от встречи со мной.

Пит Редер, он же Вульф, появился довольно скоро, приблизился к нам, аккуратно переставляя ноги по коврам, чтобы не поскользнуться. Меня он удостоил лишь мимолетным взглядом.

— Присаживайтесь, — разрешил Зек. — Вы знакомы с Гудвином?

Редер кивнул и посмотрел на меня более внимательно. Затем уселся и гнусаво произнес:

— Ваши отчеты не стоят затрат на них.

Я был слегка потрясен, хотя постарался это скрыть. Я совсем уж было позабыл, что Редер говорит гнусавым голосом.

— Извините, — свеликодушничал я. — Я строго придерживался фактов. Если хотите, чтобы я их приукрашивал, можете заказать любой цвет на выбор.

— Вы несколько раз упускали Рэкхема.

Я начал злиться.

— Прежде я считал, — сказал я, — что Ниро Вульф был чересчур требователен. Но даже у него хватало мозгов, чтобы сообразить, что в гостиницах не один выход.

— Вам платят столько, что можно перекрыть все выходы на стадионе «Янки».

Зек решил, что пора вмешаться, и заговорил своим резким, холодным и педантичным голосом, тональность которого никогда не менялась:

— Все это пустяки. Я уже побеседовал с Гудвином, Редер, и послал за вами, потому что мы уже зацепили, крепко зацепили Рэкхема. Мы должны решить, как быть дальше и какую роль отвести Гудвину. Каково ваше мнение о том, что при разговоре с Рэкхемом Гудвин сказал о работе на миссис Фрей?

Редер пожал плечами.

— По-моему, это несущественно. Сейчас главная задача Гудвина — запугать Рэкхема. И как следует, если мы хотим, чтобы Рэкхем нас слушался. Если он и впрямь убил свою жену…

— Конечно, убил. Можно не сомневаться.

— В таком случае он может опасаться миссис Фрей даже больше, чем вас. Надо проверить. Если номер не пройдет, Гудвину ничего не стоит придумать иной способ воздействия. — Редер посмотрел на меня. — Вам ничто не мешает связаться с Рэкхемом?

— Вроде бы нет. Он сказал, что готов встречаться со мной хоть каждый день, правда, это было позавчера. А зачем его пугать? Чтобы посмотреть, как он швыряется стаканами?

Зек и Редер переглянулись. Потом Зек заговорил:

— Кажется, Редер рассказал вам, что приехал сюда с Западного побережья. Там он разработал чрезвычайно хитроумную операцию, блестящую и весьма прибыльную. Но для ее осуществления требуется согласованность во времени и высокий профессионализм. С небольшим усовершенствованием мы могли бы осуществлять данную операцию здесь, в Нью-Йорке, что принесло бы баснословную прибыль. Для этого необходимо заручиться сотрудничеством богатого лица, занимающего определенный пост. Рэкхем подходит нам идеально. Мы твердо намерены использовать его. Если вы поможете получить его согласие, а вам, по-моему, это вполне по плечу, то ваша доля составит пять процентов от прибыли. Мы ожидаем, что прибыль превысит полмиллиона, возможно, раза в два.

Я недоверчиво нахмурился.

— Вы хотите, чтобы я его настолько припугнул, что ему не осталось бы никакого иного выхода?

— Да.

— А чем его запугивать?

— Прежде всего, воздействуйте на его чувство вины. Ареста и суда ему удалось избежать лишь по той причине, что полиция не нашла достаточных улик. Но он живет в постоянном страхе, что вот-вот отыщутся другие улики, а для убийцы это страшное напряжение. Если убедить его, что мы располагаем подобными уликами, он станет более сговорчивым.

— А мы ими располагаем?

Черт возьми, Зек едва не улыбнулся.

— Вряд ли они нам понадобятся. А если понадобятся, мы их раздобудем.

— Тогда зачем втягивать его в такую сложную игру? Сколько у него денег, миллиона три? Попросите половину или хотя бы треть. На этом и кончим дело.

— Нет. Вам предстоит еще многому учиться, Гудвин. Нельзя лишать людей надежды. Если мы отберем у Рэкхема изрядную долю его состояния, он поймет, что мы хотим пустить его по миру. Между тем, люди должны думать, что, согласившись на наши требования, они могут в дальнейшем не волноваться. Секрет постоянного успеха в подобных делах заключается в сочувствии и понимании того, что возможности нервной системы человека не беспредельны. Если Рэкхем согласится помогать в осуществлении схемы Редера, мы сможем потом не раз обратиться к нему.

Я продолжал хмуриться.

— Так в чем я буду, а может быть, и не буду принимать участие? Не подумайте, что я торгуюсь, но такое решение не просто принять. Угрожать миллионеру уликами, которые могут привести его на электрический стул, дельце не из приятных; тут нужны твердые гарантии, что овчинка выделки стоит. Вы говорили про пять процентов от предполагаемого полумиллиона, но вы привыкли оперировать числами с многими нулями. А нельзя было бы чуть поподробнее?

Редер потянулся к старому, замызганному кожаному портфелю, который принес с собой и оставил на полу. Водрузив портфель на колени, он раскрыл его, но тут вмешался Зек:

— Что вы ищете? Расчеты?

— Да, если и вам нужны конкретные цифры.

— Можете показать, но только без имен. — Зек повернулся ко мне. — Вы нам подходите, Гудвин. Вы дерзки, и нам это ваше качество еще пригодится. Вам оно, кстати, помогло при разговоре с Рэкхемом. Теперь будьте с ним поосторожнее, иначе он потеряет голову и вынудит нас действовать силой. Мы же хотим другого, мы хотим, чтобы он с нами сотрудничал. Если Рэкхема осудят за убийство, мы ничего не выиграем; как раз наоборот. При верном же обращении он послужит нам не один год.

Акульи глаза перестали буравить меня.

— Что вы думаете, Редер? Сможете работать с Гудвином?

Редер прикрыл портфель, оставив его на коленях.

— Попробую, — сказал он без особого огонька. — Общин уровень здесь не выше, чем на побережье. Но мы не можем начинать, не зная, участвует ли Рэкхем в игре, так что без Гудвина нам, похоже, не обойтись. Хотя он задиристый, и я не уверен, будет ли он слушаться указании.

— А хотите знать, что я думаю о Редере? — обратился я к Зеку.

Зек пропустил мой выпад мимо ушей.

— Гудвин, — сказал он, — наша организация — самая неприступная в мире. У меня много надежных людей, но все ниточки тянутся ко мне. Организация — это я. Предубеждения или эмоции чужды мне. Вы получите то, что вам причитается. Если я буду вами доволен, вы можете рассчитывать на любую поддержку и на любые деньги. Если же вы меня подведете, пеняйте на себя. Понятно?

— Еще бы. — Такого пронизывающего взгляда выдерживать мне никогда не доводилось, но я выдержал. — Только вам, в свою очередь, должно быть понятно, что лично вы мне не нравитесь.

— Я никому не нравлюсь. Никто не любит власть превосходящего разума. Лишь один человек не уступал мне в интеллекте, тот, на кого вы работали, — Ниро Вульф! Но он не выдержал. Самолюбие не позволило ему признать свое поражение, и он решил уехать.

— Ваши силы изначально были неравны, — воспротивился я. — В отличие от вас, он соблюдал закон.

— У всех свои слабости. При случае передайте ему привет. Я всегда преклонялся перед ним.

Зек кинул взгляд на настенные часы, потом посмотрел на Редера.

— Меня уже ждут. Гудвин подчиняется непосредственно вам. При необходимости связывайтесь со мной в установленном порядке.

Должно быть, он надавил какую-то скрытую кнопку ногой, потому что руками он ни к чему не притрагивался. Дверь открылась и в проеме возник охранник.

Зек промолвил:

— Шварц, занесите Гудвина в список Б!

Мы с Редером поднялись и направились следом, Редер с портфелем под мышкой.

17

Я не стал упоминать про еще одно задание, которое получил от Ниро Вульфа, поскольку не решался раскрывать наши тайны… да и теперь не решаюсь. Но придет время, когда вам захочется узнать, откуда взялся пистолет в портфеле Вульфа, поэтому я заранее честно предупреждаю, что вы этого не узнаете.

Поскольку прогресс в науке привел к тому, что записывать номера пистолетов стало бессмысленно, процесс добывания оружия, происхождение которого останется тайной, чрезвычайно усложнился и требует особых навыков. Нужно, например, уметь обзаводиться знакомством с определенными людьми. Я умею. Поскольку вам такие навыки навряд ли пригодятся, адресов и фамилий я не назову. Я не смог достать именно то, что хотелось Вульфу, — модель размером и весом с игрушку, 22-го калибра и с убойной силой «кольта» 45, — но раздобыл вполне достойный «карсон» 30-го калибра. Простой в обращении, тупорылый уродец, миниатюрный, но очень мощный. Испытал я его вечером в нашем подвале дома на Тридцать пятой улице. Закончив, я собрал все пули и выкинул их в реку. Мы и без того достаточно рисковали, поэтому не стоит привлекать к себе внимание такими пустяками.

В понедельник, на следующий день после «рандеву» с Зеком, мы с Вульфом колдовали над устройством двойного дна в портфеле. Дело было у меня в офисе. Поскольку я помогал Редеру в крупной операции, для чего нам следовало часто видеться, не было бы ничего удивительного, если бы он разок заехал на Тридцать пятую улицу, но в ответ на мое предложение Вульф ожег меня столь недружелюбным взглядом, что я быстрехонько взялся за дело. Двойное дно мы смастерили с помощью старого обрывка кожи, который я прихватил из обувной мастерской, и вышло вполне недурно. Даже если бы охраннику вздумалось вытащить из портфеля все бумаги, чтобы их получше рассмотреть, вероятность того, что он обнаружит второе дно, была крайне мала; зато, если знать, куда и где нажать, «карсон» окажется в руке быстрее, чем вы успеете пробормотать: «О Господи!»

Однако кое-что случилось и до этого: я имею в виду повторную встречу с Барри Рэкхемом. Когда в воскресенье поздним вечером я вернулся домой, телефонная служба доложила, что Рэкхем пытался со мной связаться. Я ему позвонил, и мы договорились увидеться па следующий день в три часа.

Обычно я прихожу на свидание точно в назначенную минуту, но в понедельник дела отняли времени чуть меньше, чем я рассчитывал, так что когда я вышел в «Черчилле» из лифта на этаже Рэкхема и приблизился к двери его люкс-апартаментов, было только без двенадцати три. Я уже поднес было руку к звонку, когда дверь распахнулась, и мне пришлось отступить на шаг, чтобы дама не врезалась прямо в меня. Дама приостановилась, и мы уставились друг на друга. Давненько я не встречал Лину Дарроу. Ее прекрасные глаза ничуть не изменились.

— Что ж, здравствуйте, — восхищенно проблеял я.

— Вы пришли рано, Гудвин, — процедил Барри Рэкхем. Он стоял в дверях.

Лицо Лины восхищения не выражало. Впрочем, смущения я тоже не разглядел, разве что во взгляде таилась какая-то подозрительность, хотя я не представлял, в чем меня можно вот так, ни за что ни про что, заподозрить.

— Как дела? — спросила она и тут же, не оставляя никаких сомнений в том, что ей глубоко наплевать на мои дела, повернулась и решительно зашагала к лифту. Рэкхем чуть отстранился, чтобы пропустить меня, я вошел и прошествовал в гостиную. В следующий миг я услышал, как захлопнулась входная дверь и появился Рэкхем.

— Вы пришли рано, — повторил он без особого, впрочем, укора.

Выглядел он так, словно за семьдесят часов, что мы не виделись, опорожнил не меньше семидесяти бокалов. Лицо пошло красными пятнами, глаза налились кровью, а левая щека подергивалась. К галстуку прилип кусочек яичного желтка, а подбородок явно нуждался в бритве.

— Кажется, в прошлую субботу, — начал я, — один из моих людей дал описание девушки, которую вы сопровождали и которая, по его словам, походила на мисс Дарроу. Не беспокойтесь, я ни к чему не клоню, просто захотелось чуть-чуть посудачить.

Похоже, он меня не слышал. Спросил, что я выпью, а когда я ответил, что, мол, спасибо, ничего не буду, подошел к бару и плеснул себе щедрую порцию, после чего вернулся, подвинул стул и уселся напротив.

— Черт побери, — сказал я, — вы кажетесь еще испуганнее, чем накануне. Кстати, судя по донесениям моих агентов, вы теперь либо выскальзываете черным ходом, либо стали заядлым домоседом.

Воистину ничто из того, что я говорил, его не волновало.

— Я же сказал, что хочу видеться с вами каждый день, — капризно заявил он. Голос заметно осип.

— Знаю, но мне было некогда. Кстати, вчера днем я провел целый час с Арнольдом Зеком.

Наконец-то он встрепенулся.

— Мне кажется, что вы гнусный лжец, Гудвин.

— Значит, мне все приснилось. Как машина въехала в гараж, как меня обыскивали, потом маленькая прихожая, и четырнадцать ступенек вниз, и два охранника, и звуконепроницаемая дверка толщиной в пять дюймов, и розовато-серые стены, ковры и стулья, и он сам, восседающий за столом, сверлящий нефтяные скважины во мне и в окружающих предметах своими глазищами.

— Вчера?!

— Да. Туда меня привезли, но теперь я и сам знаю дорогу. Правда, пароль мне еще не открыли, но дайте время…

Трясущейся рукой Рэкхем поставил стакан на маленький столик.

— Я вам уже говорил, Гудвин, не убивал я жену.

— Конечно, это совершенно исключено.

— А как случилось, что вас отвезли к Зеку?

— Он прислал за мной Макса Кристи.

— Вот сукин сын. — Внезапно его пятнистое лицо побагровело еще больше и он заорал: — Ну, говорите же! Что ему от вас надо?

— Меня, возможно, ждет блистательная карьера!

— А меня?

Я покачал головой.

— Вот что я вам скажу, Рэкхем. Похоже, пора прислушаться к голосу разума. Мне прежде никогда не доводилось встречаться с Зеком и, должен честно признать, он меня поразил. — Я полез во внутренний карман пиджака. — Вот ваши шесть тысяч. Чертовски жаль расставаться с ними, но…

— Верните их в карман.

— Нет, я…

— Положите их в карман! — Он уже не орал. — Вы не виноваты, что Зек произвел на вас такое впечатление… Не вы первый, не вы последний, Бог свидетель тому. Но вы заблуждаетесь, если полагаете, что Зек никогда не допускает промашек и что со мной покончено. Вы должны уяснить одно: теперь я уже не задеру лапки и не отдамся на милость победителя; я вынужден биться до конца и намереваюсь так и поступить. Я у вас на крючке. Раз вы у него побывали, у меня глаза завязаны. Называйте вашу сумму. Сколько?

Я положил купюры на столик.

— По-настоящему меня беспокоит вовсе не Зек, — признался я. — Острить с ним бесполезно. Говорит он весьма внушительно. Однако меня запугивали и прежде, а я, как видите, до сих пор жив. Но, говоря о голосе разума, я имел в виду законодательство штата Нью-Йорк о соучастии в убийстве. Похоже, Зек раздобыл доказательства вашей виновности.

— Быть не может. Это ложь!

— Он придерживается иного мнения. Только член коллегии адвокатов, каковым я не являюсь, может брать деньги от убийцы, чтобы попытаться помочь ему избежать смертной казни. Так что искренне сожалею, что не способен ничем вам помочь в этой передряге — заберите ваши деньги.

— Я не убийца, Гудвин.

— А я о вас и не говорю. Я не имел в виду настоящего убийцу. Я имею в виду лицо, улики против которого настолько весомо подобраны, что убедят присяжных. И ни ему, ни его сообщнику не избежать приговора.

Налитые кровью глаза Рэкхема, не мигая, вперились в меня.

— Я не хочу, чтобы вы помогли мне отделаться от приговора суда. Я только прошу, чтобы вы помогли убедить их не подставлять меня… повлиять на Зека, чтобы меня не подставляли.

— Понимаю, — сочувственно произнес я. — Но Зек настроен решительно. И я не испытываю никакого желания стоять на пути лавины. Я пришел сюда главным образом затем, чтобы вернуть вам деньги и предупредить, что уже настолько запахло жареным, что я не могу назвать никакую цену, которая изменила бы ситуацию, но готов сделать предложение, если вы соизволите его выслушать — только от себя лично.

Рэкхем вдруг занялся гимнастикой. Его руки, которые спокойно лежали на коленях, задергались, пальцы сжались в кулаки, потом разжались, и так несколько раз подряд. Мне эти упражнения быстро наскучили, тем более, что я не ожидал от Рэкхема подобного малодушия. Картина к тому времени была предельно ясна, и мне казалось, что парень, у которого хватило отваги, будучи вооруженным одним ножом, ночью заколоть в лесу жену, охраняемую доберман-пинчером, теперь, когда его загнали в угол, должен отреагировать иначе, а не сидеть с постной физиономией, сжимая и разжимая кулаки.

Он заговорил:

— Послушайте, Гудвин, я сам прекрасно понимаю, что я уже не тот. Как-никак почти пять месяцев прошло. В первую неделю было не так тяжело — всеобщее возбуждение, всех подозревали, всех допрашивали; арестуй они меня тогда, мой пульс не участился бы ни на один удар. Я был готов дать бой и сражался бы до победного конца. Но чем дальше, тем невыносимее становится ожидание. Я порвал с Зеком, не продумав все, как следует. Тогда мне казалось, что я должен покончить с прошлым и выйти чистым, особенно после предварительного слушания в Вашингтоне и после вмешательства прокурора нью-йоркского округа. В итоге всякий раз, когда звонили по телефону или в дверь, у меня начинало сосать под ложечкой. Ведь речь шла об убийстве. Если бы меня арестовали, мне стало бы ясно, что сфабрикованы такие доказательства, какие позволяют им быть уверенными, что мне уже не отвертеться. Терпеть это можно день, или неделю, или даже месяц, но для меня пытка тянется бесконечно, и, клянусь Богом, я больше не могу…

Рэкхем закончил упражнения для рук, сжав кулаки, так что костяшки пальцев побелели.

— Я дал маху с Зеком, — жалобно проныл он. — Когда я с ним порвал, он послал за мной и недвусмысленно дал понять, что только от него зависит, попаду я на электрический стул или нет. Я вышел из себя. Когда со мной такое случается, я потом не могу вспомнить, что говорил, но я наверняка брякнул, будто у меня самого есть показания против Зека, и я буду его шантажировать. В любом случае я наговорил лишнего. — Рэкхем разжал кулаки и начал медленно растирать пальцы. — С тех пор тянется эта тягомотина. Вы сказали, что у вас есть предложение?

— Да.

— В чем оно заключается?

— Я сказал, оно — от меня лично.

— Так в чем оно?

— Вам необходимо поговорить с Зеком.

— Зачем? Я не верю ему.

— Вы будете общаться на равных. Давайте разберемся: могла ваша жена доверять вам? Могли ваши друзья доверять вам… те, которых вы отдали на расправу Зеку? Могу я положиться на вас? Сам же я предупреждал, чтобы вы не доверяли мне, не правда ли? Люди способны сотрудничать лишь в двух случаях: когда все доверяют всем или когда никто не доверяет никому. Вы с Зеком связаны навечно.

— С Зеком?

— Конечно. — Я повернул руку ладонью кверху. — Вы в западне. Да еще в такой, что вам из нее не выкарабкаться. Вы даже согласны положиться на меня, обманщика, не заслуживающего никакого доверия, чтобы я вас выручил. Вам ясно, что сухим выбраться из воды не удастся… и неудивительно. Больше всего вас беспокоит, чтобы против вас не сфабриковали абсолютно неопровержимые доказательства, и вы отчаянно добиваетесь того, чтобы вас не подставили. Это, пожалуй, получится. Но у Зека есть новый человек, некий Редер, который недавно перебрался сюда с Западного побережья. Он разработал совершенно гениальное дельце. Мне поручено помогать Редеру, и, я думаю, это будет нам по силам. Дельце продумано до мелочей, а по хитроумности далеко превосходит самые изысканные трюки мошенников. С помощью человека, обладающего вашим положением, риск исключается, как, впрочем, и любые последствия.

— Нет. Именно из-за своего положения я вынужден…

— Подождите! — остановил я его. — Я уже говорил, что это моя личная инициатива. Я советую вам согласиться. Я могу организовать встречу с Зеком. Вам не придется заниматься тем же, чем прежде; теперь вы миллионер и можете даже ставить свои условия. Я сказал вам, почему не хочу, чтобы вас или еще кого-то подставили как убийцу, и уверен, что Зек не сделает этого, если убедится, что вы ему поможете в деле, разработанном Редером.

— Ненавижу его, — хрипло выдавил Рэкхем. — Он меня пугает, и я ненавижу его!

— Зек мне тоже не по нутру. И он это знает. Допустим, завтра без четверти три я заеду за вами?

— Нет, я не могу… завтра не могу…

— Пора кончать с собственными муками! Или вы хотите вечно прислушиваться к телефону и звонкам в дверь?

Рэкхем потянулся к до сих пор не пригубленному стакану, залпом осушил его, содрогнулся и утер рот ладонью.

— Позвоню вам около полудня, чтобы подтвердить наш уговор, — сказал я и вышел.

На следующее утро, во вторник, случилось как раз такое непредвиденное обстоятельство: камешек, брошенный из Уайт-Плейнз, угодил в шестеренку хитроумного механизма, сконструированного нами с Вульфом, и конвейер внезапно стал. Я только успел позавтракать с Фрицем, когда позвонил телефон и я отправился разговаривать в кабинет. Звонили из конторы окружного прокурора Вестчестера.

Разговор был краткий. Повесив трубку, я немного посидел, косясь на телефонный аппарат, а потом, скрепя сердце, начал накручивать диск, набирая номер «Черчилля». И здесь беседа была недолгой. Закончив говорить, я на мгновение задержал палец на нажатом рычажке, а затем позвонил по другому номеру.

На втором звонке трубку сняли, и гнусавый голос произнес:

— Да?

— Я хотел бы поговорить с мистером Редером.

— Я слушаю.

— Это Гудвин. Мне только что позвонили из Уайт-Плейнз и потребовали, чтобы я немедленно явился к окружному прокурору. Я спросил, можно ли это отложить, учитывая, что на два часа у меня назначена встреча, но мне отказали. Я позвонил в «Черчилль» и оставил записку, что до завтра уехал из города. Надеюсь, что завтра все получится. Дам вам знать при первой возможности.

Молчание.

— Вы меня слышали?

— Да. Желаю удачи, Гудвин.

Он повесил трубку.

18

Однажды мне довелось просидеть в ожидании три часа на деревянной скамейке в просторной приемной конторы окружного прокурора в здании суда Уайт-Плейнз, зато на сей раз мне даже присесть не пришлось. Более того, я и представиться не успел. Едва я вошел и приблизился к столу, что стоял в отгороженном углу, как меня перехватил какой-то прихрамывающий тип и проворковал:

— Ступайте за мной, мистер Гудвин.

Он сопроводил меня по длинному коридору вдоль нескончаемой вереницы дверей по обеим сторонам и провел в комнату, в которой я уже бывал. Воскресным вечером, помнится, девятого апреля, я развлекался в ней около часа. В комнате никого не было. Утреннее солнышко пробивалось через два окна, а я сидел и наблюдал, как отплясывают пылинки в косых лучах. От нечего делать я принялся дуть на пылинки, следя за тем, как они образуют затейливые узоры — за этим занятием меня и застали сам окружной прокурор Кливленд Арчер и Бен Дайкс. Пожалуй, я никогда не всматривался в лица с таким живым интересом. Довольные и наглые физиономии могли означать, что дело уже раскрыто, а в таком случае все наши столь долго вынашиваемые планы, как покончить с Арнольдом Зеком, вылетали в трубу.

Я настолько обрадовался, разглядев их пасмурные рожи, что мне стоило большого труда не расплыться в радостной улыбке. В ответ на сухое приветствие я поздоровался не менее сдержанно, а когда мы расселись, причем я оказался за столом напротив них, то проворчал:

— Надеюсь, хоть какая-то польза от этого вызова будет? У меня на сегодня была намечена куча дел, а теперь все пойдет насмарку.

Дайкс что-то буркнул — не сочувственно и не неприязненно, а так, себе под нос. Арчер раскрыл папку, которую принес с собой, выбрал несколько листов бумаги, скрепленных в углу, взглянул на верхний лист и мрачно посмотрел на меня из-под припухших век.

— Это ваши показания, Гудвин.

— О чем? О деле Рэкхем, что ли?

— Бога ради, — кисло попросил Дайкс, — хотя бы раз вы могли удержаться от зубоскальства. Я всю ночь на ногах.

— Просто много воды утекло с тех пор, — извинился я, — а дел у меня невпроворот, сразу все не упомнишь.

Арчер подвинул протокол через стол ко мне.

— Думаю, вам стоит перечитать это. И хочу задать вам несколько вопросов.

Я даже не мечтал о лучшей возможности привести мысли в порядок, но не думал, что сейчас из этого выйдет толк, поскольку не имел ни малейшего понятия о том, с какой стороны последует подвох.

— Может, отложим на потом? — предложил я. — Если вы припрете меня к стенке и мне потребуется выиграть время, чтобы пораздумать, я смогу притвориться, что должен проверить свои прошлые показания. — Для вящей убедительности я постучал указательным пальцем по протоколу.

— Я предпочитаю, чтобы вы прочитали его сейчас, — хмуро сказал Арчер.

— Правда, это ни к чему. Я сам знаю, что говорил и что подписывал. — Я отодвинул бумаги назад. — Можете проверить выборочно.

Арчер закрыл папку и оперся на нее ладонями, сцепив пальцы.

— Меня интересует не столько то, что есть в протоколе, сколько то, чего в нем нет. Я считаю, что стоит освежить в памяти свои показания, поскольку я хочу спросить о том, что вы скрыли… о событиях той субботы, восьмого апреля.

— Я готов ответить, не читая. Я не скрыл ничего, что имеет отношение к миссис Рэкхем.

— Я хочу, чтобы вы перечитали подписанные показания, а потом повторили свои слова.

— Не хочу читать. Я ничего не скрыл.

Арчер и Дайкс переглянулись, а потом Дайкс заговорил:

— Послушайте, Гудвин, мы вовсе не берем вас на пушку. Просто нам стало кое-что известно. Кое-кто наконец разговорился. Похоже, придется вам выкладывать все начистоту.

— Только не мне. — Я был непреклонен. — Я давно все выложил начистоту.

— Приведите ее, — бросил Арчер Дайксу. Тот поднялся и покинул комнату. Арчер взял в руку протокол, спрятал его в папку, которую отодвинул на край стола, потом потер глаза ладонями и испустил пару тяжких вздохов. Дверь открылась, и Дайкс ввел в комнату Лину Дарроу. Он придвинул ей стул к торцу стола, слева от меня и справа от Арчера, так что солнце освещало ее сзади. Девушка выглядела так, будто провела ночь в тюрьме, с покрасневшими глазами и опухшим лицом, но, судя по тому, как были стиснуты ее челюсти, настроена она была решительно. Садясь на предложенный стул, она мельком взглянула на меня и не удостоила даже легким кивком.

— Мисс Дарроу, — приветливо, но достаточно твердо обратился к ней Дайкс, — вы помните, что кроме мистера Гудвина никто ваши показания подтвердить не сможет. Мы устроили очную ставку не для того, чтобы подвергнуть сомнению слова мистера Гудвина и выставить его в неприглядном свете, а для того, чтобы он услышал все из первых уст. — Арчер обратился ко мне: — Мисс Дарроу сама пришла к нам вчера вечером. Никто на нее не давил. Верно, мисс Дарроу? Я хочу, чтобы вы подтвердили мои слова мистеру Гудвину.

— Да. — Она подняла на меня свои глаза, которые, я на этом твердо настаиваю, несмотря на тяжелую для нее ночь, оставались по-прежнему прекрасными. — Я пришла добровольно. Я пришла, потому что… из-за того, как со мной обращается Барри Рэкхем. Он отказался жениться на мне. Он обращается со мной дурно. Наконец… вчера мое терпение лопнуло.

Арчер и Дайкс неотрывно смотрели на нее. Наконец Арчер не выдержал: — Продолжайте, мисс Дарроу. Скажите ему главное.

Она заговорила:

— Мы с Барри немного дружили еще до смерти миссис Рэкхем. Просто дружили. Во всяком случае мне так казалось и, по-моему, ему тоже. Так все и обстояло, когда на пасхальный уик-энд мы поехали в Берчвейл. Миссис Рэкхем пообещала, что работать… отвечать на письма и тому подобное… нам там не придется, во в субботу в полдень она послала за мной, и я пришла в ее комнату. Она плакала и была настолько расстроена, что едва могла говорить.

Лина приумолкла. Она смотрела мне прямо в глаза.

— Сейчас я выпалю все одним духом, мистер Гудвин. Тем более, что я это уже говорила.

— Конечно, конечно, — похвалил я. — Давайте, так будет проще.

И она выпалила:

— Миссис Рэкхем сказала, что должна с кем-то поделиться, сперва хотела поговорить с невесткой, миссис Фрей, но потом передумала, так что оставалась только я. Она сказала, что накануне ездила к Ниро Вульфу, чтобы попросить его выяснить, откуда у ее мужа деньги, и Ниро Вульф согласился. В тот же вечер, в пятницу, он перезвонил ей и сказал, что кое-что уже разузнал. Оказалось, что Барри Рэкхем связан с какой-то преступной группой. Он помогал осуществлять какие-то незаконные махинации и получал за это приличное вознаграждение. Мистер Вульф порекомендовал ей никому ничего не говорить, пока он не узнает больше. И добавил, что его помощник, мистер Гудвин, приедет в субботу днем, а к тому времени, возможно, появятся дополнительные сведения.

— Так что мистер Гудвин был в курсе дела? — уточнил Арчер.

— Естественно, миссис Рэкхем поняла это как само собой разумеющееся. Она не говорила, что мистер Вульф сказал, будто мистер Гудвин в курсе дела, но решила, что иначе и быть не может, коль скоро мистер Гудвин его помощник и занимается этим делом. Впрочем, тогда это не имело значения, поскольку она все выложила мужу. В Берчвейле у них была одна спальня и, по ее словам, когда они легли в постель, она просто не смогла сдержаться. Весь разговор она мне не передала, но у них произошла страшная ссора. Она заявила, что подаст на развод, что между ними все кончено, что она попросит мистера Вульфа завершить расследование и добыть доказательства вины Рэкхема. Характер у миссис Рэкхем был твердый, и она ненавидела, когда ее пытались обвести вокруг пальца. Но на следующий день она засомневалась в том, что сказала, будто в самом деле ей хотелось развода. Потому-то она и решила с кем-нибудь посоветоваться. Думаю, что причина, по которой она не стала доверяться миссис Фрей…

— Извините, мисс Дарроу, — прервал ее Арчер, — пожалуйста, придерживайтесь только фактов.

— Да, конечно. — Она посмотрела на Арчера, потом перевела взгляд на меня. — Я сказала, что, по-моему, миссис Рэкхем совершенно не права. Будь ее муж изменником — другое дело, но ведь ей он ничего плохого не сделал, разве что кому-нибудь другому да самому себе, так что ей следует помочь ему, а не уничтожать его. По меньшей мере, сказала я, надо подождать, пока обнаружатся все подробности. Думаю, именно это она и хотела услышать, хотя вида не подала. Она была страшно упряма. Потом днем я совершила нечто такое, в чем буду раскаиваться всю жизнь. Я пошла к Барри и все ему передала, добавив, что если он пойдет ей навстречу — расскажет все без утайки, повинится и пообещает, что покончит с этим, — то все будет в порядке. И тут Барри признался, что любит меня.

Здесь Лина Дарроу впервые проявила слабость. Опустила голову и отвела глаза.

— И что тогда? — вкрадчиво спросил я.

Она подняла голову, и заметное волнение отразилось в ее лице.

— Он сказал, что вовсе не желает, чтобы все было в порядке, потому что любит меня. Должна я сказать вам, что я… как я себя чувствовала тогда?

— Не сейчас. Только то, что случилось.

— Тогда еще ничего не случилось. Время было после полудня. Я не сказала Барри, что тоже люблю его… тогда я еще и не подозревала, что люблю его. Я просто ушла. Потом мы собрались в гостиной на коктейль, пришли вы, мистер Гудвин, и мистер Лидс, и мы играли в эту игру… помните? — спросила она.

— Угу, помню, — подтвердил я.

— Потом ужинали, смотрели телевизор и…

— Извините, — перебил я. — Это всем известно. Давайте припомним, как пришли полицейские. Вы им все рассказали?

— Нет.

— Почему?

— Мне казалось, что это будет нечестно по отношению к Барри. Я не думала, что он убил ее, и не знала, с какими незаконными делами он связан, поэтому мне казалось, что несправедливо говорить им то, что я узнала о нем со слов миссис Рэкхем. — Прекрасные глаза мисс Дарроу снова наполнились лучезарным светом. — О, я знаю, о чем вы думаете. Почему не тогда, а теперь я решила рассказать это? Да потому, что теперь я знаю о нем больше… намного больше! Не уверена, убил ли он миссис Рэкхем, но убеждена, что он способен на такое: он жестокий, эгоистичный и беспринципный… он способен на все. Думаете, я хочу ему отомстить?.. Возможно, но мне наплевать, потому что я говорю правду. С какой преступной группой он был связан, и убил ли он жену… я не знаю; это ваша забота.

— Не моя, сестренка. Я не полицейский.

Она повернулась к фараонам.

— Значит, ваша!

Тут, казалось бы, настал тот самый миг, когда я мог бы перечитать свои показания, поскольку мне не помешало бы это обмозговать. Такого поворота я не ожидал. Стоит мне только подтвердить слова Лины Дарроу, и Барри Рэкхему не миновать казни на электрическом стуле. Я мог бы заявить, что ничего не знаю о звонке, который Ниро Вульф сделал миссис Рэкхем. Вполне возможно, что он звонил ей, не поставив меня в известность — такое за ним нередко водилось. Занятно, сколько раз мне приходилось буквально из кожи вон лезть, чтобы изобличить убийцу, а тут достаточно было припомнить парочку фактов — и вот он, убийца, в руках!

Но если я дам подтверждение изложению мисс Дарроу, Рэкхема еще до захода солнца упекут в каталажку, а это погубит все дело. Операция сорвется, месяцы напряженного труда вылетят в трубу, и с ними наш единственный шанс; Зек будет продолжать упиваться властью превосходящего разума, а мы с Вульфом останемся с носом. Мой мозг лихорадочно заработал. Не раз он помогал вывести убийц на чистую воду; теперь же от него требовалось поработать на славу, чтобы помочь убийце остаться тоже на свободе, поскольку встреча с Зеком должна была состояться во что бы то ни стало.

Выстроить план действий не было времени. Все трое впились в меня взглядами, и Арчер произнес:

— Теперь сами понимаете, Гудвин, почему я настаивал на том, чтобы вы перечитали свои показания? Необходимо проверить: вдруг вы что-нибудь упустили!

— Да, — с сожалением выдохнул я. — Я также вижу, что вы ждете, затаив дыхание, когда я скажу, что верно, мол, я запамятовал: Ниро Вульф и впрямь позвонил вечером в пятницу миссис Рэкхем и сказал ей все это. Увы, рад бы помочь, но привык придерживаться истины, насколько возможно.

— Нам истина и нужна. Вы приходили вчера днем к Рэкхему?

Этого я уже ожидал.

— Да, — просто ответил я.

— С какой целью?

— По поручению клиента. Сперва я за Рэкхемом следил, а потом, когда он меня обнаружил, клиент решил, что можно выведать что-нибудь полезное, если заглянуть к нему в гостиную.

— Почему ваш клиент интересуется Рэкхемом?

— Он мне не объяснил.

— Кто ваш клиент?

Я отрицательно покачал головой, говоря тем самым, что не отвечать на сей вопрос имею полное право.

— Вам это не пригодится. Мой клиент приехал с Западного побережья, где, как я подозреваю, был связан либо с игорным бизнесом, либо с рэкетом, а может, и с тем, и с другим, хотя мои подозрения юридической силы не имеют. Так что давайте изменим тему.

— Я хочу знать его имя, Гудвин.

— А я хочу охранять своего клиента, в разумных пределах, естественно. К убийству, которое вы расследуете, он не причастен.

Заговорил Бен Дайкс:

— Ладно, не будем строго придерживаться правил. Не станешь же ты изобретать в самом деле несуществующего клиента. Тем более — с Западного побережья.

— Ваш клиент Барри Рэкхем? — осведомился Арчер.

— Нет.

— Вы выполняли какую-нибудь работу по его поручению?

— Нет.

— Давал ли он вам или выплачивал какие-нибудь деньги за последнюю неделю?

Это было уже чересчур. Похоже, тут я влип по самую шею, и лучшее, что я мог сделать, это брыкаться в надежде хоть как-то выиграть время и попробовать выкрутиться.

— Ах, вот значит как, — процедил я. Потом окинул оценивающим взглядом Лину Дарроу и перевел взгляд на Арчера. — Похоже, вы решили пойти ва-банк. По-вашему, я взял деньги от убийцы, чтобы скрыть против него улики. Скверное дело, да?

Никто не отозвался. Они просто смотрели на меня.

Тогда я продолжил:

— Во-первых, я решительно заявляю, что у меня нет никаких денег, полученных от Рэкхема, и хватит об этом. Во-вторых, я поставлен в несколько невыгодное положение, потому что я знаю, что на уме у мисс Дарроу, но не знаю, откуда. Для меня очевидно, что она пытается подставить Рэкхема, но я не уверен, сама ли она так решила или ее кто-то надоумил. Прежде чем я приму решение, что делать, я хотел бы это прояснить. Я понимаю, что вы должны обработать меня на всю катушку и нисколько не возражаю, в конце концов так принято, это ваша работа, но вам придется выбрать. Либо я сейчас наберу воды в рот, причем я вовсе не шучу, и тогда можете делать со мной все, что вам заблагорассудится, либо я сперва переговорю с мисс Дарроу… в вашем присутствии, разумеется. А потом можете допрашивать меня хоть до конца недели. Итак?

— Что вы хотите узнать от нее? — полюбопытствовал Арчер.

— Лучший способ выяснить — послушать самим. — Я повернулся к Лине. — Когда вчера днем я увидел, как вы выходите из его номера, я сразу подумал, что заварится каша.

Она не отвела взгляд, но и не ответила.

— А когда он обошелся с вами дурно? Вчера? — уточнил я.

