Георгий Свиридов

Мы еще вернемся в Крым

Глава первая

1

В блиндаже было светло. Под потолком висел немецкий фонарь «летучая мышь». На стене весело тикали русские часы-ходики, гирька на цепи из будущего вытягивала время наступающего дня, последнего дня тяжелого 1941 года.

Вадим Серебров в который раз прошелся по блиндажу. Все складывается совсем не так, как недавно планировали в Главном разведывательном управлении флота, и к чему готовились и упорно тренировались. Он так и этак прикидывал в своем уме, но при любом раскладе выходило в итоге одно – реальное выполнение задания превращается в нереальность.

Кончалась долгая ночь зимы, и приближалось время начала десанта в порт, начала штурма Феодосии. А они еще торчат здесь, в поселке Каранель, и пока неизвестно, когда и на чем смогут добраться до города. Пешим ходом уже им не удастся быстро одолеть эти десять километров. Даже если будут бежать, как на кроссе, с полной выкладкой. А там все только и начнется. Штаб брать – это одно дело, а вот где в городе того важного немца искать – это уже другое… А взять его надо обязательно! Носом рой землю, сказал на прощание начальник разведки флота, а этого самого Гюнтера да еще фон Штейнгарта, разыщи и доставь! Вадим грустно усмехнулся. Мы тут околачиваемся в блиндаже, дергаемся, а он, граф немецкий, сейчас наверняка где-то в Феодосии весело гуляет с девками и музыкой. Вадим мысленно чертыхнулся.

Все идет не так, как задумывалось и планировалось в Новороссийске, в штабе разведывательного управления Черноморского флота. Все не так! С самого начала, с подхода подводной лодки к Феодосии.

Высадку спецгруппы разведчиков планировали в районе каменистого пляжа, между красивой дачей Сытина, построенной в виде восточной крепости, и великолепным дворцом бывшего табачного магната Стамболи. В этом районе города много садов, и это дает возможность скрытно продвигаться к центру города. Но командир подводной лодки Николай Балкин развернул перед Серебровым карту, судя по которой весь этот прибрежный район утыкан немецкими минами. Другая карта показала, что дно в этих местах было густо усыпано нашими минами еще осенью, до прихода гитлеровцев в Крым. Был поспешно создан оборонительный пояс на случай высадки вражеского десанта с моря.

Пришлось согласиться с доводами капитана. Не загонять же подводную лодку на минные поля! Высадились на диком открытом пляже у поселка Каранель. От поселка до Феодосии добрый десяток километров. А часики тикают, и до начала штурма города, до высадки морского десанта остается не так уж много времени.

Его здравый ум подсказывал, что он, Вадим, зря потратил драгоценное время на покорение ненужного им немецкого блиндажа. Нужно было обойти его стороной и своим ходом двигаться по намеченному маршруту. А они так по-глупому вляпались, наивно поверив гидрографам, что удастся завладеть немецкой машиной.

С гидрографами – лейтенантом Усманом Зариповым и старшиной Петровым – разведгруппа случайно встретилась на берегу. Они высадились из другой подводной лодки и установили на берегу светящийся маячок, который будет служить ориентиром для боевых кораблей при входе в Феодосийский залив. Гидрографы и сказали, что за блиндажом у немцев машина. Совместно овладели блиндажом, а дальше что? Как стояла, так и стоит та машина. И ни с места. Просто мотор не заводится. Ну, никак не хочет заводиться! И воду залили в радиатор, и бензина нашли полканистры. А машина ни в какую, даже ни разу не фыркнула, не чихнула.

Гидрограф Петров остался у машины и кумекал с мотором.

«Я эту немецкую заразу, – сказал он со злостью, – заставлю на коммунизм работать!»

Вадим снова, в который раз перешагнул через крупную ракушку, что валялась на деревянном полу. Обычная ракушка, черноморская, величиной с кулак.

Думая о своем, Вадим невольно обратил внимание, что блиндаж сделан добротно и просторно. Основательно врыт в землю. Стены, потолок, пол из оструганных досок. Вдоль стены – вместительные полки, на которых все аккуратно расставлено. Полевой телефон. Вадим, скользнув взглядом по телефону, мысленно укорил себя за неосмотрительность, что заблаговременно не перерезали провод. В углу – широкий топчан. Вешалка с верхней одеждой – плащами и шинелями. Железная печь. Стол крепкий. Две амбразуры в сторону моря. Крупнокалиберный пулемет и коробка патронов. Два выхода: один к окопам, другой в тыл. Приличная огневая точка на побережье, ничего не скажешь. Монотонно тикают на стене ходики, которые тут кажутся совсем неуместными. Старательно отсчитывают время. А его остается все меньше и меньше.

Артавкин покрутил ручку патефона, установил черный круг пластинки.

– Концерт продолжается, – сказал он. – Танго! Дамы приглашают кавалеров!

Пластинка, заигранная донельзя, сначала зашипела, потом сквозь шипение пробился знакомый баритон знаменитого певца:

И ночами снятся мне недаром

Холодок оставленной скамьи,

Тронутые ласковым загаром

Руки обнаженные твои.

Юрченко трудился у стола, покачиваясь в такт музыки. Немецким тесаком вскрывал консервы, резал крупными кусками хлеб, колбасу и сало. Гидрограф Усман Зарипов вынул из картонной коробки две бутылки – темную пузатую и плоскую светлую. Повертел их в руках, прочел этикетки.

– Друзья-товарищи, что будем пить? Немецкий шнапс или французский коньяк?

– А ты обе откупоривай, не прогадаешь! И мы дегустацию устроим, – предложил Алексей Громов, разбирая немецкие бумаги и журналы.

– Слушай, моряк, а ты случайно не из Феодосии? – спросил Усман.

– Из Феодосии. А что?

– Лицо твое мне показалось знакомым. Думаю, где тебя мог встречать? И вспомнил! Ты боксер, верно?

– Ну, боксер.

– На стадионе тебя видел, вот где! Здесь, в Феодосии. Года четыре назад. Был праздник на стадионе и были соревнования по боксу. И ты там боксировал?

– Да, провел три боя, – сказал Алексей.

– Ты тогда здорово победил парня из Старого Крыма, помнишь?

– Ну, было такое дело.

– Так то был мой двоюродный брат Коля, а по-татарски Керим. Он сильно переживал, что победу тебе присудили. Но мы видели, хотя и болели за Керима, что ты был лучше и два раза его на пол послал.

– Он неплохо боксировал, особенно в первых двух раундах, пока на правый прямой не попался. Крепкий парень!

– Не знаю, жив ли он сейчас? А я тогда футболом увлекался, в сборной города выступал. Левым крайним в нападении. Я ведь левша и с левой ноги здорово бил! Мы тогда феодосийскую команду разделали подчистую!

Усман, не выпуская из рук бутылок, стал двигаться по блиндажу, как бы танцуя танго. Ему под ноги попалась морская ракушка. Носком сапога он чуть пододвинул ее и, вспоминая свои удары по мячу на стадионе, лихо, со всего маха, своей левой футбольнул ракушку. Стремительной пулей она пролетела через блиндаж и угодила в темноту под широкий топчан.

И тут произошло невероятное. Из-под топчана раздался приглушенный человеческий вскрик:

– Ой-ой!

На мгновение в блиндаже наступила пауза. Лишь на какое-то мгновение. Замерли, прислушиваясь. Разведчики переглянулись между собой. Потянулись к оружию. Первым пришел в себя и отреагировал Сагитт, по прозвищу Пограничник, он служил на заставе. Он только вошел в блиндаж и смотрел, как Усман танцует. Сагитт, не мешкая, вскинул автомат и дал короткую очередь. Резко запахло пороховой гарью.

– Ай! Ай! Стреляйт нет! Стреляйт нет! Гитлер капут!

Из-под топчана выполз дрожащий немец. Встал на ноги с поднятыми руками. Невысокий ростом, рыжие волосы и темное, обветренное, слегка сплюснутое с боков, узкое лицо. Губы подрагивают. В блеклых глазах – животный страх насмерть перепуганного зверька. Щека в крови. Ракушка попала ему в лицо под глазом.

– Стреляйт нет! Гитлер капут!

Артавкин, не ожидая приказания Сереброва, деловито обыскал немца. Оружия у него не было. Вынул из карманов и положил на стол документы, потертую солдатскую книжку, тощую пачку немецких марок, связку ключей, начатую пачку сигарет.

– Вроде все…

Серебров, взглянув на документы и полистав солдатскую книжку, передал их Громову:

– Разберись, – и добавил: – А сейчас переводи мои вопросы. Но сначала предупреди немца, чтобы говорил только правду, если хочет жить, а не то тут же расстреляем.

Громов перевел предупреждение. Немец, услышав родную речь, подобострастно и заискивающе заулыбался и обрадованно закивал головой:

– Йа, йа! Да, да, герр партизанен!..

– Мы не партизаны, – строго оборвал его Серебров и сказал Алексею: – Переведи ему, что мы военные моряки.

Услышав это, немец оторопело, с нескрываемым удивлением, переводил взгляд с одного моряка на другого. Быстро залопотал. Из его слов стало ясно, что солдаты его полка слышали от офицеров, что за Феодосией в горах действуют русские партизаны, их опасаются, а моряки страшнее партизан. Их немцы называют «полосатыми дьяволами», поскольку они бесшабашно храбрые и грозные в бою. Об этом говорят все, кто уже побывал под Севастополем и прибыл в Феодосию, в глубокий тыл, на краткий отдых.

– Севастополь! Гут! Рус! Карош!

Допрос был кратким. Серебров задавал вопросы, Громов переводил их. Немец отвечал, Громов переводил. В записном блокноте Старков записывал ответы. Зовут – Фриц, фамилия – Мюллер. Родом из Баварии. Звание – ефрейтор. 25 лет. Далее – рота, полк, дивизия.

Алексей вспомнил, как полчаса назад из блиндажа выходил пьяный немецкий офицер, которого Сагитт завалил, и искал какого Фрица.

– Это тебя искал обер-лейтенант?

– Герман Герлиц?

– Да! – сказал Громов.

– Меня он искал.

– Зачем ты был ему нужен? – задал очередной вопрос Серебров.

Он смотрел на Фрица, мысленно решая задачу, которая свалилась ему на голову: а что делать с пленным? Куда деть? Не тащить же с собой? Расстрелять? Ему еще ни разу не приходилось за месяцы войны ни расстреливать, ни отдавать приказ о расстреле. В разных переделках пришлось побывать: отражал атаки, дважды был в крупной рукопашной схватке, когда сошлись лицом к лицу моряки с эсэсовцами, много раз ходил под Севастополем через линию фронта в тыл врага, приводил «языков», даже тащить их на себе приходилось. Еще час назад, когда брали блиндаж, не задумываясь и не сомневаясь, запросто бы прихлопнул и этого ефрейтора. Но угар боя прошел, напряжение ненависти спало. Перед ним стоял дрожавший от страха ефрейтор. Как быть сейчас? Что с ним делать?

– Обер-лейтенант искал меня, чтобы уехать в Феодосию, – поспешно ответил Фриц Мюллер.

– Зачем ему понадобилось уезжать?

– Обер-лейтенант завтра с утра должен быть в штабе. У него дежурство.

– А ты тут при чем?

– Без меня ему не добраться до Феодосии. Я же шофер.

– Шофер? – оживился Серебров.

– Да. При штабе корпуса, – ответил ефрейтор с некоторой гордостью.

– А машина твоя где?

– Машина моя здесь, рядом.

Это круто меняло дело. Значит, это его машину они пытались завести. Серебров сразу повеселел. Этот Фриц наверняка знает, почему машина капризничает. Надежда, которая не покидала Вадима, начинала обретать реальные физические черты. Они еще успеют! У него мгновенно созрел план действий. Немец нужен, он пригодится. Он привезет их прямо в штаб! Надо немедленно двигаться к Феодосии. Но вслух сказал:

– Ты плохой шофер.

– Почему плохой? – удивился ефрейтор. – У меня поощрения от самого командира штаба.

– У тебя машина неисправная. Она не заводится.

– Правильно! Без меня она никогда не заведется. Она у меня с секретом. Чтобы никто ей не мог попользоваться. Если желает командир русских моряков, я это ему покажу и сам заведу машину.

– Сейчас пойдем и проверим, – и Серебров приказал разведчикам: – Внимание, орлы! На сборы три минуты! Отчаливаем!

– Командир, а как же харчи? – не удержался и спросил Семен Юрченко. – Все готово! Неужто пропадать такому закусону?

– Время нас поджимает, – сказал твердо Серебров. – Забираем с собой! Пожуем и в машине, не господа-аристократы.

– Не, в машине пить негоже, – сказал Артавкин, – хоть по глотку надо пропустить.

– По глотку можно, – подобрел Серебров.

2

В блиндаж ввалился Иван Петров. Лицо и руки перемазаны машинным маслом.

– Ну что я говорил? А? – обрадованно выпалил он. – Завелась, проклятенькая! Работает, как часики! Немецкая зараза послужит теперь нашему коммунизму!

– Ты машину подогнал к блиндажу? – спросил Серебров.

– Ага, подогнал, – ответил Иван.

Увидев немца, он смолк, удивленно глядя на ефрейтора с окровавленным лицом.

– Этот еще откуда взялся? Мы ж вроде всех прикончили?

– Из-под лежака вытащили, – пояснил Юрченко и добавил с широким жестом – Присоединяйся к столу!

Алексей Громов взял кусок хлеба, положил сверху кусок сала, прикрыл колбасой и этот увесистый бутерброд протянул Фрицу.

– На, поешь!

Тот не ожидал от русских такого доброго жеста. Он видел, как немецкие солдаты жестоко обращаются с пленными русскими солдатами, и, естественно, приготовился испытать подобное отношение к себе.

– Данке шон! Благодарю вас, – Фриц вцепился зубами в бутерброд.

– Рубай, пока дают!

Громов не испытывал сейчас к немцу той ненависти, которая еще недавно пылала в нем. Он видел перед собой человека в военной форме вражеской армии, насмерть испуганного и задавленного страхом. Школа бокса, которую Алексей усвоил, выработала в нем простые строгие человеческие качества: жесткость и человечность. Жесткость на ринге, во время поединка, – бой есть бой! – но без лютой ненависти к сопернику. А после боя – человечность и порядочность к сопернику. И сейчас, на войне, несмотря на резко обостренное противостояние, когда перед тобой не соперник, а враг в полном смысле слова, когда победу определяют не спортивные судьи, а сам факт жестокого сражения до полного уничтожения, то сейчас, поостыв, Алексей не ощущал к Фрицу ненависти, скорее любопытство. Это был первый немец, враг, которого он видел не через прорезь прицела, а вблизи и без оружия, как пленного.

– По сто грамм законных фронтовых, как и положено, – сказал Усман, наполняя до краев стаканы из пузатой темной бутылки. – И за наш общий первый успех!

– За успех!

– И за победу!

Разведчики и гидрографы сдвинул стаканы, дружно выпили. Стали быстро закусывать.

– Заканчиваем и на выход! – приказал Серебров.

– А с фрицем как быть? – спросил Зарипов.

– Посадим за руль. Он до штаба повезет, – сказал Серебров и повторил: – На выход!

Раздался телефонный звонок. Разведчики примолкли, вопросительно посмотрели на Сереброва, как бы спрашивая его о том, как быть: брать трубку или не брать? А телефон продолжал звенеть резко и властно.

Ввязываться в новую неопределенную ситуацию Вадиму Сереброву никак не хотелось. Достаточно того, что и так потеряли много времени на овладение блиндажом. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Машина есть, мотор завели, и шофер появился. Что им еще надо? Отваливай поскорее и дуй напрямую к штабу.

Но телефон настойчиво и требовательно звенел и звенел. Вадим мысленно чертыхнулся. Не взять трубку – значит невольно вызвать подозрение и даже тревогу там, в Феодосии, в штабе. Что звонили именно оттуда, Серебров не сомневался. Кому же еще, как не дежурному в штабе, придет в голову трезвонить по полевому телефону глубокой ночью? А если взять, то штабной дежурный по голосу догадается, что в блиндаже чужие люди и поднимет тревогу. Как ни крути, а результат один.

Все эти мысли стремительно пронеслись в голове, и Серебров, поколебавшись, кивнул Громову:

– Послушай! – и добавил, кивнув на немца: – А этому рот заткните.

Юрченко и Артавкин отвели немца в угол и затолкали ему в рот кляп из свернутой пилотки.

Алексей снял трубку, приложил к уху.

– Але, Але! Слушаю! – по-немецки произнес он.

– Какого дьявола не берете трубку? – послышался властный гортанный голос. – Заснули там, что ли? Я вам покажу, как спать на посту!

– Мы тут… понимаете… на улице холодно…, – плел несуразицу Алексей, внимательно прислушиваясь.

– Ты что там бормочешь? Это ты, Фриц Мюллер?

Алексей обрадовался такой удаче, что его принимают за Фрица.

– Да, да!….

– Пьяный, что ли?

– Ну, есть немножко….

– Только появись в штабе! Я тебе завтра утром яйца оторву и в твою пьяную глотку засуну! Понял, свиная рожа?

– Понял… Виноват!..

– Я с тебя три шкуры спущу, каналья! Немедленно позови обер-лейтенанта Германа Герлица!

– Германа Герлица? – переспросил Громов, вспоминая, как час назад вел «беседу» с этим немцем, отвлекая его внимание и давая возможность Сагитту Курбанову незаметно приблизиться и прикончить обер-лейтенанта.

– Да, обер-лейтенанта! Живо!

– Его нет, он вышел.

– Я же ясно сказал тебе, пьяная твоя рожа, немедленно позови к телефону!

– Обер-лейтенант ушел в поселок и сказал, что явится утром, – придумал на ходу Громов.

– Куда ушел?

– В поселок. Сказал, что у него там есть хорошие знакомые.

– Хорошие знакомые или одна хорошенькая знакомая? – язвительно произнес дежурный по штабу.

– Мне неизвестно это!

– Болван! – он смачно выругался последними словами и повысил тон. – Слушай меня внимательно, ефрейтор Фриц Мюллер!

– Весь внимание!

– Немедленно, повторяю, каналья, немедленно разыщи обер-лейтенанта! И передай ему приказ самого коменданта, чтобы был на береговом посту и глядел в оба глаза! Со стороны Керчи в Феодосию по шоссе движется штабная машина. Ты понял меня?

– Так точно! Со стороны Керчи по шоссе движется штабная машина.

– Верно, ефрейтор Фриц Мюллер.

– А какая машина? Легковая или грузовая? – робко спросил Алексей.

– Легковая, дубина! И намного получше твоей! Как только она проследует мимо вашего поста, пусть обер-лейтенант сразу же по телефону сообщит в штаб, чтобы мы ее здесь встретили. Понял?

– Так точно! Как только машина проследует мимо поста, сразу же сообщить в штаб!

Положив трубку и крутанув ручку, дав отбой, Алексей Громов подробно пересказал Сереброву весь разговор с дежурным по штабу, что со стороны Керчи движется какая-то важная шикарная машина и задал вопрос:

– Будем встречать?

Серебров потер ладонью подбородок. Как быть? Все подготовлено к поездке в Феодосию, а тут такое дело подваливает… Упускать не хочется. В Феодосию, конечно, надо спешить, а то поздно будет. До штурма города остались считанные часы. Но как в штабе, в Феодосии, у них дело завяжется, пока никому не известно. Расчет лишь на внезапность и одно везение. Впрочем, Вадим Серебров за эти месяцы войны уже научился простой военной мудрости – не размышлять о неприятностях, которые еще не произошли. А здесь прямо в руки удача сваливается. Стоит ли упускать? И вслух произнес то, что ждали разведчики:

– Будем брать!

– А с пленным как? – спросил Григорий Артавкин.

– Что как? Свя-зать! – по слогам произнес Серебров. – И пусть в блиндаже нас дожидается. А телефонный провод перерезать.

– Мы с вами, – сказал Усман Зарипов.

– Спасибо! – ответил Серебров. – А я как раз об этом хотел вас попросить, поскольку приказывать не могу.

3

Море штормило, с огромной силой швыряя волны на берег. Брызги перелетали через проволочное заграждение, падали на дорогу, тускло блестевшую в туманной темноте зимней ночи. Ветер свирепел. Мокрая снежная пурга усилилась, она летела навстречу, прямо в лицо, слепила глаза, забивала дыхание, старалась свалить с ног. Пронизанная насквозь морской соленой влагой, морозно-холодная, она пробирала до самых костей, выдувая тепло из человеческого тела.

– Ишь, как расходился, штормяга! – сказал Алексей Громов, поднимая воротник немецкого плаща.

– Баллов семь, не меньше, – определил Артавкин, тоже натянувший немецкий плащ поверх бушлата.

– А может, и больше, – сказал Иван Петров, нахлобучивая шапку на самые глаза.

До рассвета было еще далеко. Зимняя ночь властвовала в полную свою силу. Море гудело и грохотало ударами волн о берег. Тучи тяжелые, как мокрые одеяла, висели низко над морем и над землей, закрывая звезды, и лишь в крохотные разрывы сквозь серую густоту обозначалось светлым пятном место, где пряталась луна.

Серебров расставил своих людей на огневые позиции вдоль шоссе и определил каждому его задачу в общем плане по захвату штабной машины. Алексею достался водитель и охранник на переднем сидении, а если машина не остановится, то и задние колеса.

– Пали по скатам, – напутствовал его Серебров, – по резине.

Ждать пришлось недолго, но за эти короткие минуты томительного ожидания Алексей продрог. «Хорошо еще, что догадался плащи немецкие взять, а то б давно промок насквозь», – подумал Алексей, всматриваясь в даль, в тускло поблескивавшую от влаги ленту дороги.

Оттуда, издалека, сквозь шум моря и ветра, донесся протяжный переливный свист. То подавал сигнал высланный вперед Сагитт Курбанов.

– Встречаем машину, – сказал Иван Петров, передергивая затвор немецкого автомата.

Из-за близкого пригорка показалось светлое пятно, которое быстро увеличивалось и нарастало. А вскоре автомобильные фары, словно два огненных глаза, выскочили из-за пригорка, стали стремительно приближаться, и в их свете было видно, как перед машиной кружили и клубились снежные вихри.

Алексей Громов привычно вскинул автомат. «Едут, гады, как у себя в Германии, даже без светомаскировки», – со злой неприязнью подумал он. Присмотревшись, Громов увидел, что позади длинной легковой машины, как за широкой спиной, укрываясь от встречного ветра, катила охрана – пятерка мотоциклистов. Это усложняло дело. Все оказалось рискованнее и опаснее.

Серебров тоже увидел мотоциклистов и понял, что ситуация обострилась и только внезапность и стремительные действия могут привести к успеху. От охраны исходила главная опасность. В план, который он загодя продумал и заранее наметил, надо вносить изменения.

– Всем внимание! – крикнул Старков и добавил морской и привычной терминологией: – Вариант два! Гранаты товсь!

Дальнейшие события произошли быстро, в считанные секунды. Бой был скоротечным. Едва машина с мотоциклистами поравнялась с засадой, как под колеса и в охрану полетели гранаты. И одномоментно, с гулко ухнувшими взрывами, затрещали автоматы.

Граната, пущенная Серебровым метко и расчетливо, угодила под передние колеса лимузина и взорвалась под мотором. Длинная черная машина неестественно дернулась, словно внезапно напоролась на невидимую стену, чуть подпрыгнула, вздыбилась передком, подброшенная силой взрыва, плюхнулась на землю своим железным брюхом уже без передних колес, со скрежетом развернулась поперек дороги и завалилась набок.

Две другие гранаты разорвались позади машины. Одна угодила в гущу мотоциклистов и разметала их в разные стороны дороги. Вслед за взрывами торопливо загремели автоматные выстрелы, точным и секущим огнем поражая наповал и охрану и тех, кто находился в машине.

Не прошло и минуты, как все было кончено. Погасли фары, прекратились всплески огня из стволов автоматов. Навалилась темнота ночи. Лишь море гулко грохотало, бросая волны на берег, да ветер порывисто швырял охапками мокрый холодный снег на поселок, на дорогу, на завалившуюся машину, на бездыханных охранников-мотоциклистов и остужал радостно разгоряченные лица разведчиков.

Алексей Громов, сжимая автомат, ладонями чувствовал приятное тепло, которое исходило от разогретого стрельбой оружия. Чуть в стороне стояли Иван Петров и Усман Зарипов, с наведенными на машину автоматами.

Серебров дал условный знак, и Юрченко с Артавкиным, пригибаясь, держа автоматы наизготовке, с двух сторон приблизились к темной штабной машине. В ней не было слышно ни звуки. Юрченко распахнул переднюю дверцу, и ему под ноги вывалилось тело убитого. Тускло сверкнули на шинели офицерские погоны. Из машины пахнуло теплом, запахом крови и спиртным перегаром. Шофер уткнулся окровавленной головой в разбитое переднее стекло.

Артавкин рывком раскрыл заднюю дверцу машины. На кожаном мягком кресле кто-то лежал в шинели скрючившись, головой к противоположной дверце. То ли живой, то ли мертвый. Григорий дважды резко ткнул его дулом автомата. Немец глухо ойкнул от боли. Живой! Артавкин отступил и вскинул автомат.

– Хенде хох! Руки вверх!

Немец не шевелился. Подскочил Юрченко, сорвал у него с пояса кобуру с пистолетом и выволок из автомашины. Тот встал на ноги и послушно задрал кверху обе руки. От немца несло перегаром.

– Пьяный, гад! – выругался Юрченко.

На плечах добротной шинели тускло светились витые генеральские погоны. Юрчено быстро обыскал немца. Вынул из бокового кармана маленький браунинг.

– Командир, один живой! – крикнул Артавкин. – Генерал!

Новость обрадовала Сереброва. Захватить живого генерала далеко не так просто, и Вадим не помнит, чтобы кому-то из разведчиков флота удавалось доставлять такого знатного и ценного «языка». Хоть что-то важное группа сделала в тылу!

Он поспешил к машине. Включил свой фонарик, направил пучок света в лицо немца и замер. Серебров смотрел и верил и не верил своим глазам. Перед ним был человек, лицо которого он еще совсем недавно старательно изучал и запоминал по фотографиям в штабе разведывательного управления флота. Среднего роста…Лицо полное, но некруглое… Нос прямой, под носом маленькие усики, как у Гитлера. Массивный тяжелый подбородок… Неужели это он? Тот самый, ради захвата которого и высадились на Керченском полуострове? Не может быть!.. Неужели им так просто и легко удалось его заарканить?

– Вильгельм Гюнтер фон Штайнгарт? – спросил Серебров, придавая голосу твердость и властность.

Генерал, услышав свое имя и фамилию, вскинул голову и оторопело уставился взглядом в русского. Хмель мгновенно улетучился из него. Что это были русские, он не сомневался. Нисколько не сомневался! Предчувствия не обманули его. Случилось то, чего он так опасался. Еще там, под Керчью, в штабе корпуса, когда генерал фон Шпонек получил известие, что русские десантники ворвались в пригород Керчи, генерал-лейтенант Гюнтер фон Штейнгарт почувствовал опасность. И поспешил убраться из опасной зоны, поскорее уехать в тыловую и уютную Феодосию. И на тебе! Избежал опасности! Поторопился себе на горе. Поспешил, чтобы попасться русским прямо в руки.

– Вильгельм Гюнтер фон Штейнгарт? – повторил вопрос Серебров.

На него были направлены дула трех автоматов. Отпираться бессмысленно. Его узнали. Значит, охотились русские разведчики именно за его персоной… И еще одно важное открытие, которое он сделал в эти секунды: в штабе корпуса есть предатель. Тайный агент! Он успел сообщить русским о его отъезде. Иначе откуда они могли знать и поджидать его именно на этой дороге?

– Да, я есть Гюнтер фон Штейнгарт, – выдавил он из себя признание.

Серебров кивнул. Он получил подтверждение из уст самого генерала. Но внешне ни один мускул не дрогнул на его обветренном лице, словно ему часто приходилось брать в плен генералов. А в душе он ликовал! Надо же, как здорово подфартило!

– Громов, сюда! – повелел Серебров.

Алексей и без приказа уже подходил к пленному генералу.

– Переведи генералу, что мы – русские разведчики! Советуем ему вести себя благоразумно! Если генерал будет благоразумен, то мы гарантируем ему, что он останется в живых!

Алексей Громов перевел генералу слова Сереброва.

Гюнтер фон Штейнгарт понимающе закивал:

– Йа, йа! Да, да! Он на все согласен!

Ветер распахивал полы добротной шинели на меху, швырял в лицо мокрый снег и по одеревеневшему от страха лицу генерала скатывались то ли растаявшие снежинки, то ли горькие слезы обиды и глубокой печали.

– Переведи ему, что он может опустить руки, – сказал Серебров.

Алексей Громов перевел, и генерал, одобрительно кивнув, послушно опустил руки.

– Артавкин, обыскать машину! – велел Серебров.

Григорий вскрыл багажник – из него приятно пахнуло копченой рыбой. Моряк извлек из багажника увесистую картонную коробку с копченой рыбой, аккуратно завернутые в бумагу два осетра и севрюгу. Потом обследовал заднее сиденье и вытащил пухлый кожаный портфель.

Увидев свой портфель, генерал чуть не застонал. Ну зачем он возил с собой секретные документы?! Почему не послушался доброго совета подполковника фон Альфена, разбитного коменданта Феодосии, предлагавшего оставить их, особенно зеленую папку с грифом «Совершенно секретно», надежно заперев в стальном сейфе, а ключи взять с собой?

– Командир, портфелюга с документами! – доложил Артавкин.

– Передай Громову, пусть разберется! – велел Серебров. – Отходим в блиндаж!

И тут внезапно произошло то, чего никто не предполагал и даже не мог себе вообразить. Со стороны блиндажа на фоне темно-серого неба вырос четкий черный силуэт немецкого солдата с автоматом в руках. Раздался громкий властный окрик:

– Руки вверх! Хенде хох!

И воздух резанула автоматная очередь.

Гидрограф Усман Зарипов, который находился ближе других к этому внезапно появившемуся немцу, удивленно вскрикнул и, выпуская из рук оружие, плашмя повалился на землю. Тут же, согнувшись пополам, схватившись руками за грудь, беззвучно упал и Семен Юрченко.

– Ложись! – автоматически выкрикнул команду Серебров.

Алексей Громов одним прыжком очутился рядом с генералом. Алексей цепко ухватился за его шинель, привычно сделал подсечку и повалил плотного немца на мокрую мерзлую землю. А сам навалился сверху, своим телом прикрывая и спасая его.

Генерал забился в крепких руках Громова, пытаясь одолеть, освободиться и отчаянно, с хрипотой в голосе, заорал по-немецки:

– Спасайте меня! Спасайте! Я – немецкий генерал! Получите большую награду!

Заглушая крик немецкого генерала, справа от дороги прозвучала короткой вспышкой автоматная очередь. То подоспел Сагитт Курбанов. Пограничник стрелял без промаха.

Раздался приглушенный вскрик, и тот, кто еще секунду назад грозил смертью, сам повалился навзничь. Но и в лежачего, уже не живого немца, Артавкин и Петров всадили из автоматов длинные очереди.

Больше немцев не было. В наступившей тишине слышался лишь отчаянный крик генерала, который все еще пытался высвободиться из железных объятий Громова, да монотонный грохот волн и свист ветра.

Артавкин, с автоматом наизготовке, пригнувшись, короткими перебежками приблизился к заваленному врагу. Перевернул его, узнал в нем пленного ефрейтора:

– Гад! Наш пленный! Фриц! Как же он выпутался?

Как же он смог выпутаться? Ведь его связали крепко и прочно? Но на эти вопросы уже никто не сможет ответить. Фриц все-таки смог, он каким-то чудом выпутался и сразил двух моряков. Семена Юрченко, который связывал его веревкой, и лейтенанта-гидрографа Усмана Зарипова, футболиста, который разоблачил притаившегося под лежаком ефрейтора…

Петров склонился над Усманом. Но тот почти не подавал признаков жизни.

– Как же я вернусь, а?.. Без командира!

А Семену Юрченко торопливо перевязывал смертельные раны Сагитт Курбанов. Артавкин ему помогал.

– Сема, потерпи… Мы выкрутимся!

Громов легонько дал генералу под дых, чтобы успокоился и не дергался напрасно. И вразумительно пояснил, чтобы зазря не портил свои голосовые связки, поскольку никаких немецких солдат поблизости не имеется, что это был отчаянный одиночка, пленный ефрейтор, который случайно вырвался из блиндажа.

– Советую вести себя благоразумно, если хотите остаться в живых!

Алексей Громов помог генералу подняться с земли и встать на ноги.

Над морским горизонтом, как вспышки молнии, освещая тучи, внезапно засверкали яркие всполохи.

– Началось! – выдохнул Алексей, показывая рукой в даль моря. – Корабли бьют!

Вдали, над горизонтом, где море сближалось с тучами, вспыхивали ослепительные всполохи, словно одновременно засверкали множество молний, и оттуда, из близкого далека, сюда докатился раскатистый гром залповой пальбы тяжелых бортовых орудий. Небо прочертили огненные следы осветительных снарядов, которые вспыхивали и повисали над портом Феодосии крупными яркими фонарями. А в следующее мгновение там, на пристани в Феодосии, над портовыми сооружениями взметнулись вверх огненные кусты бесконечных разрывов, и все побережье, приморские кварталы города разом потонули в огромном, клокочущем, как в жерле вулкана, яростном буйстве огня.

Серебров шагнул к Гюнтеру фон Штейнгарту, который с ужасом смотрел на Феодосию и сказал Алексею:

– Переведи генералу, что ему здорово повезло! Он попал к нам, а не в огненное пекло. Скажи ему, что там начинается высадка очень большого морского десанта!

Штейнгарт и сам все видел и все понимал. Силуэты больших военных кораблей, охваченные огненными всполохами залпов, были видны на горизонте и в порту. Генерал смотрел на порт, на город и сердце его сжалось в комок от тревоги и страха. Генерал думал не о себе и не о немецких солдатах. Там, в Феодосии, в эти минуты находился его племянник Рудольф, обер-лейтенант вермахта. У самого генерала не было детей. Он воспитывал Рудольфа, отец которого погиб еще в Первую мировую войну. Рудольф был хорошо устроен, служил в столице рейха при главном штабе. И зачем он, Гюнтер фон Штейнгарт, пользуясь своим высоким положением, включил Рудольфа в свою свиту, вывез из Берлина в эту командировку на фронт, в Крым?

Над Феодосией бушевал огненный смерч.

Через пару часов на подводной лодке, которая подошла к Золотому пляжу за гидрографами, в Новороссийск был отправлен Гюнтер фон Штейнгард и его портфель с секретными документами. И тяжело раненные Зарипов и Юрченко.

Спецгруппа Сереброва по приказу разведывательного управления флота осталась в Феодосии. Ей предстояло выполнить новое задание.

