Бестиарий

Привет, оружие!

Я перехожу проезжую часть, дождавшись зелёного сигнала светофора. Двигаюсь дальше по улице мимо заштатного ресторана. Никогда не видел, чтобы тут "гуляли" просто так: только свадьбы или похороны. И то, и другое заметно сразу. Если люди на высоком пороге стоят хмурые, из подъехавших машин выходят заплаканные женщины в черном, то понятно, что это — поминки.

Но в этот раз — свадьба! На крыльце курят мужчины, уже слегка навеселе. Они сегодня в туфлях и, возможно, единственных парадных рубашках. Суетятся тщательно накрашенные девушки в светлом и надевшие всё самое лучшее дородные матроны.

Один парень пришёл в камуфляже. Защитная, покрытая пятнами различного оттенка светло-зелёного, туника надета навыпуск, а не заправлена в ремень. В былые времена такое ношение считалось бы неопрятным и, даже, позорным. Он идёт слегка вразвалочку, выпятив грудь колесом. Не очень широкие плечи гордо развёрнуты. Локти слегка расставлены, как у излишне закрепощённых культуристов. Но парень не похож на последних. Просто он гордится собой, своей ролью и своей формой. На ногах, естественно, защитные штаны и чистые военные ботинки-калиги.

Военная форма — это сейчас модно! Хоть на свадьбу, хоть на похороны.

Я делю военных на два типа. Этот — тыловой. У таких форма чистая и выглаженная. Аккуратная борода только что из барбершопа. Такая же аккуратная причёска. В частности, тщательно выбритый короткий ирокез. Сейчас лето, и чёрные солнцезащитные очки придают ещё более мужественный вид.

Второй тип — те, кто действительно побывал “на передке”. Их можно встретить и в тылу “на ротации”. Я видел таких, например, в метро. Одежда грязная и мятая. Ворот камуфляжной туники неаккуратно расстёгнут. Сами потные. Взгляд затравленный, но злой. Иногда с костылём или палкой. Часто татуированные буквально по глаза. У одного прижатого ко мне в тесноте вагона прямо на красной от загара шее было набито на урук-хайском: “Боятыся нэ грих, грих зрадыты свойих!”. Остальное в виде коловратов и других языческих символов. Патчи на форме в том же духе. Вот у одного на рюкзаке “чёрное солнце”. В угольном круге спрятался многорукий паучок из ломаных зигзагов, почему-то белого цвета.

Первый раз настоящих солдат я увидел давным-давно. Мы стояли на блокпосту. Представьте себе огромный длиннющий мост: одно из тех мега сооружений, доставшихся Урук-хайе от Мордорского Союза. С одного конца моста не видно другого. Под мостом река. Вернее, когда-то была широкая полноводная река. А сейчас только овраг, на дне которого, то тут, то там, среди гор камней и разного рода мусора, текут неглубокие ручьи, перемежающиеся с заболоченными участками стоячей воды. Кое-где растёт трава и высокий кустарник.

И вот мы стоим, охраняем въезд. Прибыли буквально только что. Никаких бетонных укреплений. Они появятся позже. Нас неожиданно направили сюда, хотя мы, как территориальная оборона, думали, что будем защищать “окружную” Минас-Тирита. Да что там бетон? У нас толком нет боекомплекта. По три ржавых арбалетных болта на каждый самострел. Мы приехали на грузовиках. Нас высадили, и грузовики уехали. А мы просто остались у начала моста. Или конца. Этот как посмотреть. В общем, мост за нашей спиной. Перед нами только поля, дорога и неглубокие лесопосадки. Когда начало смеркаться, на горизонте за ними стали видны всполохи.

— Работают реактивные катапульты, — объяснил наш комбат с позывным “Белый”, — системы “Град”.

Самого звука слышно не было. Слишком далеко. Но было ясно, что в той стороне только враг, а значит, стреляют по кому-то из наших.

Вообще, мы быстро начали обращаться друг к другу исключительно по позывным, которые задумывались в качестве идентификаторов для связи с помощью войсковых палантиров. Но эти позывные, больше похожие на собачьи клички, сразу стали нашими вторыми и главными именами. “Белый”, по логике особого армейского юмора, огромный чернобородый мужик, комплекцией больше похожий на медведя, нежели на человека. И, несмотря на приближающийся к пятидесяти возраст, волосы его полностью чёрны. Без седины. Разве что залысины на голове обнажали похожие на шрамы складки кожи. Он считался самым опытным, так как ещё во времена Союза успел послужить где-то в Южном Хараде и поучаствовать в реальных сражениях. По слухам[ЕМ1] [ЕМ2] , он начинал этот новый виток своей военной карьеры в стане врага. Но почему-то “переобулся”. Как он будет утверждать позже, по концептуальным мотивам. Ну, то есть вот прям такое эльфийское слово Белый, конечно, не употреблял. Это моя интерпретация. Впрочем, что произошло там на самом деле, история умалчивает.

И вот тогда, когда мы стояли на своём посту, на дороге появились они. Они брели по видавшему лучшие времена асфальту —усталые и грязные, в рваных штанах и кое-где разодранных туниках старого военного образца. Их калиги былипокрыты толстым слоем пыли и грязи. Взмыленные от жары и явно из-под обстрела, они еле волочили свои самострелы. Обычные мужики сильно старше тридцати. Вообще эта война, вопреки киношному и песенному стереотипу, не дело молодых. И мужики эти были похожи на крестьян, возвращающихся с полевых работ или на строителей после тяжёлой смены.

Стояло солнечное лето. Первые подошедшие воины быстро осушили наши фляги с водой, но совсем недавно были дожди, и на неровном асфальте остались лужи. И вот, остальные, дойдя до нас и почувствовав себя в безопасности, опускались на колени и, как животные, жадно лакали эту грязную воду.

Многие стягивали свои туники, и я видел огромные синяки на спинах, локтях и руках. Такие же, наверняка, были и на ногах. Мне, как хиллеру, было непонятно их происхождение. Впрочем, мои знания ограничены ускоренным курсом первой медицинской помощи. За разъяснениями я обратился к Белому.

— Это следы камней, — объяснил он. — Человек лежит на земле или в неглубоком окопе, а рядом рвутся фаерболы. Они подбрасывают в воздух комья земли, глины и камни. А потом всё это сыпется на головы.

И если на голове ещё есть каска (могу дополнить я), то кирасы с обвесами тогда были далеко не у каждого. И это, мягко говоря.

— Кто-то под градами, а кто-то под наградами, — пошутил Наг.

Изначально его позывной был "Нога" - по созвучию с его фамилией. Но звучал он, хоть и созвучно, но не благозвучно. Ещё позже, чтобы в условиях цейтнота и помех было легче, когда каждое слово по палантиру на вес золота, он стал просто "Нагом". Я говорю, наши позывные, как клички у собак. Но в этом есть смысл. Как и у собак, позывной должен быть емким, понятным и коротким. Плюс, есть аналогия с известным союзным мультфильмом про мангуста. "Наг" - змей и отрицательный персонаж. А у нас стало модно играть в плохишей, особенно по тогдашней градации.

На гражданке Наг был таксистом, за плечами которого также имелся опыт небольшой отсидки за драку. Недавно он хвастался перед друзьями, что не боится обращаться с оружием. Это правда. Когда-то Наг был десантником. И про "не бояться оружия" — это не шутка. Многие боятся самострела в своих руках. Это обоюдоострое лезвие. Самострел может поразить не только врага, но, при неправильном обращении, навредить своему хозяину или его сослуживцам. Это не только власть, но и ответственность, которая на многих давит. Даже хорошо, что у меня, как у хиллера, оружия нет. Я здесь не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы спасать.

Но вернёмся к Нагу! В тот вечер, когда хвастался, Наг напился и уснул. А проснулся уже в расположении части теробороны. Куда, надо полагать, он отправился “на спор”, чтобы доказать собутыльникам своё умение на деле.

— Поскреби роханца и найдёшь орка, — козыряет Наг известной пословицей.

Или поговоркой?

Сам он, при этом, выглядит как настоящий орк. Невысокий, шустрый крепыш с хитрыми узкими глазами и высокими скулами. На макушке короткая щетина, а на лице то, что я называю "боцманская борода" — растительность на щеках и подбородке, но без волос вокруг губ. Где-то я слышал, что, якобы, это для того, чтобы не сжечь волосы, когда куришь трубку или сигару. Но в наше время так выглядят чернорубашечники, кхандские радикалы и некоторые представители горных гоблинских народностей. Впрочем, как и у многих людей, в чьих жилах течет кровь орков, волосы на бороде у Нага редкие и темные.

И, действительно, как-то в разговорах выяснилось, что предки Нага когда-то переехали в Гондор из окрестностей далёкого восточного озера Рун и поселились на юге-востоке недалеко от Пеларгира. Но теперь он сам, конечно, считает себя урук-хай.

Да, когда-то мы жили в одной стране. В далекие времена Гондор и Рохан вместе противостояли Орде. Всего несколько десятилетий назад мы плечом к плечу отбивали железные легионы Дунэдайн с запада, а теперь белые, будто рассечённые кресты, что украшали боевых кошек западных захватчиков, украшают выкрашенные в зелёный боевые повозки бывших гондорцев. Бывших потому, что само имя Гондор забыто. Оно стало уничижительным и едва не ругательным.

Древний Минас-Тирит превратился в столицу независимой Урук-хайи. Сами урук-хай теперь кричат, что они не орки, а орками обзывают роханцев. Хотя, что плохого в том, чтобы быть орком? Орки — такие же люди, как и все. Да, когда-то мы враждовали, но у них есть своя история, технология и культура, которая, как и кровь, давно стала неотъемлемой частью как современных Рохана, так и Урук-хайи.

Но жители последней забыли свои корни. На западе Изенгард, населённый потомками уруков, сам объявил себя культурной столицей Урук-хайи, по аналогии с роханской Хельмовой Падью. А гербом страны стала белая Длань Сарумана. Но, почему-то, трёхперстная.

Так что, стоит ли удивляться тому, что не братья взяли оружие и теперь убивают друг друга? И не только роханцы урук-хай, а и урук-хай — гондорцев.

В общем, спустя пару дней мы немного обжились, но до полноценного бетонного укрепления было, по-прежнему, ещё далеко. Пока функцию укреплений выполняли обычные мешки для строительного мусора, которые мы реквизировали в городском супермаркете и наполнили песком и землёй. Это всё ещё напоминало весёлую вылазку мужиков на охоту или рыбалку.

На пологом укреплённом бетоном склоне дамбы, что тянулась по обе стороны от моста, из подручных материалов сложили защищённый от ветра и потенциального снайперского огня очаг. С дороги и полей его не было видно. Раздобыли шампура и мясо. Нанизали, разложили. Чем не пикник на природе?

Вдруг в воздухе что-то истошно засвистело. Не задумываясь, как по команде, мы припали к земле. Где-то в овраге ухнуло так, что все внутренности подскочили к горлу. Стоять остался только наш командир Белый.

— Если слышишь свист, значит уже летит не к тебе, — смеялся он. — К тебе прилетит — не услышишь. А падать нужно головой в сторону выстрела. Соответственно, ногами к взрыву. Ведь звук означает, что фаербол пролетел.

Это потом мы с противником договорились не стрелять друг по другу, пока готовим кушать, а тут шашлык мог накрыться тем самым фаерболом. Просвистел ещё один огненный шар. Ухнуло на том берегу. От греха подальше, все, как тролли, забились под мост. Отсюда, со склонна накрытого полотном дороги, мы наблюдали, как подгорает мясо.

— Э-э-э-эх! — выкрикнул Наг.

И, выскочив из укрытия, добежал до углей и успел перевернуть каждый шампур, прежде чем очередной взрыв, уже ближе и без предварительного свиста, загнал его обратно под мост.

— Надо посмотреть, кто это по нам стреляет, — веско сказал Джабба, раскрыв коробку и раскладывая медную стимфалийскую птицу.

Птичка раскинула свои четыре крыла. Зажужжали винты, создание подскочило, зависло в воздухе на уровне глаз, а затем резко ушло в небо. Джабба управлял его полётом, глядя в специальный палантир побольше карманного.

Джабба — гном. Если гномом можно назвать человека у которого рост равен ширине плеч, и рост не какой-то маленький, а вполне средний. В общем Джабба — квадратный. А позывной свой он получил за схожесть с персонажем одной космической саги. У Джаббы, помимо плеч, ещё довольно большое брюшко, несколько брыластое лицо, курносый нос и большие навыкате глаза. Из-за чего он и похож на того самого гангстера из клана Хаттов.

Но главное — у Джаббы, несмотря на то, что он гном, нет бороды. Вопреки всеобщему стереотипу и вопреки тому, что почти каждый в нашем отряде бородат. Борода есть даже у меня. И не только потому, что она придаёт мужественности. Хотя и это тоже. Более того, мне кажется, что на сегодняшний день это настолько распространено, что борода могла бы войти в устав Вооружённых сил Урук-хайи (ВСУ), как обязательная к ношению.

Но ещё всё дело в том, что в полевых условиях толком не побреешься. Впрочем, вспоминая фотографии дедов и прадедов времён вторжения Дунэдайн, не могу припомнить ни одного бородатого лица. А проблемы в поле у них были такие же, если не больше. Понятно, что мобильных палантиров с камерами тогда не было, и к каждому фото они готовились заранее, приводили себя в порядок. Но если бы это было модно, как сейчас, то они носили бы бороды не только на передовой.

Джабба — бизнесмен средней руки. Из его рассказов можно сделать вывод, что не очень удачливый. Когда-то состоял в бандитской бригаде, но повезло выжить. И да, он тоже когда-то служил в Мордорской армии.

Если единовременно окинуть взглядом всех описанных мной персонажей, то, невольно, вспоминается чьё-то выражение, что воевать тогда пошли менты, рецидивисты и страйкболисты. Ну может ещё бомжы. В общем, те, кому нечего делать в обычной жизни, и кто не нашёл себя в мирное время. Кто решил сбежать от проблем и постылой семьи. Так ли это — судите сами. Любое обобщение не замечает влияющих на всё частностей. А значит является ложью.

Я заглядывал Джаббе через плечо и силился что-то разобрать на дисплее палантира. А это совсем не то же, что в играх. Всё какое-то… неяркое, что ли.

— А как ты определишь, кто где и, кто чей? — спросил я.

— Увидишь хорошо и одинаково одетых людей — это сепары, — ответил он.

И, действительно, тогда мы ещё были одеты кто во что горазд: кто-то в добротном дунэдайском камуфляже, кто-то в старом охотничьем “комке”. В отличие от нас, пророханские сепаратисты быстрее встали на централизованное обеспечение.

Вдруг изображение дёрнулось, по нему пробежал какой-то зигзаг, и всё закончилось мельтешащим белым шумом.

— Вот хурма! — выругался Джабба. — Кажется в птичку попали.

— Разве в такую мелочь, да ещё на высоте, попадёшь? — удивился Наг.

— Из самострела сложно, — прокомментировал Белый. — Только если ты — стрелок. У таких глаз-алмаз. А вообще стреляют несколько человек. Скажем, отделение и залпом. Или нужна аркебуза. Это как самострел, только стреляет пачкой шариков вместо одного болта. Как на охоте за обычной птицей.

Мы уже и не чаяли когда-нибудь увидеть нашу птичку. Обстрел смолк, и на время всё успокоилось. Уже выбрались из своего укрытия, и тут увидели его. Вернее, их двоих. Первый — высокий лысый мужчина с седой бородой. Сколько ему на самом деле лет, было непонятно. Несмотря на бороду, шёл он бодро. В скорее худощавой фигуре угадывалась недюжинная сила. Лицо было одновременно и привлекательное, и отталкивающее. Возможно, из-за пронзительных голубых глаз. За плечами он нёс боевой самострел. А в руке — нашу пробитую стрелой птичку.

Рядом с мужчиной шёл стройный юноша. По крайней мере, нам сначала так показалось. До тех пор, пока мы не заглянули в его холодные зелёные глаза и не увидели его короткие седые волосы. На левой щеке — шрам, отчего казалось, что он всё время зло ухмыляется. Как позже выяснилось, его позывной был Кири.

Мы опешили. Кто это такой, что так запросто несет нашу птичку в наш же лагерь? Тот, кто её сбил? Или просто нашёл? Первым, естественно, не выдержал Джабба.

— Ну ты, дуриан! — закричал он, преградив дорогу седобородому. — Это ты сбил мою птичку?

— Она не сообщила, чья есть, — ответил тот с каким-то странным акцентом.

Кажется, дунландским. Вроде как звонко и, одновременно, шепеляво. В этой войне с Роханом дунландцы — наши друзья. Но, наверно, только потому, что всегда соперничали с роханцами. Обвиняли тех в имперских амбициях, и жалели о своей утраченной империи, всё время пытаясь её восстановить. Рохану удалось то, что не удалось им самим. Из-за этого дунландцы злились ещё больше. А когда наше правительство объявило старика Шарку героем Урук-хайи, первыми возмутились не роханцы, а дунландцы. Ведь это, по большей части, их соплеменники пострадали от таких героев, лучше всего сражающихся с “мирняком”.

— Смотреть надо! — задыхаясь продолжил Джабба.

Но седобородый, не сбавляя шага, обошёл воина и остановился перед нашим командиром.

— Вот медный птах, — со своим акцентом сказал он.

И бросил мёртвую птицу к ногам Белого.

— Подпиши документ, что акцептовал, — в руке он держал какую-то бумагу.

Мы, разинув рот, наблюдали, как Белый, без лишних вопросов и возмущений, чиркнул что-то на бумаге. Достал и приложил к ней командирскую печать. После чего седобородый со своим подручным ушли быстро, но, при этом, не торопясь.

— Кто это такой? — возмутился Джабба. — Он сбил нашу птичку, а ты ему ещё и документ какой-то подписал?

— Это — бестиарий и его помощник, — спокойно пояснил Белый. — Они охотятся на монстров, которых полно у противника. И он прав — сложно определить, чья это птичка. Так что я подписал. Зачем ссорится? Нам на участке обороны эти ребята ёщё пригодятся. У таких, как они, контракт с ВСУ.

— Нефертити, — почесал затылок Джабба.

— Если он такой меткий, что сбил птичку из самострела, чего же не пойдёт в снайперы? — спросил Наг.

— Бестиарии людей не убивают. Только монстров, — ответил Белый. — То ли из принципа, то ли брезгуют, то ли контракт на это не заключили…

По ком звонит палантир?

Перейдя ещё одну улицу, я очутился в парке. Иду вглубь среди высоких сосен по аккуратным, сравнительно недавно выложенным, дорожкам. Пройдя эту хвойную часть парка, я оказался в его лиственной части. Помимо уже больших деревьев, здесь есть несколько совсем молодых растений.

Какой-то мужчина в сопровождении жены и примерно десятилетнего сына наклоняется к листьям, затем пытается разобрать информацию о саженцах на вбитой в землю табличке.

— Дуб? — неуверенно спрашивает он, так и не сумев прочесть надпись.

— Клён! — поправляет его жена. — Ты всегда путаешь клён с дубом.

— Не клён, а клэн! — в свою очередь поправляет жену муж, делая упор на урук-хайском выговоре.

Они идут дальше, разговаривая на смеси двух языков. Явно заставляя себя употреблять поменьше родного.

То же самое делают две пожилые женщины в кафе, куда я зашёл. Небольшое деревянное здание расположено в самом центре парка. Стоя в небольшой очереди к стойке посреди этого помещения, я слышу, как они разговаривают друг с другом за одним из немногочисленных столиков. Одна старается больше, другая почти не напрягается, лишь иногда для видимости вставляя в роханскую речь урук-хайские слова. Та, у которая получается лучше, кажется очень горда собой. Но говорить выходит явно медленнее, чем должно бы. Ведь приходиться подбирать слова.

— Пани, а якый у вас е чай? — спрашивала она у баристы, не поднимаясь со своего места.

Тут слышится звонок карманного палантира. Дама подносит его к лицу, и я слышу, часть разговора с её стороны.

— Так, цэ я, — отвечает она кому-то. — Ни моё призвыще не “ермАк”, а Е-рмак.

Она нарочито выделила ударение на первую букву. Наверное, для того, чтобы её роханская фамилия больше походила на урук-хайскую. А может, чтобы не спутали с роханским завоевателем бескрайнего Рованиона. А то и с всесильным главой офиса нашего кагана.

Дети, однако, учатся быстро, но не всегда успевают перестраиваться,особенно на людях. За мной заняла очередь мамочка с ребёнком.

— Чого бажаешь? — спрашивает она своё чадо.

— Сок! — отвечает примерно трёхлетний малыш.

— Нэ вирно, — парирует она. — Скажи, як правыльно будэ “сок”?

— Сик! — сориентировался малыш.

“Неправильно, малыш, — подумал я. — Правильно будет на “сок”, не “сик”, а “гуачи”. Так говорят далеко на востоке в империи Хань.”

Те женщины, о которых шла речь выше, сидят за столиком справа от меня. Слева же сидит парень с дамой старше себя. Судя по разговору, который я тоже прекрасно слышу, это его родственница, но не мама, что-то вроде тёти. Парень хвастается, что регулярно ходит на полигон, где учится стрелять из самострела. Объясняет глупой женщине, что надо уметь стрелять с обеих рук, приложив приклад к левому плечу и к правому. Ну, для того, что если двигаешься вдоль стены которая слева от тебя, это одно. И совсем другое, если стена справа. Не высунешься же в полный рост. Женщина кивает. А я смотрю на парня. Виду он самого неспортивного: узкие плечи, очки, тоненькие ручки и, кажется, под одеждой даже угадывается небольшой животик. Так и подмывает спросить: “Если ты такой крутой, что же не отправился на сафари?” Наверно, айтишник. Один из тех, кто в детстве не наигрался “в войнушку”.

Вы удивитесь, но, на самом деле, война — это скучно. Вопреки стереотипу, взращённому в нас валинорским кинематографом, большую часть времени солдат не бегает по джунглям с самострелом на перевес. Чаще всего мы стоим на карауле. И это неимоверно однообразно. Не происходит почти ничего. Кроме тех коротких мгновений, когда действительно бывает опасно. И эти минуты превращаются в мгновения, а вспоминаются, как целая жизнь.

В нашем случае большую часть времени мы проводили на блокпосту. И это действительно было скучно. Довольно быстро он оброс бетоном, углубился в окопы и блиндажи, ближайшие поля загадились. Не в значении испражнений и нечистот. А в том смысле, что были заселены разными гадами. До поры спящими, но в любой момент при приближении к себе, наезде или соприкосновении со стопой готовые воспрянуть, убить монстра или человека. Покалечить. Поле загажено не только с нашей, но и с их стороны. Ведь и их блокпост вон, рукой подать. В зоне видимости. Дорогу сузили бетонные заграждения. По бокам и кое-где на асфальте поселились железные ежи. Один блиндаж накрыла зелёная кикимора. Под её сеткой хорошо отдыхать, укрывшись от палящего солнца.

Сами мы тоже принарядились. Появилась единая для всех униформа. У каждого кираса и шлем. Тускло блестит сталь самострелов, которые мы держим на груди стрелой вниз. А не стрелой вверх, как во времена Союза. И главное — над всем этим развевается двухцветный урук-хайский флаг.

Первое время мы ко службе со всем рвением. Останавливали каждую повозку, проводили досмотр. Вот Наг наклоняется к стеклу очередной телеги и с любопытством заглядывает внутрь.

— Куда едем? — с вроде бы дружелюбной улыбкой, спрашивает он.

Услышав название улицы, Наг спрашивает: “А у этой улицы номер дома есть?” Это он так уточняет адрес. И всё с саркастической ухмылкой. Чисто ментовский прихват. И где он этого набрался? Не иначе, как из личного опыта общения со стражами порядка.

Читатель может подумать, что среди нас большинство — “сидельцы”. Это не так. Высокий и широкоплечий брюнет с позывным “Мани” на гражданке был бухгалтером. Отсюда, собственно, и позывной — аллюзия на эльфийское слово “деньги”. Мани очень вежлив, спокоен и интеллигентен. Он из хорошей семьи. Из его рассказов известно, что дома у него на стенах висят репродукции картин великого роханского художника, изображающие уруков. Все эти “Уруки пишут письмо кхандскому султану” и так далее. При этом сам Мани является большим патриотом Урук-хайи. Вы можете спросить: “Как же так? Почему тогда роханский художник?” Но удивляться не стоит. Для таких, как Мани, все, кто родился на территории Гондора, впоследствии ставшей Урук-хайей, или даже имеет корни отсюда, считаются урук-хайцами. Не только этот художник просто потому, что родился недалеко от Осгилиата, но и тот, что жил на берегу моря возле Пеларгира и его же, море, рисовавший, и тот, что создал знаменитый “Чёрный круг”. Все они — свои, хоть в жизни они себя никогда урук-хайцами не считали. Но их никто и не спрашивает. Такая вот историческая и культурная клептомания.