— Не только вчера, — бесстрастно ответила она. — По вчера он окончательно и бесповоротно отказался жениться на мне.

— А что же здесь дурного? — удивился я. — Не может же Барри Рэкхем на всех жениться.

— Он обещал… много раз.

— А вы держали при этом фигу в кармане? Он знал, что вам известно кое-что из того, что может привести его в камеру смертников. Вы не думаете, что он мог морочить вам голову хотя бы из соображений безопасности?

— Я так думала, но не хотела этому верить. Он говорил, что любит меня. Мы… спали вместе, и я думала, что он станет моим мужем. — Она решила, что следует привести более веские аргументы и воскликнула: — Я так его желала!

— Еще бы! — Я постарался, чтобы моя реплика не прозвучала слишком ехидно. — А теперь что вы думаете: он и в самом деле любил вас?

— Нет! Он бессердечный и коварный. Он меня боялся. Он только хотел, чтобы я никому не рассказала то, что мне известно. Я уже подозревала… он так изменился… а вчера я пыталась настоять, чтобы мы поженились на этой неделе, и он совершенно рассвирепел… это было ужасно.

— Простите, — упрямо настаивал я, — но вы чересчур ранимы для женщины, готовой выскочить замуж за убийцу. А не…

— Я не знала, что он убийца! Я только верила, что если расскажу все, что узнала от миссис Рэкхем, то он… то ему станет гораздо труднее, вот и все.

— Понятно. А вчера, когда поссорились, вы угрожали ему разоблачением?

— Да.

— Знаете, сестричка, — воскликнул я, — вам следовало получше все продумать. Более неуклюжей лгуньи я еще не встречал.

— Попробуйте абстрагироваться от ее слов, — обратился я к Дайксу и Арчеру, — и поставить себя на место Рэкхема. Он, думаю, не настолько туп, чтобы так рассуждать. Кому, как не ему, знать, что такое пять месяцев для убийцы. Он стоит перед выбором: жениться ли на сей смазливенькой лгунье или позволить ей мчаться к вам с чернилами для его смертного приговора; а он не только ведет себя бессердечно и коварно, но буквально принуждает ее бежать к вам! То есть парень, которому ничего не стоит в одиночку ночью в густом лесу заколоть жену и сторожевую собаку, преспокойно отпускает эту несчастную красотку на волю, чтобы она на весь мир прославляла его злодейство! Господи, неужто вы способны поверить в такую чушь?

— Люди бывают разные, — уклончиво рассудил Арчер. — И к тому же она знает много подробностей, коих не сообщаете вы. Возьмите хотя бы телефонный звонок Вульфа и его рассказ миссис Рэкхем о Барри Рэкхеме. Такую ведь подробность не придумать и прирожденной лгунье, не то что неуклюжей.

— Ерунда, — отмахнулся я. — Никакого звонка не было, и миссис Рэкхем ничего подобного не говорила. А что касается связей Рэкхема с преступниками, то либо все это чушь и очередная выдумка нашей сестренки — в таком случае вам следует быть поосторожней, — либо это правда и ей удалось разговорить Рэкхема до такой степени, что он не побоялся признать эту тяжкую связь с преступным миром. Такой оборот событий я вполне допускаю.

— Так вы считаете, что Вульф не звонил миссис Рэкхем?

— Нет.

— И он не выяснял, что источник доходов Рэкхема связан с преступниками?

— Господи! — воскликнул я. — Да миссис Рэкхем из нашей конторы ушла в пятницу после полудня. Неужто вы думаете, что в тот же вечер он мог ей позвонить? Он и пальцем не шелохнул, чтобы начать расследование, да и я тоже. Вульф был замечательный детектив, но рвением отнюдь не отличался. — Я повернулся к Лине. — Я сперва подумал было, что вас как следует поднатаскали, даже заподозрил руку профессионала, но теперь вижу, что заблуждался. Ясно, что такое могли придумать только вы сами, это, бесспорно, ваше дитя… Одним словом, вы перестарались. Фабриковать улики по отношению к подозреваемому в убийстве — занятие не для любителя. В жизни не слыхал большего сумасбродства. Оказывается, Рэкхем предпочел суд присяжных женитьбе на мисс Дарроу. Это ли не бред?! Если верить вашей логике, то как поступили бы мы с Вульфом после убийства миссис Рэкхем? Ведь кроме аванса, который она нам выплатила, нас ничего не интересовало. Почему же мы просто не передали дело в руки полиции? И еще — помните, как вели себя собравшиеся в тот вечер? Разве по Барри Рэкхему или по его жене видно было, что они находятся в смертельной ссоре? Не спрашивайте меня! Я могу быть необъективен: спросите остальных.

Я покончил с мисс Дарроу и обратился к Арчеру:

— Я могу продолжать хоть целый час, но навряд ли вам это необходимо. Меня не удивляет, что вы клюнули на эту приманку, уж слишком она походит на тот поворот событий, которого вы ждали, как манну небесную, вдобавок наша сестренка приукрасила свою наживку такими сочными подробностями, как, например, белиберда насчет меня и Рэкхема. Я не работал и не работаю на Рэкхема, и у меня нет его денег. Продолжать или хватит?

Арчер изучающе смотрел на меня.

— Значит, вы утверждаете, что мисс Дарроу все выдумала?

— Да.

— Зачем?

Я передернул плечами.

— Не знаю. Хотите знать мое мнение?

— Да.

— Вы обращали внимание на ее глаза — они источают внутренний свет. Думаю, ей очень хочется побыть на вашем месте. Она была привязана к миссис Рэкхем, а получив в наследство двести тысяч, должно быть, переволновалась, и мозги немного сдвинулись набекрень. Она вбила себе в голову, что Рэкхем убил жену… а может, ее вдруг озарило… но со временем, когда стало похоже, что Рэкхема не привлекут к ответственности, она решила, что ее долг или предназначение свыше, не знаю, — вмешаться. Имея на руках двести тысяч, можно позволить себе такую забаву. Тогда-то она и начала заигрывать с Рэкхемом. Видно, она рассчитывала увлечь его настолько, чтобы он потерял голову и, презрев осторожность, делился с ней всеми тайнами и помыслами, а тогда, убедившись в своей правоте, она смогла бы осуществить задуманное. Но время шло, а он и не думал ничем делиться, и у нее, возможно, возникла навязчивая идея, либо же она попросту отчаялась, если судить по представлению, которое она закатила. Да, она себя убедила, что Рэкхем виновен, но не доставало доказательств его вины, и вот она решила, что кроме нее представить такие доказательства некому.

Лина Дарроу уронила голову, закрыв лицо руками, и стала судорожно рыдать.

Арчер и Дайкс безмолвно следили за ней. Я следил за ними. Арчер нервно пощипывал нижнюю губу. Дайкс, стиснув зубы, качал головой.

— Я предлагаю, — сдержанно сказал я, возвысив голос, чтобы звуки, издаваемые Линой Дарроу, не мешали внимать моей речи, — когда придет в себя эта девушка, постарайтесь выяснить, вдруг Рэкхем и в самом деле сообщил ей что-нибудь полезное. Например, я вполне допускаю, что он получил деньги за содействие какому-то мошенничеству или вымогательству.

Они не сводили с девушки глаз. Лина рыдала навзрыд, причем так заразительно, что я не удивился, если бы оба блюстителя правопорядка, присоединившись к ней, заплакали в три ручья. Я отодвинул свой стул и встал.

— Если сумеете узнать что-нибудь полезное, позвоните мне. День у меня очень напряженный, но мне передадут.

Я оставил их.

19

Когда я вышел из здания суда к обочине тротуара, мои наручные часы показывали семнадцать минут двенадцатого. Стоял теплый солнечный день, и на лицах прохожих появились благодушные улыбки. Я не улыбался. Несколько минут спустя Лина Дарроу очухается и независимо от того, какую версию она изложит, им может взбрести в голову вызвать для разговора по душам Барри Рэкхема, а это очень нежелательно. Выйдет задержка, что для моих натянутых нервов будет уже чересчур.

Я перебежал через улицу к ближайшей аптеке, нырнул в свободную телефонную будку и набрал телефон Редера. Молчание. Я побрел к тому месту, где оставил машину, залез в нее и двинулся по шоссе в сторону Нью-Йорка.

По дороге к Манхэттену я четырежды останавливался, чтобы позвонить Редеру, и с четвертой попытки, на Сто шестнадцатой улице, наконец, дозвонился. Я сказал ему, где нахожусь. Он спросил, что хотели от меня в Уайт-Плейнз.

— Ничего особенного, просто задали несколько вопросов, имеющих отношение к одной из версий расследования. Я направляюсь в «Черчилль», чтобы подтвердить, что с сегодняшним мероприятием все в порядке.

— Нет. Другая сторона перенесла его на завтра. Договоритесь на этот счет.

— А вы не смогли бы, со своей стороны, способствовать его переносу на сегодня?

— Это весьма затруднительно, а следовательно — нежелательно.

Я чуть пораскинул мозгами, учитывая, что неизвестно было, чьи уши и сколько могут меня подслушивать.

— Имеется вероятность, — начал я, — что в «Черчилле» завтра освободятся апартаменты люкс. Поэтому я полагаю, что еще более нежелательно откладывать мероприятие. Не уверен, но у меня создается впечатление, что оно может состояться сегодня или же никогда.

Молчание. Потом:

— Сколько вам потребуется времени, чтобы добраться до офиса?

— Минут пятнадцать или двадцать.

— Отправляйтесь туда и ждите, — распорядился Редер.

Я вернулся в машину, доехал до стоянки на Третьей авеню в районе Сороковых улиц, оставил ее, прошел пешком до Мэдисон-авеню и поднялся в номер 1019. Немного посидел, постоял у окна, опять посидел и еще постоял у окна. Звонить в телефонную службу я не хотел, опасаясь занимать аппарат, но несколько минут спустя начал колебаться, подозревая, что Редер мог звонить, пока я был в пути. Раздираемый противоречивыми чувствами, я уже собрался потянуться к трубке, как вдруг раздался звонок, и я тигром прыгнул к аппарату.

Звонил Редер. Он спросил своим гнусавым голосом:

— Вы позвонили в «Черчилль»?

— Нет, я ждал вашего звонка.

— Надеюсь, все будет благополучно. Назначено на сегодня, на четыре часа.

Я почувствовал облегчение. Усилием воли я подавил судорогу в горле и произнес:

— Постараюсь.

— Мы подъедем к вашему офису ровно в два сорок пять.

— Может быть, лучше к «Черчиллю»?

— Нет. К вашему офису. В случае необходимости звоните сюда до половины третьего. Думаю, впрочем, что этого не случится.

— Я тоже.

Я надавил на рычажок, перевел дыхание и набрал номер Рэкхема. Без десяти час он должен был быть на месте.

Так и вышло. Не успев меня услышать, он начал браниться по поводу моей записки, но я коротко сказал, что поездка за город отменена и сейчас я буду в «Черчилле». Рэкхем заявил, что не хочет меня видеть. Я в свою очередь напомнил, что выхода у нас нет, поэтому ровно в час тридцать я приеду.

Заскочив в ближайшее бистро, я проглотил на скорую руку три бутерброда с бужениной и запил тремя стаканами молока, даже не ощутив вкуса, потом обжег язык сверхгорячим кофе, дошел пешком до «Черчилля» и поднялся в апартаменты Рэкхема.

Рэкхем обедал. На него было жалко смотреть. Похоже, он сумел после разговора со мной быстро расправиться с большим стаканом сока, поскольку стакан был пуст, но к весьма заманчивым блюдам — совершенно потрясающей ветчине, благоухающему картофельному пудингу, артишоку с анчоусовым соусом и половинке сочной дыни — Рэкхем при мне едва-едва прикоснулся. Пока я сидел, листая журналы, чтобы не мешать его пищеварению, Рэкхем в общей сложности проглотил кусочков пять дыни и на этом обед был закончен. Когда я доложил, что свидание с Зеком назначено на четыре, он вытаращился на меня, словно проглотил язык, а затем тупо уставился на кофе, даже не пытаясь взять в руку чашку. Подойдя к стоящему рядом с Рэкхемом креслу, я невзначай заметил, что в Вестчестер мы поедем вместе с Редером.

С профессиональной точки зрения беседу с Барри Рэкхемом я бы не отнес к своим достижениям. К счастью, Рэкхем уже и сам решил, что иного выхода, кроме попытки достичь хоть какого-то соглашения с Арнольдом Зеком, у него нет. Наконец я сообщил, что нам пора, а Рэкхем налил себе лошадиную порцию виски и проглотил ее, глазом не моргнув.

Несколько кварталов до здания, в котором располагался мой офис, мы прошли пешком. Пока мы стояли на тротуаре, я все глаза проглядел в ожидании седана «шевроле», но поскольку подкатившая машина оказалась новехоньким черным «кадиллаком», я порадовался за честь, нам предоставленную. Я забрался на переднее сиденье, а Рэкхем устроился на заднем, по соседству с Редером. Я познакомил их, рукопожатиями они не обменялись. Водителя — коренастого детину средних лет, чернявого, с недружелюбными черными глазами — я видел впервые. Всю дорогу он рта не раскрыл, да я у остальных, видно, не нашлось, что сказать, так что все молчали как рыбы. Лишь однажды, когда на шоссе Тейконик-стейт машина, перестраивающаяся в наш ряд, едва не царапнула бампер «кадиллака», угрюмый водитель что-то пробурчал, а я отважился метнуть на него взгляд, но особо высказываться тоже не стал. Тем более, что мозг был занят важными мыслями.

Должно быть, Рэкхему уже приходилось ездить сюда, так как предложений поваляться на полу с завязанными глазами не поступило. Через пару миль после Милвуда мы съехали направо, проползли по проселку, вырулили на другое шоссе, опять свернули и, еще немного покрутившись, вновь оказались на трассе. Гараж находился недалеко от Маунт Киско, и я до сих пор не могу понять, зачем нам надо было столько петлять. Снаружи гараж выглядел совсем обычно: с заправкой, с покрытой гравием площадкой, с ямой для ремонта машин и всякой всячиной. Своеобычность состояла в том, что был он крупноват для глухой провинции. Нас встретили двое — один в комбинезоне механика, а второй в летнем костюме при галстуке; когда мы подъехали, они поздоровались только с водителем.

Помещение, в которое мы въехали, также с виду было устроено довольно непритязательно, как и тысячи других. Наш «кадиллак», миновав колонки, подкатил к дальнему концу гаража и притормозил перед крупной закрытой дверью. Дверь стала медленно подниматься, и «кадиллак» въехал в образовавшийся проем. Дверь тут же начала опускаться, и к тому времени, как машина остановилась, она уже закрылась, а нас встретили двое с одной стороны и один с другой. Двоих из встречавших я уже знал, а третьего видел впервые. Он был без пиджака, но с пистолетом в кобуре на поясе.

Выходя я предупредил:

— Учтите, у меня под мышкой такая же пушка.

— Хорошо, Гудвин, — пропищал тенор. — Мы вернем вам ее на обратном пути.

Обыск производился тщательно. Обыскивали нас по очереди — сначала меня, потом Рэкхема и в заключение Редера. С Редером обошлись чуть-чуть вежливее. Его ощупали не слишком, впрочем, усердно, а портфель только раскрыли и, заглянув внутрь, возвратили.

Еще одно новшество по сравнению с прошлым моим визитом сюда — до двери в дальней стене проводил нас уже не один, а двое; они же сопроводили нас через прихожую и вниз по лестнице в четырнадцать ступенек, до той самой железной двери. Цербер, открывший ее и впустивший нас, был все тот же отечный субъект с заостренным подбородком — Шварц. Второй охранник на сей раз не остался сидеть за столом за своими бухгалтерскими записями. Он встал рядом со Шварцем и зорко всматривался в прибывших, особенно в Рэкхема.

— Мы приехали чуть раньше, — произнес Редер, — и получили разрешение пройти.

— Да, — бросил Шварц. — Хозяин освободился.

Он подошел к большой металлической двери в противоположной стене, открыл ее и мотнул головой:

— Входите!

Первым вошел Редер, за ним последовал Рэкхем, а потом я. Замыкал шествие Шварц. Он сделал три шага и остановился. Арнольд Зек, сидевший за столом, сказал своим холодным педантичным голосом, который, по-моему, никогда не менялся:

— Все в порядке, Шварц.

Шварц оставил нас. Когда дверь за ним закрылась, я про себя взмолился, чтобы она и в самом деле была такой звуконепроницаемой, как казалась с виду.

Зек заговорил:

— В последний раз, когда мы были здесь, Рэкхем, вы потеряли самообладание и на собственной шкуре теперь, наверно, ощутили, к чему это привело.

Рэкхем не ответил. Он стоял, заложив руки за спину, с видом оратора, готового начать речь, но по выражению его лица я догадался, что руки его судорожно сжались.

— Присаживайтесь, — разрешил Зек.

Так как выбор мест для сидения был важной частью разработанного с Вульфом сценария, я сразу направился к самому дальнему стулу, чуть левее от стола Зека и почти на одном уровне с ним, а Редер занял ближайший стул справа от меня. Рэкхему ничего не оставалось, как усесться на противоположный от нас стул. От Зека его отделяло футов двенадцать, так же, как и Редера, ну а я был чуть ближе.

Зек спросил Редера:

— Вы обсудили условия сделки?

Редер отрицательно покачал головой.

— Я считаю, будет лучше, если вы сами объясните мистеру Рэкхему суть нашего предложения. Но мне уже известно, что мистер Рэкхем желает точно знать, что предстоит ему делать. — Он поднял с пола портфель, водрузил на колени и раскрыл.

— Об операции, — сказал Зек, — должны рассказать вы, поскольку вы ее придумали и будете руководить ею. Но вы правильно сделали, что подождали. — Он повернулся к Рэкхему. — Помните, о чем вы говорили в прошлый раз?

Рэкхем промолчал.

— Помните? — голос Зека прозвучал как удар хлыста. А он повысил тон лишь какую-то малость.

— Да, — еле слышно пролепетал Рэкхем.

— И помните, какую позицию вы тогда выбрали? Я бы никогда к вам не обратился, если бы со смертью супруги наше положение не изменилось. Еще тогда я понял, что наступит момент, когда мы сможем этим воспользоваться, и вот час настал, во многом благодаря Редеру, который присутствует здесь. Нам нужна ваша помощь, и мы ее обеспечим. Что вы на это скажете?

— Не знаю. — Рэкхем облизнул пересохшие губы. — Я должен знать подробнее, что задумано.

Зек кивнул.

— Но сначала об обязанностях: вам придется признать, что существуют взаимные интересы — ваши и мои.

Рэкхем безмолвствовал.

— Вы согласны? — голос едва заметно повысился.

— Черт побери, конечно, я признаю!

— Хорошо. Приступайте, Редер.

Редер вытащил из портфеля ворох бумаг. Одна из них отлетела в сторону, и я слез со стула, чтобы поднять ее. Думаю, он сделал это нарочно. Знал, наверное, наперед, что мои мышцы и нервы будут напряжены до предела, и предоставил возможность чуть расслабить их.

— Насколько я понимаю, — сказал Редер, — мы собираемся брать Рэкхема в долю, поэтому прежде чем я перейду к этому, я хотел бы, чтобы вы взглянули на мои расчеты по распределению прибыли. Ваша доля, конечно, не изменилась, и мне хотелось бы, чтобы и моя часть не уменьшилась…

Он держал в руке лист бумаги. С портфелем на коленях и кипой бумаг вставать ему было неудобно, поэтому я решил прийти на выручку. Я протянул руку, Редер отдал мне бумагу, и мне пришлось встать со стула, чтобы подойти к Зеку. Протянув руку с бумагой Зеку, я разжал пальцы чуть раньше, чем требовалось, и лист начал падать. Я попытался схватить его, но промахнулся, так что пришлось шагнуть вперед и наклониться — при этом я занял идеальную позицию и помешал Зеку дотянуться ногой до одной из скрытых от посторонних глаз кнопок под столом.

Чтобы не опрокинуть Зека, я левым коленом оттолкнул его вместе со стулом назад и одновременно правым коленом придавил его ноги к сиденью, а руками обхватил шею. Едва я оторвал его от стола, меня начал мучить страх, как бы не сломать ему шею. Мне нужно было не только гарантировать, что он даже не пикнет, но и обезопаситься от того, чтобы он не ткнул пальцами мне в глаза, впрочем, Бог свидетель, что перестараться я вовсе не хотел, а ведь прочность костей и связок у всех далеко не одинакова. Что одному лишь легкий массаж, другого может запросто отправить на тот свет.

Рот Зека был широко разинут, акульи глаза вылезли из орбит. Тяжесть моего колена не позволяла ему лягаться, а руки лишь беспомощно болтались. Редер был уже тут как тут с кляпом из носового платка в одной руке и куском бечевки в другой. Запихнув кляп в открытый рот, он обошел вокруг стула, прихватив по пути правую руку Зека, а потом потянулся за левой. Она пыталась вырваться, но я чуть усилил давление на горло, и Редер окончательно угомонил Зека.

— Поторопитесь, — прорычал я, — не то он отдаст концы.

Кажется, Редер возился целый год. А может, и вечность. В конце концов он выпрямился, осмотрел кляп, воткнул его поглубже, попятился и пробормотал:

— Хорошо, Арчи, достаточно.

Когда я оторвал руки, то ощутил сильную боль в пальцах, впрочем, боль скорее была нервная, чем мышечная. Я пригнулся ухом к носу пленника. Зек дышал — сомнений не было.

— Пульс в порядке, — сказал Редер, перестав гнусавить.

— Вы свихнулись, — хрипло пролепетал Рэкхем. — Боже всемогущий! Вконец свихнулись!

Он вскочил со стула и стоял, дрожа как осиновый лист. Рука Редера нырнула в карман и появилась на свет божий, сжимая тупорылый «карсон», который Редер вытащил из тайника в портфеле вместе с моточком бечевки. Я выхватил пистолет и прицелился в Рэкхема.

— Сядьте, — приказал я, — и не рыпайтесь.

Он плюхнулся на стул. Я подошел к краю стола, уголком глаза наблюдая за Рэкхемом, и посмотрел на Зека. Редер-Вульф, стоявший по левую руку от меня, заговорил торопливо, но отчетливо:

— Мистер Зек, два года назад вы сказали по телефону, что искренне восхищаетесь мной. Я надеюсь, что случившееся здесь сегодня поспособствует еще большему восхищению. Вы уже, конечно, догадались, что я — Ниро Вульф. Я мечтал бы высказать вам очень многое и, возможно, так когда-нибудь и выйдет, но не теперь. Разумеется, если дверь вдруг откроется, мистер Гудвин, не задумываясь, пристрелит вас, но мне не хотелось бы, чтобы нам помешали. Так что я продолжу. Уж коль скоро, по вашему собственному признанию, я не уступаю вам в интеллекте, давайте же исправим заблуждение относительно моей воли. Вы сказали, что воля мне изменила, и я, не выдержав, бежал с поля боя. Это совсем не так. Проклятье, как жаль, что из-за кляпа во рту вы не можете говорить.

По глазам Зека, предельно вылезшим из орбит, легко было догадаться, насколько он разделяет мнение Вульфа.

— Вот в чем дело, — продолжал Вульф. — В течение двух месяцев, которые были проведены здесь в этом диком обличье, я собрал достаточно улик, чтобы осудить вас по трем десяткам Федеральных законов. Заверяю вас: обвинения эти сверхнадежные и убедительные, находятся они в руках человека, остановить или запугать которого вам не под силу. Придется вам поверить мне на слово, ибо когда они будут оглашены, с вами будет покончено. А обвинения непременно будут оглашены, если что-то случится с мистером Гудвином или со мной. Думаю, что вы поверите, раз уже признаете, что я не уступаю вам в интеллекте. Завершать пять кошмарных для меня месяцев жалким блефом было бы по меньшей мере безрассудно. Однако, если вы полагаете, что я блефую, пожалуйста, помотайте головой из стороны в сторону.

Зек не шелохнулся.

— Если верите в то, что я действительно располагаю необходимыми для суда сведениями, пожалуйста, кивните.

Кивка не последовало.

— Предупреждаю вас, — в голосе Ниро Вульфа зазвенел металл, — мы с мистером Гудвином не остановимся ни перед чем!

Зек кивнул.

— Вы согласны, что у нас есть убедительные доказательства ваших преступлений?

Зек снова кивнул.

— Отлично. Тогда мы достигнем цели. При всем моем уважении к Федеральным законам, я, по твердому своему убеждению, не обязан ловить тех, кто их нарушает. Поэтому без малейших угрызений совести я предоставляю это право другим. Однако я брал на себя обязательства перед одним лицом. Обстоятельства очень сильны, и я должен их соблюсти. Миссис Рэкхем уплатила крупную сумму, чтобы я действовал в ее интересах, но на следующий день ее убили. Я, безусловно, обязан разоблачить убийцу — обязан не только ради ее памяти, но и ради собственного самоуважения — не желаю терпеть поражение. Я никогда прежде не знал неудач и в дальнейшем не намерен. Работающий со мной мистер Гудвин разделяет это бремя неудачи и также не хочет примириться с ней.

Зек вновь кивнул, возможно, чтобы выказать одобрение по поводу наших высоких моральных качеств.

— Так что мы можем заключить сделку, — предложил Вульф. — Позавчера вы сказали, что располагаете или можете легко заполучить свидетельства, которых вполне хватит, чтобы осудить Рэкхема за убийство жены. Это правда?

Зек кивнул. Акульи глаза впились в Вульфа.

— Очень хорошо. Я вам верю. Предлагаю следующее: я передам вам свидетельства против вас в обмен на свидетельства против Рэкхема. Согласны?

Зек кивнул.

— Обмен произойдет на моих условиях, ибо мне можно доверять, вам — нет. Итак, вы отдаете мне свои свидетельства. Впрочем, я прекрасно понимаю, что детали такого важного церемониала следует тщательно взвесить, поэтому предлагаю обсудить все немедленно и покончить с этим делом прямо сейчас. Мы развяжем вам руки и вытащим из вашего рта кляп, но прежде хочу еще раз вас предупредить. Вы не должны двигаться до тех пор, пока мы не поставим последнюю точку. Если вы попытаетесь дотянуться до кнопок или подать любой другой сигнал вашим людям, вы умрете сразу на месте. Не говоря уже о том, что против вас останутся убийственные свидетельства. Это вам понятно?

Зек кивнул.

— Вы готовы обсудить условия?

Зек кивнул.

— Освободи его, Арчи! — приказал Вульф.

Так как мне нужны были свободные руки, чтобы развязать Зека, я положил «карсон» на полированный стол. Я отдал бы годовое жалованье, чтобы кинуть взгляд на Рэкхема, но это могло все испортить. Так что, отложив пистолет, я обогнул стул Зека, опустился на корточки и принялся распутывать узел. Сердце колотилось в грудной клетке, как отбойный молоток в забое.

Я не видел, что случилось, я мог только прислушиваться. Заметил я только одно: руки Зека внезапно конвульсивно дернулись, словно он пытался защититься от Рэкхема, который метнулся к оставленному без присмотра пистолету. В эту секунду еще больше, чем на Рэкхема, мне хотелось бы посмотреть на Вульфа, который обещал кинуться под какое-нибудь прикрытие, как только Рэкхем бросится за пистолетом. Я отчаянно пытался успеть освободить руки Зека вовремя; хотя Вульф использовал именно тот узел, который мы с ним разучили, затянул он его слишком сильно. Я едва распутал узел и начал стягивать веревку с запястий Зека, когда раздался выстрел, а за ним и второй.

Не успел я спрятать бечевку в карман, как тело Зека накренилось набок, а потом осело вперед. Распростершись на полу, я повернул голову и, увидев прямо над собой искаженное до неузнаваемости лицо Зека, выдернул у него изо рта носовой платок, потянулся под стол и надавил на одну из кнопок.

В ту минуту я не знал, да и по сей день не знаю, донеслись ли выстрелы через звуконепроницаемую дверь или сработал мой сигнал. Я не слышал, как открылась дверь, и почти тут же уши оглохли от беспорядочной пальбы; немного спустя я осторожно выбрался из-под стола и поднялся на ноги. Шварц и его напарник стояли в дверях, у одного из них в руках я разглядел сразу два пистолета, а у второго один. Рэкхем лежал, растянувшись, на полу лицом вниз. Вульф стоял у края стола, с выражением, какого я за ним еще не знал, — лицо было перекошено от гнева.

— Подонок, — глядя на Рэкхема, горько произнес я.

— Руки вверх! — велел Шварц, наступая.

Ни Вульф, ни я и не подумали повиноваться. Вульф заговорил:

— С какой стати? — В голосе его слышалось презрение. — Это его пропустили с оружием, а не нас.

— Смотри за ними в оба, Гарри, — бросил Шварц и, обогнув стол, приблизился ко мне. Не обращая на меня внимания, он склонился над бездыханным телом Зека, провозился с полминуты, выпрямился и провозгласил:

— Он мертв.

Гарри истерично выкрикнул:

— Господи, неужели и вправду мертв?

— Да, — окончательно подтвердил Шварц.

Гарри развернулся, толкнул дверь и был таков.

Шварц секунды три, не больше, провожал его взглядом, потом вдруг подпрыгнул, словно его ущипнули, быстро зашагал к двери и вышел вон.

Я подошел к Рэкхему, убедился, что он еще более мертв, чем Зек, и повернулся к Вульфу:

— Что ж, похоже, на сегодня с нас хватит. Пойдемте.

— Нет, — мрачно сказал Вульф. — Безопаснее подождать, пока они все разбегутся. Позвони в полицию.

— Прямо отсюда?

— Да.

Я подошел к столу Зека и придвинул к себе один из телефонных аппаратов.

— Подожди! Сначала набери номер Марко. Я хочу поговорить с Фрицем.

— Сейчас?!

— Именно сейчас. Должен же я получить удовлетворение, равноценное кошмарным лишениям, которые я претерпел. Я должен с телефона Зека сказать Фрицу, чтобы он немедленно отправлялся домой и приготовил ужин.

Я вызвал телефонистку.

20

Три дня спустя, в пятницу, я сказал Вульфу:

— Ну теперь-то, наконец, дело кончено?

— Нет, чтоб меня разорвало, — сварливо буркнул он. — Надо еще отработать аванс.

Было шесть часов, и он только что спустился из оранжереи, осыпая свежими проклятиями Хьюитта, который, дескать, не умеет обращаться с цветами. На мой взгляд, Хьюитт проклятий не заслужил. Учитывая два тягостных путешествия, которые выпали на долю наших нежных орхидей, — на Лонг-Айленд, а потом обратно — пребывали они в отменной форме. Особенно самые капризные — мильтонии и фаленопсисы. Вульф просто пытался внушить, по крайней мере себе, что орхидеи скучали без него.

Фриц хлопотал вокруг него, как мать, которой вернули ребенка, заплутавшего в пустыне и питавшегося мякотью кактусов вперемешку с хвостами ящериц. За семьдесят два часа Вульф набрал десять фунтов, и ни унцией меньше, несмотря на всю суматоху, связанную с переездом и, судя по подобным темпам, должен был восстановить прежний вес задолго до Дня Благодарения [12]. Складки на его лице уже стали понемногу разглаживаться, бороду он обрил и сразу же вымыл все масло из волос.

Смерть Арнольда Зека, как и следовало ожидать, вызвала настоящую бурю, и в первое время нас с Вульфом хотели было сделать козлами отпущения, но улик против нас не оказалось, а когда донеслись слухи о том, что Вульф, будучи особой, приближенной к Зеку, собрал сведения, компрометирующие ряд высокопоставленных людей, — отношение к нам, как по мановению волшебной палочки, круто изменилось.

Что касается эпизода, закончившегося гибелью Зека и Рэкхема, то мы были невинны, как агнцы. В бумагах, которые были в портфеле Редера и которые полицейские первым же делом конфисковали, не было ровным счетом ничего существенного против кого бы то ни было. Когда полицейские прибыли на место преступления, там не оставалось уже никого, кроме нас с Вульфом и двух трупов. Был немедленно объявлен розыск Шварца и Гарри. Чрезмерно врать нам не пришлось; мы стояли на том, что Вульф, представляясь Редером, просочился в окружение Зека, чтобы расследовать убийство миссис Рэкхем, а развязка случилась в тот день, когда Зек отрезал Рэкхему путь к отступлению, заверив, что представит доказательства, уличающие Рэкхема в преднамеренном убийстве жены; Рэкхем вытащил пистолет, который каким-то образом протащил мимо охранников, и пристрелил Зека, а потом ворвались Шварц с Гарри и буквально изрешетили Рэкхема. Поразительно и даже приятно, как много в этой истории было чистой правды.

Так что в пятницу днем мы уже расквитались с Вестчестером — во всяком случае, я так считал, поэтому у меня отвисла челюсть, когда Вульф вдруг сказал:

— Нет, чтоб мне пусто было, придется все-таки отработать аванс.

Зазвонил телефон. Я взял трубку. Звонила Аннабель Фрей. Жаждала переговорить с Вульфом. Я уведомил Вульфа. Он нахмурился и потянулся к своему аппарату, а я слушал в параллельную трубку.

— Да, миссис Фрей. Говорит Ниро Вульф.

— У меня к вам просьба, мистер Вульф. То есть я, естественно, заплачу, но все равно это просьба. Не могли бы вы с мистером Гудвином приехать ко мне сегодня вечером? Сюда, в Берчвейл?

— Извините, миссис Фрей, но это исключено. Любые деловые встречи я провожу только у себя дома. Я никогда не покидаю дом.

Тут он, пожалуй, малость загнул, подумал я, припомнив, как он провел последние пять месяцев. И если она читала газеты, то, конечно, знала это… частично, по меньшей мере.

— Прошу прощения, — промолвила она, — но нам необходимо встретиться с вами. Здесь мистер Арчер, окружной прокурор, и я звоню по его просьбе. Мы в довольно затруднительном положении, даже щекотливом.

— Говоря «мы», вы имеете в виду себя и мистера Арчера?

— Нет, я имею в виду нас всех… Всех, кто получил наследство от миссис Рэкхем и кто был здесь в ту ночь, когда ее убили. Мы в затруднении из-за неопровержимых фактов, свидетельствующих против ее мужа. Мистер Арчер утверждает, что у него нет таковых в наличии. Во всяком случае, убедительных. А вам, должно быть, известно, что говорят люди и что пишут газеты. Мы хотим посоветоваться с вами и по возможности узнать источник этих слухов.

— Что ж… — Он приумолк. — Я хотел бы немного отдохнуть после довольно продолжительного перенапряжения. Ну, да ладно. Кто у вас собрался?

— Мы все здесь. Так вы приедете? Замечательно!

— Я не сказал, что приеду. Вас там пятеро?

— Да… и мистер Арчер…

— Жду вас в своем кабинете, всех вместе, в девять вечера. В том числе и мистера Арчера.

— О, я не знаю, сумеет ли он…

— Думаю, что сумеет. Скажите ему, что все убедительное как раз находится у меня.

— В самом деле? Может быть, вы тогда расскажете мне что-либо сейчас…

— Не по телефону, миссис Фрей. Жду вас в девять!

Мы положили трубки, и я спросил, изогнув бровь:

— Вот, значит, что вы имели в виду, говоря, что придется отработать аванс? Да?

Он недовольно хрюкнул, подумав, что придется прервать столь сладостное время восстановления жизненного уклада из-за работы, потом потянулся к бутылочке пива, которую принес Фриц, снова хрюкнул, теперь уже почти блаженно, и до краев наполнил стакан золотистой жидкостью с обильной пеной.

Я отправился на кухню, чтобы сообщить Фрицу о вечернем приеме гостей, для которого понадобятся разного рода напитки.

21

Когда шестеро гостей прибыли чуть раньше назначенного часа, мне было чрезвычайно любопытно, как сложились отношения между Аннабель Фрей и банкиром Дейной Хэммондом, и еще между Линой Дарроу и политиком Оливером Пирсом, а также хотелось выяснить, готов ли Кэлвин Лидс извиниться перед нами с Вульфом по поводу своих беспочвенных подозрений.

Начну с конца: извинений от Лидса мы не дождались. Двигался он с прежней стремительностью и отличался таким же упрямством. Войдя в кабинет Вульфа первым, он тут же плюхнулся в красное кожаное кресло. С виду все общались довольно непринужденно, но чувствовалось, что на них здорово давит проблема, вынудившая приехать сюда; потому никто даже не обратил внимания на коллекцию напитков и закусок, которую мы с Фрицем сервировали на столе возле огромного глобуса. Слева от Арчера расположилась в самом уютном желтом кресле Аннабель Фрей, а потом по порядку приближения к моему столу разместились Лидс, Лина Дарроу, Хэммонд и Пирс.

Вульф обвел взглядом собравшихся.

— Мне несколько неловко, — начал он. — За исключением мистера Лидса, я ни с кем из вас не знаком. Я должен быть уверенным, что знаю, кто есть кто. — Он еще раз окинул их взглядом. — Что ж, теперь я, кажется, уверен. Начнем с того, что вы скажете, для чего я вам понадобился… Пожалуй, вы, миссис Фрей, поскольку вы мне звонили.

Аннабель быстро посмотрела на окружного прокурора.

— Может, лучше вам, мистер Арчер?

Он покачал головой.

— Нет, рассказывайте вы.

Она перевела взгляд на Вульфа.

— Так вот, я известила вас о затруднительном положении. Во-первых, установлено, что Барри Рэкхем убил свою жену, но это не доказано, а теперь, когда он мертв, как можно это доказать таким образом, чтобы это стало достоянием общественности и мы оказались вне подозрений? Мистер Арчер уверяет, что официально подозреваемыми нас не считают, но нам его заверении недостаточно.

— И то приятно, — пробормотал Вульф.

— Да, но не слишком приятно, когда некоторые люди, называющие себя друзьями, воспринимают все случившееся так, как им хочется. — Аннабель, похоже, была искренне огорчена. — Во-вторых, убивший не имеет права на наследство. Если Барри Рэкхем убил свою жену, то он не имеет права наследовать от нее ничего, вне зависимости от условий завещания. Но необходимо, чтобы вина Рэкхема была юридически доказана, в противном случае завещание остается в силе и доля Рэкхема отойдет к его наследникам.

Она беспомощно развела руками.