4

На следующий день, накануне Нового, 1942 года, вся страна слушала торжественный голос Левитана, который читал приветственный приказ Верховного главнокомандующего по Всесоюзному радио:

«Командующему Кавказским фронтом генерал-лейтенанту товарищу Козлову.

Командующему Черноморским флотом вице-адмиралу товарищу Октябрьскому.

Поздравляю вас с победой над врагом и освобождением города Керчи и древнего города Феодосии от немецко-фашистских захватчиков.

Приветствую доблестные войска генерала Первушина и генерала Львова и славных моряков группы военных кораблей капитана первого ранга Басистого, положивших начало освобождению Советского Крыма!

Крым должен быть освобожден от немецко-фашистских захватчиков и их румыно-итальянских прихвостней.

Иосиф Сталин.

Москва, Кремль,

30 декабря 1941 года».

Торжественно взволнованный голос Левитана, в котором явственно звучали радостные нотки, преодолев тысячи километров, долетел и до осажденного Севастополя.

Эта радостная весть облетела мгновенно весь фронтовой город от берега моря до заснеженных горных отрогов, от прифронтовых штабов до блиндажей, до укрепленных районов и передовых окопов. Эта весть вселяла в сердца уставших от боев защитников, моряков и пехотинцев, отбивших очередной отчаянный и многодневный штурм немцев, светлую надежду на будущее и укрепляла уверенность в предстоящем победном торжестве.

5

Голос московского диктора услышали и в промерзшей, усыпанной снегом Балаклаве, самой южной точке севастопольской обороны, в штабе полка. В ту минуту, когда радист, широко улыбаясь, торопливо записывал в журнал известие о высадке десанта в Феодосии и новогоднее поздравление из Москвы, Сталина Каранель вышла из каземата во двор Генуэзской крепости. На море бушевал шторм. Ветер бросил в лицо снежную крупу. Глаза невольно заслезились. Сталина глубже нахлобучила черную меховую ушанку, поправила на шее серый шерстяной шарф, связанный и подаренный ей в прошлом году бабушкой Ханной.

Шарф был мягкий и теплый. Она держала в руках конец шарфа, перебирая пальцами бахрому. «Вот и все, что осталось у меня от мирной жизни, – грустно подумала Сталина. – Дом разбомбили, баба Ханна в Инкерманских штольнях, отец еще в первые дни войны…» Крейсер «Москва», где он служил старшим помощником капитана, героически погиб, ушел на дно Черного моря при дерзком рейде отряда боевых кораблей на Констанцу, главную румынскую военную базу… От Алеши Громова ни слуху ни духу. Сегодня ночью он ей приснился. Алексей пытался ее поцеловать, а она увертывалась и отворачивалась… Где он? Что с ним? Жив ли? Слезы покатились по ее щеке. Сталина стерла их кулаком, но на их место появились другие. На душе было хмуро и пасмурно, и никакой радости впереди, в ближайшие дни и недели.

– Здравствуй, первый день Нового года, – тихо и грустно произнесла она и закусила губу.

Думала ли она год назад, счастливая и радостная, что в такой обстановке придется встречать Новый год? Даже в кошмарном сне не могло присниться…

Около древней крепостной стены дюжина моряков занималась гимнастикой. Обнаженные по пояс, они весело и шумно делали упражнения, размахивали руками, приседали, подпрыгивали, многие обтирались снегом, и от их порозовевших тел исходил легкий пар.

В этом году зима, необычно для Крыма, слишком рано вступила в свои права. Пасмурное серое небо нависло над Балаклавой толстой мешковиной хмурых туч, они выползали из-за хребта горы, на вершине которой укрепились немцы, выползали одна за другой и, казалось, опускались до самого низа долины, покрывая серой мутью полуразрушенный город. Редкий дым уныло клубился над крышами еще уцелевших домов. А с моря доносился гудящий рев шторма, густой и монотонный, чем-то похожий на артиллерийскую канонаду.

Артиллерийская канонада, стрельба, трескотня автоматов и пулеметов, гулкие разрывы бомб долго звучали в ее ушах. Перед Новым годом гитлеровцы предприняли очередную попытку прорваться в Севастополь на этом участке обороны. Но севастопольцы устояли. И здесь, в Балаклаве, немцы не продвинулись ни на метр, как и штормовому морю не удалось одолеть прибрежные скалы. Бесконечные ряды серо-зеленых волн, своим цветом схожие с немецкими шинелями, с дикой яростью, одна за другой, бросались на потемневшие бурые каменные откосы, на рыжие гранитные скалы. Но преодолеть их не хватало сил. И они с грохотом разбивались, фонтаном взлетали вверх и с брызгами и белой пеной падали вниз, уступая место очередной грозно атакующей волне.

Вместе с грохотом волн от моря несло соленым ветром и сырым туманом. С приходом холодов наступало то зимнее время, когда ласковое Черное море внезапно теряло свой привычный облик, привычные светло-зеленоватые, лазурные и глубокие ультрамариновые краски и становилось черным и угрюмо свирепым.

– Наши высадились в Крыму!

Мимо пробежал посыльный из штаба, непонятно почему веселый и радостный. Размахивая руками, он громко повторял:

– Наши высадились в Крыму!

«А где мы? На Кавказе, что ли?» – Сталина грустно усмехнулась, окутанная своими невеселыми думами. Но одно слово «высадились» как-то внезапно заставило ее насторожиться. Вокруг произошла какая-то перемена. Моряки, которые обтирались снегом и занимались гимнастикой, вдруг стали подпрыгивать и веселиться. Из каземата выскочил Костя Чернышов, в полосатой морской тельняшке, крупный, как медведь, с трофейным немецким автоматом в руках стал палить очередями в небо, в сторону вершины горы, где укрепились немцы. За ним стали салютовать и другие бойцы.

– Наши высадились в Крыму!

– Десант в Феодосии!

Сталина встрепенулась как птица. Десант в Феодосии? Неужели правда? Вот это да! Серый пасмурный день сразу превратился в сияющий, праздничный. Новогодний день засверкал новыми красками. Недавняя обреченность растаяла, как туман, и надежда, как солнце за облаками, вселяла уверенность, порождала в сердце светлую веру в то, что самое главное, самое важное в ее жизни еще впереди. И жизнь обретала торжественную радость. Снег вокруг заискрился блестками. Слезы грусти превратились в слезы радости. Она их не стыдилась, не стирала со щек кулаком. Губы расплылись в улыбке, она повторяла и повторяла как заклинание:

– Десант в Феодосии! Десант в Феодосии!

В эти минуты ей открывалась великая военная тайна. Сталина выучила наизусть единственное письмо от Алексея, которое привез из Новороссийска сам Дмитрий Васильевич Красиков. Как сказала тогда ей баба Хана, вручая письмо, что «главный спортивный начальник» строго наказывал «передать письмо лично в руки, о нем никому не говорить и никому не показывать». Тогда такая секретность удивила Сталину. А теперь, только теперь она поняла. Все поняла! Алеша намеками раскрывал военную тайну, а она и не догадывалась. Он писал, что «с друзьями придет пешим ходом в родной город, что они победно встретятся!» Слова «пешим ходом» были подчеркнуты. Она часто над этим задумывалась, но понять скрытый смысл не могла. А Алеша прямым текстом говорил о предстоящем десанте в его родную Феодосию! Что готовится помощь осажденному Севастополю не с моря, а с суши, и он придет «пешим ходом», придет в Севастополь, и они с ней «победно встретятся»!

Сталина зажмурилась, и в памяти стали воскресать приятные моменты сна, когда Алеша тянулся к ней, обнимал и все пытался поцеловать… Сон-то в руку! Сон вещий! Алеша там, в Феодосии! Она улыбалась сквозь слезы. Алеша там, среди десантников! Он жив! Жив! Родной мой! Милый! И мы встретимся… Обязательно встретимся!

6

Эриха фон Манштейна подняли на рассвете.

Командующий 11‑й немецкой армией долго не мог заснуть. Одолевали мрачные мысли. Рождество заканчивается, а он так и не выполнил своего обещания фюреру – взять Севастополь. Взять и на этот раз не удалось. Два месяца топчутся у стен морской крепости. Очередной штурм, который так тщательно подготавливали, захлебнулся. А это ничего хорошего ему, как командующему армией, не предвещало. В группе Север за невзятие Ленинграда уже отстранены и сняты со своих высоких постов многие боевые и заслуженные генералы.

– Герр, генерал! Герр, генерал!

Манштейн с трудом разнял свинцовые веки. По взволнованному голосу адъютанта обер-лейтенанта Шпехта, обычно бодрого и неунывающего, Манштейн сквозь пелену сна, нутром солдата уже почувствовал, что произошло что-то важное. Он знал, что адъютант по пустякам тревожить не станет. И дурное предчувствие, которое досаждало ему ночью, обретало реальное воплощение.

– Что?

– Русский десант в Феодосии!

Одеяло вместе с остатками сна отлетели прочь. Генерал мысленно чертыхнулся. За окном наступал серый холодный новогодний рассвет. Генерал мысленно увидел перед собой карту Восточного Крыма. Потеря Феодосии грозит потерей всего Керченского полуострова. Боксерский удар, сильный и точный, прямо в солнечное сплетение!

В штабе армии уже находились его подчиненные.

Вокруг стола, на котором была разостлана карта Восточного Крыма. Стояли высшие чины армии, стояли молча, уперев свои взгляды в черный кружок на берегу залива с названием Феодосия. Невозмутимый и обычно спокойный и выдержанный полковник Веллер, начальник штаба, сосредоточенно рассматривал карту и хмурился. Полковник Буссе, невысокого роста, плотный, с крупной головой, барабанил пальцами по краю стола и мысленно прикидывал, какие воинские части ближе всех находятся к Феодосии. А начальник тыла полковник Гаук, высокий, узкоплечий, поправив очки, застыл с раскрытым блокнотом в руке, готовый записать приказ командующего. Полковник Хорст, начальник разведки, высокий и надменно-самоуверенный, стоял с опущенной головой и нервно покусывая губу. Барон Рихтгофен, командующий 8‑м авиакорпусом, тихо переговаривался со своим начальником штаба полковником Кристом. Один Родель, тучный баварец, представитель клана эсэсовцев, хитро усмехался. Каждый понимал, что произошло невероятное. Высадка крупного десанта в Феодосии, в дополнение к десанту в Керчи, перечеркнула все усилия армии взять Севастополь штурмом.

– Как такое могло произойти? – генерал пальцем указал на карте на Феодосию и сделал нажим на слове «такое». – Как могли такое прозевать?

Этот вопрос Манштейн адресовал в первую очередь полковнику Хорсту, начальнику разведки. Высокий и самоуверенный Хорст, гордившийся своими подчиненными, Хорст, который, как он постоянно утверждал, что «покрыл весь Крым агентурной сетью», который знал по фамилиям командиров любого участка обороны Севастополя, стоял столбом и молча выслушивал командующего, поджав сухие узкие губы.

– Не одна паршивая лодчонка, а целая эскадра! Эскадра! Два крейсера, три эсминца, два тральщика, двенадцать торпедных катеров, а с ними два десятка крупных транспортных судов, да еще рыбачьи сейнеры, самоходные шаланды и баржи, баржи на буксире, – читал Манштейн по донесению, – и всю эту эскадру, этот караван судов не увидеть, не заметить в открытом море?! Не заметить, что движется эта эскадра не куда-нибудь на глухое и дикое побережье, а прямо в крупный и стратегически важный порт? Куда смотрела наземная и воздушная разведка?

Полковник Хорст хмуро молчал. Час назад начальник разведки сам задавал эти же вопросы своим подчиненным, задавал более резко и с добавлением отборных ругательств. Те ничего вразумительного не могли ответить, как и он сейчас ничего не мог сказать в свое оправдание.

Эти же вопросы командующий адресовал и Роделю, который имел свою агентурную сеть и разведку. Эсэсовец лишь грустно и виновато пожал плечами.

– Понятно и без слов, – произнес командующий.

Манштейн хмуро смотрел на оперативную карту и видел то, что офицеры штаба лишь смутно чувствовали. Мысли, как молнии, одна опаснее другой, проносились в его голове. Надо немедленно принимать меры! Он увидел неотвратимую опасность, которая каменной громадой нависла над его армией, все основные силы которой брошены на штурм Севастополя, а за спиной почти никого. Дороги от Феодосии – шоссейная и железнодорожная, – ведут на север, к Перекопу. Не дай бог, если русские устремятся на север, к Джанкою. Всего каких-то пару сотен километров. Армия окажется отрезанной….

Полгода назад, в первые дни войны, он, Манштейн, тогда командир 56‑го танкового корпуса, именно так и поступил. Стремительный кинжальный рейд от границы от Клайпеды, на восток, в глубь страны, прорезая Прибалтику. Танковый корпус наступал без остановки, без передышки, не обращая внимания на то, успевают ли соседи за ним, оставляя позади не только свои, но и русские войска. И это за четыре дня войны! Танковый корпус преодолел, сметая заслоны и ломая отчаянное сопротивление, почти три сотни километров! Ранним утром 26 июня танки корпуса вышли к берегу широкой реки Двина у города Двинска и сходу захватили оба крупных стратегических моста. Русские не успели их взорвать…

Все эти приятные воспоминания пронеслись в его голове. Надо немедленно что-то предпринимать. И мысль остановилась на авиации. Сейчас только авиация способна быстро отреагировать, нанести удары по русскому десанту. Манштейн посмотрел на барона фон Рихтгофена, командующего 8‑м авиационным корпусом, отважного летчика, который сам часто летал и руководил полетами своих эскадрилий.

– Обстановка критическая, – сухо и властно сказал ему Манштейн. – Надо помешать высадке войск. Сколько самолетов могут подняться в воздух?

– Сто пять, гер генерал!

– Это хорошо, – и Манштейн приказным тоном добавил: – Все крылья, какие сейчас есть, направить сюда!

Он указал на Феодосию.

– Яволь! – Барон откозырнул и вместе со своим начальником штаба полковником Кристом направился к выходу из кабинета.

Манштейн действовал быстро, понимая важность момента.

– Передайте генералу Шпонеку мой приказ: заблокировать десант и не позволить ему продвигаться вглубь. Всеми силами удерживать Керченский полуостров! Окажем всемерную поддержку всеми имеющимися средствами. Повторяю: всеми силами удержать Керченский полуостров!

Потом он, не отдавая приказа о прекращении штурма Севастополя, спросил начальника штаба:

– Что осталось в резерве?

– Одна дивизия, – полковник Веллер назвал ее номер, – и две румынские бригады.

– И все?

– Все, – ответил Веллер, – не считая отдельных вспомогательных частей.

– Какое положение в пятьдесят четвертом корпусе?

– Пятьдесят четвертый армейский корпус понес большие потери, и его полки, прекратив наступление, по вашему приказу, отходят с захваченных позиций ввиду сложности рельефа и неудобства для обороны.

– А тридцатый корпус?

– У него положение лучше. Он успешно удерживает занятые позиции. Сто семьдесят вторая дивизия во втором эшелоне.

– Снять у тридцатого корпуса сто семидесятую вторую дивизию и вместе с румынскими бригадами немедленно направить ее на Керченский полуостров, к Феодосии, в подчинение генералу Шпонеку, – приказал Манштейн и посмотрел на начальника тыла. – А вам, полковник, обеспечить быструю переброску этих войск и, главное, боеприпасов!

Вошел дежурный офицер связи:

– Разрешите, герр генерал?

– Слушаю! – Манштейн, а за ним и все офицеры штаба повернулись к связисту.

– Только что получено срочное донесение от генерала фон Шпонека. Читаю, – офицер уставился в текст. – Положение корпуса катастрофическое. Феодосию удержать не сможем, идут уличные бои. Противник наращивает силы, идет высадка новых полков в порту. Противник активно атакует. Мы долго продержаться не сможем.

– Сообщите Шпонеку, чтобы всеми силами удерживал Керченский полуостров! Не давал русским развивать успех! На помощь перебрасываем дивизию и две румынские бригады.

Командующий армией задумчиво прошелся по просторной комнате, которая еще недавно была кабинетом председателя крупного и богатого крымского колхоза. Манштейн знал, что эсэсовец Родель, грубоватый и хитрый баварец, наверняка уже успел обо всем доложить в Берлин. И каждое слово Манштейна, каждый его приказ будут обсуждаться и взвешиваться там, в столице рейха.

В 10 часов утра пришло новое, еще более тревожное донесение генерала Шпонека: генерал Гимме, командир 46‑й дивизией, не смог удержать Керчь, и его полки отступают; положение безнадежное. Русский десант смог полностью овладел Феодосией, в порту идет постоянная выгрузка новых полков, они сходу вступают в бой и продвигаются в глубь полуострова. В данный момент уже идут упорные бои под Владиславовкой. Ввиду создавшегося критического положения он, генерал Шпонек, вынужден отдать приказ своим войскам оставить Керченский полуостров.

Маштейн мысленно чертыхнулся. От Владиславовки железная дорога идет прямо на север, минуя Севастополь и Симферополь, отрезая и блокируя его 11‑ю армию.

– Запрещаю покидать Керченский полуостров! За-пре-ща-ю! – Манштейн ударил кулаком по столу. – Запрещаю! Удерживать полуостров всеми силами! Так и передайте! Удерживать! На помощь идут дивизия и две румынские бригады. Докладывать мне через каждый час о положении дел!

Манштейн негодовал. Как граф Шпонек мог самостоятельно, без согласования, принять такое решение? Как? Струсил? Он не ожидал от него, бравого и заслуженного генерала, такого. Никак не ожидал. Спасал свою задницу от русских штыков? И еще в голове пронеслась обжигающая мысль, что за отвод войск с Керченского полуострова отвечать перед фюрером придется ему, Эриху фон Манштейну, а не графу Шпонеку. Он, командующий армией, лично несет полную ответственность за весь Крым.

Критическая обстановка требовала от него принятия быстрых и решительных мер. И в то же время в глубине души пронеслось спасительное понимание, что внезапный русский десант в Феодосию, особенно самовольное бегство Шпонека с полуострова, отводит от него, от Манштейна, гнев фюрера за неудачи под Севастополем, за долгое топтание перед этой морской крепостью.

Выдержав паузу, Манштейн громко и властно произнес:

– За самовольное отступление, что привело к фактической потере стратегически важного Керченского полуострова, отстраняю генерал-майора фон Шпонека от командования сорок вторым армейским корпусом! Это первое. И второе! – Манштейн на минуту задумался. – Где генерал Маттенклотт?

– Генерал-майор Маттенклотт в штабе своей дивизии, – сухо, как обычно, доложил полковник Веллер.

– Командира сто семьдесят второй пехотной дивизии генерал-майора Маттенклотта назначаю командиром сорок второго армейского корпуса, – приказал Манштейн. – К командованию корпусом приступить немедленно!

Дав еще несколько распоряжений и поручений, Манштейн отпустил подчиненных.

– А вас прошу остаться, – сказал он начальнику разведки Хорсту и эсэсовцу Роделю.

Когда они остались втроем, Манштейн задал вопрос, который его тревожил с утра, с момента получения известия о высадке морского десанта в Феодосии. Он спросил, обращаясь к ним обоим:

– Меня беспокоит судьба Гюнтера фон Штейнгарта. Как вы думаете, господа офицеры, где, по вашему мнению, сейчас может находиться генерал-лейтенант Генерального штаба?

Мысленно командующий назвал Штейнгарта «берлинским коршуном», но вслух произнес его полный титул.

– Из Берлина уже спрашивали о нем.

– Как вам известно, герр генерал, Гюнтер фон Штейнгарт вместе с племянником и адъютантом неделю назад отбыл в Феодосию, – доложил начальник разведки. – И как он заявил перед отъездом, всего на три-четыре дня.

– Но он увез папку с важными документами. – добавил Родель.

– Я это и имею в виду, – озабоченно произнес командующий, – с ним документы строгой секретности, и еще его племянник, который многое знает, чего другим знать не положено.

– По нашим данным, – Родель сделал акцент на слова «по нашим данным», подчеркивая, что эсэсовцы имеют свои источники информации, – у генерала Вильгельма Гюнтера фон Штейнгарта в Феодосии имеется то ли дальняя родственница из зажиточной семьи немецких колонистов, поселившихся в Крыму еще в прошлом веке, то ли любовница. Он встречался и сблизился с ней еще двадцать лет тому назад, когда германские войска оккупировали Крым.

– Весьма интересно, – усмехнулся Манштейн. – Теперь понятно, почему он так торопился в Феодосию!

– По нашим уточненным данным, – Хорст тоже сделал упор на слова «уточненным данным», – генерал-лейтенант не задержался в Феодосии, а с охраной выехал в Керчь к генералу Шпонеку. Но в Феодосии остался его племянник.

– По нашим данным, – произнес Родель, – получив известие о высадке десанта южнее Керчи, фон Штейнгарт на легковом автомобиле и под охраной мотоциклистов ночью выехал в Феодосию.

– У него с собой папка с секретными документами, на которых стоит гриф «Секрет государственной важности» и гриф «Совершенно секретно».

– Именно это меня и беспокоит. Мне нужны точные сведения о том, где сейчас находится Штейнгарт, – командующий, сделав паузу, продолжил: – Приказываю вам принять все возможные и невозможные меры, чтобы обезопасить генерала. Не жалейте средств. Задействуйте всю агентуру! Но главное, помогите ему и его племяннику выбраться оттуда, из огненного пекла, и прибыть сюда, в штаб армии. Папка с важными секретными документами не должна попасть в руки врага!

7

Гитлер был взбешен, когда получил известие о внезапной высадке крупного морского десанта в порту Феодосии и потере Керченского полуострова. Командир дислоцированного в Крыму 42‑го корпуса генерал граф Шпонек был немедленно снят с должности, отозван в Берлин и предан суду военного трибунала.

Председательствовал на заседании трибунала Герман Геринг.

Судебное разбирательство было кратким и больше походило на расправу. Генерал-лейтенант граф Шпонек был лишен всех званий, орденов и наград и приговорен к смертной казни.

Но приговор сразу не был приведен исполнение. Графа посадили в камеру смертников. А спустя некоторое время смертная казнь была заменена пожизненным заключением в крепости.

Глава вторая

1

Алексей Громов нахлобучил шапку и поднял воротник бушлата. С моря дул злой, пронизывающий насквозь, ветер. Зима выдалась необычно холодной для Крыма, снежной и морозной.

Он стоял в развалинах своей комнаты. В том, что осталось от нее и от всего дома. Стоял растерянный и отрешенный, веря и не веря своим глазам. Командир разведывательной группы специального назначения лейтенант морской пехоты Вадим Серебров разрешил старшине первой статьи Алексею Громову отлучиться всего на один час, чтобы «побыть дома».

– Я по-быстрому! Туда и обратно! – весело ответил Алексей, довольный редко выпадавшей на войне возможностью побыть дома.

Такая возможность была у Громова ровно полгода тому назад, еще в мирное время, в начале июня 1941 года, когда вернулся из Москвы в Севастополь со Всесоюзных соревнований Военно-морского флота по боксу. Поехал в Москву Алексей Громов чемпионом Черноморского флота, а вернулся из столицы чемпионом в среднем весе Военно-морского флота СССР! В Севастополе его чествовали как героя. Командующий Черноморским флотом своим приказом поощрил старшину первой статьи отпуском на неделю домой.

Но Алексей не воспользовался такой возможностью, не побывал дома, не повидался с родными. Он не поехал в Феодосию, хотя она и была рядом. Громов отложил, вернее, отодвинул отпуск домой. Начинались крупные военные учения: совместные маневры Черноморского флота и войск Одесского военного округа.

К этим учениям долго и упорно готовились на всех кораблях. На крейсере «Червона Украина», на котором служил Громов, тоже отрабатывались действия всех служб и подразделений.

Старшина первой статьи Алексей Громов, один из лучших артиллеристов корабля, просто не мог, совесть не позволяла, оставить товарищей по службе в такие ответственные дни. Командир корабля капитан второго ранга Заруба, узнав о таком решении чемпиона – гордости крейсера! – сказал тогда Громову: «Молодец! Правильно решил! – и добавил: – Если маневры пройдут успешно, поедешь к родным в Феодосию не на одну, а на две недели!»

Маневры прошли успешно. Экипаж крейсера «Червона Украина» получил благодарность от командующего Черноморским флотом. На базу в Севастополь пришли в пятницу, а с понедельника 23 июня Алексей должен был отбыть в отпуск. Но в воскресенье, на рассвете 22 июня 1941 года, началась война – немецкие бомбардировщики совершили первый налет на главную базу Черноморского флота. Крейсер «Червона Украина», как и другие боевые корабли, стал отражать внезапное нападение врага…

Война началась совсем не так, как о ней думали, как к ней готовились. Началась не с победного наступления, не на территории врага, а с обороны на своей земле. Фронт стремительно приблизился к Крыму. Прорвав оборону на Перекопе, 11‑я армия вермахта ворвалась на полуостров. В конце октября началась оборона Севастополя.

Прошло всего полгода с начала войны, а сколько уже пришлось ему пережить и испытать!

Более двух лет Алексей не был в родной Феодосии.

Развалины своего дома Алексей Громов увидел издалека. К горлу подкатил комок, перехвативший дыхание. И он, осторожно ступая по земле, как к чему-то опасному, стал подходить к тому месту, где еще недавно стоял их невысокий дом, родной дом, старый, с прогибом крыши от тяжести черепицы.

Теперь его не было.

Уцелела лишь одна стена. Другие стены, сложенные из такого же белого крымского камня, рухнули, а она уцелела. В редких щербинах и выбоинах от пуль и осколков. Сверху вниз перечеркивал выбеленную стену длинный и глубокий темный след. Его прочертила рухнувшая потолочная балка, когда обваливалась крыша. Она как бы отделила прошлое от настоящего.

О прошлой, ушедшей навсегда мирной жизни, ему напоминали крохотные железные гвоздики, вбитые в стену. Ими Алексей прибил на этой стене свои первые спортивные грамоты и дипломы, заработанные на городских и областных соревнованиях по боксу. Грамоты и дипломы пропали. Лишь сиротливо, черными точками, торчали шляпки гвоздиков.

Уцелел кусок географической карты. Карту приклеил Алексей еще в шестом классе столярным клеем, за что ему тогда крепко досталось от деда. Жив ли он? В городском штабе Алексей узнал, что его дед, Степан Александрович Громов, ушел в крымские горные леса с партизанским отрядом, который возглавил подполковник Сергеев, начальник городского отдела милиции.

Алексей хорошо знал Сергеева. Именно он, дядя Костя, тогда еще капитан Константин Петрович, привел Алексея, ершистого подростка, росшего без отца, в секцию бокса. Приехал за ним на своей милицейской машине и из этого дома повез в порт, в Клуб моряков, заставил тренироваться. И следил, чтобы Алексей не отлынивал, не пропускал тренировки…

А о настоящем времени говорила пустая часть стены, которая была за рваным следом. Война расписалась на ней щербатыми следами от осколков и пуль. По степени разрушения Громов определил, что в дом угодил крупный снаряд. Один из тех, которые посылали в город пушки главного калибра наших боевых кораблей, приплывших штурмовать Феодосию. Громов видел, что снаряды легли кучно. Артиллерийским корабельным огнем снесли не только его дом, но и соседние. Почти вся улица лежала перед ним в горестных руинах. И щемящее чувство обиды, что невольно пострадали от своих же, а не от немцев, сдавило его грудь. Никогда не думал, что такое могло случиться.

Алексей прошелся по развалинам своего дома. Под подошвами флотских ботинок захрустела черепица. Он остановился. Жалко было давить черепицу. Она может еще пригодиться. Надо только разобрать завал, отсортировать, выбрать целую черепицу. Он так подумал и тут же грустно усмехнулся. Когда и кто это будет делать? Разбирать завал и сортировать черепицу? Дед – в партизанах. А мама… Марию Игнатьевну немцы арестовали еще месяц назад и, как ему рассказали, увезли с другими арестованными в концентрационный лагерь, расположенный где-то под Симферополем на картофельном поле.

Вот и все… Ни дома, ни родных.

Эти месяцы, проведенные на войне, Громов чувствовал себя свободно и страха смерти не ощущал. Его молодое сердце было переполнено жизненной силой, сознание укрепляло уверенность в справедливости борьбы, которую вел народ. И это служило ему спасением от переживаний. Но сейчас он вдруг почувствовал себя беспомощным и одиноким. Дом, в котором Алексей жил с детства, лежал в развалинах. Раскрошенный в щебень и мусор, убитый и умерший, продуваемый стылым ветром, он тихо печалился. Безлюдье студило его душу.

Старое абрикосовое дерево, которое росло около дома, уцелело, но пострадало. Беспомощно свисала и тихо качалась крупная ветка, подрубленная осколком. Громов помнил, как в детстве лазил на нее и тянулся к спелым оранжевым абрикосам.

Он задумчиво стоял у этого дерева своего детства. Онемевшее сердце его было переполнено печалью и горечью утраты. Уцелели две вишни у снесенного забора. Голые фруктовые деревья замерли до весны, и безучастно шевелили ветвями под напором ветра.

Ветер дул с моря, донося кислые запахи гари.

В порту, около маяка, вторые сутки горело полузатонувшее крупное транспортное судно. Густой черный дым стлался над серыми волнами, которые торопливо бежали к берегу.

Второй куст серо-бурого дыма поднимался над заливом напротив городского пляжа. Горел большой пароход «Жорес». В него во время высадки десанта угодили две авиационные бомбы и несколько снарядов. Он почти весь ушел под воду, завалившись на корму и на правый бок, задрав над морем острый металлический нос. Из огня и густого дыма косо торчала мачта, на которой ветер трепал порванный и побитый осколками красный флаг. Пароход, как живой, нервно вздрагивал, и из его нутра выплескивались наружу языки огня. В трюме взрывались военные грузы.

Крупный пожар бушевал на окраине города на каком-то немецком складе под Лысой горой.

Было несколько и других мелких пожаров в городе, но эти три, окутанные дымом крупные очаги пожаров, создавали тот треугольник, который помогал немецким летчикам хорошо ориентироваться с воздуха даже при плохой видимости. И они этим успешно пользовались. Немецкие самолеты безнаказанно кружили над городом и методично, не торопясь, сбрасывали смертоносный груз. Они нещадно, днем и ночью бомбили порт и жилые кварталы Феодосии.

Зимний день набирал силу, стало светлее, чем было. Зимнее солнце, спрятанное за серыми тучами, поднялось выше и посылало теплый свет на продрогшую землю. Со стороны дороги на Старый Крым глухо доносилась артиллерийская канонада. Далекий голос пушек нарушал грустное безмолвие развалин и был справедливым ответным действием за поругание мирной жизни. Громов знал, что там наши передовые части стараются сбить окопавшихся немцев, успевших организовать оборону и погнать их дальше.

Алексей вслушался в пушечную канонаду и опытным слухом корабельного артиллериста невольно определил, что больше стреляют немецкие пушки, чем наши. «Но все равно наступают наши, а немцы только огрызаются, поджимают хвост! – зло усмехнулся он и подумал о том, что наши топчутся там зря второй день. – Гнать их надо, преследовать в упор и бить огнем по пяткам!»

Но, видимо, на передовой не все так просто и легко получалось, как хотелось десантникам.

В глухой рокот далекой артиллерийской канонады резко вплелся прерывистый гул немецких бомбардировщиков. Алексей хмуро посмотрел на небо, затянутое серыми тучами. Самолетов не было видно, они летели выше туч. «“Юнкерсы”,– по звуку определил моряк. – С утра уже второй налет. Аэродром у немцев где-то поблизости в Крыму».

Из района порта и центра города донеслись звенящие выстрелы зенитных пушек и торопливая стрекотня спаренных пулеметов. Но огонь был явно слабоват. Послышались гулкие взрывы. «Юнкерсы» кружили над портом и городом. Бояться им некого. Наших самолетов в небе над Феодосией не было. На Керченском полуострове еще не успели создать даже полевого аэродрома. А редкий огонь зениток и пулеметов немецких летчиков особенно не страшил.

Утром, когда был первый налет, Алексей Громов находился около порта. На углу Итальянской улицы стояла зенитная установка. Длинный ствол угрожающе смотрел в небо. У лафета находились артиллеристы. Одни сидели, другие стояли. Нервно курили, поглядывая на небо. Определяли место, куда упадет очередная бомба.

– Почему прохлаждаетесь, не открываете огня? – зло спросил Громов, с неприязнью оглядывая зенитчиков. – Чего ждете?

– А чем вести огонь? – пожилой сержант в шапке-ушанке длинно выругался. – Ни одного снаряда нету!

– Как же в десант пошли и без боезапаса?

– Вот так и пошли, как начальство задумало. Мы с орудиями на одном корабле, а снаряды на другом, чтобы в случае чего, значит, дружно всем не взлететь и в море не потопиться.

– Понятно, – сказал Алексей понимающе.

– А нам не очень понятна такая арифметика, – сержант снова длинно выругался. – Не война, а сплошной цирк с фокусами!

Его поддержал высокий узколицый зенитчик, выплевывая окурок:

– Мы вот успели под пулями в порту высадиться с орудием, а наши ящики со снарядами полным комплектом остались в море, на потопленном «Жоресе». Слышишь, как они там бесполезно рвутся? А нам чем воевать прикажете? Сидим тут без дела как американские наблюдатели.

Алексей смотрел на хмурое небо, на низкие тучи, смотрел с неприязнью, словно они были виновником всех неприятностей. И вслушивался в разрывы бомб. По звуку определял, куда угодила очередная бомба. Этому он научился еще в первые месяцы войны в Севастополе. Если бомба попадала в порт, то взрыв был ровным, раскатистым, если бомба шлепалась в воду залива, он был звеняще гулким, а когда падала на прибрежные кварталы, то ее взрыв сопровождался звонкой трескотней. То разлетались осколки черепицы. Большинство домов в Феодосии издавна покрыты плотной тяжелой черепицей, сделанной из глины и обожженной в печах, как делают кирпичи. Сорванная с крыш взрывной волной черепица с огромной силой шлепалась об асфальт, и ее осколки веером разлетались во все стороны.

– Вот зараза гадкая! – ругался Григорий Артавкин, пиная носком флотского ботинка черепичные осколки. – Мразь! Разрывается, как граната, проклятая черепица!

Бомбежка продолжалась.

От взрывов тяжелых бомб земля под ногами Алексея глухо и нервно вздрагивала. Держа автомат на взводе, он прислонился к дереву своего детства и чувствовал спиной, как ствол тоже вздрагивал от каждого разрыва.

К разрывам авиационных бомб, торопливым выстрелам зениток и тревожным очередям спаренных пулеметов добавились одиночные винтовочные выстрелы и отрывистые очереди автоматов. Алексей Громов знал, что город взят, но он еще полностью не очищен от врагов. Отдельные гитлеровцы или их небольшие группы, которые не успели или не смогли убежать из города, затаившись на чердаках и в подвалах домов, в минуты бомбежки вылезали из своих убежищ и стреляли по десантникам. Наряды моряков и пехотинцев в это время, в грохоте бомбежки, специально направлялись прочесывать улицы Феодосии, и в разных местах завязывались короткие вспышки боев.