Однажды Мани поделился со мной, что хотел разыскать корни своих предков. Уруки они или не уруки? Как на полотнах вышеупомянутого художника. Жили ли они на том знаменитом острове посреди Андуина? Оказалось, есть службы, готовые оказать посильную помощь. Подняли старые церковные архивы. Оказалось, таки да, уруки в роду есть!

“Наверно, в подобных поисках, — не очень вежливо подумал я, — ты всегда найдёшь то, что хочешь найти.”

В общем, потом к несению службы мы стали относится попроще. Часто бывает, махнёшь легковушке рукой: “Мол, проезжай, давай.” Время тратишь только на грузовые повозки.

Вот отдыхающий в сторонке Джабба нашёл время для разглагольствований. Он любит вести среди личного состава разъяснительную работу, особенно касательно истории. Сейчас он нашёл меня и решил вспомнить события недавней революции. Я слушаю в пол уха, лишь изредка улавливая суть беседы.

— … да, — выныривает его голос, — роханцы дали бы нам денег. Но за это потом бы нагнули и вставили.

— Ага, — киваю я. — Зато арнорцы они чисто по любви…

Кто-то курит, кто-то пьёт чай или кофе. И разговоры, бесконечные разговоры, чтобы коротать время.

— В 1863 году в Ангмаре уже запустили метро, — проповедует Джабба сослуживцам, — а в Рохане только отменили крепостное право.

— Ну и что? — пожимает плечами кто-то неблагонадёжный. — В Валиноре тоже только отменили рабство.

“А вообще, — подумал я, — у Валинора и Мордора было больше общего, чем кажется на первый взгляд. Наверно, у людей всегда так — какое государство не строй, всё равно выходит Нуменорская империя. Легионы, ипподромы, олигархат, государственное лицемерие, коррупция, декларативная свобода и реальное рабство, массовые зрелища, призванные затуманить взгляд.”

Я отвлёкся, отошёл. Потом слышу, в другой компании то же самое рассказывает Наг.

— Это тебе Джабба только что рассказал? — интересуюсь у него.

Оказывается, нет. Скорее всего, просто в палантире подписаны на одно и то же. А потом выдают, как свои озарения.

Но поток телег и колесниц через наш блокпост не утихает. Людям надо как-то жить. Линия боевого соприкосновения прошла по живому. Разделила друзей и родственников. Кто-то живёт с одной стороны, а работает с другой. Кто-то пересекает “границу”, чтобы получить пенсию у одних и у других.

Вот останавливается миниатюрная колесница, и оттуда выходит высокая светловолосая девушка, которая своей улыбкой сразу озаряет всё вокруг. Мы, невольно, втягиваем животы, расправляем плечи и принимаем как можно более бравый вид, автоматически улыбаясь в ответ.

— Слава Урук-хайе! — подбадривает она нас.

— Героям слава! — подхватывает мы.

— Ребята, какие вы все молодцы! — хвалит она, хотя приехала с другой стороны. — Когда это всё уже закончится? Когда выгоним уже наконец этих орков?

— Можно сделать с вами селфи? —улыбается она, глядя на Джаббу.

Джабба смущён, но доволен. Она подходит, она достаёт из кармана палантир, вытягивает его в руке, склоняется гному на плечо и делает губки бантиком. Джабба показывает два пальца, символизирующие победу и эльфийскую руну “в”. Девушка зовёт следующего. К ней выстраивается очередь. В конце концов мы собираемся чуть ли не всем отрядом. Она становится посередине. Кто-то взял её палнатир и отошёл с ним, чтобы в кадр влезли все. Потом меняется с Нагом. Становится на его место на снимке. А Наг берёт в руки палантир и отходит на место съёмки. В этот момент к нему сзади подходит Белый. Он бесцеремонно вырывает палантир, и веселье заканчивается.

— Э-э-э-э, командир… — обиженно выдыхает Джабба.

Он выражает общее недоумение. Что тут такого? Все устали, а тут хоть какое-то развлечение. Да ещё и признание. И благодарность. Это так важно для воина.

— Идиоты! — резко бросает Белый.

И неожиданно хватает девушку за руку, вырывает её из нашего круга. Потом, упирающуюся, тащит к блиндажу.

— Командир! Командир! — удивлённо и возмущённо кричим мы.

— Фейхоа! — восклицает Джабба.

Кажется, он даже готов к бунту. Белый в это время кладёт палантир девушки к себе в карман. Её саму толкает в блиндаж, не отпуская при этом руку. Блиндаж — тут единственное строение с дверью. И её рука остаётся торчать в этом дверном проёме. Белый с силой захлопывает деревянную дверь, зажимая её руку. Девушка истошно кричит и плачет. У всех у нас повышается адреналин. Когда мужчина слышит женский крик, у него всегда запускается рефлекс “защищай самку”. Мы готовы набросится на нашего вожака.

— Признавайся! — орёт он на неё в свою очередь. — Говори, сука!

Дверь ударяет ещё раз. Что-то хрустит. Это кость или дерево? Девушка истошно орёт. Но дверь прижимается ещё сильнее. Не отпускаю руку своей жертвы, Белый достаёт из кармана её палантир, но тот оказывается заблокирован.

— Пароль, быстро! — орёт он и делает ещё больнее.

Девушка что-то пропищала, и Белый получил доступ к волшебному амулету.

— Сюда! Ко мне! — командует он нам. — Вот, смотрите, идиоты! Вы думали вас благодарят?

Он что-то показывает на палантире, но видно не всем. Зато слышно его объяснение.

— Фотография сохраняет и координаты, — объясняет он. — Сейчас бы она уехала, переслала её кому надо. И, о-па, у врага уже есть точные координаты нашего блокпоста. Легко навести катапульты или что похуже. А вы рады стараться, кретины!

— Да…, хуавей, — чешет за ухом Джабба, — я как-то и не подумал.

— И что с ней теперь? — хмуро спрашивает Наг.

— А ничего, — отвечает Белый и отпускает дверь.

Затем выволакивает из блиндажа стоящую на коленях и рыдающую девушку и ставит её на ноги.

— Отпустим? — спрашивает Наг.

— Ага, — соглашается Белый. — Отпустим.

Грубо берёт блондинку за волосы и поворачивает лицом к полю.

— Смотри, — обращается к ней, — вон там твои.

Белый указывает на загаженное поле.

— За этим полем. Туда и ступай. Но не по дороге, а напрямик. А то — пристрелю.

Белый подталкивает девушку в спину. Она делает шаг, но едва не падает. Плакать она уже прекратила. Лицо уже не напуганное, а просто злое.

— Ай-яй-яй, — укоризненно вздыхает Мани, — девушка, как вам не стыдно? Мы же приехали сюда вас защищать.

— Если бы не вы, нас бы не от кого было защищать, — зло бросает она.

— Ну, вперёд! — командует Белый и выпускает стрелу ей под ноги. — Давай!

Девушка ступает на поле. Но ничего не происходит. Она идёт медленно и осторожно, но Белый выпускает стрелу поверх её головы.

— Быстрее! — кричит он. — Пока я не передумал! Ну, шевелись!

Ещё одна стрела пролетает над её головой.

— Заслужила, — вздыхает Наг.

Девушка бежит и тут — хлопок. Совсем не громко, но мы, автоматически, слегка приседаем. Там, где она только что бежала, зависло облачко чёрного дыма, оставленного вырвавшимся на свободу ифритом. Дым рассеялся, и со своей придорожной насыпи мы смогли разглядеть тело. То, что ещё секунду назад было девушкой, конвульсивно дергалось. Может быть даже жило. Если это можно назвать жизнью.

— Пусть лежит там, — ответил на незаданный вопрос Белый.

Но в этот момент раздался щелчок, и ещё одна арбалетная стрела свистнула в воздухе. Тело девушки дёрнулось последний раз и застыло навсегда.

Все начали оглядываться и тут же заметили Кири. Помощник бестиария спокойно стоял чуть в стороне от нас и перезаряжал свой дальнобойный самострел. Затем он обвёл нас холодными зелёными глазами, будто пересчитывая и запоминая каждого.

В этот момент за нашими спинами недалеко от дороги, на которой все стояли, что-то вспыхнуло. В воздух поднялся фонтан из комьев земли и чёрного дыма. Оглушительно грохнуло. Мы попадали на землю, а на асфальт рядом с нами упали куски обожжённого дёрна.

Первой мыслью, мелькнувшей в голове, было что-то про ещё одного ифрита. Но нет! За полем в стороне врага, видимо привлечённый звуками выстрелов и взрывов, из-за холма, приглушённо урча, выполз циклоп. И направил в нашу сторону единственный тёмный, как бездна, глаз. Глаз вспыхнул, и тут же вспыхнуло в стене насыпи, на которой лежала дорога. Асфальт, над тем местом, где полыхнуло, раскололся, как высохшая в пустыне глина, поднялся, будто под ним надулся огромный пузырь, а затем опал, образовав провал. Опять ударило по ушам.

— Циклоп! — заорал Белый. — Все в укрытие!

Кто-то бросился в блиндаж, кто-то за бетонные блоки, но слава Эру, до них не добрался. Через мгновение ещё одна вспышка, и блоки разметало, словно ветки, а всё окружающее пространство стало усеяно бетонным крошевом. Мы укрылись за насыпью. Спустя мгновение громыхнуло совсем близко, но иначе.

Осторожно выглянув из своего укрытия, мы обнаружили бестиария, который стоял за лафетом похожей на самострел-переросток баллисты, до этого укрытой в придорожной посадке, и подносил к ней очередной болт размером с копьё. Мгновенно переведя взгляд вдаль на циклопа, мы увидели, что тот пятится назад и прячется за гребнем холма.

Несколько минут ничего не происходило. Взмокший Джабба, по лицу которого катились струйки пота, сдвинул шлем на затылок, освежая запревший лоб. В этот момент перед насыпью, без всякого предупреждения, вырос очередной огненный шар и взметнул очередной фонтан гравия и земли в небо. Мы тут же втянули головы в укрытие, как сурикаты в саваннах Харада. Бестиарий выстрелил в ответ, но стрела из его баллисты не попала в циклопа. Тот вылез из-за своего холма чуть в стороне от того места, где был раньше. И бестиарий просто не успел как следует прицелиться.

— Хурма! Хурма! Хурма! — я услышал, как рядом кричит Джабба.

Обернулся и увидел, что всё его лицо залито кровью. Настал мой черед применить навыки хиллера. Первый раз на этой войне.

Правда, рана Джаббы оказалась просто царапиной. Когда я вытер кровь с его лица, то обнаружил лишь глубокое рассечение на лбу. Видимо, отброшенный взрывом камушек угодил в свободное от шлема место. Вот вам и урок — никогда не снимайте шлем и носите его правильно. Пусть даже очень жарко. В итоге, я залепил рану широкой белой накладкой, приклеив её пластырем к вискам.

А, тем временем, бой продолжался. Циклоп вылезал из-за холма каждый раз в непредсказуемом месте, так, что бестиарий не успевал прицелиться, выпуская стрелы почти наугад. Но и циклоп не мог толком пристреляться, мигая свои единственным глазом и разрушая полотно дороги тут и там.

— Вон! Смотри! — мы обернулись на зов Нага.

Он указывал за наши спины туда, где в сторону огромного бетонного моста бежал Кири.

— Испугался? — немного удивился Мани.

Помощник бестиария добежал до одной из огромных железных арок над мостом, к которой крепились ванты. Не все подобные конструкции сохранились. Но эта была в порядке, так как на ней располагались антенны палантирной связи. Эти вышки берегли обе противоборствующие стороны. Ведь и те, и другие пользуются палантирами даже на войне, в том числе и для чисто военных нужд, вроде координации и связи.

Кири начал ловко карабкаться, закинув свой самострел себе за спину.

— Кажется я понимаю, — кивнул Белый.

— Что? Что? — хором спросили мы.

— На самом деле у циклопа есть ещё один глаз. Стеклянный, — ответил он. — Его не видно издалека, но именно им он и целится. Если выбить этот глаз, то циклоп, понятно, останется жив. Но ослепнет и станет бесполезным для метания своих огненных шаров. До тех пор, пока глаз не заменят.

Мы кивнули. И дальше молча наблюдали, как Кири, взобравшись на вершину, пока сам бестиарий перестреливался с циклопом, снял со спины самострел, аккуратно прицелился и, когда циклоп скрылся с точки зрения стоящего на дороге бестиария, но остался видимым для сидящего выше Кири, выпустил свою стрелу.

Самого попадания мы не видели, но циклоп исчез и больше не появлялся. А когда стало ясно, что и не появится, перед Белым возник бестиарий, протягивая свою бумагу.

— Подпиши, что акцептовал, — попросил он.

— Извини, не могу, — к нашему удивлению командир развёл руками. — Монстр жив.

— Без ока, — со своим неповторимым акцентом возразил бестиарий, — не опасен.

— Я бы рад, ты понимаешь, — заупрямился Белый. — Но сейчас с отчётностью строже. Хоть бы какое вещественное доказательство. А так не могу… извини.

Бестиарий ничего не ответил,молча развернулся и ушёл.

Где-то под утро, когда особенно темно перед тем, как вскоре будет светать, наш командир Белый, спящий у себя в блиндаже, почувствовал прикосновение к плечу. “Наверно мышь”, подумал он. Ведь эти зверушки частые гости в наших убежищах и не стесняются лазить прямо по спящим. Но фонарик включил. И увидел, что рядом с его кроватью сидит Кири. Тот молча протянул разбитый стрелой стеклянный глаз циклопа. В другой руке он держал бланк, который до этого требовал завизировать бестиарий.

Дырявая кожаная оболочка.

Тем временем подошла моя очередь, и я оказался перед стойкой кафе. За спиной девушки-баристы (как сейчас правильно говорить — баристорки) стояла колонка, из которой доносились звуки радиоволны названной в честь ещё одного летающего монстра: "Радио-Байрактр". Это сейчас модно. Так называют не только радиостанции, но и детей. Если мальчик, то тот же Байрактар, а если девочка, то Джавелина. А что? Красивое имя.

Музыка прервалась новостями, в которых диктор наигранно жизнерадостным голосом сообщал о чём-то плохом, что произошло "на Рохане". Именно так: не "в", а "на". Эта шутка, обыгрывающая устоявшееся выражение "на Урук-хайе", видимо, казалась кому-то очень смешной.

Заказав своё традиционное “валиноро-с-молоком”, я обратил внимание на стекло, под которым лежали сладости. Кроме разного рода тортиков и пирожных, созвучных по названию с именем одного из арнорских королей, здесь лежали актуальные патриотические пряники. На одном из них с помощью глазури был изображен стоящий на берегу моря воин в доспехе и показывающий знак победы из двух пальцев плывущему вдалеке кораблю. Под всем этим подпись: “Роханский военный корабль, иди на х…”. Заканчивалась надпись ругательным словом. Впрочем, не стоит обращать внимания на то, что в кафе дети. Они давно втянуты взрослыми в свою игру. Само выражение — известный мем. Его пишут не только на пряниках, но и на плакатах вдоль дорог, клеят на заднее стекло самоходных повозок и колесниц. Забывая, что сразу после того, как тот самый воин произнёс, ставшую крылатой фразу, он, благополучно, с чувством выполненного долга, сдался в плен.

На другом прянике изображён всадник назгула с таким же победным жестом и надписью: “Я вирю в прывыдив”. Что на урк-хайском означает: “Я верю в привидения”. Это было отсылкой к ещё одном пропагандистскому мифу об урук-хайском назгуле, сбившем десятки роханских коллег. Причём, от сообщения к сообщению, число сбитых вражеских назгулов росло всё больше и больше. Всадника называли “Прывыд Минас-Тирита” (“Призрак Минас-Тирита”). Наверно потому, что его никто никогда не видел. Потом, даже сами пропагандисты признали, что это был фейк. Но всегда будут люди, которые верят.

Впрочем, у нас “на нуле” (на переднем крае обороны) свои призраки…

Белый подошёл, когда Наг вёл “среди меня разъяснительную работу”.

— В урук-хайском языке падежей больше, чем в любом другом, — рассказывал он. — Например, там есть… там есть… не помню, как это в падежах называется… но говорят “я був пишов”...

— Ага, — кивнул я, — так сколько там падежей?

— Ну, я точно не помню…

— Ты это сам придумал или рассказал кто? — уточнил я — А то ты и повторить толком не можешь.

— Мне рассказали, — ответил Наг, — но источник надёжный.

— Ок, — согласился я. — Если урук-хайский такой “чудовый”, что же ты его не используешь?

От потери лица Нага спас наш командир.

— Мужики, — обратился он к нам, — нужны добровольцы, чтобы вытащить тело с поля.

Мы сразу поняли, о каком теле идёт речь. О трупе той самой девушки, которую мы вынудили бежать по загаженному смертоносными тварями полу. Все опустили глаза. Никому не хотелось рисковать.

— Это нужно, чтобы похоронить её “по-людски”, — не отступал Белый.

— Я пойду, — спокойный голос бестиария раздался за нашими спинами.

Мы обернулись и невольно расступились, когда он сделал шаг вперёд.

— Хорошо, — кивнул Белый. — Тебе зачтётся. Принесёшь мне какой-нибудь бланк… подпишу, что акцептовал.

— Нужен дужий пакет, — сказал человек с белой бородой и со своим уникальным акцентом.

— Будет тебе пакет, — согласился Белый.

А потом мы смотрели, как бестиарий осторожно идёт по засиженному монстрами полю, аккуратно делая каждый шаг. Очень спокойно и размеренно. Кажется, даже с закрытыми глазами, прислушиваясь лишь к одному своему внутреннему голосу. Обратно он двигался уже с чёрным целлофановым мешком на плече, ставя ноги точно в те места, куда наступал до этого.

Белый принял мешок и сразу забросил его в большой открытый кузов самоходной телеги. Я старался не смотреть в ту сторону, когда услышал его голос.

— Ты и ты — со мной! — скомандовал командир.

И Наг с Джаббой неохотно сели в кузове рядом с телом. Я поднял голову и встретился глазами с Белым.

— И ты…, — указал он на меня.

Командир сел за руль, а я расположился рядом с водительским сиденьем. В таком составе импровизированная похоронная команда двинулась от нашего блокпоста в сторону тыла.

Под впечатлением от задачи, которую нам предстояло выполнить, ехали молча. Пока не увидели стройную фигуру, идущую с нашей стороны по обочине асфальтированной дороги в том месте, где гигантский мост, по которому мы ехали, сливался с очередной возвышенностью. Наша телега притормозила, и мы узнали Кири. Его самострел был у него за спиной, а в руках Кири держал какой-то холщовый мешок. Голова помощника бестиария была опущена так, будто он что-то обронил и теперь разыскивает свою пропажу.

— Подбросить куда? — спросил Белый, останавливаясь возле Кири.

Тот поднял лицо и отрицательно покачал головой. Я обратил внимание, что его волосы немного отросли, и небольшая чёлка выбивается из-под шлема. Отчего тонкое лицо Кири могло бы даже сойти за женское, если бы не этот пронизывающий ледяной взгляд и жесткие складки у рта. Ну и шрам. Впрочем, привидится и не такое. Женским обществом мы тут не избалованы. Я мысленно одёрнул себя от подобных сравнений.

— Что ты тут делаешь? — спросил Белый.

Кири приподнял мешок, и в нём что-то глухо и угрожающе звякнуло.

— Покажи, — попросил Белый, выходя из телеги, и Кири развернул горловину.

Заглянув туда, наш командир удовлетворённо кивнул.

— А-а-а-а…, ясно, собираешь урожай, — констатировал он, — ну-ну…

— Что там? — с любопытством спросил я.

— Лепестки, — ответил Белый, когда мы тронулись в путь. — Это такие бестии, которых забрасывают из катапульт в наш тыл. Наступишь на такой лепесток и, считай, калека. Если повезёт. Так что Кири правильное дело делает. Любой наступить может. Я и ему… подпишу, что акцептовал.

Белый невесело улыбнулся.

Много дней и даже лет спустя, когда я впервые увидел монстров, проезжающих по этому же мосту, но уже в пределах Минас-Тирита, то удивился, как страшно и инородно выглядят эти огромные тёмные и скрежещущие басом силуэты среди жилых кварталов. Я ехал в своей колеснице. А они двигались, погасив свет, в сторону фронта по противоположной стороне дороги, выдыхая клубы чёрного густого дыма с характерным маслянистым запахом.

Сейчас мы тоже встретили двигающихся навстречу нам боевых единорогов мало чем отличимых от вражеских циклопов. Разве что тем, что над головой у них развивался двуцветный урук-хайский флаг. А вместо черного глаза — огромный рог выполняющий ту же функцию. На голове переднего из них сидел воин. Он помахал нам рукой. Мы посигналили ему.

Вдруг что-то взорвалось справа от телеги. По моим ощущениям, буквально у меня за спиной. Телегу подбросило и повело. Белый едва справился с управлением. Трясущееся транспортное средство пришлось остановить.

— Что это? — спросил я. — По нам стреляют?

— Колесо пробило, — ответил командир. — Сейчас выйдем, проверим. Но выходи осторожно. На дороге могут быть те же лепестки.

— Все живы? — спросил Белый у сидящих в кузове Нага и Джаббы, когда вышел из телеги.

— Не все, — ответил Наг. — Мы с Джаббой живы, она — по-прежнему нет.

— Ясно, — пробурчал Белый опускаясь на корточки перед разорванной покрышкой и, то ли комментируя увиденное, то ли отвечая на чёрный юмор Нага.

Я подошёл, осторожно ступая и глядя себе под ноги. Встал рядом.

— Это действительно был лепесток, — сказал Белый, указывая на разорванную в клочья резину. — Дайте сюда запаску!

И Джабба протянул ему из кузова полностью готовое запасное колесо. Там лежало несколько подобных. Что значительно больше, чем в такой же телеге мирного времени. Покрышки на войне — расходный материал. Они лопаются постоянно. Если не от такой вот нечисти на дорогах, то от осколков и прочего мусора. Не говоря уже о том, что часто приходиться ездить по бездорожью.

Ещё около получаса мы потратили на замену колеса, с усилием откручивая приржавевшие болты, а затем закручивая их обратно. И только потом продолжили свой путь.

Белый свернул с моста на одном из многочисленных съездов. Кажется, этот поворот был не сильно востребованным. Мы проехали ещё какое-то время и остановились возле небольшого озера. Впрочем, озером эту лужу-переросток назвать можно было с большой натяжкой. Почти по всему периметру его берега поросли густой растительностью и покрылись вязкой тиной. Проход к воде был только с нашей стороны. И то был завален каким-то мусором, а углублённый берег отгорожен от дороги утопленным в почву бетонным блоком. Кажется, это озеро тоже когда-то было частью той бывшей полноводной реки, что когда-то текла под гигантским мостом.

— Вытаскивайте, тут мы её и похороним, — скомандовал Белый.

Джабба первым выпрыгнул из телеги. А Наг начал подавать ему завернутое в чёрный мешок тело. Я же, наступив на высокое колесо, заглянул в кузов в поисках шанцевого инструмента. Но не обнаружил ничего, кроме коротких сапёрных лопаток. Ну что ж, надо было позаботиться об этом заранее. Но как-то на эмоциях вылетело из головы.

— Вот, — протянул я лопатки товарищам, которые стояли возле лежащего на земле мешка, — придётся копать этим. Ничего лучше нет.

— Нет, копать мы не будем, — неожиданно объявил Белый.

И мы с удивлением посмотрели на него.

— А что тогда? — удивился Джабба. — Ты же говорил, что мы похороним её “по-людски”.

— Хоронить мы никого не будем, — отрезал командир. — Наша задача — избавиться от тела.

— Разве это не одно и то же? — удивился я.

— Избавиться от тела, не так просто, как это показано в валинорских фильмах, — ответил Белый. — Горит оно так себе. В любом случае остаётся пережаренный “шашлык”. Ведь человек, по большому счёту, это жидкость в кожаной оболочке. Уж вы мне поверьте. А столько кислоты, как иногда показывают, ни у кого нет. Разве что на химическом заводе. Так что избавиться от тела — это проблема.

— Ну а почему нельзя просто закопать? — не сдавался Джабба.

— Глубоко закопать у нас не получится, — возразил командир. — А даже если получится, могила будет заметна. Её смогут найти, раскопать.

— Ну и что? — не понял Наг. — Она же враг. Хотела, чтобы нас разбомбили.

— Это ты военному прокурору расскажешь, — огрызнулся Белый. — Оно тебе надо?

— Так зачем надо было говорить нам про похороны? — опять Джабба.

— Завтра к нам должны приехать журналисты с камерами. Надо было оставить тело возле блокпоста? — повернулся к нему Белый. — Начнутся лишние вопросы. Мы же не сдали её в военную комендатуру.

Все замолчали, опустив головы.

— Короче, так, — продолжил Белый с нажимом, — надо её утопить так, чтобы не всплыла.