— Дело вовсе не в том, что мы рассчитываем получить эти деньги. Они могут отойти и государству или пойти на благотворительные нужды… нам все равно. Но нам кажется, что будет неправильно, даже постыдно, если деньги достанутся наследникам Рэкхема. Это не только аморально, но и незаконно. И обвинить его в убийстве нельзя, так как он мертв и не может предстать перед судом. Мой адвокат и мистер Арчер в один голос утверждают, что мы можем возбудить дело и добиться судебного рассмотрения, но для этого необходимы неопровержимые доказательства, которыми располагаете только вы, мистер Вульф.

— Вы замечательно изложили суть дела, миссис Фрей, — произнес Арчер.

— Нам эти деньги ни к чему, — выпалила Лина Дарроу.

— Я заинтересован лишь в том, — вставил Пирс, — чтобы восторжествовала правда и чтобы все о ней узнали.

— В таком случае одним мною не обойтись, — сказал Вульф. — Моих способностей тут не хватит. Я могу помочь вам лишь с одним из ваших затруднений: я готов снять все подозрения с невиновных. Что же касается второго — чтобы признать завещание миссис Рэкхем по отношению к ее мужу недействительным, то тут я бессилен.

Все недоуменно уставились на него. Банкир Хэммонд возмутился:

— Но это же абсурд. Одно автоматически вытекает из другого. Если вы докажете, что Рэкхем убил свою супругу…

— Я не могу это доказать, — Вульф покачал головой. — Мне очень жаль, но это невозможно. Хотя Рэкхем и заслуживает смертной казни, так как три года назад здесь, в Нью-Йорке, он убил женщину по имени Делия Монтроуз… Это одно из убийств, которые не сумел раскрыть инспектор Кремер; Рэкхем сбил ее машиной. Вот тогда-то Рэкхем и попал в лапы Зеку — тот грозил в случае неповиновения раскрыть тайну его полиции. Став же миллионером, Рэкхем, похоже, решил бросить вызов и отказался сотрудничать. Зек в свою очередь ощетинился и пригрозил, что уличит Рэкхема в убийстве жены. Подобная угроза была опасной, несмотря даже на отсутствие веских доказательств, их, собственно, и не могло быть, поскольку Рэкхем не убивал свою жену.

Все застыли на месте в напряжении и растерянности. Когда прошло первое потрясение, они шумно, перебивая друг друга и жестикулируя, взялись обсуждать услышанное.

Один лишь Арчер сохранил присутствие духа.

— Вы подписали показания, — напомнил он Вульфу, — в которых уверяли, что Зек сказал Рэкхему, будто может предъявить доказательства, уличающие его в убийстве, из-за чего Рэкхем и застрелил Зека. Теперь вы себе противоречите…

— Вовсе нет, — спокойно сказал Вульф. — Невиновность Рэкхема не спасла бы его от ловушки, подстроенной Зеком, и Рэкхем сознавал это. Да, он был невиновен… я имею в виду убийство его жены… но он прекрасно знал, на что способен Зек.

— Вы говорили, что думаете, будто Рэкхем убил свою жену, но у вас нет убедительных доказательств.

— Ничего подобного, — отрезал Вульф. — Перечитайте стенограмму допроса.

— Непременно перечитаю. А теперь вы заявляете иное. Вы считаете, что Рэкхем не убивал жену?

— Я так вовсе не считаю. Я это твердо знаю, мне доподлинно известно, кто истинный убийца. — Вульф приподнял руку так, чтобы его не перебивали. — Я знал это с самого начала. В ту апрельскую ночь, когда мистер Гудвин позвонил мне и сообщил, что миссис Рэкхем убита, я сразу вычислил, кто убийца. К сожалению, у меня были связаны руки Арнольдом Зеком. — Вульф повернулся ко мне. — Арчи, возможно, это и лишнее, но ты все-таки прими меры предосторожности.

Я открыл ящик стола и вытащил револьвер «гриссон» 38-го калибра. Мой излюбленный «кольт», который у меня отобрали охранники Зека, похоже, исчез навсегда. Проверив барабан, я сунул револьвер в боковой карман и обвел взглядом аудиторию. Все, как по команде, отвели глаза и посмотрели на Вульфа.

— Это мне не нравится, — процедил сквозь зубы Арчер. — Я представляю здесь закон, и мне не нравится развитие событий. Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Вульф помотал головой, а это значило, что конфиденциальный разговор не состоится.

— Так будет лучше, мистер Арчер, поверьте мне. Мы находимся за пределами вашего округа, и вы всегда можете уйти, если почувствуете, что вам что-то не по нутру…

— Я вовсе не хочу уходить. Я хочу поговорить с вами. Если вы еще в ту ночь знали, кто убил миссис Рэкхем, то я намерен…

— Ваши намерения меня не интересуют, — оборвал его Вульф. — У вас в распоряжении было целых пять месяцев, чтобы реализовать их. Я рассказал вам о картонке со слезоточивым газом и о телефонном звонке от мистера Зека. Миссис Рэкхем, оставив мне задаток, покинула мою контору в пятницу днем. На следующее утро, в субботу, я получил посылку, а потом позвонил Зек. Как он узнал про нашу встречу? Похоже, он знал даже, на какую сумму миссис Рэкхем выписала чек. Откуда? Кто ему сообщил?

Не могу утверждать, чтобы у меня уж очень руки чесались кого-нибудь пристрелить, но все же я поднялся и, как бы между прочим, обошел всех присутствующих с тыла, заняв позицию позади кресла, в котором сидел Кэлвин Лидс. Вульф продолжал:

— Можно, конечно, допустить, что миссис Рэкхем сама рассказала об этом невестке, секретарше или даже своему мужу, но, учитывая, как ей хотелось сохранить все в тайне, это маловероятно. Она к тому же сказала тогда, что доверяет лишь одному человеку — своему кузену, Кэлвину Лидсу. — Вульф резко повернул голову вправо и спросил: — Верно, мистер Лидс?

Находясь у Лидса за спиной, я не мог видеть выражение его лица, зато слышал прекрасно, тем более, что ответил он необычно громким голосом.

— Конечно, — сказал он. — До тех пор… до нашего прихода к вам, во всяком случае.

— Замечательно! — обрадовался Вульф. — Вы уже подготавливаете оборонительные позиции, я вижу. Да, они вам понадобятся.

— Вы хотите сказать, — голос Лидса звучал неестественно громко, — если я вас правильно понимаю, конечно, что я рассказал Зеку о том, как моя кузина пришла сюда и заплатила вам аванс?

— Совершенно верно, — согласился Вульф. — Хотя для меня это не столь важно, просто я хотел объяснить, почему заподозрил вас в лицемерии и в том, что вы таким образом были связаны с Арнольдом Зеком. Вам необходимо было устранить меня. Но это вовсе не доказывает, что вы убили свою кузину. Улики, доказывающие, что вы ее убили, дал мне по телефону мистер Гудвин той же самой ночью.

— Значит, — заговорил Лидс уже не так громко, — вы обвиняете меня в присутствии свидетелей в убийстве моей кузины?

— Да, сэр, — отчеканил Вульф. — Я утверждаю, что вы убили свою кузину ради денег, которые она вам завещала. А после этого вонзили нож в брюхо воспитанной вами собаки.

Лидс сорвался с места, но я удержал его.

Голос Вульфа разил, как острый клинок:

— Никто другой, кроме вас, мистер Лидс, не мог этого сделать. Ночью в лесу превосходно выдрессированный пес ни за что не отошел бы далеко от хозяйки. Кто-нибудь другой, возможно, мог бы сперва убить собаку, а потом заколоть миссис Рэкхем, но так не случилось, поскольку нож остался в теле собаки. А если кто-то другой, сумев приблизиться, убил бы сперва хозяйку, а потом, вынужденный обороняться от страшных клыков добермана, исхитрился бы вонзить в него нож, то совершенно невероятно, что он сумел бы при этом избежать хоть одной царапины или укуса. Вы знаете этих животных, вы знаете, что такое немыслимо, и я знаю. Далее я опять утверждаю: когда мистер Гудвин пошел к вам домой, вы задержались у псарни, а затем возвратились в лес и присоединились к своей кузине, которая гуляла там. Сомневаюсь, что собака даже вам позволила бы убить хозяйку при ней. Вы, видимо, на какое-то считанное мгновение отослали собаку, убили кузину и, стоя с ножом в темноте, подозвали добермана к себе. Хотя тот и учуял запах свежей крови, он не кинулся на вас, потому что знал вас как прежнего хозяина.

Вульф залпом выпил стакан апельсинового сока и продолжил:

— До сих пор все несомненно было так, как я сказал; дальше я выскажу догадку. Вы закололи собаку, но преднамеренно ли оставили нож в ее теле, чтобы уберечься от крови животного, или же, почувствовав укол, собака инстинктивно отпрянула и нож вырвался из ваших рук? Впрочем, в любом случае вам ничего не оставалось делать, как поспешить домой, чтобы как можно быстрее попасться на глаза мистеру Гудвину. Так вы и поступили. Зашли к нему, пожелали доброй ночи и отправились в постель. Сомневаюсь, что вы уснули, возможно, вы даже слышали, как скулит пес за дверью, возможно, и нет, так как он скулил под окном мистера Гудвина, а не под вашим. Когда же мистер Гудвин зашел к вам, вы, естественно, прикинулись спящим.

Лидс смотрел ему в глаза, но пальцы его рук, как я заметил, судорожно вцепились в ноги, чуть повыше коленей.

— Вы использовали собаку, — продолжал Вульф ледяным тоном, напомнившим мне Арнольда Зека, — даже после ее смерти. И вас не мучила совесть. Чтобы произвести впечатление на мистера Гудвина, вы разыграли душещипательную сцену о том, что пес, два года назад подаренный кузине, приполз умирать к вам на порог. Он не приполз умирать на ваш порог, мистер Лидс, и вы прекрасно это знали; он приполз, чтобы отомстить вам, он хотел вонзить в вас клыки. Когда вы присели с ним рядом на корточки, попытавшись его погладить, доберман зарычал. Он никогда не зарычал бы даже в смертельных судорогах, если бы его коснулась ласковая рука доброго хозяина.

Лидс уронил голову и закрыл лицо руками.

Он не произнес ни слова, и все кругом, пораженные услышанным, молчали так, словно оцепенели. Потом Липа Дарроу громко всхлипнула, и Аннабель, встав на ноги, подошла к ней.

— Заберите преступника, мистер Арчер, — указал на Лидса Вульф. — Нам с Гудвином больше нечего добавить, да и поздно уже.

22

Я сижу у окна с видом на фиорд и отстукиваю весь этот детектив на новенькой портативной пишущей машинке, которую приобрел по случаю путешествия. Здесь просто замечательно. Гулять в это время года здесь холодновато, но если бегать трусцой, то выжить можно.

Вчера я получил по почте письмо:

Дорогой Арчи!

В пятницу прибыли цыплята от мистера Хаскинса, четыре штуки, оказавшиеся совершенно съедобными. На ужин приходил Марко. Я повысил Фрицу жалованье.

Пишу от руки, потому что мне не нравится, как печатает человек, которого прислало агентство.

Ванда пеетерсиана выпустила побег длиной в двадцать девять дюймов. В прошлом году у нее не было ни одного длиннее двадцати двух. В теплице я поймал трех слизней.

Вчера в тюрьме Уайт-Плейнз повесился мистер Лидс. Это, конечно, освобождает тебя от обещания, данного мистеру Арчеру, — вернуться, чтобы успеть к суду, но я надеюсь, что ты не воспользуешься этим, чтобы продлить свой отпуск.

Твои письма получили и очень признательны. Мне предложили 315 долларов за обстановку из твоего офиса, но я согласен только на 350. Фриц сказал, что отправил тебе письмо. Я уже начинаю приходить в себя.

С наилучшими пожеланиями

Ниро Вульф

Я показал письмо Лили.

— Черт бы его побрал! — взорвалась она. — Ни строчки, даже ни одного упоминания обо мне. Мой Пит! Ха! Вот ветреный толстяк!

— Ты была бы последней, кому бы он написал, — успокоил я ее. — Зато ты единственная женщина в мире, во всяком случае на моей памяти, которой удалось приблизиться к Ниро Вульфу настолько, что он пропах ее духами.

Луи Тома

Соучастница

Глава 1

Не спеша отпивая кофе из чашки, Филипп Сериньян в сотый раз задавал себе один и тот же вопрос: «Уверен ли я, что поступаю правильно?»

От нервного напряжения, не покидавшего его уже несколько недель, лицо Филиппа вытянулось, глаза впали, он стал похож на наркомана, которого лишили наркотика.

«Уверен ли я, что поступаю правильно?..» Здравый смысл – но к черту здравый смысл! – осуждал его по всем пунктам. Осуждал его женитьбу, осуждал отставку из банка, а также его веру в возможность жить писательским трудом, осуждал, наконец, его за то, что он, получив задаток, подписал обязательство на право продажи земельного участка, воспользоваться которым мог бы только в случае смерти своей жены… Несколько гектаров невозделанных песчаных равнин возле Аркашона, не имевших никакой рыночной стоимости, но которые из-за того, что поблизости обнаружили залежи нефти, неожиданно подскочили в цене.

«Триста пятьдесят тысяч франков, мсье Сериньян… Тридцать пять миллионов старых франков, если вам так больше нравится… Одно из двух. Если вы говорите „да“, мы переводим вам десять процентов немедленно и заключаем договор запродажи, в котором взаимно обязуемся до конца года подписать купчую».

Соглашение заключили в сентябре. Сейчас было начало ноября…

– Нотариус был категоричен, – внезапно произнес вслух Филипп. – Я могу совершить сделку, но для этого нужно, чтобы умерла моя жена!

Резкие слова и тон – тон особенно – превращали банальное утверждение законника в своего рода смертный приговор. И Филиппа это устраивало, ибо он был противником всяких уверток и окольных путей. Не лучше ли сразу расставить все по местам?

Дрожащей от волнения рукой он зажег сигарету «Голуаз» и, выдохнув дым, мрачно произнес:

– Ну, что ты решила? У тебя было достаточно времени все обдумать.

Раймонда растерянно взглянула на него.

– Если нет другого выхода… – начала она робко.

– Нет, – сухо отрезал Филипп. – И ты хорошо это знаешь!

Он яростно раздавил сигарету в чашке, на дне которой еще оставалось немного кофе, прислушался к потрескиванию углей в камине, затем, немного смягчившись, добавил:

– Решение остается за тобой, потому что, и это ты тоже знаешь, все зависит от тебя. Ты одна можешь мне помочь!

У Раймонды пересохло в горле. Он никогда открыто ей об этом не заявлял, но ее женское чутье подсказывало, что, если она откажется, он в конечном счете уедет без нее в Бразилию, которой грезил днем и ночью. Неужели для того, чтобы их любовь продолжала жить, надо принести ей в жертву другую жизнь? Ее вдруг всю передернуло от страха перед неопределенным будущим. Филипп продолжал:

– Тебе почти ничего не придется делать.

Движением, которое как бы явилось логическим продолжением его слов, он вынул из кармана буклет туристического агентства и швырнул его на стол. Красочное фото на первой странице, более реальное, чем сама природа, идеализированное нежными оттенками красок, изображало залив Рио-де-Жанейро на фоне знаменитого пика Корковадо. Рекламный заголовок погружал в мечтательную задумчивость: «Рио – всего лишь в нескольких часах лета от Парижа!»

– Вот, посмотри! – воскликнул Филипп. – Разве игра не стоит свеч?

Его лицо просветлело, в глазах отразилась вся синева фотографии. Находясь во власти иллюзий, которыми он питался всю жизнь, Филипп в такие минуты забывал о настоящем, устранял со своего горизонта серый парижский пейзаж, одним махом преодолевал необъятные просторы Атлантического океана, нежился в жарких лучах раскаленного солнца, непринужденно разгуливал по сказочному континенту с интригующими названиями: Бразилия, Аргентина, Перу, Парагвай, Чили, Боливия… Знать наизусть столько стран и ни разу не побывать ни в одной из них!

Уехать!.. Это уже превратилось в навязчивую идею. До сих пор ему не хватало только средств, и теперь, когда эти средства уже почти были у него в руках, когда достаточно было только завладеть ими, и мечта становилась реальностью… Нет! Слишком упорно и слишком долго думал об этом Филипп, чтобы сейчас отказаться!

Он плашмя положил руку на проспект, словно хотел завладеть тем, что в нем содержалось.

– Или это, или тюрьма за мошенничество!.. Я уже не могу давать задний ход!

Разве не для того, чтобы заставить себя идти до конца, до полного осуществления своих замыслов, он сжег свои корабли, с полным знанием дела подписав договор запродажи? А также чтобы припереть к стенке Раймонду!

– Либо ты мне поможешь, либо мне придется сесть а тюрьму!

– Не говори так!.. Это невозможно!.. Я не хочу! Она встала и в отчаянии заметалась по комнате. На ней было надето что-то наподобие кимоно, накинутого поверх черной ночной сорочки с кружевной отделкой внизу. Значительную разницу в возрасте – ей было тридцать четыре года, а ему только двадцать восемь – она пыталась компенсировать чрезмерным кокетством. Любовно и по-матерински она обхватила руками лицо Филиппа и принялась целовать его лоб, глаза, губы, повторяя:

– Что станет со мной без тебя, милый?.. Что со мной станет? Что я буду делать без тебя?

Он обреченно пожал плечами.

– О, успокойся, я все возьму на себя. Скажу, что действовал один… что не посвящал тебя в свои планы.

Это были именно те слова, которые и следовало произнести. Страстный порыв бросил ее к нему на грудь.

– Я хочу остаться с тобой… Что бы ни случилось, милый, мы должны быть вместе, потому что… Потому что я тебя люблю.

Она издала стон, нежный и робкий одновременно.

– О, Филипп, милый мой, я не смогу… не смогу без тебя жить.

Он заключил ее в объятия, в свою очередь, нашептывая нежные слова, лаская под халатом обнаженные плечи, вздрагивавшие от прикосновения его горячих пальцев. Желание вновь овладевало ими, всепоглощающее у Раймонды, чисто физиологическое у Филиппа, которому удавалось сохранять ясность мысли.

– Итак, что ты решила? – прошептал он.

Утвердительный кивок головой у него на груди придал ему уверенности.

– Ты согласна?.. Значит, да?

Побежденная, готовая пойти на любые уступки, Раймонда капитулировала.

– Я сделаю все, что ты захочешь.

В наступившей затем тишине Филипп поймал себя на том, что улыбается. Прилив гордости на мгновение отодвинул на задний план сиюминутные заботы, оставив место лишь пьянящему ощущению полной власти над безоговорочно подчинившейся ему волей. Он смаковал свое превосходство над Раймондой, превосходство такое, что даже возможность провала никоим образом не могла его поколебать. При соучастии Раймонды все становилось возможным, даже идеальное преступление!

– Видишь ли, – сказал он, – наша с тобой сила именно в этом. – Я материально, вне подозрений, о тебе же никому и в голову не придет подумать…

Ногтем он подчеркнул лозунг на проспекте: «Рио – всего лишь в нескольких часах лета от Парижа».

– Ты улетишь сразу же, как только это произойдет… в тот же вечер.

Не в первый раз он излагал ей свой план, но сегодня то, что они должны были сделать, обрело вполне конкретные формы и представилось им с такой отчетливостью, что они разом умолкли, переживая в своем воображении это преступление, которое вместе вынашивали уже давно.

Раймонда и не думала возражать.

– Когда ты приедешь ко мне туда?

– После того, как будет оформлено наследство и подписана купчая. Они заплатят наличными, но ускорять события не в наших интересах… На все уйдет месяца два-три… самое большее – четыре.

– Так долго, – вздохнула она.

– Поверь, время для тебя пройдет быстрее, чем для меня.

– Ждать бывает иногда труднее.

Догадавшись, что она испытывает чувство растерянности при одной лишь мысли о расставании, он снова обнял ее, нежно поцеловал.

– Ты увидишь, дорогая, как мы будем там счастливы…

Он был ей бесконечно благодарен, он искренне умилялся, не подозревая, что через нее умиляется самому себе.

– Мы будем путешествовать. Рио и Копакабана… Бразилия… Вся Амазония… Представляешь… Столько открытий… Какая возможность испытать себя, какой источник вдохновения!

Он вновь погрузился в мечты, уже представляя себя автором большого романа, целой серии бестселлеров, благодаря которым он возьмет реванш за свои последние неудачи… Поживем – увидим!

– Я уже пустил слух, что собираюсь поехать путешествовать в Бразилию… И когда я стану вдовцом, мой отъезд никого не удивит.

Он переносился в будущее, умышленно перескакивая через то, что ему сначала следовало исполнить. Убийство ему уже казалось делом свершенным.

– Завтра я попробую договориться о встрече с Робером Тернье. Не откажусь от приглашения провести выходные в его загородном доме…

Раймонда тщательно выбирала сигарету в пачке «Пел Мол». С притворно-непринужденным видом она сказала:

– Его сестра будет там, конечно!

– Конечно, ведь они живут вместе.

Раймонда все никак не могла выбрать сигарету. Она издала неестественный смешок, который хотела представить язвительным, но который прозвучал так же фальшиво, как и сам тон ее речи.

– Она по-прежнему влюблена в тебя?.. О, не спорь, – горячо воскликнула Раймонда, стремясь не допустить возражений, которые, она чувствовала, вот-вот прозвучат из его уст. – Ты сам признал это недавно.

Он с трудом подавил гримасу раздражения.

– А! Это уже слишком!.. Ведь не станешь же ты ревновать меня к этой… к этой уродине, к этой бездарности?

Если он и преувеличивал, то ненамного. Люсетта Тернье была худосочной брюнеткой с тусклыми волосами и невыразительным лицом, на котором блестели два пылких черных глаза.

– Бездарность – это слишком сильно сказано. Ей всего лишь двадцать пять лет, – поправила Раймонда, болезненно воспринимавшая все, что касалось возраста.

Выражение торжественной многозначительности отразилось у нее на лице. Она подошла к нему так близко, что губы их соприкоснулись.

– Филипп, – прошептала она, – ради тебя я готова на все… Даже на самое худшее. Я не переживу только одного – если тебя потеряю!

Что это, предупреждение? Раймонда всегда выглядела смешно со своей чрезмерной, болезненной ревностью, чаще всего – ничем не обоснованной.

– Тебе не кажется, что ты неудачно выбрала время, а? – в раздражении воскликнул Филипп. – Меня интересует не Люсетта, как тебе хорошо известно, меня интересует дом. Месторасположение этой старой мельницы…

Он умолк. Раймонда пожирала Филиппа глазами, и он понял, что она нуждается не столько в доводах рассудка, сколько в теплоте, его теплоте, и что есть только один способ убедить ее.

Он снова обнял ее и увлек за собой, послушную и покорившуюся в очередной раз, в спальню, где их ждала смятая, еще неостывшая и такая приветливая постель…

Глава 2

Робер Тернье лениво вытянул ноги к огню, пылавшему в огромном камине, потянулся и сложил газету, которую уже давно не читал.

Смеркалось. Танцующие языки пламени отбрасывали на выбеленные известкой стены гостиной фантастические, беспрерывно обновляющиеся тени. Тишину нарушало лишь равномерное поскрипывание лопастного колеса, которое снабжало электричеством старую мельницу, превращенную в уютный деревенский дом.

– Ты не спишь? – спросила Люсетта, входя в гостиную.

Робер подавил зевок.

– Нет, радуюсь выходному.

– У каждого свои радости, – заметила она, водружая на массивный дубовый стол корзину с блестевшими от вечерней росы грибами.

На ней были незатейливые старые брюки из черного вельвета и серый свитер с круглым воротником, так вытянувшийся, что казался на три размера больше. Ей доставляло особое удовольствие вести себя по-мальчишески.

– Я включу освещение, не возражаешь? Вспыхнувший в люстре из красной меди бледный свет прогнал тени. Люсетта повертела перед носом у брата огромным боровиком.

– Видал, какой красавец?.. Рекордный экземпляр!

– Им одним запросто отравишь целую семью. Шутка ее совсем не развеселила.

– Не вздумай ляпнуть такое перед Сериньянами, а то не станут есть.

Она положила гриб в корзину и вытерла влажные руки о штанины брюк.

– Кстати, когда они обещали приехать?

– К концу дня… Уже скоро… Слушай!

Шум мотора перекрыл поскрипывание лопастного колеса. Хлопнула дверца машины…

– Это наверняка они.

Опережая брата, Люсетта бросилась открывать дверь. По влажным ступенькам каменной лестницы бодро поднимался Филипп.

– Здравствуйте, Люсетта.

– Здравствуйте, Филипп. Очень рада вас видеть. Взяв гостя за руку, она ввела его в гостиную.

– Приветствую.

Робер встречал прибывшего широкими дружескими жестами. Невысокого роста, пухленький, с преждевременной лысиной в свои тридцать лет, он выглядел намного старше Филиппа, хотя тот и был одного с ним возраста. Тем не менее детское, почти младенческое выражение сохранилось на его румяном лице.

– Ты один? Жену не привез?

– Я думал, она уже давно здесь. Она уехала на своей машине в начале первого.

Филипп старался держаться естественно, спокойно, в меру жизнерадостно – как и подобает тому, кто встретил старых друзей. Однако его расшатанные нервы были так напряжены, что он ощущал дрожь в коленях.

– Она непременно хотела заехать к своему парикмахеру, – добавил он, снимая куртку.

Люсетта состроила комичную гримасу.

– О-ля-ля, парикмахер в субботу днем. Входишь без проблем, но насколько там застрянешь – неизвестно.

– Все же надеюсь, она не заставит нас ждать слишком долго.

– Если ты беспокоишься о нас, – заметил Робер, – то напрасно. Время здесь не имеет никакого значения.

Он оттянул рукав и показал свое голое запястье.

– Первое, что я делаю, приехав сюда, в Мулен, снимаю часы.

– Тем хуже для нее, если она опоздает, – подхватила Люсетта. – Мы больше внимания уделим Филиппу.

Хоть она и говорила «мы», в глазах у нее светилось «я».

– Возьми! Повесь, пожалуйста.

Люсетта сунула куртку в руки брату, чтобы можно было, наконец, заняться гостем.

– Садитесь, вот сюда, поближе к огню… Нет, нет, не в это кресло… Вон то гораздо удобнее…

Вдруг она смолкла, с тревогой посмотрела на него.

– Что с вами? Вы нездоровы?

Он попытался возразить, но она не дала ему на это времени.

– Вы так бледны… и у вас дрожат руки. Проклиная свое малодушие, он до боли в челюстях стиснул зубы, чтобы прогнать назад, в желудок, комок, подступивший к самому его горлу. Он считал себя более стойким и теперь злился, что ведет себя как барышня.

– Ничего, – с трудом проговорил Филипп, – у меня до отказа включен отопитель. Вышел из машины на холод, ну и…

Он тупо уставился на камин, не в силах оторвать взгляда от пылавшего в нем костра… пылавшего, как пожар… «Это глупо, но я сейчас упаду в обморок».

Звон стаканов раздался в ушах Филиппа одновременно с голосом Люсетты:

– Вот, выпейте…

Он залпом проглотил виски. Обожженный алкоголем комок растаял. Щеки его порозовели.

– Спасибо, теперь лучше. – Он сделал глубокий вдох. – Даже совсем хорошо.

– Что такое, что такое, – воскликнул вернувшийся в гостиную Робер, – вы начали пить без меня?

– Филиппу стало плохо.

– Нет, нет. Люсетта преувеличивает. Филипп вновь воспрял духом.

– Я в отличной форме. Доказательство…

Он вскочил на ноги, исполнил замысловатый пируэт и снова сел.

– В таком случае, – сказал Робер, не любивший преувеличений, – если это был лишь предлог, чтобы выпить без меня, я тебя оштрафую.

Он взял бутылку виски и поставил на стол еще два стакана.

– Выпьешь вместе с нами.

Люсетта плеснула себе вина. Зажгли сигареты. Филипп поднял свой стакан.

– Ваше здоровье.

– За тебя, старина… и за здоровье твоей опаздывающей половины.

От мрачного и непроизвольного юмора, содержащегося в последней фразе, по спине у Филиппа вновь пробежал холодок, но Люсетта, чокаясь, очень удачно переменила разговор:

– И за успех вашего большого путешествия.

Путешествие… Бразилия… Стоило только Филиппу услышать это, как парализовавшее его наваждение тотчас прошло.

– Вы уже знаете?

– Мне Робер рассказал.

– Ты, по-моему, не делал из этого тайны.

– Конечно, нет. Просто, мы хотим осуществить нашу давнюю мечту.

– Ты говоришь «мы». Жена едет с тобой?

– Разумеется.

– Как ей повезло!

Люсетта округлила глаза, как девчонка, пришедшая вдруг в неописуемый восторг.

– Рио… Карнавал… Вскарабкаться на самый верх Сахарного пика… Забраться в самую глубь Мато Гроссо, [13]проплыть по Амазонке, встретиться с индейцами…

Робер ехидно улыбнулся.

– Дорогая сестричка, если бы Филипп был холостяком, ты сразу бы вышла за него замуж.

– О! – возразила Люсетта полушутя-полусерьезно. – Если бы я и вышла за него, то, конечно, не только из-за Бразилии.

– Остановитесь, а то вы заставите меня покраснеть. Все трое рассмеялись, однако искренний, без всяких задних мыслей смех был только у Робера.

– Вот они каковы, эти писатели. С их гонорарами можно запросто отправиться в любой конец света.

– Кто бы жаловался! – парировал Филипп.

– Да. Я не жалуюсь. Игрушки стоят все дороже и все лучше распродаются. И потом, мне нравится заниматься всеми этими заводными машинками, радиоуправляемыми самолетиками, куклами… да, да, куклами тоже.

Он руководил фабрикой игрушек, которую унаследовал от отца, и можно было только догадываться, то ли это она способствовала сохранению у него души ребенка, то ли благодаря душевной молодости он чувствовал себя в этом деле, как рыба в воде.

– Старик, мы только что выпустили новую игру… «Космонавт»… Очень забавно… Я готов играть в нее целый день… Сейчас ты сам увидишь, я схожу за ней…

– Взрослый ребенок! – улыбнулась Люсетта, когда он исчез за дверью.

Затем, более серьезным тоном, спросила:

– Значит, ваша будущая книга родится там?

– В каком-то смысле я еду туда и за этим. Но сейчас еще рано говорить, что там родится…

– Ну, ну, не скромничайте. Уж я-то знаю, что у вас талант…

Она сосредоточенно посмотрела на него.

– Большой талант, Филипп.

– Вы определенно решили вогнать меня в краску.

Польщенный в своем писательском самолюбии, он возмущался только для вида. Алкоголь сделал свое дело, и он, наконец, расслабился. Полностью овладев собой, он чувствовал, что способен сыграть роль без сучка, без задоринки.

Часы в прихожей пробили шесть раз. Филипп забеспокоился:

– Уже шесть. Пора ей быть здесь.

– Да приедет она, еще не так уж и много времени, – заметил Робер, возвращаясь из соседней комнаты с картонной коробкой в руках, на которой была изображена ракета, пересекающая межзвездные пространства.

– Да что она, в самом деле! Уже совсем стемнело…

– Успокойся, не украдут твою дражайшую половину. Филипп продолжал играть, реплики вылетали сами собой.

– Я, возможно, смешон, но я всегда так волнуюсь, когда она садится за руль.

– О! Любовь – это прекрасно! – вздохнул Робер. Люсетта, передвигая столик, шутливо заметила:

– Не хватает одного человека, и все вокруг – сплошная пустота…

Ее кисло-сладкий тон не ускользнул от Филиппа, внимательно следившего за реакцией своих собеседников.

– Впрочем, все неприятности забываются, когда играешь в «Космонавта», – заявил Робер, выкладывая на столик содержимое коробки.

Суть игры заключалась в том, чтобы продвигать по карте, представлявшей собой ночное, усыпанное созвездиями небо, ракеты, которые либо теряли, либо приобретали ступени, либо попадали, либо нет в зону притяжения небесного тела. Движение осуществлялось в зависимости от того, сколько очков получал играющий, выбрасывая огромную кость, точки на которой были заменены звездами, а также в зависимости от вытаскиваемой карты, ибо к игре прилагалась еще и колода карт, на которых вместо обычных фигур были изображены знаки Зодиака, фазы луны и так далее.

– Захватывающая игра, – повторял Робер. – Вот увидишь, очень захватывающая.

Она была к тому же и очень сложная. Изложение правил игры заняло минут сорок пять, не меньше. В семь часов партия началась…

Половина восьмого! Раймонда должна уже быть в Орли, чтобы улететь самолетом в семь пятьдесят… Через Испанию с посадкой в Мадриде…

– Повнимательнее, старина. Ты путаешь Рака с Козерогом!

Несмотря на все свое желание, Филиппу не удавалось сосредоточиться на игре. Он думал о слишком многих вещах одновременно: о Раймонде, вылетавшей из Орли, о том, что он уже совершил, о том, что ему еще предстояло совершить…

Время от времени он сетовал на опоздание жены, однако партнеры с дружелюбной твердостью возвращали его к игре.

В четверть девятого Филипп взорвался:

– И все же это по меньшей мере странно, вы не находите?

Трудно было утверждать обратное.

– Наверное, у парикмахера было много народу, – предположила Люсетта. – Вы знаете, в какой салон она поехала?

– К своему парикмахеру, как обычно.

– Если знаешь номер, позвони, – посоветовал Робер.

– Так поздно?

– В субботу кого-нибудь, возможно, еще и застанете, – сказала Люсетта. – И если это вас успокоит…

Филипп решил воспользоваться благоприятным случаем и исчез в прихожей, где находился телефон. Брат и сестра больше не улыбались.

– Я делаю все, чтобы его развлечь, – тихо проговорил Робер. – Но это действительно уже становится подозрительным.

Люсетта пожала плечами.

– Ей бы только прихорашиваться… Если уж зашла к парикмахеру, то это надолго. На мужа ей ровным счетом наплевать.

– Не суди так строго. Она могла заблудиться в лесу. В Мулен она приезжала лишь однажды… К тому же сегодня такой туман…

– Тем хуже для нее. Это послужит ей уроком. Робер, в свою очередь, пожал плечами. Появление в дверях гостя избавило его от необходимости отвечать. Вид у того был мрачный.

– Она ушла из салона в пять часов. Я говорил с хозяином.

– Вот видишь. Значит, скоро будет здесь.

– Черт возьми, – возмутился Филипп. – Ты что, издеваешься? Не три же с половиной часа сюда ехать.

– На дорогах пробки…

– Даже с пробками…

– Может, сбилась с дороги… или с машиной что случилось, – робко заметила Люсетта.

– Мы же в конце концов не в пустыне, и она знает, что ее ждут. Позвонила бы.

– Если только она не застряла где-нибудь на полпути между Омбревилье и нашим домом. Ты знаешь, какая здесь местность?

Еще бы ему не знать! Разве весь его план не был построен на исключительно удобном месторасположении загородного дома?.. Старая мельница, притаившаяся в ложбине меж двух склонов, покрытых густым кустарником, находилась в отдалении от ближайшей деревни, и чтобы добраться до нее, надо было преодолеть две добрых мили по разбитой лесной дороге. После того, как закрылся кирпичный завод, некогда процветавший благодаря ему Омбревилье теперь медленно приходил в упадок, и дорога была в ухабах.

– Может быть, бедняжка идет сейчас через лес пешком, – продолжал Робер. – Лучше всего поехать ей навстречу.

– Я так и сделаю, – сказал Филипп и направился к двери.

Вдруг он остановился.

– Да, но… А если она все-таки позвонит?

Роберу ничего не оставалось, как предложить свою помощь.

– Я быстро управлюсь.

Он надел пальто и вышел. Послышался шум отъезжавшей машины. Свет от фар с трудом пробивался сквозь густой туман. Шум мотора, пучки света становились все слабее и вскоре совсем исчезли в ночи…

Филипп и Люсетта, проводив его до крыльца, вернулись в гостиную, не зная, что сказать друг другу.

Люсетта первая нарушила молчание.

– Если у вас есть чемодан, – предложила она, – можно отнести его наверх, в вашу комнату.

– Нет у меня ничего… Все должна была привезти жена.

Он заговорил о жене в прошедшем времени, что явилось неожиданностью не только для Люсетты, но и для него самого. Он тут же замолчал и принялся нервно расхаживать взад-вперед по комнате. Люсетта с задумчивым видом бросила в камин полено.

– Ну зачем же предполагать худшее? – спросила она тихо, не оборачиваясь.

– Да потому что… я ничего не могу с собой поделать. И потом, жена не любит ездить ночью… Она плохо видит, а очки носить отказывается.

Пытаясь хоть как-то приободрить его, Люсетта принялась выдвигать всевозможные оптимистические гипотезы. Он ее почти не слушал…

Часы пробили девять раз. Раймонда пролетала над Пиренеями. Филипп думал о ней, кое-как поддерживая разговор, конечная цель которого ему заранее была хорошо известна.

– Я знаю, знаю, – проворчал он, наконец. – Поломка… Поехала не по той дороге… Так всегда говорят в подобных случаях.

– И к счастью, в девяти случаях из десяти так оно и есть.

– Да услышит вас Бог!

Он так вошел в роль, что начинал уже испытывать подлинные чувства.

– Скорее бы пролетели эти несколько часов!

– Какие обидные для меня вещи вы говорите, – заметила она жеманно. И поскольку он, озадаченный, недоуменно смотрел на нее, она, покраснев, добавила: – Неужели мое общество так неприятно вам?

– Простите, Люсетта, я не хотел вас обидеть.

Он совсем не предполагал, что беседа примет такой оборот. Что угодно, только не это.

– Войдите в мое положение. Я обеспокоен, я очень обеспокоен.

– А я уверена, что вы волнуетесь напрасно.

Она напускала на себя вид усердной воспитательницы или медсестры, примешивая к этому притворную веселость, которая неприятно резала слух.

– Вот увидите, завтра мы все вместе посмеемся над вашими тревогами.

Он вежливо улыбнулся. Довольная, что ей удалось его развеселить, и убежденная, что находится на правильном пути, Люсетта включила проигрыватель и поставила пластинку.

– Пригласите же меня на танец, – сказала она, властно взяв Филиппа за руку.

Он подчинился, и под звуки аргентинского танго они поплыли вокруг стола. Он – уносясь мыслями вдаль, обхватив безразличной рукой ее тонкую под мягким пуловером талию; она – чуткая, с полузакрытыми глазами, тесно прижимавшаяся к своему кавалеру. Бледный, то и дело мигавший свет, производимый электрогенным агрегатом, получавшим энергию от лопастного колеса, придавал сцене вид почти двусмысленной интимности.

«Если бы Раймонда видела нас…» – думал Филипп.