Передвигаться в эти минуты по улицам было небезопасно. Алексей решил напрасно не рисковать, не соваться под пули и осколки и переждать бомбежку в развалинах своего дома.

Он стоял, прижавшись спиной к старому абрикосовому дереву, и мысленно возвращался в свое недавнее прошлое. Алексей смотрел в даль переулка, где возвышался остов двухэтажного здания, сложенного из местного камня. От дома остались одни обугленные стены. В этом доме, пустовавшем и заброшенном, в полутемном чердаке мальчишки с его улицы устроили свою тайную «кают-компанию». Чувствовали себя взрослыми, курили, играли в карты. Даже иногда и вино распивали.

Громов грустно усмехнулся. Каким же он был тогда глупым и несмышленым! На чердаке Алексей попал в кабалу по «карточному долгу» к опасному рецидивисту по кличке Грифт, и его феодосийским дружкам Филину и Кияну. И чтобы «отработать» денежный долг, чуть было не совершил преступление.

Грифт нацелился ограбить дом известного художника Шнайдера, похитить несколько картин. В доме жила вдова с дочерью. Художник недавно умер, он поехал в творческую командировку в Среднюю Азию, а из Бухары пришло известите, что его укусила ядовитая змея. В доме Шнайдера кроме его собственных картин были ценные полотна западных живописцев и работа самого Айвазовского, единственный в мире эскиз к картине «Торжество Феодосии». Сама картина сгорела еще в 1905 году при пожаре в здании городской мэрии. Для выполнения своего преступного плана он и привлек подростка.

Алексей был вхож в дом художника. Он с первого класса дружил с его дочерью Ларой. Этим и решил воспользоваться Грифт, залетный гастролер. Он заставил Алексея сходить в дом художника, быть внимательным «как разведчик морских пиратов», все запомнить, особенно, в какой комнате и на какой стене висят картины.

– Держи язык за зубами, а глаза раскрой пошире! – и дал такой подзатыльник, что Алексей еле устоял на ногах. – Топай и помни: череп и кости!

Алексей сходил в гости к Ларе. Она его чаем угостила, они мило поболтали. А когда Алексей вернулся, Грифт сунул ему в руки карандаш и лист бумаги:

– Рисуй план хаты!

Киян и Филин встали за спиной. Попробуй возразить, так тут же и прибьют. Алексей дрожащей рукой стал рисовать вход в дом через террасу, кухню, комнаты… Он только теперь начал осознавать, какой ценой расплачивается за карточный долг.

– Где висят эти картинки?

Грифт показал вырезанные из журнала цветные репродукции. Алексей сразу узнал их. То были картины французских экспрессионистов и эскиз Айвазовского к полотну «Торжество Феодосии».

– Там. Там много их, разных.

– Где висят эти? – Киян сунул кулаком под ребро.

– Больно! Ты чего?

– Показывай и не темни!

– Дай припомнить…

– Дать? Сейчас так дам по рогам, что враз копыта откинешь, – пригрозил Киян.

Алексей ткнул карандашом в гостиную, показывая, где висели картины:

– Вот тут… Обе.

– Наводка что надо! – Грифт сразу стал добрым и веселым, довольно потер ладони. – Живем, братва! За эти вшивые картинки знающий человек кучу бумажек отвалит!

Киян и Филин на иллюстрацию из журнала смотрели так, словно перед ними уже лежала куча денег. А Алексею стало не по себе. Острое чувство вины, словно раскаленные угли, жгло его изнутри. Из-за каких-то жалких рублей, позорного долга, он открыл дорогу в дом к хорошим людям.

– Хату берем сегодня! – властно сказал Грифт, пряча в карман брюк цветные вырезки из журнала.

– Почему про телефон зажилил? – Киян набросился на Алексея. – Я сам провода видел?

Грифт жестко, словно у него были не пальцы, а щипцы, схватил Алексея за ухо и нагнул к нарисованному плану дома:

– Где аппаратик?

Алексей взвыл от боли. Торопливо ткнул пальцем в гостиную:

– Здесь… У окна телефон! Больно!.. Вы ж… не спрашивали… Отпустите!

– Киян, как заскочим, сразу отрезай телефон, – приказал Грифт.

– Бу сделано!

– А если скачок сорвется, то знайте, никого не пощажу! – пригрозил Грифт, глядя в упор на Алексея. – Череп и кости!

Умирать Алексею не хотелось. И идти на кражу – тоже. Страх за будущее липкой паутиной охватил его всего. Алексей мысленно представил, как Грифт хватает Леру за горло, всовывает ей в рот тряпку…Как луч фонарика скользит по стене, по картинам… Холодная испарина выступила на лбу, вспотели ладони. Все его существо протестовало. Нет! Нет!

– Пей! – Киян приставил к губам Алексея стакан. – Самое лучшее в подвале винсовхоза, с марками. Не дрейфь!

Алексей и сейчас помнит, как он тогда выпил с жадностью до дна, стуча зубами о край стакана.

– Закуси!

Алексей сунул в рот кусок сыра. По телу пошла теплая волна. Страх исчез, появилась надежда. Может быть, в доме художника не спят, опасно будет соваться, и все сорвется…

Потом пили еще. За удачу, за дружбу. Грифт рассказывал смешные истории. Вытащил карты, играли в «очко». Алексею фартило, карты шли в руки, он выигрывал. Вернее, отыгрывал свой долг.

Ночь была темной.

Алексей Громов сейчас, спустя годы, мысленно возвращался в то время, снова ощущал себя подростком и снова переживал напряженно-тревожную ночь. Ночь, ставшую поворотной точкой в его судьбе.

К дому шли разными путями. Алексея сопровождал Киян, чтобы не струсил, не сбежал. Улица была темной и безлюдной. Где-то вдали лениво тявкала собака. Со стороны порта доносился стук вагонных буферов, лязг лебедок, пыхтение паровоза, шум моторов. Работы в порту не прекращались и ночью.

У Алексея комок подкатили к горлу. В порту бригадиром грузчиков работал его отец. В те годы, особенно в Поволжье, была засуха, в полях под жаркими солнечными лучами выгорел хлеб, десятки тысяч людей умирали от голода. В разных странах собирали средства для спасения голодающих. Французский писатель Анатоль Франс пожертвовал свою Нобелевскую премию. Знаменитый норвежский полярный исследователь Фритьоф Нансен создал благотворительную «Организацию Нансена», которая занималась сбором и отправкой продовольствия в Россию. Порт Феодосии стал основным пунктом приема помощи. Пароходы нужно было быстро разгружать и перемещать груз в вагоны. Грузчики работали днем и ночью.

За героический труд порт Феодосии был удостоен самой высокой награды страны – ордена Трудового Красного Знамени. А Ивана Громова и с ним еще нескольких передовиков наградили правительственными грамотами «Листок Трудового Красного Знамени». Эта грамота как память об отце, висит дома в рамке под стеклом. Феодосийский художник Шнайдер рисовал Ивана Громова, и портрет был выставлен в центре города на аллее «Знатные люди Феодосии».

На той бессменной и тяжелой работе в порту отец, в прошлом отважный моряк, и подорвал свое богатырское здоровье… «А его сын, – грустно подумал Алексей, – связался с бандитами и идет грабить квартиру художника».

– Не дрейфь! – Киян больно ткнул кулаком в бок.

На другом конце улицы показались Грифт и Филин.

За каменным забором и в окнах темно. Тусклая лампочка освещала жестяной квадрат с номером дома. Сердце бешено колотилось в груди. Во рту стало сухо. Ноги не слушались. Алексей Громов и сейчас, спустя годы, переживал и осмысливал те минуты своего морального падения и внезапного духовного взлета. Своего отчаянно мужественного поступка, граничившего с подвигом. Откуда нашлись у него силы? Как он решился? Как он, безоружный и беспомощный мальчишка, отважился на такой шаг? Окруженный бандюгами, загнанный в угол, он не пал духом, не дрогнул, и в последние секунды решился на отчаянный поступок, решился, по сути, пожертвовать собой, но не допустить совершения преступления! Алексей и сейчас помнит, как его обожгла и пронзила, словно удар тока, спасительная мысль: «Надо разбудить! У них же телефон! Вызовут милицию!»

– Ты что делаешь, падла? – хрипло заорал Филин.

Но Алексей не думал ни о себе, ни о возможных последствиях. Коротко размахнувшись, он запустил крупный, окатанный морскими волнами голыш в окно дома. С гулким треском разлетелось толстое стекло, и тут же Алексей получил сзади сильный удар в ухо. Отлетел в сторону и, падая, увидел краем глаза, как в доме вспыхнул электрический свет.

– Падла! Паскуда!

Его били все трое. Яростно, безжалостно, торопливо. А он молчал, только закрывал голову руками. И чувствовал себя отчаянным героем. Это чувство придавало ему силы терпеливо сносить удары…

Залаяли соседские собаки. Захлопали двери, послышались взволнованные людские голоса. Кто-то из соседей выбежал на улицу.

– Держи хулиганов!

– Атанда! – подал команду Грифт. – Врассыпную!

Он и Киян успели убежать. Задержали Филина и Алексея, который с трудом поднялся на ноги. Филин тут же выкрутился.

– Это все он, падла! Он камень запустил в окно! Он! Прибить его надо, чтоб не ползал по земле! Мало ему дали! Мало!

Алексей и рта не успел открыть в свое оправдание, как двое мужчин скрутили ему руки. Кто-то влепил подзатыльник. А пожилая соседка воскликнула с негодованием:

– Да он же пьяный! Несет, как из бочки!

Подошла мать Лары и испуганная Лара. В ночной белой сорочке, поверх которой был накинут цветастый халатик, в шлепанцах на босую ногу. Лара с удивлением уставилась на Алексея.

– Алеша… Как же ты смог? Как же мог!.. Ты… Ты!..

Она закрыла лицо ладонями и, никого не стесняясь, заплакала. Потом круто повернулась и пошла в дом.

– В милицию его! – раздались голоса. – Там разберутся!

Алексею было горько и обидно. Слезы сами текли из распухших глаз. Кровоточила разбитая губа, и он ощущал солоноватый привкус крови. Подталкивая в спину, его повели в милицию. Не отпускали и Филина, хотя тот и пытался ускользнуть. Его задержали как свидетеля. А о том, что он бил ногами лежачего, никто не вспоминал.

В милиции разговор был коротким. Алексея никто не хотел слушать, хотя он и не настаивал. Он никого не назвал, никого не выдал. Мужественно спасал своих дружков, беря всю вину на себя. Надеялся с мальчишеской наивностью, что это ему зачтется, блатные оценят его благородный поступок.

Филина вскоре отпустили, и, уходя, он пригрозил Алексею, показав сжатый кулак.

Дежурный старшина, крупный телом, с запорожскими усами, обходительно разговаривал с матерью Лары, обещая «довести дело до конца» и примерно наказать злостного хулигана.

– О результатах, гражданка Шнайдер, мы вам обязательно сообщим.

Алексей сидел в углу на табуретке, избитый, взъерошенный, глотая слезы. Сидел, понуро опустив голову, сгорбившись, и со стороны выглядел не отчаянным хулиганом, каким его представляли, а жалким птенцом, выпавшим из родительского гнезда.

Алексей Громов отчетливо помнил и снова мысленно переживал те неприятно позорные минуты пребывания в милиции. Неизвестно, чем бы все закончилось и как бы повернулась его дальнейшая жизнь, если бы не появился капитан Сергеев, первый заместитель начальника отделения милиции. Он выходил в море вместе с пограничниками, они успешно провели операцию по задержанию шхуны с контрабандным товаром. По дороге домой капитан решил заглянуть в управление. Старшина быстро отрапортовал ему о ночных происшествиях в городе, особо подчеркнул факт задержания молодого хулигана, да к тому же еще и пьяного.

– Из местных, фамилия Громов. Говорят, что батька его был уважаемым человеком.

– Где он? – спросил Сергеев. – В камере?

– Вон в углу хорохорится.

Алексей, услышав знакомый голос, опустил голову еще ниже. В командирской милицейской форме перед ним стоял дядя Костя, друг отца, который некогда часто бывал у них дома. Алексей не раз слышал от деда, что «Костя в гору пошел» и стал знатным начальником в милиции.

– Протокол составили?

– Как положено, товарищ капитан! Чистый малолетний преступник!

– Завтра разберемся, а сейчас парня забираю с собой, – сказал Сергеев и повернулся к Алексею. – А ну-ка, Алексей Иванович Громов, прошу следовать за мной!

Алексей, не поднимая головы и горько всхлипывая, встал и понуро пошел за Сергеевым к выходу. У подъезда стоял легковой автомобиль.

– Садись, Алексей Иванович, – строгим голосом сказал капитан и повелел шоферу ехать на Карантин. – Доставлю тебя к деду и матери, и там разберемся, как ты до такого опустился. Они, понимаешь, трудятся в поте лица, как все сознательные граждане страны, рубли зарабатывают, чтобы тебя одеть и накормить, а ты шкодничаешь, как самый паршивый кот!

– Совсем не шкодничал я, дядя Костя…

– А кто тогда окно раскокал?

– Так надо было..

– Надо? – удивился Сергеев.

– Ага…

– Чушь городишь, Лешка!

– Так надо было, – упрямо повторил Алексей.

– Ну, если так, тогда другое дело, – с усмешкой сказал Сергеев, – Сейчас разберемся.

Машина быстро мчалась по ночному городу. Лучи фар выхватывали из темноты очертания домов, заборов, деревьев, но теперь они казались иными, особенными.

Перед домом, когда вышли из машины и зашли и во двор, Алексей схватил капитана за руку.

– Что это, дядя Костя?

В предрассветной темноте было видно, что двери дома распахнуты настежь. Алексей помнил хорошо, что уходя, он дверь закрывал на ключ.

– Родители дома? – спросил Сергеев.

– В ночной смене… – ответил Алексей, предчувствуя что-то недоброе.

– Пошли, – сказал капитан и, не ожидая ответа, направился к распахнутым дверям дома.

Алексей с бьющимся от волнения сердцем поспешил за ним. Было похоже, что в доме побывали чужие люди. А когда включили свет, Алексей замер. В пустом гардеробе не было ни дедушкиного шерстяного костюма, ни зимнего пальто матери, ни его вельветовой синей новой куртки… Даже скатерть со стола унесли.

– Поработали основательно, пока ты шкодничал, – сказал Сергеев, осматривая комнаты. – Заезжие, что ли, появились?

Алексей молчал. Внутри у него все похолодело. На полу валялся «Листок Трудового Красного Знамени» – память об отце. А на стене, где висела грамота, куском древесного угля был нарисован черный череп и скрещенные кости. Такие черепа рисовал Грифт. Алексей смотрел на стену и не верил своим глазам. Как же так? Он их в милиции прикрывал, не выдал, всю вину брал на себя, а они…

– Гады!.. Гады!.. А я им верил! Клялись в дружбе на век…Это их метка!

– Ты их знаешь? – в голосе капитана звучало удивление.

– Да…

Торопливо, глотая концы слов, Алексей рассказал ему все. Про Филина, Кияна и Грифта, про игру в карты, про свой проигрыш, про то, как задумали ограбить дом художника и выкрасть картины, про Лару, про то, как не хотел идти на кражу…

– Выходит, что ты окно разбил с умыслом? Хотел разбудить и предупредить их об опасности?

– Я ж сразу сказал вам, что так надо было.

– И они за это тебя били?

– Все трое…

– Что ж ты мне сразу всю правду не рассказал, а? Эх, голова садовая, сколько времени потеряли! – Сергеев ласково потрепал Алексея по голове. – Поехали назад в милицию!

Чутье подсказывало ему, что Алексей поможет ухватиться за ниточку и взять преступную группу.

В милиции Сергеев провел Алексея в свой кабинет. Вынул из шкафа и разложил перед ним фотографии особо опасных преступников, на которых объявлен всесоюзный розыск.

– Посмотри внимательно! Может, здесь есть твои знакомые?

Алексей посмотрел на фотографии и сразу указал пальцем на одну. С нее смотрел Грифт. Только под носом у него были маленькие усики.

– Это он, дядя Костя! Самый главный! Только без усов.

– Спасибо тебе, Алеша! Его по всему Крыму разыскивают, а он приютился у нас под боком. Как же мы его проворонили?

– Так он на чердаке отсиживался. Даже никакого загара нет на лице, хотя и говорил, что с Северного моря прикатил.

– Моряк, да еще с Северного моря? С севера – это точно, но только из тюрьмы, потому и бледный такой, – капитан положил руку на плечо Алексея. – Это очень опасный преступник. На его совести кровь многих людей и крупные грабежи.

По распоряжению Сергеева к заброшенному дому срочно выехала оперативная машина с работниками уголовного розыска. Но на чердаке никого не нашли. Были перекрыты выезды из города, вокзал и порт. Но все усилия оказались тщетными. Грифта нигде не было. Вместе с ним исчезли Киян и Филин.

Утром Сергеев позвонил на квартиру художника. Матери Лары он рассказал обо всем и добавил, что Алексей Громов совершил мужественный поступок: спас не только ценные картины, но и их жизни…

В дом к Громовым капитан приехал в воскресный день. Вызвал Алексея:

– Поехали со мной!

Алексей, не спрашивая, покорно уселся на мягкое сиденье легковой машины. Сергеев повелел шоферу:

– К Шлюпкину!

Кто такой Шлюпкин, Алексей тогда не знал. Он просто доверял дяде Косте.

Приехали к Клубу моряков. Сергеев повел его во двор, где находился спортивный зал. В продолговатом здании с большими окнами и низким потолком шли тренировочные занятия боксеров. Одни в пухлых перчатках, к удивлению Алексея, дубасили друг друга, другие колотили два длинных мешка, которые свисали с потолка на веревках, третьи прыгали через скакалку, как девчонки.

Навстречу Сергееву вышел плотный рыжеволосый мужчина в синих спортивных шароварах и красной футболке, сквозь которую просматривались крутые мышцы.

– Привет, Константин Петрович! – сказал он, пожимая руку первому заместителю начальника городского отдела милиции. – Привел?

– Вот он, наш герой! – Сергеев ласково подтолкнул Алексея. – Научи-ка его боксерским навыкам, чтобы умел постоять и за себя, и за нашу рабоче-крестьянскую власть. Надо сделать из него человека! А ежели станет отлынивать или пропускать тренировки, сразу докладывай мне. Я сам приму нужные меры!

Сергеев повернулся к Алексею:

– Познакомься, Леша. Это Кирилл Бертольдович Шлюпкин, твой тренер и учитель по боксу. Слушайся его, как отца родного!

– Хорошо, дядя Костя!

Так в его жизнь на долгие годы вошел человек, соединивший в себе русское имя Кирилл с нерусским странным отчеством Бертольдович и морской фамилией Шлюпкин. Боксеры называли его Борисовичем, а за глаза ласково именовали Кир-Бором. Именно благодаря ему и его поддержке Алексей шагнул в загадочно-таинственный мир спорта.

Но путь к его вершинам оказался весьма и весьма тернистым…

Клуб порта и спортивный зал лежали в развалинах. Кир-Бор, Кирилл Бертольдович, его первый тренер и наставник, с первых дней войны ушел добровольцем в армию, где-то воюет…

Очередной порыв ветра, поднимая снежную пыль, хлестнул в лицо моряку, вышибая слезу. Алексей вытер щеку тыльной стороной ладони, стирая слезу и растаявшие снежинки. Грустно усмехнулся. Сердце томило одиночество. Дед в партизанском отряде в горах Крыма, он молодчина. Мама мается в немецком концлагере где-то под Симферополем. Как она там? Жива ли? Скорей бы наши войска наступали, гнали бы немцев из Крыма.

И еще подумал о том, что и крымским немцам досталось. Еще в сентябре в Севастополе среди моряков распространился слух, что всех немцев вывезли в принудительном порядке из Крыма куда-то далеко в тыл страны, вроде бы в Среднюю Азию. Он тогда переживал за Лару Шнайдер и ее мать. Никакие они не враги советской власти. Отец ее, знаменитый художник, слыл патриотом России, а Лара была активной комсомолкой, комсоргом класса. Где они сейчас? Как обустроились в далеком и незнакомом месте? Неужели их выслали в те края Средней Азии, в которых погиб отец Лары? Странное совпадение. Вспомнил банальную присказку о том, что «жизнь бьет ключом и всякий раз по голове». Только тот ключ в руках войны. Вот и его стукнули… И не только его одного. Многим досталось.

Алексей Громов смотрел на уцелевшую стену дома, на уцелевшие темные шляпки гвоздиков и снова вспоминал, как прибивал здесь свои дипломы и грамоты за участие в юношеских городских и областных соревнованиях. Скромные дипломы за третье призовое место в своем весе, за второе, а потом и за первое, грамоты чемпиона города Феодосии, чемпиона Крыма, военно-морской базы Севастополя…

Он смотрел на стену и вспоминал, где висел каждый его диплом и каждая грамота, свидетельства о победных боях на ринге. Нет на стене этих скромных грамот и дипломов, неизвестно куда они делись. Как нет и красивых, с золотым тиснением, дипломов и грамот, завоеванных в Севастополе и в Москве, в которых удостоверялось, что он, Алексей Громов, чемпион Черноморского флота и первая перчатка всех военных флотов Советского Союза. Они покоятся, как и его документы и новенькая парадная форма, которую надевал всего один раз, на дне Северной бухты, в затонувшем крейсере «Червона Украина». Война жирным крестом перечеркнула его жизнь, его спортивные успехи, лишила одним махом отчего дома и поставила вопросительный знак на будущем…

Напуганная бесконечными выстрелами, пальбой зениток и гулкими разрывами авиационных бомб, в соседнем дворе жалостно и тревожно, с завыванием, залаяла собака. Ее поддержали другие псы. В свинцово-сером небе кружила воронья стая, и черные птицы испуганно, громко, неприятно и тоскливо каркали.

2

А Лара, или, как она значилась в паспорте, Леонора Шнайдер, была в Феодосии. Она чудом избежала насильственного выселения немцев из Крыма. А несколько минут назад они чуть не столкнулись лицом к лицу с Алексеем Громовым. Она шла по улице вниз с горки, а он шел торопливо, размашистыми шагами по другой стороне улицы вверх, к своему дому.

Лара его узнала сразу. Она и в толпе из тысячи мужчин узнала бы Алексея сразу. А здесь он шел в привычной зимней форме военных моряков: черный бушлат, черная шапка, черные брюки. С автоматом через плечо. Сердце у Лары гулко ёкнуло в груди. Алеша! Она чуть не выкрикнула его имя. Но в последний миг сдержала себя. Она не могла, она не имела права рисковать, привлекать к себе его внимание. На то у нее имелась веская причина. Своя тайна.

Лара, прикусив губу, молча проводила его долгим взглядом. Он живой! Он здесь, в Феодосии! Высадился с десантом! Она поняла сразу, куда он направлялся. Она только что сама побывала в доме Громовых. И уже за эти тревожные дни не один раз приходила туда. Это она сняла со стены его спортивные дипломы и грамоты, унесла к себе домой, чтобы сохранить. И еще папку с какими-то бумагами. Но до нее в развалинах дома, да и в разрушенных соседских домах, успели побывать другие, шустрые и жадные. Они унесли все, что могло составлять хоть какую-нибудь ценность, особенно продукты и мебель, даже поломанную. Любая щепка сгодится на топливо: зима выдалась суровой. А Алексей еще ничего не знает о том, что дома нет, что там одни развалины, и в его торопливой походке она чувствовала его приподнятое душевное состояние и радостное волнующее ожидание встречи с родным и до мелочей знакомым переулком, со знакомыми с детства местами, с родительским домом.

Лара, прежде чем свернуть на свою улицу, остановилась и посмотрела ему в спину. Они не виделись больше двух лет. Ей почему-то стало грустно, тоскливо. Когда в разлуке много думаешь о близком тебе человеке, то при неожданной встрече ощущаешь некоторую робость и отчужденность. Девушки в ее возрасте всегда ждут чего-то особенного, того, чего не существует в действительности. Она мечтала о встрече с ним, но теперь боялась ее. А вдруг Алексей Громов сам заявится к ней? Встреча таила опасность. От одной такой мысли ей стало жарко.

Пустынная безлюдная улица со старыми деревьями, в основном акациями и тополями, была пропитана запахами моря, которые смешивались с дымом пожарищ. Ветер мел по земле снежную пыль, она завивалась белыми кольцами и оседала в кювете. Холодное солнце сквозь тучи посылало окоченевшему городу свои негреющие лучи.

Издалека, со стороны набережной и порта, вдруг донеслись одиночные выстрелы, а потом и прерывистый треск автоматов. Лара невольно прислушалась. Эти внезапные выстрелы насторожили, вселили тревогу. Ей показалось, что стреляют на ее улице, а может быть, около ее дома.

Лара замедлила шаги. Тревожные мысли, одна страшнее другой, охватили ее. У нее возникло острое чувство, что ей сейчас со всех сторон грозит опасность. Неужели в ее доме что-то произошло? Неужели раскрылась ее тайна? Холодная волна пробежала по телу и отозвалась в душе. Лара открытым ртом глотнула морозный воздух. Виновата во всем будет она, только одна она. Никто ее слушать не будет. А по законам военного времени…

У нее в доме, в подвале, уже третьи сутки скрывался обер-лейтенант Отто Рудольф фон Штейнгарт, единственный племянник генерала Гюнтера фон Штейнгарта. Рудольф сопровождал дядю в качестве адъютанта и прибыл вместе с генералом из столицы рейха в оккупированный немцами Крым. Дальний родственник по линии отца Лары, как оказалось, ее троюродный брат, о существовании которого она раньше никогда не слышала и не знала. Генерал не взял племянника с собой в краткую поездку в Керчь, в опасный прифронтовой город, и велел Рудольфу остаться в Феодосии…

Глава третья

1

СЕКРЕТНАЯ ПАПКА

Гриф: Совершенно секретно

ВЕРХОВНОМУ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ

О ЗАВЕРШЕНИИ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ФЕОДОСИЙСКОЙ ОПЕРАЦИИ

1 января 1942 года 11 час 00 мин.

Исполняя Ваш приказ, докладываем: первая часть плана по овладению Керченским полуостровом выполнена и успешно развивается с нарастающим темпом.

Главный удар, по плану «группа А», нанесен с юга по Феодосии. Впервые в мировой военной практике произведена высадка крупного десанта в порт, занятый противником. Невзирая на сложные погодные условия (мороз и шторм на море) и яростное сопротивление противника, его подавляющее превосходство в авиации, десантные бригады первого броска, невзирая на потери, проявляя мужество и героизм, сломили сопротивление врага, захватили порт и обеспечили высадку главных сил десанта. (Общее командование морскими силами десанта возложено на капитана первого ранга Н.Е. Басистого.)

Феодосийская операция завершилась успешно.

Город Феодосия взят!

Первый этап операции выполнен.

Началось выполнение второго этапа операции.

Со взятием порта и города Феодосии быстрыми темпами производится высадка в установленный планом срок главных сил десанта – ударных частей и всей 44‑й армии в полном составе (командующий генерал-майор А.Н. Первушин, член Военного Совета А.Г. Комиссаров).

На боевые корабли и транспорты посажены, погружены и перевезены: в составе 44‑й армии – стрелковые дивизии: 157‑я, 236‑я, 276‑я, 336‑я, 404‑я грузинская, 390‑я армянская, 320‑я, 156‑я, 9‑я горнострелковая, 72‑я кавалерийская.

Весь личный состав 44‑й армии – 53 857 бойцов и командиров с вооружением и техникой.

Кроме них доставлены и высажены:

876‑й артиллерийский полк, 477‑й гаубичный артполк, 2‑й минно-торпедный полк, 24‑й танковый полк, 19‑й гвардейский минометный полк, 76‑й отдельный полк связи.

Перевезены и доставлены:

Отдельный зенитный дивизион;

133 орудия и миномета;

34 танка;

334 автомашины и транспорта;

1550 лошадей;

1000 тонн боеприпасов;

200 тонн продовольствия и фуража;

Другие военные грузы, по усмотрению командования Феодосийской десантной операции.

Воздушное прикрытие осуществляют:

285‑й авиационный полк;

27‑й истребительный полк;

части сил 64‑й бомбардировочной авиабригады;

части сил 25‑й истребительной авиадивизии;

части сил 62‑й авиабригады.

Высадившиеся на берег войска, несмотря на усталость после морского перехода в шторм, сразу вступают в бой.

Погода резко ухудшилась. Снег полметра. Усилился мороз до 24 градусов. В море продолжает бушевать сильный шторм.

Темп операции – 15–20 км в сутки.

Из-за резко ухудшившихся метеусловий (сильные морозы, обильный снегопад, низкая облачность, шторм и буря) выбросить в район Старого Крыма и Владиславовки воздушные парашютные десанты не представилось возможным осуществить и таким образом отрезать пути отхода частей противника из Керчи и Турецкого вала.

Противник, опасаясь оказаться в мешке, спешно отступает.

В ночь на 1 января, в 23 часа 30 минут, части 236‑й стрелковой дивизии, освободив одиннадцать населенных пунктов за Феодосией, вышли на рубеж Киет – Сеит-Асан – Кулечь-Мечеть – совхоз Ассан-бай и приступили в обороне, а 63‑я горно-стрелковая дивизия на Ак-Монае стремилась соединиться с передовыми частями 302‑й стрелковой дивизии 51‑й армии, успешно наступающей из района Керчи.

Захвачены трофеи:

Автомашин разных марок – 860;

Танков – 10;

Складов с вооружением, продовольствием и вещевым имуществом – 25;

Взято в плен 12 567 солдат и 153 офицера.

Уничтожено более 8000 солдат и офицеров.

Гарнизон Феодосии по данным на 28. 12. 1941 г. составляли:

2 пехотных полка 46‑й пехотной дивизии СС;

Отдельный артиллерийский полк;

Усиленный зенитный дивизион;

Танковый батальон;

2 батальона автоматчиков особого назначения;

Дивизионная, особо усиленная, крупнокалиберная артиллерия береговой обороны;

Курсы переподготовки офицерского состава 11‑й армии в количестве 420 офицеров;

Саперный батальон;

Отдельный саперный батальон подразделения десантных лодок со взводом артиллеристов с 37‑мм противотанковыми пушками;

Специальный инженерный дорожно-строительный батальон.

Эти сведения получены в результате боя и опроса пленных.

Все эти боевые подразделения, несмотря на отчаянное сопротивление, ликвидированы штурмовыми отрядами первого броска и десантными частями и больше не существуют; личный состав уничтожен или взят в плен.

Особо отмечаем успешную деятельность специальной группы разведчиков (командир В. Серебров) Главного разведуправления Черноморского флота, которая, выполняя специальное задание накануне высадки десанта, пленила генерал-лейтенанта В. фон Штейнгарта, прибывшего из Берлина, с папкой важных секретных документов. Генерал и секретные документы на подводной лодке доставлены в Новороссийск, в штаб фронта и будут срочно переправлены в Москву.

Передовые части 44‑й армии продвигаются в направлении Старого Крыма.

Военный Совет

Закавказского фронта

Козлов, Шаманин, Толбухин.

2

Самолеты с надрывным прерывистым воем моторов железной стаей кружили над Феодосией и бомбили город.

От близкого раскатистого взрыва вздрогнула земля. Лара невольно остановилась и тревожно посмотрела на хмурое небо, в котором хозяйничали немецкие бомбардировщики. Никогда раньше она не видела: ни до войны в мирное время, даже в дни больших праздников, ни во время войны, чтобы одновременно столько самолетов летали над портом и домами родного города. Лара, сама не зная для чего, машинально начала считать и насчитала их двенадцать штук. «Целая дюжина, и все с двумя моторами, – подумала Лара, – а наших ни одного». Только они – чужие, германские, с белыми крестами на крыльях. Она грустно улыбнулась.

Самолеты, как заведенные, один за другим снижались и проносились над крышами, проносились низко, чуть ли не касаясь своим железным брюхом и настороженными колесами, чем-то похожими на вытянутые вперед когтистые лапы хищных птиц, за вершины пирамидальных тополей, высоких платанов и старых акаций. И сеяли смерть. Сыпали бомбы и стреляли из пулеметов. В порту и в прибрежных кварталах непрестанно и гулко ухали взрывы. А с земли в небо, из порта, по самолетам отрывисто стреляли зенитные пушки, и длинными очередями захлебывались пулеметы.

Неожиданно оттуда, из района порта, показался самолет. Лара испуганно прижалась к стене дома. Гудящая железная птица с каким-то жалостным завыванием пролетела низко-низко, оставляя за собой черный дымный хвост. Лара на какое-то мгновение увидела за стеклом кабины окровавленное лицо летчика с крупными авиационными очками, его яйцевидную голову, обтянутую черным кожаным шлемом. Бомбардировщик наискось пересек улицу и, пролетев еще пару кварталов, в следующие секунды врезался в вершину Лысой горы. Раздался глухой взрыв…

– Получил, гадина! – со злорадством прошептала Лара.

К немецким летчикам у нее была своя неприязнь. Лара никогда не забудет жуткую бомбежку под Джанкоем, когда такие же немецкие самолеты безжалостно бомбили их мирный эшелон. Она сама до сих пор не знает, как ей удалось выбраться из того огненного кошмара, из грохота стрельбы, оглушающих взрывов, отчаянного женского вопля, свиста осколков, криков перепуганных детей и раненых…

А мама, ее родная мамочка, осталась в том эшелоне.

Их семью, как и семьи всех немцев, проживавших в Феодосии, военные с винтовками подняли на рассвете, разрешили взять с собой только необходимое и под охраной погрузили в вагоны. Тогда Лара впервые услышала странное суровое слово «депортация»… Военные заверяли, что это «временное переселение в безопасный тыл, подальше от фронта». Но мама тихим голосом сказала ей, что им, русским немцам, «власти не доверяют». Однако выехать из Крыма удалось не всем. Фронт настиг их под Джанкоем… Там скопилось несколько таких эшелонов с депортируемыми из разных концов полуострова. Немцы старательно и безжалостно разбомбили своих же немцев – стариков и старух, женщин и детей, ибо все мужчины еще в первые дни войны были мобилизованы в армию или на трудовой фронт.

Ларе удалось вырваться, убежать из того кошмарного огненного пекла. А заодно и избежать этой самой депортации. А мама осталась в вагоне.

И Лара ничего не знает о ней. Где она? Жива ли? Ее добрая и заботливая, милая и родная, строгая и понимающая, единственная и дорогая мамочка….

С тех пор Лара живет одна. Одна на всем белом свете. С того последнего дня августа… Тот день она никогда не забудет.