— Привяжем кирпич к ногам? — спросил Наг.

— Кирпич может отвязаться, а верёвка перегнить, — возразил Белый. — Да у нас и нет ни того, ни другого. Я не брал с собой, чтобы не возникло вопросов. А вам, мужики, я доверяю.

— Как утопить так, чтобы не всплыло? — обратился командир ко мне. — Ты же у нас хиллер. Должен разбираться в подобных вещах.

— Я прошёл короткий курс ПМП, — ответил я, — в университете на хиллера не учился. И вообще не согласен с тем, что надо топить.

— А, ну окей, — кивнул Белый. — Пусть все узнают. Там, на гражданке, не поймут. Поднимут вой. Это не им сидеть в окопах под обстрелами, которые наводят такие вот. Такие, кого ты пожалел. Хочешь остаться чистеньким? Рук не замарать? Или хочешь, чтобы твоих боевых товарищей посадили? А воевать кому? Тем болтунам из тыла? Нее… они тоже мараться не захотят. У них лапки. Им легче в социальных сетях флажок на аватарку поставить. В лучшем случае, откупиться через волонтёров для очистки совести.

Я молчал.

— Ну?! Так как? Поможешь? — опять спросил Белый.

— Если подумать, — помедлив, заговорил я. — Тело из воды всплывает из-за того, что полости внутри наполняются газами. Как рыбий пузырь. По уму надо их проткнуть. Пусть наполнятся водой.

— Что за полости? — спросил командир.

— Легкие, желудок, — ответил я. — Может быть, мочевой пузырь.

— Отлично! — согласился Белый. — Ножи у всех есть?

Наг и Джабба кивнули.

— Колите! — скомандовал Белый.

— Ты — желудок, — он указал на Нага.

— Ты — лёгкие, — это Джаббе. — Я, так и быть, возьму на себя мочевой пузырь.

С этими словами он развернул мешок, достал нож —не мультитул или раскладную игрушку, а настоящий боевой с широким длинным лезвием и гардой (такие были у каждого из нас). Чтобы не возиться, вспорол целлофан по краю, раскрыл его, и мы увидели изуродованное монстром тело. Его поза была какой-то неестественной, как у сломанной и брошенной на пол куклы. Одежда кое-где обгорела. Само тело посечено осколками так, будто его уже кромсали ножом. Кровь на ранах запеклась и почернела. Запахло сладко и омерзительно. В тусклые едва прикрытые глаза лучше было не заглядывать.

Белый присел на корточки, расстегнул на трупе пуговицу обтягивающих джинс, раскрыл молнию и развернул куски ткани, закрывающие низ живота. Затем он с мерзким звуком вогнал туда свой нож. Крови не было.

Я старался не думать о трупе, как о человеке. В конце концов, это уже не та девушка. Душа давно покинула тело. Действительно, осталась только дырявая кожаная оболочка.

Белый поднялся.

— Теперь ты, — скомандовал он Джаббе.

— Вот такая вот маракуйя, — выдохнул гном.

Сел на колени возле груди трупа, достал нож, ухватил его обеими руками и с силой опустил на грудную решётку. Раздался хруст. Нож вошёл в тело, но как-то не так глубоко, как, казалось бы, должен. Джабба потянул его назад, но нож не выходил из раны. С видимым усилием, его, в конце концов, удалось освободить.

— Куда бьёшь? — недовольно заговорил Белый. — Там же рёбра. Это не так-то просто. Бей снизу, под грудную решетку. Через живот. Лезвие длинное. Достанет.

Джабба рывком задрал верхнюю одежду, обнажив неестественно белый, даже синеватый живот. И ударил, направив нож остриём к голове лежащего тела. Вошло легко. Как и вышло.

— Теперь ты, — Белый подтолкнул бледного с трясущимися губами Нага.

Но тот справился с собой, наклонился и вогнал нож в оставленный открытым живот.

— Ещё… ещё бей! — подбодрил его командир. — Вдруг только кишки достанешь. Да протяни, протяни. Порежь.

И Наг колол и резал, пока, наконец, не поднялся. Потом, взяв труп с двух сторон, Наг и Джабба, раскачав, бросили его в темную воду с бетонного парапета. Тело слегка задержалось на поверхности, а затем неожиданно резко скрылось под водой. Несколько раз булькнуло.

— Молодцы, мужики! — подбодрил всех Белый. — Вы сделали то, что было нужно. Теперь я действительно могу вам доверять. Вы — моя гвардия!

Хмурые, мы сели обратно в телегу. На те же места, что и по дороге сюда. Обратно ехали молча и без приключений. Лишь подъезжая к блокпосту почувствовали запах гари. Когда приехали, то увидели притаившегося за дорожной насыпью единорога.

Нас встретил Мани.

— Здесь такое было! — возбуждённо заговорил он. — Прибыл наш единорог. И давай с циклопом перестреливаться. Одного подбил. Но не насмерть. Просто обездвижил. Так из-за холма выехал другой и, ловко развернувшись, прикрыл товарища лобовой бронёй. Видно, что не простой. Опытный. Ждал так, пока не подъехали грузовые телеги и не затащили подбитого циклопа на тросе обратно за холм. Только потом свалил и сам.

Мы с Белым вышли из телеги, оглядывая свежие рытвины, оставшиеся от недавней перестрелки между монстрами. Следом из кузова выпрыгнул гном. Я обернулся, ища глазами Нага. Он остался сидеть, привалившись к борту и, кажется, спал.

— Что с ним? — спросил я у Джаббы.

Тот лишь развёл руками.

Я подошёл ближе и заглянул в кузов. Наг выглядел неестественно расслабленным. Тем не менее, его глаза были открыты и пялились куда-то сквозь меня. На полу валялся использованный шприц с сильным обезболивающим, по-видимому, извлечённый из индивидуальной аптечки. С левой руки свисал грязно-оранжевый жгут.

На восточном фронте без перемен.

Когда я отвернулся от стойки и направился к выходу из кафе, что-то зажужжало за спиной у баристорки. Спустя секунду,жужжание уже раздавалось на столе пожилых дам и даже у меня. Из одного из карманных палантиров донёсся сигнал тревоги, а затем деревянный голос на урук-хайском языке предложил всем следовать в укрытие. Через мгновение тревожной вой был слышен и на улице. Здесь, в парке, особенно громко и истошно. Видимо, сирена расположена в индустриальной зоне, которая находится совсем близко. В жилых кварталах её, всё-таки, не так слышно. Не такие ощущения.

Это тот самый классический вой сирены, известный всем по фильмам. Честное слово, тому, кто его изобрёл, надо дать премию. Войны. Так просто и, одновременно, гениально. Сколько его слышал, а до сих пор цепляет. “У-и-и-и-и… у-у-у-у-у… у-и-и-и-и… у-у-у-у-у”. Причем, я ощущаю его сразу, даже когда он едва слышен, или, когда только начинается тихо и заунывно.

Все уткнулись в свои палантиры. Женщины запричитали так, словно этот вой они слышат впервые. Я даже испытываю какое-то извращённое удовольствие, когда слышу, как кудахчут эти квочки. При этом все прекрасно знают, что реальные прилёты происходят только ночью. По крайней мере здесь, в столице. Но снова и снова ведутся или делают вид. А зачем включают днём? Якобы где-то в Рохане взлетает назгул, который потенциально может нести что-то опасное. Но, повторюсь, днём уже давно ничего такого. Кажется, их включают лишь для того, чтобы мирные покемоны не слишком рассиживались по кафе. На месте роханцев, я бы специально взлетал, чтобы посмотреть за суетой в муравейнике. Уверен, они так и делают. При этом, несмотря на своё кудахтанье, никто из посетителей не торопится в бомбоубежище. В глубине души они прекрасно понимают правила этой игры.

У нас на нуле сирен не было. В качестве предупреждения о предстоящем обстреле нам посылали стрелы поверх голов. Это делал противник. Такие же мужики на вражеском блокпосте. У нас установились почти нормальные человеческие взаимоотношения, насколько это возможно в условиях боевых действий. Они стреляли одиночными, предупреждая о своём обстреле, а мы отправляли им сигареты и тараньку через проходящих через наш пост в их сторону пенсионеров. Запросто могли встретиться на нейтральной полосе поиграть в “кости” и “гвинт” — эти извечные спутники досуга служивых любой эпохи. А потом опять расходились, чтобы пострелять друг в друга. Чем-то это походило на постановку. Киношную битву, после которой противники из массовки курят вместе за углом павильона, пока главные герои играют свои сцены.

Нас было четверо, когда в очередной раз мы встретились на ничейной земле: я, Наг, Мани и Джабба. Их — трое. Я видел своих противников уже не первый раз. Первый — интеллигентного вида командир. Даже не скажешь, что бывший СБУ-шник. То есть сотрудник Службы безопасности Урук-хайи. Да не простой, а глава Минас-Моргульского отделения. Ну, до войны. Такие, как он и стали ядром бунта. Они не смирились с одержавшим верх в Минас-Тирите восстанием, свергнувшем законную, как они считали, власть. А теперь их восточный город в осаде. Чёрная борода с проседью, возраст к пятидесяти, слегка вытянутое лицо южанина. Позывной — “Ист”.

Второй — худой, сутулый с копной непослушных тёмных волос. Нос с горбинкой. И вообще похож на горного гоблина, если бы не высокий рост. Выпуклые круглые глаза смотрят без выражения, как у гопника с городских окраин. Позывной — “Че”.

Эти двое — граждане Урук-хайи. Чтобы вам не говорили официальные СМИ в палантире, большинство наших противников — соотечественники, а не роханцы. Правда, у Че за спиной служба контрактником в роханской армии и участие в боевых действиях в горах Южного Мордора.

А вот третий — действительно роханец. Высокий, широкоплечий и белобрысый. Высокие скулы и большой, с толстыми губами, рот. Маленький курносый нос. Этакий дурачок из народной сказки. Простой, глупый и удачливый. По крайней мере, именно такую роль он играет. Позывной — “Сом”. Маленькие бесцветные глазки увеличивают сходство с этой рыбой. Кем был Сом до войны, я не знаю. Но здесь он явно нашёл себя.

У Сома есть три ипостаси, как три головы дракона. Первая голова говорит с умбарским акцентом: “Я вас умоляю, не надо делать мне нервы.". Вторая с нарочитым дунедайнским: “О! Йа-йа, даст ист фантастиш! Короший мальчик!” Третья копирует урук-хайскую речь: “Та ты шо, хлопчык, такэ кажешь?”.

Обычно, мы избегаем разговоров на больные темы. Тут Мани начало везти в кости, но Джабба остался вне игры. От нечего делать, он начал крутить карманный палантир. Вот, смотри, показал Джабба картинку Че, но так, чтобы видели все. Картинка была разделена на две части: на одной — молоденькие, пышущие жизнью, красивые валинорские девушки на велосипедах, на другой — одетые в толстенные телогрейки и валенки мордорские девушки, стоящие на какой-то железнодорожной колее. И подпись что-то вроде: “Советы украли у наших женщин счастливую молодость”.

Че посмотрел, помолчал, а потом лениво и равнодушно процедил сквозь зубы: “Всё вы никак не устанете пинать мёртвую мамку”. Имея в виду, разумеется, нашу общую родину — Мордорский Союз.

— Сравнение явно некорректное и манипулятивное, — вмешался Ист. — Берутся несовместимые вещи и ставятся рядом. Рядом с женщинами в телогрейках, хорошо бы поставить негритянок с хлопковых полей. Или думаете, в Валиноре ничего подобного не было? Мы ведь тоже могли бы разместить на одном фото школьников с линейки в белых рубашках и красных галстуках и репортаж из Колумбайна. А так, вместе с этими девушками с постановочного фото в стиле пинап, должны стоять стюардессы с рекламного плаката аэрофлота.

— А-а-а, цэ стара писинька, — это Наг. После нашего с ним разговора он принципиально решил перейти на урук-хайский, но пока получалось не очень.

— Писинька? Какая ещё писинька? Чья? — удивился Ист. — А, ты хотел сказать, “писэнька” в смысле “песенка”.

— Ну, давай, расскажи нам, какой Союз был хорошей страной, — вступился за друга Джабба. — Типа мы не помним, как люди стояли в очередях за самым необходимым. В книжный магазин ходили, чтобы достать дефицитную туалетную бумагу.

— Йа-йа! — согласился Сом. — Теперь у вас полно туалетной бумаги, но страну вы просрали.

— Были проблемы. Это глупо отрицать, — ответил Ист. — Но страну надо было лечить, а не добивать. А мы поступили по принципу: “Сгорел сарай, гори и хата”. Был шанс всё исправить. Разве есть идеальная страна? Разве в Валиноре мало проблем? И разве все наши проблемы исчезли вместе с Союзом? А может, стало только хуже?

Игра так и закончилась победой Мани. Сегодня ему везло. Все встали с брёвен, расположенных вокруг ящика, на котором шла игра, и отправились каждый в свою сторону: мы к себе на блокпост, а наши соперники к себе.

Уже почти придя домой, увидели Кири, который стоял возле дороги и водил по небу какой-то штукой, похожей на самострел, но без дуг и тетивы. Казалось, помощник бестиария играет, как маленький мальчик. Мы посмотрели на небо, но ничего там не увидели. Двинулись, было, дальше, но тут в воздухе что-то зажужжало. Рефлекторно бросились в канаву возле дороги, ожидая нападения стимфалийской птицы или чего похуже. Это и правда была она. Птица с медными крыльями замерла у нас над головой, а потом покорно опустилась к ногам Кири. Тот хмыкнул и поднял пойманную бестию за крыло.

— Противоптичье ружьё! — первым догадался гном. — Хунвейбин! Он заколдовал её и заставил подчиняться.

— Подари её мне! — подскочил Джабба к Кири. — Вместо той, что вы подстрелили.

Кири смерил Джаббу холодным взглядом. Но пожал плечами и протянул птицу гному.

— Подтянитесь, у нас гости! — сообщил Белый, когда мы вернулись в лагерь. — У нас в гостях журналисты.

И, действительно, приехала обещанная съёмочная группа одного из новостных каналов. Телега с его логотипом припарковалась возле нашего блокпоста. Кто-то из приехавших, видимо что-то подозревая, накрыл телегу маскировочной сеткой.

— Кто так делает?! — возмутился Белый.

— Ты, ты! — позвал он проходящего мимо человека в штатском. — Иди сюда! Кто так накрывает? Ваша сетка чётко повторяет контур того, что прячет. Сверху будет видно. Кто-то пошлёт сюда птичку или пару фаерболов. Растяни сетку так, чтобы была больше, чем телега. И не такой прямоугольной формы.

Человек вроде бы как засомневался: делать или нет. Его сомнения пресёк довольно глубокий, но сексапильный женский голос:

— Робы так, як кажэ пан сотнык, — девушка стояла у нас за спиной.

Она была одета в стиле “милитари”, так, как это понимает слабый пол. Штаны под камуфляж и берцы модной фирмы. В таких ходят те, кто относит себя к разным городским субкультурам вроде панков и эмо. Невысокого роста полногрудая брюнетка с длинной косой, большими карими глазами, чувственным ртом и мраморно белой кожей. Она была красива не только благодаря вот этим тактико-техническим характеристикам, но мелочам, вроде жестов, изгиба руки или поворота головы. Тому, что сложно описать словами, разве что написать картину. Были у неё, конечно, и недостатки. Но лишь в той степени, чтобы подчеркнуть, что перед тобой живой человек.

Позднее, из её рассказов выяснилось, что она училась в новом Минас-Тиритском университете, носящем имя Гомилы. До распада Союза в его помещении располагалось училище политруков. После учебное заведение добавило много современных факультетов, сменило имя, но не спецификацию. Его учащиеся были в первых рядах всех “революций”. И считали себя самыми осознанными и продвинутыми. Нести свои убеждения в массы они полагали своим святым долгом.

Истинно говорят, что Урук-хайя — это Мордорский Союз, но без космоса и индустриализации. Всё плохое, вроде показухи, шароварщины, пропаганды она сохранила, а от всего лишнего, вроде социальной ответственности и стремления к прогрессу, избавилась.

Особенно преуспевают в деле пропаганды урук-хайские женщины. Эти всегда за войну до победного конца. Самые кровожадные комментарии в социальных сетях принадлежат им. Возможно потому, что не привыкли отвечать за свои слова. Не только в социальных сетях, но и по жизни. “Ну сказала? А шо такого?”.

Журналистка была главной в своей команде — не смотрите, что девушка. Она представилась позывным “Мавка”. Хотя применение позывного гражданским выглядело немного напыщенно и вовсе необязательно. Под этим позывным она и вела свои репортажи.

— Нам потрибэн обстрил, — неожиданно обратилась Мавка к Белому, глядя прямо ему в глаза. — Це можлыво?

— Кхм…, — пожал плечами Белый и с пониманием ухмыльнулся. — Ну раз надо, то организуем.

Он достал из кармана палантир и набрал Иста. Они о чём-то поговорили.

— Будет вам “обстрил”, — сказал Белый, закончив разговор.

Так-то мы давно перестреливались “по часам”. Чтобы обстрел ни для кого не был неожиданностью. Плюс к тем самым сигналам поверх голов. Такая джентельменская договорённость.

Все заняли свои места, готовясь к предстоящему обстрелу “по запросу”, чтобы у журналистов была картинка. Мы с Нагом, Джаббой и Мани спрятались под мостом. Остальные в блиндажах. Предполагалось, что “бой” будет недолгим. Ага.

Как можно словами описать взрывы? Точно также, как музыку. Никак.

Взрывы бывают разные.

Спустя несколько лет, ночью, где-то в полшестого утра, мне позвонила сестра из Осгилиата — древней восточной столицы.

— У нас стреляют! — громким шепотом сообщила она. – Что происходит?

— Я не знаю, — сонно просипел я. — Не нервничай. Это вообще может быть что угодно. У вас кругом полно военных. Может, это учения?

— Грохочет, — не сдавалась она.

— Потерпи, — предложил я. — Утром всё станет ясно.

Мы попрощались, и я попытался ещё немного поспать. Почти получилось, но тут услышал гулкий далёкий удар. Будто где-то на окраине города упала Годзилла. Потом ещё и ещё. Я не сдавался, и только повернулся на другой бок, получше закутавшись в одеяло. В этот момент произошло то, от чего я мгновенно проснулся. По моим ощущениям, рядом с домом пролетело нечто с противоестественным звуком: “Пиииуууужжжжж…” Звуком таким проникающим, что сон как рукой сняло. Я мгновенно понял — это не назгул, не химера и, даже, не стимфалийская птица. Это был сам Дракон!

Так начиналась масштабная война. И все сразу поняли, что воевать с Роханом и делать вид, что воюешь с Роханом, а не с Минас-Моргульскими повстанцами — совсем не одно и то же.

На нуле я привык различать виды взрывов, которые происходят не непосредственно на твоих позициях. Например, короткий “ГУП!”, как если бы где-то в соседнем парадном на максимальную громкость включили низкую ритмичную музыку и тут же выключили. Я научился отличать “плюсы” и “минусы”. “Минус” — это когда стреляют от нас, а “плюс” — когда прилетает к нам. Батарейка. Так вот, однажды ночью после того дня, когда эскалация вышла на новый виток, и война, как невылеченная гангрена, достигла столицы, меня разбудили “минусы” — тот самый “ГУП!”. Как мне показалось, прямо из нашего двора. Или где-то совсем рядом. Но утром на обходе я не обнаружил стоящего в обозримом пространстве боевого монстра.

Канонада похожа на далёкий-далёкий морской прибой на галечном пляже. Будто через сито трусят камни. Что-то подобное я слышал во время камнепадов в горах.

А ещё есть звук, который часто путаешь с тем, как сосед сверху передвигает огромный шкаф, и тот глухо дребезжит. Он, сосед, кстати, регулярно это делал после сирены тревоги. Баррикадировался, наверное.

Можно найти и другие аналогии. Будто кто-то огромный из ночных кошмаров шагает за горизонтом. Или хлопушка почему-то стреляет слишком громко. Или дребезжит гигантский железный лист.

Но это, конечно, когда взрывы где-то, но не прямо рядом с тобой. Когда ты под обстрелом, то очень тяжело не бояться и рассуждать рационально, даже если этот обстрел вы спровоцировали сами. Тем временем обстрел всё никак не прекращался. И даже, кажется, приобрел другой характер. Летающие иглы эхинопсов ложились реже, но были тяжелее. Это был не спринт, а методичное перемалывание. Мы связались с Белым с помощью палантира.

— Почему Ист не прекращает? — спросил Джабба. — Вы разве о таком договаривались?

— Ист говорит, что к обстрелу уже подключилась не его батарея, — ответил Белый. — Он уже ничего сделать не может. Зря мы заварили эту кашу.

Прошёл день, бессонная ночь, и наступило тоскливое утро. А иглы так и не прекратили падать в наше расположение. К такому мы не были готовы. Запас воды истощился. На пальцах мы выбросили, кому идти. Выпало Мани. Нужно было выбежать из-под моста, достичь ближайшей заводи и набрать там пусть затхлой, но воды.

Дождавшись падения очередной иглы, Мани выбежал из убежища. Он успел набрать воду и уже бросился обратно, когда следующая игла появилась слишком рано. Взрыв, конечно, произошёл не прямо на том месте, где был наш товарищ. Но когда всё улеглось, мы увидели скорчившегося на земле Мани. Такой интеллигентный в обычном общении, он лежал, схватившись за ногу, и отчаянно матерился.

— Ну, хуситы! — выругался Джабба в сторону тех, кто не прекращал нас обстреливать.

А я, стараясь не думать, бросился к Мани. Ведь я же хиллер.

Подбежал к нему, опустился на колени и максимально сосредоточился на том, что делаю. Сперва показалось, что Мани ранен не так уж сильно. Крови, вроде, не много. Конечность не оторвана. Боец в сознании. Но вот прошёл первый шок. Ему стало хуже прямо на глазах. Кровь отошла от лица, губы побелели.

— Говори, говори со мной! — кричал я.

Тем временем, достал из разгрузки на груди кривые ножницы, распорол штанину. Сорвал индивидуальную аптечку с бедра бойца, раскрыл. Жгут старого образца. “Маракуйя!” — как сказал бы Джабба. Выбрасываем. Эти штуки рвутся в семидесяти процентах случаев.

Мани молчит.

— Говори, говори! — кричу я. — Мани, расскажи, кто твои родители? Ты же их скоро увидишь, вот они обрадуются!

Достаю из своей собственной аптечки чёрный современный турникет. Оборачиваю его выше раны, крепко зажимаю.

— Плохо, мне плохо…, — бормочем Мани.

— Всё будет хорошо! — настаиваю я. — Думай о доме! Скоро увидишь родных. Кто твой отец?

— Учитель…, — бормочет Мани.

Я кладу на рану похожий на женскую прокладку аппликатор, обматываю бинтом несколько раз, достаю тактический фломастер, пишу дату и время, которое я посмотрел на палантире.

— Мани, Мани! — не забываю требовательно кричать. — Папа, как его зовут?

Он бормочет что-то неразборчивое. Последний штрих. Достаю шприц с “обезболом”, снимаю колпачок и вгоняю ему в бедро. Вроде, всё! Всё, что я могу сделать.

— Ко мне! — требовательно кричу я нашим.

Они выбегают из-под моста на мой повелительный зов. Вместе мы перетаскиваем Мани в укрытие. Джабба звонит Белому.

— У нас трёхсотый, — докладывает он. — Один! Мани!

Но иглы больше не падают. Неужели, всё? Мы ждём ещё какое-то время. Выходит на связь Белый.

— Кажется, всё, — говорит он.

Как можно быстрее, тащим Мани наверх к повозкам. Он без сознания, но, стабилен. Кладём его в первую попавшуюся. Ей оказывается телега журналистов. Я остаюсь с ним внутри, а за руль неожиданно садится Мавка. Без лишних вопросов она гонит в тыл. Из окна отъезжающего транспортного средства я вижу, как к нашему блокпосту подходит бестиарий. На его плече вырванный железный стебель эхинопса. Именно с его помощью растение-монстр извергает свои шипы. Может быть, этот принадлежал тому, который ранил Мани.

Когда мы прибыли в тыл, и я передал Мани профессиональным хиллерам, то, вернувшись к телеге, не обнаружил Мавку за рулевым колесом. Залез внутрь и увидел её почему-то на заднем сиденье. Она как-то странно смотрела на меня большими оленьими глазами. Меня будто осенило. Я протянул руки, которые всё ещё были в крови Мани, и расстегнул её псевдо военный китель. Её большие глаза на бледном лице оказались совсем близко от моих. Я прижался ртом к её приоткрытым губам. Мавка тяжело дышала, но не сопротивлялась.

Чёрная гвардия.