Она согласилась пойти на преступление только из любви к нему. Трудно даже представить, что она могла бы сделать из ревности.

Танго закончилось мяуканьем аккордеона. Началось другое. Люсетта не отпускала своего кавалера. Филипп понял, что обречен танцевать до возвращения Робера, и смирился. По крайней мере это имело один плюс: ему не надо было поддерживать беседу.

Тем временем отсутствие Робера затягивалось. На пятом танго Филипп не выдержал: ему осточертело танцевать, осточертела Люсетта, прижимавшаяся к нему все больше и больше. Он воспользовался первым же предлогом, чтобы остановиться: забыл сигареты в кармане куртки, которую Робер отнес в его комнату.

– Не беспокойтесь… Я найду.

Только он исчез на узкой деревянной лестнице, что вела на второй этаж, как дверь отворилась, и Робер, крадучись, словно вор, прошмыгнул в гостиную. Он был такой же бледный, как и Филипп, когда тому стало плохо.

Люсетте это сразу бросилось в глаза.

– Что такое? Плохие новости?

Она инстинктивно понизила голос. Он так же тихо ответил:

– Несчастный случай.

– Серьезный?

Он наклонился, наливая себе полный стакан виски.

– Она мертва.

Сооружение из обуглившихся поленьев в камине рухнуло под радостный треск разлетавшихся во все стороны искр. Робер жадно отпил из стакана и заговорил снова:

– Я какое-то время смотрел, как вы танцевали… Ника не решался войти.

Люсетта рухнула в кресло. От волнения у нее перехватило дыхание.

– Как это случилось?

– Она сбилась с пути и после Омбревилье поехала по дороге, которая ведет к заброшенному глиняному карьеру… Помнишь, прошлым летом супруги Дешасей тоже заблудились… Поэтому я и решил поехать туда… На повороте ее машину, очевидно, занесло… Она упала в карьер…

– Ты уверен, что она…

Люсетта не решалась произнести страшное слово. Брат пришел ей на помощь.

– Мертва? Увы, это так. Она не могла уцелеть… Переворачиваясь, машина загорелась… Если бы ты видела эту картину…

Он взмахнул перед собой рукой, словно желая прогнать прочь кошмарное видение – четыре погнутых колеса над развалившимися, почерневшими от огня частями автомобиля выглядели в какой-то степени неприлично и ужасно одновременно.

– В свете фар это производит жуткое впечатление… Ни больше, ни меньше – груда железа… А в ней – она… или, вернее, то, что от нее осталось. Меня чуть не стошнило… Я думал, что никогда уже больше не смогу сесть за руль…

Он снова налил себе виски. Люсетта тоже протянула стакан.

– Там уже кто-нибудь есть?

– Кто там может быть! Там даже днем мало кто проезжает… Я вернулся, чтобы позвонить в полицию.

Сверху донесся шум воды из крана. Робер задрал подбородок и уставился в потолок.

– Он умывается?

– Наверное. Поднялся за сигаретами.

Они молча выпили. Робер машинально толкнул носком ботинка уголек, выпавший из камина на паркет.

– Это ужасно… Ужасно!.. – повторяла Люсетта, не находя слов, чтобы передать свои чувства. – В двух шагах отсюда, пока мы обменивались шуточками. А я еще смеялась над его тревогами… Чуть ли не силой заставила его танцевать.

Шум воды прекратился, заскрипели лестничные ступеньки. Люсетта забеспокоилась.

– Как мы ему скажем?..

Появление Филиппа она встретила с разинутым ртом. Брат и сестра переглянулись. Их взволнованные лица говорили сами за себя. Филипп не ожидал, что события будут развиваться так быстро. Он побледнел ровно настолько, насколько требовалось.

– Что-нибудь случилось?.. Авария?

– Мужайся, старина, – пробормотал Робер хриплым голосом, – мужайся.

Глава 3

Вторник, вторая половина дня

«Дорогая,

Спешу успокоить тебя относительно дела, которым я занимался в эти выходные. Как мы и предполагали, все сработало очень, очень хорошо. Тем не менее я по вполне понятным причинам вынужден был задержаться там, у моих друзей, еще на 48 часов. Можешь представить, какими тягостными для меня были эти два дня.

Вернувшись вчера вечером домой, я вздохнул с облегчением. Наконец-то один! Я так измотался, что, отключив телефон, сразу лег в кровать и проспал до сегодняшнего утра.

До обеда я лишь успел съездить в город к своему приятелю, у которого в автомобильной катастрофе погибла жена. Из-за формальностей, связанных с перевозкой тела, похороны состоятся только завтра утром. На церемонию приглашены лишь самые близкие.

Дома я принял душ и наскоро перекусил. Чувствую себя совершенно другим человеком.

Сейчас два часа дня, я сижу в своем кабинете. Телефон еще не включил, чтобы можно было написать тебе письмо в спокойной обстановке. Надеюсь, ты удачно добралась до места, хорошо питаешься и спишь, а все твои страхи, наконец, рассеялись. В это время года в солнечном Рио должно быть просто великолепно!

У нас здесь холодно, грязное небо брызжет противной изморосью. Как я тебе завидую!

Мои дела, как я уже сообщил тебе вначале, обстоят наилучшим образом, и я не удивлюсь, если все уладится гораздо скорее, чем я предполагал. Разумеется, я был бы этому только рад!

Обещаю постоянно держать тебя в курсе, все время думаю о тебе, милая, крепко тебя целую».

Филипп перечитал письмо и подписался своим именем. В случае, если непредвиденные обстоятельства помешают Раймонде его получить до востребования в Рио, оно может быть распечатано и выброшено без всяких последствий. Понятный для получательницы, безобидный текст не привлечет ничьего внимания.

Конечно, он предпочел бы воздержаться, однако обещал написать. «Наверняка она сейчас изводится!..» Зная характер Раймонды, он боялся, что она напишет сама или позвонит, если не получит от него известий. А этого ни в коем случае нельзя допустить!

Он зажег сигарету, рассеянно проведя взглядом по стеллажам, занимавшим чуть ли не всю стену напротив. Три полки были полностью уставлены справочниками по Латинской Америке, которые он в течение долгих лет искал и сортировал с любовью настоящего коллекционера. То, о чем он читал и что переживал в своем воображении, Раймонда переживает уже сейчас. Она сама не осознавала, как ей повезло!

Чтобы убедиться в этом, ей достаточно было оказаться здесь, с Филиппом, на первом этаже этого пригородного особняка, и бросить один только взгляд в окно. Изморось перешла в мелкий дождь, окрашивавший сады и дома в монотонные серые тона…

Когда после своего первого успеха, связанного с выходом в свет его книги – и, в сущности, единственного, который когда-либо у него был – Филипп взял в аренду дом, он был пленен спокойствием этого жилого квартала в предместье Бур-ля-Рен. Сегодня же он приводил его в уныние. Нельзя сказать, что его мучили угрызения совести или он о чем-либо сожалел. Нет! Слишком долго готовил он свое преступление и поэтому не мог относиться к первому или второму из этих чувств иначе, как к недостойной его слабости.

Увлечение ницшеанской философией, которая питала его отрочество самоучки, не прошло бесследно. Плохо усвоенная, усиленная покорностью Раймонды, она придала ему решимости идти до конца.

Тем не менее сделать это было непросто! Не легче было и потом, особенно после возвращения Робера в Мулен.

«Мужайся, старина… мужайся…»

У Филиппа был выбор: либо эффектный припадок с обилием слез и стонов, либо молчаливое, полное достоинства выражение скорби. Он выбрал второе, более созвучное его характеру: достаточно было напустить на себя мрачный вид и говорить как можно меньше.

Но когда в ярком луче прожектора шлепавшие по грязи, перемешанной с глиной карьера, полицейские вытащили из-под обломков машины полуобгоревший труп, тошнота подступила у него к горлу. Филиппа стало рвать, а рядом, почти с таким же жалким видом стоял сочувствовавший ему Робер.

Тело отвезли в мэрию Омбревилье; туда же завтра утром отправится и похоронный фургон. Будут Люсетта и Робер Тернье, никого больше! Родственникам, практически никому не известным кузенам из провинции, он напишет письмецо – опять, чтобы соблюсти приличия – и пошлет его после погребения. Что же касается нотариуса, Филипп выждет день или два и только потом свяжется с ним…

Подытожив таким образом ситуацию, он немного взбодрился, ощутил в голове некую легкость, почти пустоту, перелистал неоконченную рукопись… которую никогда уже не закончит, выкурил несколько сигарет, поднялся на второй этаж, спустился на первый, снова поднялся, снова спустился и, наконец, решил немедленно покончить с неприятной обязанностью составления уведомительных писем.

Он отмечал птичкой фамилии в своем блокноте, когда позвонили в дверь.

Вздрогнув от неожиданности, он понял, насколько велико было его волнение. Он никого не ждал!

Досадуя на непрошенного гостя, он открыл дверь.

– Здравствуйте, Филипп.

Нарядно одетая, почти элегантная в своем шотландском плаще, под зонтиком стояла Люсетта. В нескольких шагах позади нее к тротуару была припаркована «ланча».

– Я с самого утра не могу до вас дозвониться, – сказала она.

Филипп сделал скорбное лицо.

– Телефон отключен, дорогая Люсетта. Мне нужна была тишина, одиночество…

– Если я вам помешала…

Вдруг он осознал, что она стоит под дождем. Он пригласил ее войти, однако сделал это без особой теплоты, ибо, закрыв зонтик и сделав шаг внутрь, она в нерешительности остановилась.

– Правда, если я вам помешала…

На сей раз он счел нужным энергично возразить, схватил зонтик и сунул его в предназначенный для этого перуанский кувшин рядом с вешалкой.

– Нет, нет, напротив… я рад, что вы заехали.

– В таком случае моя совесть чиста. Впрочем, я не надолго…

Она вошла, пытаясь тем не менее оправдать свою настойчивость:

– Я главным образом хотела сообщить вам о визите, который нанесли нам сегодня утром… Но скажите сначала, как вы себя чувствуете?

Что за вопрос! Мог ли он ответить иначе, чем: «Немного лучше, спасибо… Мне удалось поспать несколько часов… я пытаюсь взять себя в руки…»

Одновременно он помогал ей снимать плащ.

На ней был серый, мышиного цвета костюм, из-за чего она казалась еще более хрупкой, чем обычно, и походила на засидевшуюся в девушках дамочку, которая упражняется в кокетстве. Взглянув на ее аккуратно уложенные волосы, Филипп про себя подумал, что она, вероятно, заезжала к парикмахеру.

Он провел ее в кабинет, извинившись, что принимает ее в своей клетушке:

– Я даже не открыл ставни в других комнатах.

Люсетта не раз приезжала с братом к Сериньянам. Одна она здесь не была никогда и сейчас входила в кабинет с чувством почтительного любопытства.

– Видите, – сказал он, подключая телефон, – я вам не солгал.

Она продолжала разглядывать книжный шкаф, огромный стол с пишущей машинкой и разбросанными на нем бумагами, голые стены, за исключением одной, украшенной великолепной репродукцией «A Bahiana» [14]работы Маноло Гальвао.

– Так это здесь вы пишете, – наконец прошептала она.

– Да!.. Здесь я меньше всего ощущаю ее отсутствие. Он устало, разочарованно шевельнул рукой.

– Теперь дом для меня слишком велик! Вы понимаете?

– Я понимаю, – тихо проговорила она. Затем вдруг, оживившись, добавила:

– Вам не следует оставаться здесь, в этом предместье, Филипп, вдали ото всех, мусоля воспоминания, которые причиняют боль. Надо ехать в Париж.

– Да, может быть… позже…

– Нет, Филипп!

Но она тут же смягчила резкость своего ответа:

– Чем раньше вы уедете, тем лучше, поверьте мне. Мы подыщем вам двухкомнатную квартиру недалеко от нас.

Люсетта с братом жили на проспекте Маршала Лиоте в 16-ом округе, в шикарной квартире, обстановка которой формировалась двумя поколениями зажиточных буржуа.

– Предоставьте это мне, – продолжала она, словно согласие ее собеседника было уже получено. – Я все беру на себя… Вы будете приходить к нам…

Боясь ее обидеть, он занял осторожную, сдержанную позицию.

– Благодарю вас… Вы слишком добры… вы и так уже много для меня сделали.

– О, Филипп, замолчите! Я бы так хотела иметь возможность помогать вам, быть вашим… большим… настоящим другом…

Она непроизвольно взяла его за руку. Руки Люсетты были горячими от нервного возбуждения, которое выражали также и ее глубокие черные глаза. Она с трудом подыскивала слова.

– Мне бы хотелось… вы знаете, я… я испытываю к вам такие нежные чувства…

Она повторила с жаром:

– Да… очень нежные.

Она смолкла, словно ужаснувшись своей дерзости. Филипп отвел глаза, высвободил руку и мгновенно переменил тему:

– Вы только что говорили о каком-то визите…

– Ах да! – произнесла она, точно забыла незначительную подробность… – Инспектор полиции.

– Инспектор полиции?.. По поводу происшествия?

Филиппа бросало то в жар, то в холод, и этот душ продолжался долго, леденя ему сердце. Он постарался скрыть волнение, закурив сигарету. Дым показался ему едким, противным.

– Я полагал, – произнес он с трудом, – что протокола дорожной полиции достаточно.

– Мы тоже. Но… поскольку не было свидетелей… Он задавал нам вопросы.

– Какого рода вопросы?

– Самые разные. Почему мы вас пригласили? В котором часу вы приехали? Почему вашей жены не было с вами? Давно ли мы с вами знакомы? И…

Она замялась.

– И… царило ли в вашей семье согласие? Думаю, вы догадываетесь, что мы ему ответили, – живо добавила она. – Робер даже разозлился, когда инспектор стал настаивать на этом пункте.

– О, фараоны… – Он умышленно использовал пренебрежительный термин. – Для фараона нет ничего святого. Все это знают!

После первых минут, когда всем владели эмоции, наступило время разума. Почему он должен бояться инспектора полиции, даже целой бригады инспекторов? Разве не в предвидении этой вероятности он принял столько мер предосторожности?

«Идеальное преступление!.. Я совершил идеальное преступление!» Сигарета вновь стала приятной на вкус.

– Начал он довольно нагло, – сказала Люсетта. – Он совсем еще молодой, наверняка недавний выпускник какого-нибудь заведения, не слишком умный… это написано у него на лице. Но с какими претензиями!.. Я быстро сбила с него спесь.

«Молодой стажер, вообразивший себя Шерлоком Холмсом», – подумал Филипп. Сам факт, что следствие поручили новичку, говорил о том, что делу придавали не очень большое значение.

– У вас замечательная коллекция, – констатировала вдруг Люсетта, проведя ладонью по корешкам книг в шкафу.

Ее указательный палец остановился на пухлом томике в четверть листа, подчеркивая заголовок, состоящий из одного слова: «Brasil». [15]Филипп угадал немой вопрос.

– О, Бразилия сейчас так далека от меня.

– Уж не хотите ли вы сказать, что… В голосе Люсетты сквозило осуждение.

– Вы отказываетесь от путешествия?

– Не знаю… там будет видно… Пока что мне ничего не хочется.

– Надо бороться!..

Филипп снова закурил. «Только никакой выспренности, – подумал он про себя. – И никакого самоотречения… Немного покорности судьбе и чуточку разочарования…»

Затем вслух произнес:

– Бороться, зачем?

Реакция его собеседницы была такой, какой он и ожидал.

– Нет!.. Вы не имеете права выходить в отставку… Я слишком привязана к вам… Будем говорить начистоту…

Всей фигурой она подалась вперед, глаза ее блестели, голос дрожал, исходившая от нее энергия совсем не вязалась с хрупким обликом.

– Я слышала, что на некоторых военно-воздушных базах, когда в результате несчастного случая погибает пилот, все другие пилоты немедленно поднимаются в небо… доказывая тем самым, что они не являются заложниками судьбы. То же самое и с вами. Вы должны реагировать… негативное поведение недостойно вас!

Вдруг она прекратила его увещевать и сделалась мягкой, почти нежной.

– Не думайте, что я не понимаю… Вы переживаете тяжелый период, но вы не одни… Я рядом!

Она тут же спохватилась и покраснела.

– Мы рядом, Робер и я, мы вам поможем выкарабкаться.

– Спасибо, Люсетта! Спасибо за все!

И всем своим видом выражая непритворную благодарность, в душе он повторял про себя: «Спасибо, что протянула мне руку помощи. Спасибо, что подбиваешь меня на это путешествие, что веришь и заставляешь верить других, что это ты меня уговорила. Спасибо за твое невольное соучастие».

Он снова вздрогнул, услышав звонок в дверь.

– Это должно быть, Робер, – предположила Люсетта. – Он мне сказал, что постарается заехать.

Оставив гостью в кабинете, Филипп пошел открывать дверь.

Это был не Робер!

Глава 4

Звонивший был молод, роста ниже среднего, с маленькой круглой головой, посаженной на тонкое, как спичка, тело, светлыми, аккуратно приглаженными волосами, тонкими губами и наглым взглядом, смотревшим из-за квадратных очков в позолоченной оправе.

– Месье Сериньян? Офицер полиции Шабёй.

С надменным видом важного сеньора он предъявил свое удостоверение.

– Мне поручено расследование несчастного случая, происшедшего с мадам Сериньян.

Внешне он вполне соответствовал моральному облику, начертанному Люсеттой.

– Мои друзья ввели меня в курс дела, – сказал Филипп. – Проходите, пожалуйста…

Повторять приглашение не потребовалось. Полицейский уже решительно направился к открытой двери единственной освещенной комнаты, оставляя на чистом паркете следы мокрых подошв и лужицы воды, стекавшие с его пальто из плотной шерсти.

– Так, так, – воскликнул он, – мадемуазель Тернье! Я не рассчитывал так скоро вновь встретиться с вами.

– Я тоже, – бросила Люсетта не очень любезно.

– Я приехал без предупреждения…

Шабёй сощурил глаза и, с хитроватым видом взглянув поочередно на каждого из своих собеседников, пробормотал:

– Наверное, мне следовало связаться с вами?

– Это неважно, – отрезал Филипп. – Главное, что вы меня нашли.

– Я все же пытался до вас дозвониться…

– Я отключил телефон, чтобы не беспокоили.

– Чтобы не беспокоили, – повторил Шабёй, не сводя глаз с Люсетты. – Вот, вот, все объясняется.

Манеры этого пижона уже начинали раздражать Филиппа. Он с трудом подавил гримасу недовольства.

– Напоминаю вам, что месье Сериньян только что потерял жену. Вам бы следовало быть покороче.

Полицейский не оценил внезапного вмешательства Люсетты и посторонился, освобождая дверь.

– Я не хотел бы отнимать у вас время, мадемуазель.

– У меня полно времени, господин офицер полиции. Их взгляды встретились, и он первый отвел глаза. На его щеках выступил слабый румянец, губы поджались, образовав одну тонкую нить.

– Я желаю побеседовать с месье Сериньяном без свидетелей, мадемуазель, – заявил он, наконец, с трудом сохраняя самообладание.

– Так бы сразу и сказали, господин офицер полиции. Удовлетворенная своей победой, она небрежно повернулась к нему спиной и сказала Филиппу:

– В таком случае я убегаю.

Филипп проводил ее в прихожую, и, когда помогал ей надеть плащ, она шепнула ему на ухо: «Что я вам говорила? Только не позволяйте этому идиоту давить на вас».

Затем нормальным голосом, сказала:

– До скорого… Созвонимся.

– До скорого. Роберу – привет, – добавил он, когда она переступила порог.

Он был недоволен резкостью Люсетты и полицейского. Последний, конечно, дурак, но дурак обидчивый. И незачем было распалять его понапрасну. Однако для большего правдоподобия не стоило также казаться и чересчур уж покорным.

– Должен признаться, – сказал Филипп, присоединяясь к нему в кабинете, – ваш визит удивляет меня так же, как он удивил сегодня утром моих друзей.

Пальто Шабёя, сложенное пополам, висело на спинке стула. А сам полицейский сосал новую вычурную трубку и держался с присущим ему самодовольством.

– Так вот, – заявил он, – сейчас вы удивитесь еще больше, ибо я хочу попросить вас отложить похороны мадам Сериньян.

– Но церемония назначена на завтра.

Филипп находил своего собеседника все более несносным.

– Приняты меры по транспортировке тела моей жены из Омбревилье. Сожалею, но уже поздно что-либо менять.

– Я тоже сожалею, но придется! – Шабёй шумно затянулся трубкой. – Имею честь сообщить вам, что прокуратура потребовала произвести вскрытие.

Видя изумление на лице своего визави, он немного смягчился:

– Я понимаю, вам это неприятно. Но закон есть закон.

– Закон есть закон, – проворчал Филипп. – Разве выводов дорожной полиции недостаточно?

– Надо полагать, что нет!

Филипп подошел к окну. Сквозь запотевшие стекла улица виделась ему как в тумане: может быть, еще шел дождь, может – нет. Притворившись, что разглядывает сад, он зажмурил глаза и сосредоточился.

Каковым, в сущности, было его положение? Вдовец, потерявший жену в результате несчастного случая, приготовившийся похоронить ее и вдруг узнавший, что будет произведено вскрытие тела. Добросовестный вдовец подскочил бы до потолка!

Филипп подскочил, и его, хотя и запоздалая, реакция, похоже, привела в восторг инспектора, который охотно подал реплику:

– Знаете ли вы, что в точности произошло на дороге между Омбревилье и Муленом?

– Это очевидно: моя жена сбилась с пути… На повороте в глинистой грязи машину занесло… Что, кстати, подтверждает и протокол, составленный на месте происшествия.

– Не подтверждает, а предполагает, – поправил Шабёй. – А это не одно и то же. Ночь, лес, пустынная дорога… Вы можете быть уверены, что на мадам Сериньян не напали?

– О Боже! Но зачем? И кто? У нее ничего не украли, все украшения остались на ней… Мне их вернули.

– Ограбление не обязательно должно быть мотивом убийства.

– Это немыслимо! Вы что же, полагаете, моя жена явилась жертвой…

Филипп попал в ритм. Он продолжил именно с тем сдержанным возмущением, какое требовалось.

– Жертвой… нападения маньяка?

– Не исключено, что ее смерть была кому-то выгодна, месье Сериньян.

Полицейский вновь хитровато сощурил глаза, чем, вероятно, хотел показать, что он – стреляный воробей, затем внезапно выпалил вопрос, который уже давно вертелся у него на языке:

– Страховка на случай смерти имеется?

– А как же! – Филипп не мог отказать себе в удовольствии поиздеваться над ним. – На пятьдесят тысяч франков… пять миллионов старых.

– Значит, смерть мадам Сериньян приносит вам пять миллионов!

Достаточно было увидеть Шабёя, его возбужденные глаза, тот быстрый жест, каким он направил мундштук трубки прямо в грудь своему собеседнику, чтобы понять его ликование.

Невозмутимо, словно не уловив намека, Филипп «окатил» его заранее приготовленным ушатом холодной воды.

– Вы ошибаетесь. Это я застраховал свою жизнь в пользу моей жены… Теперь, естественно, в страховке отпала всякая необходимость.

Вид раздосадованной физиономии Шабёя доставил ему немалое удовольствие.

– А о чем подумали вы? – спросил он простодушно. Телефонный звонок едва не оборвал его на полуслове.

– Вы позволите?

Сняв трубку, он тотчас узнал голос Робера: «Алло, старина. Собирался к тебе заехать, но тут на фабрике скопилось столько дел».

С присущей ему бесцеремонностью инспектор попытался вырвать трубку у Филиппа из рук.

«Прости… Я перезвоню…» – раздалось в трубке.

Филипп отошел от телефона и стал ждать реакции полицейского.

– Кто это был? – спокойно поинтересовался тот.

– Господин инспектор, вас это не касается. – Кипя гневом, Филипп смотрел ему прямо в глаза. – Я терпеливо сношу все ваши дерзости, месье, не обижаюсь на ваши оскорбительные инсинуации, мирюсь, наконец, с вашей бесцеремонностью… Но всему есть предел. Вы выходите за границы приличия!

Шабёй побледнел.

– Если вы это воспринимаете таким образом… Он взял пальто и направился к выходу.

– Когда потребуется, я вас вызову.

Уязвив самолюбие инспектора, Филипп сделал его своим врагом. Мог ли он дать ему уйти, не ликвидировав подозрения, которые у того, вероятно, появились?

Когда полицейский уже собирался пересечь порог комнаты, он бросил:

– Вы бы не сомневались, что это несчастный случай, если бы видели место происшествия… да еще в семь часов вечера!

Полицейский резко обернулся.

– Откуда вам известно время аварии?

Он проглотил наживку с жадностью барракуды.

– Или, быть может, это меня тоже не касается? – спросил он агрессивно-ехидным тоном.

Случай был слишком благоприятным для коррекции линии поведения, и Филипп, не колеблясь, принес повинную:

– Только что я вспылил, слова опередили мои мысли. Прошу простить меня за это. Мои нервы на пределе.

Не без удовлетворения наблюдая за снимающим пальто инспектором, он неожиданно очень доверительным тоном произнес:

– Что именно вы хотели бы узнать?

Довольный в глубине души, что ему удалось сохранить престиж, Шабёй смягчился:

– Так ведь… я уже сказал: откуда вам известно время аварии?

– Все очень просто! Я знал, что жена собирается заглянуть к парикмахеру. Вечером, в Мулене, когда я начал беспокоиться, я туда позвонил. Хозяин уверил меня, что она в пять уехала. До Мулена ехать часа два, максимум два с половиной.

– При условии, что мадам Сериньян отправилась туда немедленно.

– Она знала, что ее ждут. Она и так уже опаздывала. Я думаю, не потому ли она ехала быстрее, чем обычно. А было уже темно. Она не любила ездить в темноте.

Филипп замолчал, повернулся к окну и протер стекло тыльной частью руки. Дождь перестал, однако небо оставалось затянутым темными, низкими облаками.

Тишину нарушил голос Шабёя.

– Адрес салона причесок?

Номер дома Филипп не знал, но назвал вывеску «У Люсьена», и улицу, одну из главных артерий предместья Бур-ля-Рен.

– Естественно, – вновь заговорил Шабёй, записывая добытую информацию в блокнот, – вы не видели мадам Сериньян после того, как она покинула салон?

Это было даже слишком хорошо! Рыба не только клюнула, но и сама себя подсекла.

– Почему вы спрашиваете?

Вопреки тому, на что рассчитывал Филипп, от враждебности Шабёя, похоже, не осталось и следа.

– Хотя ответ мне известен заранее, месье Сериньян, есть вопросы, которые я просто обязан задать. Итак, вы не видели мадам Сериньян после пяти часов?

– Я не смог бы это сделать, даже если бы захотел. Алиби напрашивалось само собой, иносказательно, и хотя не было произнесено ни единого слова, менее эффективным оно от этого не становилось.

– Я приехал в Мулен к Тернье между пятью и половиной шестого.

Шабёй одобрительно кивнул.

– То же самое показали и ваши друзья. Между прочим, они к вам очень привязаны.

– Да, Робер и Люсетта мне очень помогли.

– Мадемуазель Тернье питает к вам особое уважение. Женщина с характером.

Не дождавшись реакции, он позволил себе дать ей личную оценку:

– С характером, однако, простите за выражение, с поганым характером!

Желание обоих сгладить углы разрядило накалившуюся было атмосферу, и беседа стала более задушевной. Поговорили еще немного о том, какой резонанс будет иметь вскрытие, о дате похорон, и полицейский решил, наконец откланяться.

– Ни о чем не беспокойтесь, вам позвонят. Впрочем, вы всегда можете найти меня в комиссариате Бур-ля-Рен.

Итак, местная полиция была ни при чем. Филипп только укрепился в своем первом мнении: от комиссариата затребовали информацию, и раздобыть ее поручили молодому ретивому инспектору. А вот вскрытие, напротив, путало его карты несколько больше. Он еще долго после ухода полицейского размышлял о его причинах и следствиях. В конце концов он пришел к утешительным выводам. С одной стороны, разве полицейская рутина не требовала произведения вскрытия после всякого несчастного случая со смертельным исходом при отсутствии свидетелей?.. С другой стороны, после такой аварии могли остаться какие угодно раны. Состояние тела, обгоревшего на три четверти, никогда не позволит установить их точное происхождение. И если даже предположить самое худшее, разве Робер и Люсетта не сделают все возможное, чтобы оправдать своего друга?

Вдруг он вспомнил, что должен позвонить Роберу. Тот был еще на фабрике.

– Да, старина, я ждал твоего звонка. У тебя кто-то был?

– Инспектор Шабёй.

– А!.. Все же он у тебя объявился? Я ему, между прочим, сказал… Он не слишком донимал тебя своими вопросами?

– Да нет, не особенно, но он сообщил мне неприятную новость…

Сообщение о вскрытии вызвало у его собеседника на Другом конце провода сильнейшее возмущение, выразившееся в гневной диатрибе против полицейских и их неискоренимой тупости.

– Можно подумать, им больше нечего делать, как только отравлять жизнь честным людям… Да еще какой-то сопливый инспектор… Ты знаешь, что он приезжал к нам сегодня утром?

– Люсетта мне рассказывала.

– А! Она уже к тебе заезжала? После завтрака я с ней не виделся. Если она этого не сделала, приглашаю тебя сегодня вечером к нам на ужин.

У Филиппа не было никакого желания снова видеть их жалостливые физиономии. Он дипломатично отклонил предложение, сославшись на то, что ему необходим покой, одиночество… У Робера, движимого самыми лучшими побуждениями, было на этот счет другое мнение.

– Не следует так замыкаться в себе. Держу пари, что ты сидишь на диете.

– В холодильнике есть продукты.

– Это не выход. Если хочешь, Люсетта или я приедем за тобой на машине… Потом отвезем тебя обратно.

– Нет, я серьезно… – Филипп был непреклонен. – Я решил остаться сегодня вечером дома. Может быть, завтра…

У Робера хватило такта больше не настаивать.

– Как хочешь. Но завтра я тебе снова позвоню… непременно.

Он запнулся, пожелав ему «доброй ночи», хотел было возобновить попытку и наверняка вздохнул с облегчением, когда Филипп первым решился положить трубку.

День клонился к вечеру. В комнату теперь проникал умирающий свет, приглушенный шапкой свинцовых облаков, которые, казалось, проплывали вровень с крышами. И отдаленный грохот… Что это, гром или самолет?

Филипп закрыл окно и зажег свет. В его распоряжении весь вечер, и прежде всего нужно съездить в Париж, чтобы отправить письмо Раймонде. Кстати, куда он его положил, когда раздался первый звонок в дверь? В левый выдвижной ящик стола, он мог бы в этом поклясться. Там его не было! Значит, в правый? Ну да, конечно, – что еще за глупости? – он хорошо помнит, что собирался выдвинуть левый ящик. В последний момент он передумал и набросился на правый. Он тщательно его обшарил: в правом ящике конверта тоже не было!

Филипп занервничал. Письма не было ни на столе, ни в папке, ни под пишущей машинкой, куда оно могло соскользнуть…

«В рукописи, которую я листал… Почему бы и нет?» Страница за страницей он перебрал всю рукопись – тщетно.

Смятение и ужас охватили его. Он посмотрел под шкафами, под коврами, выпрямился и снова изучил содержимое ящиков, проверил одну за другой все бумаги на столе. В конце концов он вынужден был смириться с очевидностью: письмо исчезло! Украдено, похищено, унесено одним из двух посетителей, заходивших к нему сегодня?

Филипп рухнул на стул, на лбу и на шее у него выступил пот, руки дрожали. Не представляющее никакой ценности для постороннего, это письмо становилось бесспорным доказательством его виновности сразу, как только выяснялось, что письмо написал он. Это письмо, которое он ни в коем случае не должен был писать!

«Никаких сомнений: оно у инспектора!.. Его серьезность, его мнимая доброжелательность в конце разговора не что иное, как тактический ход, чтобы дать мне увязнуть в собственной лжи… Ему достаточно было прочесть надпись на конверте…»

Но когда же Шабёй его взял? Филипп практически ни на секунду не выпускал полицейского из виду. Зато Люсетта…

Все его подозрения разом обрушились на посетительницу. «Пока я открывал дверь Шабёю, у нее было достаточно времени, чтобы… Она так спешила уехать… чтобы его прочесть, разумеется!.. Но где она его нашла?.. Не мог же я его оставить на столе!»

Он силился вспомнить, мысленно восстанавливая все свои жесты после того, как заклеил конверт. Чем сильнее он напрягал память, тем плачевнее был результат. Он ходил и ходил по кругу – словно некий невидимый сапфир прорыл в его памяти бороздку, которая неизменно вставала у него на пути.

Шабёй… Люсетта… Люсетта… Шабёй… Кто-то из них прочел письмо, кто-то из них, а возможно, и оба знали правду. Теперь Филипп уже не мог повлиять на ход событий. Чувство собственного бессилия вызывало у него головокружение, и, не в силах больше сопротивляться, он окончательно впал в панику.

У него не было ни времени, ни средств, чтобы бежать, ни даже желания это делать. Он презирал себя. «Все это из-за моей глупости, моей небрежности… Я всего лишь жалкий тип… Жалкий тип… Ничтожество!»

Охваченный внезапным приступом ярости, он принялся повторять оскорбления и молотить себя кулаком по голове. От сильного удара Филипп оторопел и прекратил истязания. Он стал искать в кармане носовой платок, чтобы стереть выступивший пот, и нащупал пальцами бумагу. Тут он вспомнил: когда Люсетта позвонила в дверь, он машинально сунул конверт в карман пиджака. Как он мог это забыть?

Он снова опустился на стул, с письмом в руке, поначалу несколько растерявшийся, но затем охваченный приливом новых сил. В течение нескольких минут он, закрыв глаза и расслабившись, отдавался воле волн, возвращавших его к жизни.

Мало-помалу мысли его приходили в порядок, однако тревога была еще сильнее. По крайней мере она показала, насколько ослаблены его нервы и насколько даже самые хитроумные комбинации подвержены малейшим случайностям. Хороший урок на будущее!

Он поднялся на второй этаж, сполоснул лицо под струей холодной воды, вымыл руки, причесался и, обновленный, отправился в гараж за машиной.

Письмо обжигало ему пальцы. Нужно избавиться от него как можно скорее. Опущенное в Париже в почтовый ящик, оно уже не будет представлять никакой опасности.

Поездка туда и обратно не заняла много времени, и еще не было семи, когда он поставил машину на место. Он погасил свет, вышел из гаража, опустил металлическую штору…

Скрежет гофрированного железа помешал ему услышать шаги по гравию сада, а сумерки были такими густыми, что он не сразу различил отделившийся от стены силуэт. Он едва не толкнул его и вдруг резко остановился, онемев от изумления.

Глаза его привыкли к темноте, но он все еще не решался узнать прибывшую.

– Филипп! – позвала она почти шепотом.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений! Голос, дорожное пальто, чемоданчик… Это была Раймонда!

Глава 5

Филипп схватил Раймонду за руку, грубо одернул.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Он с тревогой вглядывался в сумерки в направлении проспекта.

– Если тебя кто-нибудь видел…

– Нет, никто. – Голос ее звучал слабо, едва слышно. – Я дождалась темноты. Я была осторожна.

– Лучше не стоять здесь.

Он потащил ее за собой и впихнул внутрь дома. В темноте с чемоданом в руках, она наткнулась на перуанский кувшин и теряя равновесие, схватилась за Филиппа, с силой захлопывающего дверь, перед тем, как зажечь свет.

– А теперь объяснимся!

Удивление и страх сменились у него гневом.

– Почему?.. Почему, черт возьми, ты не улетела?

– Я улетела, Филипп. – Она устало прислонилась к стене, тело ее обмякло, руки болтались, дыхание было частым, как после длительного бега. – Я вылетела… Самолет приземлился в Рио, а потом… Там… Они меня выдворили.

– Выдворили? Почему? Разве твой паспорт не в порядке? – Взглянув на нее с подозрением, он буркнул:

– Рассказываешь небылицы.

– Клянусь тебе, это правда… Я все объясню, только… только присяду на минутку… Не могу больше.

Он проводил ее в гостиную, где она тотчас рухнула в английское кресло, откинув голову на спинку из зеленого бархата.

– Я так перенервничала, что две ночи не могла сомкнуть глаз, – прошептала она. – А тут еще смена часового пояса…

От усталости лицо ее вытянулось, щеки впали, четче обозначились гусиные лапки в уголках глаз. Она накрасилась не так тщательно, как обычно, и Филипп нашел ее вдруг очень старой, почти жалкой в ее дорожном пальтишке, снять которое у нее недостало сил. Чувство жалости охватило его, и он решил, что не стоит обращаться с ней так грубо.

– Выпьешь чего-нибудь?

Она отказалась, покачав головой. Он закурил «Голуаз», порылся в сумке, которую она бросила у его ног, нашел среди женского барахла пачку «Пел-Мел». Она взяла сигарету.

Он сел напротив и с важным видом спросил:

– Почему тебя выдворили?

– Из-за прививки против оспы. Он вздрогнул.

– Только не говори мне, что ты потеряла справку. Я точно знаю, что ты взяла ее… Я все проверил.

– Да, да, – признала она, – там было все, и справка тоже. Только… подпись врача была не заверена. Не за-ве-ре-на.

Он машинально повторил за ней:

– Не заверена.

Затем, осознав вдруг всю абсурдность случившегося, взорвался:

– Что ты мелешь? Для поездки за границу такие справки никто никогда не заверял!

У него снова возникли подозрения.

– Если бы ты не захотела возвращаться…

– А ты, если бы лучше все разузнал…

Задетая за живое, Раймонда выпрямилась в кресле, гордо вскинула голову, сухо отчеканила:

– Если бы ты лучше разузнал, то для тебя не было бы откровением, что Бразилия – одна из тех редких стран, если не единственная, где требуется, чтобы медицинские справки были заверены у нотариуса. И ничего такого не случилось бы!

– Это не я плохо разузнал, – попробовал оправдаться он перед брошенным ему в лицо упреком, – это мне неверно сказали. Как я мог предвидеть?

– Ты сказал, что все предусмотрел, – шепотом проговорила она.

– Да, все! – злобно рявкнул Филипп. – Кроме небрежности клерка, к которому обратился. Согласись все-таки, что нам просто не повезло. Так опростоволоситься. Из-за одной закорючки!

В нем шевельнулось последнее сомнение:

– Там, в Рио, ты не протестовала?