Порыв ветра бросил в лицо снежную крупу. Глаза невольно заслезились. То ли от ветра и снега, то ли от нахлынувших горьких чувств. Ей стало тоскливо и одиноко на пустынной улице. Война все перевернула в ее жизни, все перепутала, скомкала ее светлые мечты и радужные надежды на ближайшее будущее…

Плотные снежинки, как пригоршня холодных песчинок, хлестнули по щекам. Лара остановилась. В районе порта грохотали разрывы бомб и гремели выстрелы. Кругом ни души. Улица пустынна. В домах окна закрыты ставнями. Жители попрятались, пережидают авиационный налет. Только жалостно, с завыванием, лают собаки. Да гортанно каркают вороны над головой. А винтовочные и автоматные выстрелы на улице, которые ее насторожили и напугали, как внезапно возникли, так же и стихли. Куда же она идет? Почему не домой? Чего испугалась? Только сердце по-прежнему взволнованно билось в груди. А вдруг что-то случилось с Рудольфом?

И Лара, подталкиваемая порывали холодного ветра, повернулась и поспешила к себе домой, на свою улицу. Скорей, скорей! Тревожные мысли возникали одна за другой. Вдруг Рудольфа обнаружили? Может быть, стрелял он? У него были автомат и пистолет…

Свернула за угол и вышла на свою улицу. И издалека увидела на проезжей части два трупа. Почти рядом с ее домом. Лара закусила губу. Один – в черном бушлате и ушанке. Русский моряк. Второй – в темно-зеленой шинели и без головного убора. Немец. В нем было что-то знакомое. Ветер перебирал его белокурые волосы. Под сердцем кольнуло. Неужели Рудольф? Ноги отказывались идти дальше.

Из другого угла, из переулка, на улицу выбежали три рослых моряка в черных бушлатах с автоматами на перевес. Раскрасневшиеся на морозе лица, в глазах – тревога и гневное напряжение.

– Кто стрелял?

– Откуда?

Лара не успела ответить, что ничего не знает, что ничего не видела, как из высокого дома, что почти напротив ее дома, с чердачного окна полыхнула автоматная очередь. Один моряк как-то странно дернулся, упал на колени и, прижимая руки к животу, повалился на бок.

– А-а-а!.. – пронесся вдоль улицы его вопль отчаяния.

Два других моряка, как по команде, мгновенно вскинули свои автоматы и торопливо всадили длинные очереди по чердаку. А потом, подбежав к дому, почти вплотную к стене, уверенно и быстро, каждый кинул вверх, в чердачное окно, по гранате. Один за другим грохнули взрывы. На тротуар посыпались осколки стекла, штукатурка и битая красная черепица.

– Девушка! Уходи! Чего тут торчишь? Уходи отсюда! Да побыстрее! – крикнули один из них. – А то убьют ненароком!

Лара согласно кивала и смотрела, смотрела на мертвого белокурого немца. Нет, не он! Не Рудольф!.. Ей стало легче. Она глотнула холодный воздух. Не Рудольф! Другой… Но в такой же офицерской форме, в такой же зеленой шинели.

Лара побежала к своему дому, нырнула в калитку, задвинула засов. Перевела дух. На сердце стало легко, и радостное тепло пошло по телу. Живой! Рудольф живой! Она посмотрела в оконное стекло, перечеркнутое широкой бумажной лентой. Увидела свое отражение. «На кого я похожа? – подумала Лара. – Лица нет!» Быстро поправила выбившиеся из-под вязаной пуховой шапочки волосы. Потерла щеки. Откинула меховой воротничок, слегка припудренный снегом. Мельком подумала, что хорошо они сделали с мамой, когда по совету соседей, заклеили бумажными крестами окна. Это было еще летом, в самом начале войны. Ленты вырезали из газет и клеили их на стекла окон. Надеялись, что ленты предохранят стекла от возможных разрушений при близких разрывах. Как недавно это было! Лара грустно улыбнулась и, пройдя террасу, открыла дверь в дом.

Рудольф, взволнованный, ходил по комнате с пистолетом «Вальтер» в руке и бурно жестикулировал. Высокий, стройный. Белокурые волосы взъерошены, глаза горели, офицерский френч расстегнут.

– Это ты? – узнав Лару, опустил пистолет.

– Да, я, – сказала она, снимая шапочку.

– Я его убил! Убил! – выпалил он на немецком с какой-то дикой радостью.

– Говори на русском, я ж тебя не раз предупреждала! – остановила его Лара. – Стены тоже слышат!

– Это был бой! Настоящий поединок! Русские стреляли в нас, в меня и в Фердинанда! – На русском он говорил чисто, без акцента. – Фердинанд скрывался в соседнем доме. Понимаешь? Мы увидели двух русских десантников и выскочили одновременно на улицу! И стреляли! Они в нас, а мы в них! И я попал! Попал! Видел, как он свалился!

– Перестань паясничать! – Лара тряхнула кудрями, темные локоны рассыпались на плечи. – Твой Фердинанд уже лежит на улице мертвый.

– Это мой первый русский, которого я сам убил в бою!

– Хорошо бы, если б он был и последним, – строго сказала Лара. – Слышишь выстрелы? В соседнем доме десантники расправляются с такими же, как твой Фердинанд. С минуту на минуту они могут и сюда заявиться. А ты тут расфуфырился! Прячься в подвал!

– Я мстил за дядю, который мне стал родным отцом!

– А дядя, может быть, жив и находится в плену, – выпалили Лара, сама удивляясь своим словам, которые произнесла насчет плена. – В погреб!

– Вильгельм Гюнтер фон Штейнгарт живым никогда в плен не сдастся!

– В погреб! Быстро! Мне кушеткой люк закрыть надо.

3

О существовании своего дальнего родственника, жившего в Германии, Лара знала из рассказа матери. Знала еще задолго до начала войны. Отец никогда о нем не вспоминал и ничего не рассказывал.

Марта Францевна после печального известия о смерти мужа от укуса ядовитой змеи в далекой Средней Азии долго не могла оправиться. Она тяжело переживала потерю любимого человека, с которым прожила лучшие годы. Лара, чтобы хоть как-то утешить мать, отвлечь от грустных мыслей, расспрашивала ее о прошлом, о молодости, о далеких и бурных революционных годах начала века, особенно о том, где и как она познакомилась с отцом. Лару интересовало буквально все. Она засыпала маму вопросами. И как-то вечером, увлеченная воспоминаниями о своей молодости, Марта Францевна доверительно поведала о том, что скрывали от Лары долгие годы:

– У нас в Германии есть родственник, но только никогда и никому об этом не говори.

– В фашистской Германии? – шепотом переспросила Лара.

– Да, в самой Германии, – тихим голосом ответила Марта Францевна и снова предупредила дочь: – Только никогда и никому об этом ни единого слова! Это наша семейная тайна. И ни в каких анкетах, которые придется тебе заполнять, на вопрос о том, что есть ли родственники за рубежом, никогда ни указывай об этом. Ты уже взрослая и должна все хорошо понимать сама. Только за одно такое родство нас могут выслать в Сибирь на каторгу.

– А что за родственник? – тихо спросила Лара. – По твоей линии?

– Нет. По линии твоего отца.

– Мамочка, расскажи подробнее! – Лара прижалась к матери и заинтересованно зашептала: – Я буду молчать. Честное комсомольское! Обещаю тебе!

– Тогда слушай. – Марта Францевна понизила свой голос и тоже шепотом произнесла: – В Германии живет троюродный брат твоего отца Вильгельм Гюнтер фон Штайнгарт. Он твой дядя.

– Он фашист?

– Не знаю, доченька. Все может быть. Но знаю точно одно, что он военный.

– Откуда тебе известно, что он военный?

– Я его видела, – произнесла Марта Францевна и тут же умолкла, поджав губы, сожалея о том, что эти слова сорвались с языка совершенно непроизвольно.

– Видела? – у Лары заблестели глаза. – Когда, мамочка?

– Давно. Двадцать лет назад, когда немецкие войска пришли в Крым.

– А разве они были в Крыму?

– И в Крыму, и в Феодосии. Но недолго. В Германии началась тогда революция, и они уехали в свой фатерланд.

И больше ни слова о нем не сказала, несмотря на просьбы дочери.

А несколько дней назад, в рождественские дни накануне 1942 года, Вильгельм Гюнтер фон Штайнгарт появился в Феодосии. Лара испугалась, когда увидела в окно, как возле дома остановилась черная легковая автомашина, из нее вышел статный немецкий генерал и в сопровождении двух офицеров направился к ее дому. Спешно накинув на плечи пуховый платок матери, она пошла открывать входную дверь.

– Марта! – произнес генерал и широко улыбнулся. – Здравствуй!

В его радостном возгласе Лара женским чутьем невольно уловила то, что многие годы скрывала от нее мать.

– Нет, я не Марта, а Леонора, – ответила и добавила. – Марта – моя мама.

– Как похожа! – воскликнул генерал. – Как похожа!

– Проходите, – пригласила Лара.

В комнате он представился: генерал-лейтенант Вильгельм Гюнтер фон Штейнгарт, их дальний родственник, прибыл из Берлина в Крым, в Феодосии пробудет всего несколько дней. Он не мог упустить такую счастливую возможность, чтобы не повстречаться со своими родственниками, которых не видел почти двадцать лет. Потом он представил своего адъютанта майора Ганса Хельгерта.

– Майор Ганс Хельгерт! – повторил за генералом высокий плотный офицер, и на его лице появилась приветливая улыбка.

– А это твой кузен Рудольф, – представил генерал второго молодого офицера, высокого, худощавого, с узким лицом.

– Обер-лейтенант Отто Рудольф фон Штейнгарт, – поспешно представился кузен, и его голубые глаза, опушенные белесыми ресницами, приветливо заискрились. – Можно и просто Рудольф. Я даже не предполагал, что в России у меня есть такая красивая родственница!

– А где же Марта? – спросил генерал. – Надеюсь, ее мы увидим? Она дома?

– Мамы нет дома, – тихо сказала Лара.

– Надеюсь, она жива?

– Я этого не знаю…

И Лара рассказала им о том, как ее с мамой и семьи других немцев, словно арестантов, под охраной поспешно посадили в товарные вагоны и повезли из Крыма в глубь России, как на станции Джанкой Лара отпросилась у охранника и пошла с чайником за кипятком, а мама осталась в вагоне с вещами. А тут налетели немецкие самолеты и стали бомбить станцию и эшелоны. Все вокруг горело и взрывалось, Лара чудом осталась в живых, ей удалось спастись и убежать в степь…

– Жива ли мама или она погибла под бомбежкой, я не знаю…

Генерал слушал, хмурился и молчал. Потом прошелся по комнате.

– Вот, Ганс, трагический результат работы нашей хваленой разведки, – сказал он своему адъютанту. – Подумать только: немцы бомбили мирных немцев! Погоны срывать надо с тех, кто допустил такое!

Потом генерал пообещал Ларе сделать все, что в его силах, и разузнать о судьбе того эшелона, о судьбе Марты. И особо подчеркнул, что лично проявит заботу о дальнейшей судьбе Лары, просил о том, чтобы она помнила, что у нее есть приличные родственники и они не оставят ее одну в таком тяжелом положении.

На следующий день к дому подкатила грузовая машинам и двое рослых солдат внесли пару ящиков с мясными консервами, мешок муки, корзину с фруктами, много вяленой и копченой рыбы, бутыль с подсолнечным маслом и пакеты с горохом и рисом. Солдаты сказали, что продукты они доставили по распоряжению коменданта города, но Лара сразу поняла, что это забота генерала. Но самого Вильгельма фон Штейнгарта она больше не видела.

А через два дня, ночью под Новый год, она проснулась от страшного грохота взрывов и стрельбы. Они были похлеще, чем бомбежка в Джанкое. К ней в дом прибежал, спасаясь от преследования, насмерть перепуганный кузен.

– Русские высадили десант! – и взмолился – Помоги спрятаться!

Лара повела его в дальнюю комнату и открыла крышку подвала.

Глава четвертая

1

Штаб 44‑й армии, по требованию командующего армией, переехал из Феодосии, из уцелевшего корпуса полуразрушенного военного санатория, на железнодорожную станцию Сарыголь, поближе к своим действующим частям. Штаб разместился в каменном доме бывшего караимского купца первой гильдии, расстрелянного еще в начале двадцатых годов. Дом был добротный, просторный, сложен из крепкого белого камня, доставленного из Аджимушкая, из знаменитых каменоломен, что под Керчью, пережил многих хозяев в советское время – и партийных и ведомственных. Под домом имелся большой подвал, который штабисты тут же превратили в бомбоубежище.

Генерал-майор Первушин занял под свой временный кабинет комнату, когда-то служившую столовой, окна которой выходили во внутренний двор. От былой купеческой роскоши в комнате уцелел только большой дубовый обеденный стол, вокруг которого стояли обычные канцелярские стулья.

Алексей Николаевич провел ладонью по оперативной карте, которая была разостлана на большом обеденном столе, разглаживая и расправляя неровности, и скупо улыбнулся уголками губ. На карте отмечали позиции, которые занимали полки и дивизии 44‑й армии по донесениям на сегодняшний вечер, а точнее, на 21 час 00 минут 2 января 1942 года. Опять знакомые, врезавшиеся в память, горные и холмистые просторы Восточного Крыма: Коктебель, Ассан-бай, Изюмовка, Розальевка, железнодорожный узел Владиславовка, подступы к Старому Крыму…

Алексей Николаевич задумчиво смотрел на карту, на которую давала свет крупная старинная керосиновая лампа, подвешенная к потолку. Электричества в городе не было. Электростанцию разбомбили немцы пару дней назад, ее еще не восстановили. Генерал не спеша и вдумчиво прошелся взглядом по неровной линии фронта, которая снова на его оперативной карте жирной красной чертой пролегла от Черного моря, от величественных скал Кара-Дага до степного песчаного Азовского берега.

Как переменчива судьба!

Прошло всего два месяца, и он, Алексей Первушин, снова здесь, в Крыму. Не уставший полковник, а бодрый и уверенный генерал. Командует не поредевшей дивизией, а свежей армией. И не отступает, а наступает. И бегут из Восточного Крыма, в спешке, бросая технику и военное имущество, теперь уже немецкие полки. Бегут, торопятся, боясь оказаться в «мешке», драпают из-под Керчи, опасаясь быть отрезанными, окруженными…

А пару месяцев назад все было наоборот.

И он, тогда еще полковник Первушин, с обветренным скуластым лицом, с покрасневшими от постоянного недосыпания глазами, уставший и злой, командуя 106‑й дивизией, полки изрядно потрепаны в жестоких боях, но уцелевшие и боеспособные, отчаянно сражался в этих местах. В те осенние, тяжелые и горькие дни октября 41-го года, его 106‑я дивизия отходила последней, отходила с боями по этим дорогам и проселкам степного Восточного Крыма. Цеплялись за каждую высотку, за каждый бугорок. Полки 106‑й дивизии вставали заслоном, прикрывали отходившие и спешно бежавшие к Керченскому проливу уцелевшие части и подразделения растрепанной и почти неуправляемой 51‑й армии.

О тех трагических днях осени 1941-го напишет, спустя три десятилетия, дважды Герой Советского Союза генерал армии Павел Иванович Батов, командовавший в то трудное время 51‑й армией, в своей книге воспоминаний «В походах и боях»:

«Отход прикрывала славная 106‑я дивизия, геройски сражавшаяся с врагом на Сиваше, на Ишуньских позициях и под Керчью. Она понесла большие потери: численность в ротах не превышала двадцати человек. Но это были стойкие, закаленные в огне сражений солдаты. Они не щадили свой крови и жизни, чтобы обеспечить отход и организованную эвакуацию войск.

106‑я дивизия ни разу не отступала, она и не сдавала своих рубежей без приказа…»

А тогда…

В те горячие осенние дни, пропитанные гарью и дымом бесконечных сражений на самом опасном участке обороны Крыма, – на перешейке, на Перекопе, особенно на Ишуньских позициях, – запахло катастрофой. В одну ночь, напуганные навалившейся опасностью, оставили свои окопы, дезертировали тысячи крымчан, в основном из числа местного татарского населения. Недавно мобилизованные, наспех обученные, не обстрелянные, они дрогнули и бежали, спасая свои жизни…

Обессиленные в непрерывных кровопролитных боях, сильно поредевшие части 51‑й армии не сдержали натиск отборных немецких дивизий и попятились. Знаменитая 11‑я армия Манштейна, которая триумфально прошла по странам Европы, прорывала оборону, вторгалась в просторы Крыма…

Прилегающая к Сивашу глубокая Карповая балка открывала широкий проход в Крым между озерами Киятское и Красное. Здесь и вгрызлась в сухую солончаковую землю 106‑я дивизия полковника Первушина и не отступила ни на шаг. Несколько дней и ночей полки дивизии сдерживали бешеный натиск 46‑й пехотной дивизии и их танков. Они не давали возможности немцам овладеть выходом в Крым. Первушин знал, что у них за спиной, да и у всей 51‑й армии, нет запасных позиций, что там открывается безнадежно-ровный, открытий, как ладонь, степной простор.

Но соседние дивизии уже попятились, и встык хлынули немецкие танковые подразделения.

Ночью в штабную землянку к Первушину заскочил на потрепанной «эмке», всего на несколько минут, генерал Батов, командующий 51‑й армией. Он кратко обрисовал катастрофическое положение: передовые немецкие части движутся к Симферополю. Фронт разорван на две части. Приморская армия и батальоны морской пехоты отходят на юг, в горы, на защиту Севастополя, а три стрелковые дивизии – 156‑я, 157‑я, 271‑я, остатки кавалерийской дивизии, остатки артиллерийского полка и другие подразделения вместе со штабом 51‑й армии уходят на юго-восток, к Керченскому полуострову, к оборудованным Акмонайским позициям.

– Немцы прорвали оборону, выходят в Крыму на оперативный степной простор. Никаких запасных позиций у нас в тылу нет. Их не успели соорудить. Положение хреново, сам понимаешь, – глухо произнес генерал.

Батов дал разрешение на отход и приказал полковнику Первушину взять на себя самое сложное и самое тяжелое в данной обстановке: организовать своей дивизией прикрытие растрепанным и разрозненным, бегущим к Керчи, к переправе на Тамань, частям армии.

– На твою дивизию, Алексей, вся надежда, – сказал, прощаясь, Батов и крепко пожимал руку полковнику. – Больше не на кого!

– Сто шестая постарается сделать все, что возможно! – кратко ответил ему Первушин, с горечью понимая и то, какую тяжелую ношу взвалил своим приказом командующий армией на его плечи.

А как он еще мог ответить в такой обстановке своему прямому армейскому начальству? В душе было горько и обидно, что его полки, изрядно потрепанные в последние дни, но не сломленные, сумевшие выстоять в непрерывных боях, должны расплачиваться за других: теперь их подставляют, а, по сути, бросают в пасть тигра на растерзание.

– Действуй, Первушин! Только постарайся задержать немцев хоть на несколько дней, чтобы наши успели отойди и закрепиться на Акмонае. Действуй по обстоятельствам и по своему усмотрению!

И он, Первушин, стал действовать. По сложившейся обстановке. Самостоятельно. Даже не согласовывая свои действия с командованием своего 9‑го корпуса. В те дни и само управление со стороны командира корпуса прекратилось. Никакой связи с ним не было. Штаб корпуса, судя по всему, не оглядываясь, откатывался с потоком почти неуправляемых войск к Керченскому полуострову.

В течение последних дней октября 106‑я вела ожесточенные бои в Джанкое, сдерживая напор атакующих немецких дивизий. Под вечер в город прорвались вражеские танки. Они сходу раздавили нашу батарею, которая не успела развернуть пушки и встретить их огнем…

К штабу неслись конные разведчики:

– На центральной улице немецкие танки!

При штабе имелась лишь одна зенитная батарея 76‑миллиметровых пушек. Батарею, по приказу Первушина, развернули вдоль улицы. Опустили длинные стволы. С первым же залпом вражеская танковая атака заглохла.

Два бесконечно долгих дня последних чисел октября бойцы дивизии вели тяжелые оборонительные бои, сдерживая напор вражеских войск. Именно об этих днях на всю страну прозвучало из Москвы сообщение от Советского информбюро:

«Большую стойкость в борьбе с фашистами проявили бойцы, командиры и политработники части, которой командует товарищ Первушин».

Алексей Николаевич помнит, как после тех ожесточенных боев подполковник Сергеев, командир 534‑го стрелкового полка, докладывал ему тяжелые цифры о личном составе: на 25 октября в полку числилось 2235 человек, а на 1 ноября осталось всего 506 бойцов. Но этот полк находился на решающих участках. Не лучше было и в других полках дивизии, которые тоже понесли большие потери.

Именно тогда Первушин и принял решение: подчинять себе при отходе все разрозненные, беспорядочно отступающие подразделения и группы бойцов, всех отставших и отбившихся от своих полков, и таким образом пополнять полки дивизии. И делал это уверенно и необычно для тех трагических дней. По его приказу на пути отхода ставили полевые кухни и машины с продовольствием. А когда голодные и усталые солдаты видели дымящиеся кухни, вдыхали знакомый аромат наваристого борща и мясной гречневой каши, то сразу соображали: здесь порядок! И шли на полевые кухни, как на надежный ориентир, охотно подчиняясь новым командирам.

Генерал Первушин, глядя на карту, мысленно переносился в недавнее прошлое. С тех трагических дней прошло ровно два месяца. На Акмонайские позиции, преграждавшие путь противнику на Керченский полуостров, спешными волнами выплеснулись отступавшие части 51‑й армии ночью 4‑го ноября 1941 года. Вышли, а вернее, добрались, добежали обескровленные, сильно поредевшие, имея всего по нескольку снарядов на орудие и по дюжине патронов на винтовку. Но и здесь не остановились, не закрепились. Не смогли удержаться и на этом рубеже. Через два дня стали откатываться к Керчи, к переправе на Таманский полуостров…

Сегодня Алексей Николаевич вспоминал те осенние дни и осмысливал ход тех тяжелых событий с иной позиции. Как командующий, он видел явные промахи и существенные недостатки в руководстве и в управлении всей армией. Было упущено главное – не определена общая цель. Имелись отдельные частные цели, которые решались по мере возможности, но упускалась общая для всех, одна главная цель. Ею в то время должна была стать только одна, главная и реально выполнимая цель – закрепиться и удержаться на Акмонайском рубеже. Но эта общая цель для всей армии не была поставлена и до командиров дивизий не доведена, и, естественно, она и не была претворена в жизнь. Все внимание, все силы распылялись по мелким целям и частным проблемам.

Командиры тех дивизий тут ни при чем. Они, как могли, цеплялись за каждый рубеж, за каждую высоту. Но горизонт у командира дивизии ограничен конкретным участком. За этот участок и спрашивали. Да к тому же еще в те дни каждый командир дивизии, как мог, самостоятельно отбивался от противника. Увидит рубеж, на котором его дивизия может дать наседающему врагу по зубам, и встает на этом отдельном рубеже, и дерется до последнего. А потом опять отступает. Так по отдельности, а по существу, общей массой, беспорядочными волнами и откатились…

Боевые действия, особенно крупного масштаба, имеют свою логику. Командующий армией обязан не только видеть и оценивать события сегодняшнего дня, но смотреть в завтрашний день, предвидеть будущее. Как опытный шахматист, продумывать различные варианты на много ходов вперед. И ставить главную цель для всей армии. Поставив общую цель, продумывать ее реализацию. Подготовить тылы и все необходимое для обороны. И пока одни дивизии сдерживают врага, другие должны отойти и своевременно занять выгодные рубежи.

Но ничего подобного в те осенние дни не было сделано… Отступали не только дивизии, а каждый полк сам по себе, откатывались стихийно…На Акмонайских позициях не закрепились, не зацепились. И под Керчью на выгодных рубежах тоже не удержались. В середине ноября войска 51‑й армии, оставив Керчь, переправлялись, кто на чем мог, под бомбежками и артиллерийским обстрелом, через Керченский пролив на Тамань…

Все эти мысли и воспоминания пронеслись у Первушина в голове за те короткие минуты, пока он придирчиво вглядывался в оперативную карту.

Сегодня положение круто изменилось.

Бегут с Керченского полуострова теперь уже немцы.

Первушин мысленно конкретизировал сегодняшнее положение. Первый этап плана выполнен, хотя и с потерями, но выполнен успешно. Десант с моря удалось провести. Внезапно и дерзко. Захватили порт и город, важный по своему стратегическому положению. Закрепились и, несмотря на шторм, на непрерывные бомбежки, под огнем врага провели второй этап задуманной операции: высадились на Феодосийский берег в считанные часы, ибо высаживались в основном только ночью, под обстрелами и бомбежками, но высадили не полк, не дивизию, а целую армию! С техникой. Такого еще никогда не было в истории войн.

Теперь наступает третий этап операции. Основной и главный: всеми силами полков и дивизий недавно вверенная ему 44‑я армия должна как можно быстрее расширить захваченный плацдарм под Феодосией и, не теряя темпа, соединившись с войсками 51‑й армии, наступающей от Керчи, развивать свой успех и гнать гитлеровцев. Рвануть в глубь Крыма! На север полуострова, на Джанкой, к Перекопу! Туда, к Перекопу, откуда он, Первушин, отводил свою боевую и стойкую 106‑ю дивизию, бойцов и командиров которой сейчас так не хватало его 44‑й армии. И запереть хваленую немецкую армию Манштейна, которая крепко и надолго увязла под Севастополем, в «мешок». Сделать именно то, что намеревались, но не смогли сделать два месяца назад с нашими войсками германские стратеги.

2

Зима выдалась суровой, необычно холодной для Крыма. Снежной и морозной, особенно в горах. И, как всегда в зимние месяцы, с продувными шквалистыми ветрами. Как налетит такой ветрюга с моря, с Кавказского берега, так в горах Крыма, даже в глухих урочищах, в лесных чащобах ни зверю, ни птице спасения нет. В такую пору особенно тяжко приходится человеку, если он оказался в горах. Лес не спасает, не укрывает от мороза, хотя и несколько ослабляет напор ветра, да не везде. В горах свои законы. Штормовые порывы, отскочив от одной горы, соединяются с другими порывами ветра с удвоенной силой, с дикой свирепостью и гулом устремляются, как по трубе, вдоль узкого ущелья.

Всю ночь бушевал ветер и стих к утру.

– А морозец знатный! – Сказал Степан Громов, растирая снегом руки. – Да еще с ветерком.

– Шпарит, как в Сибири, – произнес Петрович, надвигая шапку на глаза.

Они выбрались из тесной землянки, теплой, но дымной и насквозь прокуренной, подышать свежим воздухом.

– В Сибири мороз пошибче будет, но без ветра и потому легче переносится, – деловито сказал Степан Громов и, размяв в ладонях снег, обтер им лицо.

Степан Громов, как и Петрович, в партизанах уже третий месяц, со дня выхода феодосийского отряда в горы.

– Даже не верится, что мы находимся в Крыму, на курортном южном берегу Крыма. – Петрович, сняв варежки, тоже стал растирать руками снег, который быстро чернел в его ладонях.

– Не на берегу, а над берегом, – уточнил Степан, – в горах, и на высоте более километра.

– Занудливый ты, Степан!

– Не занудливый, а дотошный, чтоб точность была.

– Один хрен! Что на берегу, что в горах человеку несладко, – сказал Петрович, – мороз до печенок пробирает.

– Это верно! И на берегу, и в городе. Особенно тем в Севастополе, кто сейчас в окопах.

Сказав это, Степан Громов подумал о своем внуке, об Алексее. Как он там? Жив ли? В том, что внук на передовой, дед не сомневался. Он хорошо знал своего Алешку. Сам в любое пекло без спроса полезет. Неугомонный! На военном корабле его никакими цепями удержать. Он на передовой, это точно! Весь в отца! В нашу, громовскую породу, жилистую и круто замешанную. Степан гордился внуком, радовался его спортивным успехам. Чемпион всего Военно-морского флота Советского Союза! И еще подумал, что Алексей не узнает своего деда, встреться они случайно на улице. Таким бородатым внук его никогда не видел. Борода выдалась густая, окладистая, с серебристой проседью.

А у Петровича она сплошь седая, хотя он на десяток лет моложе Степана Александровича. Петрович тоже из феодосийской типографии. Отменный печатник Иван Петрович Чириков. Но в типографии с давних пор его уважительно величают Петровичем. Так пошло и поехало, Петрович и Петрович, отчество заменило имя и фамилию.

Борода у Петровича хоть и седая, но густая и подстриженная. Ее подстригла ему фельдшер Галия, из древнего рода феодосийских кипчаков. Женщина молодая, крупная, с мягкими сильными руками. Она осталась единственным медицинским работником в партизанском отряде. Врач и парикмахер, как и многие партизаны, погибли в первом бою. Более половины отряда полегло.

Партизанскому отряду Феодосии не повезло с первых дней.

Война началась совсем не так, как о ней думали, как к ней готовились. Не с победного наступления, а с обороны, и не на территории врага, а на своей земле. Фронт стремительно приближался к Крыму. В последние дни октября 1941 года немецкие войска ворвались на полуостров. Как и было предусмотрено планом развертывания партизанского движения в Крыму, местные отряды начали спешно занимать свои базы, заранее приготовленные в лесных чащобах Крымских гор. Личный состав Феодосийского отряда, созданный, как и многие отряды, на базе местного истребительного батальона, 1 ноября в количестве 398 человек собрался в урочище Кизилташ.

В отличие от большинства районов и областей, захваченных врагом, где партизанское движение организовывалось уже в обстановке оккупации, в Крыму эта работа началась заблаговременно. В атмосфере секретности правительство Крыма приступило к выполнению директивы Москвы от 18 июля 1941 года «По организации борьбы в тылу германских войск». В случае вторжения немецких войск на полуостров – а в такое летом 1941 года не верилось, – предполагалось развернуть в Крыму мощное партизанское движение. Имелся опыт Гражданской войны, имелись и кадры – бывшие партизаны.

Партизаны должны были контролировать дороги и сельскую местность, а местное население оказывать им поддержку. А поэтому должного внимания безопасности объектов не уделяли, строгой секретности не соблюдали даже при закладке в горных лесных чащобах тайных баз, в том числе и продовольственных. Кругом же советские люди!

Не соблюдали особой секретности и в Феодосии. Руководство города направило в горный район группу активистов, подвезло необходимый строительный материал. В красивом горном урочище Кизилташ, в густом лесу, среди красивых гор и скал, была оборудована база лагеря. Построены просторные землянки для партизан, штаба, санчасти, различные склады. Запаслись продовольствием с расчетом, что в лесу будет действовать отряд в полтысячи бойцов. Командиром отряда назначили Ивана Степановича Сивоуса, партизана Гражданской войны, начальника охраны порта; комиссаром – Романа Степановича Пономаренко, начальником штаба – Емельяна Павловича Колодяжного.

– Настоящий бархатный сезон, не морской, правда, а горный! Курорт, скажу честно, после чада типографского цеха, – сказал Петрович, когда они добрались в урочище. – Живи и радуйся живой природе!

Им с Петровичем выделили отдельную землянку, в которую загодя завезли походную типографию. Землянка была вырыта на сколе горы, рядом со штабной и землянкой роты разведчиков, которой командовал Константин Сергеев, начальник городской милиции.

Но не успели они обжить свою землянку, наладить небольшую походную типографию, как грянул гром. На рассвете 12‑го близ лагеря загремели выстрелы.

– Тревога! – пронеслось по партизанскому лагерю. – Немцы!

Нападение было неожиданным. Гитлеровские части нагрянули с трех сторон: со стороны Судака, Отуз и Старого Крыма. Прошли они лесом, не замеченные партизанской охраной, по лесным звериным тропам, известным лишь пастухам, лесникам и местным жителям. Обошли дальние охранения, приблизились почти к самому лагерю. Не верилось, что немцев привели наши люди, которые пошли служить врагам, что так скоро нашлись продажные души…

Трое суток в урочище трещали выстрелы, тарахтели пулеметы, взрывались мины и гранаты, раздавались крики раненых. И горное эхо многократно повторяло клокотание грохота, разнося по округе, по ближним и дальним ущельям и горным долинам неумолкающую какофонию ожесточенного сражения.

К концу третьего дня бесконечного боя стало очевидно, что удержать оборону лагеря партизаны не смогут. Слишком неравными были силы. Положение стало критическим. И тогда командир отряда, еще недавно начальник охраны феодосийского порта Иван Степанович Сивоус, отдает приказ: идем на прорыв!

На четвертую ночь, перед рассветом, остатки партизанского отряда, неожиданно для врага, из обороны перешли в наступление, бросились в отчаянную атаку. Пошли на прорыв.

А в урочище Кизилташ, прикрывая отход отряда, остался Сергеев со своими милиционерами и пограничниками…

Вырвались из огненного кольца немногие.

Степан Громов потом не раз вспоминал ту кровавую ночь. Грохот разрывов, ослепляющий свет немецких ракет, крики, вопли, стрельбу, гулкую пулеметную стрельбу, трескотню автоматов и огненные вспышки перед тобой, прямо в тебя, в твое лицо. Кошмарная ночь, полная неожиданностей, риска, отчаяния и бег, бег, бег… Только бы не упасть, не отстать. Неизвестно куда, через колючие кусты, натыкаясь на деревья, спотыкаясь о корни, о камни… И вперед, вперед, в спасительную темноту леса…

Остатки отряда, продвигаясь по бездорожью и звериным тропам, к утру вышли к старым заброшенным казармам Эски-Юрт, которые располагались в четырех километрах от татарской горной деревушки Суук-Су соседнего Алуштинского района. Здесь временно и остановились.

Командир молча кусал губы и с хмурой грустью смотрел на временное пристанище, на уцелевших бойцов. Большинство из них, едва сюда добрались, повалилось спать на земле, под кустами, возле деревьев. Усталые, измученные, голодные…

Комиссар отряда и начальник штаба пошли пересчитывать партизан.

– Сколько? – спросил Сивоус.

– Всего сто тринадцать вместе с нами, – глухим голосом подтвердил Колодяжный и вздохнул. – Менее одной трети первоначального состава.

Первый бой – и нет больше половины отряда….

Потеряна хорошо оборудованная и оснащенная партизанская база, обустроенные землянки, склады с оружием и боеприпасами, а, главное, склады с продовольствием. Он с болезненной грустью вспоминал, как осенью завозили в Кизилташ мешки с мукой и сахаром, гречкой и пшеном, горохом, ящики с мясной тушенкой, копченой колбасой, железные бочки с подсолнечным маслом, галеты, макароны, соль, дубовые бочки вина и спирта… Ящики папирос, спичек и мешки табака. Чего только там не было! Более ста тонн! Сто тонн отборных первосортных с длительным сроком хранения продуктов! Навоевались, ничего не скажешь…

– Куда поведем людей, Иван Степаныч? – задал вопрос комиссар, понимая горькие мысли командира.

– Сам знаешь куда, на запасную, – хмуро ответил командир.