Когда я вышел из кафе, карманный палантир уже угомонился, перестал вибрировать и говорить чужими голосами. Я достал его и набрал нужного мне абонента. Мне ответил голем: “Выбачтэ, абонент розмовляе зарады пэрэмогы. Слава Урук-хайе!” (“Извините, абонент разговаривает ради победы”) Есть и другая версия ответа, в случае, когда палантир занят: “Можлыво самэ ця розмова наближаэ нас до пэрэмогы.” (“Возможно, именно этот разговор приближает нас к победе”).

По дорожке мимо прошло два человека в форме горчичного цвета. На груди кирасы и яркие бляхи. На боках дубинки и баллончики с ядовитым газом. Нет, это не “полицаи”. Это так называемая “муниципальна варта” (.урук) — стражники, набранные из числа активистов праворадикальной организации “ПІЧ” (.урук). Она же “П14”. Читается, как “ПИЧ”. Вся шутка построена на сходстве “1” с урук-хайской буквой “и”. Все знают, что для этих ребят числа 14 и 88 являются священными. Никаких фактических прав, вроде проверки “аусвайсов”, они не имею. По статусу — что-то вроде дружинников времён Союза. Но бургомистр их прикармливает. Такое сотрудничество обоюдно выгодно: здоровые лбы на довольствии и при деле, в то время как кого-то другого стражники и сотрудники военкоматов ловят на улицах, пакуют в телеги и отправляют на фронт.

Я немного прошёлся по дороге и сел на лавочку напротив детской площадки. Площадка, как площадка: горки, лесенки. Довольно большая и оживлённая. Дети всех возрастов с криками носятся туда-сюда. По периметру на лавочках сидят мамочки. Кто с коляской, кто со стаканом капучино. Кто и с тем и с другим.

Вот молодой папа водит за ручку годовалого малыша. Заботливый. На обнажённом бицепсе видна большая татуировка: Хитлер, безумный вождь дунэдайн середины прошлого века, изображён рядом с огромным монстром-тигром, аналогом современных нам единорогов и циклопов. Руны, знаки солнца. Вся эта символика запрещена, но парня никто не останавливает. Все отворачиваются и делают вид, что не замечают.

Когда мы с Мавкой, быстро закончив своё нехитрое дело, вышли из телеги, то решили, что у нас есть время прогуляться. Оставив транспортное средство возле расположенного в здании местной школы госпиталя, мы двинулись в глубь, как нам казалось, мирного городка. Ведь человеческая природа устроена так, что буквально за углом может идти война, а на соседней улице чуть ли не сидят и пьют кофе, играют дети. Это я на себе понял через несколько лет, когда в Минас-Тирите восьмого марта стоял в очереди за тюльпанами. Была слышна канонада. Да такая, что иногда желудок подскакивал к горлу. И ничего… Светило солнце. А раз очередь — значит, я был не один такой.

Но мирным считать этот городок можно было с большой натяжкой. Кругом сновали военные. Ездили грязные зелёные повозки. “Мирняк” перемещался словно тени. Бочком, бочком по краям улиц. Не поднимая голов так, чтобы не встречаться взглядом с вооружёнными людьми. Но больше всего нас поразила очередь возле почтового отделения. Огромная зелёная змея, состоящая из одетых в камуфляж солдат, вырывалась из дверей под красной вывеской и тянулась по улице. Люди в очереди собрали посылки домой из всего подряд: от бойлеров и бытовой техники до кованных заборов и саженцев. Нетрудно было догадаться, откуда всё это добро. Не иначе, как из соседних городков и деревень. Мародёрство процветало и не осуждалось. А спустя всё те же несколько лет, когда пропаганда заголосила о том, что орки похищают унитазы и даже невиданный в их краях асфальт, я понял, что больше всего люди любят обвинять кого-то в своих грехах. “Теперь ясно, — подумал я, — почему до войны наши гастарбайтеры миллионами ездили туда на заработки — уложить асфальт и установить сантехнику тем, у кого её нет”.

— Да, это отвратительно, — прокомментировала увиденное Мавка.

То ли от волнения, то ли из вежливости по отношению ко мне, она перешла на роханский язык. А может, просто вышла из рабочего образа.

— Я видела, как спальники, — продолжила она, — которые мы, как волонтёры, привозим на передовую, потом продают на сайте объявлений. Продают, судя по всему, сами воины, вернувшиеся на ротацию. “Ну а что? Мне он уже не нужен”. Нет чтобы оставить тому, кто займёт его место.

— Да, — саркастически усмехнулся я, — разве за это стоял Мей-дан?

— Причём тут Мей-дан? — отмахнулась девушка. — Это ужасно. Но сейчас такое время. Надо его пережить, перешагнуть, переболеть.

— Таким образом можно оправдать любую низость и закрыть глаза на любую мерзость, — ответил я.

— Ты, я так понимаю, ещё и на Мей-дане не был? — перешла в атаку Мавка.

— Почему же, был, — ответил я. — Как-то утром заглянул. Вышел из метро специально, прогуляться. Это было похоже на лежбище бичей. Среди палаток ходило очень мало народу, больше всего похожего на собравшихся вместе городских сумасшедших. Какой-то ряженый в урукском жупане с огромной трехпалой лапой на лбу спорил с дедом с висячими усами. Тот самый дед, который до этого попал на многие фото, когда мирные протестующие дети шли с цепями на стражников.

— Понятно, — отрезала Мавка. — Что же тогда ты тут делаешь? На войне?

— Я здесь, чтобы спасать людей, а не убивать. Я — хиллер, — ответил я. — Люди, вышедшие на Мей-дан и приехавшие сюда — такие же люди. Мои сограждане, в конце концов. Мы в одной лодке.

— Что, и орков будешь спасать?

— “Орки” — тоже люди. И да, я буду оказывать помощь всем. Пусть и никакой специальной клятвы я не давал.

— Буллщит! — воскликнула Мавка. — Орки — они и есть орки. Осколки Мордорской орды. Посмотри на названия их городов. Саратов — бывший Саратоу. Орочье название. В роханском языке столько орочьих слов.

— И что? — спросил я. — Значит они не такие чистокровные… кто? А сколько орочьих слов в урук-хайском языке? И прежде всего такие святые, как “мей-дан” и “урук”. Ведь мы в гимне поём, что “урукского роду”. Значит мы кто? Орки? Сагайдак — орочье слово. Значит вождь Сагайдачный был орком? А в Валиноре “Миннесота” — индейское слово. Значит там живут одни индейцы? У тебя обычная правая риторика, когда фактами манипулируют и передёргивают. И ты даже не сама это придумала, а просто за кем-то повторяешь.

Тем временем, мы вернулись к госпиталю. У его порога стояла телега возле, которой толпились люди в форме. Подойдя ближе, мы обнаружили, что телега забита одеждой, видимо, предназначавшейся в качестве гуманитарной помощи тем, кто пострадал от боевых действий. Воины перебирали шмотки и забирали себе те, что получше.

— Да, всё это неправильно, — опять сказала Мавка, — но Мей-дан — это не просто свержение непопулярного правителя. Это цивилизационный выбор. Это необходимо было сделать, пусть даже зная, что придётся пройти через боль. Избавится от колониального роханского прошлого. И пойти своим путём. Вернее, на него вернуться.

— Мне кажется, мы сами поместили себя в эту систему координат, — ответил я. — Сначала объявили себя бывшей колонией Рохана, а затем нашли себе новых хозяев и назвали это свободой. Сами страдаем за этот выбор, и других заставляем страдать. А со стороны это выглядит так, что мы пытаемся зайти на вечеринку, куда нас не приглашали. При этом максимально унижаясь и раболепно угождая своим новым друзьям, которые равными нас не считают.

На порог госпиталя вышел хиллер, которому я передал Мани. Белобрысый и светлоглазый мужчина с едва заметной улыбкой Джоконды на лице, весь такой доброжелательный и правильный. Но отчего-то казалось, что ради того, что он считает правильным, он с этой же улыбкой будет загонять людей в “камеры смерти”.

Я спросил у него, как дела у Мани.

— Всё будет в порядке, — ответил он. — Ваш друг стабилен. Другое дело, остальные доставленные сегодня бойцы. Наш отряд спецназа столкнулся с роханским. Ну, покрошили друг друга из самострелов немного. Разбежались по разные стороны дорожной насыпи. Наши героически вызвали огонь на себя. Накрыло и тех и других. Потом прилетели роханские химеры и забрали своих. И живых, и трёхсотых с двухсотыми. А наши дали туда ещё один залп…

В этот момент к крыльцу госпиталя на скорости подкатила ещё одна украшенная трехпалой дланью грязно-зелёная повозка. Причём, средний палец длани представлял из себя стилизованный меч. Из резко затормозившей телеги вышли люди и бегом понесли раненого. Врач исчез, сопровождая вновь прибывших. Те из приехавших, кто не нёс раненых, достали красно-чёрный флаг и тут же прикрепили его над дверями бывшей школы.

— Вот, Мавка, смотри, это — “дровосеки”, — обратился я к девушке. — Или ты будешь отрицать, что они “наци”? А то и скажешь, что работают на роханского президента? Слышал я и такую версию. Причём, неоднократно. И каждый раз люди говорили, что сами догадались, а не прочитали в палантире. Такой себе инфантилизм: всё плохое — это не мы, это нам заслали. Во всём виноват Рохан. Слыхал я такое и когда путешествовал в горах за Южным Мордором. Отголоски местной гражданской войны. Мол, карательные отряды это не мы, гоблины, а всё сплошь из роханцев. Осталось только сказать самим “дровосекам”, на кого они работают. Вот удивятся.

— Я не разделяю их убеждений, — пожала плечами Мавка, — но такие люди сейчас полезны. Они способны на поступок. В том числе во многом благодаря им, революция победила. А потом, мы найдем на них управу. В конце концов, они не часть государственной политики.

— Я помню, всё начиналось довольно невинно, — бросил я. — С желания получше узнать и понять врага. Оказалось, что у него не растут рога. Несмотря на каску с ними. Ну да, “SS” — это плохо. Люди в бараках — тоже плохо. На это смотреть неприятно и не хочется. Это понятно. Особенно почему-то поражают не снимки худых трупов, а следы от ногтей на стене в газовой камере. Детей зачем-то туда же. Это точно перебор. Но “Вормахт”, вроде, обычные ребята. Нет, пока никто не ставил под сомнения, что захватчики, но...

Потом заинтересовал мистицизм. Это всегда интересно. Форма черная красивая. Знаки, на самом деле, древние. Приветствие, якобы, из Древнего Нуминора. Древние нордические боги? Да, клёво! Песни рок-групп про них. Надо прочитать пару книжек. Знакомый в спортзале большой, светловолосый. Байкер. Говорит, что в молодости был “зига-зага”. Ну что тут такого? “Коловрат” на футболках металл-группы. Татухи в виде рун “SS” у парня на сейшене. Это же просто такой алфавит.

Ну умбарцы-то действительно не подарки. Сами виноваты. А это же культ силы! Культ войны! Какому парню не интересно? Ты рисуешь свастику на блокноте, где записываешь результаты тренировки. Или вычерчиваешь ручкой на парте, когда скучаешь на “паре”. Она присутствует во многих культурах. Ведь это символ плодородия. Символ солнца. “Валинорска история Х”? Да, хорошее кино. Герой осознал. Но какая свастика на груди бескомпромиссная?! Круто! Себе бы такую, но дедушка не поймёт.

А потом оказалось, что наши плохие. Изнасиловали дунэдайнских женщин (сначала один, а позже целых два миллиона), и трупами закидали, и заградотряды. Я сам слышал, как сидя на берегу с пивом в семейном кругу, обыватели рассказывали друг другу, как в союзной армии расстреливали за потерю ППШ. Доказательств не требовалось. Верили все.

А может и напасть хотели первыми? Это же Мордор, с него станется.

И вот тут главное остановиться.

Не у всех получилось. Мей-дан. Братство. Эти люди — сила! Они дадут отпор. Мы дадим отпор! “Один за всех и все за одного! Кто, если не мы?”. Друг, который носил покрышки на площадь, рассказывал, что после переговоров “Гопника”, “Нациста” и “Ботана” с тогдашним каганом их, митингующих, охватило ощущение бессилия. И тут промаршировали они…

В качалке половина таких. Из секции единоборств — прямая дорога. Шевроны. Камуфляж. Флаги. “Дунэдайн хотели, как лучше”. Ну были перегибы на местах. Но это ещё надо доказать. Мы не нацисты, мы — патриоты!

Все эти красно-чёрные флаги — да они давно висят на всех администрациях пригородов Минас-Тирита. Рядом с официальным Урук-хайским. Просто в самой столице как-то стесняются.

Ребята, совсем еще пацаны, на спортивной площадке дружно отвечают “Хэйл!” и начинают очередной сет отжиманий. Ими командует боров постарше. Именно он и кричит “Зак!”

Когда написал об этом, мне не поверили. Решили — придумал. А я сам спарринговал с такими пару раз. Жизнерадостные, общительные. Показывали, чему их учили инструкторы из Валинора.

— Но всё это не более чем поза! — возразила Мавка. — Троллинг! Если бы в Рохане так не носились со своей победой и с поиском националистов, то не было бы и всего этого. Остальные твои примеры… Это такая субкультура. Если панки носят причёску “ирокез”, это же не значит, что они снимают скальпы.

— У нас всегда во всём виноват Рохан. Даже в том, что на Урук-хайе сносят памятники солдатам той войны, — ответил я. — А таких юмористов у нас теперь целая отдельная бригада. Сейчас на каждом углу плакат с призывом вступать в “Аз-хов”. Мордатые бородатые качки зовут тебя “найти свою стаю” и “разбудить в себе воина”. У одного из этих лиц позывной “Ролло”. Наверно потому, что похож на актёра, который играет в сериале про пиратов северных морей человека с таким именем. Викинги, мля… Логотип “Аз-хов” — три косые полоски, даже не отсылка к Длани Сарумана, а стилизованный “волчий крюк” — известная неонацистская эмблема. В самом начале они его не прятали. И лишь сейчас стыдливо обыграли. Но палантир всё помнит. А они — входят в состав ВСУ. Являются частью этого государства. А ты говоришь, что не часть государственной политики.

Нормальный человек не будет “зиговать” даже в шутку. Рука не поднимется. Это не шутка, а оговорочка по Фродо. Всё равно, что поссать на могиле деда и обмазаться дерьмом ради того, чтобы кого-то позлить? Да ещё и с учётом того, что тебя-то скорее всего увидят только свои.

— А что в других странах неонацистов нет?! — воскликнула журналистка. — В том же Рохане их мало? Это что только наша проблема? Это глобальная болезнь.

— Но только у нас, как я уже говорил, они интегрированы в официальные структуры. А роханские теперь переехали к нам и воюют за нас.

Сказано мной всё это было очень сумбурно и с такой злостью, под конец и с агрессией, что Мавка неожиданно для меня разрыдалась. Я смутился и почувствовал себя виноватым перед девушкой. Аккуратно взял её за руку, и отвёл к телеге. На этот раз за рулём был я.

Когда мы вернулись на блокпост, я обнаружил, что ребята собрались в кружок и что-то с любопытством рассматривают. Пробравшись ближе к центру, я увидел Джаббу, который колдовал над подаренной ему птичкой. Гном взял продолговатый железный кувшин с заключённым в него ифритом, выдернул предохраняющее кольцо, и не отпуская готовую оторваться ручку пускового механизма, засунул небольшой кувшин в самый обыкновенный стеклянный стакан, так, что его стенки прижали эту самую ручку, не давая запустить процесс освобождения демона.

— Вот, такая вот маракуя, — пояснил он. — Птичка зажимает это в лапках. Потом сбрасывает, где надо. Стакан разобьется от падения о землю, и демон освободится, поразив орков.

В этот момент все невольно обернулись, почувствовав на своих спинах чей-то взгляд. У нас за спиной стояли бестиарий и его помощник. Оба как-то нехорошо смотрели на Джаббу. Вокруг которого в мгновение ока образовалось пустое пространство.

Хождение по мухам.

По дороге к выходу из парка я увидел её: огромная волосатая кикимора вольготно разместилась под навесом в беседке и медленно копошилась, перебирая маленькими лапками свою длинную зелёную шерсть. Приглядевшись, я обнаружил, что это не её собственные лапки, а руки многочисленных волонтёров, добровольно заплетающих косички чудовища. Табличка с приглашением поучаствовать стояла тут же на лавочке. Рядом лежала всякая нечисть вроде дидуха и мотанки с крестом вместо лица. Их предлагалось купить и тем самым оказать помощь тем, кто растил кикимору. Кикимора эта вскорости отправится на линию боевого соприкосновения (ЛБС), где будет прятаться в кустах и метать свои иглы в зазевавшихся людей.

Навстречу мне, но противоположным курсом прошли молодой мужчина и девушка, оба со стаканчиками кофе в руках. Я успел услышать обрывок их разговора. Парень рассказывал, как он со своими побратимами удирал от кого-то “на передке”, а пролетающая мимо стрела вражеского самострела оторвала кончик его языка. Ну что ж, бывает всякое. Во время нашей вылазки, стрела пролетела у меня между ног, но ничего не задела, даже кончика. Слава Эру! Впрочем, судя по довольно бойкой речи, язык у парня вырос снова, как хвост у ящерицы.

Мой путь на этот раз лежит в старую часть Минас-Тирита. Там, ещё недавно праздновали День независимости. Для чего на площади и улицы центра города вытащили сгоревшие остовы вражеских монстров. Шабаш уже закончился и скоро их уберут. А я еду сегодня, так как не хотел смотреть на них вместе с галдящей толпой. И к чудовищам должно быть человеческое отношение.

В метро было довольно просторно. Я видел, как в конце вагона, в котором я ехал, стоял бородатый воин в камуфляже с огромным тесаком в ножнах на боку. Тесак явно тянущий на статью. Но кто сделает защитникам замечание? Даже полицаи боятся с ними связываться. Воин стоял нарочито прямо, гордо расправив плечи и широко расставив ноги. И с нескрываемым презрением смотрел на возню этого мирняка. “Как вы можете просто так ходить и улыбаться”, — говорила его поза, — “когда я видел и пережил такое?!”

Я вышел из подземки на нужной мне станции и совсем немного прошёл до одной из площадей Белого города. Здесь, прямо на площади, под открытым небом, меня ожидала первая экспозиция обезображенных трупов. Рядом с вражеским циклопом, чей длинный рог был понуро опущен в землю, лежала огромная археспора. А рядом с ней, кажущаяся детской игрушкой в сравнении со своей родственницей, убийственная “Гвоздика”. Зелёно-бурые тела монстров не только были разворочены и обезображены смертью, но и расписаны разными лозунгами,часто похабными и безграмотными.

Тут же валялся оторванный кусок хвоста виверны, стояли сгоревшие роханские повозки. На всём имелись таблички с пояснительными надписями. Всё можно было трогать руками. Заглянул в выгоревшее нутро одной из телег. Здесь пахло не только гарью, но и смертью. Я явственно ощутил её запах. В подтверждение моих догадок, на краю телеги тактическим фломастером было написано: “тут помэрлы роханцы”. Рядом мелом выведено несколько сердечек. Ещё недавно тут гуляли люди. В том числе дети.

Но почему “гуляли”? Вот отец с сыном. Такие же запоздавшие, как и я. Оба хватают мёртвого циклопа за опущенный рог. Достают палантиры и делают селфи. Пытаясь обойти всё это действо, чтобы не попасть на снимок, я зашёл с другой стороны от поверженных чудовищ. С этого ракурса было видно, что бока их исписаны так же названиями полка “Аз-хов” и зигзагами “волчьих крюков” в придачу.

Здесь я закончил и спустился по склону холма на главную улицу города. Тут картина была почти идентичной. Разве что тела не выстроены на площади, а лежат на проезжей части вдоль всей улицы. Циклопы, археспоры и, даже огромный “Гиацинт”. Плюс, разбитые реактивные катапульты. К некоторым из трупов уже подогнаны огромные грузовые телеги. И их уже затаскивают на них, чтобы убрать и очистить проезжую часть.

Я заметил, что у одного из монстров суетятся два человека в изысканных официальных костюмах. Один подошёл к монстру вплотную, а другой делал снимок, видимо, на палантир первого. От одного из прохожих, говорящего со своим другом, я услышал, что это был король одного из небольших и ныне малозначительных арнорских королевств, который по случаю торжеств заглянул в нашу столицу.

С меня было довольно, и я направился в сторону метро, у входа в которое несколько людей сельского вида в камуфляже обсуждали, как правильно на урук-хайский манер произносить фамилию известного пропагандиста и военного эксперта: Оркестрович или Оркэстровыч? А меня, даже в метро, всё ещё преследовал запах гари и смерти.

Когда я был там, война пахла костром и кислым мужским потом. Не дымом горящих монстров, а именно костром,как в горных походах. Одежду, конечно, мы меняли как придётся. Поэтому и воняли, как бомжи. А ещё на их лежбище больше всего походили наши блиндажи и убежища. Наверно, такой вид приобретает любое мужское жильё без участия женской руки. Хаос сочетается с рациональностью и своеобразным квази-порядком. Нары, на которых разостланы спальники, консервные банки под ними, пол устлан обрывками линолеума и коврами, стащенными сюда с окрестных дач и деревень.

В такое убежище очень рано утром (или поздно ночью) однажды заглянул Белый и скомандовал:

— А ну, подъём!

— Что случилось, командир? — поинтересовался Джабба, высунув ноги из спальника и нашаривая калиги.

— Готовимся двигаться вперёд, занимать новые позиции, — ответил командир. — Быстро!

— Э-э-э-э…, — проскрипел Наг. — Вот так пидарунок.

Это он опять пытался говорить на урук-хайском.

— Не пидарунок, а подарунок, — поправил его гном. — Пидарунок — это другое.

— А что нам за это будет? — уже обращаясь к Белому. — Будем штурмовать позиции врага.

— Нет. По оперативной информации, противник оставил свои позиции, — ответил Белый. — Так что всё нормально! Отставить ссаться в штаны!

— Есть отставить ссаться в штаны! — браво ответил гном, подыгрывая своему командиру.

— Но концентрации не терять, — продолжил Белый. — Противник отходит, чтобы избежать окружения. Мы занимаем оставленный им посёлок. Сильного сопротивления не ожидается. Но нужно быть на чеку. С нами даже будет известный герой Мей-дана.

И действительно! Выйдя на поверхность, мы застали не только рассвет, озаряющий небо красным свечением где-то на востоке, но и человека, знакомого нам по сцене на площади во время революции. Именно он своим истеричным монологом призвал людей не идти на мирные переговоры, в то время как по толпе, переносимые руками, плыли открытые гробы его побратимов. Зрелище, надо сказать, сюрреалистичное. Возможно поэтому позывной у него был Кача,но точно не из-за фамилии, которая звучала довольно по-свински.

Кроме этой “звезды хрустального шара” и остальных членов нашего отряда, как и мы, готовящихся к выступлению, нас встретили сделанные на заказ Белого повозки. В общем, обыкновенные грузовые, но обшитые листами железа. Отчего они сами напоминали боевых монстров. А ещё у них под брюхом болтались приваренные железные цепи.

— Это ещё зачем? — удивился я.

— Затем, чтобы тебе работы было поменьше, — ответил Белый.

— Мы будем прятаться за повозками, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд. — А противник может стрелять вниз по асфальту. Так вот, цепи нужны, чтобы стрелы не рикошетили от дороги и не перебили нам ноги. Ясно?

— Ясно, — ответил я.

— Самострел берёшь? — спросил у меня Белый.

— Нет, командир, ты же знаешь, я — хиллер, — ответил я. — Моё дело не убивать, а спасать. К тому же, это запрещено военными конвенциями.

— А, — пожал плечами командир. — Ну, как знаешь. Всё же на опасное дело идём. Мало ли, что. Конвенция конвенцией, а реальная война — дело другое.

— Стройся! — скомандовал Белый, когда все его бойцы вылезли из своих нор.

Мы кое-как построились.

— У меня для вас подарок! — объявил Белый. — Конфетка для мальчиков, которые вели себя хорошо.

С этими словами он достал какой-то пакет, раскрыл его и выложил на ладони несколько продолговатых капсул не красного, не синего, а просто белого цвета.

— Это волшебная таблетка, — рассказывал он, проходя по строю и вкладывая по одной каждому бойцу в руку, — глотайте, не стесняйтесь. Это вам вместо утреннего кофе. Придаёт бодрости и сил на весь день. Или даже два. Сон, как рукой снимет.

Я проглотил свою, запив водой из фляги. Но ничего особенного не почувствовал.

В этот момент у Нага зазвонил палантир. Он поднёс его к лицу.

— А?! Что?! Да, я! — раздражённо ответил он. — Что!? Да вы совсем охренели?!

На эмоциях он явно забыл, что твёрдо решил говорить по урук-хайски.

— Вы вообще знаете, где я?! Вот вернусь, бошки вам откручу, упыри!

— Кто это? — спросил гном, когда Наг закончил разговор.

— Коллекторы, — раздражённо пожал плечами Наг. — Даже сюда звонят, черти.