– Еще как протестовала! Они ничего не хотели слышать: служба, служба.

Раймонда, схватившаяся с бразильскими чиновниками, вынужденная изъясняться с помощью переводчика… Она, боявшаяся сделать лишний шаг, испытывавшая тошноту при одном лишь взгляде на еще не заполненный печатный бланк, какие аргументы могла она привести, кроме слез?

– Они даже не выпустили меня из аэропорта. Вчера вечером… Нет, сегодня утром… – Она путалась в часовых поясах. – Меня чуть ли не силой запихнули обратно в самолет… словно я заражена чумой. Это было ужасно.

Она закончила жалобным тоном:

– И в довершение всего, в самолете меня стошнило. Она швырнула свою сигарету в пепельницу на высокой ножке, которую он поставил между ними, и, ощутив вдруг, что ей жарко, сняла стягивавшее ее дорожное пальто, черный костюм был измят, чулок на ноге перекрутился. То, что она, обычно такая кокетливая, пренебрегла своим туалетом и косметикой, лучше всяких слов говорило о ее растерянности.

– Когда ты приземлилась в Орли?

– Во второй половине дня… Я подождала, пока стемнеет, в кино… Потом взяла такси.

– Надеюсь, ты попросила высадить тебя не у самого дома?

– Нет, я прошла еще немного пешком. Было темным-темно, а в такую непогоду на проспекте не встретишь ни души. Клянусь тебе, меня никто не видел.

– Допустим. Но дальше что? Он выговаривал ей, как ребенку.

– Ты не должна была приезжать сюда. Ты не представляешь, насколько это опасно.

Как ребенок, она захныкала.

– А что мне оставалось? Я не знала, куда пойти, а звонить и писать тебе ты запретил.

Писать! Он передернул плечами, подумав о письме, из-за которого так перенервничал и которое теперь покроется плесенью на свалке почтовых служб Рио-де-Жанейро. Раймонда неверно истолковала смысл его жеста.

– Ты сердишься? Да? И смущенно добавила:

– Ты меня даже не поцеловал.

– Сейчас не время для сердечных излияний, – проворчал он, вставая. – Тебе нельзя здесь находиться.

– Только на одну ночь!

– Это было бы величайшей глупостью. Мало ли кто может зайти.

– Уже поздно, никто не придет. А завтра утром я уеду.

– Нет, сейчас. Нужно воспользоваться темнотой, чтобы тебя никто не заметил.

– О, Филипп, всего на одну ночь! Я так устала. Увидев, Что он берет чемодан и пальто, она взмолилась:

– Только не сейчас… Не сразу… Я не могу. Это слишком тяжело.

– Слишком тяжело!

Он остановился в своем порыве, поставил чемодан, бросил пальто на кресло, затем, схватив Раймонду за плечи, посмотрел ей прямо в глаза и медленно проговорил:

– А мне? Разве мне не тяжело было сделать то, что я сделал?

Она отвела взгляд.

– Я ждал от тебя ласкового слова, вопроса, а ты даже не поинтересовалась, как все прошло. – Он распалялся все больше и больше. – Ты летишь в Рио, возвращаешься… и, по-твоему, это слишком тяжело. Я же в это время… Ты не знаешь, что значит убить женщину… беззащитную… которая верит тебе…

Она неистово замотала головой:

– Я не хочу этого знать.

– Надо, чтобы ты знала.

Он продолжал держать Раймонду за плечи, чувствуя, как она всем телом вздрагивает у него под руками. Она боялась правды, действительности, которая до сих пор оставалась для нее чем-то немного нереальным. Достаточно того, что она согласилась выполнить его просьбу. Она предпочла бы ничего не знать, сделать вид, что не знает, однако Филипп заставил ее выслушать свой рассказ.

Это был длинный беспощадный монолог, во время которого они пережили, на сей раз уже вместе, перипетии трех последних дней. Филипп сплутовал лишь в одном пункте: не рассказал о поведении Люсетты, дабы не вызвать у Раймонды приступа ревности.

Раймонда, с отвращением слушавшая рассказ вначале, в конце концов вся прониклась напряжением воскрешаемых в представлении моментов. На ее лице, поначалу замкнутом, враждебном, по очереди отражались то муки ужаса, то тревога, то напряженное ожидание, то страх. Этот страх охватывал их обоих всякий раз, когда на шахматной доске будущего какая-нибудь пешка делала совсем не тот ход, которого от нее ждали.

После зрелого размышления Филиппу удалось совладать со своими страхами. Для Раймонды же только что поданное блюдо было еще слишком горячим. Она была подавлена, мужество оставило ее.

Она ограничилась лишь тем, что с легкой горечью в голосе, красноречивее всего другого свидетельствовавшей о состоянии ее души, заявила:

– Вскрытие покажет что-нибудь еще, не предусмотренное тобой.

Высказанное беспрекословной доныне обожательницей ставило под сомнение непогрешимость кумира, слепую веру в него. Филипп понял, что речь идет о престиже, который был ему необходим, чтобы сохранить власть над Раймондой.

– С чего ты взяла, что я этого не предусмотрел? Идет следствие, все нормально.

– Почему же ты не говорил мне об этом… раньше?

– Чтобы не осложнять тебе жизнь. В данный момент ты должна была быть в Рио-де-Жанейро… Что же касается инспектора, то это – юнец, кретин. Он, правда, попытался взять меня нахрапом, но я быстро поставил его на место. Можешь не сомневаться: как бы он ни лез из кожи вон, он неизбежно остановится на версии несчастного случая.

Он поправился, дабы не казалось, что он оставляет в тени вторую гипотезу:

– Или же на версии нападения какого-нибудь бродяги… что одно и то же, поскольку он никогда не найдет того, кого нет.

Филипп не знал, убедил ли ее окончательно. Меняя тактику, он сел рядом с ней на подлокотник кресла, ласково обнял за плечи и нежно поцеловал в висок.

– Послушай, дорогая… разлука, поверь, для меня так же тягостна, как и для тебя. Инспектор может вернуться… С твоей стороны было бы крайне неблагоразумно оставаться здесь.

– Куда же я пойду? – прошептала она покорно. Он сдержал вздох облегчения. Теперь исполнение планов зависело только от него.

– Я отвезу тебя на Лионский вокзал и посажу на ночной поезд до Марселя.

– Почему Марсель?

Филиппа всегда немного раздражало, что приходится разъяснять такие простые вещи.

– Потому что чем дальше ты будешь от Парижа, тем лучше… Если ты останешься здесь, у нас не хватит воли, чтобы неделями не встречаться друг с другом…

– Соблюдая меры предосторожности…

– Вот видишь: ты уже предполагаешь, что… Нет, нужно уехать в Марсель или куда-нибудь еще… В большом городе у тебя больше шансов остаться незамеченной… К тому же в Марселе тебя никто не знает… Остановишься в недорогом отеле…

Он на мгновение умолк, а затем озабоченно спросил:

– Кстати, у тебя есть еще деньги?

Денег у нее не было. Обратный путь, который она оплатила, свел на нет ее подъемные. Вместе со стоимостью билета из Парижа до Рио это составляло около пяти тысяч франков – кругленькая сумма, потрачена впустую.

– Мало того, что у нас неприятности, – ухмыльнулся он, – так в довершение всего мы за них еще и платим! Тьфу, черт…

Он смачно выругался и вновь успокоился. Их финансовое положение не было блестящим. От задатка, внесенного покупателями земли, у них оставалось всего лишь несколько тысяч франков. На это им придется жить, каждому по отдельности, в течение какого-то времени.

– Когда ты напишешь нотариусу по поводу земельного участка?

Именно этот вопрос он задавал и себе самому. Чтобы оформить наследство, ему потребуется свидетельство о смерти. Он не мог его затребовать до похорон. А тут еще задержка из-за этого вскрытия.

– Вот, возьми, – сказал он, вынимая из бумажника две банкноты. – Завтра я заскочу в банк и вышлю тебе почтовый перевод до востребования. Позже получишь от меня дальнейшие указания.

Он уже рассматривал возможность повторного вылета в Рио-де-Жанейро, после того, как он заверит справку. А деньги, если понадобится, он займет у Робера, который ему не откажет.

Прививку Раймонде делал в Париже один судебный врач. В районном комиссариате, где наверняка и слыхом не слыхивали о несчастном случае, без лишних вопросов поставят печать рядом с его подписью. Операция не представляла никакого риска. Филипп только дождется, когда инспектор Шабёй потеряет к нему всякий интерес.

К нему вновь возвращался оптимизм, и он поделился им с Раймондой:

– В конечном счете, не так уж все и драматично. Беспокойство, лишняя нервотрепка для тебя?.. Ты это быстро забудешь… Трата денег? Через три или четыре месяца мы будем богаты.

Он заключил ее в объятия, и они улыбнулись друг другу – уста к устам. Едва обозначившись, их поцелуй застыл, когда они услышали звонок в дверь.

Глава 6

Затаив дыхание, боясь пошевелиться, они оцепенело уставились друг на друга. В наступившей вдруг тишине дребезжащий звонок продолжал буравить их барабанные перепонки.

– Кто это? – выдохнула Раймонда.

– Не знаю.

– Не отвечай.

Они разговаривали, почти беззвучно шевеля губами.

– Это сложно, с улицы виден свет.

– Ну и что?

– А вдруг это инспектор? Возбуждать его любопытство не в моих интересах… Тем более что он может потом установить за домом наблюдение, чтобы узнать, кто отсюда выйдет.

Звонок раздался снова. Раймонду охватила дрожь. Филипп нагнулся, сорвал с ее ног туфли на шпильках, сунул их ей в руки вместе с сумочкой и пальто.

– Быстро наверх!.. И не показывайся, что бы ни случилось.

Обезумевшая, она бесшумно скользнула по ковру, взбежала по ступенькам… На полпути остановилась, вернулась назад.

– Мой чемодан.

Она взяла его из прихожей и снова бросилась к лестнице, всем своим видом напоминая испуганную мышь. Филипп снял пиджак и засучил рукава рубашки. Он видел, как Раймонда исчезла на лестничной площадке. Звонок раздался в третий раз.

Собираясь открыть, он заметил женскую перчатку, упавшую на первую ступеньку. Он подбежал, поднял ее, засунул в карман брюк и вернулся назад, восклицая:

– Сейчас, сейчас… Иду.

Он потянул на себя дверь и очутился лицом к лицу с Люсеттой. Опять она!

– У меня не хватило духу ответить сразу, – сказал он в оправдание своей задержки.

– Я это поняла, потому и продолжала звонить. – Она вошла в прихожую. – Филипп, малыш мой…

Этот покровительственный и притворно игривый тон пышущего здоровьем человека, разговаривающего с неизлечимо больным, был раздражающе-отвратителен.

– Филипп, малыш мой, я приехала похитить вас.

– Похитить? Меня?

– Робер сказал мне, что вы отклонили его приглашение поужинать с нами. Я приехала уговорить вас. – Она дружелюбно подтолкнула его. – Я на машине. Накиньте пиджак и…

То, что могло быть лишь неприятной обязанностью, из-за присутствия Раймонды превращалось в невозможность. Он схватился за первое, что пришло ему на ум:

– Благодарю вас… Я уже поел.

– Полноте, полноте… так рано? В половине восьмого?.. Как вы не умеете лгать!

Снова этот дурашливый тон, как если бы он был малолетним ребенком или дряхлым стариком.

– Я уверена, что если заглянуть на кухню… Он преградил ей путь.

– Не стоит. Вы правы. Я еще не ужинал, но мне не хочется никуда ехать.

– Не умирать же вам здесь от истощения?

– Я уже сказал Роберу: у меня есть продукты в холодильнике.

– Мой бедный Филипп, да вы даже яйца себе сварить не сможете.

Вдруг ее осенило:

– Послушайте… Раз вы наотрез отказываетесь выезжать, знаете, что я сделаю?.. Я позвоню Роберу, скажу, чтобы он меня не ждал, и приготовлю вам ужин.

Лекарство было хуже самой болезни! Он видел, как она уже надевает передник безупречной хозяйки и внедряется в дом. Он сделал попытку вежливо отказаться:

– Вы слишком любезны, я не хочу злоупотреблять…

– Вы не злоупотребляете, вы прекрасно знаете это. Он готов был убить ее! Исчерпав все аргументы и теряя терпение, он подошел к двери и приоткрыл ее.

– Прошу вас. Я хочу остаться один… совсем один.

Лишь теперь до Люсетты дошло, что ее выпроваживают. Некоторое время она стояла ошарашенная, насупившись, словно девочка, готовая вот-вот расплакаться.

– Что ж, – выдавила она из себя, наконец, – я только хотела оказать вам услугу.

Он ее обидел, это было очевидно.

– Я уезжаю… Не буду больше отнимать у вас время. Он настежь распахнул дверь и подумал, какую любезность сказать ей на прощание:

– Я сожалею, что вам пришлось побеспокоиться. Она ответила ему разочарованной гримасой, затем, бросив сухое «до свидания», сбежала по ступенькам крыльца, не оборачиваясь. Хлопнула дверца, зажглись фары, заурчал мотор. Сообразуясь с настроением водителя, «Ланча» резко сорвалась с места.

Филипп захлопнул дверь и повернул задвижку. Раймонда, босая, спускалась по лестнице.

– О, Господи, – вздохнул Филипп, – избави меня от друзей моих!

Раймонда направилась к нему. Что-то в ней изменилось, хотя он не мог бы сказать, что именно.

– Извини, что прислушивалась, – произнесла она язвительным тоном, возвращаясь в гостиную, – но очень уж мне хотелось узнать, кому принадлежит этот прелестный женский голосок.

– Это была сестра Робера.

– Знаю. Теперь понятно, почему ты так спешил выпроводить меня.

Повеяло сценой ревности, и желая любой ценой предотвратить ее, он не заметил сарказма.

– Вот видишь, – заявил он нейтральным тоном, – я был прав. Мы не застрахованы ни от каких случайностей.

– Ну, этот визит наверняка не так уж случаен!

Ей все-таки нужна была сцена. Никакой возможности ускользнуть.

– Конечно, я назначил ей свидание, – иронично заметил он.

Теперь уже он начинал выходить из себя. Слащаво улыбаясь, Раймонда прятала когти, чтобы потом больнее царапнуть.

– Разве вы не собирались поужинать здесь вместе? Он воздел руки.

– Откуда ты это взяла?

– О! Я не слышала всего разговора, но все-таки поняла, что она собиралась приготовить ужин на кухне.

– Ну, это уже слишком!

Он в одинаковой мере взбунтовался как против невезения, так и против Раймонды.

– Если бы ты слышала все… слышала все, – отчеканил он, – ты бы знала, что Люсетта приехала за мной потому, что Робер приглашал меня на ужин, а я отказался. И не о чем больше говорить! Что же касается кухни… – В своем простодушии он поверил в эффективность ясной и четко сформулированной истины. – Что касается кухни… видя, что я не хочу никуда ехать и что я еще не поел, она предложила мне свои услуги.

Услуги! Какой удачный эвфемизм!

– Скажи еще, что она моя любовница.

– Нет, вряд ли… Но это, разумеется, не по ее вине.

Я знаю, что такое влюбленная женщина, но она… Никогда бы не подумала, что она может быть такой наглой. А теперь, когда ты овдовел…

– Я достаточно взрослый, чтобы защитить себя.

– Если только сам этого захочешь.

– Захочу, захочу… на что ты намекаешь? – Он сделал над собой усилие, чтобы успокоиться. – Полноте, дорогая, ты что же, не веришь мне больше?

Он попытался обнять ее за талию. Она выскользнула.

– Ты же сам сказал: сейчас не время для сердечных излияний. – Она поставила между ним и собой кресло. – Эта потаскушка так увивается за тобой, что, если бы меня сегодня здесь не было…

Он ее грубо одернул:

– В конце концов ты мне осточертела со своей ревностью! Нашла о чем думать. Сейчас не это главное!

– Главное для меня…

Она обошла вокруг кресла и приблизилась к нему. На лице у нее лежала печать той торжественности, которую он не раз уже видел в аналогичных обстоятельствах. Сегодня он обнаружил на нем еще и решимость, что не могло не произвести на него впечатления.

– Самое главное для меня, Филипп, это не потерять тебя. Я согласилась на все, что ты хотел… Я не думала об опасностях… – Ее голос также звучал непривычно. Он был более холодный, более резкий. – Я не хочу тебя терять… Чего бы мне это ни стоило. Теперь я знаю, какой опасности подвергаюсь, если уеду…

Филипп насторожился.

– Что это значит?

– Что я не поеду.

– В любом случае, – сказал он, отказываясь принимать ее всерьез, – будешь ли ты в Париже или Марселе, это ничего не меняет. Мы не сможем ни видеться, ни перезваниваться.

– Ты меня не понял, Филипп… – Она нацелила указательный палец на пол. – Я остаюсь здесь… в доме.

Худшего нельзя было и придумать. Она сошла с ума, совсем рехнулась, и не отдавала в этом себе отчета. Да понимала ли она вообще, какое ужасное дело они затеяли?

– Ты знаешь, к чему может нас привести неосторожность. Все полетит к черту из-за… из-за одного каприза… из-за… – Мысли путались у него в голове. Он заикался. – Представь, ты сидишь в заточении на втором этаже, боишься даже выглянуть в окно, даже подойти к нему, вздрагиваешь от каждого звонка в дверь… Это по меньшей мере неблагоразумно! Ну подумай сама.

– Я уже все обдумала: я остаюсь.

У нее был вид упрямого ребенка, глухого к любой аргументации, что раздражало даже больше, чем бунт. Его так и подмывало дать ей пощечину. Он сжал кулаки и в последний раз попытался ее образумить:

– Если бы это был вопрос нескольких дней, еще куда ни шло. Но сколько времени это продлится?

– Столько, сколько будет нужно. Без тебя я отсюда не уеду. И это не каприз…

Он уже не слушал и широкими шагами ходил взад и вперед по комнате, чтобы успокоить нервы. Ему удавалось овладевать собой лишь с помощью физических упражнений, подавляя нарастающую бурю негодования.

Произносимые Раймондой обрывки фраз эхом отдавались у него в ушах:

«Смысл моей жизни… никакого раздела… ни с кем… шлюха…»

Вдруг он резко повернулся и направился к ней:

– Ты заслуживаешь того, чтобы…

Она не моргнула, не отступила ни на сантиметр. Ничто, ни угрозы, ни мольбы не заставят ее передумать. Гневный тон сменился у него на тон почти умоляющий.

– Значит, ты хочешь все погубить?

– Мы погибнем или преуспеем вместе.

Перехватив взгляд своего собеседника, она повторила с дикой решимостью:

– Вместе, Филипп, как ты сам этого захотел!

Глава 7

Офицер полиции Грегуар зажег сигарету «Житан», чтобы перебить тошнотворный запах светлого табака, который предпочитал Шабёй, имевший скверную привычку раскуривать его в своей трубке.

Разных стажеров встречал Грегуар за тридцать лет работы в комиссариате предместья Бур-ля-Рен: симпатичных и антипатичных, способных и бездарных, порядочных парней и мерзавцев, скромников и честолюбцев. Шабёй же являлся уникальным образчиком глупости и претенциозности. Поначалу Грегуару показалось, что у молодого человека есть одна положительная черта: упорство. Однако он очень скоро понял, что это не что иное, как упрямство. Разве не упрямым и лишенным всякого здравого смысла нужно было быть, чтобы вообразить, будто в деле Сериньяна может произойти неожиданный поворот сегодня утром во время похорон?

Грегуар поднял голову. Из коридора доносилось характерное постукивание итальянских ботинок на высоком каблуке, которые носил Шабёй, чтобы казаться выше.

Шабёй вошел, раскрасневшийся, принеся с собой немного уличного холода.

– Подмораживает, – буркнул он и швырнул на свой рабочий стол черную кожаную папку для документов.

Вот еще одна из его причуд: таскать с собой эту папку, чаще всего пустую, только потому, что «это придает солидность».

– Ну? – сказал Грегуар.

– Что ну? – переспросил, насупившись, Шабёй.

– Эта инсценировка на кладбище, зачем она? Ирония не ускользнула от Шабёя, и он вдруг сделался агрессивным.

– Инсценировка? Я просто побывал на похоронах, чтобы увидеть лицо мужа… и лица его дражайших приятелей… этих Тернье. Похоже, они не очень-то оценили мое присутствие.

– Они вам это сказали?

– Эта ехидна Люсетта Тернье отпустила несколько шпилек в мой адрес. Но ничего, скоро я заткну ей пасть.

– Ее же шпильками?

Шабёй принялся яростно набивать трубку табаком. Грегуар срочно зажег очередную сигарету «Житан». Он никогда еще не курил так много, как после того, как к нему в кабинет подселили его юного коллегу.

– Чего вы, в сущности, добиваетесь? – спросил он. – Вам ведь никто не поручал расследование. Нас только попросили навести кое-какие справки… Что мы и сделали… На этом наша роль кончается, у нас полно другой работы…

– Работы пригородного комиссариата… – Шабёй презрительно выпустил струю серого дыма. – У меня другие цели.

– Да, да, я понимаю. – Грегуар усмехнулся. – Спешим, хотим немедленно откопать что-нибудь сногсшибательное, сенсационное, что сразу обеспечит продвижение по службе.

– Во всяком случае я… – Шабёй интонационно выделил «я». – Я здесь долго киснуть не собираюсь.

– Когда мне было столько, сколько сейчас вам, я рассуждал так же, – ответил Грегуар. – И уже тридцать лет, как я в Бур-ля-Рен.

Он поудобнее устроился в кресле и посмотрел на собеседника карими, умными глазами, в которых помимо раздражения читалось желание переубедить.

– Так или иначе, дело закрыто, поскольку в прокуратуре пришли к заключению, что это несчастный случай. Все свидетельские показания сходятся.

– Свидетельские показания еще не доказательство. Чувствовалось, что Шабёй, как примерный ученик, знает свой учебник наизусть. – Вот если бы имелся очевидец происшествия.

– А еще что? – Грегуар ухмыльнулся. – Если бы имелся очевидец, дорогой мой, не понадобилось бы ни следствия, ни вскрытия.

Шабёй уселся на угол стола, его правая нога болталась в пространстве, изо рта торчала трубка; поза его, надо сказать, выглядела весьма кинематографично.

– Кстати, о вскрытии! – воскликнул он. – Судмедэксперт обнаружил глубокую рану на черепе, однако при таком состоянии тела установить ее происхождение невозможно.

Он спрыгнул со стола и встал перед своим коллегой, как перед обвиняемым.

– Убийца, если бы он хотел скрыть следы преступления, действовал бы именно таким образом. И то, что полицейский, достойный своего имени…

Он откашлялся после «достойный своего имени», что подразумевало: «именно такой, как я» – и закончил:

– То, что полицейский, достойный своего имени, заинтересовался подобным обстоятельством, это нормально.

«Снова он воображает о себе невесть что», – подумал Грегуар.

– То, что падающая под откос машина самовозгорается, тоже нормально, – сказал он, встал и, чтобы прогнать запах светлого табака, открыл окно. Глоток ледяного воздуха прочистил ему легкие. Волна необычного для этого времени года холода захлестнула регион. Вода в желобах замерзла, и в выстиранном небе сквозь облака робко проглядывало солнце.

Холод определенно был слишком сильный. Грегуар захлопнул окно. Этот самовлюбленный молокосос не на шутку начинал его раздражать.

– Послушайте, вы стремитесь все усложнить, хотите найти здесь преступление во что бы то ни стало! Но у преступления должны быть мотивы… Здесь же ни ограбления – я знаком с заключением судмедэксперта так же, как и вы, – ни насилия над жертвой. – Жестом он вынудил Шабёя замолчать. – Согласитесь, что если это убийство, совершить его мог только мужчина. Столкнуть машину в карьер, напасть на мадам Сериньян… Короче, даже если у мужа есть любовница, что не доказано, она сделать этого не могла.

– Остается муж! – возразил Шабёй, несколько смущенный таким выпадом.

– Черт подери, вы оспариваете очевидное! – Грегуар чуть не опрокинул пепельницу «Чинзано», гася в ней окурок. – Черт побери!.. Я сам ездил в салон причесок… Я же не глухой, что-что, а снимать показания умею!.. Хозяин и двое служащих мне подтвердили, что в ту субботу мадам Сериньян прибыла к ним в половине третьего, а уехала от них лишь в пять вечера. В пять часов, а может быть, даже чуть позже, – повторил он. – Они категоричны! А Филипп Сериньян прибыл в Мулен (до него отсюда часа два езды) между пятью и шестью вечера. Если только он не наделен даром находиться в двух разных местах одновременно, арифметика получается простая.

Он стукнул кулаком по столу и на сей раз опрокинул пепельницу, содержимое которой рассыпалось по полу. Сложив листок бумаги в кулек, он принялся собирать пепел и окурки.

Шабёй терпеливо подождал, пока он закончит операцию, а затем процедил сквозь зубы:

– Арифметика простая, если его друзья не лгут. Пепельница вновь накренилась.

– Вы подозреваете Робера и Люсетту Тернье?

– Для полицейского, достойного своего имени…

– Фу, черт! – выругался Грегуар, направляясь к выходу.

Он уже переступил порог, затем вдруг передумал, повернулся и, держась за ручку двери, произнес:

– У вас слишком буйное воображение, старина. Уймите свою фантазию, не то убийцы вам скоро начнут мерещиться повсюду… даже под вашей собственной кроватью!

Дверь за ним закрылась. Шабёй гримасой отвращения проводил коллегу и сел за свой рабочий стол.

Как его и учили на курсах повышения квалификации, он привел в порядок свои записи, подчеркнул основные мысли и, убежденный в том, что он один на правильном пути, слепо вступил на ложный путь!

Глава 8

Жил-был… Это начиналось как сказка! Чтобы не выглядеть слишком безразличным и чем-то занять свой мозг, Филипп, укрывшись под маской важного молчания, принялся сочинять во время похоронной церемонии начало своей истории.

«Жил-был один старый, очень старый пенсионер, в прошлом – железнодорожный служащий, которого звали дядюшка Антуан и который жил, уединившись в своем имении неподалеку от Аркашона. В действительности его „имение“ состояло из хибарки, окруженной несколькими гектарами невозделанной песчаной равнины, не представлявшей никакой ценности. Однако добряк, который был к тому же человеком сентиментальным, дорожил им как зеницей ока.

Дед дядюшки Антуана построил дом собственными руками. В нем родился и жил его сын, а потом и внук.

Летом племянник дядюшки, банковский служащий в Париже, приехал к нему провести отпуск вместе с очаровательной супругой, приятной молодой особой, которая очень понравилась дядюшке Антуану…»

По тем же соображениям, что и во время похорон, а также чтобы избежать разговоров с друзьями, с пониманием отнесшимся к его сосредоточенности, Филипп продолжал историю в машине, на которой его везли с кладбища…

«Больше всего дядюшку Антуана беспокоила судьба „имения“ после его смерти. От одной только мысли, что оно может перейти в чужие руки, ему становилось не по себе. Правда, племянник пообещал…

Но разве можно верить словам мальчишки, который, до сих пор казавшийся серьезным, недавно сморозил глупость. Да какую глупость!.. Уволился из банка, где он мог завершить карьеру в должности начальника отдела… Уволился из банка, чтобы писать книги!.. Как будто это может являться профессией.

Словом, то, что для дядюшки Антуана сначала было лишь беспокойством, вскоре превратилось, под воздействием возраста, в наваждение. Однажды ему показалось, что он нашел, наконец, способ если и не избежать продажи «имения» после своей смерти, то хотя бы отсрочить ее…»

Резкое торможение бросило пассажиров вперед. Робер посоветовал быть осторожнее. Люсетта пожала плечами, переключила передачу и снова рванула машину с места.

Она уверенно вела «Ланчу», кажется, она не упустила бы преимущества, даже если это грозило столкновением.

– Старик, ты в порядке? – участливо поинтересовался Робер.

Движением век Филипп дал понять, что все нормально.

«Дядюшка Антуан умер на восемьдесят девятом году жизни, спустя несколько месяцев после того, как он нанес визит нотариусу Аркашона.

Завещание сводилось к одной фразе: имение наследует племянник, но право пожизненного пользования им принадлежит его жене.

«Условия поставлены жесткие, – заявил нотариус племяннику. – Вы являетесь собственником имения, однако даже с согласия вашей супруги не можете его продать. Вы получили бы на это право, только если бы ваша жена скончалась».

Прошло три года… В регионе заговорили о нефти… Невозделанная песчаная равнина приобрела вдруг такую ценность, что даже самые уравновешенные люди начинали терять самообладание… Именно тогда в результате несчастного случая и погибла жена племянника…»

– Вот ты и приехал, старик, – сказал Робер. Ледяная корка скрипнула под колесами автомобиля, как корка свежего хлеба, когда его разламываешь. Люсетта затормозила и присоединилась к Филиппу на тротуаре.

Стоял такой мороз, что нимб легкого пара от ее дыхания окружал ее лицо с заостренными чертами. Но она, похоже, не ощущала холода и неподвижно стояла перед Филиппом, словно чего-то ждала: возможно, приглашения последовать за ним в дом. Озябший. Робер сидел в машине.

Люсетта мягко пожала руку, протянутую Филиппом.

– Может, все-таки поедем к нам? Я приготовила легкую закуску…

Он уже отказался раньше, но она возобновила попытку, не отпуская его руки, которая не осмеливалась увильнуть сама.

– Легкую закуску специально для вас… Нам было бы так приятно…

Филипп думал о Раймонде, ждавшей его возвращения.

– Я устал, – сказал он. – Сейчас я хочу только одного: отдохнуть.

– Я могла бы зайти и приготовить вам выпить что-нибудь горячее…

Этого еще не хватало! И что она к нему пристала? Вцепилась мертвой хваткой… Не понимает она или не желает понимать?

Филипп, у которого окоченели ноги, пританцовывал на месте, раздумывая, как отклонить предложение, не обидев Люсетту. Высунув голову из машины, Робер подоспел к нему на помощь как раз вовремя:

– Оставь его в покое, он же сказал, что хочет отдохнуть.

Люсетта зло посмотрела на брата, открыла было рот, чтобы возразить, но, ничего не сказав, вновь села за руль.

– До скорого! – крикнула она и захлопнула дверцу.

«Ланча» отъехала от тротуара и стала быстро удаляться. Филипп, который уже преодолел четыре ступеньки своего крыльца, на прощанье махнул друзьям рукой и вошел. Перед тем как раздеться, он повернул ключ в замочной скважине – не сделай он этого, кто угодно мог открыть дверь снаружи, потянув за огромную медную круглую ручку.

– Ты здесь? – позвал он.

Он думал, что Раймонда наверху, но увидел ее в гостиной: развалившись в кресле, она курила «Пел-Мел». Ее красный халат огненным пятном выделялся на зеленом бархате сиденья.

Разъяренный, он подошел к ней.

– Сколько раз повторять, что ты не должна находиться на первом этаже, когда меня нет дома?.. А если бы я вошел не один?

– Я наблюдала за тобой из-за шторы. Я видела, что ты один.

– Она видела… Однажды ты не увидишь и тогда… Что больше всего его раздражало, так это ее беспечность. Казалось, для нее имеет значение только одно: быть здесь, с Филиппом, жить его присутствием, черпать в нем некую духовную пищу, в которой она нуждалась.

Навязав себя, она приняла все условия затворнической жизни: находиться на втором этаже, не включать вечером освещения, не проверив, что ставни закрыты, в отсутствие Филиппа вешать на окно спальни одеяло, чтобы снаружи не заметили света, и главное, не покидать этой тюрьмы-спальни, не ходить, не шевелиться, когда на первом этаже есть кто-то посторонний… Они не были застрахованы ни от каких случайностей!

Первые дни Филипп жил в особняке как на пороховой бочке, затем мало-помалу все утряслось. Практически никто, кроме Люсетты, к нему не приезжал, а с похоронами, разрешенными, наконец, после пяти дней ожидания, казалось, завершилось и время тревог.

«Это не причина, чтобы расслабляться!»

Филипп думал, в частности, о Люсетте, которая продолжала наведываться почти ежедневно. Он переносил ее любезность, в то время как наверху, снедаемая ревностью, Раймонда нетерпеливо прислушивалась к разговору, улавливая из него лишь обрывки фраз, которые, впрочем, всегда истолковывала превратно.

Эти мгновения были самыми тягостными. Одним ухом он рассеянно слушал гостью с ее уверениями в дружбе, другим – напряженно исследовал тишину на этаже. Это своего рода раздвоение подвергало его нервную систему тяжелейшему испытанию, тем более что Раймонда всегда устраивала ему после этого сцену. Она все усложняла своей необоснованной ревностью, тогда как в остальном дела шли прекрасно.

– Теперь дело закрыто окончательно. Полиции нечего больше искать, и если ты будешь достаточно благоразумна и осторожна, мы скоро покинем постоялый двор, – сказал он, вешая пальто в прихожей.

Раймонда последовала за ним, шаркая по ковру туфлями без задников. Она жила в неглиже, не одевалась, красилась лишь слегка, убивала время, занимаясь немного домашним хозяйством или читая журналы, которые Филипп привозил ей из Парижа. Из Парижа он привозил также часть продовольствия, дабы не возбуждать любопытство местных торговцев.

Он поднялся наверх, чтобы переодеться. Раймонда поднялась вслед за ним. Она все время преследовала его, как тень, ходила вокруг, молчаливая, явно вынашивая что-то недоброе.

– Расставание было мучительным, – вдруг произнесла она полусерьезным-полушутливым тоном.

Сначала он подумал, что она говорит о захоронении, однако она уточнила:

– На тротуаре… вы никак не могли расстаться. Притворившись, что не слышит, он надел свою домашнюю куртку и развязал галстук.

– Взявшись за руки, как двое влюбленных. Трогательная сцена.

Он яростно пнул ногой стопку журналов, валявшихся на полу спальни, подождал, пока она метнет в него еще две-три бандерильи, и пошел в наступление:

– Ты кончила?.. Я могу говорить?.. Хорошо… Так вот, давай посмотрим фактам в лицо и не будем бояться слов. Мы с тобой сообщники… Связаны одной веревочкой. Зависим друг от друга… Я пытаюсь быть объективным… Улавливаешь?

Он дал ей время переварить посылки своего доказательства и продолжил:

– Даже если бы Люсетта и нравилась мне, неужели ты думаешь, я настолько глуп, что стал бы так рисковать, становиться ее любовником, чтобы все испортить?

Вместо того чтобы погасить огонь, он раздул его еще больше.

– А! Значит, ты этого хочешь! – завизжала она.

– Чего хочу?

– Стать ее любовником!

– Да нет! Отказываюсь!

Его ошеломляла, обезоруживала эта чисто женская логика, оперировавшая своими собственными аргументами.

– Ты только что признался, что она тебе нравится.

– Я сказал «даже если бы она мне нравилась», – поправил он в последнем всплеске доброй воли. – Я говорил в условном наклонении… Чтобы ты поняла, что даже в том случае…

Он прочитал в глазах Раймонды, что в который уже раз напрасно теряет время, пытаясь рассуждать здраво. Он не смог удержаться от обидных слов.

– Ревнивая женщина – глупая женщина.

Он подчеркнуто развернулся на каблуках и, выходя из спальни, обронил:

– А я не выношу глупости!

Она издала крик раненого животного, побежала за ним, настигла его на площадке. Ее взволнованное лицо было залито слезами.

– Мой милый… мой милый, прости меня… Ты прав, я глупая… потому что я тебя люблю. И злюсь я не на тебя, а на нее… Слова обогнали мои мысли… Ты мне веришь, скажи? – Униженно, жалобно, она умоляла, изо всех своих сил надеясь на его милость. – Ты же знаешь, я тебе верю… Поступай, как считаешь нужным… Я не буду больше устраивать сцен… Обещаю тебе…

– Ладно, ладно, – сказал он, чувствуя, как его раздражение идет на убыль. – Мы напрасно терзаем друг друга. Ты прекрасно знаешь, что я тоже люблю тебя, ведь так?

Раймонда согласно кивала головой, убаюканная этим ласковым голосом, нашептывавшим ей вечные слова любви. Она закрыла глаза, и он прильнул своими губами к горячим векам, у которых был вкус подсоленной воды.

– Все кончено… Не плачь больше…

– Хорошо, видишь… Я больше не плачу.

Она тянулась к нему заплаканным, но уже просветлевшим от вновь обретенного счастья лицом. Последняя слеза отделилась от крыла носа и скатилась по изогнутой морщинке к уголку рта.

В ней не осталось больше ничего от той модной картинки, которой она всегда старалась казаться, но, походившая больше на самку, чем на женщину, в этом неряшливом наряде, она казалась только более желанной. Не говоря ни слова, Филипп обнял ее и грубо привлек к себе…

На первом этаже долго-долго, как в покинутом жильцами доме, звонил телефон…

В директорском кабинете задребезжало переговорное устройство, и в громкоговорителе раздался едкий голос секретарши:

– Месье Филипп Сериньян не отвечает… Я и вчера звонила два раза, безуспешно.

Директор пухленькой ручкой погладил свой подбородок хорошо упитанного пятидесятилетнего мужчины.

– Хорошо! – сказал он. – Отпечатайте для него письмо.

Он развернул голубую картонную папку и принялся диктовать:

«Месье Филиппу Сериньяну… Адрес вы знаете… Предмет: покупка вашего участка, находящегося в Ландах… Адрес вы также знаете…»

Он замолчал и склонился над четырьмя листками, из которых состояло все досье.

«Я готова, месье», – продребезжало в переговорнике.

Директор откашлялся, прищурил свои заплывшие жиром глазки и на одном дыхании продиктовал:

«…Вследствие нашего соглашения и ввиду окончательного подписания купчей, которое должно состояться через несколько недель, мы были бы очень вам признательны, если бы вы связались либо с нами, либо напрямую с мэтром Маржеридом. Последний укажет вам, какие документы необходимы для составления купчей, и назначит вам встречу в удобное для вас время. В ожидании ответа и т. д. и т. п.».

Секретарша перечитала письмо. Директор дал добро, затем, в последний момент, передумал:

«В вежливой формулировке засвидетельствуйте наше почтение мадам Сериньян!»

Глава 9

Филипп закончил печатать письмо нотариусу Аркашона и уже собирался приколоть к нему свидетельство о смерти, когда в кабинет вошла Раймонда. В руке она держала листок бумаги и небрежно вскрытый конверт.

– Только что вынула из почтового ящика. Покупатели участка просят тебя встретиться для подписания…

Филипп быстро пробежал глазами письмо и поморщился. Немедленно передать документы, необходимые для составления купчей, он, разумеется, не мог.