На создании запасной базы настоял комиссар. Командир ворчал, мол, в Гражданскую никаких запасных баз не было, партизанам народ помогал, так и победили. Два дня они колесили по округе, верхом на лошадях и пешком, по горным чащобам, пока не остановили свой выбор на этом пологом склоне безымянной горы, заросшей густым лесом. Гора на карте обозначалась как «высота 956».

На этом пологом склоне под горой, поросшей смешанным лесом, и начали разбивать феодосийцы свой новый партизанский лагерь. До наступления холодов, порой под дождем, успели вырыть новые землянки, оборудовать узлы обороны. Лес для перекрытия землянок рубили в стороне от лагеря и бревна перетаскивали где волоком, где несли на руках. Печи складывали не из кирпичей, а из камней, обмазывая глиной с песком. Нары и топчаны сооружали из жердей. Они получились ребристые, на них долго не полежишь, не поваляешься.

– Как новогодний морозец?

Из штабной землянки вышел Сивоус. Лицо усталое от недосыпания и забот. Но вид бодрый. Меховая шапка набекрень, полушубок нараспашку, в расстегнутый ворот гимнастерки видна полосатая матросская тельняшка.

– Ядреный, – ответил Петрович.

Из леса выскочил заяц и, не замечая людей, деловито поскакал в сторону штабной землянки. Косой не подозревал, что в этом лесу поселились люди. Сивоус улыбнулся, увидев зайца. И командир, заложив палицы в рот, залихватски свистнул. Заяц от испуга высоко подпрыгнул и опрометью, крупными скачками, кинулся в лес.

– Шустрый косой! – усмехнулся Громов.

– О чем разговор? – поинтересовался Сивоус.

– О самолетах. Немец зачастил летать в одну сторону, вроде на Феодосию иль Керчь, – сказал Степан Громов. – К чему бы это?

– С утра третья группа летит, – добавил Петрович.

По небу плыли, подгоняемые ветром, словно льдины по морю, тяжелые серые тучи. Обгоняя облака, строем летели самолеты с белыми крестам на темных крыльях. Гул моторок глухо доносился в урочище.

– Там что-то серьезное, если зачастили бомбардировщики, – произнес Сивоус. – Надо разобраться.

Зимнее утро набирало силу. Над отдельными землянками, как из сугробов, тихо струился голубой дымок. Деревья, опушенные снегом, как будто уснули в своем белом наряде. Кругом царила зимняя лесная тишина. Ее изредка нарушали певучие голоса голодных соек да равномерный стук неутомимых дятлов.

Из заснеженной чащи вышла группа вооруженных партизан. По внешнему виду, по тому, как они бодро шагали и громко переговаривались, было видно, что они успешно провели боевую операцию.

– Товарищ командир, разрешите доложить! – громко чеканя каждое слово, рапортовал Василий Шалыков. – Задание выполнили! Устроили фрицам новогодний подарок!

Усы, брови и борода в изморози, шапка и полушубок в снегу. Видно, нелегко достался ему и его бойцам ночной рейд. А глаза веселые, взгляд уверенный. Служил Василий на Черноморском флоте матросом, работал на заводе. Крепкий, подвижный, смелый.

– Рассказывай! – повелел Сивоус.

Василий рассказал, как ночью вышли на шоссейку из Феодосии между деревнями Бахчи-Эли и Ортланом, как в лесу устроили засаду. Ждать пришлось недолго. На рассвете, часов в семь, со стороны Феодосии послышался шум моторов. А вскоре одна за другой показались три грузовые автомашины, крытые брезентом. В таких обычно немцы перевозят солдат. С горы они мчались на бешеной скорости. Подпустили на полсотни метров и открыли прицельный огонь, в первую очередь по кабинам. Первыми выстрелам были убиты водители, и три машины, одна за другой, повалились в придорожную канаву. Из кузовов стали выскакивать фашисты и сразу попали под партизанские пули. Через десять минут все было кончено.

– На месте осталось шестьдесят четыре трупа, – закончил рассказ Василий, – машины подожгли.

– Потери? – спросил командир.

– Без потерь! – бодро ответил Шалыков.

– Молодцы! – похвалил Сивоус.

А Василий, немного подумав, сказал:

– Не могу понять одного. Ехали фрицы в солдатской машине, а на поверку вышло, что все убитые – сплошь офицеры. По шинелям и погонам сразу видно. Шпарили без охраны. Так вроде еще не было, чтоб офицеры и без охраны. А у троих под шинелями не мундиры, а нижнее белье. Вроде, выходит, офицерики драпали поспешно. От кого, интересно? Может, там, в Феодосии, заварушка какая-то, а?

– Будем выяснять, – сказал командир и повелел, – а сейчас в столовую отдыхать!

На следующий день картина прояснилась. Пришли связные из Центрального штаба во главе с Иваном Гавриловичем Геновым, командиром соседнего, второго партизанского района. Он и сообщил радостную весть:

– Под Новый год наши высадили морской десант в Феодосии!

3

Алексей Громов сбавил шаги и невольно остановился около небольшого старого дома, сложенного из белого ракушечника. Здесь, в районе Карантина, много таких старых домов. Громов посмотрел в даль знакомой улицы, всегда веселой, людной, опрятной, а сейчас угрюмой, замусоренной, безлюдной. Дома, опечаленные, хмурые, с закрытыми ставнями, у многих окна забиты досками, фанерой.

Над домами с нудным воем пронесся немецкий бомбардировщик. Снова начиналась бомбежка города и порта. От взрывов подрагивала земля, с деревьев осыпался снег.

«Где-то поблизости в городе притаилась сволочь, – зло подумал он, – и сигнализирует немца о прибытии новых транспортов!» А с началом бомбежки из подвалов и тайников выползали недобитые гитлеровцы. Рядом раздавались выстрелы и короткие автоматные очереди.

В чуть приоткрытую калитку выглянул курносый мальчуган. Большая, видимо, отцовская шапка-ушанка наползала ему на глаза. Увидел Алексея, он обрадовался и прокричал:

– Дяденька! Дяденька моряк! В том доме два фашиста!

– В каком?

– Вон в том, – он указал рукой, – что напротив!

Алексей в одно мгновение пересек улицу и оказался у входной двери. Из дома донесся отчаянный детский плач. Алексей ударил прикладом автомата в деревянную дверь:

– Открывай!

Из-за двери послышался женский голос:

– У двери немец с автоматом, он душит меня…

– С какой стороны он стоит?

– С левой, где петля… Не души меня, гад! Ой-ой!

Алексей вскинул автомат и резанул очередью сверху вниз по левой части двери.

– Упал…Бегите во двор, к окнам! Там второй…

Громов метнулся во двор. Долговязый рыжий немец в расстегнутом сером мундире, на котором болтались две медали, успел выпрыгнуть из окна и приземлился прямо на колючий куст роз и выронил свой шмайсер. Чертыхнувшись, он вскочил на ноги.

Алексей вскинул автомат. Но вместо выстрела раздался сухой щелчок. Патроны кончились!

Гитлеровец злорадно усмехнулся. У него оказался хороший слух. Он выхватил тесак, традиционный штык-нож, и уверенно кинулся на моряка. Алексей легко и привычно отклонился, как делал не раз на ринге при лобовой атаке соперника, и правой рукой провел встречный прямой удар.

Но и немец оказался не простак. Он, в свою очередь, тоже успел увернуться от кулака боксера. И снова бросился в атаку. Молча и зло. Тускло сверкнуло лезвие тесака. Алексей едва успел отклониться и, не теряя времени, перенес вес тела на правую ногу, а левой шагнул вперед и чуть в сторону, с поворотом тела. Провел рискованный и сложный прием, который в боксерских кругах называют «тур вальса». Не каждый боксер в ходе схватки способен применить его. И в следующий миг Алексей оказался рядом с противником, почти вплотную с ним. Ударил по корпусу, коротким взрывным ударом в солнечное сплетение. Немец охнул и невольно согнулся. Громов к первому удару добавил второй. Быстро, автоматически провел удар снизу. Немец, как подброшенный мощной пружиной, взмахнул руками и плашмя, словно мешок с песком, спиной рухнул на густой куст роз.

«Все! Нокаут! – мелькнуло в голове Алексея. – Скоро не очухается!»

И еще подумал о том, что легко отделался. Могло быть хуже. Перевел дух. Надо же, патроны кончились… Вытер тыльной стороной ладони пересохшие губы. Посмотрел на гитлеровца. Тот не шевелился. Боксерским взглядом определил, что килограммов за девяносто потянет… Чистый тяжелый вес! Отвоевался, захватчик! Добивать лежачего немца не стал. Не захотел. Не в его правилах бить лежачего.

Алексей нагнулся, взял из рук немца тесак. Срезал кусок веревки, на которой вешали выстиранное белье. Перевернул гитлеровца на живот, завернул руки и связал их морским узлом. Потом и ноги спутал. Поднял шмайсер и зашагал к калитке. «Надо патрульных сюда прислать, – решил он, – пусть заберут и доставят фрица на сборный пункт для военнопленных». И еще подумал, что нечего ему шляться под бомбежкой и нарываться на такие неприятности.

Родной портовый город жил страхом и тревогой. Налет продолжался. С протяжным надрывным воем бомбардировщики, один за другим, пикировали на порт. Ухали разрывы бомб, отрывисто и торопливо стреляли зенитки, захлебывались крупнокалиберные пулеметы. И в этой напряженной какофонии Алексей привычным ухом артиллериста уловил глухие хлопки миномета. Он насторожился, прислушался. Стреляли из миномета, и где-то рядом, возможно, из соседнего двора. Слали мину за миной в порт, где идет разгрузка транспортов.

– Повылазили, гады, из щелей, – выругался боксер.

Решение пришло само собой: надо залезть на крышу ближайшего дома и сверху определить, где оживилось осиное гнездо, откуда ведут минометный обстрел. И направить в тот двор патрульных моряков, чтобы разделались с минометчиками.

Алексей осмотрелся. У ближайших домов высокие заборы и крепкие ворота. На стук не откроют. А у него ни одной гранаты, да и патроны в автомате кончились. Хорошо, что хоть немецкий прихватил. Передернул затвор, убедился, что есть патроны. Как же быть?

Взгляд остановился на старой акации, что росла близко от каменного забора. Он в напряженных ситуациях не привык долго размышлять. В боевой обстановке, как в бою на ринге, надо быстро принимать решение и действовать. Влезть на старую акацию ему не составляло большого труда. А дальше все просто. С забора перебрался на крышу дома, густо покрытую снегом. Сверху открывался вид на ближайшие дворы, на порт. А в порту, несмотря на бомбежку, шла разгрузка крупного транспортного судна.

Осторожно ступая по скользкой под слоем снега черепице, Алексей взобрался на конек крыши. И оттуда заглянул вниз во двор. И тихо присвистнул. Он увидел гитлеровских минометчиков. Немцы деловито и уверенно палили из двух минометов.

– Счас, гады недобитые, дам прикурить! – ругнулся Громов.

С крыши он видел, как со стороны порта по улице уже бежала группа вооруженных моряков. Их черные бушлаты были хорошо видны на заснеженной улице. Алексей порадовался, что наши успели засечь минометчиков.

– Счас дам прикурить, гады!

Он поспешил к трубе, чтобы за ней укрыться и сверху пальнуть из автомата по минометчикам. И тут произошло то, чего Алексей меньше всего предполагал и ожидал. Он оступился и поскользнулся на обледенелой черепице. На мгновение потерял равновесие. Нелепо взмахнул руками. Шлепнулся на задницу и, по склону крыши, как с ледяной горки, заскользил вниз, увлекая за собой лавину черепицы и снега.

– Хенде хох! Руки вверх! – падая с крыши, успел выкрикнуть Громов и пустил короткую очередь из немецкого автомата.

С шумом и грохотом, окутанный снежным облаком Громов свалился во двор, на головы минометчиков. Немцы, увидев матроса, на мгновение оторопели и в панике отпрянули от минометов. Алексей удачно приземлился, вскочил на ноги, вскинул автомат, двумя ударами сбил с минометов прицельные устройства и властно заорал:

– Хенде хох!

Трое солдат поспешно вздернули руки вверх. А другие минометчики, видя, что следом за моряком никто с крыши не прыгает, тут же кинулись к Алексею. Громов в упор, короткими очередями из автомата, уложил двоих и, отстреливаясь, попятился к воротам.

Тут на подмогу ему и подоспела группа десантников-моряков. Те минометчики, которые не сдались, были уничтожены в короткой схватке.

Пятерых пленных обыскали, отобрали оружие.

– Еще есть один, – сказал Громов

– Этот откуда еще взялся? Мы ж вроде всех, кто не сдался, прикончили?

– Тут рядом, – ответил Алексей, – лежит связанный.

– Где?

– В соседнем дворе.

Главстаршина повернулся к пленным:

– А ну-ка, фрицы, едрена вошь, берите энтого гаденыша и своим ходом тащите на сборный пункт!

Четверо пленных подхватили связанного немца и, тихо ругаясь меж собой, понесли.

На широком, скуластом, обветренном лице главстаршины светилась улыбка. Он был доволен не только победным исходом короткого боя, но, главное, тем, что смог быстро выполнить приказ: обнаружить вражеские минометы и ликвидировать их.

– Ты с нами? – спросил главстаршина.

– Нет, – ответил Алексей. – Сами сдавайте фрицев, а мне в штаб надо.

Такой поворот дела вполне устраивал главстаршину. Взятие шестерых пленных и ликвидация двух минометов, естественно, тянули на серьезное поощрение или даже награду.

– Держи лапу, будем знакомы, – сказал он Громову. – Старшина первой статьи Иван Денисов! Заглядывай к нам на чаек.

– Алексей Громов. Старшина первой статьи, – в свою очередь, назвал себя Алексей.

– Ты случайно не из Новороссийской базы?

– Нет, из Севастополя, – ответил Громов и добавил: – Пока, братишки!

– Пока, братишка! – попрощался Денисов. – Кувалда у тебя приличная! Фриц до сих пор не очухался.

– Старшой, ты что ж, не признал его? – спросил командира высокий худощавый моряк в шапке, надвинутой на самые брови, когда Алексей удалился.

– Не, – ответил Денисов.

– Это ж сам Алексей Громов! Гордость флота! – уточнил высокий моряк. – Чемпион всего Военно-морского флота Советского Союза! Я сразу его приметил. Но не поверил, что это он самый. А как назвал он себя, сразу обрадовался. Он!

– Неужто он?

– Ага! Он самый! Знаменитый боксер! Первая перчатка! О нем газеты флотские писали и фотку его печатали.

– Я и вижу, что физия знакомая. Выходит, и он, знаменитый чемпион, в десантуре, как и мы?

– Чему удивляться? В десант, в отряд первого броска, отбирали лучших. Забыли, что ли, сколько комиссий, проверок проходили? – И с нескрываемой гордостью закончил: – Надо в бригаде рассказать, кого мы тут встретили!

Моряки проводили Алексея восторженными взглядами.

Глава пятая

1

Бои за Севастополь под Новый год и в первые дни 1942 года достигли высочайшего накала. Невидимая струна, на которой держалась оборона, натянулась до своего предела, и казалось, что она не выдержит и может лопнуть в любой момент.

Яростные атаки гитлеровцев, поддержанные танками, накатывались волнами, одна за другой. На все сектора севастопольской обороны обрушился шквал огня. Десятки немецких батарей, тяжелых и сверхтяжелых, вели непрерывный обстрел. И в это же время с раннего утра, одновременно, немецкая авиация, эскадрилья за эскадрильей, как стаи коршунов, наносила бомбовые удары на боевые позиции защитников, на городские кварталы и особенно на порт. Севастополь тонул в грохоте разрывов, пламени пожаров и густого дыма. Яркое южное солнце своими лучами не пробивало толщи туч смрада и дыма, и каждый новый день превращался в мрачные сумерки.

На командном пункте обороны, сооруженном в глубокой штольне, под толщей скалистых пород, электрические лампочки под потолком покачивались, пол под ногами постоянно тихо и нервно вздрагивал от близких разрывов крупных авиационных бомб. Но на это никто не обращал внимания: штабные работники к этому привыкли. Штаб жил своей, непонятной для постороннего глаза, четкой, ритмичной и в то же время напряженной жизнью. Постоянно звонили телефоны, звенели зуммеры, работали телеграфные аппараты, поступали боевые донесения, входили и спешно выходили военные, торопясь к своим частям и подразделениям.

Командный пункт был сердцем и мозговым центром обороны. Сюда, в штаб Приморской армии, стекалась информация со всех оборонительных рубежей, тыла, порта и города, здесь сходились и связывались в один узел все нити управления, принимались важные и оперативно срочные решения, посылались доклады в Москву, Верховному главнокомандующему, отдавались приказы.

Иван Ефимович Петров потер ладонями виски, покрасневшие глаза. Генерал чертовски устал, но держится, не показывает вида. Он третьи сутки спит урывками. Протер носовым платочком стекла пенсне и водрузил их на место. На краю стола, застеленного оперативной картой, стопкой лежали неотложные бумаги, оперативные донесения, доклады. Петров мысленно перенесся в Восточной Крым. Ночью пришло новое сообщение с Кавказа, из Поти, где расположился штаб Черноморского флота, от адмирала Октябрьского:

«Войска Закавказского фронта и корабли Черноморского флота полностью овладели Феодосией, выходят на оперативный простор Керченского полуострова в тылы противнику, осаждающему Севастополь».

Конечно, получив такое известие, можно было бы возликовать и расслабиться. Но генерал Петров был достаточно опытным военачальником, чтобы позволить себе допустить такой промах. Он отлично понимал состояние Манштейна в эти дни и часы. Даже мысленно видел его, как тот мечется в своем штабе. Радужные планы о новогоднем подарке фюреру, о славе покорителя Севастополя на фоне неудач немецких войск под Москвой, рушатся как карточный домик. Для борьбы с десантом, остановки наступления на Керченском полуострове нужны войска. А их у него нет. Необходимо снимать части из-под Севастополя, а это катастрофа. Спасти положение может только одно – взятие Севастополя или, в крайнем случае, хотя бы прорыв к Северной бухте!

Северная бухта – бесценный бриллиант в кольце обороны. Отсюда, с ее берегов, выдвинув мощные батареи, в кратчайший срок можно будет одним артиллерийским огнем стереть Севастополь, сравнять город с землей…

Именно такой ход событий и предвидел Иван Ефимович.

Спустя годы, уже после войны, фельдмаршал фон Манштейн признается в этом и напишет в своих воспоминаниях «Утерянные победы»:

«Было совершенно ясно, что необходимо срочно перебросить силы из-под Севастополя на угрожаемые участки. Всякое промедление было пагубно. Но можно ли было отказаться от наступления на Севастополь в такой момент, когда, казалось, что достаточно только последнего усилия, чтобы по крайней мере добиться контроля над бухтой Северной?»

Три дня назад Петров сам побывал в четвертом секторе обороны. В районе станции Мекензиевы Горы были введены в бой все полки дивизии, которой командовал полковник Гузь. Петров задержался на командном пункте дивизии. В боевой обстановке ближе познакомился с Николаем Олимпиевичем, человеком основательным, уверенным, отважным русским солдатом, который еще в годы Первой мировой войны был награжден двумя Георгиевскими крестами.

Вдвоем на местности они определили участки обороны каждому полку. Прощаясь, генерал строго повелел:

– У тебя особо важный сектор, и здесь будет нелегко. Поэтому, исходя из обстановки, на ближайшее время прими к исполнению такую схему управления, хотя ее ни в каком уставе нет: от бойцов в передовом окопе до командира роты – сорок метров, до командира батальона – двести метров, до командира полка – четыреста. А до твоего командного максимум – восемьсот метров, – и дружески, но твердо добавил: – Иначе в такой обстановке и на такой сложной местности оперативно управлять дивизией не сможешь.

Особенно ожесточенные бои в эти дни и развернулись именно в четвертом секторе обороны. Это был штурм отчаяния. Немцы, невзирая на большие потери, упорно рвались к Северной бухте. Железнодорожная станция и поселок Мекензиевы Горы несколько раз переходили из рук в руки. К концу третьего дня штурма противнику удалось немного вклиниться в стык между третьим и четвертым секторами обороны у железнодорожной станции Мекензиевы Горы.

– Уточнить обстановку! – потребовал Петров. – Какие силы прорвались?

– Прорвалось до батальона пехоты противника, – доложили из четвертого сектора. – Остановить их нечем. Наши потери убитыми и ранеными за два дня боев три тысячи пятьсот двадцать пять человек.

Остановить вклинившихся гитлеровцев действительно было некому и нечем. У командира дивизии и у командующего все резервы были исчерпаны.

– Нужен батальон. Хотя бы один батальон! – вслух рассуждал Петров и тут же повелел соединить с контр-адмиралом Жуковым.

– Гаврила Васильевич, беда нависла над Северной, – генерал кратко обрисовал обстановку. – Сможешь хоть чем-нибудь помочь?

Контр-адмирал Жуков, исполнявший обязанности командующего Севастопольским оборонительным районом в отсутствие адмирала Октябрьского, пообещал срочно найти людей.

– Только пехотных командиров у меня нет. Командира батальона подбери и назначь сам своим приказом.

Петров быстро припоминал и перебирал фамилии тех боевых офицеров, кто был жив и способен на выполнение такой ответственной задачи. Остановил выбор на майоре-пограничнике Шейкине. Он не молод, служит в армии с 1919 года, в Красную армию пришел с Путиловского завода. Во время обороны Одессы майор проявил себя мужественным и находчивым командиром.

– Где Шейкин? – спросил Петров у начальника штаба.

– Заместителем в полку Рубцова, первый сектор, – доложил генерал Крылов и уточнил, что пару месяцев назад в напряженное время начала обороны Севастополя майор сформировал сводный полк, в основном из пограничников и моряков, который проявил себя в боях под Балаклавой. – Сейчас полком командует Рубцов, Шейкин у него заместителем.

– Вызвать майора Шейкина!

Получив вызов по телефону, Шейкин быстро прибыл из-под Балаклавы. Уже в одном этом чувствовалась, что он сам понимает и ответственность момента, и то, что дорога каждая минута. В штаб просто так не вызывают!

– Майор Касьян Савельевич Шейкин прибыл по вашему приказанию! – четко доложил он. – Прямо с передовой.

Гладко выбрит, строен, подтянут, в форме пограничника с зелеными петлицами. В руке автомат, на груди – бинокль, на боку – полевая сумка. Во всем его облике виделась командирская жилка.

– Вы, майор Шейкин, назначаетесь командиром батальона моряков, – сказал Петров. – Батальон только что сформирован из моряков и перебрасывается на машинах в район Мекензия номер один. Туда сейчас доставят и вас. Представитель штаба четвертого сектора встретит вас у кордона Мекензия, пояснит обстановку и уточнит боевую задачу. Батальону придаются три танкетки. Запомните одно: немцы, которые прорвались в наши тылы, должны быть уничтожены!

Майор-пограничник не задал ни одного вопроса. Он понимал, что во всем разберется на месте, уточнит детали, а сейчас надо отправляться и действовать. Петров и начальник штаба Крылов пожали майору руку, и тот, козырнув, побежал к машине, которая уже ожидала его.

– Командир хорош, но плохо то, что большинство моряков, собранных в батальон, до этого дня друг друга не знали, – сочувственно произнес Крылов. – И совсем плохо то, что эти краснофлотцы никогда не воевали на суше. А бой им предстоит тяжелый, с опытным и опасным противником. По данным разведки, прорвался отборный ударный батальон, укомплектованный двухметровыми саксонцами.

– Свяжите меня с начальником артиллерии, – велел Петров.

Полковник Рыжи заверил командующего, что артиллеристы сделают все возможное, чтобы поддержать батальон, и, в свою очередь, обратился к Петрову:

– Прошу вас ускорить подвоз боеприпасов с Большой земли. Полевая артиллерия скоро останется без снарядов, а минометчики – без мин. К минометчикам мины возим прямо из цехов, где их изготовляют. А производительность нашего завода всего около одной тысячи мин в сутки. Для таких боев это же слезы!

– Адмирал Октябрьский сообщил, что в Новороссийске загружаются транспорты, и они через день должны прибыть, – ответил Петров.

А в это время под Мекензиевыми Горами шли приготовления к атаке. Комбат Шейкин, начальник штаба старший лейтенант Алексеев и комиссар Шмидт до этого никогда не встречались и не знали друг друга. Шейкин очень сожалел о том, что у него нет хотя бы одного дня для проведения тактических занятий с моряками.

Батальон состоял из пятисот краснофлотцев. Их разбили на три роты. Комбат, комиссар и начштаба распределили меж собой, кому и с какой ротой идти в бой.

Начальник артиллерии организовал огневую поддержку. Не теряя ни минуты, батальон пошел в атаку.

Бой был долгим и тяжелым.

Приданные батальону танкетки оказались бесполезными. Они застряли в чащобе и на пнях. Рота, которую вел начальник штаба батальона, полегла почти вся, погиб и старший лейтенант Алексеев. Понесли ощутимые потери и две другие роты. Майор Шейкин не один раз сам возглавлял атаку, ложился к пулемету, заменяя убитых пулеметчиков. Моряки сражались смело и отчаянно, отважно били врагов в рукопашной, громили их гранатами и штыками, пускали в дело захваченные немецкие автоматы и пулеметы.

Результат действий батальона превзошел все ожидания. Он выполнил свою задачу до конца. Ударный отряд отборных и тренированных гитлеровцев, прокладывавший путь своей дивизии, был разгромлен полностью. Он перестал существовать. Там, где прошел сводный батальон моряков, на земле остались лежать несколько сотен убитых немецких солдат и офицеров и все их оружие.

Войдя в азарт, моряки не только восстановили утраченные накануне позиции, а вырвались и за линию фронта, которая существовала до начала штурма. Они побывали и в немецких окопах, основательно наделали там шороха, а потом, по приказу командования сектором, вернулись в свои окопы.

С этого рубежа уже никто из моряков не отошел ни шагу назад. Этот рубеж держали уверенно и крепко всю зиму и весну до последнего яростного штурма Севастополя, до героических и трагических жарких дней июня 1942 года.

2

В этот же день, зимний и морозный, к Севастополю подошел отряд боевых кораблей – крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым», лидер «Ташкент», эскадренные миноносцы «Бодрый» и «Незаможник». На крейсере «Красный Кавказ» под флагом командующего Черноморским флотом находился контр-адмирал Октябрьский. На кораблях, главным образом на палубах, разместились бойцы 79‑й морской бригады с полным вооружением, еще десять маршевых рот, а в трюмах боеприпасы.

День выдался пасмурным, холодным, хмурым. На море лежал туман. Однако, несмотря на благоприятные погодные условия, приблизиться к городу и войти в бухты незамеченным отряду не удалось. Корабли были обнаружены самолетами врага на подходе к Севастополю. Артиллерия противника открыла огонь. Налетели жадной черной стаей немецкие бомбардировщики. От всплеска воды, бугристых водяных столбов, которые поднимали взорвавшиеся бомбы и снаряды, не было видно кораблей. Самолеты сбрасывали бомбы и одновременно обстреливали палубы из крупнокалиберных пулеметов и скорострельных пушек. А на палубах, в тесноте, находились бойцы морской бригады и солдаты маршевых рот.

Начался жаркий бой. Боевые корабли незамедлительно ответили стрельбой из всех видов оружия. Корабельные орудия стали стрелять по немецкой артиллерии, которая укрепилась на скалистых берегах. Зенитные батареи и пулеметные расчеты били по самолетам. Моряки морской бригады и солдаты, вскинув винтовки и автоматы, помогали зенитчикам и яростно палили по пикировавшим бомбардировщикам. Севастополь тоже включился в бой. Зенитная артиллерия помогала разгонять стаю хищных железных стервятников. Смело вступили в неравный бой и прикрыли корабли несколько одиноких наших истребителей, которые базировались здесь, на Херсонесском аэродроме.

Командующий Приморской армией генерал Петров, в окружении офицеров, ждал у причала. Он вышел встречать вице-адмирала Октябрьского, своего старшего начальника, командующего Черноморским флотом и одновременно СОРом, – Севастопольским оборонительным рубежом.

Иван Ефимович с волнением смотрел на корабли. Там, на крейсерах и эсминцах, его последняя надежда. Они везли необходимые боеприпасы и, главное, необходимый осажденному городу живой боевой резерв. И все это: и люди и боеприпасы – на его глазах могло так и не дойти до причала, могло рухнуть под воду, уйти на дно…И самое обидное, что он, видя все это, ничем не мог помочь! Единственное, что было в его возможностях, так это артиллерийским огнем включиться в бой, стараться подавить вражеские батареи.

И генерал слал гонцов к телефонам:

– Огня! Больше огня!

Разворачивался и принимал все более яростный накал жестокий поединок, от исхода которого зависело многое. Это понимали обе воюющие стороны. Это придавало схватке особую остроту. Смертельный бой одновременно происходил в небе, на земле и на море, создавая яркую и поразительную картину. Черное море, казалось, вскипело и бурлило, к небу вздымались водяные фонтаны, вырастали высокие живые столбы воды, образуя сказочно живой лес, деревья которого мгновенно вырастали и тут же рассыпались и падали. И сквозь этот живой лес, среди водяных столбов и колон двигались корабли. Они были похожи на ежей. Окутанные серо-синим пороховым дымом, из которого во все стороны выплескивались сгустки огня, вылетали ярко-оранжевые огненные стрелы. И эти ежи двигались среди водяных столбов в громе разрывов бомб и снарядов, в гуле артиллерийской пальбы, торопливом грохоте зенитных пушек, захлебывающейся трескотни пулеметов, винтовок и автоматов.

На берегу, в томительном напряженном ожидании застыли зрители– жители города и военные, которые по случаю или по делам оказались здесь в этот час и стали свидетелями, очевидцами поединка, как в бухты с боем прорываются боевые корабли.

И среди этих очевидцев были те, кто видел нечто большее, чем жестокий поединок. Они видели высокое мастерство! Высочайшее морское искусство! Это были люди, чья жизнь и судьба неразрывно связана с морем, те, кто сам служил и ходил в плавание на крупных кораблях, кто знал об искусстве проводки кораблей по фарватеру в бухты, к причалам.

Во всех портах, и Севастополь не исключение, существует свой порядок входа в бухту, проводка корабля к стоянке или причалам. Большой корабль встречает малый буксир или катер и ведет его по фарватеру, как ведут коня на поводке, мелким шагом к месту его стоянки.

А здесь ничего подобного не было! Никто не встречал и не сопровождал боевые крупные корабли. Они шли к бухте своим ходом, двигались без сопровождения и – поразительное, невероятное, – не сбавляя скорости! Как на стадионе бегуны на короткой дистанции. На полном ходу! А вокруг мины. Они шли по фарватеру, в минном заграждении и ограждении. И вели в это же время бой. Не было у корабля никакой возможности для маневра, повернуть влево или вправо от наседавших пикировавших бомбардировщиков, от летевших с неба бомб. У каждого корабля была только одна-единственная возможность – это скорость!

Это понимал вице-адмирал Октябрьский, это он в напряженный момент боя принял решение на такой предельно рискованный маневр и дал команду. Он знал своих командиров кораблей, надеялся и верил, что опытные моряки справятся с такой сложнейшей задачей. Особенно переживал адмирал за свои крупные крейсера.

Стремительный вход крейсера «Красный Крым» в Южную бухту опытные моряки потом часто будут сравнивать с неповторимым полетом легендарного летчика Валерия Чкалова на истребителе под мостом через Неву в Ленинграде, потому что всегда через узкий проход в эту бухту заводили корабли даже меньшего тоннажа тихим ходом и только буксиры.

Несмотря на опасность быстрого движения по узкому фарватеру, боевые корабли отряда, окутанные пороховым дымом, на полной скорости, на какую были способны, один за другим врывались в эту самую узкую бухту и под бомбежкой и обстрелом противника начинали швартоваться. И не просто швартоваться, а выгружаться и сходу тут же включаться в огневую поддержку защитников города.

Крейсера, эсминцы и другие корабли всей своей артиллерийской мощью открывали огонь по вражеским целям.

3

На причале Ивана Ефимовича поджидал сюрприз.

Произошла встреча, о которой он мечтал и знал, что она произойдет в ближайшее время, но не предполагал, что состоится сегодня и здесь, на причале.

Генерал был рад и доволен тем, что отряд кораблей без потерь, благополучно вошел в бухту, что в сложной обстановке, под бомбежкой, успешно идет выгрузка боеприпасов и техники, а, главное, на землю ступили бойцы 79‑й морской бригады и красноармейцы десяти маршевых рот. Он давно ждал такого пополнения в поредевшие ряды защитников морской крепости. У Петрова был план: сразу, не теряя времени, ввести в бой прибывшую бригаду. Дорога каждая минута! Кровопролитные бои, особенно в районе Мекензиевых Гор, были особенно напряженными. В этом секторе положение почти критическое – немцы упорно рвались к Северной бухте.

Иван Ефимович, обдумывая свой план, нервно прохаживался по причалу. Тут же находились и офицеры штаба.

К генералу, ступив на землю, подошли командир морской бригады полковник Потапов и комиссар Слесарев. Представились. Оба в морской форме, которая мягко подчеркивала их статность и крепкие тела.

– Особая бригада морской пехоты – четыре тысячи штыков – полностью укомплектована и готова к выполнению боевой задачи! – доложил Потапов.

– Как прошел переход? – спросил Петров.

– Нормально, – улыбнулся командир бригады.

– Морякам не привыкать к штормам и качкам, – добавил комиссар.

Пока бригада быстро разгружалась, Петров, коротко обрисовав обстановку, ввел полковника и комиссара в курс дел. Он по карте показал место, которое отводилось морской бригаде.

– Вы направляетесь вот сюда, в район Мекензиевых Гор, кордон Мекензия один. Задача бригады: быть готовой контратаковать противника в направлении Камышлы, – Петров показал на карте и закончил: – Машины вас уже ждут!

– Есть! – Потапов и Слесарев козырнули и поспешили к своим морякам выполнять приказ.

– Удачи вам!

К командующему уже спешили командиры маршевых рот, сошедшие на берег, другие прибывшие командиры с докладами о доставке боевой техники, транспортных средств, боеприпасов и другого важного и нужного. Петров еще с вечера подготовился к этим минутам, обдумал заранее, кого и куда, в какой сектор обороны направить, четко ставил задачи, отдавал распоряжения, распределял поступившие грузы, делил боеприпасы.

Отдавая приказы и распоряжения, Иван Ефимович краем глаза обратил внимание на одинокую фигуру молодого стройного военного, который стоял чуть в стороне с небольшим чемоданом. Одет с иголочки, в новенькой армейской форме. На петлицах два лейтенантских алых кубика. «Видимо, из вновь прибывших и кого-то ждет», – подумал Петров и углубился в свои дела. А их у него было много. Когда от генерала отхлынула толпа командиров и он, в окружении своих штабистов, уже хотел направиться к машине, за спиной раздался молодой голос:

– Товарищ генерал, разрешите обратиться!