— Чего ждём, командир? — выкрикнул кто-то нетерпеливый из строя.

— Ждём подкрепления, — ответил Белый. — Сейчас к нам подойдёт единорог.

Где-то в далеко послышалось низкое ворчание. А спустя несколько минут перед нами, выдыхая клубы чёрного дыма, остановился единорог, к крупу которого было привязано несколько брёвен, видимо готовых помочь ему преодолеть какое-то препятствие в виде развороченного лапами таких же монстров и раскисшего от дождей чёрнозёма.

Кроме того, на боку единорога имелся крест, составленный из четырёх белых изогнутых под прямым углом, но не соединённых между собой линий. Такие малевали на своих монстрах дунэдайн, когда пытались захватить нашу тогда ещё общую с роханцами родину.

— Это зачем? — указал на кресты Джабба.

— Чтобы роханцы испугались, — ответил Белый. — У них генетическая память — отступать перед подобными знаками.

“А-а-а, — подумал я. — Ничего, что наоборот — как раз жечь тварей с подобными знаками. В массовом сознании почему-то укоренились первые два года той войны, когда мы отступали. А другие три, когда от дунэдайн только клочья летели, никто не вспоминает почему-то. Генетическая память роханцев сработает так, что они будут реагировать на подобное, как бык на красное. Пусть даже он не видит этот цвет, а только мельтешащую тряпку.”

— По коням! — скомандовал Белый.

Мы погрузились в свои телеги и двинулись вслед идущему впереди единорогу, над которым гордо развевалось двухцветное знамя. Журналисты, которые всё ещё были в лагере, не отправились вместе с нами. Но Мавка вышла на дорогу и махала нам вслед.

К тому моменту, когда мы выдвинулись, уже окончательно рассвело. Вражеский блокпост — вот он. Рукой подать. Тот самый, где в теории должны находиться наши партнёры по настольным играм. Но пост этот действительно выглядел брошенным. Остались только бетонные блоки и устрашающего вида ежи, такие же, как на нашем.

Единорог бахнул из своего рога по этим заграждениям. Когда пыль осела, мы увидели, что блоки изменили своё расположение, но не исчезли вовсе. Впрочем, телеги могли протиснуться, как проезжали и до этого, когда их пропускали через блокпост. Но наш единорог решил объехать по обочине. И тут случилось непредвиденное. Когда монстр выехал на обочину, под его колесами что-то полыхнуло. Это явно был один из тех ифритов, что закопаны в землю с целью охоты на крупную добычу. Нам ударило по ушам. А железные подковы-траки единорога полетели в разные стороны. Монстр взвыл, закрутился на месте и замер.

— Отакойи! — вырвалось у Нага, сидящего рядом со мной в кузове повозки.

— Хурма! — прокомментировал Джабба. — Никогда такого не было и вот опять!

В то же время на голове единорога появился кто-то из его экипажа.

— Все живы?! — крикнул им Белый.

— Вроде! — ответили ему. — Но теперь без нас.

Мы двинулись дальше. Несмотря на происшествие, настроение у нас оставалось приподнятым. Мы давно застоялись, неся свою караульную службу. А тут — экшен! С известной долей экстрима, разумеется. Но в то же время серьёзного сопротивления мы не ожидали, полагаясь на сведения разведки. И оставленный противником блокпост только укрепил нашу уверенность.

Второе препятствие по пути в городок было совсем иного рода. Дорогу впереди нас неожиданно перегородила толпа мирных жителей, видимо привлечённых взрывом. Самые разнообразные: заспанные мужики в трениках, бабки и тётки базарного вида. Все они выстроились плотной толпой и начали орать, чтобы мы никуда не ехали, а возвращались к себе домой.

— У нас приказ! — кричал им командир. — Прочь с дороги!

И его телега угрожающе рычала и дёргалась вперёд. Но отскочившие было люди, опять смыкали свой строй. Женщины стучали по железным бокам телег и кричали:

— Вас сюда никто не звал! Без вас разберёмся!

Пожилые были мягче и уговаривали:

— Сыночки, едьте домой. Тут одни мирные. Не начинайте войну.

— Брысь отсюда! — не выдержал Белый и выпустил несколько стрел поверх голов.

Испугавшиеся люди инстинктивно присели и заголосили с новой силой:

— Стреляй, стреляй гад! Фашист! Стреляй по мирным! Мы без оружия!

Некоторые уже вертели палантиры в руках, пытаясь запечатлеть происходящее.

— Кончай базар! — гаркнул Белый и выпустил несколько стрел под ноги протестующим.

Одновременно головная телега двинулась вперёд медленно, но решительно.

Кто-то заголосил, кто-то начала материться. Но толпа поддалась, чуть-чуть расступилась. Пусть и с задержкой, но мы продолжили своё наступление.

Я заметил, что в городе, в котором идут боевые действия, сразу становится грязно, как на стройке. Ветер носит кульки и обрывки бумаги, обочины замусорены каким-то пластиком, кругом кирпичное крошево, осколки бетона и битое стекло. Местами валяются отстрелянные стрелы. У некоторых домов выбиты окна, а стены покрыты чёрными следами от пожара. И ты идёшь по этому мусору, а он скрипит у тебя под ногами, будто дорога, усеянная мертвыми насекомыми. Например, мухами.

Не сказать, чтобы посёлок городского типа, куда мы вступили, на тот момент как-то существенно пострадал от войны. Да, всё вышеперечисленное присутствовало. Но не в таком уж большом количестве. В остальном казалось, что идёт вполне мирная жизнь. Только улицы чересчур пустынны. Но не так, чтобы совсем не было прохожих.

Белый приказал нескольким бойцам залезть на крышу многоэтажки и оглядеть окрестности. Так у подъезда их встретили сидящие на лавочке старушки. Кажется, они бы караулили тут вне зависимости от обстоятельств. Вырасти за их спинами облако ядерного гриба ярче тысячи солнц, они бы и тогда не покинули свой пост, а продолжили винить во всём наркоманов и проституток. В нашем случае они накинулись на эту группу бойцов, примерно в тех же выражениях, что давешние мирные жители, обвиняя их в том, что они сейчас залезут на крышу, засветятся там, а потом из-за этого дом попадёт под обстрел. Всё это попало в палантир, когда Кача начал вести пафосную прямую трансляцию о том, как он в составе ВСУ освобождает город.

После произведённой, несмотря на протесты местных жителей, рекогносцировки местности, мы отправились дальше по направлению к центру города. И по приказу командира остановились на небольшой площади напротив стеклянных дверей местного супермаркета. Двери эти были закрыты, и возле них собралась небольшая толпа из желающих приобрести продукты. Люди не знали, что делать.

Перед нами все расступились. Впрочем, глядя на нас не столько со страхом, сколько с любопытством. Белый достал из кузова одной из телег железный ломик, спокойно подошёл к стеклянным дверям и раздвинул створки с помощью этого нехитрого инструмента. Мы помогли. В волшебном механизме что-то хрустнуло, клацнуло, и двери застыли в открытом состоянии. Для надёжности мы подперли их какими-то баками и тяжёлой урной для мусора. Чтобы нам никто не мешал, несколько бойцов недвусмысленно глядя на мирных жителей и поигрывая самострелами, остались снаружи. А мы зашли внутрь, где не было ни одного работника.

— Берите всё, что нужно, — скомандовал Белый. — Особенно консервы, если они ещё есть. Еду быстрого приготовления, свечи, батарейки. Но лишнего не тащите.

— Чипсы! Я хочу чипсы! — обрадовался Наг. — Так соскучился за чипсами!

Простим ему простонародное выражение, когда вместо “по” ставится “за”. Это — урук-хаизм.

— И пива возьмём, — поддержал друга гном.

— И пива, — разрешил Белый, но лучше в пластике.

Когда мы вышли со множеством нагруженных доверху тележек, толпа стала ещё больше. Люди настороженно следили за нашими действиями. Когда корзины с добром проехали сквозь народ и оказались возле наших повозок, Белый отошёл в сторону от входа и, обращаясь к людям, с улыбкой скомандовал:

— Берите, что хотите! Это вам гуманитарная помощь. Милости просим!

После чего толпа неудержимым потоком ринулась вглубь супермаркета.

— Ладно, хватит баловаться, — сказал Белый. — Двигаем в центр к администрации.

И мы двинули.

На некотором расстоянии до пункта назначения Белый приказал спешиться. Мы вылезли из кузовов. Повозки медленно двинулись по улице, а мы жались к их бокам, водя по сторонам головами и прицелами самострелов.

Тут у основания стены дома напротив расцвел огненный цветок. Бахнуло. О железную броню телеги ударило несколько стрел. Ещё несколько оставили оспины на облицованной плиткой стене. Инстинктивно, мы с грудились в одну кучу.

— Куда?! Куда?! — заорал Белый. — В рассыпную! Не стойте, как бараны, все вместе. Накроет одним фаерболом!

Мы честно думали подчиниться, но страх мешал соображать. А приказ командира противоречил животной логике.

— Назад! Назад! — кричал командир.

И повозки начали сдавать задним ходом. Тут первую из них буквально отшвырнуло невидимой силой. Не было даже огня. Просто, смятая и раскуроченная, она застыла на обочине. Мы же не заметили, как оказались внутри ближайшего здания. Кажется, это был магазин или что-то в этом роде. Раздались звуки, похожие на далекие сухие щелчки, и несколько больших стрел от скорпиона воткнулись в броню следующей телеги. Хорошо, что водитель предварительно бросил своё транспортное средство и присоединился к нам.

— Что это?! — заорал в самое ухо Белому Кача.

Предварительно выключив свой палантир.

— Война! — ответил ему командир.

— Но тут никого не должно уже быть!

— Что-то пошло не так, — рассмеялся Белый. — Хурма и маракуйя!

Раздался лязг и скрежет. В конце улицы показался циклоп. Мы видели его, выглядывая из-за какой-то колонны. Бах! Глаз монстра полыхнул. И стена дома в другой конце улицы брызнула осколками. Мы хотели бежать дальше, но по улице уже летели вражеские стрелы. Опять отступили в здание.

— Твою мать! — выругался Белый без всяких овощей и фруктов. — Посмотри, что у меня там!

И повернулся ко мне боком, по которому уже текла кровь.

— Жжёт! — пожаловался он. Хотя вёл себя при этом абсолютно нормально.

— Подними руку! — приказал я.

Белый поднял, и я вспорол ножницами зелёную тунику. Вытер бинтом кровь. Оказалось, стрела прошла у него прямо под мышкой, лишь разрезав плоть. Сделать перевязку, не снимая всей одежды, включая кирасу, было неудобно. Я просто залепил рану обеззараживающей прокладкой и закрепил её несколькими полосками пластыря. Всё это время Белый не выключался и продолжал командовать.

— Отступаем?! — кричал ему Кача.

— Стоять! — ответил Белый. — Отступать некуда. Нас накроют.

Между тем, циклоп приближался. Мы уже слышали не только лязг его брони, но и крики сопровождающих его орков-пехотинцев.

“В-ж-ж-ж-у-у-у,” — с низким звуком мимо нас пронеслась огненная стрела и угодила в броню циклопа. Тот будто взвизгнул и начал крутить своей башней. “В-ж-ж-ж-у-у-у,” — ещё одна, но же выпущенная из другого места. И угодившая, соответственно, в другой бок. Из тела чудовища полилась горячая кровь. Поддерживающая его пехота куда-то скрылась.

Теперь мы могли выйти на улицу. Сделали это осторожно. Возле убитого монстра стоял Бестиарий. Кири сидел на панцире монстра и откручивал его второй маленький глаз, а сам истребитель чудовищ смотрел на вывалившиеся внутренности чудовища и, кажется, с удивлением разглядывал вплавленные туда тела людей.

— Что делать?! Что делать?! — верещал Кача своим известным на всю страну фальцетом.

Мы же просто стояли вокруг командира и с хмурым видом ждали, когда он закончит связь по палантиру. Некоторые в это время наблюдали за улицей, чтобы не быть застигнутыми врасплох.

— Будем отступать, — резюмировал Белый, когда закончил разговор. — Скоро здесь будут регулярные роханские части. Транспорта нет. Телеги подбиты. Отходим малыми группами. Ты — сюда. Ты — сюда.

Поделил он нас.

— А стрим? Что делать с трансляцией?! — не сдавался Кача. — Народу обещана “Перемога”.

Белый только пожал плечами.

— Мне звонят журналисты. Что я им скажу? Я должен выйти в эфир.

Белый повернулся к Каче спиной.

— А где ваш бестиарий? — продолжал возмущаться один из лидеров революции. — Разве он не поможет нам?

— Бестиарий охотится на монстров, — буркнул командир не оборачиваясь. — Он не обязан нас спасать. Это не прописано в контракте.

— Твои снадобья при тебе? — неожиданно Кача обернулся ко мне.

— Конечно! — я автоматически хлопнул себя тактической медицинской сумке, висящей на боку.

— Хорошо, — Кача неожиданно достал нож и быстро полоснул себя по лбу.

— Лечи! — взвизгнул он.

Я, естественно, сделал всё, что положено. В результате на голове у “звезды” образовался внушительный белый кокон.

— Мотай ещё! Побольше! — подбадривал он меня.

С этим коконом Кача и вышел в эфир, стеная на всю Урук-хайу об украденной победе.

— Ну всё, пошли! — тем временем скомандовал Белый.

И мы пошли. Среди тех, кто оказался со мной, был и Джабба. Общее направление было понятно: нужно выбраться из города, а потом по полям идти к своему родному блокпосту,или куда получится, но к своим. Мы почти бежали трусцой, лишь изредка переходя на быстрый шаг. Не так уж легко суетиться под палящим летним солнцем, да ещё с кирасой и самострелом. Скрываться особо было некогда. Двигались не таясь, но и нигде не задерживаясь.

И вдруг перед нами на остановку подъезжает повозка-маршрутка, самая обычная, выкрашенная в жёлтый цвет. Двери открылись, и вышли люди. Представляете? Рядом война! В паре кварталов циклоп разнес несколько зданий, а тут: “задняя площадка, передайте за проезд!” Мы бросились в неё. Несколько человек, при виде вооружённых нас, выскочили обратно, но некоторые остались, растерявшись.

— Шеф, извини, оплаты не будет, — выкрикнул гном. — Нам нужно за город. Давай, поехали!

— Да не бойтесь, если доедем, никто не пострадает, — это пассажирам.

И повозка поехала. Мы сели на пол, чтобы не отсвечивать. Только Джабба маячил за плечом водителя. смотрел на дорогу и по сторонам, контролировал ситуацию.

— Стоп! — вдруг скомандовал он. — Остановка по требованию.

И к нам:

— Папайя, мужики! Дальше блокпост. Роханцы. Выходим и тикать!

Двери открылись, и мы выскочили. Где-то впереди действительно маячили люди в тёмно-зелёной форме. Стояла телега с крупнокалиберным скорпионом на ней. Пока повозка отъезжала, мы попытались укрыться за домами, но, видимо вышло не очень. За спиной застрекотал скорпион, а над головой просвистели арбалетные болты.

— Бегом! Бегом! — задыхаясь кричал гном. И мы неслись по сельским улицам без тротуаров.

Кажется, за нами кто-то погнался. Или это только страх? Нет! Слышно, что едет телега или колесница. Понимаем, что догоняют. Джабба нырнул в придорожную канаву. Мы за ним. Со скрипом тормозов останавливается выкрашенная в зелёный цвет повозка. На её борту логотип одного из самых больших банков, чей корпоративный цвет как раз такой. Мы уже приготовили самострелы. Но тут боковая створка отъехала, и из неё высунулась голова Нага.

— Хлопцы, сюда!

Не мешкая, мы заскочили внутрь. Там уже сидело несколько наших, в том числе Кача. За рулём был Белый. Где он её взял, мы не спрашивали. Повезло, что телега инкассаторская. А значит — бронированная. Мы ехали, фактически, по полю, и нас кидало в кузове на ухабах. Несколько раз в бока повозки гулко ударили вражеские стрелы. Но инкассаторская броня выдержала. Почувствовали себя внутри колокола. Молились, чтобы не наткнуться на циклопа, и чтобы не пробило колесо.

Ах, каким же уютным и родным нам показался убогий быт родного блокпоста. Кто-то жадно глотал воду, привалившись к бетонным блокам укреплений. Кто-то курил. И не только сигареты. На земле валялись сброшенные кирасы и калиги. Мы сидели и лежали босиком, давая ногам отдохнуть.

Спустя какое-то время я решил навестить Белого в его блиндаже, чтобы проверить рану. Ввалился, забыв постучать. Все эти интеллигентские штучки были не в чести. Сначала в полумраке мне показалось, что командир решил сходить по малой нужде прямо посреди блиндажа. Он стоял ко мне спиной, его штаны были приспущены, а руки он держал впереди себя. Я остановился как вкопанный. И лишь спустя несколько секунд, когда глаза привыкли к полумраку, различил, что перед ним на коленях стоит Мавка, а её голова ритмично двигается взад-вперёд.

Война и тыл.

Читатель, конечно, заметил, что я веду повествование, как бы сразу в двух временных отрезках: “сейчас”, когда перемещаюсь по городу, и “тогда”, когда вспоминаю о том, что было “на нуле”.

Я уже упоминал, как начиналось это “сейчас” — время, когда мы действительно разбудили Дракона, и настоящая война распростёрла свои крылья почти над всей Урук-хайей. Помните, тот рассказ про взрывы ночью за окном и звонок из Осгилиата?

Хотя, что значит “настоящая”? Разве до этого война там для нас была игрушечной? А что сказать о жителях Минас-Моргула? Для них война была повседневностью восемь лет.

Ранним утром первого дня этой “новой эры” улица была наполнена неестественной суетой. В семь утра уже выстроилась очередь в банковское отделение, которое должно открыться только в девять. У обочины, где в обычное время не остановиться из-за припаркованных телег и колесниц, полно места. Все уже куда-то уехали. Тут же стоял брошенный ящик с аксессуарами из багажника какой-то колесницы. Ну все в курсе: такая пластиковая клеть с аптечкой, огнетушителем и каким-то нехитрым инструментом. У меня у самого такая есть. Видно, освобождали место, чтобы максимально заполнить багажник барахлом. В воздухе пахло бегством.

Вернувшись домой, я прицепил поводок к ошейнику Варга и решил выгулять свою собаку. Война войной, а гадить нужно по расписанию. Мой путь, как обычно, лежал в ближайший довольно большой лес. За ним располагалась военная часть, здание которой можно было видеть с дороги, проезжая мимо на своей колеснице. Когда я вышел с собакой этим утром, на ведущей из города дороге уже образовался блокпост из нескольких бронированных телег и приданных к ним людей в камуфляже и с самострелами.

Мне повезло, что прямо в центре лесопосадки на тропе сидел какой-то странный мужчина. Он расположился на набитом чем-то целлофановом пакете и выглядел подавленным и безучастным. И мне пришлось взять Варга на поводок, чтобы он не напугал парня своим общительным поведением. Когда шёл обратно чуть другой тропой, раздался страшной силы хлопок. Мне показалось, что прямо у меня над головой. Ничего громче я не слышал даже там, на передке. А повезло потому, что, Варг, если бы не был на поводке, мог сорваться и потеряться в лесу. За хлопком последовал какой-то странный вибрирующий звук типа “тру-тру-тру” и запахло гарью. Чуть позже выяснилось, что взрыв был в той самой военной части, примерно в полутора километрах от моего места в лесу. После этого в течение недели меня пару раз передёргивало, когда на улице кто-то громко хлопал дверью своей колесницы.

Вечером четырехэтажное административное здание части (предположительно, штаб) полыхало оранжевым пламенем, хорошо видным в спустившейся мгле.

Я быстро отказался от идеи тикать от вторжения на чужие хазы и малины. Дома, на своём, унитазе как-то уютнее. А так — неизвестно, что больше навредит: вероятность попадания виверны в мою многоэтажку или время, проведённое в холодном сыром подвале с неизвестными людьми, готовыми “рвать кадыки” (с) Кордон — один из урук-хайских журналистов-пропагандистов. Такие люди опаснее любого врага. Роханцев, они, скорее всего, не встретят. А если встретят, то кидаться не станут. А вот порвать кадык кому-то надо.

В общем, я дома. Комендантский час растянулся больше, чем на сутки, и зацепил целый день воскресенья. Выглянул в окно и увидел во дворе какого-то человека наркоманской внешности, с капюшоном, надвинутым на глаза. Мужчина праздно шатался от дверей одного подвала, превращённого в бомбоубежище, к другому.

Я дал себе зарок, не пересказывать здесь обрывки новостей, но для понимания следующих событий нужно знать некоторые. Так, стало известно, что власти Минас-Тирита раздавали оружие всем желающим, не спрашивая даже паспортные данные. А ещё, “чтобы хоббитцы не скучали”, запустили слух, что роханские шпионы ставят метки на целях будущих бомбардировок мелом, мукой или какой-то флуоресцентной краской.

И вот, в этой наэлектризованной атмосфере, любой нарик кажется врагом. На улице все ходят настороженные. Мужчины косятся друг на друга, пытаясь определить: разведчик или шпион?

Поскольку, всё происходило в другом конце моего дома, разговор я слышал обрывками. Но общую суть уловил. Передам её тут с моими художественными дополнениями.

Какая-то женщина высунулась из окна и велела типу убираться.

— Кто ты такой?! — кричала она. — Иди отсюда!

“Нарик” отмахивался и бурчал что-то, что я не слышал.

— Проваливай! Иди домой! — надрывалась женщина. — Иди домой!

На несколько минут я отошёл от заклеенного крест-накрест скотчем (как в кино про войну) окна, чтобы заняться своими делами. Что-то вроде того: проверить, заряжен ли палантир на случай отключения света, или набрать воду во все ёмкости на случай отключения воды. А когда вернулся на свой наблюдательный пункт, по двору уже бегали одетые в чёрное люди с самострелами и белыми буквами “СБУ” на спинах. Две полицейские телеги тут же. Деловито прочесав двор, они крикнули на роханском языке женщине, чтобы она успокоилась. Прыгнули в телеги и исчезли со двора.

Спустя пару минут возле дома появились мужчины в гражданской одежде с арбалетами на плечах. И тут надо рассказать ещё пару моментов. Во-первых, в палантир попали кадры, где, так называемая “тероборона”, состоящих из недавно набранных добровольцев, которым раздали оружие, допрашивала прохожего, которого приняли за роханского шпиона. Его заставляли сказать “паляныця” (что-то вроде каравая). Считается, что “эдорасцам” (от названия столицы Рохана — Эдорас) это недоступно. Во-вторых, некоторые из теробороновцев уже отметились немотивированным расстрелом людей на улицах. Кадры мгновенно облетели все палантиры.

Оно и понятно. Я сам был свидетелем следующей сцены.

Дорогу, с теперь постоянно мигающими жёлтым светом светофорами, переходят два худощавых, грязно одетых мужчины. Потасканные и, кажется, слегка пьяные. Один идёт быстрее, второй отстаёт и кричит первому протяжным, прокуренным голосом: “Боромииир, Боряяяя, подожди! Куда ты так ломишься?” Тот в ответ: “Ну, ты идёшь в тероборону или нет?”

И вот во дворе появились вооруженные мужчины в гражданском. Кто они? Женщине тоже было непонятно. Свои или очередная роханская ДРГ (диверсионно-разведывательная группа), которыми нас пугают в эфире? Как проверить?

— Хлопцы, вы чьи? — крикнула бдительная гражданка из окна.

— Паляныця! — ответил кто-то из мужчин. — Свои!

Другой случай произошёл со мной в лавке, куда я пошёл набирать воду из специального аппарата.

— Вы в очереди? — спросил я у стоявшего тут мужчины. — Я за вами.

— Так. Зара вода безкоштовно, — сообщил он.

Я уже знал об этом и просто кивнул в ответ. Помолчав немного, мужчина решил повторить свою фразу громче.

— Зара безкоштовно, — сказал он ещё раз и хитро уставился на меня блеклыми голубыми глазами.

— Да, да, спасибо, — ответил я. — Я знаю.

И тут смекнул, что происходит. Меня проверяют на “свой-чужой”. Ведь на урк-хайскую фразу о том, что “вода теперь бесплатно”, я ответил на роханском. А ещё буквально давеча слышал со двора разговор, когда невидимый мне собеседник громко говорил, что “зараз розмовляты роханскою - цэ ганьба” (“сейчас говорить на роханском — это позор”). Тем временем, мужчина подумал ещё немного и явно подбирая урук-хайские слова поинтересовался:

— Нэ пидкажэте, а скилькы коштуе цэй пакэт (“Не подскажете, сколько стоит этот пакет”)?

Фраза явно была с расчётом на то, что роханцы никогда не поймут. Как в том анекдоте: “Сидай, сынку, я и так бачу, шо ты нэ эдорасец”.