– Сначала нужно, чтобы нотариус Аркашона оформил все в соответствии с законом, – сказал он. – А для этого еще не подошло время.

Было 20-е ноября. Срок, указанный в соглашении, истекал 31-го декабря, однако рождественские праздники сокращали его на целую неделю.

– А ты не можешь, в связи с изменившимися обстоятельствами, попросить у них какого-нибудь продления? – посоветовала Раймонда. – У тебя могут быть разные семейные дела, которые необходимо уладить, хлопоты с наследством.

– Я об этом думаю, – ответил он. – Только в этом случае будет лучше…

Он выудил сигарету из пачки «Голуаз» и не спеша закурил, давая своим мыслям время на то, чтобы оформиться в нечто определенное. С одной стороны, было бы лучше, если бы его отношения с парижскими покупателями пока ограничивались эпистолярным жанром, поскольку встреча могла вызвать нежелательные вопросы. С другой стороны, следовало расшевелить нотариуса в Аркашоне.

– Я пошлю им ответ оттуда, – закончил он вслух. – Как будто меня не было в Париже. Одновременно встречусь с нотариусом.

– Значит, ты поедешь в Аркашон?

– Всего на два-три дня.

– А как же я?

Раймонда была в растерянности. Перспектива остаться одной совсем не улыбалась ей, и по мере того, как она становилась явственнее, ее охватывал необъяснимый ужас. Больше всего она боялась ночи, пустого дома, тишины, темных закоулков, которые она уже заселила привидениями.

– Ты же знаешь, я всегда была такой трусихой. Она обошла вокруг стола и уселась к Филиппу на колени. От недавнего примирения у нее сохранилось чувство благодарности. Даже для Филиппа, считавшего, что их объятия не сообщат ему уже ничего нового, вчерашняя ночь явилась откровением, поразила необузданностью чувств.

Раймонда нежно обняла его за шею. Он гладил рукой свежее бедро, терявшееся в хаосе кружевного белья.

– Возьми меня с собой в Аркашон, – прошептала она. Он убрал руку и прикрыл голые ноги полами халата.

Зарождавшееся в нем желание угасло. Вновь зажигая оставленную в пепельнице сигарету, он буркнул:

– Чтобы нас увидели вместе, ты шутишь?

– Я сказала Аркашон, но имела в виду дом твоего дядюшки Антуана, – затараторила она вновь, прежде чем он успел ответить ей категорическим отказом. – Никто меня там не увидит… Если тебе придется задержаться там на два или три дня, ты сможешь запросто приезжать туда по вечерам. Я боюсь оставаться здесь одна, ночью, – добавила она, прижимаясь к нему всем телом и вздрагивая. – Не знаю, смогу ли я вынести без тебя этот кошмар.

Он отстранил ее от себя и встал, погруженный в раздумье. Ему тоже не хотелось оставлять ее одну. Предоставленная сама себе, она могла поддаться панике, вызванной какой-либо опасностью, пусть даже воображаемой. Какой еще номер она способна будет выкинуть, случись что-нибудь непредвиденное?

– Конечно, – пробормотал он, – если уехать на машине, ночью…

Она затрепетала от радости.

– Ты возьмешь меня, возьмешь?

– Я не сказал «да».

Он возражал ради проформы, она поняла это, и удвоила свои ласки. На долю секунды у него мелькнула мысль, что он напрасно поддался ее влиянию, однако предыдущие опасения показались ему вполне достаточными, чтобы оправдать свое решение.

– Укатим сегодня же вечером. Будем ехать всю ночь.

Она прыгнула к нему на шею и стала благодарить так страстно, что даже если у него и оставалась еще какая-то неуверенность, она очень быстро растворилась в их общем удовольствии.

Раймонда была как ребенок, которого собираются повести в цирк: охваченная нетерпением, она не могла усидеть на месте, каждые пятнадцать минут поглядывала то на одни, то на другие часы, висевшие в доме. В 15 часов она была уже готова. Одетая с ног до головы, накрашенная и тщательно причесанная, она вновь стала элегантной, даже изысканной в своем платье из черного джерси, плотно облегавшем округлости ее тела.

Филипп с восхищением посмотрел на нее и не смог удержаться от сравнения: несмотря на существенную разницу в возрасте, Люсетта не в состоянии была соперничать с ней. В то же время его удивляло, что сегодня она не подала еще никаких признаков жизни.

«Уж не обидел ли я ее вчера, отказавшись от закусок?»

В любом случае, наверное, следует предупредить брата и сестру о том, что он уезжает? Он поделился с Раймондой, и она спросила резким, так хорошо знакомым ему тоном:

– Так кого ты хочешь предупредить, Робера или Люсетту?

Увидев, что он нахмурился, она сразу прикусила язык.

– Прости… Я – идиотка. Если ты считаешь, что им следует сообщить, сообщай.

– Так будет лучше, – сказал он и взял трубку. – Иначе это неожиданное исчезновение может их встревожить.

Он позвонил Роберу на фабрику игрушек, сказал, что ему нужно уладить кое-какие дела в провинции и обещал позвонить сразу, как только вернется. Со своей стороны Робер сообщил ему, что Люсетте пришлось поехать в отдаленный пригород к неожиданно захворавшей тетушке.

Раймонда, взявшая трубку второго телефона, иронично прошептала:

– Так вот почему она не удостоила тебя сегодня своим визитом!

– Замолчи! – выдохнул Филипп, прикрыв микрофон ладонью.

На другом конце провода Робер, очевидно, расслышал шушуканье, потому что спросил:

– Алло!.. Алло!.. Ты не один?

– Нет, нет, старина, – поспешил ответить Филипп, испепеляя Раймонду взглядом. – У меня никого.

– Мне показалось… наверное, помехи на линии.

И Робер в продолжение темы визита своей сестры к тетушке сказал:

– Кстати, о визитах… Знаешь, кто приходил ко мне сегодня утром на фабрику? Ни за что не угадаешь…

Он сделал паузу для пущего эффекта, а затем обронил:

– Малыш-инспектор.

– Шабёй?

– Он самый.

Филипп сел на угол стола. Раймонда оперлась на его плечо. Он слышал ее стесненное дыхание совсем рядом со своим свободным ухом.

– Что еще ему от тебя было нужно? – спросил Филипп, следя за своим голосом, у которого была тенденция фальшивить. – Я думал, все уже кончено, и мне не будут больше надоедать.

– Успокойся, ты здесь ни при чем!.. Представляешь, когда он приходил к нам домой, он проявил большой интерес к игрушкам и их изготовлению. Я пригласил его прийти ознакомиться с документацией. Конечно, все это пустые разговоры… Он поймал меня на слове, и сегодня утром я отделался тем, что провел его по цехам. Когда он не при исполнении своих служебных обязанностей, он не так уж и антипатичен, – сказал в заключение Робер.

Затем, неожиданно перескакивая на новую тему, спросил:

– Так когда ты уезжаешь?

– Сразу… как только скажу тебе «до свиданья».

– А я тут разболтался! – воскликнул Робер. – Не буду тебя больше задерживать.

Он пожелал другу счастливого путешествия и закончил разговор. Тяжело, как если бы он хотел раздавить аппарат, Филипп положил трубку, после чего парочка сидела какое-то время молча.

– Уф! – выдохнула наконец Раймонда. – Душа ушла в пятки.

На телефонной трубке еще блестели жирные следы от вспотевших пальцев, которые ее только что держали. Машинальным жестом Филипп смахнул их и только тогда обнаружил, что держит в руке свой носовой платок, которым он успел уже вытереть пот со лба.

– Ты испугался, да, милый?

Раймонда по-матерински обняла его. Ему стало стыдно за свою слабость и он грубо одернул ее:

– Испугался… сначала да, но не больше, чем ты. Она была его публикой, ему предстояло сыграть до конца свою роль, и острое чувство того, что он ни в коем случае не должен ее разочаровывать, тотчас вернуло ему уверенность в себе.

– Будь у меня минуты две на раздумье… Робер говорил мне, что Шабёй хочет посетить фабрику…

Он лгал, и в глубине души не мог не находить любопытным, почти чудаковатым этот интерес инспектора к производству игрушек.

«Как бы там ни было, – успокаивал он себя, – дело закрыто, и не этому сопляку…»

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он сочинил ответ покупателям участка, сообщив им о постигшем его несчастье, о семейных делах, задержавших его в Аркашоне и вызвавших небольшую задержку с подписанием купчей… Он несколько раз переделывал начало письма, взвешивая каждый термин, добиваясь наиболее точного попадания в цель. Когда был готов окончательный вариант, день клонился уже к вечеру, скудный свет быстро отступал перед надвигающейся темнотой.

На кухне Раймонда укладывала банки с консервами в старую картонную коробку.

– Я собрала также небольшой чемоданчик… Только самое необходимое для нас с тобой… Он наверху.

Она поднялась за ним и спустилась в пальто и шляпке, что были на ней, когда она вернулась из Рио-де-Жанейро.

– Скоро едем?

Умеряя ее нетерпение, Филипп подошел сначала к окну гостиной. Темнота теперь была полной. Усилившийся к ночи мороз погрузил весь жилой квартал в своего рода ледяное оцепенение. Если не считать маневрировавшего за решеткой сада автомобиля, проспект был совершенно пуст.

– Я подгоню машину к крыльцу. Только смотри, – предупредил он, надевая пальто, – не показывайся, пока я сам за тобой не приду.

Погасив свет в прихожей, он, нагруженный чемоданом и картонной коробкой, направился к выходу.

– Я скоро вернусь.

Он вышел и прикрыл за собой дверь, не заперев ее на ключ.

Раймонда вернулась в гостиную, чтобы поправить шляпку перед зеркалом, висевшим над камином. Она хотела быть красивой уже по одной лишь причине, что ей доставляло удовольствие быть красивой. После нескольких дней заточения эта поездка была для нее не просто возможностью развеяться, это было бегством к свободе.

Шляпка очень ей шла, и пальто сидело великолепно. Она взяла из сумки расческу, поправила растрепавшиеся пряди волос, затем села в кресло, зажгла сигарету «Пел-Мел» и, честно выполняя приказ, стала ждать возвращения Филиппа.

Сигарета была наполовину выкурена, когда в дверь позвонили. Изумленная, Раймонда отреагировала не сразу.

Когда звонок раздался во второй раз, она встала, чтобы убежать наверх, и вдруг застыла на пороге гостиной, неподвижная, как статуя. Дверь на улицу была открыта, в коридор входил мужчина.

Он был удивлен не меньше ее этой неожиданной встрече, и несколько секунд они молча разглядывали друг друга.

Целой вечностью показались эти секунды Раймонде, внутри у нее все похолодело.

– Прошу прощения, – вымолвил, наконец, незнакомец… – Я позвонил… Внутри горел свет… Я повернул ручку…

Глава 10

Было так холодно, что проспект, казалось, освещается конусами замороженного света, пришпиленного к верхушкам фонарей. И ни одной живой души на всем протяжении улицы…

Филипп припарковал машину к тротуару, затем, не выключая мотора, поспешил в дом. Он приоткрыл дверь, в последний раз убедился, что поблизости никого нет и просунул голову в дверной проем, чтобы позвать Раймонду.

Он услышал мужской голос, который поначалу не узнал, и первой его мыслью было, что Раймонда включила радио. Однако он тотчас понял, что ошибся. Голос был реальным, живым и доносился не из приемника. Голос звучал в гостиной.

Не раздумывая, не успев даже испугаться, Филипп на цыпочках проскользнул в прихожую, бесшумно закрыл дверь и прислушался.

– Простите, мадам, если я напугал вас, – говорил мужчина. – Я хотел бы видеть месье Сериньяна.

В зеркале затемненной прихожей отражался светящийся прямоугольник распахнутой двери гостиной и, в глубине, часть комнаты: два кресла из зеленого бархата, добрая половина круглого столика, украшенного столешницей, угол беломраморного камина и рядом с ним – посетитель, повернувшийся спиной к выходу.

– Я полагаю, месье Сериньян где-то поблизости… Произнося эти слова, мужчина слегка повернулся, и на синем фоне обоев обозначился профиль инспектора Шабёя!

Филипп качнулся. Стены, потолок и пол разъехались в стороны, понеслись перед ним в головокружительном вихре… Ему показалось, что он парит в огромном пустом пространстве, поднимаясь все выше и выше, затем, с той же головокружительной скоростью, потолок, пол и стены начали сближаться…

Тем временем отчетливый голос Раймонды эхом отозвался у него в ушах:

– Месье Сериньян пошел за машиной… Мало-помалу вокруг Филиппа все возвращалось к нормальным пропорциям, предметы вновь обретали устойчивость. Он прислонился к перегородке. Зеркало посылало ему изображение ярко освещенной гостиной, и он, скрываемый темнотой, наблюдал за полицейским, который теперь стоял, повернувшись к нему на три четверти.

– Вы приятельница месье Сериньяна? – спросил полицейский.

Должно быть, он уже отрекомендовался, так как Раймонда ему ответила:

– Нет, господин инспектор, скорее приятельница мадам Сериньян… То есть была ее приятельницей. Какое несчастье, не правда ли?

Филипп не мог поверить, что этот спокойный, взвешенный, тембрально точно окрашенный голос принадлежит Раймонде.

– Я как раз собралась уходить, – продолжала она. – Месье Сериньян предложил отвезти меня на своей машине.

Она переместилась и, в свою очередь, вошла в поле зрения зеркала. В шляпке и пальто, с перчатками в руке, она действительно очень напоминала готовую вот-вот уйти посетительницу. Никаких следов волнения на лице. Еще не совсем оправившись от удивления, Филипп вынужден был признать, что он ее недооценивал.

Наступила короткая пауза, во время которой Шабёй размахивал своей папкой для документов, держа ее в опущенной вниз руке. Он казался едва ли не подростком рядом с этой важной и красивой дамой, которая была выше его на несколько сантиметров и перед которой он, вероятно, немного робел. Вероятно, чувствовала это и Раймонда?

Однако удастся ли ей одурачить полицейского окончательно? Как тот не почувствовал той очевидной истины, с которой столкнулся буквально нос к носу? Он покосился на дверь, словно опасаясь возвращения хозяина дома, и спросил:

– Поскольку вы были приятельницей мадам Сериньян, она вам, разумеется, доверяла свои тайны?

Раймонда вздернула свои четко очерченные брови.

– Какие тайны?

– Женские секреты… Ну в смысле… О ее супружестве… о ее отношениях с мужем.

– Господин инспектор!

Возмущение Раймонды было таким естественным, что Шабёй, сконфуженный, сам стал похож на лжесвидетеля.

– Вы неверно меня поняли, мадам, – поспешил исправиться он. – Я хочу поговорить о ее проблемах в супружестве.

– У нее не было никаких проблем такого рода.

– Разве не грызлись они с мужем, как кошка с собакой?

Возмущение мгновенно переросло в негодование:

– Каким это злым языкам понадобилось распространять такие слухи? Наоборот, они обожали друг друга… Они не представляли себе жизни друг без друга… – Грустная улыбка скользнула по ее губам. – Вот почему я вам и сказала, что произошло большое несчастье.

Восхищение Филиппа все возрастало. Ему открывалась неизвестная Раймонда – находчивая, хладнокровная. Полицейский решил сменить тему.

– С Робером и Люсеттой Тернье вы знакомы?

– Нет, но мадам Сериньян рассказывала мне о них… Месье Тернье работает, кажется, на фабрике игрушек. Он приятель месье Сериньяна.

– А его сестра?

– Сестра?

Уловив в голосе Раймонды легкое замешательство и опасаясь, как бы она не наговорила лишнего, Филипп решил, что пора вмешаться. Он с шумом распахнул дверь на улицу, хлопнул ею и крикнул из прихожей:

– Ну вот! Машина готова.

Входя в гостиную, он заметил, как Раймонда вся напряглась, побледнела. Она ведь не могла знать, что он тоже вступает в игру, притворяясь удивленным.

– Господин инспектор, вот те на! Не ожидал встретить вас здесь.

Затем, кланяясь Раймонде, изрек:

– Прошу меня извинить. Пришлось немного повозиться с зажиганием. Такой мороз, что машина ни за что не хотела заводиться.

– Неважно… Мы тут немного поболтали. – Она пристально посмотрела на Филиппа. – Если вы заняты, я могу вернуться домой одна.

– Отчего же, мадам, ведь я обещал отвезти вас.

И чтобы окончательно ее успокоить, он сказал полицейскому, еще не промолвившему ни слова.

– Мадам была очень дружна с моей женой.

– Да, да, я знаю, – сказал Шабёй, думая о чем-то своем.

– Уже поздно, я обещал мадам, что отвезу ее… Если вы не против, мы могли бы встретиться в другой День.

У Раймонды отлегло от сердца. Невидимая нить связывала ее с Филиппом. Они обменивались флюидами, настраивавшими их на одну длину волны. Они владели ситуацией, играя с коротышкой-инспектором, как парочка жирных котов с мышкой. Они испытывали пьянящее чувство неуязвимости.

Раймонда одарила полицейского обворожительной улыбкой.

– Все в ваших руках, господин инспектор.

– Если бы вы не слишком торопились…

«Ты торопишься, очень торопишься!..» Филипп, напрягаясь изо всех сил, мысленно посылал ей свой приказ… «Будь понастойчивее, и мы от него избавимся!»

Впрочем, разве не на это были направлены их усилия? К его ужасу она ответила:

– Пожалуйста… У меня есть несколько минут.

Она была неподражаема в своей простоте, и Филипп подумал, не ударил ли этот ощущаемый и им самим хмель в голову Раймонде настолько, что она совсем потеряла чувство реальности.

– Я могу подождать здесь, – продолжала она, – пока вы будете беседовать с господином инспектором у себя в кабинете…

«Дура! Трижды дура!» Филипп в душе поносил ее на чем свет стоит. «Теперь этот легавый будет торчать здесь весь вечер, и неминуемо настанет момент, когда ему придет в голову проверить ее удостоверение личности».

Но он не мог оспаривать ее решение, тем более что Шабёй встретил его с восторгом:

– Отлично!.. Все устраивается… Я готов следовать за вами, месье Сериньян.

Выходя из гостиной, Шабёй обернулся:

– Это не надолго, мадам.

Он почти расшаркивался перед ней. А оказавшись в кабинете, даже пробормотал: «Она прелестна», затем, словно освобожденный от этого подавлявшего его личность присутствия, вновь обрел свою обычную надменность.

– Месье Сериньян…

– Господин инспектор, – перебил его Филипп, – только один вопрос: вы здесь с официальной миссией?

Поколебавшись несколько секунд, тот честно признался:

– Нет!

– В таком случае я вас прошу быть покороче. О чем идет речь?

– Ну так вот, – сказал Шабёй. – Сегодня утром месье Тернье был так любезен, что показал мне свою фабрику. Интересное, очень интересное это занятие – производство игрушек… Создается впечатление… как бы это сказать… что сбылась твоя давнишняя мечта… ты словно попадаешь в мастерские Деда Мороза…

«Еще и поэт, ко всему прочему, – подумал Филипп. – Да, сегодня он явно какой-то другой!»

– В ходе нашей бессвязной беседы, – продолжал Шабёй, – месье Тернье обмолвился, что вы с супругой намеревались совершить путешествие в Бразилию…

– Да, верно. И что же?

– Нельзя ли поинтересоваться причинами? Широким жестом Филипп указал на полки своего книжного шкафа.

– Ответ вот здесь, в книгах, которые вы видите. Посетив цеха Тернье, вы осуществили давнишнюю детскую мечту… Моя мечта – это Латинская Америка. Тем более что я, как вы знаете, писатель.

Он замолчал, чтобы взять сигарету из пачки «Голуаз», которая валялась рядом с пишущей машинкой. Шабёй набивал трубку.

– Вы по-прежнему собираетесь туда поехать?

– Возможно. Друзья мне настоятельно рекомендуют сделать это.

– Когда отъезд?

– Я сказал «возможно»… Как я могу вам назвать сейчас точную дату?

– Вы поедете… один?

Намек был лишь слегка замаскирован. Уже готовый рассердиться, Филипп подумал вдруг о шаткости своего положения, их положения с Раймондой. Не думал ли о Раймонде также и инспектор, задавая свой вопрос?

– Очевидно, – ответил Филипп, не замечая наглости.

– Очевидно, – повторил полицейский, раскуривая трубку.

Пресный запах светлого табака распространился по комнате.

– С первого дня работы в полиции, – вновь заговорил он, выпячивая грудь, словно у него за плечами была длинная и блестящая карьера, – с самого первого дня я всегда поражался ненадежности свидетельских показаний…

Его мысль прозвучала совсем невпопад, но он, по-видимому, был удовлетворен таким переходом, потому что сказал:

– Так и с Тернье, если бы я захотел… Вопрос профессионального мастерства, не так ли… – Он вскинул свою маленькую головку и выдохнул в потолок большой клуб дыма. – Мне почти удалось заставить его сказать, что он не так уж и уверен в том, что вы приезжали в Мулен в ту субботу, когда случилась трагедия.

Он блефовал. Чтобы понять это, достаточно было взглянуть на его хитрое выражение лица. Поэтому Филипп ответил примерно в том же духе:

– Testis unus, testis nullus, [16]где-то я это уже читал. Шабёй покосился на него краем глаза.

– В вашем случае, например… – Можно было подумать, что он читает лекцию по криминологии неофиту. – В вашем случае основным является свидетельское показание Люсетты Тернье. Она вас встречает, она подтверждает время вашего приезда…

– Какую же тогда роль вы отводите ее брату?

– Если я правильно понял, Робер Тернье прибыл гораздо позже.

– Значит, вы плохо поняли, – отрезал Филипп. – Они оба были там.

«Testis unus, testis nullus». Почему полицейский так настойчиво стремился разрушить алиби, которое никто не подвергал сомнению? Филипп припер его к стенке:

– Это Робер вам сказал, что он пришел позже? Попав в собственную западню, Шабёй попытался выбраться из нее:

– Я этого не говорил… Вы неверно истолковали…

– Я ничего не придумываю… Я повторяю ваши же слова, а вы обвиняете меня в неверном их истолковании.

– Ну, скажем, я неточно выразился, – извинился Шабёй, продолжая давать задний ход. – Человеку свойственно ошибаться… Я едва успел просмотреть его показания.

– Тогда мой вам совет: перечитайте их! И сами выиграете время и не будете отнимать его у других.

Несмотря на его добрые намерения, Филипп распалялся. Разговор грозил принять неприятный оборот. По разным, почти взаимоисключающим причинам ни одному из мужчин этого не хотелось, и чтобы вконец не разругаться, они умолкли.

На какое-то время забытая в пылу спора Раймонда, находившаяся в соседней комнате, вновь выступила на передний план тревог Филиппа. Он опасался той минуты, когда все трое соберутся вместе, и поскольку этого нельзя было избежать, а также потому, что он считал позиции Шабёя весьма непрочными, Филипп решил расставить точки над «i» как можно скорее, до того как полицейский успеет снова овладеть собой.

– Если это все, что вы хотели узнать…

Он форсировал ход событий, нервничал, вымученно улыбался, не в силах сделать свою улыбку более приветливой. «Главное, – говорил он себе, – это поскорее выпроводить его… пока у него не возникло желания заглянуть в паспорт Раймонды». И что за дурь на нее нашла?.. Непременно надо надрать ей уши… если все закончится хорошо.

Он внушал самому себе: «Все будет хорошо!.. Все должно быть хорошо…»

Однако в прихожей он вдруг почувствовал слабость. Он испугался, что замысловатая конструкция, сооруженная в поддержку преступления, рухнет и похоронит под обломками и его самого, и его сообщницу. Задыхаясь от волнения, он вошел в гостиную.

Комната была пуста!

Глава 11

О недавнем присутствии Раймонды в гостиной свидетельствовал лишь окурок «Пел-Мел», еще тлевший в пепельнице, да оставленный на виду на круглом столике листок, вырванный из блокнота. Своим вытянутым элегантным почерком посетительница начертала на клочке бумаги несколько строк…

«Дорогой друг.

Я не могу, к сожалению, ждать окончания вашей беседы, так как на самом деле очень тороплюсь. Простите мне мою маленькую ложь и то, что я ухожу не попрощавшись, но я не хотела мешать вашему разговору с господином инспектором, который, очевидно, имеет сообщить вам нечто важное.

Думаю, мне не составит труда поймать такси где-нибудь поблизости. На прощание примите еще раз мои соболезнования в связи с постигшим вас несчастьем. Я знаю, как вы были привязаны друг к другу. Пускай же память о нашей дорогой усопшей служит вам такой же поддержкой, как если бы она была еще жива. Я же буду продолжать соединять вас в моих молитвах.

Симона Леруа»

Конструкция не рухнула. Напротив, она стала еще прочнее. Освобожденный от давившего ему на грудь бремени, Филипп глубоко вздохнул.

– Итак, – сказал Шабёй, обозленный, как никогда, – она ушла… Почему?

Не говоря ни слова, Филипп протянул ему записку. Про себя же подумал: «Гениально… Она просто умница!»

Предав ее проклятию, он теперь безмерно восхищался ею. Она не только нашла способ улизнуть, избежав таким образом нежелательных вопросов, но и слова послания были подобраны так точно, что сразу направляли мысли полицейского в нужное русло. И даже сама подпись являлась, очевидно, способом сообщить Филиппу фальшивое имя, которым она сама себя окрестила.

– Жаль! – буркнул Шабёй, раздосадованный. – Если бы я знал, что она уйдет, я бы не стал вас задерживать.

Он перечитал записку. Заключительные фразы, вероятно, произвели на него особенно глубокое впечатление, так как он с проникновенным видом покачал птичьей головкой.

– Вы позволите? – сказал Филипп, беря письмо. Он, в свою очередь, перечитал его, затем с сокрушенным видом сложил пополам и сунул к себе в карман.

– Она была очень дружна с мадам Сериньян?

– Не могу вам сказать точно, – не моргнув, ответил Филипп. – Женская дружба вспыхивает неожиданно и так же быстро гаснет.

Он прибегнул к литературным изыскам, дабы поддержать уже затухавший разговор. У него не было конкретного предлога, чтобы выпроводить Шабёя, и теперь, когда опасность миновала, он готов был вытерпеть все.

– Тем не менее она женщина… как бы это сказать… – Шабёй подыскивал слово, как и раньше, когда хотел выразить свои чувства после посещения фабрики игрушек. – Женщина тонкая… умная… Думаю, не ошибусь, если назову ее натурой исключительной… Я бы хотел еще раз увидеться с ней…

Какого порядка были его сожаления, профессионального или сентиментального?

– Она замужем? Филипп кивнул.

– За чиновником или банковским служащим. – Он фантазировал, но осторожно, отвечая весьма уклончиво, дабы оставить себе путь к отступлению. – Мы семьями не встречались, и с ее мужем я не знаком.

– Я все-таки запишу ее адрес, – сказал Шабёй, раскрывая папку, которую он, войдя, положил на камин.

Критический момент наступил. Филипп вынул записку из кармана, пробежал ее глазами, воскликнул:

– Адреса она, к сожалению, не оставила! Шабёй перестал рыться в папке.

– Не станете же вы меня уверять, что не знаете его?

– Именно так!

И с обезоруживающей непринужденностью Филипп добавил:

– У меня нет адресов подруг моей жены. Я знаю только, что Леруа живут где-то в 17-ом округе, не более того.

Инспектор украдкой бросил на него подозрительный, в высшей степени официальный взгляд.

– Разве вы не собирались отвезти ее домой?

– Ну и что же?

Атмосфера снова накалялась. Шабёй ухмыльнулся:

– Хотел бы я знать, как можно к кому-то поехать, не зная адреса?

– Очень просто, – возразил Филипп. – Спросив его, садясь в машину.

Он повысил тон:

– Надеюсь, вы не станете подозревать меня в том, что я скрываю от вас адрес мадам Леруа.

Шабёй яростно дернул молнию своей папки.

– Телефон у нее есть?

Получив лишь неопределенный жест вместо ответа, он задал вопрос по-другому:

– У мадам Сериньян он не может быть записан?

– Возможно, – сказал Филипп. – Я поищу и если найду, сообщу вам. – Он хитровато улыбнулся и едва ли не панибратски похлопал своего собеседника по плечу. – Мадам Леруа – очаровательна, и я понимаю ваше желание еще раз увидеться с ней.

Он не без удовольствия увидел, как Шабёй покрывается краской и отводит глаза. Филипп решил сохранять свое превосходство до конца.

– О, черт! – воскликнул он, хлопнув себя по лбу. – У меня же мотор в машине работает… Надо, пожалуй, выключить… Вы подождете здесь или…

– Я ухожу… ухожу, – сказал Шабёй.

Он надел толстые меховые перчатки, поднял воротник пальто, которое так и не снял, и вышел вслед за Филиппом.

На тротуаре они расстались. Филипп, который ничего на себя не накинул, дрожал от холода. Он выключил зажигание, закрыл машину и быстро вернулся в дом.

Запирая дверь на засов, он рассмеялся беззвучным смехом. Раймонда и он хорошо поработали. Раймонда особенно! Только куда она пошла, где он сможет ее найти?

– На сей раз, милый, ты не посмеешь сказать, что не струхнул!

Голос упал сверху, да так неожиданно, что Филипп резко повернулся. Раймонда спускалась по лестнице… Они бросились в объятия друг к другу.

– Ты была восхитительна, дорогая, неподражаема, великолепна…

Ни один из эпитетов не устраивал его в полной мере, она же выслушивала похвалы с полуопущенными веками, томно потягиваясь, как кошка, которую гладят.

– Если бы ты знала, – сказал он, – как я рассвирепел, когда ты предложила подождать.

Она тихонько рассмеялась, укусив его за ухо.

– Может, этого и не было видно, – созналась она, – но я вся дрожала от страха. Мне придало уверенности то, что ты сразу понял, что я выдала себя за подругу.

– Просто я слышал часть вашего разговора…

Они вернулись в гостиную, живо обмениваясь впечатлениями, поздравляя друг друга, соединяясь в радости, которую принес им их успех.

Записка псевдо-Симоны Леруа, которую Филипп бросил в камин, тоже радостно вспыхнула.

Раймонда, исчезнув на минуту в кухне, вернулась с двумя бокалами и бутылкой шампанского. Озорничая, они чокнулись за здоровье инспектора, за его бестолковость и за его нежные чувства к прекрасной мадам Леруа… Успех ударил им в голову даже больше, чем хмельной напиток.

Часы пробили семь. Раймонда опустошила свой бокал и встала.

– Милый, уже поздно. Пора, наверное, ехать. Филипп нахмурился.

– Ты по-прежнему жаждешь составить мне компанию? _ А ты уже не хочешь? – захныкала она. – Почему, скажи? Что я сделала? Ты можешь меня в чем-то упрекнуть?

Раймонда плохо переносила шампанское, и он приготовился увидеть, как она зальется слезами.

– Ты же прекрасно знаешь, что нет. Ты вела себя выше всяких похвал.

– Тогда почему ты отказываешься брать меня с собой?

Он ничего подобного не говорил, но раз уж она сама допускает такую возможность…

– Визит инспектора заставил меня задуматься. Немного захмелевшая, она обратила в шутку малодушие своего собеседника:

– Пф… Из-за какой-то случайности.

– Случайность, которую пустяк мог превратить в катастрофу! Мы не застрахованы ни от каких случайностей.

Эта по крайней мере открыла Филиппу глаза на то, какую оплошность он совершит, взяв Раймонду с собой.

Любой, даже безобидный инцидент, случайная встреча… Да разве можно все предусмотреть!

– Кто нам докажет, что Шабей принял за чистую монету все, что я ему наговорил? – продолжал он. – А если у него возникнут сомнения относительно наших с тобой отношений, или он не поверил, что я не знаю твоего адреса… А если он сейчас караулит нас на улице?

– Хорошенький же вид у него будет в такой холод, – съязвила Раймонда.

– А какой вид будет у тебя в тот момент, когда он приедет нас арестовывать? Какие объяснения ты ему предоставишь, если он поинтересуется причинами нашего шарлатанства?

Без зазрения совести, ибо он ничуть не сомневался в своей правоте, Филипп сеял тревогу в душе Раймонды.

– А если, в довершение всего, он отвезет нас в комиссариат. Ах, да, тогда идиотский вид будет уже у нас с тобой!

Раймонда снова упала в кресло, все оборвалось у нее внутри…

– Я поеду один и постараюсь обернуться быстро, – сказал Филипп. – Еду всю ночь, завтра днем встречаюсь с нотариусом и сразу же назад… в общем, ты остаешься одна лишь на одну ночь.

Она все еще продолжала хмуриться.

– А если он тебя не примет, если он куда-нибудь уехал на несколько дней?

– Еще не поздно позвонить… У меня где-то был записан его номер…

– Тогда звони прямо сейчас.

Это означало косвенное принятие условий Филиппа, а значит, и отказ сопровождать его в поездке.

– Ты смелая, – сказал он и поцеловал ее. – Смелее, чем я предполагал.

Теперь он знал, что ее вполне можно оставить на некоторое время одну.

С Аркашоном он связался почти мгновенно. Нотариус ему ответил лично, и встреча была назначена на утро следующего дня. Филипп бодро повесил трубку. Все шансы были на его стороне, и он рассчитывал умело ими воспользоваться.

– Чем раньше я уеду, тем будет лучше.

Он оделся потеплее и дал последние инструкции: свет включать только в спальне, окно которой должно быть занавешено одеялом. Когда они погасили все лампы на первом этаже, Раймонда, в темноте, прижалась к нему и прошептала:

– Будь осторожен. И поскорее возвращайся!

Ей очень хотелось задержать его еще ненадолго, но он проявлял нетерпение, и она отступила. Снаружи двигатель несколько раз чихнул, поплевался, прежде чем согласился завестись.

Раймонда заперла дверь на два оборота ключа и стояла в прихожей до тех пор, пока удалявшийся шум мотора не растаял совсем в отдаленном гуле городских улиц. На ощупь она добралась до лестницы и поднялась в спальню, где пахло затхлым.

«Моя камера», – с горечью подумала она. Толстые ковры и одеяло на окне заглушали шумы и создавали впечатление полной изоляции от внешнего мира. Сегодня вечером Раймонда была к этому особенно чувствительна!

Стоя перед зеркалом шкафа, она смотрела на отражение элегантной, нарядно одетой женщины, приготовившейся выйти в свет. Та тщательность, с какой она привела в порядок свой туалет, только увеличивала разочарование. Ее ресницы увлажнились. Она принялась неистово срывать с себя одежду, разбрасывая ее по всей комнате.

Одна из туфель опрокинула колумбийскую керамическую вазу, которой очень дорожил Филипп. Встревоженная, она подбежала и подняла ее. Предмет не пострадал, однако этот эпизод отвлек Раймонду и немного успокоил. Надев кимоно из красного шелка, которое было для нее в каком-то смысле тюремным платьем, она растянулась на кровати.

Ей не хотелось ни есть, ни читать, ни слушать радио. Ей было скучно. Устремив взгляд в пустоту, она курила, перебирая в голове одни и те же мысли, которые, однако, по мере того, как шло время, становились все мрачнее.

В одиннадцать часов, вооружившись миниатюрным карманным фонариком, размером не больше спичечного коробка, она спустилась на первый этаж. Телефон звякнул один-единственный раз, как это бывает, когда снимаешь трубку, а затем послышались гудки, казавшиеся непомерно длинными в ночной тишине. Когда Раймонда вновь поднялась наверх, на ее лбу образовалась складка озабоченности.

Кровати она предпочла кресло, но и там ей было не лучше, и она принялась расхаживать по комнате. Несмотря на позднее время.

Заснуть она не могла, да и не хотела, по крайней мере до тех пор, пока не сможет дозвониться по тому номеру, который так тщетно набирала.

Шло время, она нервничала все больше и больше. В четверть второго, не выдержав, вернулась в кабинет и снова набрала номер Тернье… Трубку на другом конце провода взяли не сразу…

– Алло! – произнес сонный голос.

Прижав трубку к уху, Раймонда молчала, сдерживая дыхание.

– Алло! Алло! Кто у телефона? Алло! Какой номер вам нужен? Алло!

Разочарованная, Раймонда нажала на рычаг. Ей ответил мужчина, очевидно Робер, тогда как она надеялась услышать Люсетту, которая одним своим присутствием доказала бы ей, что Филипп действительно едет один по дороге на Аркашон.

Терзаемая сомнениями, снедаемая ревностью, которую вынужденное одиночество только обостряло, она не сомкнула глаз всю ночь. Совершенно разбитая, она уснула лишь на рассвете, погрузившись в кошмары, безвольным зрителем которых она стала… Ей снились Люсетта и Филипп, сидящие бок о бок в машине, нежно прижавшиеся друг к другу… Люсетта и Филипп в гостиничном номере, целующиеся сколько душе угодно!.. Люсетта, совершенно голая, на кровати, в непристойной позе… Филипп, ласкающий ее, осыпающий поцелуями. Снова Филипп и Люсетта, хохочущие во все горло и показывающие на нее пальцем…

Она проснулась, потная, разбитая, с неприятным привкусом во рту, ненавидя их так сильно, будто видела их не во сне, а в действительности. От ревности она не находила себе места.

Нетвердой походкой Раймонда добралась до ванной и прыгнула под душ, как отчаявшаяся женщина прыгает с моста в Сену. Душ был холодный, почти ледяной. Из ванной она вышла взбодренная физически, но не морально. Позвонить к Тернье она решила после девяти часов, когда Робер уже на фабрике, а Люсетта еще не ушла из дома, если осталась в Париже. Когда Раймонда набирала номер, губы ее шевелились в беззвучной молитве: «Господи, сделай так, чтобы она оказалась дома… чтобы она была там!..»

Она испытала шок, услышав произносимое женским голосом традиционное «Алло!». Но поскольку поднявшая трубку женщина не торопилась заявить о себе, она, коверкая французский, спросила:

– Алло!.. Кто говорят?

У Тернье была прислуга – испанка. Раймонда осмелела.

– Я бы хотела поговорить с мадемуазель Люсеттой Тернье, если можно.

Она собиралась прервать разговор сразу, как только получит положительный ответ. Но испанка на своем жаргоне ответила:

– Муазель Лусетта нет… Уехать… Уже два дня уехать…

Не став слушать дальше, Раймонда повесила трубку. Да в этом и не было никакой нужды. Кошмарный сон стал для нее реальностью!