Иван Ефимович, думая о своих делах, невольно уловил в его голосе знакомые нотки, обернулся.

– Слушаю.

– Прибыл в ваше распоряжение! – звонко и с легким задором произнес молодой лейтенант, лихо козыряя.

– Товарищ лейтенант, если вы прибыли служить, то рекомендую сначала обратиться в отдел кадров Приморской армии, – по-отечески посоветовал ему Крылов, начальник штаба.

– Так точно, товарищ полковник, – отчеканил лейтенант и настырно добавил: – Но разрешите мне сначала представиться командующему армией!

– Разрешаю, – улыбнулся Крылов.

– Слушаю вас, – произнес Иван Ефимович.

И замер на месте, веря и не веря своим глазам. Из-под шапки смотрели на него хорошо знакомые мальчишеские глаза.

– Товарищ генерал, прибыл в ваше распоряжение!

Губы генерала дрогнули. Глаза повлажнели. Он узнавал и не узнавал своего сына. Новенькая военная форма сидела на нем ладно и делала взрослее. Они не виделись больше года. И чуть слышно произнес:

– Юрка, сорванец… Ты?!

– Да, папа! Я!

Они обнялись. Штабные командиры обступали их, что-то радостно говорили, но отец и сын никого не видели, никого не слышали.

– Как же ты вырос!..

– Мне в этом году восемнадцать исполнится! Окончил ускоренный курс обучения в Ташкентском пехотном… Присвоили звание лейтенанта, – торопливо говорил сын. – Получил предписание в твою армию… Помогли твои друзья в штабе Туркестанского военного округа…

– Как же добрался? Мы ж отрезаны, тут как на острове…

– Поездом из Ташкента через пустыню Каракумы до Ашхабада. Там еще лето! Потом через Каспийское море до Баку. На попутных машинах через Кавказ до Новороссийска, на крейсере «Красный Крым» с бригадой морской пехоты по Черному морю сюда, к тебе, в Севастополь…

– Как дома?

– Все в порядке, папа! От мамы привет, от бабушки и от тети Тани, – и еще сообщил отцу, что привез пахучие приправы для узбекского плова. – Твой адъютант Кахаров приготовит настоящий узбекский плов.

– Нет Кахарова, погиб.

– Я не знал, пап… Узбекскую лепешку привез ему от родных. Всю дорогу берег, – и спросил – Когда?

– Недавно. Пока ты сюда добирался. Потом все расскажу! – и, обняв рукой сына, представил молодого лейтенанта командирам своего штаба.

Иван Ефимович был рад приезду сына. Он сразу решил, что молодой лейтенант станет его адъютантом, заменит погибшего Кахарова. Но сразу привлекать его к боевым делам, исполнению должности адъютанта, он не решался. Для первоначального обучения и ознакомления с фронтовой обстановкой Петров поручил его заботам своего ординарца Антона Емельяновича Кучеренко. Старый солдат уже проходил свою четвертую войну. Ординарец быстро нашел подход к непоседливому молодому человеку и чем-то так взял его в свои руки, что Юрий уважал его и побаивался не меньше, чем отца.

Спустя пару недель, когда Юрий прошел этот своеобразный курс начального обучения фронтовой жизни, Иван Ефимович назначил молодого лейтенанта своим адъютантом. И в работе не щадил, гонял с поручениями в штабы частей, чтобы парень набирался знаний и опыта да чтобы окружающие видели, что генерал не допускает никаких родственных поблажек.

Глава шестая

1

Центральная радиостанция Москвы, после выпуска новостей и сообщения о положении на фронтах, передала экстренное Заявление советского правительства.

– Руководство фашистской Германии запланировало чудовищное преступление невиданного масштаба, и об этом должна знать мировая общественность, – голос диктора Левитана приобрел суровые, тревожные нотки. – В наши руки попал строго засекреченный государственный документ – Генеральный «План Ост». Этот человеконенавистнический план разработан и утвержден к исполнению высшим руководством фашистской Германии. По «Плану Ост», к исполнению которого уже приступили немецко-фашистские захватчики на временно оккупированных ими территориях, предусматривается полное уничтожение нашей великой Родины и конкретно-биологическое истребление советского народа, а заодно и народов соседних славянских стран.

На завоеванных территориях славянских стран намечено проведение политики геноцида в ее самых крайних и жестоких формах.

Подрыв «биологической силы» славянских народов, – в первую очередь русского, украинского, белорусского, польского и других, предусмотренный генеральным «Планом Ост», запланировано осуществить следующими основными методами:

1. Физическим истреблением больших масс народа;

2. Сокращением численности народа путем преднамеренной организации голода;

3. Уменьшением населения в результате организованного снижения рождаемости путем массовой стерилизации мужчин и женщин и ликвидации медицинского и санитарного обслуживания;

4. Полным истреблением научно-технической и творческой интеллигенции как носителей научно-технических и исторических знаний и навыков, духовно-нравственных и культурных традиций;

5. Низведением образования славянских народов до самого низшего примитивного уровня;

6. Разобщением и дроблением отдельных народов на мелкие этнические группы и возбуждение между ними духа непримиримости и вражды;

7. Переселением лишних масс народов в Сибирь и в другие места;

8. Полной аграризацией завоеванных славянских территорий и лишением славянских народов их культуры и промышленности.

Для немцев, важно в ближайшее время так ослабить славянские народы, в первую очередь русский народ, чтобы ни теперь, ни в будущем они были не в состоянии помешать установлению германского господства в Европе.

По генеральному «Плану Ост» германское руководство запланировало переселить десять миллионов немецких колонизаторов, «чистокровных арийцев», для поселения на вечные времена на освободившихся славянских территориях. С этой целью на Восток надо направить оставшихся славян, людей низшей расы, которые, невзирая ни на какие трудности и потери, будут строить для арийцев-переселенцев благоустроенные деревни, города, создавать дворцы.

По генеральному «Плану Ост» разработана широкая программа уничтожения славянского населения Восточной Европы. Эти славянские народы как представители низшей расы должны на вечные времена уступить свое жизненное пространство германской расе господ.

«Мы начали и ведем борьбу между Европой и Азией, – говорится в «Плане Ост», – между германским рейхом и ордой недочеловеков. Это – расовая борьба. Славяне – люди низшей расы. У немцев кровь лучше, сердце тверже, нервы крепче. Наша цель – расширить на Востоке владения Великой Германии от Познани до Урала, от Прибалтики до Кавказа».

По «Плану Ост» предусмотрено, что 120–130 миллионов германцев будут править сотнями миллионов недочеловеков.

Советское правительство официально заявляет и мировая общественность должна знать, что генеральный «План Ост», в котором запланированы чудовищные преступления невиданного масштаба против славянских народов, немецко-фашистское руководство Германии не только приняло на вооружение, но уже приступило к его практической реализации на временно оккупированных территориях Польши и Советского Союза. Имеются многочисленные неопровержимые факты о чудовищных злодеяниях. Вот некоторые из них.

В польском городе Кракове профессоров Краковского университета и других высших учебных заведений германские власти пригласили на торжественное собрание якобы по поводу предстоящего вскоре возобновления занятий в высших учебных заведениях. Зал Краковского университета оказался переполненным, и царила атмосфера напряженного ожидания. Вместо докладчика на трибуне появился эсэсовский офицер, который сообщил, что все входы и выходы заняты эсэсовцами. Он приказал всем профессорам и ученым встать и соблюдать тишину и порядок, выстроиться парами в проходе между кресел. Затем колонны тронулись к выходу, где их ждали грузовые машины. Это так называемое торжественное собрание было организовано лишь для того, чтобы одним махом арестовать и ликвидировать польских ученых. А среди них были ученые с мировым именем, Нобелевские лауреаты.

Аналогичным образом германские власти расправились с учеными и профессорами Львовского университета. Командиром одной из специальных воинских частей батальона особого назначения «Нахтигаль» является немецкий офицер Оберлендер. Только в течение первых шести дней оккупации Львова, а точнее, с 30 июня по 7 июля 1941 года, палачи особого батальона умертвили, по предварительным подсчетам, более пяти тысяч знатных горожан польской, украинской и еврейской национальностей. Среди них находились тридцать четыре выдающихся представителя интеллигенции с мировым именем и бывший премьер-министр Польши.

Особые широкомасштабные действия по выполнению и претворению в действительность «Плана Ост» немецко-фашистские захватчики ведут на временно оккупированных территориях Украины, Белоруссии и Прибалтики. Идет массовое истребление представителей советской интеллигенции и трудового народа, особенно русских, украинцев, белоруссов и евреев. Как стало известно, еще 8 июля 1941 года был отдан приказ о переброске специально подготовленных крупных подразделений СС – эйзаценгрупп, в каждой из них по несколько отдельных зондеркоманд, на временно оккупированные территории СССР:

1. ЭЙЗАЦЕНГРУППА «А», район действия – Прибалтика;

2. ЭЙЗАЦЕНГРУППА «В», район действия – Белоруссия;

3. ЭЙЗАЦЕНГРУППА «С», район действий – Северная и Южная Украина;

4. ЭЙЗАЦЕНГРУППА «Д», район действия – Бессарабия, Крым.

В дополнение к этим специальным подразделениям СС на оккупированные территории Советского Союза из Германии отправлены 50 тысяч эсэсовцев из штандартов «Мертвая голова», прошедших необходимую выучку в концентрационных лагерях.

Десятки тысяч невинных советских людей уже нашли смерть от рук германских палачей в воинской форме. В Минске тысячи трупов зарыты в противотанковых рвах. В Киеве страшным символом нацистских зверств стал Бабий Яр. Сюда, на окраину города, ежедневно гонят колоннами тысячи украинцев, русских и евреев. Аналогичное положение и в других больших и малых городах. Идет истребительная война против славянских народов СССР.

Советское правительство официально заявляет и серьезно предупреждает зарвавшуюся немецко-фашистскую правящую клику о неминуемой ответственности за каждое совершенное ими преступление.

На этих днях в Лондоне состоялась Конференция представителей стран, оккупированных Германией. На Конференции была принята Декларация, которую подписали представители правительств Бельгии, Чехословакии, Национального комитета Свободной Франции, Греции, Люксембурга, Голландии, Норвегии, Польши, Югославии, Англии, СССР, Соединенных Штатов Америки. Английские доминионы и Китай были представлены на Конференции наблюдателями.

Декларация объявила одной из целей войны – неотвратимое наказание путем организованного правосудия тех, кто виновен и ответственен за эти преступления, независимо от того, совершены ли последние по их приказу, или лично, или при их соучастии в любой форме.

2

– Сделай громче, Лархен! – попросил Рудольф, вылезая из подвала.

– Тебя заинтересовало заявление советского правительства? – удивилась Лара, слегка добавляя громкость в радиоприемнике.

– А громче не можешь?

– Нет, нельзя! Соседи могут услышать. О нашем приемнике никто не знает. Еще в начале войны был приказ из милиции, чтобы все сдали приемники. Мама один отнесла, а этот, маленький, спрятала.

– Из Москвы передают очень важное сообщение, – в голосе Рудольфа нескрываемое волнение. – Там о моем дяде, ты понимаешь?

– Не о дяде, а о каком-то плане Ост.

– Не о каком-то, а о генеральном плане, который был утвержден самим фюрером! Совершенно секретный государственный план, чтобы ты знала!

– А какое отношение к нему имеет твой дядя? – удивленно спросила Лара.

– Самое прямое! – выпалил Рудольф.

– Не понимаю!

– Дослушаю до конца и потом объясню.

Зимний день короток, за окном наступали сумерки. А со стороны порта глухо доносились редкие взрывы, буханье зениток, выстрелы. Бомбежка кораблей и пристани не прекращалась до наступления темноты. Как не прекращалась и разгрузка прибывавших кораблей. Многие транспортники приходили в Феодосию ночью и с наступлением рассвета торопились покинуть порт. Лара и Рудольф сидели в полутемной комнате и не зажигали керосиновой лампы.

– Так какая же связь между тем планом Ост и твоим дядей? – снова спросила, когда закончилась передача из Москвы.

– Прямая, – повторил Рудольф и начал пояснять, как важен этот государственный и особо секретный документ.

– Да какой он секретный, если Москва по радио рассказала о нем на весь мир, – усмехнулась Лара.

– Ты ничего не знаешь! – возмутился Рудольф.

– А ты слишком много знаешь, да только толку от этого никакого! – отпарировала Лара. – Можешь объяснить коротко и понятно? Я готова слушать.

– Слушай и не перебивай! До сегодняшнего дня об этом «Плане Ост» даже в Берлине, в имперской канцелярии знал очень узкий круг людей, в том числе был и генерал-лейтенант Вильгельм Гюнтер фон Штейнгарт, наш дядя, понимаешь? – Рудольф говорил почти шепотом, словно опасался, что его кто-то может подслушать. – Согласно указанию самого Гитлера, высшие чиновники рейха распорядились, чтобы с «Плана Ост» сделали всего несколько экземпляров копий: для части гаулейтеров, а не для всех, только двум министрам, генерал-губернатору Польши, трем высшим чинам СС. И все! Больше никому! Так рассказал дядя, раскрывая мне государственную тайну. Все остальные эсэсовские фюреры должны ознакомиться с «Планом Ост» только в присутствии специального курьера и расписаться в том, что важный государственный документ ими прочитан. Дядя был специальным курьером, он привез на Украину один экземпляр. Из Киева приехал в Крым.

– Ты с дядей был в Киеве? – спросила Лара.

– Не перебивай! Потом расскажу! Там жуть сплошная. – Рудольф сделал паузу и продолжал: – В Крыму, в штабе 11‑й армии, с планом ознакомился командующий генерал Манштейн, и мы должны были поехать в Керчь, чтобы ознакомить с планом командира корпуса. Но сначала заехали в Феодосию, так захотел дядя. Он рвался сюда, мечтал о встрече с юностью. Но Марты, твой матери, дядя не встретил, и мы познакомились с тобой. Дядя не решился взять меня с собой в Керчь. Там русские высадили десант, но и тут, в Феодосии, тоже оказался десант…

Рудольф вздохнул и замолк. В молчании просидели несколько минут.

– Лампу зажечь? – спросила Лара.

– Посидим в темноте.

– Ладно.

– Что с дядей, не знаю… Где он? Что с ним? Жив ли?.. Не хочется верить, но это сообщение по московскому радио… Как к ним попал строго секретный план? – Рудольф говорил тихо, рассуждая вслух. – Страшно подумать! Дядя заставил меня поклясться: свято хранить тайну плана! Он говорил мне: что бы с нами ни случилось, даже ценой свой жизни, надо сделать все возможное, чтобы зеленая папка не попала в чужие руки. Что же случилось в Керчи с дядей?

3

Генерал Первушин с утра находился в порту.

Он был вынужден сам вмешаться в работу своих тыловиков. В порту скопилось много грузов, доставленных морем для его армии. Они штабелями лежали на пристани, на причалах. А вот доставка этих грузов, в первую очередь боеприпасов и продовольствия, к воюющим дивизиям шла отвратительно плохо. Особенно горючего. Не было ни тары, ни транспорта для разгрузки и перевозки горючего в войска, к авиаторам. С большими трудностями на крымские аэродромы удалось передислоцировать полк истребителей. Но из-за недостатка горючего они вынуждены были больше отсиживаться, чем летать.

А враг стремился остановить наше наступление и парализовать работу порта. Немецкие самолеты бомбили и штурмовали почти безнаказанно. Из зенитных средств выгрузился только один дивизион. Днем и ночью горстка зенитчиков пыталась отражать налеты. Бомбометание немцев теряло меткость. Но один дивизион на весь порт – слабое прикрытие. И порт, и город от авиации противника, не говоря о передовых войсках, несли ощутимые потери.

Отдавая распоряжения, приказы, заставляя подчиненных действовать расторопно и целенаправленно, Александр Николаевич видел промахи, которые допустили в главном штабе при планировании десанта. Сейчас перед его глазами они со всей остротой заявляли о себе. Конечно, важна правильная организация, скрытое передвижение по морю и проведение высадки десанта. Но и сама высадка десанта имеет не меньшее значение, чем доставка. С людьми проще, гораздо сложнее с техникой – орудиями, танками, тягачами. Их на руках с корабля не разгрузишь. Не хватало технических средств, в первую очередь кранов. Одним словом, не было продумано материально-техническое обеспечение высаженных войск. Служба тыла оказалась не на высоте. Допущены грубые просчеты. Не предусмотрели, что с первыми эшелонами десанта надо было направить специальные бригады рабочих, грузчиков порта и автомобильные подразделения для вывозки грузов на отдельные армейские склады. Теперь ему приходится расхлебывать и поправлять чужие промахи.

Из порта Первушин направился в комендатуру города. Нужен транспорт для перевозки грузов. При взятии Феодосии, как ему докладывали, захватили несколько сотен немецких автомашин различных марок и разных назначений: от мощных вездеходов до легковых машин.

Коменданта города старшего лейтенанта Айдинова он знал. Он обратил на себя внимание еще в боях под Керчью и в период подготовки к десанту. Энергичный командир сформировал из моряков штурмовой отряд добровольцев-десантников. Морские пехотинцы первыми высадились и в неравном бою, сметая яростное сопротивление, захватили причалы порта, а потом и весь порт. И с новыми обязанностями коменданта Феодосии старший лейтенант Айдинов справляется не хуже, чем с обязанностями командира штурмового отряда. Его отряд морской пехоты за несколько дней навел в городе порядок, ликвидировал много очагов сопротивления.

Особенно трудно приходилось морским пехотинцам, ставшим работниками комендатуры, во время авиационных бомбежек. Когда другие бежали в укрытие, начиналась их нелегкая и опасная работа. В такие часы выползали из своих нор немецкие солдаты и офицеры, не успевшие убежать из города. Они прятались в домах, жители которых были расстреляны, когда оккупанты хозяйничали в Феодосии. Снаружи такие дома выглядели мирно, окна и двери забиты досками, висели замки. А когда начиналась бомбежка, недобитые вояки выползали из своих нор, ракетами подавали сигналы самолетам, открывали огонь по десантникам, по причалам порта.

У коменданта города было много и других хлопот, не менее важных и срочных, хозяйственных и гражданских.

– Как с городским головой, разобрались? – спросил Первушин, пожимая руку старшему лейтенанту.

– Разобрались быстро! – ответил Айдинов.

У генерала был свой интерес к недавнему феодосийскому градоначальнику. Он был свидетелем его разоблачения и поимки. Как в кино или романе! Смешно и горько. На рассвете 1 января Первушин высадился на берег с оперативной группой штаба армии. Генерала в порту встретил Айдинов, с ним были несколько краснофлотцев и два человека в гражданском. По пути в комендатуру Первушин спросил у Айдинова:

– Кто эти гражданские?

– Местные жители. Они хорошо знают город, я привлек их в качестве проводников.

Этот разговор слышал работник оперативного отдела, прибывший с генералом. Он попросил разрешения задержаться в комендатуре и ближе познакомиться с проводниками. А через час он доложил командующему армией, что один из проводников не кто иной, как сам городской голова Грузинов, ярый пособник оккупантов! Воспользовавшись доверчивостью Айдинова, он в первые минуты десанта втерся в доверие и стал чуть ли не штатным сотрудником военной комендатуры.

– На допросе Грузинов изображал из себя невинного ягненка, которого немцы принудили работать, но он занимался только хозяйственными проблемами и не больше, – докладывал сейчас Айдинов, – а в действительности этот гад сам пошел служить оккупантам, и даже очень в этой службе преуспел!

Он показал Первушину документы допроса и материалы, захваченные в управе и в полиции. Феодосия стала местом расквартирования восьмидесяти эсэсовцев «зондеркоманды 10В», которой командовал штурмбаннфюрер Алоиз Перстерер, родом из Австрии. Зондеркоманда начала свой путь в Западной Украине, в городе Черновцы, и только за один день – 9 июля 1941 года эсэсовцы расстреляли первую сотню евреев, среди них и главного раввина города. В Феодосии с первых дней оккупации они развернули свою деятельность не без содействия городского головы. Начали проводить массовые расстрелы евреев и, невзирая на национальность, уничтожать интеллигенцию города, коммунистов, комсомольцев. Вот один из последних приказов, которые и ныне трепал ветер на улицах города:

«Все евреи и крымчаки, проживающие в городе Феодосии, обязаны явиться 8 декабря 1941 года от 8 до 12 часов дня на Сенную Площадь на предмет препровождения в отдельную часть для выполнения срочных сельскохозяйственных работ. Пищи взять на два дня. Вещи могут быть взяты с собой, квартиры и дома – опечатаны. За неявку – смертная казнь».

В тот же день, 8 декабря, за известковым заводом в противотанковом рву было расстреляно 917 феодосийцев, а на другой окраине города, неподалеку от кладбища, на земле остались коченеть на морозе 230 трупов крымчаков. Всего гитлеровцы за два месяца оккупации успели уничтожить более 8000 горожан.

– Смертная казнь предателю – таким был единодушный приговор военного трибунала, – закончил свой рассказ Айдинов, – Приговор приведен в исполнение.

– Получил по заслугам, – согласился Первушин.

– Приходится воевать еще и с местными мальчишками, – признался Айдинов генералу.

– С кем?

– С мальчишками, – повторил Айдинов.

– С мальчишками? – удивился Перваушин.

– С ними и со всей серьезностью, – пояснил Айлднов. – В городе и его окрестностях валяется много всякого оружия, брошенного немцами. Винтовки, патроны, гранаты, бомбы, мины, снаряды. А пацанье растаскивает оружие, не зная, как им пользоваться. Гибнут сами, губят других. Настоящее бедствие! У меня к вам просьба, товарищ генерал!

– Слушаю!

– Выделите комендатуре людей, чтобы обуздать несмышленых сорванцов. Жалко смотреть, когда они гибнут по своей глупости.

– Выделим, – ответил Александр Николаевич и, в свою очередь, спросил:

– С трофейным транспортом разобрались?

– Восемьсот двадцать одна машина, товарищ генерал, и почти все на ходу!

– Меня интересуют грузовые машины.

– Около четырех сотен грузовиков и вездеходов, есть и тягачи, – ответил Айдинов.

– Наш автотранспорт застрял в Новороссийске, а в порту под бомбежкой штабеля снарядов и снаряжения. Надо срочно вывозить с порта грузы, особенно боеприпасы и горючее, – сказал Первушин, – мобилизую трофейный грузовой транспорт для нужд армии.

– Забирайте хоть весь транспорт, товарищ генерал! – ответил комендант города.

– Нужны исправные грузовые машины.

Айдинов кого-то вызвал, появился плечистый моряк с очками на носу. Комендант тут же отдал ему соответствующие распоряжения насчет транспорта, тот пошел исполнять приказ. Айдинов снова кого-то кликнул, в кабинет неторопливо и уверенно вошел высокий здоровяк в морской потертой форме и пробасил:

– Вызывали?

– Да! Повезешь генерала и будешь временно в его распоряжении! – приказал Айдинов.

– Есть! – козырнул моряк.

– Как мне известно, товарищ генерал, легковую машину для вас еще не доставили из Новороссийска, – сказал Айдинов с дружеской улыбкой. – Ребята из комендатуры подобрали вам итальянский «фиат». Машину берите навсегда, а шофера командирую временно, до вашего прибытия.

У подъезда комендатуры Первушина ждала, блестя черным лаком, новенькая легковая машина. «Даже в мирное время на такой легковушке не приходилось кататься», – мельком подумал Первушин, занимая место рядом с водителем.

Опаленный порохом, с чернотой под глазами от недосыпания, от круглосуточной боевой работы в комендантском отряде, моряк был молчалив, угрюм, и, казалось, ничто не могло его вывести из состояния покоя и солидной размеренности, присущей людям массивного телосложения.

– Как фамилия? – спросил генерал.

– Ветлов, – раздался низкий трубный голос.

– Поедем на станцию Сарыголь. Только, товарищ Ветлов, давай попробуем проехать по набережной. Там дом Айвазовского, бывал я в нем до войны. Интересно, что с ним? Сохранился ли?

– Есть, по набережной!

Поехали. Набережная изрыта воронками. Стены домов, здравниц и санаториев испещрены пулями, зияют глубокие раны, дыры от прямых попаданий снарядов. А местами сплошные развалины – это поработала авиация противника. Дом Айвазовского, великого художника, каким-то чудом уцелел, хотя весь фасад музея был испещрен пулями и осколками. Лежит в развалинах и великолепный дом, который был рядом. Одиноко, как зуб, торчал кусок стены. Ничего не осталось и от великолепной дачи Суворина, выстроенной в виде старинной крепости. Первушин облегченно вздохнул и мысленно благодарил судьбу, что война пощадила дом его любимого художника.

Шины машины шуршали по битому стеклу. Впереди, вздымаясь голубым куполом и минаретом в хмурое небо, красовался тоже чудом уцелевший, с пустыми глазницами окон, великолепный дворец бывшего караимского табачного фабриканта.

И вдруг, разом обрывая размышления генерал, загремели автоматные очереди. Пули со звоном зачирикали по асфальту и, высекая искры, срекошетели куда-то вверх, жужжа и подвывая. Машина резко затормозила, и Первушин чуть не выбил головой лобовое стекло. А невозмутимый здоровяк-водитель из медведя в мановение ока превратился в тигра. Ловко и быстро он выскочил из машины, одним махом сиганул через забор и через минуту уже тащил двух подростков с немецкими автоматами.

– Стрелки, едрёна вошь, – отрапортовал Ветлов, подталкивая к дверце перепуганных сорванцов.

– Зачем стреляли? – строго спросил Первушин, напуская на себя суровость.

– А… А… думали фашисты… машина немецкая!.. – губы трясутся, в глазах страх.

Честно говоря, Первушину хотелось рассмеяться от одного вида перепуганных мальчишек, а не произносить строгие речи. Но, глянув на Ветлова, понял, что этого он не имеет права. Для моряка все это было очень серьезно. От таких сорванцов, как эти, он с моряками своего отряда уже хватил немало горя. Для него они были прежде всего нарушителями порядка в освобожденном городе. И Первушин почувствовал, что моряк хочет, чтобы взбучку им устроил сам генерал, тогда-то наверняка мальчишки по всему городу разнесут слух и толк непременно будет.

Первушину пришлось устроить мальчишкам короткий, но внушительный «разнос».

– А теперь оголяйте зады, всыплю по три порции ремнем, чтобы не баловались оружием, – повелел моряк.

Первушин хотел было отменить приказ Ветлова, но взгляд его остановился на оголенной спине подростка, испещренной вдоль и поперек продолговатыми красно-синими рубцами.

– Кто бил? – спросил генерал.

– Румыны.

Второй подросток рассказал, что за несколько дней до десанта они с Коляном, так звали второго сорванца, играли на пустыре гранатой без запала. Соревновались, кто кинет дальше. Колян кинул дальше, и тут из-за развалин дома вышел взвод румынских солдат. Увидев на земле перед ногами закрутившуюся гранату, передние ряды румын мгновенно упали. Но граната не взорвалась, а вояки увидели пацана-партизана.

– Я сразу дал стрекача, а Колян остался. Стал доказывать им, что в гранате нет запала. Взял гранату в руки и поднял, чтобы показать. Тута уже разом весь взвод повалился на землю. А потом, когда страх прошел, румыны вскочили, что-то заорали на своем языке, содрали с Коляна штаны и долго хлестали ремнями.

– На этот раз прощаю, – сказал строго Ветлов и погрозил им пальцем. – Смотрите у меня! Больше не попадайтесь!

Моряк снова занял место водителя. Поехали.

– Этаких стрелков полон город. Пробуют все! Вчера один такой баловался с гранатой. Она и взорвалась. Убило мальца. Маленький, как эти. Смотреть невозможно! – вздохнул моряк глубоко, с надрывом. – Сколько этих чертей не учи, они все свое! Как об стенку… И что с ними делать, не знаю.

Слушая моряка, Александр Николаевич невольно вспоминал свою молодость. Он тоже был таким сорванцом. Город Термез на советско-афганской границе, беспокойный 1919 год. Ему едва исполнилось четырнадцать. И ростом не вышел. А как хотелось иметь оружие, быть настоящим бойцом! Вместе с дружком Серегой подались в пограничный отряд. Их поставили перед строем – ни насмешек, ни хихиканья. Разговор шел на полном серьезе. Мальчишки клялись, что хотят «защищать революцию, что без нее им жизни нет!» А чтобы убедить пограничников, Александр тогда и бухнул, что их, дескать, «рост и пацаньи физиономии есть чисто физический вид, а что на самом деле они оба с 1900 года рождения!» Одним махом прибавил пять лет себе и другу. От неожиданного такого демарша бывалые пограничники онемели. А потом как грохнут дружным хохотом! Серега толкает в бок, что, мол, перестарался, дурацкая твоя голова!

Но все вышло наоборот. Беззастенчивое вранье обернулось святой ложью и веским аргументом в пользу мальчишек. Собрание общим голосованием приняло их обоих в отряд.

И у Первушина начался длинный путь службы в рядах молодой Советской армии. Борьба с контрабандистами, с бандами басмачей на юге Средней Азии, служба на Дальнем Востоке, схватки с японскими самураями на реке Халхин-Гол в Монголии, командирские курсы. Потом короткая война с Польшей, освобождение и присоединение к Украине ее западных областей, короткая кровопролитная война с Финляндией и вот новая, с фашистской Германией. Война не за земли, а за жизнь на земле.

Глава седьмая

1

– Тебе понравился Киев? – спросила Лара. – Ты обещал рассказать.

– А ты сама была в Киеве?

– Нет, – ответила Лара. – Папа, когда еще был живой, обещал свозить. Но он умер, а тут война. Говорят, очень красивый город, правда?

– Не знаю, какой он красивый или нет, но радости там мало, – хмуро произнес Рудольф, видимо, не очень желая сейчас распространяться о своих впечатлениях, о том, что видел в Киеве.

Но Лара настояла, и он нехотя стал рассказывать.

– Перед поездкой, еще в Берлине, дядя потребовал, чтобы я дал твердое солдатское слово истинного арийца о том, что все то, что увижу в Польше и на Украине, никогда и никому не расскажу до самого смертного часа, до гробовой доски. Но и там, на том свете, буду молчать и держать язык на замке. Конечно, я дал генералу честное слово, поклялся честью арийца.

– Ну и держи свой язык на замке, храни секреты, которые всему миру уже известны! – не выдержала Лара. – Ты сохраняешь секреты, а я, между прочим, жизнью рискую. Если узнают, что ты у меня тут скрываешься, сам догадываешься, чем все может закончиться. Нам обоим не поздоровиться.

– Я живым не сдамся!

– Не говори «гоп!» пока не перепрыгнешь. Есть такая украинская пословица…

Помолчали. Со стороны порта глухо доносились редкие взрывы, одиночные выстрелы, похожие на хлопки, гудки пароходов. За окном мороз набирал силу и рисовал узоры на стекле. А в комнате было тепло и уютно. Лара еще днем натопила печку-голландку.

– Прости, Лархен, я погорячился.

– Отстань!

– Переживаешь за своего моряка-боксера? Да? – поддел ее Рудольф. – Его грамоты и дипломы за боксерские победы на стене повесила вместо картин.

– А твое какое дело, арийский пес чистокровный! Что хочу, то и повешу на стене в своем доме, а не в твоем.

– Не сердись, Лархен! Я пошутил. Вешай на стены, что хочешь, – Рудольф старался замять свою оплошность. – Дядя рассказывал мне еще в Берлине, что в вашем доме есть великолепные картины западноевропейских живописцев и знаменитого русского художника, который морские пейзажи рисовал. Что-то я ничего подобного на стенах не увидел.

– Были да сплыли, – буркнула в ответ Лара. – Ты же знаешь, что нас насильно под охраной увозили куда-то в глубь страны, эшелон попал под бомбежку немецких самолетов… А кто побывал в нашем доме, кто похозяйничал тут, мне никто не докладывал.

Не станет же она рассказывать, что еще в первые дни войны мама попрятала ценные картины в тайнике, который папа соорудил еще давно, в годы Гражданской войны. Мама тогда велела ей строго хранить семейную тайну: «Забудь об этом месте! Его нет! Только тогда, когда окончится война, можешь достать картины».

– Я тоже увлекался боксом, но больших успехов не добился, – начал вспоминать Рудольф. – Видел бои великих боксеров. Ты слышала когда-нибудь имя величайшего немецкого боксера Макса Шмеллинга, чемпиона мира в тяжелом весе? Я видел его близко, разговаривал с ним, дядя был с ним знаком, Макс Шмеллинг пожимал мне руку, хлопал по плечу. Я видел его знаменитый бой в Гамбурге с Вальтером Нойзельсом. Это было 26 августа 1934 года. Я хорошо помню тот день. Как красиво они боксировали, осыпая друг друга комбинациями из различных ударов и проявляя искусство защиты! Но после четвертого раунда начало обозначаться преимущество Шмеллинга, его правая все чаще и чаще доставала соперника. А на шестом раунде Вальтер буквально утонул в шквале ударов, у него была рассечена бровь, и его секунданты выбросили на ринг белое полотенце. Стадион ревом голосов приветствовал победу своего кумира Макса Шмеллинга!

Рудольф, взволнованно рассказывая о немецком боксере, распалялся все больше и больше, его голос обретал странное и торжественное звучание, словно он сейчас находился не в заснеженном Крыму, в освобожденной от гитлеровцев Феодосии, а где-то в Берлине, в кругу своих германских друзей и единомышленников.

Лара слушала и не слушала его, тихо усмехалась, у нее не было никого интереса к немецкому кумиру. Она думала о своем. Она тоже вспоминала. Тоже о боксерском поединке, который проходил в Феодосии на городском стадионе недавно, всего три года назад. Финальные поединки на звание чемпиона Крыма. Леша Громов встречался с боксером из Симферополя, Лара не запомнила его фамилии. Да он ее ни тогда, ни теперь не интересовал. Все ее внимание, как и многих феодосийских девушек, приковал к себе Леша.

Как же он был красив! Удивительно, божественно красив! Обалдеть можно. Бронзово-загорелый, с шоколадным отливом, в лучах вечернего солнца он порой казался живым изваянием из золота. А как он двигался на ринге! То плавно, медленно, то стремительно-быстро, пластично и естественно, и противник его, здоровенный, как бугай, крепкий и жилистый, постоянно не успевал за ним, промахивался. А Леша, словно на танцевальной площадке, танцевал вальс на ринге на носочках, с мягкими поворотами то в одну сторону, то в другую, мгновенно оказывался сбоку от соперника, как в испанском фильме тореадор с красным платком пропускал рядом с собой разъяренного быка. И тут же наносил быстрые и четкие удары то левой рукой, то правой, то сразу двумя. И без злости, с улыбкой.