У меня в руках действительно был пакет с нехитрой снедью, которую я только что докупил в лавке вдобавок к уже сделанным запасам. Пожав плечами, я дружелюбно ответил, что не знаю точно. Надо посмотреть в чеке. Засунул руку в кулёк и начал искать белую бумажку, а потом внимательно рассматривать её в поисках соответствующей цифры. Мужчина всё это время так же дружелюбно заглядывал мне через плечо. А потом, чтобы не палиться с некоторым разочарованием (ведь я прекрасно понял его урук-хайский), встал в очередь, якобы за пакетом.

В связи со всем этим я пришёл к выводу, что людей надо бояться не меньше, чем обстрелов. А то и больше. Но всё это было потом. В начале “новой эры”. А тогда, в то время, когда война столкнула меня с бестиарием и его помощником, всё ещё было не так масштабно. И, да, у нас были поездки домой в тыл “на ротацию”. И это был совсем другой, разительно отличный от уже привычного нам, мир. Параллельные реальности.

И вот в один из таких отпусков со мной по палантиру связалась Мавка и пригласила на премьеру пьесы. Неожиданно, да? С её слов следовало, что постановкой занимаются её друзья. А я люблю театр. Но хожу туда редко. Честно говоря, почему-то решил, что это будет комедия. Название “Погани дорогы” (“Плохие дороги”) навевало подобные мысли. Ну, дороги у нас действительно… поганые. Тут никто не поспорит. Даже вон, у какого-то зам. министра инфраструктуры колесо у телеги отлетело. Но потом оказалось, что само приглашение — не единственная неожиданность.

Мероприятие должно было происходить в здании, напоминавшем НИИ времён Мордорского Союза. Как я позже выяснил, это был центр, названный именем урк-хайского кинорежиссёра тридцатых годов, который верой и правдой служил Саурону, но почему-то стал одним из символов независимой Урук-хайи. Во времена же Союза здесь располагалась Минас-Тиритская кинокопировальная фабрика.

Как только я отпустил извозчика, то тут же на ступеньках этого здания столкнулся с Мавкой, которая была не одна, а… с мужем. Это и была вторая неожиданность. Да, некоторые женщины любят играть в подобные игры. Пока ждали ещё кого-то на ступеньках перед входом, разговорились. Ну, говорил не я, а он.

— После Мей-дана культура расцвела! — вещал муж Мавки. —Урук-хайя в этом году выпустила на сорок сериалов больше, по сравнению с прошлым четырнадцатым годом.

— Ага, — согласился я. — Жить стало лучше, жить стало веселей!

Как позже я узнал, такая восторженность по-видимому была связана с тем, что он был допущен к государственному корыту и сидел на айтишных подрядах.

— Я бы пошёл воевать, — рассуждал он, поддерживая разговор ещё с кем-то, — но не на передовую. Лично убивать бы не смог. Может быть в артиллерию. Управлять катапультой или требушетом.

“Ага, — подумал я. — Так чтоб не смотреть в глаза тому, в кого стреляешь. И не видеть дело рук своих. Дёрнул за рычаг. Нажал на кнопку. А где-то там кого-то разорвало на части. Кого-то абстрактного и где-то далеко.”

Мы прошли в вестибюль, где среди зрителей то и дело попадались знакомые по палантиру лица. Это были приглашённые на премьеру звёздные актёры локального значения. Муж Мавки куда-то исчез. Видимо, направился в уборную. Остальные её знакомые тоже временно растворились, и на какое-то время мы остались вдвоём. В этот момент кто-то окликнул меня со спины. Я обернулся и увидел Дона. Дон — это позывной. Он был моим инструктором на курсах первой медицинской помощи. При этом у самого Дона никакого медицинского образования не было. Если судить по речи, то был он парнем простым, вчерашним уличным авантюристом. Просто Дон, в свою очередь, где-то получил сертификат, что может учить других. А как я проходил этот его курс — отдельная история. Как-нибудь расскажу.

— Я собираюсь уезжать, — рассказал Дон. — Провожу последний курс ПМП. Не хочешь записаться? Ещё есть места. Будет интересно!

Дело в том, что занятия у него были платными. И я сразу понял, что перед отъездом он хочет срубить ещё немного бабла.

— Куда собрался? — поинтересовался я, в то же время уходя от ответа.

— В Рохан.

— Как в Рохан?! — я не сдержал удивления. — Ты же вроде… того… Участник.

Я имел в виду участник боевых действий, которые, по официальной версии в палантире, ведутся никак не против наших сограждан, а против роханских наймитов. Дон никогда этого не говорил прямо. Но как-бы давал понять. И всячески позиционировал себя как практика, прошедшего настоящий ад на востоке Урук-хайи.

— Нет, нет, что ты! — запротестовал Дон. — Я вообще в политику не вмешиваюсь.

Было ясно, что тут что-то не чисто. Но разбираться не было ни времени, ни возможности. Вернулись друзья Мавки, подошёл её муж, и мы отправились занимать свои места в зрительном зале. Я, как мог, тепло попрощался со своим бывшим инструктором и двинулся искать своё кресло.

Очередная неожиданность случилась, когда буквально с первых строк пьесы прозвучало что-то про Минас-Моргульский аэропорт, и я подумал, что это будет очередная пропаганда. Право дело, столько креаклов пасётся на этой теме. Кажется, если бы не было всех этих событий, их стоило бы придумать. Ещё, помня наш с Мавкой откровенный разговор, когда мы отвозили в госпиталь раненого Мани, закралась крамольная мыслишка: специально сюда заманили, чтобы провести среди меня разъяснительную работу. В общем, бежать было поздно. И я остался. Не обижать же девушку.

И оказалось, не прогадал. Спектакль мне действительно понравился! Даже несмотря на такие сильные режиссёрские ходы, как одеть “ватника” в ватник. Ну, это как раз понятно. По сюжету происходило что-то вроде изнасилования, и нужно было, чтобы “сепара” не спутали с каким-нибудь бойцом батальона “Тор-надо!”.

Всем рекомендую это шоу. И я не шучу! Знаете, оно, как водка в юности. Сначала кажется, вот-вот стошнит, но потом заходит. Сюжет, в целом, примерно такой. Повествование ведётся от лица интеллигентной журналистки, которая приехала на войну делать репортаж. Тут она знакомится с местным полевым командиром, с которым у неё завязываются отношения. Но когда у ветерана АТО по сюжету... не встал. А потом ещё и главной героине выдали оберег в виде трехпалой Длани... за минет, в зале ощутимо запахло зрадой. Кстати, поклонники ветерана после этого могут быть спокойны за него, и, да, у меня появилось подозрение, что пьесу написала девушка. Уж не Мавка, ли?

Друзья, не спешите кляузничать модераторам в палантире и писать на “Мироточец”. Я этого недостоин. Ничего не придумал — это всё часть спектакля. Честное слово! Хорошо, что ребята из "Аз-хова" и "С14" не ходят в театры.

В общем, мне понравилось. Надо отдать автору должное, в пьесе даже была попытка взглянуть на всё глазами врага и показать, что среди них тоже есть люди. О чём я и сообщил Мавке в антракте. “Правда, слишком много театральных эффектов, — добавил я, — но мы же, всё-таки, в театре!”

После окончания шоу, меня пригласили обсудить увиденное в одном из ресторанчиков в центре города. Что интересно, с нами оказался и режиссер спектакля. Это была девушка и, как я понял, подруга Мавки. Все, как один, выражали восхищение последней сценой, в которой героиня сбила курицу на дороге, нашла её хозяев и начала настойчиво пытаться заплатить им за невинно убиенную. Те, поначалу, отнекивались, но вошли во вкус и начали требовать всё больше и больше денег. Даже перешли на угрозы.

— До глубины души! До мурашек! — восхищались за нашим столом.

— Эта сцена многое объясняет о мировоззрении людей в Минас-Моргуле, — сказал кто-то из друзей Мавки, и сравнил её с сюжетом известного фильма “Диквиль”.

“Да, — подумал я, – и “безвиз” уже объявили и гиперлуп скоро построят. Чего же вам ещё надо, скотыняки?”

Но моего мнения никто не спрашивал. И это правильно. Я человек простой. Наверное, поэтому эта гениальная сцена показалась мне чем-то инородным и наигранным. А вот монолог, где главная героиня подглядывала в палантире профиль жены своего возлюбленного, мне понравился. До глубины души.

“Боже, яка вона тупа! В неий на сторинци репост рецепту пирога. А потом диета для схуднення. Рецепт пирога, и знову диета для схуднення. Боже, яка вона тупа!”

(“Боже, какая она тупая! У неё на страничке репост рецепта пирога. А потом диета для похудения. Рецепт пирога, и опять диета для похудения. Боже, какая она тупая!”)

Кстати, о языке. Жители востока в пьесе говорят на том языке, на котором они и говорят: роханский с урук-хайизмами. Зато предполагаемые жители столицы исключительно на чистом урук-хайском. Оказывается.

Нет, это правильно. Тогда уже намечалось вступление закона о языке. Достаточно будет просто дублировать бегущей строкой только второстепенных персонажей.

Потом извозчик развозил нас всех по домам, и, слушая разговоры друзей Мавки, я сделал неожиданный вывод: все они успешные и хорошо зарабатывающие люди, напоминают мне белогвардейцев, как их принято изображать в соответствующей художественной литературе, вроде той, что у респектабельной щупальце “Роханского мира”, у Минас-Тиритского орка Булхакова. Блаженные люди, живущие в параллельной реальности между биеннале в одном из городов Арнора и IT выставкой в Валиноре. Не хотят или делают вид, что не замечают досадных мелочей этого мира. Хотелось бы сказать что-то вроде того, что живут на крышке кипящего котла, который вот-вот взорвётся. Но это не так. Всё у них будет хорошо. Взрыв не достанет Валинора, Арнора или Умбара. Зато будет возможность, поедая попкорн и рассматривая новости в палантире, сокрушаться о том, какой скоростной wi-fi мог быть в том самом гиперлупе.

В этой связи, хочу сделать свои выводы. От многих урук-хайцев совершенно разных возрастов можно услышать что-то вроде: “Зачем нас денацифицировать? Мы этого не просили? И кто тут нацист? Я шо, нацист? Нет ты скажи, я нацист?”. Ах, это извечное: “А нас за шо?”.

И я отвечу.

Да, ты — нацист! Нацисты они не со свастиками на рукаве. Хотя, если заменить свастику трёхпалой Дланью Сарумана, а ненависть к умбарцам — роханофобией, то всё выйдет довольно складно.

Да, есть яркие стереотипные персонажи вроде аз-ховцев или изенгардцев с их извечной ненавистью. Но самые главные нацисты — это жирненький и самодовольный средний класс. В том числе те самые айтишники, которые уткнулись в свои палантиры. Нет, они себя нацистами, конечно, не считают. Но из них прёт вот это всё: “Рохан — рошка”, “...мы с роханцами в одном отеле принципиально не отдыхаем”, “...надо жечь колорадов”, шутки про “шашлык на майские” (имеется в вид сожжение противников Мей-дана в Пеларгире в “Доме профсоюзов”), демонстративное игнорирование дня Победы. Эти люди смеются, когда ученики издеваются над пожилой бывшей учительницей роханского языка (роханский как отдельная дисциплина давно не изучается) крутят “Саруман наш батько”. Те, кто не замечают фотографий на фоне свастики героя Урук-хайи карателя, которого ездил поддерживать в арнорском суде сам министр внутренних дел. И так далее.

Дунэдайн времён Хитлера тоже не просили их освобождать. Их всё устраивало. Да, ты — нацист! Или нацистка. Главный признак — это не только роханофобия, но и всеобщее соглашательство. Соглашательство с войной на востоке и обстрелами Минас-Моргула. Сборами средств на всё это. Потакание волонтёрам и восхищение ветеранами. “Лишь бы не у нас! А что там, меня не интересует.” Ну вот, а теперь то, что было там распространилось дальше и пришло в твой дом. Нравится? Теперь ты живёшь, как Минас-Моргульцы, которых мы регулярно закидывали фаерболами.

У нас в Минас-Тирите было полное соглашательство и не замечание. Аналогичная ситуация очень хорошо показана в “Чёрном василиске” — известной книге дунэдайнских авторов Эриха и Марии Ремарк. Давление сообществ в маленьких городках. Когда все уважаемые люди и сам бургомистр… А у нас все эти высокомерные, заносчивые столичные буржуа, не желающие видеть дальше своего забора и не просчитывающие последствий своих действий и слов. Как тут скажешь что-то против? Кстати, с этой книгой связан фейк про Саурона. Якобы, он сказал, что “Гибель одного человека — это трагедия, а гибель миллионов — статистика”. Тиран, что с него возьмешь? А на самом деле это интерпретация цитаты из “Василиска”.

Ведь оно как, “Аз-хов” — это же не какие-то дунэдайн. Это все свои: кум, брат, сват, друг, знакомый друга. Это не сельские рагули из предместий Изенгарда. “Аз-хов” и “правосеки” — роханоязычные нацисты. Их питательная среда — роханоязычные области индустриального центра, юга и востока. Именно эти регионы больше всего пострадали от деиндустриализации и развала экономики в девяностые. А отсюда депрессия и безысходность. И молодёжь нашла для себя выход в агрессии такого рода.

Кстати, к вопросу о матрицах и системах координат. Я не могу понять, как человек, который еще в молодости бил себя копытом в грудь, что прочитал все книги Ремарков, может не замечать того, что у нас происходило последние восемь лет? Горланить “слава Ухани” и на полном серьезе призывать жечь Минас-Тирит напалмом? Это я про своего друга, с которым в школе сидел за одной партой. А ведь ещё недавно он называл себя “великороханским шовинистом”. Значит, от испуга или от давления пропаганды его система перевернулась. Ведь у Ремарков, которых он так любил, очень много стеба над нацистами. Их книги антивоенны. Особенно те, что про войну.

И я считаю, что в случившемся виноваты не “сепары” и “ватники”. А прежде всего именно такие патриоты, которые были против соглашений или переговоров в принципе. Все те, кто подкармливал войну. Хотели “пэрэмогы”, но, чтобы самим сидеть на диванах. Как тот же друг, который утверждал, что не идёт на войну “просто потому, что ничего не умеет” в военном смысле. Ничего, тебя бы научили. Ты просто лицемер.

И вот что… Я даже рад, что всё началось двадцать четвёртого февраля. Эта атмосфера, что была прежде, давила. Было душное чувство надвигающейся грозы. Безысходность, пустота, понимание, что мы все в тупике. Это должно было как-то разродиться. И грянул гром. Дракон, которого так долго безнаказанно дразнили, расправил крылья.

Похождения бравого солдата Нага.

Я обещал рассказать, как проходила программа обучения ПМП. Курсы тактической медицины, как и всё с брендом “тактическое”, буквально накрыли Урук-хайю сразу после окончания Мей-дана и с началом гражданской войны на востоке страны. Все ждали роханских десантников. Но пока не дождались. Зато появилось множество людей, постоянно носящих в штанах цвета хаки тактические ножи, тактические фломастеры и говорящих вместо “да” — “так точно!”. И, конечно, ни разу не бывавших в зоне боевых действий. Как высказался один мой товарищ: “всё с приставкой “тактическое” продаётся куда лучше”.

В определённой степени, я не стал исключением. Хотя решил, что мой долг не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы спасать людей. Но об этом я уже, кажется, говорил. Кто-то рекомендовал курсы, которые вёл тот самый Дон. Занятия, большей частью, должны были состоять из практики. Для этого наша разношерстная группа, в основном состоящая из офисного планктона, выехала за город и поселилась в заброшенном санатории. Кроме нас там было ещё несколько компаний, занимающихся стрелковой подготовкой на стадионе, окружённом полуразрушенными трибунами и превращённом в полигон.

Кроме самого стадиона, в состав санатория входило еще несколько зданий. В том числе бывших жилых корпусов. Там мы ночевали несколько дней, разложив спальники на скрипучих железных сетках допотопных кроватей. Эти кровати, выбитые окна, осыпавшаяся плитка и облупленная штукатурка сами по себе были прекрасным антуражем для фильма ужасов.

В одном из таких помещений Дон читал нам немногочисленные лекции и проводил небольшие практические занятия. Что-то вроде того, как делать уколы в мягкие ткани. С этим я как раз прекрасно справлялся. У меня легкая рука. Оттачивали навыки мы друг на друге. А вот дать на себе тренироваться вставлять капельницу в вену, я отказался. И сам пробовать не стал. Не каждая медсестра на это способна. Но те, кто согласился, заляпали кровью и без того наводящую ужас комнату.

Когда пришло время сдавать экзамен, во мне сразу проснулись, казалось, давно забытые, инстинкты студента Минас-Тиритского политехнического института: гусарская храбрость, вера в удачу того, кто идет в первых рядах, желание запастись шпорами, интуиция и умение отгадывать ответ по мимике преподавателя. Естественно, на подготовку времени не было.

Сам Дон опытным преподавателем не был. Поэтому теорию я прошёл легко. Он задавал вопрос. Я медленно начинал говорить и по его лицу определял, двигаюсь в правильном направлении, или нет. Потом была практика. Мы поочерёдно становились “жертвами”. Жертву обливали кровью. Сдающему экзамен нужно было провести все необходимые манипуляции над телом, используя его, тела, аптечку. Своя у хиллера, прежде всего, для себя самого.

Всё это происходило на улице между полуразрушенных зданий. Местные мальчишки, которые, вопреки запретам, прибегали поглазеть на тренировки воинов-добровольцев, были в восторге увидев валяющихся в лужах крови людей. Пришлось их разочаровать — это лишь пищевой краситель.

Но самое интересное — переноска девяносто килограммового “потерпевшего” с иммобилизованными конечностями на импровизированных носилках, сделанных из куска брезента, каких-то палок и походных ковриков. Полностью неподвижный человек — тяжёлая ноша даже для нескольких взрослых людей. Особенно, когда среди них есть девушки. Уже вечером мы носили его вокруг стадиона, поднимались и опускались по осыпающимся лестницам, имитирующим пересечённую местность. Не забывая тащить собственную поклажу в рюкзаках за спинами. Плечи болели, края брезента выскальзывали из рук. Впереди шла девушка, которая, помимо своего, несла рюкзак пациента. Она прокладывала путь во тьме, освещая его своим налобным фонариком и оставаясь на связи с помощью походного палантира с нашим инструктором.

По окончании курса, узнал ли я больше? Может быть чуть-чуть. У меня появилась легкая паранойя и желание постоянно носить с собой аптечку даже в мирном городе. Включая катетер, капельницу и ножницы. Тактические. Появилось много вопросов. И понимание того, как много я ещё не знаю.

К чему я всё это рассказываю? Дело в том, что в структуру занятий с Доном входил ещё один весьма полезный курс — тренировки в поле. Наша команда лишь наполовину была одета в камуфляжные туники и штаны арнорского образца. Остальные, как и я, носили спортивную или туристическую одежду. Но все, следуя заранее выданным указаниям, захватили с собой наколенники и сапёрные лопатки. Взяв всё это, а также рюкзаки и аптечки, мы отправились в дикие места, расположенные вокруг заброшенной базы, чтобы имитировать реальные условия.

Здесь мы меньше всего лечили,а больше всего копали, ходили, носили, ползали. Оказалась, что работа хиллера, как, в общем, и любого солдата, не имеет ничего общего с силовой тренировкой. Это, скорее, одно непрекращающееся кардио. Настоящие спецназовцы, которые время от времени присоединялись к нашей группе, были совсем не похожи на мускулистых героев боевиков. Это были очень поджарые, худые, но неимоверно выносливые хлопцы.

Там-то, в полях, я постиг две вещи, знание которых мне сильно пригодилось уже на реальном фронте. Первое — это то, что наколенники надо вшивать в одежду. Как бы ты не крепил их лямками или резинками поверх штанов, максимум через час ползания они будут на пятках. А ползать и стоять на коленях приходится постоянно. Сами понимаете. Второе — это то, что купленную в военторге или на рынке сапёрную лопатку всё равно придётся укреплять. Укреплять её соединение с черенком. За время активной работы черенок расшатывается, копать становится неудобно. И железный наконечник, в конце концов, довольно быстро отлетает. А что это за солдат, который не может копать?

На ЛБС мы копали, пожалуй, чаще, чем делали что-либо ещё. Разве что стояние на посту, о котором я уже упоминал, могло конкурировать с этим процессом. Так что, поверьте: на войне солдат больше всего несёт караул, скучает и копает. А не вот это вот всё.

Мы копали окопы и блиндажи. Укрепляли и обновляли старые. Делали новые. Углублялись, там, где было возможно. Вели траншеи в сторону противника. Рыли многочисленные ответвления и технические ходы. Со временем, окопы выросли, или, вернее сказать, углубились до человеческого роста, так, что можно было ходить не пригибаясь. Их стенки обросли досками и мешками с землёй.

Мы сделали всё это у себя на блокпосту. А потом ситуация на линии изменилась, и нас перебросили на другой участок. Мы сели на свои телеги, выехали на гигантский мост, а потом съехали с него, оказавшись в одном из многочисленных дачных посёлков, которые окружают любой большой город. В данном случае Минас-Моргул. Здесь всё пришлось начать с начала.

А дача — это особый мир. Уже в “наше время”, из которого я веду свой репортаж, оказался у себя на загородной “фазенде”. Классическая такая, времён Союза с небольшими апгрейдами. Туалет типа сортир. Ну, все в курсе. И вот как-то выхожу из этого сортира, традиционно расположенного в конце участка на противоположной стороне от дома, и тут, чу…, слышу: “Уважаемый! Уважаемый!”

Откуда голос? Я не сразу понял, что зовут меня. Оглянулся — никого. Но звать не перестали. И тут я увидел мужика, который выглядывал из-за туалета в просвет между будкой и соседским сараем.

Мужик этот находился на соседнем участке. Но не примыкающем к моему, а расположенном по диагонали. Про себя я сразу назвал его “пан хорунжий”. Был он высок и основателен. Что называется, “сало с молоком”. Чёрные с проседью волосы, вислые усы. Такой классический урук-хайский пан.

— Уважаемый! — ещё раз позвал он.

— Да? — отозвался я, застыв на дорожке посреди своего участка.

— Уважаемый! — пан хорунжий не сдавался.

— Я вас слушаю! — сказал я.

Мужик продолжал таращится на меня, не делая попыток объясниться. Тут до меня дошло, что он хочет, чтобы я подошёл ближе.

— Я вас слушаю, — сказал я, вернувшись к сортиру.

— Уважаемый, — начал он и перешёл на суржик — смесь роханского и урук-хайского. На самом деле, именно так и разговаривает большинство жителей сёл и небольших городов.

— Уважаемый, а вы не могли бы прожектор над вашим входом повэрнуты так, щоб вин мени нэ свитыв?

Я обернулся в сторону своего дома. Над его входом на уровне второго этажа действительно висел фонарь, который включался только вечером и освещал пространство перед входом, так чтобы там можно было не только зайти, но и провести время в приятной компании. Ещё я мог включать его ночью, чтобы освещать свой путь в тот самый туалет. Фонарь, пусть и довольно мощный, висел так минимум лет десять или пятнадцать.

— А то мэни отсвечивает от белой стены, — продолжил мужик, — и мэни кажется, що хтось наводыть.

— Кого наводить? — удивился я.

— Виверн або назгулив, — уточнил пан хорунжий.

Я перевёл взгляд с круглого лица говорившего на покосившийся соседский сарай, а затем на свой сортир. “Ага, — пронеслось у меня в голове, — вот они — стратегические объекты. Ну что ж, если тебя так пугает, чего же ты не перекрасишь стену, чтобы не отсвечивало?”

Вслух я, конечно, ничего такого не сказал. Быть нормальным в стране безумцев не принято и опасно. А сказал, что попробую, но не обещаю, что получится. Впрочем, возможно хорунжий только играет в дурачка, а на самом деле считает себя “дужэ хитрым”, как многие урук-хайцы. И под эту лавочку просто хочет, чтобы я повернул фонарь, лишь мотивируя это своим страхом. Может, он давно ему мешал, но формального повода придраться не было? С другой стороны, подсветка, она ведь не ночью, она в головах. Мужик вроде, а ведёт себя как перепуганная начитавшаяся новостей баба.

А ранним утром, когда я вышел на порог с чашечкой кофе, то услышал в небе отдалённый рык. Рык этот постепенно приближался и перешёл в грохот, когда почти над моей головой пронёсся назгул. Урук-хайский. Не слышал назгулов так близко с тех пор, когда последний раз ходил на шоу летающих монстров. Я поспешил на берег ближайшего водоёма, где было больше свободного пространства. С этого места я мог наблюдать, как назгул, буквально задевая своими крыльями верхушки дачных крыш, описывает круги, то удаляясь, то приближаясь. Зачем? Может, контролировал небо от залётов вражеских виверн и гарпий? А может, просто тренировался?