Глава 12

Поскольку коллега только что закурил свою трубку, а у него не было больше под рукой сигарет «Житан», Грегуар укрылся за противоположным концом стола.

– Продолжая грызть одну и ту же кость, – воскликнул он, – вы кончите тем, что сломаете себе зубы.

– Обо мне не беспокойтесь, – буркнул Шабей, – у меня крепкие зубы.

Уже неделю он занимал часы своего досуга тем, что изучал телефонную книгу и списки избирателей 17-го округа, не теряя надежды найти там след неуловимой Симоны Леруа.

– Если Сериньян обещал вам полистать записную книжку жены, позвоните ему. А то, может, он забыл.

Шабей пожал плечами.

– Забыл? Как бы не так. Я готов дать голову на отсечение, что даже если бы он и знал ее адрес, он бы мне его не сказал. Чтобы насолить мне, во-первых. А во-вторых… – Он сделал паузу, как бы желая придать больше веса своей фразе. – Во-вторых, по некоторым другим причинам, которые могли бы задеть его лично.

Заинтригованный Грегуар придвинулся ближе, невзирая на запах светлого табака.

– Вы полагаете, что… Симона Леруа и Сериньян… они оба…

Его мимика была выразительна. Шабей посмотрел на своего старшего коллегу с таким снисходительным, презрительным и осуждающим видом, какой мог бы быть лишь у профессора, обращающегося к самому неисправимому лентяю в классе.

«Мой бедный друг, – как бы говорил он, – откуда еще вы это взяли?»

– Да ладно вам! – сказал Грегуар. – Что в этом удивительного?

– Если бы вы их видели вместе, вы бы не задали мне этот вопрос. Любой дурак заметил бы, что между ними ничего нет и быть не может.

– Вы говорите о себе или обо мне? – нашелся Грегуар.

Шабей, как правило, слушавший только себя, продолжал:

– Скажу, не хвастаясь, я достаточно наблюдателен, чтобы не дать обвести себя вокруг пальца. Можете мне поверить: этот Сериньян совсем не во вкусе такой женщины, как Симона Леруа.

Запах становился невыносимым.

– Итак, – произнес Грегуар, роясь в пепельнице, в поисках более или менее приличного окурка, – что же вы имели в виду под «другими причинами, которые могли бы задеть его лично?»

– Кто его ближайшие друзья? Тернье?

– Да, пока не доказано обратное.

– И алиби Сериньяна целиком опирается на их показания, так?

– Допустим, – сказал Грегуар, расплываясь в улыбке. Он только что выудил остаток сигареты; это позволит ему продержаться до возвращения дневального, которого он послал в ближайшую табачную лавку.

– Если я хочу увидеться с Симоной Леруа, – снова заговорил Шабей, – то лишь для того, чтобы подробнее поговорить о Тернье. Я не знаю, делилась ли с ней мадам Сериньян своими секретами, но я хорошо видел, как она изменилась в лице, когда я заговорил с ней о Люсетте. К сожалению, в этот момент вошел Филипп Сериньян.

Окурок был таким коротким, что Грегуар, зажигая его, опалил волосы в ноздрях. На его приподнятое настроение это не повлияло.

– Ну вот! – радостно воскликнул он. – Теперь мы садимся на нашего любимого конька! Если невозможно сокрушить подозреваемого номер один, попытаемся сокрушить его свидетелей.

Затем, вновь помрачнев, поскольку окурок оказался гораздо короче, чем ему представлялось, он воспользовался случаем, чтобы отомстить.

– Только дурак осмелится предположить, что Тернье сговорились с Сериньяном убить его жену.

– И надо быть дважды дураком, – метко парировал Шабей, – чтобы думать, что я так думаю. И двух извилин в голове достаточно, чтобы понять: Робер Тернье – честный, не способный совершить дурного поступка… короче, славный малый. Быть может, слишком славный.

Грегуар хотел уязвить самолюбие своего коллеги, а вместо этого сумел лишь вызвать на губах последнего презрительную ухмылку.

– Двух извилин в голове достаточно, чтобы понять, что в частной жизни всем заправляет его сестра… Она – да, это характер, гнусный характер к тому же… Она вертит им, как хочет, и если пожелает, заставит его черное назвать белым. – Он коварно прищурился. – Вы успеваете следить за моей мыслью?

– Продолжайте, – сказал Грегуар без тени обиды в голосе.

Начисто отметая все, что ему мешало, Шабей продолжал сочинять, несмотря на явные противоречия. Он формулировал чудовищные вещи, как то: «Тернье назвал то время, какое назвала ему сестра». Словно Робер был умственно отсталым. Он видел лишь то, что хотел видеть, слышал то, что хотел слышать, и Грегуар понял: спорить – бесполезно.

– Значит, вы считаете, что Люсетта покрывает Филиппа Сериньяна?

– Она влюблена в него, это ясно, как день, и сразу бросается в глаза. Она все время торчит у него дома!

Из-за угрызений совести и потому, что это предположение все-таки было вполне реальным, Грегуар спросил:

– Она его любовница?

– У меня есть убежденность, но нет доказательств. Но скоро я их раздобуду и тогда…

Коротышка-инспектор умолк, чтобы набить табаком головку трубки, затем, выпрямившись во весь рост, прогнусавил в облаке тошнотворного дыма:

– Посмотрим, как они тогда станут выкручиваться.

Глава 13

Филипп снял с вешалки свой темно-серый с антрацитовым отливом костюм и выбрал темно-синий галстук.

– С белой рубашкой пойдет? – спросил он. Раймонда достала из зеркального шкафа рубашку и молча подала ему.

– Я тебя спрашиваю. Могла бы и ответить.

– Это будет идеально. И-де-аль-но, – проговорила она по слогам.

Она снова была не в духе.

– Ты недовольна, что я ухожу?

– Ты слишком часто стал уходить в последнее время, – процедила она сквозь зубы.

– Я должен вести обычный образ жизни.

Он разложил костюм на кровати и развернул рубашку, выверяя свои движения так же, как выверял слова.

– Если я буду сидеть здесь, как в монастыре, это может показаться странным.

– Но хотя бы вечера ты мог бы проводить со мной. Он чувствовал приближение грозы, но решил не накалять атмосферу.

– Вечера? Ты преувеличиваешь. Ужинать в город я выезжаю впервые.

– Если бы речь шла только об ужине!

Как комар, который всякий раз, когда его прогоняют, упорно возвращается в одно и то же место до тех пор, пока не укусит свою жертву, так и Раймонда изводила Филиппа весь день по поводу этого ужина у Тернье, отказаться от которого он не смог. Робер позвонил; Люсетта возобновила попытку…

– Не могу же я без конца отклонять их приглашения… – Он снова, без злости, отмахивался от комара. – Ну подумай сама: Робер этого не поймет.

Однако он плохо рассчитал удар, так как комар нашел все-таки место, чтобы ужалить.

– Кто мне докажет, что Робер будет там? Филипп рассвирепел.

– Ты опять за свое? После моего возвращения из Аркашона ты со своей дурацкой ревностью не даешь мне прохода!.. Я лезу из кожи вон, пулей лечу туда, на бешеной скорости возвращаюсь назад, рискуя сломать себе шею… А ты встречаешь меня в штыки…

Это была ужасная, редкая по жестокости сцена. Филипп приехал посреди ночи, довольный, что вернулся так быстро, удовлетворенный своей встречей с нотариусом, который обещал не тянуть с формальностями, приготовившийся заключить в объятия женщину, ожиданием доведенную до любовного исступления… Раймонда, чьи тысячу раз пережеванные за несколько часов подозрения превратились в уверенность, встретила его бранью.

Ошеломленный, захлестнутый потоком гневных слов, он сразу даже и не сообразил, что с ней происходит. Когда он, наконец, понял, в какое заблуждение она впала, потеряв всякое чувство реальности и способность мыслить критически, когда после попытки показать ей абсурдность ее предположений – «Она была у своей тетки… Ее тетка больна…» – он вызвал на себя лишь град упреков, оскорблений и угроз, хладнокровие оставило его.

Пощечина, которую он ей отвесил, была такой сильной, что Раймонда потеряла равновесие, а затем разрыдалась. Все закончилось в спальне, где и состоялось примирение…

Но их отношения с того дня оставались натянутыми. Сцена того вечера косвенно присутствовала во всех тех разнообразных стычках, что происходили между ними по поводу и без повода. Упавший духом, Филипп отказался продолжать спор, который скатывался к ссоре. Он молча оделся и только перед самым уходом произнес:

– А ты задачи мне не облегчаешь.

– Встань на мое место, – захныкала Раймонда. – Эта затворническая жизнь… Ждать, все время чего-то ждать…

Случались моменты, как этот, когда она вызывала жалость, но каждый раз воспоминание о том, с каким упрямством она отказывалась покидать Бур-ля-Рен, мешало Филиппу сменить гнев на милость.

– Ты сама выбрала это место, – сказал он невозмутимо. – Сидела бы сейчас в Рио, в шикарном отеле…

– Поклянись мне, что…

Он поклялся всем, чем она хотела, и вышел к машине, стоявшей у самой двери. Волна холода отступила перед огромными, отягченными водой облаками… Косой дождь сеял свои конфетти, которые порхали, переливаясь в свете фонарей, и липли к ветровому стеклу.

Поначалу Филипп вел автомобиль машинально, сосредоточенный на своих мыслях, но вскоре все его внимание переключилось на столичные пробки. Когда он выехал на авеню дю Марешаль-Лиотей, нервы его были на пределе, зато голова очистилась от опасений и тревог.

Он пересек широкие ворота – последний пережиток века, в котором царствовала упряжка – и проник в восхитительно нагретый вестибюль. Респектабельный лифт с бесшумным скольжением поднял его на шестой этаж, где он позвонил в двойную деревянную дверь квартиры Тернье.

Одна из створок повернулась, и в дверном проеме показалась приветливо улыбающаяся Люсетта.

– Добрый вечер, Филипп. Рада вас видеть.

По случаю она тщательно продумала свой туалет: аккуратно уложила волосы и надела изумрудное бархатное платье с широким вырезом, открывавшим надключичные впадины худосочной груди. Всю квартиру наполнял запах одуряющих духов, которыми она себя оросила.

– Очень рада вас видеть, – повторила она, вводя гостя в просторную гостиную в стиле Людовика XV.

Старинная мебель, дорогой ковер и потолок, украшенный огромной люстрой с хрустальными подвесками, почти такой же высокий, как два этажа дома в Бур-ля-Рен.

Люссетта усадила Филиппа на диван и, извинившись, отлучилась, чтобы принести два бокала и бутылку «Чинзано».

– Я совсем одна… Служанку отправила за покупками…

– Разве Робер не ужинает с нами? – спросил Филипп, почуяв западню.

Не ответив, она наполнила бокалы вином, один протянула ему, второй взяла сама и устроилась рядом с ним, бедром к бедру, хотя места на диване было предостаточно.

– За нашу дружбу, – сказала она, глядя ему прямо в глаза.

– За ваше здоровье, – сказал Филипп, чувствуя себя неловко.

Люси отпила глоток и прижалась еще плотнее.

– Вам будет неприятно, – пробормотала она прямо в бокал, отчего ее голос отдавался необычным резонансом, – вам будет неприятно, если мы поужинаем вдвоем?

Она смелела с каждым днем, становилась все более отважной, более наглой, более вызывающей. Зажатый между ней и подлокотником, Филипп чувствовал себя как в тесном костюме, правая рука его затекла.

«Если я шевельнусь, она упадет ко мне в объятия… Если не шелохнусь, я буду выглядеть идиотом… Если пошлю ее подальше, наживу себе врага…»

Из трех вероятностей его совсем не устраивала первая, а о третьей он не смел даже и думать.

– Если Робера что-то задержало…

Он чувствовал себя скованнее, чем самый скованный из лицеистов перед авансами вгоняющей его в краску женщины. Судорога исподволь терзала его руку, на которую навалилась Люсетта.

Внезапно она расхохоталась, запрокинув голову на спинку дивана.

Нервозность, насмешка, вызов – все было в этом взрыве смеха, от которого у нее сотрясались плечи и выступили слезы на глазах. Судорога стала невыносимой. Филипп имел все-таки глупость поднять свою затекшую правую руку.

Очень естественно Люсетта соскользнула к плечу, которое как бы само открылось ей. Ее затылок отяжелел. Она больше не смеялась, но рот оставался приоткрытым, будто настраиваясь на поцелуй. Ее влажные глаза закатились…

– Филипп! – прошептала она хриплым голосом.

– Ку-ку!.. А вот и я – раздался голос Робера в прихожей.

Люсетта мгновенно выпрямилась, как пружина, и приняла нормальное положение. Сбросив груз и расправляя наконец свое тело в освободившемся углу дивана, Филипп помассировал затекший бицепс.

Дверь гостиной приоткрылась. Зафиксировав взгляд на уровне человеческого роста, они сначала не увидели ничего. Филипп первым заметил черепаху, которая медленно ползла по ковру. Она обогнула ножку круглого столика, в нерешительности остановилась перед стулом…

– Привет, ребятки, – сказал Робер, появляясь вслед за черепахой. – Как вам моя маленькая пансионерка?

– Уж не думаешь ли ты, что я стану держать в квартире черепаху?

В голосе Люсетты звучала досада, но Робера это как будто только обрадовало, и его свежее лицо просияло:

– Такая очаровательная зверюшка! И такая послушная! Сейчас увидите…

Он поднес к губам миниатюрный свисток, извлек из него высокий и легкий звук. На глазах у ошеломленных зрителей черепаха развернулась и поползла к свистуну.

– Вот так-то, дамы и господа, – провозгласил тот с пафосом ярмарочного зазывалы. – Последний крик в области электронной игрушки.

Он взял черепаху в руки, нажал на рычажок, застопорив лапы и голову, затем, ударяя согнутым указательным пальцем по панцирю, принялся расхваливать товар дальше:

– Пластмасса высшего качества, великолепная имитация… Глаза и слух электронные… Made in Germany, [17]разумеется… Сколько стоит?.. Да почти бесплатно, если учесть, что это игрушка не для карапузов из рабочих кварталов.

Он положил предмет на стол и искренне расхохотался.

– Как я вас, а?

Люсетта пронзила его мрачным взглядом.

– По-моему, – сказала она, пытаясь скрыть свое разочарование, – ты должен был вернуться очень поздно.

– Я тоже так думал, но в последнюю минуту все уладилось как нельзя лучше. Повезло, верно?

Вернулась Пилар, что избавило Люсетту от необходимости лгать, и она улизнула на кухню.

Расслабившись теперь уже окончательно, Филипп стал разглядывать волшебную черепаху, поинтересовался, как она работает… Объяснения Робера продолжались до самого ужина, во время которого разговор перешел на коммерческие проблемы…

– Это чудо выпускает одна франкфуртская фирма… Здесь у нас нет нужного оборудования… Но если бы мне удалось заключить контракт на их продажу на французском рынке…

Черепаха, которую он оставил в столовой, продолжала свое неутомимое блуждание по комнате. Филипп не знал, что смущало его больше: эта живая механическая игрушка, то и дело касавшаяся их туфель, или же нога Люсетты, настойчиво жавшаяся к его ноге.

Проворная и молчаливая Пилар обслуживала стол, удивляясь черепахе не больше, чем если бы та всегда находилась там. Ее paelle [18]вполне удалось, но была такой острой, что едва ли не каждый ее кусочек приходилось запивать вином, отчего Робер становился еще болтливее, чем обычно.

– В конце недели я еду во Франкфурт и не вернусь, пока не подпишу контракт…

Вино действовало также и на Филиппа, который все меньше придавал значения тому, что привело его в смущение. Он привыкал к этой не желавшей отодвигаться ноге, и в конце концов она стала волновать его не больше, чем ножка стола. Что же касается черепахи, то она застряла под комодом…

Ужин закончился всеобщей эйфорией, и все перешли в гостиную, куда Пилар принесла кофе.

Зазвонил телефон. Чертыхаясь, Робер вышел, чтобы снять трубку.

Люсетта опустила серебряные щипчики в хрустальную сахарницу.

– Сколько кусочков? Робер вопил в своем кабинете:

– Алло! Кто говорит? По какому номеру вы звоните? Алло?

– Скольку кусочков? – повторила Люсетта.

– Один, спасибо! – машинально ответил Филипп. Вернулся Робер, разгневанный на звонившего.

– Ничего не понимаю… На другом конце провода кто-то есть… Я слышу дыхание… И ни слова… На прошлой неделе было то же самое. Позвонили посреди ночи… Если это шутка… – Он помолчал секунду. – Не удивлюсь, если это проделки Мале… Ты не знаком с Мале? Такой смешной тип…

И потягивая кофе, он принялся рассказывать о Мале. Филипп рассеянно слушал. Этот странный телефонный звонок вызвал у него подозрения… Он был убежден, что Раймонда, терзаемая ревностью, повторила свой анонимный звонок, дабы получить подтверждение присутствия брата подле сестры. После кофе подали коньяк, а после истории о Мале – другую историю. В чем состояло удобство общения с Робером, так это в том, что когда он выпивал, не надо было стараться поддерживать беседу. Достаточно было лишь не мешать ему говорить.

В половине одиннадцатого Филипп решил откланяться.

– Уже! – воскликнул Робер. – Ты даже не попробовал моего коньяка… Мне его привозят прямо из мест, где производят… Настоящий нектар.

– У вас же есть время, – подхватила Люсетта.

– Глаза слипаются, – извинился Филипп.

– Еще нет и одиннадцати.

– У меня появились скверные привычки. Не могу долго бодрствовать.

– А вот и неправда.

Люсетта кокетливо пригрозила ему пальчиком, и поскольку он стоял на своем, добавила слегка обиженным тоном:

– Если вам нужен предлог, чтобы отделаться от нас, придумайте что-нибудь другое. Уж я-то знаю… – Она пошевелила мизинцем. – Мой пальчик подсказал мне, что вы не всегда ложитесь так рано, как хотели бы убедить в этом нас… В прошлый вторник, например, свет в вашем окне горел, хотя было уже за полночь.

– Это ясновидение?

– Нет, просто я проезжала мимо вашего дома на машине.

– В полночь! – воскликнул Робер. – Зачем ты ездила в Бур-ля-Рен?

– У меня тоже могут быть свои секреты, свои маленькие тайны, – прощебетала она полушутливо-полусерьезно.

Робер хмыкнул.

– Секреты? У тебя?

– Почему бы и нет?

– И тайны? – Он снова хмыкнул, не отдавая себе отчета в том, что может ее обидеть. – Как-то мне трудно в это поверить.

– Ты что же, думаешь я лгу?

Ей было не до шуток, но он продолжал издеваться.

– Тайны… – Он хохотнул, легко и глуповато, как полупьяный человек. – Твоя тайна – это, случаем, не тетушка Альбертина?

Филипп вспомнил о старой больной тетке, проживавшей в ближайшем от Бур-ля-Рен предместье, к которой и ездила Люсетта.

– Кстати, – осведомился он, – как она себя чувствует?

– Пышет здоровьем, – сказал Робер. – Она из тех, кто периодически бывает при смерти.

В течение двух дней – так по крайней мере пыталась объяснить Пилар на своем жаргоне по телефону Раймонде, – Люсетта посвящала тете все свое время, приезжая к ней рано утром и уезжая лишь поздно ночью.

– Так это возвращаясь от нее ты проехала через Бурля-Рен… – У Робера был плутовской вид человека, готовящего какую-то пакость. – И увидела у Филиппа свет?

– Я рада, так как ты признал, что я не солгала.

– Нет, дорогая сестричка, ты не солгала. – Он снова прыснул. – Ты не солгала, но ты ошибаешься. В прошлый вторник ты не могла видеть свет у Филиппа.

– Если я говорю во вторник, значит, так и было!

– Нет!

– Да!

– Нет!

– Да!

Сцена могла показаться комичной. Однако она была всего лишь тягостной, ибо невозмутимому упрямству брата соответствовало все растущее раздражение сестры, которая в конце концов взорвалась:

– Да не будь ты таким идиотом! Объяснись или иди спать, если перебрал.

– Я, может быть, и перебрал, но память отшибло у тебя. Ты не могла видеть свет у Филиппа по той простой причине, что его не было дома… Он уезжал в провинцию.

Повернувшись к своему другу, Робер ждал подтверждения.

– В самом деле, – признал Филипп, – вы, должно быть, ошиблись.

Люсетта резко вскинула голову, выставив вперед подбородок. Ее едкий взгляд вонзился в глаза собеседника, и она отчеканила:

– Извините, но я знаю, что говорю… Если я говорю – вторник, значит, вторник!.. Уезжали вы или нет, окно вашей спальни было освещено!

Глава 14

«Окно вашей спальни было освещено!»

Филиппа вдруг осенило, что она говорит правду, что она уверена в своей правоте и что дальнейшее запирательство только еще больше заинтригует ее.

– Значит, я забыл выключить свет, – произнес он равнодушным тоном, как бы не придавая этому особого значения.

Вдруг он хлопнул себя по лбу:

– Да, да, да, вот теперь вспомнил: когда я вернулся, в комнате действительно горела лампа.

– Меа culpa, mea culpa, [19]– простонал Робер, чувствуя муки совести. – Я не достоин быть братом такой просвещенной женщины… Именно просвещенной.

Все рассмеялись, и атмосфера разрядилась. Филипп согласился попробовать коньяку, высоко оценил его, но от второго бокала отказался.

– Честное слово, я бы лучше поехал домой.

Это решение вызвало такие же бурные протесты, как и в прошлый раз.

– Побудь еще немного, у тебя же есть время.

– Никто вас дома не ждет, – подхватила Люсетта, но тут же прикусила губу и, пытаясь исправить свою оплошность, совсем запуталась в словах. – Прошу простить меня… Я бы так хотела отвлечь вас от этой драмы…

Под осуждающим взглядом брата она смолкла, покраснев от смущения.

– Ничего страшного, – сказал Филипп.

Однако промашка создала неловкость. Когда он потребовал свое пальто, они больше не стали его задерживать.

– Старик, – с волнением в голосе признался Робер, провожая его к выходу, – здесь ты у себя дома…

Люсетта вызвала лифт. Она открыла рот, лишь когда кабина оказалась на этаже:

– Если сегодня вам у нас понравилось, приезжайте почаще.

Филипп сердечно поблагодарил. Двери лифта закрылись. Он полетел вниз, к первому этажу.

На улице дул прохладный сухой ветер. Облака разрывались в клочья о мириады звезд, среди которых таращила свой огромный круглый глаз тусклая луна.

На обратном пути Филиппа не покидали мрачные мысли, порожденные замечанием Люсетты относительно света в спальне. Он отразил удар, но это было лишь уловкой – единственным разумным объяснением, которое он смог найти. Впрочем, у его друзей не было никаких причин подвергать сомнению его слова.

Еще одна глупость Раймонды! После встречи с Шабёем она выросла в глазах Филиппа, и вот – новое разочарование. Она способна была действовать решительно перед лицом непосредственной опасности, но чтобы предугадывать опасность – на это у нее не хватало воображения.

«Ну и устрою же я ей нахлобучку!» – повторял он про себя, однако по мере приближения к Бур-ля-Рен усталость брала верх над гневом. Он жаждал мира, спокойствия и решил до завтрашнего утра не касаться этой темы.

Не имея ни желания, ни сил ставить машину в гараж, Филипп припарковал ее у тротуара. Разумеется, это ничего не доказывает, – подумал он, видя, что ни один лучик света не пробивается сквозь плотно закрытые ставни окон, – должно быть, она спит».

Филипп ошибался. Когда он вешал в коридоре пальто, Раймонда появилась наверху лестницы.

– Я же велел тебе не дожидаться меня, – проворчал он, подходя к ней.

– Мне не хотелось спать.

– И все же после телефонного звонка у тебя не должно было быть причин для беспокойства.

Она остановилась в нерешительности, мышцы ее лица обмякли.

– А! – только и вымолвила она. – Ты был там?

– Конечно. Где же еще я мог быть?

Видя, как у нее спадает напряжение, он понял – она только сейчас получила подтверждение того, что они были вместе: Робер, Люсетта и он.

– Спасибо тебе за доверие, – сказал он, открывая дверь спальни.

Вся комната прокоптилась табаком. Раймонда курила все больше, особенно, когда оставалась одна, либо чтобы прогнать скуку, либо, как этой ночью, чтобы облегчить страдания, когда ее снедала ревность. В такие минуты она становилась своим собственным палачом, однако ощущала ли она себя от этого менее несчастной? Прилив нежных чувств подтолкнул Филиппа к ней.

– Дорогая, ты только попусту себя изводишь.

Она прижалась к нему всем телом, но вдруг принялась осторожно его обнюхивать.

– Что еще?

– Как от тебя вкусно пахнет!

Стойкий аромат, к которому он уже привык настолько, что и не замечал, еще держался на его пиджаке с той стороны, где к нему прижималась Люсетта.

– Вы, должно быть, сидели совсем рядом. – Голос Раймонды казался отточенным, как острое лезвие бритвы. – Так близко, что касались друг друга.

Филипп с силой оттолкнул ее от себя. Его благие намерения улетучились, и он распалился злобой, еще более сильной оттого, что ей долго не давали выхода:

– Это какое-то наваждение, навязчивая идея… Да ты просто маньячка, настоящая маньячка! Ревность так помрачила твой рассудок, что ты забываешь об элементарных мерах предосторожности.

Схватив Раймонду за руку, он подтащил ее к окну, на котором против двойных штор висело толстое шерстяное одеяло.

– Во вторник ночью, когда я ехал в Аркашон, в этом окне видели свет.

– Одеяло я повесила, – пролепетала она, ошеломленная этим внезапным приступом ярости.

– Значит, плохо повесила!

Он с силой выдохнул, словно выпуская из легких последние миазмы раздражения, и в изнеможении опустился на край кровати.

– Именно такой небрежностью, – продолжил он уже более спокойно, – такими оплошностями и можно вызвать подозрения.

– У кого?

Она оставалась еще довольно скептичной и требовала уточнений.

– Кто видел свет?

– Люсетта, если для тебя это так важно. Она возвращалась на машине из Антони от своей тетки… Что, между прочим, лишний раз доказывает, что она была не со мной.

– Проезжала мимо и не позвонила в дверь? Удивительно!

– В полночь? Она же не сумасшедшая.

– Наверняка она знала, что тебя нет дома, – сказала Раймонда.

– Если только Робер ее предупредил. – И тем не менее…

Жестом он заставил ее замолчать. Сосредоточенно нахмурив лоб, он принялся разговаривать сам с собой:

«Она знала, что меня нет дома… или узнала это позже… Любопытно… Да… Очень любопытно…»

Отнюдь не будучи прекрасной, мысль, высказанная Раймондой, запустила механизм, который породил каскад других мыслей. Вполне возможно, что в ту ночь Люсетта и не знала о его поездке в Аркашон. Но потом?.. Потом она узнала. Следовательно, сейчас его отсутствие больше не являлось для нее тайной… Так почему же она лукавила, делая вид, что думает, будто он бодрствовал в спальне в прошлый вторник, хотя прекрасно знала, что его там нет?

Теперь же, не понимая еще мотивов ее поведения, Филипп был убежден, что она специально перевела разговор на эту тему. И сказанная с таким обезоруживающим простодушием фраза – «Никто вас дома не ждет» – действительно ли она была нечаянной оплошностью?

Раймонда тоже села на край кровати и внимательно разглядывала прикрывавшее окно одеяло в красно-зеленую клетку.

– Не знаю, отчего, – прошептала она наконец… – У меня предчувствие… Клянусь тебе, Филипп, это правда… Я чувствую, если ты не перестанешь туда ездить, она создаст нам массу неприятностей.

Он не стал с ней спорить: первый раз они сошлись во мнении относительно Люсетты.

– Я доставлю тебе удовольствие, – сказал он, изобразив разочарованную улыбку… – Думаю, ты права. Я постараюсь видеться с ней как можно реже.

Главе 15

Тусклый солнечный луч прорвал пелену облаков, не без труда пробился сквозь ширму на окне и замер у ног Раймонды, которая, с сигаретой в зубах, заканчивала протирать пыль на мебели в гостиной. С мечтательно-меланхоличным видом она посмотрела на него, вздохнула, затем, положив окурок «Пел-Мел» на край пепельницы, вновь принялась за работу.

Каждый день, вот и сегодня утром тоже, она ждала почтальона в надежде, что вместе с документами, необходимыми для подписания купчей, придет письмо из Аркашона, которое ускорит ее освобождение.

Затворническая жизнь не шла на пользу ни ее внешнему виду, ни ее моральному духу. Она все меньше следила за собой, и если губы по привычке еще подкрашивала, то остальной косметикой перестала пользоваться вовсе. Утратив свежесть молодости, которую поддерживала искусственно, из-за своих светлых волос, темнеющих у корней, заспанного лица без малейших следов румян на щеках она походила теперь лишь на зрелую, преждевременно состарившуюся женщину.

В коридоре раздался металлический звук заслонки, упавшей на щель почтового ящика, прикрепленного к внутренней стороне двери. Раймонда выскочила из гостиной и вынула конверт и почтовую открытку. Конверт был тяжелым, пухлым, многообещающим…

На пороге кабинета появился Филипп, вопрошающе вскинул брови:

– Есть новости?

– Письмо… с бумагами.

Лихорадочно, непослушными от нетерпения движениями пальцев, она разорвала конверт и, к своему великому разочарованию, вытащила из него размноженный на ротаторе циркуляр и рекламный проспект новой студии грамзаписи.

– Однако я готова была поклясться… – Она с трудом сдерживала слезы – так велико было ее разочарование… – Я готова была голову дать на отсечение, что это от нотариуса. А ты нет?

Он покачал головой.

– Нет! Во-первых, еще слишком рано… И потом, важные бумаги посылают заказным письмом… А открытка, это от кого?

Она протянула ему карточку, даже не взглянув на нее. На обратной стороне памятника Гете, сфотографированного крупным планом на Франкфуртской площади, Робер набросал несколько строк, весьма загадочных для непосвященного.

«Оказавшаяся более строптивой, чем предполагалось, черепаха принуждает меня продлить командировку до середины следующей недели. Настроение хорошее… Квашеная капуста тоже… До скорого… Жму руку».

– Так что теперь ты сможешь передать свеженькие новости его сестре, – язвительно заметила Раймонда.

За час до этого звонила Люсетта, желая сообщить о своем утреннем визите: «Я еду к тете в Антони… Могу ли я по пути заехать сказать вам доброе утро?»

В последние дни они виделись редко. Возможно, она даже почувствовала некоторую нерешительность со стороны Филиппа, потому что навязывала себя меньше, чем в первое время.

– Лучше поднимись наверх, – посоветовал Филипп. – Она не заставит себя ждать.

Эти минуты всегда были самыми тягостными. Раймонда переносила их все хуже и хуже… Спортивная машина с шумом проехала по проспекту и остановилась возле дома.

– Это она… давай поднимайся!

– Надеюсь, ты быстро спровадишь гостью, – сказала Раймонда.

– Как можно быстрее!

И так как она явно не спешила, он подтолкнул ее к лестнице:

– Да поднимайся же, черт побери!

Когда она была уже наверху, раздался звонок. Филипп пошел открывать дверь.

– Доброе утро, Люсетта.

– Доброе утро, Филипп. Как я рада вас видеть. Сменив прическу и надев платье, которого он на ней еще не видел, она превратилась в полную противоположность Раймонды, став более кокетливой, более женственной.

– Как поживаете? – поинтересовался Филипп, приглашая ее в гостиную.

– Это скорее у вас надо спросить.

Ни горечи, ни агрессивности в словах прибывшей. В ее интонации он не уловил ничего, кроме ласкового упрека.

– Если бы друзья не беспокоились о вас, вы бы вообще не подавали никаких признаков жизни.

– Что вы хотите, я стал затворником.

– Содержащим свой дом в образцовом порядке, – дополнила она, проведя пальцем по мрамору камина. – Ни пылинки.

«Ай! – подумал Филипп. – Слишком чисто в комнатах, вот он – грубый психологический просчет…»

– Если вы только не завели прислугу?

Предвидя тупик, в который это могло бы его завести, он предпочел не искушать судьбу, утаивая то, что чересчур легко проверить.

– Нет, я все делаю сам… стараюсь, как могу.

– Ну, тогда «браво!»… Тысячу раз «браво»! Мужчине редко удается содержать дом в такой чистоте.

Жизнерадостная, Люсетта разгуливала по гостиной, резко поворачиваясь, игриво вихляя бедрами…

«Что у нее на уме? – терялся в догадках Филипп. – Неспроста она говорит все это…»

– Однако я приехала не только для того, чтобы расточать комплименты, – продолжала Люсетта, – но и сделать вам приглашение… Мы с Робером были бы рады видеть вас в выходные у нас в Мулене.

Он вздрогнул.

– В Мулене?

– Деревенский воздух пойдет вам на пользу.

– В эти выходные? – переспросил он. – На этой неделе?

Она кокетливо пригрозила ему пальчиком:

– Только не говорите мне, что вы заняты, я все равно не поверю.

– Подождите, – пробормотал он, – одну минутку… С Робером может получиться недоразумение…

– Он будет рад рассказать вам о своей поездке во Франкфурт.

– В том-то и дело, что нет!.. То есть, я хочу сказать, что на этой неделе он не вернется.

Она подняла брови.

– Как так?

Вместо объяснений, Филипп извлек из кармана почтовую открытку.

Пробежав текст глазами, Люсетта порозовела от смущения.

– Что ж, вы лучше осведомлены, чем я, – заявила она с обидой в голосе.

Она лгала, он это чувствовал. Чувствовал, что та знала об этой неожиданной задержке и хотела воспользоваться ею, чтобы устроить ему нечто вроде западни. Он бы приехал, ничего не опасаясь. Более суток одни посреди леса, отрезанные от остального мира, в романтическом сообщничестве с ночью, осенью, дровами, пылающими в камине…

– Что ж, тем хуже! – воскликнула она, топнув ногой. – Обойдемся и без него!

– Полноте, Люсетта… Без Робера… Это невозможно! Она с вызовом посмотрела на него.

– Почему? Вы меня боитесь?

– Что за странное предположение! – возмутился он, вовсе не находя его странным. – Просто я не хотел бы вновь появляться в Мулене…

Выбитый из седла прямым вопросом, он очертя голову бросился к единственной лазейке, которая у него еще оставалась.

– Слишком много неприятных воспоминаний связано у меня с этим местом.

Он был весьма горд верным, важным, но не выспренным тоном, которым произнес последнюю фразу. Эффект, однако, оказался противоположным тому, на который он рассчитывал. Легко исполнив пируэт, Люсетта снова оказалась возле Филиппа.

– Да будет вам, будет, – пожурила она его, словно капризного ребенка, – когда вы, наконец, перестанете изображать убитого горем вдовца?

Чего-чего, но такой наглости он от нее не ожидал. Это было выше его понимания, и, не зная, какую линию поведения выбрать, он выдал длинную торжественную тираду:

– Моя дорогая Люсетта, я слишком дорожу вашей дружбой, чтобы обижаться на вас за эти слова…

Она не дала ему договорить:

– Простите мне мою откровенность, но я только потому так с вами разговариваю, что считаю себя вашим другом. С покойниками не живут… предоставим их самим себе. – Она протянула к нему руки. – Я могу помочь вам, Филипп… я хочу помочь вам жить.

Он давно уже знал, чего можно ожидать от помощи, которую она так жаждала ему предоставить. Гораздо больше, чем эти едва завуалированные признания в любви, его озадачивала беззастенчивость, с какой она говорила о недавно наступившем вдовстве, и та поспешность, с какой стремилась стереть воспоминание об умершей.

Угадав обуревавшие его мысли, она усилила натиск:

– Я вас шокирую, не правда ли? И вы обвините меня в отсутствии такта, если я скажу, что прошлое, каким бы оно ни было, в конце концов всегда рассеивается, как дым. Вот, например, вы… вы помните…

Она замялась – таким скверным показался ей переход от одной мысли к другой. Однако желание высказаться жгло ей губы, и она закончила:

– Помните тот день, когда вы меня поцеловали?

– Я?

Ему пришлось сильно напрячься, чтобы воскресить в памяти один из вечеров, имевший место много лет назад… Время его службы в армии… товарищеские отношения, связавшие его с Робером… Отпуск… Приглашение к Тернье… Юная сестра, невинный поцелуй украдкой в коридоре… Столько лет уже прошло с тех пор!

– Я не забыла, – сказала Люсетта изменившимся голосом. – Насколько я помню, вам это не было неприятно.

– Прошу вас, – вдруг выдохнул он, охваченный паникой при мысли, что их может услышать Раймонда… – Замолчите… Сейчас не время. – Он еще больше понизил тон. – Не здесь!

«Не здесь!..» два лишних слова, которые немедленно вызвали ответный удар.

– Тогда почему не в Мулене?

Застигнутый врасплох, он не нашелся, что ответить. Люсетта посмотрела на него украдкой, уселась в кресло, положила ногу на ногу и вынула из своей сумки пачку «Голуаз». По привычке, а возможно, из снобизма, она курила только серый табак.

– Огня не найдется?

Он предложил ей пламя своей зажигалки и тоже закурил. Филипп нервничал, не зная, как выпутаться из двусмысленной ситуации, возникшей между ними из-за его молчания.

– В Мулене, – вымолвил он, тщательно подбирая слова, – без Робера… Благоразумнее было бы от этого отказаться… хотя бы ради приличия…

Вначале он даже не понял, почему Люсетта вдруг расхохоталась, разразилась этим полуистеричным смехом, который ему был так хорошо знаком.

– Приличия, – повторила она, вздрагивая всем телом, – мой бедный Филипп… Приличия…

Она выронила сигарету, на лету подхватила ее, рассыпав сноп искр на тыльной стороне ладони. Ожог моментально вернул ей серьезность.

– Приличия, мой дорогой Филипп, мне кажется, вы сами не очень о них думаете. Иначе бы… – Она встала отряхнуть юбку. – Иначе бы вы не принимали у себя женщин в такой ранний час.

Он удивился, решив, что она говорит о самой себе.

– Девять часов!.. Это, по-вашему, рано?

– Нет, нет… – Она снова заулыбалась. – Речь не обо мне, а о другой… той, что была здесь до меня.

Он проследил за ее взглядом до пепельницы, где тлел испачканный губной помадой окурок сигареты «Пел-Мел». Тяжелый свинцовый колпак захлопнулся над ним.

– Ну, что вы скажете? – ехидно спросила она. Филипп с тоской думал, а что же сможет сказать он.