Когда закончился поединок, когда объявили о победе Алексея Громова и судья на ринге поднял его руку, Лара уже была около помоста. Она не помнит, как взбежала по ступенькам с букетом алых роз, но хорошо помнит его счастливую улыбку, сияющие счастьем глаза, и как он, тяжело дыша, разгоряченный боем, обнял ее, прижал к себе и поцеловал. На глазах у всего стадиона, оставляя на ее вспыхнувшей щеке капельки крови разбитой губы, и радостно выдохнул:

– Спасибо, Лара!

Его голос звучит до сих пор в ее ушах, в ее сердце. А тот победный диплом с золотыми буквами она спасла, вынесла из разрушенного дома Громовых, сохранила. Он сейчас и висит у нее на стене. Не украшением, а памятью.

2

– Лархен! Лархен! К нам в двери стучит кто-то!

– Что? – она с трудом возвращалась в действительность, в свой дом, в зимний морозный день.

– Стучит кто то! – Рудольф вынул «вальтер», торопливо взвел курок. – Иди, посмотри!

Лара прислушалась. Стук был тихим, просительным. Не матросы. Они стучат резко, грубо, часто прикладами винтовок. Лара облегченно вздохнула. Накинув на плечи пуховой платок, двинулась к двери.

– Знакомый татарин приходил, – сказала она, когда вернулась с узелком в руках. – Он из Оттузы. Деревня татарская, недалеко от Коктебеля. Вот принес в подарок сушеные фрукты.

Лара развязала узелок. В нем были грецкие орехи, миндаль, янтарная курага и темно-синий изюм. Лара с детства любила такой изюм.

– Мой любимый, без косточек!

– Странное появление, – удивленно произнес Рудольф. – Откуда он тебя знает?

– Это наш старый знакомый, Султан Османов! Он всю нашу семью знает! Папа, когда живой был, часто у него в Оттузах останавливался, когда выезжал в горы на этюды.

– Знакомый, говоришь? – Рудольф взял орех, ударом рукоятки расколол. – Когда татарин приходил к вам последний раз?

– Давно, – призналась Лара. – Еще до войны.

– А сейчас появился, когда русские в Феодосии. Странно это! – Рудольф взял второй орех. – Татарин сейчас тебя ни о чем не спрашивал? Не интересовался?

– Ага, интересовался! Говорит, пару недель назад пригонял барашек на продажу, а потом, после базара, решил к нам в гости заглянуть. Но на улице увидел, как к нашему дому подъехали немецкие легковые машины и в наш дом зашел генерал с молодым военным. Султан Османов испугался. Генерал был на папу похож. Османов знает, что мы немцы.

– И все?

– Нет, не все! Он рассказал, что по тайным горным тропам к нему в Оттузы пришли из татарской деревни Сарабуз два почтенных аксакала, дальние родственники. Они рассказали, что германские начальники очень обеспокоены насчет генерала и его племянника. Обещают большую награду тому, кто сообщит о них, живые они или мертвые. Вот он и решился прийти узнать про генерала и его родственника?

– Что ты сказала ему?

– Как услышала, что он интересуется тобой и генералом, страшно испугалась! И сказала татарину, что ничего не знаю, что никогда больше их не видела, что генерал с племянником тогда же в Керчь уехали.

– А он что?

– Да ничего! Успокаивать стал меня, что мы здесь в Крыму люди местные, хорошо знаем друг друга, должны в трудное время помогать друг другу и потому ничего худого позволить не можем. И еще говорил, что я живу в городе, могу от людей что-либо услышать насчет генерала. Обещал, что придет еще. Говорит, что можем просто так, только за одни слова большую награду получить. А сейчас война, время трудное, деньги никому не помешают.

– Очень интересно! – оживился Рудольф. – Из какой деревни пришли его родственнички? Из Сарабуз?

– Из Сарабуз, – подтвердила Лара и достала из кармана небольшой медальон. – Османов передал мне еще вот это. И сказал, что если увижу генерала или племянника, то чтобы передала им тайно в руки.

– Это высший эсэсовский знак! – воскликнул Рудольф, взглянув на медальон. – Такой у моего дяди был. Нас не забыли, нас ищут, Лархен! Ищут! Все совпадает. И медальон и деревня Сарабуз! Нас ищут! В деревне Сарабуз, откуда пришли родственнички твоего Османова, мы с дядей ни одного татарина на улице не видели! Там, чтоб ты знала, находится штаб 11‑й армии, которой командует генерал Эрих фон Манштейн.

И еще Лара рассказала, что Султан Османов просил поставить знак на калитке в правом верхнем углу. Если узнаю, что генерал или его родственник живы, нарисовать мелом маленький круг, а если нет, – крестик.

3

Рудольф долго не мог заснуть в своем подземном логове.

Сверкнул тонкий луч надежды, что в ближайшее время может закончиться его кошмарное пребывание в Феодосии и даже в Крыму! Сколько раз он мысленно уже прощался со своей жизнью, в воспаленном мозгу рисовал жуткие картины, когда он отчаянно отстреливается и последнюю пулю посылает себе то в сердце, то в висок…

А тут такое спасительное известие! И от кого? От татар, от азиатов, которых он, Рудольф, мягко говоря, презирал, ставил ниже славян и евреев и прочих европейских недочеловеков.

Крымских татар Рудольф впервые увидел в штабе Манштейна. Их было двое. В роскошных европейских костюмах, смуглолицые, с аккуратно подстриженными черным бородами и каракулевыми шапочками на головах. Они, к удивлению Рудольфа, свободно изъяснялись на немецком, словно это был их родной язык.

Об этих крымских татарах зашел разговор на ужине, который устроил в тот рождественский вечер командующий армии в честь Штейнгарта. За столом, на котором рядом с вкусными закусками возвышались бутылки с французским коньяком и крымскими винами, кроме самого Манштейна были бригаденфюрер СС Родель, начальник разведки полковник Хорст и полковник Веллер, начальник штаба армии.

– Эти двое – крупные и активные деятели крымских татар из Турции. Они посетили Берлин, были приняты высшим руководством, обласканы Гиммлером, имели встречу с самим фюрером, теперь прибыли в Крым, – пояснил Веллер, подливая в свой бокал густое красное вино. – Мечтают о создании Крымского ханства под протекторатом Германии.

– Мечтать не возбраняется, – сказал Штейнгарт и многозначительно посмотрел на командующего.

Манштейн понимающе кивнул генералу, а вслух произнес:

– Плановые вопросы будут решаться после окончания войны, а сейчас не время ссориться с союзной Турцией.

– Но подготовка уже идет, – уточнил тучный эсэсовец, уловивший смысл невысказанных слов Манштейна. – Еще в июле фюрер отдал секретное распоряжение: выселить к чертям собачьим всех татар, русских и прочих из Крыма и превратить его в Немецкую Ривьеру. В сентябре ведомство Розенберга закрепило это распоряжение фюрера в специальном указе, в котором поручено разработать проект массового переселения на освобожденное пространство Крыма истинных арийцев из Южного Тироля. Проект одобрен, и могу сообщить вам, он уже утвержден рейхсфюрером Гиммлером и Адольфом Гитлером. Создано специальное Крымское командование войск СС, к руководству которого причастен ваш покорный слуга. Сейчас мы занимаемся подготовительными работами.

– А пока крымские татары – наши активные союзники в войне, особенно в борьбе с партизанами, – сказал Хорст. – Они хорошо знают местность, осведомлены о дисклокации партизанских отрядов, добросовестно исполняют наши приказы, а главное, неутомимые разведчики и прекрасные проводники. Без помощи крымских татар нам вряд ли удалось бы так быстро и оперативно, за какую-то неделю разгромить и захватить почти все основные, запрятанные в горных лесах партизанские тайные склады и базы с продовольствием.

– Татар, если говорить откровенно, настроила против себя сама советская власть. – Родель снова наполнил вином свой бокал. – Задолго до войны Советы начали широкую кампанию по выселению и оттеснению татар с плодородных земель, проводили так называемое «раскулачивание», и на этих землях создали два района, полностью заселенных одними еврейскими переселенцами из Украины и Белоруссии. В тех районах были свои газеты и школы на еврейском языке. Татары в 1930 году даже пытались оказать вооруженное сопротивление, получившее название Ускуткое восстание, но их быстро и беспощадно подавили. Так что почва, как говорится, была подготовлена, и первый приказ командующего, распространенный в Крыму, обязал солдат вермахта лояльно и уважительно относиться к татарам, к их обычаям и вере, не вести себя так, как на просторах Украины. Приказ сыграл свою положительную роль. Татары нам поверили как своим освободителям и спасителям.

Рудольф, слушая выступления высших офицеров армии, не забывал о еде. Сейчас, мысленно облизываясь, он вспоминал, как на том вечере охотно поедал сочные, горячие, таявшие во рту, малюсенькие татарские мясные пельмени, татарские плоские лепешки, вкусно пахнувшие и пышные, и его любимые баварские сосиски, сваренные и слегка поджаренные. И запивал еду ароматным красным крымским вином, взятым из еще царских винных хранилищ.

И еще он думал о том, что строго секретный государственный «План Ост» хотя и перестал быть тайной, но его никто не отменял и он претворяется в жизнь. В Крыму пока идет подготовка к его исполнению, как сказал на том вечере бригаденфюрер СС, а в Киеве Рудольф своими глазами видел, как его реализуют специальные зондеркоманды СС.

4

Еще при выезде из Берлина генерал Штейнгарт потребовал, чтобы он забыл о чувствах сострадания и жалости. «Достижение величественной исторической цели, – обретение жизненного пространства, – внушал ему генерал, – невозможно без пролития большой крови».

Путь лежал через Краков и Львов. В Львовской военной комендатуре им выдали специальные командировочные предписания для проезда в Киев, поскольку город входил в закрытую прифронтовую полосу, куда из немецкого тыла пропускали лишь отдельных лиц, имевших особо важные задания.

Многие кварталы на окраине города уцелели, но в центральной части было много разрушенных зданий, и среди развалин, кучи мусора уныло торчали уцелевшие стены. На одной из главных магистралей, на перекрестке, машину остановил военный патруль. Проходила большая колонна военнопленных. Их изнуренный, истощенный вид говорил о том, что они находились в пути уже много дней без пищи и воды.

Время от времени раздавались автоматные выстрелы. Сопровождавшие военнопленных охранники убивали каждого, кто, ослабев, не мог двигаться, падал. Охранники в форме СС, сытые, упитанные, с закатанными по локоть рукавами, подходили сзади, пускали короткие автоматные очереди и, не оглядываясь, шагали дальше.

От увиденного у Рудольфа вспыхнуло естественное чувство жалости и сострадания к несчастным и обреченным, засосало под ложечкой, но он тут же вспомнил наставления дяди-генерала, взял себя в руки, заставил замолчать это чувство, недостойное истинного арийца. Перед ним расово-неполноценные люди.

А на другой день Рудольф увидел, как претворяются пункты «Плана Ост». После приема у рейхскомиссара Коха генерала Штейнгарта и его свиты, учтивый чиновник из Главного имперского управления безопасности любезно пригласил на совместную «непродолжительную экскурсию»:

– Вы убедитесь своими глазами, как осуществляется «окончательное решение» по очищению Восточного Пространства!

На штабных машинах прибыли на окраину Киева, где сеть противотанковых рвов с естественными глубокими оврагами образовывала оборонительную систему столицы Украины. В этом районе оккупационными войсками был выбран и оцеплен рядами колючей проволоки большой участок местности, имевшей короткое русское название, которое Рудольф не запомнил. Кругом много военных. Главным образом, эсэсовцев в черных мундирах. Через громкоговорители звучали, создавая иллюзию праздника, популярные и бодрые мелодии немецких песен – «Мы идем на Британию», «Слава Пруссии», «Лили Марлен»…

– На внешней и внутренней стороне, – пояснял чиновник, – охранение несут несколько рот эсэсовцев и куреней украинских националистов. Внутри действуют специальные команды службы безопасности, а точнее, эйзацкоманда 4 «А» и приданные ей подразделения.

– Кто начальник? – спросил генерал.

– Он идет к нам, – ответил чиновник.

Подошел эсэсовец высокого роста, торопливо козырнул.

– Начальник эйзацкоманды штандартенфюрер Пауль Блобель, – представился он и отрапортовал, что в ее составе 150 сотрудников, что им в помощь приданы 45‑й и 303‑й полицейские батальоны и бойцы украинского Буковинского куреня, и, не скрывая усмешки, добавил – Занимаемся переселением!

– Переселением? – не понял шутки Штейнгарт.

– Да, герр генерал!

– Сюда привозят так называемых переселенцев, которых мы переправляем в иной мир, – пояснил чиновник. – В основной массе это евреи, враги рейха, а также русские, украинцы, поляки и другие ненадежные лица, подлежащие в плановом порядке истреблению.

Одна за другой на огражденную территорию въезжали грузовые автомашины с высокими бортами, крытые брезентом. Из них торопливо выгружали людей: женщин разного возраста – от молодых девушек до преклонных старух, пожилых мужчин, подростков, детей. Малолетних детей несли на руках. Всех окружали эсэсовцы с плетками и кнутами. Требовательно звучали команды:

– Шнель! Шнель! Бистро! Бистро!

Громко звучала музыка.

А дальше действовал конвейер. Сначала все «переселенцы», один за другим, цепочкой проходили вдоль ряда столов. На одни столы складывали документы, на другие – ценности, на третьи – взятые с собой вещи. Потом, обреченных, подгоняемых эсэсовцами, которые орудовали пинками, кнутами, плетками, гнали к другим столам, где они раздевались и складывали одежду и обувь. И все молча, обреченно, покорно. Одна женщина несла отчаянно плакавшего ребенка, она его успокаивала, гладила по голове, но надрывно-визгливый голос остро вонзался в бодрые мелодии музыки…

Раздетых донага людей выстроили вдоль края глубокого рва, лицом к обрыву. Многие обнимались, прощались, а в спину им дружно трещали автоматные очереди…

Потом вдоль края шли эсэсовцы и, если на дне рва кто-то шевелился, вновь гремели выстрелы. Когда образовывалось два-три слоя трупов, саперы подрывали противоположный склон рва, и убитых засыпало замлей. И так продолжалось до тех пор, пока противотанковый ров или овраг не заполнялся доверху.

– Вся эта операция потребовала, как показала практика, значительно больше времени, чем предполагалось вначале, – деловито объяснял генералу учтивый чиновник. – Чтобы отправить в иной мир три тысячи переселенцев, нам понадобилось двое суток, а не сутки, как было запланировано.

Два года – с 29 сентября 1941 года по 29 сентября 1943 года, – ровно 730 дней, 103 недели подряд с неумолимой методичностью сюда приезжали по проторенной дороге машины, привозили людей и шло выполнение «Плана Ост». Первые пять дней убивали преимущественно евреев, а потом, 725 дней, всех подряд, русских, евреев, украинцев, заложников, партизан, подпольщиков и просто мирных жителей…

Глава восьмая

1

Капитан-лейтенант Дмитрий Слухов, немного поспав, вернулся на катер.

Ночью ходил к берегам Крыма, в Феодосию. Большие корабли, получив повреждения при выгрузке десанта, зализывали раны. Нагрузка легла на транспортники и малый военный флот по доставке боеприпасов и снаряжения десантникам. Дмитрий знал, что Алеха Громов в Феодосии, но свидеться не пришлось.

Зазвонил телефон. Слухов снял трубку:

– Слушаю!

Звонили из штаба флота, из Политуправления. По голосу узнал Ивана Грозного, так прозвали начальника орготдела капитана второго ранга Ивана Васильевича Масорина. Вцепится, словно краб клешней, и ни за что не отцепишься от него, пока не дашь согласия на то, что он задумал или чего добивается. Настырный такой политработник. Командиры многих кораблей его недолюбливали.

– Тут делегация прибыла.

– Иван Васильевич, вы же знаете, что встречать делегации не по моей части, – попытался сразу отмахнуться Слухов. – Я же только из рейса вернулся, к берегам Крыма ходил. Команда устала.

– Повторяю! Тут делегация прибыла из столицы, ясно? Важные персоны.

– Ежели из столицы, то другое дело, – сдался Слухов, понимая, что спорить и возражать Ивану Грозному бесполезно, но все же спросил: – А почему именно ко мне?

– Дельный вопрос, – пробасил Масорин и пояснил, что им нужен командир торпедного катера или морского охотника, имеющий авторитет и боевые заслуги. – В составе делегации три женщины и мужчина; две из них – журналистки центральных газет. Делегацию интересуют вопросы экономии, хотят на этот счет развернуть всесоюзное движение. Нужен застрельщик, чтобы сделал почин. Хотят расписать о нем в газетах, так что у тебя есть шанс прославиться, – пояснил политработник и добавил, что в Политуправлении столовка не ахти какая, да и кормят по талонам, так что будь гостеприимным хозяином. – Накорми делегацию по-флотски, по нашему морскому стандарту, а если попросят, то и покатай на катере. О результатах встречи доложить!

– Есть!

Дмитрий положил трубку, задумался. Последние слова политработника настораживали. Они были со смыслом, особенно «морской стандарт» и «покатай».

Слухов, встретив делегацию, повел ее в кают-компанию:

– У нас, по морскому обычаю, гостей сначала кормят, а потом беседы. Не возражаете?

Возражения не последовало.

Обед прошел, как говорят в таком случае, в теплой дружеской обстановке. Фронтовые сто граммов и «морской стандарт» – флотский борщ, перловка с мясной тушенкой и компот. Не отказались от добавки.

Женщины оказались симпатичными, поджарыми, жилистыми, как скаковые лошади, обе – журналистки. А третья – «приятной наружности», была под стать спортсменкам, специализирующимся на толкании ядра, – крупная, осанистая. Мужчина, как на флоте говорят, типичный пиджак. Он и задал вопрос:

– У вас так всегда кормят?

– Понравилось?

– Даже очень! – дружно ответили женщины.

– Обычный морской стандарт, – сказал Слухов.

Гости как-то загадочно переглянулись, как бы мысленно продолжая меж собой разговор и утверждая правильность своих намерений.

– А вы и ваши матросы довольны нормами питания? – начала первой спортсменка, как ее определил Слухов.

– Краснофлотцы не обижаются, – ответил Дмитрий и добавил: – Идет война, на большее рассчитывать не приходится.

– А на меньшее? – задал вопрос мужчина, и по всему было видно, что он неспроста интересуется вопросами питания.

Его тут же поддержали обе журналистки. Стали говорить о трудностях, которые переживают люди в тылу, где все по карточкам, а на флоте остались еще довоенные, так называемые наркомовские, продовольственные нормативы, в том числе и бортовые пайки – шоколад, сгущенка, печенье.

– У летчиков, понятное дело, перенапряжение и перегрузки, а на море? Не всегда же штормит?

– Нет, не всегда!

Слушал их Дмитрий Слухов и только теперь понимал намеки Масорина, особенно насчет «покатать» гостей на катере. Хотят урезать, оттяпать скромную радость – бортовой паек? Многие моряки его собирают, эти крохотные плитки шоколада, баночки сгущенного молока, пачечки печенья, отсылают в тыл своим семьям… И чтобы он, орденоносный командир, дал на это свое согласие? У летчиков перенапряжение, а у катерников – приятное катание?

Дмитрий посмотрел на часы.

– Мы с вами начали серьезный разговор, а у меня, извините, плановый выход в море.

– А надолго? – спросила одна журналистка. – Если не надолго, то мы согласны подождать.

– На пару часов, рядовой выход. Погода солнечная, слегка морозная. Волнение – три балла, так, ничего особенного. Но вам, может быть, будет интересно побывать на катере, посмотреть, как несут вахту моряки по охране порта. Приглашаю!

Предложение было принято, как говорится, без обсуждения. Когда еще им, столичным, выпадет такая удача? Человек, если не знает, что его ждет впереди, обычно не ведает страха.

Командир морского охотника, отвалив от пирса, не спеша повел катер к выходу в открытое море.

– Какая красотища! – слышались восторги. – Солнце и море!

В открытом море Слухов врубил среднюю скорость в двенадцать узлов, и началась привычная болтанка. Вверх вниз, с боку на бок, вверх вниз… А потом, в море, Дмитрий прибавил скорость, но не такую, когда катер бешено мчится в атаку, но где-то близкую, узлов за двадцать. Тут-то и началось самое интересное! Ход по встречной волне. Когда, взлетев на гребень волны, катер обвалом, плашмя падает на воду. Шлепается днищем, как тяжелый плоский ящик, с высоты на асфальт. Бух!

Все внутри обрывается. Бух! Комок подкатывает к горлу. Бух! Очень неприятно, да еще когда в первый раз. Бух! Бух! Бух! Бух!..

Качало и бросало так, что через четверть часа члены делегации уже стали выворачивать наизнанку свои желудки. У гражданского «пиджака» хватило сил выбраться на палубу, и он мусолил борт. Потом тоже свалился. А внутри, в кают-компании… Не продохнуть! Густой запах борща и перловки, и всюду еще не переваренные компоненты – морковь, нарезанная соломкой, свекла, капуста, тушенка и серая перловка, прозванная шрапнелью…

– Как они там? – спросил капитан.

– Желудки уже повывернули. Хватит катать! А то кишки начнут опорожнять.

Когда отшвартовались, делегацию вынесли на носилках в санчасть. Слухов распорядился, чтобы каждому на носилки положили пакетик с шоколадкой, печеньем и баночкой сгущенки.

– Честно заработали бортпаек!

2

– Спасибо, Лара! Спасибо! – повторял Алексей и не отходил от стены.

Он смотрел и смотрел на свои дипломы и грамоты, заработанные в жарких боях на ринге, с терпкой радостью ожившей надежды. Он уже давно распрощался с ними и мыслить не мыслил, что все эти дипломы и грамоты он когда-нибудь снова увидит, поскольку был уверен в их потере. Алексей остановил взгляд на скромном, выцветшем и пожелтевшем от времени, невзрачном на вид, дипломе. Губы у него чуть дрогнули. Первая награда! За третье место на подростковом турнире «Открытый ринг»… Лара спасла, вынесла из разрушенного дома.

– Спасибо, Лара!

За столом, положив на стул автомат, молча орудовал ножом Сагитт. Крупно резал копченую колбасу, ноздреватый немецкий сыр, открывал консервные банки с мясной тушенкой. В вазе – крупные яблоки, на тарелке насыпан шоколад, наломанный кусками, открыта пачка с печеньем..

Командир спецгруппы Серебров запретил Алексею Громову, как он выразился, «шляться в одиночестве по родному городу во избежание всяких неприятностей». Прихватив дневной паек и еще кое-что из продуктов на складе, – Алексей наслышался о том, как бедствовали при оккупантах, – Громов вместе с Сагиттом заявился к Леоноре Шнайдер.

– Я всего на пару минут забежал тебя проведать! – выпалил Алексей, широкой и счастливой улыбкою, как светом, озаряя комнату.

Лара на мгновение застыла, онемев от нежданной радости, а потом вся внутри вспыхнула, кровь пошла толчками. Она чуть не бросилась ему на шею, но сдержала порыв сердца. Постеснялась при постороннем.

– А я вас так сразу не отпущу!

В соседней комнате, за прикрытой дверью, затаился Рудольф. Он тихо выполз из своего подполья. Сжимая в руке пистолет, он нервно грыз ногти, не решаясь действовать. В кого стрелять первым? В смуглого моряка или боксера, ставшему ему ненавистным? Открытая радость Лархен задела и вызвала щемящую ревность. С какой сладостью и упоением он всадил бы пулю в сердце боксера! Но они оба с автоматами. На выстрелы прибегут другие матросы. Это равнозначно самоубийству. А умирать ему не хочется. Ох, как не хочется! Особенно сейчас, когда появилась надежда выскользнуть из Феодосии. Вчера приходил крымский татарин Османов, он предупредил, чтобы сегодня поздним вечером ждал верных людей, они придут за ним…

– Прошу к столу! – Сагитт постучал ножом по стакану. – Кушать подано!

– Минутку! – раздался из кухни голос Лары. – Несу картошку вареную!

Неожиданно в дверь резко и требовательно забарабанили прикладами.

– Открывай, стерва немецкая!

Сагитт и Алексей, схватив автоматы, отпрянули к стене. Дулом автомата Алексей показал Ларе на дверь:

– Открой!

Лара, вытирая дрогнувшие руки о фартук, пошла открывать.

В комнату ввалились, неся холод улицы, вооруженные моряки и пожилая женщина в потертой стеганке и сбитом набок платке, из-под которого выбивались пряди русых волос. Женщина яростно тыкала пальцем в дочь художника.

– Вот она самая! Сучка немецкая! К ней! Сюда к ней приезжал немецкий генерал!

– Отставить! – властно и громко скомандовал Громов. – Что за буза? Кто старший?

Увидев не гитлеровцев, а своих, в морской робе, с поднятыми автоматами, моряки от неожиданности опешили.

– Мы патруль… – начал высокий краснофлотец в шапке по брови и тут же радостно выдохнул: – Братцы, это ж наш! Чемпион! Алексей Громов!

В комнату протиснулся главстаршина Иван Денисов.

– Где он? Алеха? – и пошел обниматься с Громовым. – Привет, братишка!

– Привет!

– Как ты?

– Нормально, – улыбнулся Громов. – А это наш товарищ из разведгруппы, Сагитт Курбатов.

Денисов гневно зыркнул на женщину.

– Ты что ж воду мутишь, на своих натравливаешь?

Женщина ожидала всего что угодно, но не такой развязки.

– Сама ж видела. Не вру я! К ней генерал на легковушке приезжал.

Эта новость озадачила Алексея, но он не подал вида. Повернулся к Ларе:

– Это правда?

– Правда, – сказала она.

– Вот видите, призналась! – нахраписто оживилась женщина. – Приезжал!

– Он у тебя останавливался? – спросил Алексей, ища выход их создавшейся неприятной ситуации.

– Нет. Побыл всего несколько минут и уехал, – ответила Лара.

– Ясно? Побыл несколько минут и уехал! – Громов брал инициативу в свои руки. – Это дом известного художника, сюда многие ходят. Даже за границей знают художника, хотя он давно умер. Приехал, посмотрел и уехал. Что тут плохого и враждебного советской власти?

– Вроде ничего, – пожал плечами главстаршина.

– А это Лара Шнайдер, дочь художника, ясно? – представил он Лару. – И моя школьная подруга. Мы с первого класса за одной партой сидели, ясно? Мы тоже заглянули к ней и продукты принесли.

– Я ж не знала, что тут художник жил, – потупилась женщина.

– Что-то не припомню я, чтобы вы на этой улице жили? – сказал Громов. – Не помню!..

– Я приезжая, недавно поселилась. Из Симферополя я. Бежала от немцев, спаслась. Да не успела эвакуироваться пароходом, задержалась.

– Теперь все понятно! – строго сказал Денисов. – Извиниться придется, гражданочка, за оскорбительные слова!

– Простите меня, пожалуйста, извините, – женщина шмыгнула носом, утирая глаза концом платка, и стала пятится к двери. – Пойду я.

– Мы тоже отчаливаем, братишка! – сказал Денисов и, взглядом окинув стол, деловито произнес: – Сухота одна, даже горло нечем промочить. Петруха!

– Тут я! – отозвался моряк.

– Неси одну штуку!

Тот принес темную бутылку французского коньяка.

– Трофейный, – сказал Денисов, ставя бутылку на стол, – от нас вам! Сам пробовал. Слегка клопами попахивает. Но ничего, пить можно!

Патруль, топая ботинками и оставляя влажный след на полу, удалился. В комнате стало тихо, только мерно тикали часы на стене и продолговатая гирька на цепочке тянула время из будущего в прошлое.

– Может, продолжим, товарищи? – предложил Сагитт. – Картошка стынет.

– Дело! – согласился Громов и обратился к хозяйке дома. – А что за генерал?

– Дальний родственник по линии отца, – ответила Лара, – о его существовании в Германии мне, по большому секрету мама рассказала в первый день войны. Генерал этот, а тогда молодой лейтенант, был и в Феодосии, гостил у нас, еще двадцать лет назад, когда немцы оккупировали Украину.

– Понятно, – сказал Алексей, откупоривая бутылку коньяка.

– А как его фамилия, если не секрет? – поинтересовался Сагитт.

– Длинная фамилия, – ответила Лара. – Вильгельм Гюнтер фон Штейнгарт.

– Штейнгарт? – переспросил Алексей.

– Да! – ответили Лара.

Алексей и Сагитт многозначительно переглянулись, улыбнулись.

– Вы что, его знаете? – удивленно спросила Лара.

– Встречались, – ответил Громов.

– Алеша своими руками его держал и телом прикрывал, чтобы генерала случайные пули не поцарапали, – пояснил Сагитт.

– Это правда, Алеша? – спросила Лара.

– Правда. Мы Штейнгарта прихватили на въезде в Феодосию, когда он с охраной драпал из Керчи, и таким манером спасли его. Можно считать, жизнь ему сохранили, – рассказал Громов. – А то на полной скорости запросто угодил бы под залповый огонь. Крейсера, эсминцы и остальные боевые корабли десанта как раз в тот момент дружно ударили из всех батарей, накрывая порт, ближайшие кварталы и эту дорогу.

– А так генерал Штейнгарт, – продолжил Сагитт, – целехоньким и без царапин вместе с его драгоценным портфелем, при нашем дружеском сопровождении был посажен на подводную лодку, она и доставила его в Новороссийск. А вчера московское радио предало заявление правительства СССР, и на весь мир рассекретила те документы Гитлера, которые первым из русских держал в руках и читал Алексей Громов. Вот за это я и предлагаю выпить!

Рудольф облегченно вздохнул, когда патруль покинул дом. Вытер вспотевший лоб. Пронесло! Перекрестился, мысленно поблагодарил Иисуса и Святую Марию. Облизнул пересохшие губы. А когда услышал имя генерала, встрепенулся и насторожился. Слушал, затаив дыхание.

Дядя Вильгельм жив! Жив!

Рудольф нервно улыбнулся. И ему не стоит рисковать собой, лезть черту на рога. Он снова вытер лоб. Надо вытерпеть, переждать, пережить последние часы пребывания в этой, будь она проклята, Феодосии! До спасительного вечера осталось совсем немного времени. Черт с ним, с этим русским боксером! Повезло ему! Пусть живет…

Рудольф осторожно и тихо, стараясь не шуметь, как ящерица, пополз в подземелье, свое спасительное логово.

3

Рудольф не закрыл крышку, оставил ее открытой, чтобы слышать все, что происходит в доме. Лара после ухода боксера с другом некоторое время сидела в одиночестве. Видимо, переживала встречу со своим чемпионом, а потом ушла на кухню и слышно было, как она там тихо напевала веселую песенку и мыла посуду. Нашла, чему радоваться! А Рудольф лежал, слушал ее радостное пение, грыз ногти и невольно задумывался о превратностях судьбы. Сколько переживаний выпало ему сегодня за один день! Узнал, что дядя Вильгельм жив. И узнал от кого? От врагов, от русских. Скоро за ним придут, чтобы его спасти. И кто придет? Мусульмане, враги христиан. А можно ли им верить? Не слишком ли он легко, опрометчиво доверяется татарину Осману и его сородичам? В голове одна за другой возникали тревожные мысли, страхи и опасения. Не возьмут ли татары его в плен и не станут ли требовать крупного выкупа?

Все может быть. Такие случаи бывают. Сам читал. У дяди Вильгельма великолепная библиотека. Рудольф невольно вспомнил книгу барона де Тотта, побывавшего в Крымском ханстве и посетившего именно Феодосию, тогда носившую название Кафа, в 1769 году, где барон описывал возвращение крымских татар после набега на Подолию, очевидцем которого он был:

«Пять или шесть рабов разного возраста, штук 60 овец, около 20 коров или волов, – обычная добыча одного татарина. Головки светловолосых детей выглядывают из грубого кожаного мешка, привязанного к луке седла; молодая русоволосая женщина или девушка сидит впереди, поддерживаемая левой рукой всадника, мать ее сидит сзади на крупе лошади, за спиной – отец или муж на одной из запасных лошадей, сын на другой запасной, а овцы и коровы впереди.

В Кафе, в центре города, ближе к порту, расположен невольничий рынок Кан, что в переводе с тюрского обозначает “Кровь”. Татарские набеги заканчивались доставкой плененных на невольничий рынок. Рынок в Кафе – самый крупный работорговый рынок в Европе. Обширная территория обнесена высоким забором, крепкие дубовые ворота выходят к морю, где на пристани пришвартованы корабли. На самом рынке имеются объемные подвалы, полуподвалы для невольников. По тогдашним деньгам, здорового мужчину продавали за 120 таньга или русских рублей, самого тщедушного, тощего за 50. А когда бывал в Москве, у русских можно было корову купить за 60 копеек…»

А как сложится его, Рудольфа, судьба? Сколько марок потребуют за его выкуп? В благородство и бескорыстность татарина трудно было поверить.

4

В штабе 44‑й армии, как обычно, людно и шумно. Он похож на растревоженный муравейник. Серо-зеленые армейские командирские шинели, черные шинели и бушлаты моряков, серые ватники пехотинцев. Двери постоянно хлопали. Одни военные входили, другие выходили, в коридоре о чем-то спорили, что-то обсуждали. Командиры с лейтенантскими и капитанскими кубарями на петлицах, с папками или бумагами в руках, деловито и спешно двигались, появлялись и скрывались за дверьми комнат. Слышался монотонный стрекот пишущих машинок.

Вадим Серебров еле успевал вскидывать ладонь, отдавая честь старшим по званию. Рядом прошли два генерала, о чем-то оживленно разговаривая. Серебров узнал их. Командир корпуса генерал-лейтенант Дашевич, высокий, пожилой, и командир стрелковой дивизии Мороз, осанистый, в годах, профессор из военной академии. Его дивизия прикрывает Феодосию с западной, самой опасной, стороны. Приветливо улыбаясь, здороваясь почти со всеми, прошел Комиссаров, член Военного Совета.

Штаб армии жил своей напряженной жизнью, однако Серебров как-то невольно уловил изменения, которые произошли за эти последние дни. Если раньше, неделю назад, в воздухе витал дух победного настроя, на лицах, даже усталых, почерневших от недосыпания или пороховой гари, светились улыбки, звучали бодрые голоса, теперь голоса звучали приглушенно, а вместо улыбок на лица легла серьезная озабоченность, хмурость. И по этим приметам Вадим Серебров догадывался, что дела на передовой складываются не лучшим образом. Наступление не получает развития.

– Товарищ капитан-лейтенант, вас ждут!

Полковник Рождественский, начальник штаба армии, оторвался от бумаг, кивнул на приветствие и указал рукой на стул рядом со столом.

– Садись!

Серафим Евгеньевич устало откинулся на спинку стула, снял очки, протер стекла носовым платком.

– Как спецгруппа особого назначения?

– Полный порядок. Ни больных, ни раненых, – ответил Серебров. – готовы к выполнению вашего задания!

– За этим дело не станет, – Рождественский водрузил на нос очки и через стекла приветливо смотрел на капитан-лейтенанта. – Сначала сообщу приятное. За взятие генерала с очень секретными документами тебя представили на героя, твоим орлам – ордена. Штаб фронта поддержал наши предложения и бумаги пошли вверх.