Когда уезжал с дачи, на пятачке, где два раза в неделю проходит базар и где останавливается автобус на Минас-Тирит, мою колесницу неожиданно остановили снующие там военные. Военные бравые и, по виду, куда более подготовленные, чем обычное ТрО на большинстве блокпостов. Причём, на этом месте никогда ранее солдаты не появлялись. Они проверили документы. Я даже помог бойцу развернуть мой паспорт. Он не справлялся, то ли потому, что пальцы замёрзли от утренней прохлады, то ли потому, что мешали тактические перчатки.

Другой рыжебородый и светлоглазый, наклонившись к моему водительскому окну, сказал на роханском языке, чтобы если меня ещё раз остановят, я произнёс: “окуляры”. Очки на урук-хайском. Тогда не будут проверять опять. Наверно, что-то вроде пароля. Новое слово, вместо “поляныци”.

После передислокации на дачи под Минас-Моргулом, мимо нас по ночам тоже с грохотом проносились назгулы. Но явно не урук-хайские. А потом опять появился бестиарий со своим помощником. И не только с помощником, из-под шлема которого выбивались белые нестриженные патлы, а и с уже виденной нами баллистой. Баллисту бестиарий зарядил огромной стрелой и приготовился ждать назгула, затаившись в кустах.

Когда известные события в Минас-Тирите и всей Урук-хайе, как позже стало понятно, только набирали свой оборот, один мой друг гордо написал на своей страничке в палантире что-то вроде: “Я вспомнил, что я — офицер!” После чего отнес пару покрышек в общий костёр, на котором сгорала наша страна. Но, когда стало действительно жарко, он почему-то решил об этом не вспоминать. А пост стёр.

Но не будем к нему строги. Я ведь тоже в институте учился на “военке” — военной кафедре. Как раз на тех, кто должен был с помощью таких вот, как у бестиария баллист, не давать летать всякой нечисти. И у нас был специальный секретный конспект, куда мы записывали лекции касательно нашей, созданной в шестидесятые годы прошлого столетия, зенитно-стреловой баллисты. Чтобы эти сведения не достались врагу, секретный конспект в конце пары прятали в секретный чемодан, который носил “секретчик” — специальный человек из числа студентов. Обыкновенный, старый, потертый с ручкой. Чемодан, не человек.

Предполагалось, что и изучать этот конспект мы должны, не покидая заведения.

— Секретчик, раздать конспект, — скомандовал в начале одной из лекций преподаватель. — Записывайте тему занятия: методы стрельбы…

— Сигарет! — вставил тогда мой друг с галёрки, где мы прочно заняли свои позиции.

Почему я об этом вспомнил? Потому что однажды ночью бестиарий выпустил стрелу из своей баллисты. А утром из новостей мы узнали, что в районе боевых действий, но на территории нашего противника, упал пассажирский дирижабль. Да не просто пассажирский, а иностранный. Кто-то сознательно или нет, но посчитал, что над местами, где идут боевые действия, можно пролетать. Да, пусть высоко, пусть “тыхэсэнько”, но там, где идёт настоящая война. Было ли это случайной оплошностью, недооценкой или намеренной провокацией — мы никогда не узнаем. Как и то, чья стрела на самом деле сбила дирижабль. Могла ли это быть стрела нашего бестиария? Могла. Никакого трофея он не предоставил и за отметкой в документах не пришёл. Впрочем, это тоже мало о чём говорит. А ещё со своего институтского курса я знаю, что стрела, промахнувшись мимо своей основной цели (а это вполне возможно), самостоятельно ищет новую. И найдёт любой воздушный объект, который не отзовётся на сигнал “свой-чужой”. Именно так и было когда-то, когда урук-хайская ракета во время учений случайно сбила роханский пассажирский дирижабль. Тогда замяли, ведь наши страны ещё были дружественными.

А ещё я помню, как следил за небом из такой баллисты, глядя на волшебное блюдечко, по которому по кругу бегало яблоко. Яблоко прорисовывало зелёные всполохи и точки. И требовался большой опыт, чтобы отличить объекты один от другого. Всякие облака и даже дома создавали помехи. А теперь представьте, что вы в условиях реальных боевых действий, когда лучше перебдеть, чем не до бдеть. От этого зависит ваша жизнь. Очко-то, жим-жим. Ведь назгул тебя тоже видит. И тоже может завалить противобаллистной стрелой.

По палантиру потом врали, что у нас вообще нет таких баллист. Ерунда! Я знал, что есть. Хотя бы даже те, на которых мы учились в ВУЗе. Да и потом, когда Дракон войны действительно расправил крылья, эти баллисты в мгновение ока массово появились в Урук-хайской армии. И никто не вспоминал о том, что говорили когда-то.

А людей, которые погибли ни за что, конечно, жалко.

А что дачи? Дачи, как дачи. Есть дома побогаче, натуральные усадьбы, которые соседствуют с развалюхами, что вот уже лет тридцать не обновлялись. В первых, конечно, есть чем поживиться. И тут дело не в том, что солдаты такие плохие. В нормальной жизни мы все знаем, что воровать — нехорошо. Но на войне рамки дозволенного сильно смещаются. Что такого, если ты что-то возьмёшь в пустом доме, по сравнению с тем, что ты стреляешь в людей, пусть даже считаешь их орками? Солдат воспринимает дачи, да и вообще жилой сектор, как свою законную территорию, где он для своих насущных нужд может использовать всё, что угодно.

И вот, что я ещё заметил: больше всего других людей мы обвиняем в своих грехах. Смешно было слушать, как наша пропаганда обвиняет врага в том, что “эти животные снимают всё — от унитазов до стиральных машин”. Тут дело даже не в очередях с награбленным на наших почтовых отделениях, о которых я уже упоминал. Стиральная машина в полевых условиях нужна для кустарного производства самогона. Да, да!

Сердобольные женщины, кроме вязаных носков и кикимор, передают нам, добровольцам, банки с вареньем. Это мило. Но, добрые женщины, зачем солдату банка варенья?! Не передавайте их. Ведь как делали мы: берётся украденная стиральная машинка и подключается к водяной или ветряной мельнице. Внутрь заливается варенье и засыпаются сахар и дрожжи. Всё это вращается. Потом сцеживается, и получается забористая брага, которую бойцы от скуки и страха употребляют перорально.

— Батальон “Аватар”, — вздыхал, глядя на это дело Джабба.

— Почему, “Аватар”? — спрашивал я.

— Потому, что синие, — пояснял гном.

Сам Джабба никогда не пил. Зато постоянно курил. Заедал всё это, как Мальчиш-Плохиш, коробкой печенья и бочкой варенья. Того самого, что не успело исчезнуть в очередной центрифуге. Его отпускало, и Джабба курил опять.

Что касается Нага, то для него не существовало никаких ограничений. Особенно нашего товарища понесло после того случая, когда мы утопили тело девушки. Он употреблял всё. Обезболы в своей аптечке у него давно закончились.

Однажды я возился в блиндаже со своими вещами, а рядом сидел Джабба и бурчал в своей обычной манере.

— Мордорские солдаты полностью воевали на том, что им передали по ленд-лизу. Ничего своего, — говорил он. — Даже пуговицы и те производили в Валиноре.

— Уверен, — отвечал я, — эти пуговицы даже сами стреляли и ходили в атаку. От нас скрывали…

В этот момент я услышал за своей спиной голос Нага:

— Слышь, хиллер, ты же хиллер?

— Чего? — с удивлением переспросил я, оборачиваясь. И встретился с его пустыми стеклянными глазами.

— Хиллер, а хиллер, — говорил зомби, который когда-то был Нагом. — У тебя обезбол есть? Дай-ка.

— Нет, не дам, — ответил я. — Лишнего ничего нет. Обезболивающие для раненых. Ты ранен?

— Ранен, — ответил Наг. — В самое сердце. Обезбол дай, а?

— Нет, — твёрдо ответил я и хотел отвернуться, показывая, что разговор окончен.

Но в этот момент клацнул затвор самострела и готовая сорваться с тетивы стрела упёрлась мне между глаз.

— Хиллер, а хиллер, — за стрелой была тетива, за тетивой цевьё и приклад, а дальше холодные и пустые, как у рыбы, глаза Нага.

— Обезбол дай!

Это очень неприятное чувство, когда на тебя наставляют самострел.

— Наг, ты это…, — попробовал урезонить товарища гном.

— Джабба, не лезь, — оборвал его Наг.

— Ну так как? — медленно протянул наставивший на меня оружие человек.

В этот момент на готовую сорваться стрелу легла огромная ладонь.

— Боец, отставить, — Белый медведем тихо вырос из-за спины Нага.

Никто не заметил, как он подошёл.

Наг скривился и постарался, было сделать какое-то движение, но командир давил авторитетом и не только.

— Отставить, я сказал, — вторая рука легло на плечо солдата, пока первая медленно отвела самострел в сторону стены.

— Иди освежись, — скомандовал Белый. — Можешь прогуляться в посёлок.

Наг что-то недовольно пробурчал, но командира послушал. Дальнейшие его приключения мы знаем с его слов. Дело в том, что Белый неспроста предложил Нагу прогуляться. У нас выпивки на тот момент не было. А в посёлке была почти нормальная жизнь: шумел базар, работали заведения. Я ещё тогда понял, что люди приспосабливается ко всему. На соседней улице может идти перестрелка, а тут как ни в чем не бывало пьют кофе и даже играют дети на улице. Спустя восемь лет в нашу “новую эру” я стоял в очереди за цветами к Восьмому марта под аккомпанемент грохота археспоры, которая посылал свои иглы в сторону врага буквально с соседней улицы. И грохотало так, что живот подскакивал к горлу. А ведь раз была очередь, значит я, как минимум, был не один такой смелый.

На рынке Наг приобрёл большую банку с самогоном. Но сдачи у торговца не было. И в качестве оной Наг получил два ручных кувшинчика с огненными ифритами. Такие не только кидают во врага, но и используют, чтобы ставить растяжки в кустах.

Железным кувшинчикам Наг только обрадовался. И, подкрепившись, решил отправиться в местный клуб, где на входе его остановили стражники и не пустили внутрь под предлогом того, что тот, мол, рожей не вышел и вообще пьян.

— У меня золотая карточка члена клуба! — возмутился Наг. — Пропуск на VIP-места!

— Покажи, — ухмыльнулась стража.

Улыбки тут же исчезли с их лиц, когда Наг достал одного такого ифрита и выдернул предохраняющую от взрыва чеку. Осталось разжать руку и вырвется пламя. Так его и пустили на танцпол.

Была глубокая ночь, когда нас с Джаббой, стоящих на карауле в окопе, выдернул из полудрёмы сторожевой сигнальный феникс, который яркой кометой взмыл в небо над полем слева от наших позиций. Это значило, что кто-то крадётся к нам через это пространство, и в темноте зацепил растянутый шнур.

Сон, как рукой сняло. Безбородый гном тут же схватился за оружие и выпустил очередь из стрел в том направлении, откуда взлетел феникс. В ответ нам тоже послали несколько стрел, которые со свистом пронеслись у нас над головой.

— Огонь по полю, вызываю огонь по полю! — закричал Джабба в свой палантир, требуя, чтобы батарея катапульт забросала ДРГ противника фаерболами.

— Оставить! — донеслось откуда-то с поля. — Мужики, это я! Свои!

— Кто я?! — выкрикнул Джабба.

— Наг! Это я — Наг!

В этот момент мы действительно узнали голос нашего друга.

— Игуанодон! — выругался гном.

— Оставить огонь по полю, — уже в палантир. — Ложная тревога.

Тогда-то мы узнали о похождениях Нага. После того, как он пьяный ввалился в наш окоп.

— А что со вторым ифритом? — уточнил я, дослушав рассказ Нага.

— А вот он! — Наг достал железный кувшинчик.

— Вот, шо, хлопцы, — он опять вспомнил, что нужно говорить на “родном” языке. — Пиду я у полэ да поставлю растяжку там, где сюда прошёл. Шоб нихто больше.

Мы пытались его отговорить и предлагали сначала лечь проспаться, но куда там. Разве пьяному что-то докажешь? Утром Наг проснулся и первым делом отправился на поле. На этот раз не ставить огненного демона, а справить естественные потребности. И забыл, что вчера сам его, это поле, загадил. О том, что он это забыл, мы догадались, услыхав звук взрыва. Когда подбежали, было понятно, что никакой хиллер Нагу уже не поможет. Тело сложили в чёрный целлофановый мешок, а в рапорте Белый указал, что Наг геройски погиб, выполняя разведывательное задание.

Apocalypse, how?

Когда в конце февраля две тысячи двадцать второго года со Дня возвращения Короля начался наш локальный апокалипсис, на улицах вдруг стало много бездомных собак в ошейниках. Ухоженных и ещё вчера сытых. Они бродили по тротуарам глядя на мир ничего не понимающими безумными и грустными глазами. И явно не могли найти себе места, потому, что это место не нашлось для них в срочно едущих на запад телегах обывателей, тех самых, что ещё вчера собирались “резать рохню”. Собак мне жалко. Людей — нет.

На чём я вообще остановился? Я имею в виду ту часть повествования, которая происходит в наши дни. А! Я закончил осмотр выставленных на показ трупов монстров на главных улицах Минас-Тирита. После этого мне надо было навестить родственников, живущих в пригороде.

Они, как и их соседи, живут в частном доме. И вот, когда “началось”, одна из соседок предложила мужу сделать бомбоубежище из выгребной ямы: выкачать оттуда зловонную жижу и разместиться там. Всё лучше, чем погибнуть от роханских бомб. Да, во время войны первым гибнет разум. Впрочем, никто эту идею не реализовал. Скажу больше, никогда не видел, чтобы кто-то из моих родственников или их соседей в случае объявления тревоги или даже в первые дни, когда от грохота своих же урук-хайских катапульт и археспор тряслись деревянные перегородки, бежал в бомбоубежище. А ведь почти у всех есть подвалы. Нет, они даже окна не заклеили скотчем. Может, чтобы не показывать свой страх соседям. Может, из стадного инстинкта: “никто не делает, и я не буду”. А может, как я уже объяснял, потому, что в душе все понимали — специально по ним стрелять не будут. Специально, конечно, не стреляли бы. Но на войне может быть всякое. А стеклянные окна вылетают на раз. Для этого даже не нужен особенно сильный взрыв. Я это сам сотни раз видел. А ведь осколки стекла могут поранить не хуже шрапнели.

Итак, мне предстоит поездка за город. Общественный транспорт отпадает. Уже начался очередной виток принудительной мобилизации. Первыми под удар попали пригороды и маршрутные повозки. А снова попасть в этот ад мне не хочется. Такси? Такси отпадает. И вот почему.

Я уже ездил однажды по делу на такси. Вёл его воняющий потом гоблин, судя по акценту, приехавший из дружественной Урук-хайе горной страны. Он хвастался, что сын на войне и что вот когда нам поставят обещанных монстров, вот тогда и будет “пэрэмога”. Правда, всё это уже же было, когда поставят: Байрактары, Химер, Гепарды и так далее. На это я ему возразил, что таким образом война будет идти до последнего урук-хайца. “Ну и что? — ответил таксист. — Так и надо!”. Таксисты, как известно, те ещё провокаторы. Он же рассказывал, что все роханцы мелкие, как тараканы. Лезут ночью, а отбивают их атаки наши чудо-богатыри — все высокие, крепкие и бородатые. Он заткнулся только тогда, когда я прямо спросил, согласен ли он пожертвовать жизнью сына, чтобы наказать конунга Рохана, с которым, по его мнению, не стоит идти на переговоры.

Как раз с таксистом мы проезжали мимо огромного пропагандистского мурала, намалёванного на торце дома в старой части города. Мурал изображал голого по пояс урука в камуфляжных штанах. Этот имбецил пинал ногой маскота медведя в красных штанах. Маскот, держащий в руках серп и молот, падал на спину. Его голова отваливалась, показывая скрытый под ней череп. Почему урук — имбецил? Нет, это не моё определение. Это такой стиль рисунков, когда ноги изображают нарочито большими, а головы слишком маленькими. А вот зачем делать отсылку к Мордорскому Союзу, будто славные потомки древних уруков сражаются с красной угрозой? Это парадоксально, так как сам Рохан советской страной не является. Зато все палантиры в руках урук-хайцев сделаны в коммунистической империи Хань.

Теперь ясно, почему такси для меня не вариант?

Но у меня же есть своя небольшая колесница! Сейчас она, правда, на ремонте. Но самое время заехать и забрать красавицу. Я уже несколько раз мог это сделать, но друг, директор СТО, всё время куда-то уезжал, а я хотел заодно пообщаться с ним. У меня, конечно, были догадки, куда он ездит. Они только укрепились, когда я зашёл в офис, расположенный над стодолой, где ремонтировали телеги и колесницы. На столе у друга, тускло поблескивая сталью — только у военных предметов есть этот особый колор, стояли отстрелянные крупнокалиберные болты.

— Где был? — с наивным видом спросил я, когда мы вышли на улицу и взяли кофе в картонных стаканчиках. Кафе на СТО уже начало работать. В первые дни осадного положения, когда роханские регулярные части стояли буквально на пороге Минас-Тирита, и многие жители в спешке покинули столицу, оно было закрыто. — На военных сборах?

Кот ломался не долго. Зря меня в своё время не взяли в СБУ. А ведь в институте я был на собеседовании. Впрочем, героям тяжело держать такую информацию в себе. Вот тогда я узнал позывной моего старого друга — Кот. “Почему не Кит? — спросите вы. — Ведь “кит” — это кот на урук-хайском.” Я тоже спросил. Оказалось, что даже его сын путался: Кит в значении кот или Кит в значении кит. Решили оставить Кот. Всё прямо по Булхакову. Хорошо, что Кот его не читал.

Оказалось, что Кот записался в какой-то полуофициальный “Рух опору” — предполагаемое партизанское движение на захваченных Роханом территориях. В будущем. За два выезда по неделе каждый он прошёл небольшой курс подготовки как раз на той военной части, возле которой в первый день я гулял с Варгом и куда прилетело что-то серьёзное. Звуки выстрелов в этом лесу были слышны и до начала полномасштабной войны.

Я уточнил, давали ли ему военный билет. И вот почему: без военного билета ты не комбатант, на которого распространяется какая-нибудь конвенция, а просто бандит или мародёр. Никто не несёт за тебя ответственность. Противник запросто может расстрелять. А твои не выплатят никакой компенсации. Такое удобное пушечное мясо. Именно в такой роли выступали мы с Джаббой, Нагом и Белым в своё время. Коту билет не дали. Но, по его словам, где-то там он есть в списках, но очень секретных, чтобы враг не догадался.

Я обратил внимание, что он носит карманный складной нож. Мы разговорились, и Кот решил похвастаться другим “наградным” ножом, который, по его словам, ему дали в знак того, что он адекватно прошёл эту самую военную подготовку. Нож красивый: гарда, длинное чёрное лезвие с тем, что называют “кровотоком”, хотя это просто паз для облегчения клинка. Форма “сакс” — односторонняя заточка и острие в виде плавника рыбы. Такая форма известна, поди, пару тысяч лет и появилась как раз у одноимённых дунэдайнских племён — саксов. Этот нож — холодное оружие. И статья. Но не в журнале.

Кот божился, что нож — это не знак какого-то посвящения (в чьи-то ряды). И я ему верю. Я, вообще, доверчивый.

Когда я попросил разрешения сфотографировать понравившийся мне клинок, Кот чего-то застеснялся.

— Зачем? — спросил он.

— Просто так, — ответил я.

Он разрешил, но попросил закрыть пальцем выгравированное название подразделения, его символ и девиз. Нет, не “Моя честь — это верность”, как многие могли бы подумать. Хотя, чего-то такого я ожидал. Ведь однажды, когда приехал к нему на СТО, Кот зиганул вместо “здрасьте”. Я тогда сделал вид, что это шутка.

Мы там, на передке, конечно,не всегда сидели на одном месте. И тоже ездили на телегах и колесницах. Да не просто так, а по делу. Вот однажды Белый дал команду собираться. Это должно было быть нечто вроде “стрелки”, сродни тем, что были широко распространены в девяностые. Вопреки киношному мифу, далеко не все они заканчивались перестрелкой. По большей части — это деловая встреча, бизнес-переговоры, на которых решались вопросы. Пусть и спорные. И пусть сами переговоры часто носили довольно жёсткий характер.

Так было и в этот раз. Дело в том, что у нас появился свой маленький бизнес. За умеренную плату мы помогали некоторым предпринимателям провозить свои товары через линию соприкосновения, как в ту, так и в другую сторону. В связки с представителями той стороны, разумеется. Ведь Минас-Моргул фактически был в блокаде. И на этой границе, помимо вояк вроде нас, в последнее время появились самые настоящие пограничники. И вот один из таких отказался пропустить телегу с грузом предпринимателя, которому покровительствовал наш командир. Следовало на месте выяснить, что к чему, и постараться договориться. Но для солидности и подкрепления своей переговорной позиции Белый снарядил целую штурмовую команду. Мы запрыгнули в несколько телег, на одной из которых был установлен крупнокалиберный скорпион. Ещё одна везла целый эхинопс с иглами. На остальных разместились бойцы с самострелами. Телеги эти, естественно, были выкрашены в защитные цвета и украшены белой трёхперстной Дланью Сарумана. Вернее, вольными интерпретациями на её тему. Так, одна из них представляла космический истребитель Х-крыл из того же фильма, откуда Джабба взял свой позывной. Другая была составлена из трёх самострелов АК ещё мордорского образца.

Пока ехали, Джабба, как всегда, нудел что-то насчёт того, что, мол, пока во время войны с дунэдайн в Эдорасе работали рестораны, на Урук-хайе людям нечего было есть. Ох уж то извечное “они зйилы наше сало”. Тема эта по популярности может поспорить со стенаниями по поводу затопленных после постройки плотины на Андуине деревень. Правда, было не понятно, какой именно период имеет в виду гном? То время, когда Урук-хайя была оккупирована коалицией западных стран? Да, здесь был голод. Но об этом почему-то не принято напоминать нашим “западным партнёрам”. Другое дело тюкать роханцев, которые голодали не меньше урук-хайцев. А в свободном от оккупации городе, где идёт мирная жизнь, почему бы не работать общепиту? В конце концов, вот пока мы воюем, где-то на другом конце гигантского моста в Минас-Тирите здоровые молодые парни сидят за столами, пьют пиво и коктейли, радуются жизни и щупают девчонок. Подмывало сострить что-то вроде: “Да, даже «Велюр» работал.” Но история этого ресторана из другой жизни. Из времени, когда началось моровое поветрие и все рестораны, кроме тех, что принадлежали людям из власти, были закрыты. А тогда, кгда мы ехали на стрелку, все просто молчали и не обращали внимания.

Пограничник встретил нас спокойно. Это был мужчина в расцвете сил. Выше среднего роста, светловолосый и голубоглазый. Истинный дунэдайн. Характер нордический. На своём посту в окружении таких же пограничников он чувствовал себя уверенно. Мельком глянул на наши телеги и пожал протянутую Белым руку.

Начало разговора не предвещало грозы. Это был вежливый разговор двух воинов. Двух вооружённых людей. И такая вежливость не имела ничего общего с подобострастной вежливостью предпринимателя по отношению к заказчику или надменной вежливостью клиента с обслуживающим персоналом. Наш командир поинтересовался обстановкой, ответил на пару подобных общих вопросов и заодно спросил, собираются ли они выполнять Дол Гулдурские соглашения. Вопрос был риторический.

— Ни, — ответил пограничник. Он говорил на урук-хайском. — Всэ будэ Урук-хайя.

Его позиция была ясна. Она совпадала с негласной позицией нашего командования, которое не собиралось останавливать войну, а соглашения рассматривало как передышку для перегруппировки. Было только непонятно, что именно подразумевает известный лозунг? Должен ли, например, южный континент — Харад стать частью Урук-хайи, или дело ограничится Минас-Моргулом?

Но касательно главного вопроса стороны к соглашению не пришли. Белобрысый, чей позывной, как мы выяснили, был Нейл, действительно стал гвоздем в нашем колесе. Пропустить груз, даже за бакшиш, пограничник отказался. От чего чёрные глаза Белого сузились от злости и стали похожи на две прорези во тьму. Но Нейлу он ничего такого не сказал. Даже пожал ему руку на прощание.

— Не по-людски это, — пожаловался Белый Джаббе, когда отошёл от ощетинившегося ржавыми монстрами-ежами пограничного блокпоста.

— Ага, Гондурас, — согласился гном отправляя своё ёмкое замечание в адрес Нейла, и используя при этом какую-то вымышленную страну.

Мы погрузились на телеги и двинулись в обратном направлении. Но проехали не долго. Белый приказал остановиться и перекусить. Под это дело всем разрешили приложиться к выпивке. Должен заметить, что это было не похоже на нашего командира. Хотя он и не придирался к нашему брату, но откровенно выпить не приказывал. А тут люди прикладывались и перед началом пути и во время. Для храбрости. Так что к концу перекуса многие были на изрядном подпитии. И даже не сильно удивились, когда Белый приказал развернуть эхинопс. Приказание было выполнено. После чего несколько игл отправились в сторону блокпоста, который мы только что покинули. Не вражеского, а полностью своего — урук-хайского. Корректировал удар Джабба, который запустил в небо “птичку”.