– Филипп, вы вольны принимать, кого угодно.

– Это был деловой визит…

Выход ему неожиданно подсказал роман, лежавший на пианино.

– Приходила секретарша моего издателя за рукописью, которую я немного задержал… Из-за всех этих событий, правда ведь?.. Она только что ушла.

Кончиком своей «Голуаз» она размазала по пепельнице еще не остывшую золу «Пел-Мела», затем, словно побоявшись зайти слишком далеко в том, что ее не касалось, резко сказала:

– Поговорим о другом.

С его стороны было бы неразумно перечить ей.

– Как вам будет угодно.

– О вашей поездке в Бразилию, например. Вы не изменили своих планов?

– Я все больше и больше подумываю об этом путешествии последнее время.

Юношеский, почти детский восторг сделал ее на миг похожей на брата.

– Чудесно… я рада, что смогла убедить вас. Создавалось впечатление, по крайней мере внешне, что она забыла о цели своего визита.

– Будь я посмелее, я бы попросила вас одолжить мне одну-две книги о Латинской Америке, которые видела в вашей библиотеке.

Он охотно пошел навстречу ее желанию, и они перешли в кабинет, где она выбрала великолепную монографию, озаглавленную «Бразилия».

– Так у меня будет некоторое ощущение того, что я вместе с вами готовлюсь к путешествию, – пробормотала она, засовывая томик под мышку. – Когда вы к нам приедете, мы вместе это обсудим…

Филипп не знал, заметно ли исказилось его лицо, Люсетта же торопливо добавила:

– Все трое… вместе с Робером.

Теперь у нее был почти трогательный вид.

– Надеюсь, германская черепаха не слишком долго будет его там удерживать.

Она вздохнула и проследовала за Филиппом в прихожую.

– Вы знаете… – Она насмешливо хохотнула. – Или, вернее, не знаете, что его отсутствие пришлось очень не по душе Шерлоку Холмсу из Бур-ля-Рен.

Филипп, собиравшийся было уже открыть дверь, замер, зажав в кулаке дверную ручку.

– Вы снова видели Шабёя?

– Не я. Наши атомы не стыкуются… я узнала от секретарши Робера, что он приезжал на фабрику. Хотел повидаться с патроном… своим другом патроном, и всего-то.

– Уж не воспылал ли он действительно страстью к игрушкам?

– К игрушкам… да, по дешевке! Приближается Рождество, а полицейские ведь тоже люди. Вы также не знаете… – Она тараторила, не переводя дыхания, словно боялась, что не успеет сказать всего, что ей надо было сказать. – Шабёй уже звонил Роберу перед самым его отъездом. И знаете, по какому поводу? Чтобы Робер подтвердил ему в сотый раз, что он действительно был в Мулене, когда вы приехали. Вам не кажется, что это уже чересчур?

– Поразительно! – сказал Филипп. – Как будто у них в полиции делать больше нечего. – Он приоткрыл дверь. – Лучше бы ловили грабителей, вместо того чтобы отравлять жизнь честным людям.

Грабителей и убийц! Дрожь пробежала по телу Люсетты – возможно, от ледяного сквозняка, хлынувшего в дверной проем. Она зябко стянула вокруг себя пальто и продолжала:

– На прошлой неделе я читала статистику в одном журнале… Кажется, половина преступлений остаются нераскрытыми! Когда я об этом думаю…

Филипп резко распахнул дверь. Она протянула ему свою руку в перчатке, мило улыбнулась.

– Половина преступлений… Представляете!

Она вышла, а на крыльце, прежде чем он успел закрыть, обернулась:

– Филипп! – Улыбка по-прежнему не сходила с ее лица. – Насчет субботы, в Мулене. Подумайте еще!

Глава 16

– Шлюха!.. О, какая шлюха! Еще чуть-чуть, и вы занялись бы здесь любовью… без всякого стыда… А я, наверху, вынуждена все это сносить!

Бледная, с полным ртом желчи, Раймонда давала волю ненависти.

– А ты! Ты божился, что между вами никогда ничего не было… Ты ее уже целовал, она сама сказала… я слышала…

Ее сотряс приступ кашля, смеха и рыданий. Филипп положил руку ей на плечо.

– Это было давно, много лет назад… Один-единственный раз, до того, как я познакомился с тобой… Впрочем, я об этом даже не помнил.

– Но она, она помнит!

Передразнивая Люсетту, Раймонда скопировала ее голос:

– Насколько я помню, вам это не было неприятно! – Она схватила журнал и с силой швырнула его через всю комнату. – Она вела себя как… как…

– Как шлюха, ты уже говорила!

Терпение, которым он вооружился, предвидя эту сцену, начинало оставлять Филиппа. Он в очередной раз сделал над собой усилие, желая сохранить примирительный тон.

– Я ставлю себя на твое место и понимаю твою реакцию. Встань ты на мое. Что я, по-твоему, мог сделать?

– Признайся, ты ее даже не одернул, как следует.

– Я обязан был ее выслушать, прежде чем выставить за дверь…

– Ты должен был сделать это сразу.

– Чтобы поссориться с ней и Робером, спасибо за совет!

– И чтобы не поссориться с братом, – ухмыльнулась Раймонда, – ты готов переспать с сестрой.

– С сестрой я спать не собираюсь. Это раз! – Он схватил ее за запястья и заставил сесть на край кровати. – И если мы все еще торчим здесь, то из-за тебя. Это два!

– Из-за меня? Вот это сказанул!

Пробежавшая по ее плечу дрожь передалась запястьям, которые он не выпускал из рук.

– Если бы ты не была такой упрямой и уехала…

– Вот-вот, скажи, – завопила она что было силы, пытаясь вырваться. – Скажи, что я тебе мешаю… Может, это меня ты хочешь выставить, чтобы иметь свободное поле действий. Ах, если бы я была сейчас в Рио…

– Пожалуйста, не драматизируй. Я и без того в большом затруднении!

– Если бы я была сейчас в Рио-де-Жанейро, – продолжала она на одном дыхании, – ты был бы в гораздо меньшем затруднении!

Сделав резкое движение спиной, она встала. В ее запястья по-прежнему впивались пальцы Филиппа, предплечья упирались в ходуном ходившую грудь, глуховатым голосом она проговорила:

– Я – твоя… Но и ты, ты принадлежишь мне, мне одной… Если ты поедешь в Мулен, я не знаю, что сделаю!

Он ослабил хватку, дабы не поддаться искушению сломать хрупкие суставы, перекатывавшиеся под его пальцами.

– Если ты перешла на такой тон, я больше не буду спорить!

Он подчеркнуто повернулся к ней спиной и подошел к окну, на котором за один угол было подвешено одеяло, снятое на день. В подвижном небе солнце играло в прятки с облаками. Оно было таким слабым, таким болезненным, что тепло его за шторами почти не ощущалось.

– Филипп! – Голос Раймонды позади него прозвучал покорно и умоляюще. – Почему ты говоришь, что это из-за меня?

Он не шелохнулся. Голос стал хнычущим.

– Выходит, это я виновата, что Люсетта кокетничает с тобой?

– То, что Люсетта кокетничает со мной, это одно. А то, что она ведет себя так, как только что себя вела, это другое, – сказал он, украдкой наблюдая за ней.

Она вновь села на кровать и принялась усердно, одно за другим, растирать запястья. Он продолжил:

– Ты не находишь это странным?

– Скорее возмутительным!

– Ладно, – бросил он ей, возвращаясь назад ровным шагом. – Сделай над собой усилие. Попытайся хоть раз быть объективной. Она позволяет себе с такой беззастенчивостью говорить о моем вдовстве…

– С цинизмом, ты хочешь сказать.

– Поступала она безотчетно или сознательно ломала комедию, а возможно, и то и другое, понять трудно. Но я сразу почуял неладное, когда она намекнула на хорошо ухоженный дом… – продолжил Филипп. – Слишком хорошо ухоженный дом для одинокого мужчины.

– Есть мужчины, которые…

– Только не я, и она меня знает! Что же до остального…

Он еще и сейчас ретроспективно испытывал ужас, в который его поочередно повергали бесстыдство, наглость и дерзость Люсетты. То, что ему показалось тогда немыслимым, даже ненормальным, высвечивалось теперь до странности разоблачающим светом.

– Сейчас ты понимаешь, что означает для нее «Пел-Мел» в пепельнице?

Она не ответила. Из-за ее пассивности он вспылил:

– Вот она, твоя вина, твоя ошибка, вернее, твои ошибки! Слишком хорошо ухоженный дом… Свет в окне в тот день… Сегодня сигарета… завтра будет что-нибудь еще.

Раймонда сбросила на пол свои туфли без задников. Забравшись с ногами на одеяло, подтянув колени к подбородку, она свернулась в позу зародыша, как будто в своем подсознании хотела вернуться к вегетативной жизни, без ответственности, без проблем. Постепенно ее агрессивность сменилась чем-то вроде прострации.

– Я буду осторожнее…

– Слишком поздно! Люсетта пришла к убеждению, что я принимаю женщину… женщину, которая ведет себя здесь, как хозяйка дома… И лишь потому, что знает, что я никогда не был безупречным мужем, что я не являюсь безутешным вдовцом, она осмелилась…

Внезапно он понял, что говорит в пустоту, и оборвал себя на середине фразы.

– Ты меня слушаешь?

– Да, да. – Ее губы беззвучно шевельнулись.

– Значит, ты понимаешь, почему я должен быть с ней крайне осторожен?

– Ты свободен… ты не обязан перед ней отчитываться, она сама тебе сказала.

– Правильно. Но если я грубо пошлю ее куда подальше.. – Он не смог удержаться от сарказма. – Ты знаешь, она – ревнивая женщина… Представь, что она захочет отомстить и расскажет инспектору, что у меня есть любовница… Не пройдет и пяти минут, как он явится сюда, чтобы узнать ее имя. И что я ему отвечу? – Он дернул ее за руку. – Скажи, что я ему отвечу?

Поскольку она молчала, он добавил, делая акцент на «мы», слове, которое объединяло их в общей судьбе:

– Мы не имеем права так рисковать.

Ему показалось, что она свернулась калачиком еще больше.

– Значит, – произнесла она упавшим голосом, – ты опять увидишь ее? Я же буду ждать… Ждать… Все время ждать.

Слоги ее слов удлинялись до бесконечности, голос становился тоньше, превращаясь в один монотонный звук, похожий на долгий стон…

– Раймонда! – испуганно вскрикнул Филипп. Внезапно очнувшись, она вскочила на ноги и вцепилась в него, отчаянно, как потерпевший кораблекрушение цепляется за обломки судна.

– Так не может больше продолжаться, – простонала она. – Мне надоело… надоело изводить себя вопросами каждый раз, когда ты уходишь. Еще немного, и я сойду с ума.

При виде ее растрепанных волос, ее блуждающего взгляда Филипп подумал вдруг, не сходит ли она с ума на самом деле!

Глава 17

Четырьмя серебристыми ударами прозвенели часы в гостиной. Филипп перевернул страницу газеты, в чтение которой погрузился, чтобы успокоиться.

Раймонда порхала вокруг него, как бабочка вокруг пламени.

– Признайся, ты снова виделся с ней?

– Нет, – ответил он, не поднимая головы. – Я с ней не виделся.

– Или звонил ей из телефона-автомата.

– Нет, я ей не звонил.

– Тогда почему же она тебе не звонит? Почему не приезжает?

Филипп сложил газету и смерил ее суровым взглядом. Вместе с губной помадой – после случая с сигаретой она ею больше не пользовалась – исчез последний яркий оттенок с ее отмеченного бессонницей лица. По ночам она спала очень плохо, более утомленная при пробуждении, чем при отходе ко сну, она весь день проживала на нервах, внезапно переходя от криков к слезам, от просьб к угрозам, то чрезмерно активная, то апатичная и молчаливая, а иной раз охваченная настоящей паникой, от которой в ее глазах появлялся нездоровый блеск, как у безумной…

Филипп больше не решался оставлять ее одну.

– Ты сама не знаешь, чего хочешь, – сказал он. – Если Люсетта приезжает сюда, ты набрасываешься на меня с упреками… Но вот она уже не приезжает – и ты подозреваешь меня в том, что я встречаюсь с ней тайком.

После всего, что мне стало известно, уж лучше бы она приезжала.

Последние два дня она просто не находила себе места – и все из-за этого приглашения в Мулен.

– Почему она не приезжает за ответом?

В принципе, это я должен ей сообщить о своем решении. Поскольку сегодня пятница… Загнанный в тупик, он инстинктивно заговорил с англосаксонским акцентом, который прочно зарекомендовал себя в традиционной политике старой Англии: Wait and see, ждать и видеть! «Если не двинусь с места, я ничего не потеряю, – рассуждал он сам с собой. – Или же, поразмыслив, она отказалась от этого уик-энда, и тогда неуместная инициатива с моей стороны может все поставить под сомнение… Или же она по-прежнему думает о нем, и тогда сама вернется к этому вопросу. В таком случае…»

С задумчивым видом он поглаживал кончиками пальцев бархатистый подлокотник кресла. «В таком случае несложно будет заставить ее потерпеть… Достаточно дать ей немного надежды…»

Раймонда пристально смотрела на Филиппа, словно читая его мысли. Он отвернулся, и его взгляд упал на поднос, на котором она минуту назад принесла виски. Вид двух пустых стаканов вызвал у него приступ ярости.

– А это почему здесь? Кто-нибудь позвонит… Всполошимся, забудем о стаканах… как забыли о сигарете.

Поставив на место в бар бутылку «Джильбейз», он взял поднос, отнес его на кухню, прополоскал стаканы и сам поставил их в буфет.

«Достаточно дать ей немного надежды…» Идея медленно прокладывала себе путь… «И даже, если потребуется… даже переспать с ней… если от этого будет зависеть наша безопасность…»

Он принялся проклинать Раймонду, ее дурацкую ревность, ее присутствие, которое все усложняло. Если Люсетта явится снова, не придется ли ему пыжиться, тогда как будь у него возможность поговорить с ней без свидетелей…

«Не ждать и увидеть ее!» Он преобразовал старое английское изречение для своего личного употребления; в своей примитивной форме оно вдруг показалось ему символом капитулянтства. Он выйдет из дома под каким-нибудь предлогом, в действительности же, чтобы позвонить Люсетте и договориться с ней о встрече где-нибудь в городе. По иронии судьбы Раймонда своим допросом сама подсказала ему эту мысль. Опять же из-за Раймонды он, разумеется, не мог и думать, чтобы поехать на выходные в Мулен, но он выберет нужные слова… а при необходимости – и действия, чтобы увильнуть от этого свидания…

В ту самую минуту, когда он был готов уже привести свой план в исполнение, позвонили в дверь. На верху лестницы появилась Раймонда.

– Это она, – объявила она. – Я видела ее машину.

Категорическим жестом руки Филипп велел ей исчезнуть, и она скрылась, в свою очередь, дав ему понять, что будет подслушивать.

Люсетта, которой Филипп открыл дверь, улыбалась, даже вела себя импульсивно: казалось, она приехала лишь для того, чтобы вернуть одну книгу о Бразилии и взять другую.

– Это так увлекательно!

Все было бы хорошо, если бы ее восторг не был столь преувеличенным. Выспренность слов не вводила Филиппа в заблуждение.

– И это только начало, – сказал он, подыгрывая ей, и провел за собой в кабинет. – Вам еще столько предстоит открыть.

– Увы, я полная невежа, и поэтому рассчитываю на то, что вы меня просветите.

Хотя он чувствовал всю неестественность ее поведения, он обрадовался такому повороту беседы, и мало-помалу увлекся близкой его сердцу темой. Пленник своей мечты, он проявлял себя то лириком, рассказывая о фольклоре и костюмах, то ученым, пробираясь к самым истокам древних культур, то мистиком, путешествуя по Мато Гроссо.

Люсетта была идеальной слушательницей. Разинув рот, сверкая глазами, она внимала речам Филиппа.

– Ну что ж! – воскликнула она, наконец. – Мне только еще больше захотелось посетить эту сказочную страну. Вам не нужна случайно секретарша в поездке? – добавила она как бы между прочим.

– Увы, мои скромные средства этого не позволяют, – ответил он тем же тоном.

– Секретарша, которая все расходы по путешествию взяла бы на себя. Я бегло говорю по-английски… немного по-португальски… Я могла бы вам быть очень полезной.

Прозвучавшее, как шутка, предложение все же было сформулировано с недвусмысленной четкостью.

– Ну, – сказал он, – у нас еще есть время подумать об этом.

– Да, верно, – согласилась она, – время у нас есть. – Она повернулась к стеллажам. – Итак, какое произведение вы посоветуете прочесть новообращенной?

Он указал ей на очерк исследований Амазонии.

Ну вот, – воскликнула она, засовывая томик в дамскую сумку, очень похожую на портфель. – Теперь, когда у меня есть чтиво, я убегаю.

С готовностью, которая была не что иное, как плохо скрываемая торопливость, он помог Люсетте надеть пальто. Филиппа так и подмывало подтолкнуть ее к выходу, но он сдержался. Люсетта медленно натянула перчатку…

– Я также хотела спросить вас, – промолвила она, не поднимая головы.

Вдруг она вся как бы ушла в созерцание второй перчатки, у которой разошелся шов.

– Я хотела вас спросить… Завтра после обеда… мне приехать за вами на машине или вы предпочитаете, чтобы мы добирались туда по отдельности?

– Куда это? – с туповатым видом спросил Филипп. Он тотчас пожалел, что задал этот нелепый вопрос, ибо по тому, как резко она сорвала с руки перчатку, он понял, что вызвал у нее лишь раздражение своей уверткой.

– Не прикидывайтесь дурачком, – сухо бросила она, – вам это не идет. Если вы не хотите ехать в Мулен, скажите об этом прямо.

«Не так уж и сложно заставить ее потерпеть, – повторил он мысленно… – Дать ей немного надежды…» Поскрипывание паркетной дощечки на втором этаже напомнило ему, что он не хозяин своих решений. Филипп попытался уйти от прямого ответа.

– Я полагал, вы отказались от этой мысли.

– А я полагала, что уговорила вас.

Досада изобразилась на лице Люсетты, но досада, в которой не было ничего пассивного. Необычный блеск глаз, нервные движения пальцев, теребивших перчатку, подергивание губ – весь ее вид отражал внутреннюю борьбу, которая шла в ней.

Вопрос застал Филиппа врасплох.

– Почему вы меня избегаете? – Она стояла перед ним с дерзким блеском в глазах, вызывающе выпятив грудь. – Неужели я до такой степени вам противна?

Ошарашенный, Филипп отступил на шаг. «Она спятила, – подумал он про себя… – Разбушевавшаяся психопатка…» Одновременно он думал о Раймонде, которая наверху…

– Люсетта, я вас умоляю, вы испортите нашу дружбу.

– Плевала я на вашу дружбу. – Слезы готовы были брызнуть у нее из глаз. – Мне не дружба ваша нужна… Вы знаете, знаете, Филипп, знаете уже давно и притворяетесь, что ничего не замечаете.

Он покосился на дверь, ведущую в коридор. Между ним и Раймондой существовал уговор оставлять дверь открытой или, точнее, это было обязательство, которое она ему навязала, чтобы не упустить ни одного слова из их разговора. Он оказался между двух огней!.. В каком словаре найти слова, одни и те же слова, способные успокоить одну, не вызвав гнева другой?

«Достаточно дать ей немного надежды…» Всю свою надежду Люсетта вложила в этот уик-энд, она слишком много о нем думала, предаваясь самым прекрасным фантазиям и витая в облаках. Поскольку она слишком уверовала в победу, поражение, пусть даже временное, было бы для нее таким ударом, что она потеряла бы всякий контроль над собой.

– Секретарше вашего издателя, наверное, везет больше, чем мне.

Нет, это не отказ, не просто отказ повергал ее в такое состояние, но отказ, мотивированный наличием соперницы.

– Вы заблуждаетесь, Люсетта… Секретарше более пятидесяти пяти лет… почти шестьдесят… Она годится мне в матери…

Он почувствовал, что этот аргумент поколебал его соперницу, и поспешил закрепить достигнутый успех:

– Мне не безразличны ваши чувства, напротив.

Он подошел к двери, чтобы закрыть ее. Позже он объяснит Раймонде, что Люсетта сама… Одновременно мысли галопом проносились у него в голове: «Достаточно дать ей немного надежды…» Ревнуя к живой сопернице, не станет же Люсетта ревновать к умершей.

– Поймите меня правильно… Память о ней еще так жива…

Он бесшумно прикрыл дверь и повернулся, готовый прошептать слова, которые дадут понять, что в будущем… в самом недалеком будущем…

Но Люсетта не дала ему на это времени.

– Лгун! Грязный лгун!.. Неужели вы осмелитесь утверждать, что любили свою жену? Что это из-за нее вы…

Слова толкались у нее на губах. Охваченная непонятной яростью, она лепетала, молотя себя кулаками по груди:

– Что из-за нее вы отвергаете меня? Как вам не стыдно… говорить, что вы ее любили?

Филипп терял почву под ногами. Свою супружескую любовь, семейное согласие, в общем, прочность брачных уз он отрицать не мог.

– Да, – подтвердил он, – я ее любил… И до сих пор ее люблю.

Тут Люсетта перестала жестикулировать. Застыв в позе величественной серьезности, она смерила Филиппа презрительным взглядом и спросила, не повышая голоса:

– Если вы ее любили, почему же вы убили ее?

Глава 18

Лавина низверглась на Филиппа, придавила его, повалила, подхватила, понесла, наконец, бросила – разбитым, истерзанным, изнемогающим; в ушах у него шумело, слова оглушительным гулом отдавались в голове… «Почему вы убили ее?»

Инстинкт самосохранения продиктовал ему ответ:

– Вы бредите? Вы нахватались этого у Шабёя?

Люсетта продолжала стоять перед ним, прямая и одеревенелая, уверенная в себе, с неким подобием улыбки на губах.

– Отпираться бесполезно, мой бедный Филипп… только не со мной.

– А вам, моя бедная Люсетта, немного здравого смысла… не помешает…

«Не спорить, – говорил он себе. – Невиновный, я бы уже давно выставил ее за дверь». Однако именно потому, что он не был невиновен, он решил вначале свести на нет обвинение, которое, на его взгляд, ни на чем не основывалось. Он выложил свой главный аргумент:

– Немного здравого смысла… В пять часов моя жена была еще у своего парикмахера, в половине шестого я был уже у вас, в Мулене…

Люсетта, наконец, оживилась и топнула каблуком о паркет.

– И все-таки вы убили ее. Я это знаю, потому что…

– Думайте, что говорите… – Притворяясь возмущенным, он гораздо лучше скрывал свое волнение. – Я больше не потерплю этих ваших намеков.

– Потому что я вас видела! – обронила она без тени смущения.

– Перестаньте, вы принимаете желаемое за действительность.

– Шабёй, возможно, будет иного мнения.

Увидев, что она берет сумочку, он испугался, испугался, что она сейчас уйдет. Хладнокровие покинуло его… Схватив Люсетту за руку, он крикнул:

– Ну давайте же, давайте, излейте свою желчь!

– Вот слова, о которых вы пожалеете. – Она тут же, немного быстрее, чем Филипп, взяла себя в руки. – Однако, раз уж вы согласились меня выслушать…

– Если только вы не боитесь показаться смешной.

– О! Я совершенно спокойна… – Улыбка, в которой было что-то звериное, обнажила ее маленькие белые зубки, готовые укусить. – Через несколько минут я вам совсем не буду казаться смешной!

Филипп сменил маску возмущения на маску покорности. С равнодушным видом, но с тяжелым сердцем обвиняемого, который ждет «приговора», он сжал губами «Голуаз» и швырнул пачку на стол, не предложив сигарету Люсетте.

– В ту субботу, Филипп, после обеда, я выбралась в лес… Мне было скучно в Мулене. Я уже набрала полную корзину грибов… Вы должны были приехать с минуты на минуту… А поскольку мне не терпелось увидеть вас… – Она усмехнулась… – Не терпелось вас увидеть, смешно, не правда ли? Я пошла вам навстречу…

Не было и одного шанса из ста, что кто-нибудь заберется в этот заброшенный уголок с наступлением ночи, в такой туман, в такой холод, и вот эта идиотка… Он не удержался от гневного жеста, который она приняла за нетерпение.

– Я была еще далеко от развилки, когда разглядела вашу машину, точнее, машину вашей жены, которая ехала по дороге, ведущей к карьеру… Решив, что она заблудилась, я побежала ей наперерез, через кустарник… И там, Филипп, я увидела вас…

– Нет! Это неправда!

Возмущаться более не имело смысла, но Филипп не сдавался, упорно пытаясь отстоять заранее проигранное дело.

– Моя жена была у своего парикмахера… Это доказано… Полиция все проверила…

– А я видела вас! – с нажимом в голосе повторила она. – Я видела, как вы столкнули машину в карьер, подожгли ее и спрятались в риге…

Одной лишь этой детали было достаточно, чтобы подтвердить подлинность рассказа Люсетты. Филипп представил, как он бежит по глинистой грязи, липнущей к его подошвам, сзади полыхает машина и труп… Он и сейчас ощущал это стеснение в груди, от которого он задыхался, опершись на крыло своего автомобиля, который спрятал утром того же дня в этой заброшенной риге. Они приезжали туда с Раймондой на рассвете: приехали раздельно, уехали вместе на одной машине. Он все предусмотрел, все, кроме нелепого поступка Люсетты.

Он уже не слушал ее объяснений, как, сократив путь по лесным тропкам, она успела прибыть в Мулен раньше его.

– Вы больше не возмущаетесь?

Он вздрогнул. Нет, это не было кошмарным сном. Слишком реальны этот кабинет, эти стены, эти знакомые предметы и слишком реальна Люсетта – он ощущал даже биение артерии на ее левом виске. Заставленные книгами полки, двойные шторы и ковер скрадывали все шумы. В этом замкнутом пространстве, где ни он, ни она не смели пошевелиться, густая, отягощенная смыслом для каждого из действующих лиц тишина, придавала сцене почти нестерпимую, внутреннюю напряженность.

Филипп вынул изо рта сигарету, которую он так и не зажег. Конец ее был изжеван, пропитан липкой слюной, которую он не успевал проглатывать.

– Если вы все это видели, – произнес он бесцветным голосом, – почему ничего не сказали?

– Потому что я люблю вас.

Признание было сделано просто, без ложного стыда и без вызова.

– Я всегда вас любила… с того первого и единственного поцелуя, о котором вы так скоро забыли… Но я бы ничего вам не сказала, если бы…

– Вы слишком поторопились, – сказал Филипп, – надо было дать мне время…

Неумело он пытался склеить кусочки разбитого сна.

– Но теперь, Филипп, когда вы знаете…

Люсетта пренебрегала всеми этими «как» и «почему». Все, кроме ее нынешнего положения, казалось ей несущественным. Преступление ее интересовало лишь в свете ее возможного статуса сообщницы.

– Ведь, промолчав, я становлюсь вашей сообщницей… Наши судьбы больше не смогут, никогда больше не смогут идти раздельно.

Филипп остерегался ее прерывать, сдерживать эту любовную восторженность, представлявшую для него лучшую из гарантий и худшую из опасностей. У него немного кружилась голова, путались мысли. Каждая из них раздваивалась, раздваивался и он сам, испытывая странное чувство проживания одного и того же приключения с двумя разными женщинами…

– У меня есть деньги, – продолжала Люсетта. – Если вы хотите, мы вместе полетим в Бразилию.

«Если вы хотите…» Как бы вынося решение на суд Филиппа, она тотчас добавила:

– Сегодня утром я забрала свой паспорт из комиссариата.

Заметив нахмуренные брови Филиппа, она моментально продолжила:

– Я плохо излагаю свои мысли, да? Но это трудно выразить. Я все написала в длинном письме, но так и не осмелилась вручить его вам. Завтра вечером в Мулене я вам его покажу. Мы вместе сожжем его. Это будет первым моим подарком, – закончила она дрожащим от волнения голосом.

Она приблизилась к нему, она ждала, что он заключит ее в объятия. Он не мог, так же как не мог и оттолкнуть се.

– Филипп, я…

Вдруг она отпрянула назад, повергнутая в ужас, словно за спиной ее собеседника неожиданно появился призрак.

Филипп обернулся. Дверь была открыта – и в проеме вырисовывался силуэт Раймонды.

Еще не придя в себя от изумления, Люсетта пролепетала:

– Мадам… мадам Сериньян!

Глава 19

– Да, это я, Раймонда Сериньян! Можешь потрогать. Я не привидение. Я жена Филиппа… Ты слышишь, потаскушка? Жена Филиппа, и ты его у меня не похитишь!

Впервые обращаясь к ней на «ты», стиснув кулаки, с пылающим местью взглядом, Раймонда надвигалась на Люсетту, которая отступила в глубь комнаты.

– Идиотка! – взревел Филипп, хватая жену за руку.

Люсетта, парализованная страхом, а затем – изумлением, смогла, наконец, пробормотать:

– Мадам Сериньян… Но ведь… В машине ведь кто-то был… Женщина!

– Женщина? Девица, проститутка из Булонского леса. Филипп подобрал ее по случаю…

– Молчи, ты!

Филипп не мог одновременно удерживать Раймонду и мешать ей говорить. Правда, последнее было для нее чем-то наподобие разрядки – предохранительным клапаном, через который ее ненависть и злоба извергались одной желчно-едкой струей.

– Труп изуродован ожогами, неузнаваем. Я же в это время, с его ведома…

«Его» – значит, мужа, и она делала акцент на этом сообщничестве, которое их объединяло.

– …С его ведома я находилась у своего парикмахера. Филипп воспользовался вами, тобой и Робером. Ты ему нужна лишь как алиби, убогая ты моя!

Филипп так стиснул ей руку, что она застонала. В течение нескольких секунд тишину нарушало лишь ее прерывистое дыхание.

– Пусти, – взмолилась она, наконец.

Сотрясаемая нервной дрожью, Раймонда, без всякого сопротивления, позволила оттеснить себя в другой конец комнаты. В противоположном углу Люсетта медленно приходила в себя. Она следила за парочкой встревоженным взглядом, в котором непонимание смешивалось с испугом и который как бы вопрошал: «Зачем?.. Ну зачем они это сделали?»

Наступила неловкая пауза, как на сцене театра, когда плохие актеры вдруг забывают текст. Пришибленный случившимся, Филипп и вовсе было упал духом: он готов был отказаться от борьбы, которая теперь уже казалась совершенно бессмысленной.

– Ты не могла бы вести себя поспокойнее?

Его трезвое замечание, похоже, явилось той репликой, которой как раз и не хватало двум женщинам, чтобы взорваться.

– Чтобы не мешать тебе спать с этой шлюхой? – завизжала Раймонда.

Такого оскорбления Люсетта снести не могла. Отхлынувшая было от щек кровь вновь ударила ей в лицо, залив его целиком багровой краской.

– Это скорее вы похожи на шлюху, – парировала она, указывая на Раймонду, из-под неплотно запахнутого кимоно которой виднелось всклокоченное дамское белье.

Изрыгая проклятия, они ринулись друг на друга и дошли бы до рукопашной, если бы не вмешался Филипп. Он удерживал их на расстоянии своих вытянутых в стороны рук; и в этой сцене – мужчина меж двух разъяренных женщин, готовых разорвать одна другую из-за него – было что-то аллегорическое.

– Хватит! – рявкнул он. – Вы сами не знаете, что говорите!

Первой взяла себя в руки Люсетта. Она отступила на шаг, дабы продемонстрировать свои миролюбивые намерения, и металлическим голосом отчеканила:

– Наоборот, Филипп, мы очень хорошо это знаем. Настал момент, когда вы должны выбрать.

– Он уже выбрал, – завопила Раймонда. – Он выбрал меня, меня, с самого начала!

– Я в этом не уверена.

К Люсетте снова вернулась вся язвительность и эта хлесткая ирония, которой она всегда умела пользоваться так мастерски. Брань сменилась сарказмом, оружием гораздо более эффективным.

– Да посмотри же на своего мужа, – говорила она, в свою очередь, переходя на «ты». – Разве он меня оскорбляет? Разве он защищает тебя? Нет, он почуял, что ветер меняется…

Филиппу показалось, что он становится маленьким, совсем малюткой, безвольным трусом. «Он почуял, что ветер меняется…» Эти пять слов Люсетты открыли ему глаза на истинную сущность ее натуры. Он с тоской думал о письме, которое она написала и которое они должны были уничтожить завтра вечером в Мулене. Разве это не лучший залог ее безопасности?

Она знала это и насмешливым тоном, который обладал способностью выводить Раймонду из себя, напомнила:

– Не забывайте, Филипп, о подарке, который я вам обещала.

– Ты слишком самоуверенна, – проворчала Раймонда.

Властным жестом Филипп призвал ее к молчанию и с обреченностью в голосе обратился к той, которая отныне держала их судьбу в своих руках:

– Что вы собираетесь делать?

Глаза Люсетты победоносно сверкнули. Она приблизилась к нему, как если бы он уже стал ее собственностью.

– Мои условия остаются прежними.

Раймонда обратила свой взор на мужа, надеясь услышать возражение, которого не последовало. Эта немота ослепительно ярко вдруг высветила то, во что она упорно отказывалась верить.

– Нет!.. Это же неправда?.. Ты не согласишься?

– Мы загнаны в угол! Она написала письмо, – жалобно пролепетал он в свое оправдание.

– А я? Куда вы денете меня? – Раймонда справилась с волнением и вновь обнажила зубки. – Поостерегись, Филипп! Я предупреждала тебя… Я здесь… Я так просто не сдамся.

Взрыв хохота был ей ответом. И этот несуразный смех, сотрясавший Люсетту, заполнял всю комнату, разрастался в этом тесном пространстве до огромных размеров, выходящих за рамки разумного.

– Ты?.. Да ведь ты же мертва, дурочка! Погибла в автокатастрофе. Никто тебя больше не ждет! Никто не заметит твоего исчезновения… Никто не будет задавать Филиппу никаких вопросов!

В зрачках Раймонды заплясали искорки растерянности. Она широко раскрыла рот, заглотнула воздух, и долгий нечеловеческий крик, звериный вопль вырвался из ее горла.

Филипп бросился к Раймонде и прикрыл ладонью ее губы, чтобы подавить этот крик, который мог всполошить весь квартал. Она отбивалась, не переставая вопить, укусила руку, зажимавшую ей рот. Окровавленная рука скользнула по подбородку, закрепилась на уровне шеи…

– Замолчи!.. Да замолчи же ты, наконец, Боже мой!.. – повторял Филипп.

Задушить этот вопль сумасшедшей! Мысль сверлила его мозг, затемняла сознание… Задушить!.. Задушить!.. Его рука превратилась в тиски, сжимающие горло, которое не хотело молчать…

Крик перешел в хрип и угас. Раймонда перестала шевелиться, и когда Филипп разжал, наконец, пальцы, она бесшумно сползла на пол.

Оторопевший, он посмотрел сначала на руку: кровь стекала по ней крупными алыми жемчужинами, которые, падая вниз, разбивались о ковер. Затем перевел взгляд на бездыханное тело, в гротескной позе распростертое у его ног. Особенно его завораживало лицо – фиолетовое, наводящее ужас своими белесыми, выпученными глазами…

Чужая рука схватила его ладонь… Рану перевязали носовым платком…

– Пойдем, – сказала Люсетта, уводя его из комнаты.

Он безропотно последовал за ней. В прихожей они остановились, какое-то время молча смотрели друг на друга, затем Люсетта бросилась к Филиппу на грудь и в неистовом порыве обняла его.

– Милый, – прошептала она, – теперь тебе нечего бояться… Сегодня же ночью мы перевезем ее в Мулен… Закопаем в лесу…

Она решала самостоятельно, не спрашивая согласия, теперь уже уверенная в своей победе.

– Ее никто никогда не найдет!.. Никогда, милый… Никто никогда не узнает!.. Никогда!

Потому что он узнал, что Люсетта Тернье взяла утром того же дня свой паспорт, потому что он по-прежнему был убежден в своей правоте, потому что его самомнению, так же как и упрямству, не было равных, Шабёй мерз в машине с потушенными фарами, припаркованной неподалеку от жилища Филиппа Сериньяна. Он не видел, как туда вошла Люсетта, но узнал ее «Ланчу», стоявшую у дома.

«Где паспорт, там и отъезд за границу, – повторял он про себя, довольный своим дедуктивным выводом. – А с кем же она поедет, если не с любовником?»

Дверь дома отворилась. Вышли двое, волоча огромную дорожную корзину, которую они хоть и с трудом, но все же запихнули в багажник «Ланчи».

«Вот и багаж уже собран!» – хмыкнул Шабёй, уткнувшись носом в лобовое стекло.

Из-за корзины багажник полностью не закрылся, и Филипп Сериньян закрепил его веревкой. Шабёй ликовал…

«Либо они уедут вместе сегодня же ночью, либо хотят только отвезти багаж… В любом случае я узнаю, куда они навострили лыжи».

Он повернул ключ зажигания, и пыхтение его стартера затерялось в шуме мотора «Ланчи».

«Классический треугольник, – рассуждал сам с собой полицейский, начиная слежку, – жена, муж и любовница… Я так и знал: все это проще простого…»

Его впалая грудь наполнилась гордостью, и он пробормотал:

«Кого-кого, а меня не проведешь!»

1

Прайд (англ. – pride) – гордость.

2

Перевод А. Я. Сергеева.

3

Шекспир У. Король Лир. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник

4

Последний срок уплаты налогов за прошедший год; теперь — 15 апреля.

5

Псарня на склоне (англ.)

6

Актер, прославившийся исполнением ролей в фильмах ужасов.

7

Бейсбольный клуб.

8

См. Рекс Стаут «И быть подлецом».

9

Известная киноактриса 30-х годов, партнерша Чарли Чаплина.

10

Национальное управление трудовых отношений.

11

Знаменитый боксер-профессионал.

12

Праздник в память первых колонистов Массачусетса (последний четверг ноября).

13

Живописный район в западной части Бразилии.

14

Байянка – жительница города Байи (порт.).

15

Бразилия (англ.).

16

Один свидетель – не свидетель (лат.).

17

Сделано в Германии (англ.).

18

Рис с овощами (исп.).

19

Моя вина, моя вина (лат.).

Content

Тома Луи и др Мастера детектива. Выпуск 8

Филис Дороти Джеймс Неженское дело

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Рекс Стаут «В лучших семействах»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Луи Тома Соучастница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Главе 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

1