После чего мы опрокинули ещё по одной и направились к месту своей дислокации. Все, кроме Джаббы, которому командир выдал задание забрать приготовленную для нас на складе провизию. Гном на своей телеге съехал с моста и свернул к одному из тыловых городков, а мы отправились восвояси.

Когда подъехали и начали разгружаться, с ближайшего поля подошёл Кири поспешно пряча длинные белые волосы под шлем, который он, видимо, до этого снял, а теперь спешно нахлобучил себе на макушку. Было жарко, а он, насколько я понял, выставлял ловушки на потенциальных монстров. Самого бестиария рядом видно не было. Белый зачем-то позвал Кири в блиндаж. Как он объяснил ни проронившему за время нашего знакомства ни одного слова помощнику бестиария, поговорить. И положил свою огромную руку на худые плечи парня, когда пропускал того через низкую дверь.

Дверь за ними захлопнулась, а мы, как ни в чём не бывало, неспешно приступили к своим обычным армейским обязанностям: квадратное катать, а круглое носить. Не забывая при этом протирать колбасу спиртом.

Спустя небольшой отрезок времени в поле появилась высокая фигура.

— Где есть мой ассистент? — со своим характерным акцентом спросил бестиарий, когда вошёл в расположение нашего отряда.

Ему указали на дверь блиндажа. Охотник на монстров прислонил свой самострел к стене и уже подошёл к двери вплотную, когда внутри раздался лязг и грохот падения чего-то тяжёлого. Послышалась ругань, дверь распахнулась, и на поверхность буквально вывалился Кири. На лице у него имелся свежий красный подтёк. Ремень был разрезан, отчего большие, не по размеру, штаны защитного цвета сползли до середины бедра и мешали двигаться. Но главное — это то, что камуфляжная туника была разодрана, и все увидели небольшую, но вполне узнаваемую женскую грудь.

Следом из блиндажа разъярённым медведем вырвался Белый. И на мгновение замер, увидев бестиария. Но быстро принял решение, и устрашающего размера кулак правой руки по дуге полетел в челюсть иностранца. Бестиарий не испугался и, кажется, даже не удивился. Он легко увернулся от удара, отскочив назад. Тут же встав в боксёрскую стойку, подняв обе руки на уровень подбородка и развернув их ладонями к противнику.

Белый принял вызов и тоже перестроился. Он выкинул левую руку вперёд джебом, рассчитывая на мгновение ослепить бестиария. А затем обрушить на него правый прямой. Но бестиарий сбил кулак левой руки Белого своей правой ладонь, присел так, что правая рука командира пронеслась над его головой, и с силой толкнул Белого плечом в живот, одновременно подхватывая того руками под коленями. Белый с хрипом выпустил воздух, выбитый из груди ударом бестиария, и завалился назад, увлекая за собой своего оппонента. Так они и ввались обратно в блиндаж, в тёмном зеве которого исчезли из нашего поля зрения. А мы остались снаружи, в недоумении разглядывая помощника… вернее, теперь помощницу, бестиария.

То, что произошло дальше, сложно чем-либо оправдать. Да, парни были изрядно “под веществами”. Все устали от постоянного страха. А ведь именно страх, как известно, превращает людей в животных. Да, мы давно не видели женского тела. Но всё же… Я видел, как в каком-то едином порыве те, кто присутствовал при этой сцене, сделали движение в сторону Кири, явно намереваясь закончить начатое их командиром.

Чьи-то сильные руки схватили девушку. Она сумела вырваться, сломав кому-то кисть, но её держали уже другие две пары. Кто-то отлетел, схватившись за пах. Другой взвыл, когда ему в шею вцепились зубы. Но на подмогу спешили другие воины-добровольцы. Кири завалили, прижали лицом к земле, выкрутили руки за спину, окончательно сорвали штаны, растянули белые голые ноги. Кто-то навалился на нёё всем телом, едва успев расстегнуть свою ширинку. Буквально тут же встал, спустив, едва сделав несколько движений тазом, но его место уже занял другой.

Я наблюдал всё это неожиданно спокойно. Так же спокойно подошёл к стене блиндажа, к которой был прислонён оставленный бестиарием самострел. Очень спокойно взял его в руки и с характерным щелчком взвёл тетиву. На меня никто не обратил внимания. Все были очень заняты делом. А зря.

“Бэнг!” — рыжая голова верзилы, бывшего байкера с позывным Лис, разлетелась кровавыми ошмётками.

“Бэнг!” — маленького бородатого хоббита, который на гражданке был фотографом, стрела оторвала от ноги Кири, и он успел скрутится в позу эмбриона, прежде чем испустить последнее дыхание.

“Бэнг!” “Бэнг!” — два высоких близнеца тролля замерли на земле, удивлённо глядя одинаковыми близко посаженными серыми глазами на меня и на небо.

“Бэнг!” “Бэнг!” “Бэнг!” — до тех пор, пока из моего отряда не осталось никого, кому ещё могла бы понадобиться помощь хиллера. Кроме Кири, разумеется.

Только после этого из блиндажа, прихрамывая, вылез бестиарий. Видимо, с Белым тоже было покончено.

Эпилог. Разнесённые ветром.

На рассвете меня разбудил грохот взрыва. Я тут же вскочил, буквально выпрыгнув из спальника. Благо, спал одетым. Нужно было только натянуть армейские калиги. В грязное стекло заброшенного здания на окраине Минас-Моргула едва пробивались первые лучи тусклого солнца. Совсем рядом раздался ещё один взрыв. Обстрел?!

И тут же со двора весёлый голос нашего командира с позывным Сом:

— Подъём! Хватит спать! Выходи строиться!

Я подошёл к окну и выглянул наружу. Посреди площадки перед зданием стоял Сом с заряженным самострелом в руках. Оружие это у него было особенным. Помимо основной дуги, выпускающей стрелы стандартного калибра, имелась и дополнительная для небольших фаерболов. Летали они не так далеко, как стрелы, и по силе взрыва не могли сравниться с фаерболами, запущенными реактивной катапультой, но свой эффект имели. И вот сейчас, в качеств побудки, вставший пораньше Сом пулял фаерболами по окрестностям.

И его действия привели к результату. Ещё минуту назад крепко спавшие парни вскочили, как и я. Схватили свои самострелы, “инструмент”, как говорил тот же Сом, и были готовы что-то предпринять. Мне в этом плане проще. Никакого оружия у меня нет. Из принципа. Ведь я — хиллер. Я здесь, чтобы спасать людей, а не убивать.

Как же так получилось, что я — уроженец Минас-Тирита — очутился в осаждённом Минас-Моргуле на стороне защищающихся, в то время как осаждали город фактически мои земляки? Хотя, с другой стороны, а что моргульцы не мои земляки? Ещё вчера мы жили в одном мирном Гондоре, по исторической ошибке названном Урук-хайей, а до этого — в Мордорском Союзе, а ещё раньше — в Роханской империи.

Здесь я не буду глубоко копаться в причинах происходящего. Когда, как и с чего именно всё началось? Лично для меня переломным моментом стала встреча выпускников. Да-да, несмотря на то, что мы все давно взрослые люди, всё ещё встречаемся с одноклассниками. С одной стороны, потому, что у нас был неимоверно дружный класс. А с другой, мы, как жители столицы, имели возможность неплохо устроиться в своём родном городе и не было принципиальной необходимости куда-то переезжать.

В тот зимний вечер, в самый разгар столкновений, когда толпы народа громили центральные улицы Минас-Тирита, мы собрались на квартире одного из наших. Сварили пельмени, поставили на стол выпивку. Даже немногочисленные, но верные традиции девчонки были не против такой простой закуски.

Естественно, разговор коснулся и происходящих событий. Тролль, с которым я когда-то сидел за одной партой, с неимоверным воодушевлением рассказывал, как в едином порыве баррикады из покрышек строит и адвокат, и программист, и обычный разнорабочий. Какое это неимоверное чувство единения и подъёма, когда чувствуешь себя частью чего-то большего. И как на самом деле хорошо умеют самоорганизовываться люди, перед которыми стоит одна общая цель.

Обычно едкий, саркастический и, даже где-то циничный, тролль был не похож на себя самого. Казалось, что он играет роль какого-то одержимого сектанта. Вот сейчас сбросит маску, все поймут, что это он не всерьёз, и рассмеются вместе с ним его шутке. Но нет! Тролль с искренней гордостью продолжал рассказывать, как собрал бутылки из-под выпивки и отнёс, чтобы из них сделали зажигательные коктейли. Мне хотелось пошутить что-то насчёт того, что теперь в стражников полетят коктейли в бутылках из-под дорогого рома и других элитарных напитков. И что это очень гламурно. Ведь друг как раз и был тем самым юристом.

При этом одного из своих лидеров, лысого и очкастого хоббита, из числа тех, кто воодушевлял народ со сцены, он прямо дразнил “Болтолоб”. За то, что тот однажды, войдя в роль, выкрикнул что-то вроде: “Я с ганьбою житы нэ буду! Якщо болт в лоб, то болт в лоб!” (“Я с позором жить не буду. Если болт в лоб, то болт в лоб” .урук) Это быстро стало мемом. Так что над хоббитом потешались даже мей-дауны. Но им самим это, почему-то, критичности мышления не прибавило. Ведь, в итоге, под арбалетные болты пошли они, а не их вдохновитель.

Но не политикой единой… И разговор постепенно сместился. Тот же тролль талантливо и с юмором рассказывал, как однажды ехал к себе на дачу и во время этой поездки, сидя на водительском сидении своей колесницы, почувствовал какой-то дискомфорт в трусах. Сначала это был просто зуд, и ему приходилось время от времени, что называется, почёсывать яйца. Постепенно зуд становился всё сильнее, и под гульфиком образовалось какое-то вздутие, так что даже мешало ходу ноги, жмущей на педали. И вздутие совсем не того рода, которое возникает, когда видишь красивую девушку.

Добравшись до места назначения, тролль едва доковылял по двору до дома, где включил свет, снял штаны и нижнее бельё. Тут же оказалось, что одно яйцо налилось красным цветом и неимоверно раздулось. Настолько, что мешало идти, увеличившись до размера, превосходящего его, троллий, немаленький кулак. Позже выяснилось, что это была какая-то инфекция. Но в тот момент наш товарищ нехило испугался и тут же закинулся всеми имеющимися под рукой таблетками: от обезболивающих и жаропонижающих до нашедшихся в аптечке антибиотиков.

Смешно рассказанная история, естественно, заканчивалась хорошо. Яйцо было спасено. И теперь наш товарищ был в полном здравии: мог спокойно передвигаться, управлять колесницей, общаться с женой и не только.

Но дело не в этом. Прямо во время нашего застолья завибрировал мой карманный палантир. Звонила она. Я вышел в коридор, чтобы спокойно поговорить. В шаре были слышны рыдания и всхлипы. У неё была истерика.

— Их сейчас выводят! — плакала она.

— Кого выводят? — удивился я. — Что случилось?!

— Рябят-стражников. Из бывшего “Музея Саурона”.

Тут я понял в чём дело. Какое-то время назад это культовое здание времён Союза, в наше время, переименованное в “Урук-хайскйи дом”, заняли стражники, осаждённые беснующийся толпой.

— Их выводят, — плакала она. — Молоденькие. Ещё почти дети. Плюют, оскорбляют, бросают что-то!

— Ладно, ладно, успокойся, — заговорил я. — Убивают? Нет? Ну всё будет нормально.

Ей я сказал, но сам в этот момент почему-то отчётливо понял: нормально уже не будет. Пройдена какая-то невидимая грань. А уже позже, весной, по большому палантиру показывали, тогда это ещё было возможно, как урк-хайский назгул на бреющем полёте отстреливается по центру Минас-Моргула. А потом раненая женщина, которая просто проходила по скверу возле здания ратуши, ползла с перебитыми ногами и стонала от боли. На урук-хайских пабликах тогда шутили, что это не стрелы или фаерболы — это случайный взрыв кондиционера. А может, люди просто не могли в такое поверить? Но я всё понял правильно. Прошёл урук-хайские же курсы хиллера и через Рохан отправился в Минас-Моргул, где до этого не был ни разу. Так я выбрал свою сторону баррикады.

Итак, мы проснулись, кое-как умылись, перекусили и были готовы выполнять приказы нашего командира. А приказ был таким: все, включая нашего “гостя”, погрузились в телегу, похожую на те, что перевозят пассажиров и небольшие грузы, и выехали на другую сторону города. Туда, где на его окраинах и идёт самая настоящая война.

Кто такой “гость”? Гостем мы назвали пьяного гаишника, которого вчера поймали на его посту. Сом просто велел погрузить того в нашу телегу. А сегодня мы должны были доставить его на передовую и отправить рыть окопы в качестве наказания. Приговор этот, естественно, носил неофициальный характер. Просто так решил наш командир. А гаишник подчинился. Под прицелами наведённых на него самострелов, разумеется. Такая вот полевая справедливость. Но за это Сома и любили.

Город, по которому мы ехали, конечно, представлял собой унылое зрелище. Мимо нас то и дело проносились колесницы с включённой “аварийкой”. Это значит, что эти колесницы реквизированы новой властью или боевыми подразделениями. Обычно это транспортные средства, оставленные теми, кто покинул Минас-Моргул и бежал от войны на Урук-хайю. Ни осуждать, ни оправдывать этих людей я не буду. На витрине одного из закрытых магазинов, мимо которого мы проезжали, была выведена надпись: “Не ломайте! Товара нет. Всё уже украдено.”

Многие дома здесь, на окраине, смотрели на нас темными провалами выбитых взрывами окон. Другие, словно бельмами, были прикрыты фанерными щитами. Одна пятиэтажка стояла с аккуратным проломом прямо посередине. Со стороны это выглядело так, будто какой-то гигантский меч разрубил её пополам. В этот разрез были видны внутренности квартир. Нет половины потолка, пол обрывается, а на оставшейся части как ни в чём не бывало стоит торшер, шкаф, пианино. Такое ощущение, что люди ушли отсюда только что. И вроде как так и жили — без одной стены.

Почему-то вспомнил, как вчера разговаривал с ней. Она рассказала, что два её друга, живущие в столице Рохана, Эдорасе, подвыпив, подрались между собой на счёт того, кто больше любит Урук-хайю. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Наивные либералы, никогда не державшие в руках ничего тяжелее палантира, неумело толкались и неловко упали в кусты. Они искренне полагают свою страну агрессором, а урук-хайцев — беззащитными овечками. Эти овечки сейчас бомбят город лишь за то, что он посмел не поддержать переворот на Мей-дане, справедливо полагая, что это война против всего роханского, против всего того, чем являются они сами. И не только моргульцы, но и большая часть минас-тиритцев. Те просто сдались, и у них появился Ривенделлский синдром, когда заложник сопереживает тому, кто удерживает его в неволе. Эти два друга не знают или не хотя знать, сколько грязи льют на них те самые урук-хайцы. Сколько в потомках уруков было ненависти, которая вывела их на улицы, стала движущей силой протеста и положила начало гражданской войне. Что это война против таких, как эти эдорасцы. Против их языка и культуры. Если это, конечно, их культура. Куколды! Брезгливо и противно.

Мои мысли были прерваны далёкими раскатами грома. И это ясным, солнечным утром. Значит, где-то впереди, по ходу нашего следования, есть прилёты. Сом велел остановить телегу. Он сидел впереди, рядом с водителем. Когда мы встали у обочины и открыли дверь, чтобы было не так жарко, мимо с сиренами пронеслось несколько телег скорой помощи.

— Это где-то на рынке, — прокомментировал наш водитель, он же в мирное время водитель большой грузовой телеги на одной из шахт в окрестностях Минас-Моргула. — Поедем, разберёмся, что там?

— Не сейчас, — категорично ответил Сом.

Прошло минут двадцать, как с того же направления послышались новые раскаты грома. Мы все переглянулись. Похоже, Сом был прав. Урук-хайцы сделали паузу после первого залпа, дождались, когда приедет “скорая”, соберутся люди, чтобы разбирать завалы, и в этот момент дали ещё один залп. А потом их пропаганда будет врать, что мы сами себя обстреливаем.

— Теперь поехали! — скомандовал командир.

И мы уже готовы были тронуться, когда к открытой двери телеги подошёл дедушка. Самый обыкновенный. Из тех, что стоят в очередях за какими-то справками или кормят голубей в парке. Опираясь на палку, он сделал шаг на подножку открытой двери, залез в нашу телегу и с невинным видом сел на свободное место рядом с вооружёнными людьми. От удивления мы потеряли дар речи.

Сом обернулся, увидел нового пассажира и, не растерявшись, командным голосом рявкнул:

— Передаём за проезд!

— У меня пенсионное! — дребезжащим голосом ответил пожилой мужчина, поднимая руку к нагрудному карману, раздутому какими-то бумажками. — Могу предъявить!

Сом только махнул рукой,мол, верю. Едва сдерживая улыбки, мы захлопнули дверь и покатили дальше. Так или иначе, наш путь лежал через тот самый рынок. Возле него мы и высадили дедушку, который, кажется, так и не понял, что ехал не на маршрутке.

На рынке мы застали картину разрушения. Приехавшие пожарные тушили несколько телег и торговых боксов. Отпавшее оперенье огромной стрелы, выпущенной из реактивной катапульты, картинно торчало из асфальта. Прямо на проезжей части лежало несколько трупов гражданских. Их ещё не успели убрать, только прикрыли простынями. Ярко-алая кровь вытекала из-под белой ткани, собиралась в канавку у обочины и самым настоящим ручьём текла вдоль наклонной бровки.

Но наш путь лежал дальше. И вот мы уже выехали на площадь на окраине города, там, где фронт совсем близко. Прямо посреди свободного пространства стояла реактивная катапульта и с утробным звуком изрыгала из себя фаерболы. Она была похожа на плюющуюся огнём пасть дракона. Рядом суетились какие-то люди. Сом велел притормозить, чтобы поздороваться.

— Работаем? — крикнул он какому-то человеку, на кирасе которого красовался патч с неразборчивой надписью, сложенной из рун. Таких же, какие используют наши заклятые враги аз-ховцы.

“Что это? — подумал я. — Конкурс, у кого характер больше нордический?”

Катапульта на время замерла, и я смог расслышать ответ воина.

— Работаем по зелёнке, — махнул он рукой в сторону, куда улетели огненные шары. — Шлём привет. Почта Новорохана!

Сом одобрительно засмеялся. А я успел заметить, что мужики, обслуживающие катапульту, похоже, под градусом. Мы поехали дальше, когда наш командир внезапно обернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Пьяному сержанту-артиллеристу наплевать на то, как долго готовился спецназовец, — пошутил он, будто угадав мои мысли.

— Я его знаю, — Сом мотнул головой в сторону оставленной нами катапульты. — Реальный мужик, боевой, а не какой-нибудь зам. кам. по публичным домам.

Следующий раз мы остановились перед блокпостом на въезде на гигантский мост, тянущийся до самого Минас-Тирита. Здесь скопилось много народа. Бородатые гномы, дежурившие у шлагбаума, почему-то никого не выпускали. В очереди в основном стояли пожилые люди. Они с мольбой обращались к гномам, которые ещё какие-то десять лет назад воевали против Рохана, а теперь стали кем-то вроде наёмников.

— Куда ви спешите? — шутили они с характерным акцентом. — Нам с вами и тут корошо, да?

Впрочем, препятствовать пассажиропотоку было не в их интересах. Все знали, что гномы за “долю малую” выпускают пенсионеров, которые едут получать пенсию на подконтрольной Урук-хайе территории.

Нас-то, конечно, пропустили. Мы выехали на мост, а затем свернули с него и начали двигаться не к линии фронта, а вдоль неё. Наконец, мы достигли места, ещё недавно занятого вражескими войсками. Первыми нас встретили мёртвые тела, аккуратно выложенные по линии вдоль дороги. Судя по обмундированию — урук-хайская национальная гвардия. Что интересно — все они были без обуви.

Это военный парадокс. Тут, конечно, можно посчитать, что дело ясное — урук-хайская обувь действительно лучше нашей. Тем более, мы часто одеты и обуты во что попало. А комплекты роханской униформы стали поступать к нам совсем недавно. Человека гражданского подобное может возмутит и удивить. Но я отлично понимаю, что на войне рамки брезгливости и морали сильно сдвигаются. С натёртыми до крови ступнями сильно не повоюешь. А двигаться, да ещё на жаре, приходится постоянно. Но парадокс в том, что я видел фотографии расстрелянных валинорцами охранников арнорских концлагерей, и там картина была такой же. А уж кого-кого, а валинорцев трудно упрекнуть в недостаточной или неподходящей экипировке.

Впрочем, дальше картина была ещё хуже. Прямо на дороге стояло несколько раскуроченных фаерболами урук-хайских телег. Попадания были свежими — ямы, сделанные взрывами, ещё дымились. Здесь трупы валялись без всякого порядка. Кажется, обстрел застал гвардейцев прямо на марше. А это самое опасное. Мы вылезли из телеги, и наш командир заглянул в раскрытый зев одного из подбитых транспортных средств, откуда пахло гарью и кровь.

— Пить…, —- неожиданно донеслось оттуда. — Пить… Воды.

Оказалось, что какой-то боец ещё жив. Но, судя по всему, тяжело ранен.

— Не пить, а пыты, — поправил его Сом. — Чому нэ дэржавною?

Я сделал движение к раненому с целью выполнить свои непосредственные обязанности и хотя бы облегчить его страдания. Но командир остановил меня.

— Не надо. Ему уже не поможешь, — веско сказал он. — Побереги снадобья для своих, хиллер.

Мы сели в свою телегу и двинулись дальше прочь из этого круга ада в следующий. Проехав ещё немного, наконец, добрались до позиций наших войск. Здесь, помимо снующих солдат и нескольких развёрнутых эхинопсов, мы встретили бестиария и его помощника. Охотником на монстров оказалась хрупкая девушка с холодным взглядом зелёных глаз и белыми, словно седыми, волосами. Красивое лицо рассекал шрам. Говорила она с гортанным горским акцентом. Впрочем, низкие звуки этого языка звучали, если не приятно, то гармонично. Помощник же, лысый пожилой мужчина с неприятной усмешкой, прячущейся в седой бороде, всё время молчал.

Этот дед настраивал баллисту, заряженную огромной стрелой, в то время, как бестиарий (или бестиарийка?) калибровала этот процесс, глядя в большой палантир. Я и командир подошли к ней, и через плечо девушки заглянули в хрустальный шар. Там с высоты птичьего полёта мы увидели изрытое чёрными оспинами воронок поле. По зигзагам окопов, будто по муравьиным ходам, сновали наши воины. Вот изображение приблизилось, и стало возможным различить бойца, вжавшегося в какую-то яму. Мы видели, как он поднял арбалет и принялся стрелять в кого-то, кого мы не могли видеть. Судя по всему, этот кто-то летал над ним.

— Стимфалийская птица, — прокомментировала бестиарий.

В этот момент, подняв облако пыли, в яму к солдату угодил кувшин с ифритом. Конечно, был взрыв. Но в нашем палантире всё было беззвучно. Удивительно, но солдат остался жив. Кажется, как ни в чём не бывало, он выскочил из своего убежища, но тут его голень подломилась, будто спичка. И, скорчившись, боец упал на землю. От этого зрелища меня передёрнуло и всё похолодело внутри. Но бестиарий не стала досматривать агонию. Её целью было вычислить того, кто управляет “птичкой”. Изображение сменилось, и мы увидели сидящего где-то в окопе удивительно безбородого гнома в урук-хайской военной тунике.

— Вот он, — кивнула девушка своему помощнику.

Тот кивнул в ответ и что-то подкрутил в баллисте.

— Я думал, бестиарии не убивают людей, — удивился я, — только монстров.

Девушка оторвала своё лицо от палантира и внимательно посмотрела на меня своими зелёными глазами.

— Как однажды сказал мой учитель, — помедлив, сказала она, — “Говорят, что прогресс разгоняет тьму. Но всегда, всегда будет суща тьма.” А я скажу так, что чем ярче свет прогресса, тем гущетьма, затаившаяся в углах. В том числе, в углах сознания. Сейчас монстры прячутся внутри людей.

И, повернувшись к своему помощнику у баллисты:

— Навёлся?

Тот кивнул.

— Огонь!

Content

Бестиарий

Привет, оружие!

По ком звонит палантир?

Дырявая кожаная оболочка.

На восточном фронте без перемен.

Чёрная гвардия.

Хождение по мухам.

Война и тыл.

Похождения бравого солдата Нага.

Apocalypse, how?

Эпилог. Разнесённые ветром.