– Спасибо!

– Тебе и твоим орлам спасибо! А теперь к делу, – Рождественский развернул на столе карту, которая была свернута трубочкой. – Готовимся к наступлению, надо расширять плацдарм, думаю, не надо объяснять.

– Не надо, – кивнул Серебров.

– А немецкая авиация безнаказанно хозяйничает в небе. Что она творит в порту и в городе, тебе известно. И на передовой не легче. Особенно в районе Карагоз, Розальевки и всюду на открытой местности. Прижала к земле целые полки! В воздухе постоянно находятся тридцать – сорок самолетов. Самолеты на бреющим полете гоняются не только за каждой машиной, чуть ли не за каждым бойцом, – сказал Рождественский. – Нет сомнения, что за прифронтовой полосой у них небольшой аэродром. Аэродром подскока. Он позволяет им совершать челночные полеты. Быстро заправляться горючим, брать боеприпасы и снова возвращаться на передовую и бомбить.

Этих слов было вполне достаточно, чтобы Серебров представил себе предстоящую работу его спецгруппе.

– Где аэродром подскока?

– Где-то вот здесь, как установила воздушная разведка, – полковник указал пальцем на карте район севернее Старого Крыма. – Твоя задача – сковырнуть аэродром подскока! И как можно скорее!

– Задачу понял, товарищ полковник!

– Все детали операции обсудишь с начальником разведотдела майором Мандрикой. Он тебя ждет! – Рождественский пожал Сереброву руку. – Удачи тебе!

В отделе разведки армии Серебров задержался.

Майор Мандрика расстелил карту со своими знаками и пометками синим и красным карандашом.

Начальник разведки был чуть выше ростом, худ, подтянут, одет по форме с белым подворотничком на воротнике шерстяной гимнастерки. На вид ему было лет тридцать пять, усталые глаза и лицо выражали спокойствие и долготерпение. Месяцы войны уже успели утомить, а бесконечные тревоги и ответственность отложили застывшие следы постоянной озабоченности на лице. Но в голосе его была слышна молодая сила и твердость характера.

– Воздушная разведка дала приблизительные данные, летчик визуально зафиксировал район расположения немецкого аэродрома. Близко подлететь не смог, мешал сильный заградительный огонь, летчик был ранен и еле дотянул изрешеченную машину до Тамани, – рассказал майор Александр Григорьевич. – А наземная вообще не дала никакого результата.

– Не дошла? – спросил Серебров.

– Ее сожгли.

Мандрика рассказал о гибели взвода разведчиков. Двадцать восемь человек направили в район Ислям-Терек и Кулеча-Мечеть. Разведка успешно продвигалась, выявили дисклокацию немецких частей и другие важные объекты. На обратном пути остановились на ночлег в Кулеча-Мечети. Ночью в татарское село нагрянули немцы и вооруженные местные пособники, которые их привели. Сняли часовых, захватили спящих разведчиков. Их растерзали, полуживых вытащили из случайного убежища и сожгли в овраге. Жители соседней деревни Сеит-Эли собрали и похоронили обгорелые останки и пепел. Когда село освободили, принесли нам мешок с обгорелыми вещами и документами.

– Неизвестна судьба и специальной диверсионной группы из двенадцати парашютистов. Десант выбросили в тот же район, и он пропал. Пятые сутки о нем ни слуху ни духу. Колючий какой-то район! Из Бахчи-Эли подпольщики передали, что туда прибыл отряд, сформированный из местных. Чем гитлеровцы их соблазнили? Наши партийные деятели за головы хватаются, не могут понять и разгадать эту шараду– загадку, отчего и почему так происходит, – сказал Мандрика. – Не пугаю, а ставлю в известность, чтобы знал обстановку и заранее был готов к любым неожиданностям.

Серебров совместно с начальником разведки обсудили план операции, который уже был разработан в штабе, внесли коррективы, уточнения и добавления, а, главное, наметили два варианта маршрута движения по тылам противника: основной и запасной. А само передвижение решили совершить на трех трофейных немецких бронетранспортерах. В боях за станцию Владиславовка наши части захватили железнодорожный эшелон с немецкой боевой техникой, которую гитлеровцы пытались вывезти из Керчи.

– Совместно с твоей диверсионной группой в тыл идет и отряд прикрытия, – сказал Мандрика. – Вы должны действовать напористо и свободно, не заботясь о своем тыле ни при начале операции, ни в ее заключительной части при выходе их боя. Мы уже имели печальные случаи, когда, успешно выполнив задание, группа погибала при отходе.

Серебров согласился с майором и, уточняя план, все же предложил усилить его спецгруппу за счет отряда прикрытия.

– Наш козырь – внезапность! Операция должна быть совершена быстрым темпом. Мы должны заняться одновременно и сразу всеми объектами, а это и стоянки самолетов, и взлетная полоса, и склад горючего, и склад авиабомб, еще казарма, штабное помещение, ангар, – пояснил Серебров. – А для этого необходимо больше людей. Желательно минеров, подрывников.

– Убедил, – сказал начальник разведки, принимая доводы Сереброва.

Глава девятая

1

Мороз под утро слегка ослаб, но разыгралась снежная буря. Явление редкое для Крыма. Днем светило солнце, ласково выглядывая из-за туч. С вечера пошел небольшой снежок, и было относительно тихо. А ночью подул влажный и резкий морской ветер. Погода менялась буквально на глазах. Ветер переменился на северный, его сила быстро нарастала, и к рассвету бушевала пурга. В трех шагах, сквозь белую муть, ничего не видать.

Серебров не скрывал своего удовлетворения. Он ехал в первой машине. Рядом с ним Алексей Громов. Оба переодеты в форму немецких офицеров. Погода подыгрывала, благоприятствовала десантникам. Три транспортера, весело урча моторами, увозили их все дальше и дальше в немецкий тыл. Линию фронта преодолели перед рассветом легко, без единого выстрела. Саперами загодя были проделаны проходы в минных полях. Стороной обошли опорные пункты и вражеские укрепленные огневые точки.

Бронетранспортеры двигались в сплошной снежной мгле. Под колесами стелилась проселочная дорога, вся в замерзших воронках, колдобинах и рытвинах, заметенных снегом. Машины на льдистых буграх и впадинах то оседали, то подпрыгивали; вздрагивали и десантники, сжимая оружие, и тряслись внутри железных коробок.

Отмахали без остановки два десятка километров. Вокруг глухое белое однообразие. Машины движутся в сплошной снежной мгле. У Сереброва начало закрадываться сомнение, не сбились ли они с пути? Его мысли выразил вслух Громов:

– Правильно ли мы едем?

– Меня это тоже беспокоит, – ответил Серебров. – Проверить маршрут по компасу не можем, он не надежен, кругом железо. Можно, конечно, остановиться и сориентироваться на местности, но пурга такая, что дальше десяти – пятнадцати метров ни хрена не видно.

– Жми вперед, – сказал Алексей, – чем дальше от передовой, тем лучше.

Водитель, чертыхаясь, то и дело протирал смотровое стекло, но метель снова и снова наметала слой снега. Вдруг в темных облаках и снежной пелене слева от дороги на какой-то миг показалось светлое пятно. Солнце! Серебров и Громов от неожиданности тихо ахнули. Переглянулись. Солнце должно было быть справа от дороги.

– Плутаем? – произнес Громов.

– А может, и нет, – ответил не совсем уверенно Серебров. – Может, то вовсе и не солнце, а его отражение. Так в Крыму бывает.

Колеса бронетранспортера наматывали километры проселочной дороги. Неожиданно подал голос водитель:

– Лес! Впереди лес!

Серебров и Громов, всмотревшись, действительно увидели сквозь метель темневшую полоску. Оба облегченно вздохнули. Они не сбились с намеченного маршрута!

В лесу было тише, не так свирепствовала буря. Дорога пролегала по склону горы, то опускалась, то карабкалась вверх. Десантники в пути уже несколько часов, время перевалило за полдень, бесконечная тряска вымотала и осточертела. За лесным массивом, как показывала карта, должно было открыться просторное плато. Не там ли прячется аэродром?

На развилке пост. Серебров дал команду притормозить. Громов раскрыл дверцу бронетранспортера, выглянул и гаркнул на немецком:

– Кто старший! Ко мне!

Офицерские погоны и властный окрик сделали свое дело. Подбежал, услужливо улыбаясь, бородатый, скуластый здоровяк с русской винтовкой. Поверх немецкой шинели накинут меховой тулуп.

– Герр официрен! Герр официрен! Ефрейтор найн! Деревню пошел.

У Алексея зачесались кулаки. Так бы и врезал в сытую физиономию.

– Какой дорога есть деревня? – Громов изображал немца, знающего русский язык.

– Эта! – он показал рукой вправо. – Которая вниз идет!

– А прямо куда? – Громов сделал паузу. – Есть дорога на аэродром?

– Да! Да! – услужливо закивал бородатый. – Там аэродром! Мертвый аэродром!

– Мертвый? Карашо! Гут! – сказал Громов и задал новый вопрос. – А где есть живой?

– Дальше! За горой! Там живой! Верст двадцать, – бородатый махнул рукой вперед. – Там за горой поворот на левую руку!

– Гут!

Громов захлопнул дверцу.

Бронетранспортеры, один за другим, рванулись вперед, обдавая бородатого снежной пылью.

– Выходит, здесь не один, а два аэродрома, – произнес Громов и спросил командира. – С какого начнем?

– С ближнего, – ответил Серебров. – Посмотрим, что за мертвый? Может, это и есть тот запасной, который нам нужен?

– Может!

Дальше продвигались с предосторожностями. У аэродрома есть ближние и дальние посты, круговая охрана. Перед очередной горкой высылали вперед разведчика, одетого в белый балахон. Если ничего подозрительного не было, он давал знак руками, и машины двигались вперед.

Пурга постепенно стихала. На очередной горке разведчик скрестил поднятые руки.

– Прибыли!

Серебров выпрыгнул на дорогу, размял ноги. От третьей машины отделился и, вспахивая снег сапогами, к Сереброву поспешил Валентин Чупреев, командир отряда прикрытия. Коренастый, крепкий в плечах, шрам на левой щеке.

– Добрались?

– Идем посмотрим, – сказал Серебров и скомандовал: – Громов, Курбатов, Артавкин, со мной!

У каждого из них своя группа из трех бойцов, своя цель. У Сагитта Курбатова – склад горючего, у Григория Артавкина – склад боеприпасов, у Алексея Громова – самолеты. Серебров блокирует ангар-клуб, а казарму берет на себя группа из отряда прикрытия.

С небольшой высотки открывался вид на просторную долину. Сквозь снежную пелену, как сквозь марлю, она хорошо просматривалась. Аэродром как на ладони. Взлетная полоса, по которой сновал бульдозер, отгребая снег; на стоянках застыли самолеты. В стороне склад горючего, его выдавали несколько железных бочек, черневших на снегу. Склад боеприпасов обозначали штабеля ящиков, в которых транспортировали бомбы. По всему периметру аэродрома проволочное заграждение, окопы, сторожевые вышки и четыре зенитные батареи.

– Расположились, как у себя дома, – зло произнес Чупреев.

– Что-то людей не видать, – сказал Громов.

– Погодка не летная, – объяснил Артавкин, – пилоты расслабляются, шнапс пьют, а солдаты мерзнут на постах, прячутся от стужи.

– Счас они забегают, – усмехнулся Сагитт Курбатов.

Серебров, подняв бинокль, сосредоточенно рассматривал аэродром.

– Начинаем? – спросил Чупреев. – Моим орлам надо выдвигаться, минировать дорогу и подходы.

– Не спеши, – остановил его Серебров.

– А чего ждать?

– Что-то не нравиться мне аэродром, – задумчиво произнес Серебров и протянул лейтенанту бинокль. – У меня морской, посильнее твоего. Глянь на самолеты. У них нет колес.

– Точно! На подпорках! – Чупреев выругался. – Ах, фрицы вшивые! Обманку соорудили!

– Ложный аэродром! – заключил Серебров и поднял руку – знак «внимание всем!». – Тихо отходим! Впереди ложный аэродром! Всем по своим местам!

Десантники, уже приготовившиеся штурмом брать аэродром, стали возвращаться к своим бронетранспортерам. Серебров усмехнулся: бородатый здоровяк не обманул. Перед ними действительно «мертвый аэродром».

– Теперь куда? – спросил Чупреев.

– Поищем живой аэродром!

2

Море штормило.

Небо закрылось сплошным покрывалом темно-серых туч, которые накрыли море от горизонта до горизонта. Сырой морозный ветер с дикой вольностью, в слепой радости, торжествовал над покорной морской стихией, которая подчинялась ему с недовольством, с глухим ропотом. Крупные волны, серо-зеленые, с темным свинцовым отливом и белой накипью на гребнях, чем-то похожей на яростную пену волчьих оскалов, подгоняемые ветром, накатывались одна за другой.

Накатывались и накатывались, тупо и упорно, бесконечно однообразно исполняя свою работу: поднимая катер на ладонях вверх, на гребень волны, и бросая его в пучину. Поднимая и бросая, поднимая и бросая. Могучая водная стихия, казалось, наслаждалась своей силой и беспомощностью катера. Но он сопротивлялся, не сдавался и, окутанный пеной брызг, упрямо двигался навстречу очередной волне.

– Курс? – запросил Дмитрий Слухов у штурмана.

– Выдерживаем, – ответил Хомяков, отмечая на карте движение морского охотника. – Впереди Крым.

Морской охотник «МО-44» выполнял срочное задание штаба флота. Командование было обеспокоено судьбой десанта, высадившегося в Судаке. Пять дней назад, 12 января, с боевых кораблей – крейсера «Красный Крым», эскадренного миноносца «Сообразительный», канонерской лодки «Красный Аджаристан» и четырех сторожевых катеров при крутой волне и морозной погоде удалось высадить 226‑й горнострелковый полк под командованием майора Селихова – 1750 человек с четырьмя полковыми пушками. Задача десанта – расширить плацдарм и соединиться с войсками, наступавшими от Феодосии.

Высадка проходила под огнем артиллерии и танков противника. По донесениям, поступившим по радио, было известно, что полк закрепился и с тяжелыми боями расширил плацдарм и стал продвигаться к Феодосии. Десантникам удалось захватить селения Кучук-Таракташ и Биюк-Таракташ. Передовая группа десанта вошла в горное селение Оттузы, где столкнулась с ожесточенным сопротивлением. Ни один человек из группы десантников не вернулся.

Дальнейшие действия десанта неясны. Последнее сообщение было кратким: «Полк не смог повлиять на обстановку и вынужден перейти к обороне. Полк геройски удерживает в Судаке прибрежный плацдарм». Связь оборвалась…

Что там произошло? Что случилось? В штабе флота надеялись на лучшее.

– Погодка хуже не придумаешь! – чертыхнулся Дмитрий и по переговорной трубе обратился в машинное отделение. – Как у вас?

– Порядок, командир! – ответил главстаршина Данченко. – Моторы работают, как часики!

Ветер крепчал. Волны захлестывали палубу и тут же превращались в ледяную корку. «Морской охотник» упрямо следовал своим курсом. Далеко в небе прошел немецкий самолет. На катере тревогу не играли, были уверены, что в такую погоду на большом расстоянии пилоты могли и не заметить в бушующих волнах малый кораблик.

Ближе к вечеру шторм стал утихать, видимость несколько улучшилась. Это создавало новую опасность, уже с неба. Однако немецкие самолеты над морем больше не появлялись.

Сгущались сумерки.

– Осталось два часа хода, – доложил штурман. – Вот-вот откроется берег.

Вскоре над волнами показались неясные очертания мыса Меганом. Катер прошел мимо, и каменистый выступ остался за кормой. Впереди открывалась Судакская бухта. «Морской охотник» уменьшил скорость.

– Перейти на подводный выхлоп, – отдал команду Слухов в машинное отделение.

Сыграли боевую тревогу.

Вошли в бухту. Надвигалась ночь. Катер на малом ходу прошелся вдоль берега, подавая короткие световые сигналы. Моряки всматривались в темноту. Кругом было тихо. Ни одного огонька с берега. Условных световых сигналов в ответ не последовало.

– Повторить курс! – приказал Слухов.

Катер вторично тихим ходом прошел вдоль темного берега Судака. В ответ ни звукового, ни светового ответного сигнала. Глухо. Немота берега порождала тревогу.

– Что будем делать, командир? – спросил старпом лейтенант Балашов.

Они оба стояли на капитанском мостике, всматривались в темноту и вслушивались. Но с берега доносился лишь монотонный гул набегавших на берег волн. Возвращаться на базу с пустыми руками не в правилах Дмитрия Слухова.

– Надо выяснить обстановку на берегу, – сказал Слухов.

– Каким образом?

– Своими силами. Пошлем разведчиков.

Командир обратился к команде, и тут же нашлись добровольные охотники. Образовалась группа разведчиков во главе с командиром отделения минеров старшиной 2‑й статьи Василием Кузьменко, моряком смелым и сильным. Вооружились автоматами, запаслись гранатами.

«Морской охотник» с погашенными огнями приблизился к берегу, почти до самой отмели. Начали готовить к спуску надувную шлюпку.

Но в последний момент Слухов усомнился: не по душе ему было такое рискованное мероприятие. Его мысли вслух выразил старпом.

– А что, если на берегу немцы заготовили нам ловушку? – сказал лейтенант Балашов. – Не нравится мне эта странная тишина.

– Что предлагаешь? – спросил Слухов.

– Да простую вещь! Давай сделаем вид, что уходим. Отойдем от берега и понаблюдаем. Если побережье в руках немцев, они не выдержат и нам вслед обязательно откроют огонь.

– Дело говоришь!

Слухов придержал высадку разведчиков.

Как только морской охотник стал отходить от берега, в небо взлетела белая ракета. Бухта осветилась ярким светом. С берега загрохотали пушки, ударили минометы.

– Полный вперед! – скомандовал Слухов.

Комендоры катера ответили прицельным огнем. Но и с берега стреляли метко. Вокруг взлетали водяные столпы и фонтаны.

Маневрируя, быстро меняя курс, Слухов на предельной скорости выводил судно из зоны поражения, из опасной бухты. Ночная темнота стала союзницей. Прыгая по волнам, катер уходил все дальше в открытое море.

Далеко позади остался берег Судака.

Слухов сбавил скорость до минимальной. Можно передохнуть, осмотреться. А сердце тревожно колотилось. Чуть было не нарвались.

– Потери есть?

– Трое раненых, – доложил Балашов.

– Убитых?

– Нет!

– Легко отделались, – заключил Дмитрий Слухов и приказал: – Осмотреть корабль, проверить механизмы!

Моряки обследовали корпус, осмотрели механизмы.

– В борту пробоины выше и ниже ватерлинии, – доложил Балашов. – В восьмиместный кубрик проникают пары бензина.

На мостик поднялся механик главстаршина Данченко и сообщил тревожную новость:

– Пробита цистерна с бензином со стороны подводной части. Топливо вытекает в отсек, смешиваясь с заборной водой.

– Застопорить моторы! – приказал командир корабля.

Некоторое время морской охотник по инерции двигался вперед, потом перестал слушаться руля и остановился, потом развернулся по ветру и, неуправляемый, закачался на волнах как брошенный поплавок.

– Задраить пробоины, – приказал командир. – Откачать воду и произвести отстой бензина.

Экипаж начал борьбу за жизнь своего корабля. Слухов вызвал радиста:

– Отправь радиотелеграмму в Новороссийск, в штаб базы, – и продиктовал ему краткое сообщение обо всем случившемся.

В полночь ветер переменился, и «Морской охотник» стал дрейфовать в обратном направлении. Ветер и волны подталкивали катер в сторону крымского побережья. Перед рассветом штурман доложил:

– До берега осталось девять миль. И это расстояние сокращается с каждым часом.

На капитанский мостик поднялся старпом. Постояли, помолчали. Ночь, монотонный шум волн и ветер, пронизывающий насквозь.

– Что надумал, командир? – спросил Балашов.

Дмитрий Слухов молчал, прикусив губу. Не сдаваться же немцам! А положение безвыходное.

– Собрать команду!

Моряки и без слов командира все понимали сами. Решили: у берега катер подорвать торпедами и глубинными бомбами, а самим, с оружием в руках, гранатами и автоматами, пробиваться в горы, в лес, к партизанам.

Радист передал в штаб решение командира и команды. Это была последняя радиотелеграмма. В бензобаке вспомогательного движка, питавшего энергией передатчик корабельной радиостанции, кончилось горючее.

Шторм утихал. На востоке, над морским горизонтом, появилась светлая полоска наступающего дня, ночная темнота медленно таяла и рассеивалась. Время тянулось в томительном напряжении, в ожидании встречи с неизвестностью. Известно, что может быть, но неизвестно, как это произойдет и как окончится для всех и для каждого в отдельности.

Штурман каждые полчаса докладывал о месте нахождения катера, о расстоянии до берега. Корабельный кок приготовил прощальный завтрак, похожий на обед или званый ужин. Но еда не шла в горло. И в этот момент раздался возглас вахтенного:

– Ветер меняет направление! – и минуту спустя радостно прокричал: – Катер несет в море!

Штурман подтвердил приятную и радостную весть: катер начал дрейфовать в открытое море. Моряки оживились. Появилась надежда на спасение. Может, вынесет к своим?

– Надо парус смастерить! – предложил механик.

– Действуйте! – одобрил Слухов.

Моряки начали вытаскивать старые брезенты, чехлы, одеяла. Закипела работа. Сшивали, связывали узлами. Самодельный парус укрепили на мачте. Катер пошел быстрее, а главное, стал управляемым, слушался руля. С каждым часом уходил все дальше и дальше в открытое море. С рассветом на горизонте появился немецкий самолет, но пролетел стороной.

Ветер не утихал весь день, и катер, подталкиваемый волнами, с надутым самодельным парусом, дрейфовал на восток, в сторону кавказского берега. А экипаж, не щадя сил, продолжал задраивать пробоины, устранять повреждения, откачивать воду, бороться за живучесть катера.

Прошел день, наступила ночь. Когда ветер менял направление, парус снимали. А как только начинал дуть в попутном направлении, снова ставили.

Погода была нелетная, то шел снег, то сыпала снежная крупа. Самолеты противника летали редко и стороной. Шторм то утихал, то возобновлялся с новой силой. Катер, как скорлупку, болтало на волнах во все стороны.

На третий день дрейфа катер заметили с наших боевых кораблей, которые возвращались из Севастополя.

3

Генерал Первушин последние дни спал урывками. Его 44‑я армия, как и соседняя, вышедшая из-под Керчи 51‑я, готовилась к наступлению. Керченский полуостров освободили. Перед ними – Крым. Задача простая – прорвать оборону и выйти на оперативный простор, рвануть на север, к Джанкою, отрезать и запереть в мешке армию Манштейна под Севастополем. Так мечталось, так хотелось, так планировалось! Но план нужно выполнить, а для этого необходимо накопить и сосредоточить силы.

У Манштейна за спиной земля, железные дороги, по которым, ему в поддержку, уже идут из Херсона, Николаева и других районов Украины эшелоны с войсками. А у Первушина за спиной – море и один порт, который постоянно бомбят. Разгрузочные средства разрушены, пришли в полную негодность. Транспортные корабли, не успев выгрузиться ночью, с рассветом вынуждены спасаться, уходить в море. А на них – артиллерия, автомобили, тракторы, лошади, боеприпасы, горючее, продовольствие. Чем их защитить во время разгрузки? У них почти нет средств защиты от воздушного нападения. А горстка зенитчиков порта днем и ночью пытается отгонять стаи черных железных коршунов, но обеспечить безопасность разгрузки не в силах.

В горящем порту уже погибли, вместе с грузом, крупные транспортные корабли «Красногвардейск», «Жан Жорес», «Ташкент», из воды торчат мачты затонувших кораблей, получили тяжелые повреждения «Курск», «Димитров» и другие малоподвижные суда… А поредевшие в непрерывных боях полки и дивизии требуют пополнения, боеприпасов, техники. Из штаба фронта, который далеко отсюда, в безопасном Краснодаре, шлют приказы с требованием немедля начать активные боевые действия, – начать наступление, не дожидаясь сосредоточения сил и средств, которые еще не прибыли в Феодосию и которые должны участвовать в наступлении. А как и с чем начинать? Но как бы то ни было, действовать надо. Промедление опасно. Собрали все, что могли, поднакопили, сосредоточили, и Первушин подписал приказ о наступлении на рассвете 16 января.

Александр Николаевич устало потер лоб. День только начался. По старому стилю, второй день нового года. Карта боевых действий изрисована, испещрена цветными карандашами. Значки, стрелы, цифры. То, что запланировано, и то, что имеется в действительности. Оперативные донесения из дивизий одно тревожнее другого: противник не только яростно обороняется, а быстро накапливает и сосредотачивает силы. Особенно в районе западнее Феодосии. Это подтверждают и данные разведки.

– Разрешите!

В комнату скорым шагом вошел Комиссаров, член Военного Совета армии. На нем не было лица. Вчера они с ним почти до вечера находились в войсках, особенно на тревожных участках фронта. Антон Григорьевич в 157‑й дивизии, у полковника Томилова, а Первушин у генерала Мороза в 236‑й. Уточняли на месте обстановку, районы сосредоточения ударных групп, определяли места прорыва.

– Ну, выкладывай!

– Манштейн опередил.

Час назад, в 8 часов утра, германские войска начали наступление. Манштейн опередил на сутки. Шквал артиллерийского огня, атакуют пехота и танки. Бомбовые удары нанесены по порту, по всему фронту обороны армии, а также по войскам второго эшелона, где накапливался резерв, где штабы дивизий. Повсюду большие потери. Особенно в 236-й и 63-й дивизиях, которые приняли на себя главный удар. Связь со штабами дивизий и полков постоянно рвется, выходит из строя. Из-за бомбежек, и еще ее часто прерывают и вражеские лазутчики.

Первушин горестно опустил кулаки на оперативную карту. Опередил! Обидно было и горько. Где-то произошла утечка секретной информации. То ли здесь, в армии, то ли в штабе фронта. Но война есть война. Готовились к наступлению, но враг опередил, теперь обороняйся, принимай меры, затыкай бреши, старайся сорвать его планы, остановить продвижение.

– Товарищ командующий, донесение из 236‑й!

В комнату вошел офицер связи.

– Слушаю.

– Из Старого Крыма, с горы Агармаш, бьет тяжелая немецкая артиллерия, – доложил он. – В прифронтовом селе Розальевке прямым попаданием снаряда накрыт дом, в котором находился штаб 818‑го полка и штабы соседних частей. Дом разрушен, весь штаб погиб.

Первушин и Комиссаров обменялись тревожными взглядами. Они понимали друг друга и без слов. Надо немедленно кого-то из штаба армии посылать в дивизию Мороза, Василию Константиновичу сейчас тяжелее всех.

Но и в самой Феодосии было нелегко.

Гитлеровская авиация господствовала в небе. Эскадрилья за эскадрильей стаями кружили над городом, сбрасывая смертоносный груз на жилые кварталы, особенно на порт, на корабли, стоящие под разгрузкой. Летчикам кто-то подавал сигналы, указывал на важные объекты.

Наших самолетов не было видно. Зенитчики – всего один дивизион – прилагали все усилия, но полностью прикрыть причалы порта были не в состоянии. Прибрежные кварталы и сама территория порта утонули в огне и дыме, в грохоте разрывов, трескотне пулеметов, торопливой стрельбе зенитных орудий.

В оперативный отдел штаба армии пришло срочное донесение с поста наблюдения: к Сарыголю движется эскадрилья двухмоторных «юнкерсов». В штабе на этот сигнал не среагировали, к ежедневным бомбежкам уже привыкли.

Часовой у здания штаба дважды прогонял женщину в восточном длинном пальто и ярко-красном платке:

– Посторонним воспрещается тут быть! Проходи! Сейчас бомбить будут!

Молодой боец по неопытности просто не догадывался, что с высоты полета на белом снегу красный платок хорошо виден.

На здание штаба один за другим, с нарастающим визгливым воем пикировали самолеты. Квартал потонул в грохоте и гуле разрывов крупных бомб. Одна из них попала в угловую часть дома, где находился кабинет командующего. Вместе с Первушиным там находился Комиссаров. Комната развалилась, их обоих, получивших тяжелые ранения, еще и завалило. Работавший в соседней комнате начальник штаба Рождественский был контужен.

Командующего и члена Военного Совета быстро откопали, отправили в госпиталь. Комиссаров, не приходя в сознание, скончался. У Первушина еще теплилась жизнь.

Тело бригадного комиссара Комиссарова и полуживого генерала Первушина с наступлением ночи на торпедном катере отправили в Новороссийск…

В первый же день немецкого контрнаступления одним воздушным ударом была обезглавлена 44‑я армия, – она лишилась своего штаба, дивизии – управления. С этого дня и началась героическая и трагическая драма ее отступления из Феодосии…

Глава десятая

1

Пастуха привели к командиру партизанского отряда.

Он сам вышел на дальнюю заставу и настаивал, чтобы его провели к «старшему начальнику». Ни с кем другим разговаривать не желал. На вопрос «Зачем тебе начальник?», однотонно коротко отвечал: «Дело есть!»

Одет он был, как обычно одеваются крымские чабаны в такую погоду. На нем была овчинная шуба, смушковая шапка, на ногах постолы – сапоги из сыромятной кожи. В руках – герлыга, длинный посох из крепкого дерева, а к поясу приторочен чабанский нож в чехле. На вид лет шестьдесят, в темной бороде седые прядки, но выглядел бодро, держался уверенно.

Партизанский наряд привел его к командиру.

– Слушаю, – сказал Сивоус чабану.

– Надо без людей говорить, – уверенно произнес татарин.

Отошли в сторону от землянки, примостились на поваленное дерево.

– Скажи, ты будешь советская власть? – спросил чабан.

– Нет, – ответил Сивоус. – Я только представитель советской власти.

– Но ты здесь самый старший начальник?

– В этом районе да!

– Тогда слушай меня, Сеит-Бакира Муратова.

Муратов рассказал, что он – старший чабан колхоза, что в его стаде 354 голов овец. С осени он их пасет, кормит и заботливо бережет. Когда немцы подъезжают к деревне, он угоняет отару в лес.

– Забери у меня всех овец, только выдай бумагу с печатью.

– Спасибо, Сеит-Бакир, – ответил Сивоус, – но взять овец не могу. В лесу без корма они подохнут.

– Тогда плохо! – с горечью сказал чабан. – Что мне делать с овцами?

– Не тужи, Сеит-Бакир! Давай подумаем вместе.

Иван Степанович знал местные обычаи и потому не спешил принимать решение. Они поговорили обо всем, о жизни, о погоде, о войне. Чабан пожаловался, что уже три месяца не получает заработной платы.

Командир предложил заключить между ними договор: он будет выплачивать чабану заработную плату, а тот, по запискам Сивоуса, отпускать овец.

Сеит-Бакир согласился, но поставил условие, чтобы на записках была печать. В будущем ему придется отчитываться перед правлением колхоза, а расписка без печати – это не документ. Но у командира партизанского отряда печати не было. Перебрав все возможности, чабан согласился, что на записках вместо печати Сивоус будет ставить особый знак.

Придя к соглашению, ударили по рукам.

– Чем платить заработную плату, – спросил Сивоус, – деньгами или овцами?

– Деньгами не надо, – сказал чабан, – ходят советские и немецкие, какие лучше, не знаю. Согласен получать овцами.

Иван Степанович написал распоряжение, по которому чабану Сеит-Бакиру Муратову выдали в счет зарплаты десять овец, пятнадцать раздали семьям, чьи мужья или сыновья служат в Красной армии, и еще пятнадцать взяли для партизанского отряда.

2

Приход чабана принес душевное успокоение в сердце Ивана Степановича. Он снова почувствовал свободную радость жизни, которая не зависит ни от злодейства, ни от случайности. У него есть силы, и он должен учиться способности одолевать горе, встающее на пути. Сеит-Бакир Муратов, человек далеко не молодой и по-житейски мудрый, своим появлением принес ему теплоту уверенности, зажег факел света в окружающей темноте, показал, что простые люди, вечные труженики на земле, и в сегодняшнее время лихолетья доверяют своей народной власти и им, партизанам, которые защищают ее.

Своим приходом чабан отодвинул в прошлое горестные думы и томление души, которые мучили и сокрушали командира отряда. Он был невольным свидетелем горькой драмы, которая разыгралась на его глазах. Два дня назад Сивоус побывал в отряде, которым командует Литвиненко. В Зуйский отряд нагрянул и Мокроусов, командующий партизанским движением Крыма с комиссаром Мартыновым. Мокроусов приказал арестовать отважных партизан Александра Мизько и Семена Мозгова, командира и политрука второй группы отряда.

Комиссар Зуйского партизанского отряда Николай Луговой в своей книге воспоминаний «Страда партизанская», свидетель тех событий, подробно описал их.

«Выполняя наш приказ, Мизько и Мозгов с группой партизан ходили в село Фриденталь. Их задача – взять предателя Гриня. По указке этого предателя расстреляны десятки советских патриотов и их семьи. За свои услуги Гринь получил от немцев пару лошадей, корову, зерно и муку, много домашнего скарба, награбленного у пострадавших. Нашей разведкой все это было тщательно проверено и неопровержимо доказано.

Партизаны обошли дом Гриня и стали стучаться в дверь и окна. Гринь не открывал. Тогда дверь стали пробивать бревном… А Гринь тем временем поднялся на чердак и, изловчившись, спрыгнул на одного из партизан. Убежал. За ним погнался политрук Мозгов и трое бойцов. Мизько тем временем ворвался в дом. Его встретила жена Гриня, дородная, разжиревшая фрау-мадам.

– Мизько?! – в черных округлившихся глазах хозяйки застыло выражение страха и удивления, лицо ее исказилось гримасой, дородная фигура застыла; женщина походила на тигрицу, готовую к прыжку. – Вот кто!.. А если к вашей семье в Крымрозу?! Вот так!.. Со взломом, значит, Саша Мизько!..

– Мизько! Мизько! – эхом повторялось в соседней комнатушке голосами подростков.

Узнали!

Какое-то время Мизько, огорошенный неожиданностью, стоял посреди комнаты, соображая, чем ответить.

Его узнали. Узнали отпрыски и сподвижница изменника Гриня.

Узнали и конечно же не умолчат, донесут господам гестаповцам. А в соседнем поселке – Крымрозе, – живут дети и жена Мизько, живут в страхе за жизнь, ибо прикрываются не ахти какой надежной версией, будто сам Мизько служит в Красной армии. Для доказательства в семье есть военкоматская повестка о призыве на военную службу. Такой же повесткой в Зуе прикрывается и Мозгова Полина с двумя дочурками. На волоске от гибели семьи и других партизан.

До сих пор их не трогали немцы. Теперь же!.. Если хоть одно слово Гриней о партизане Мизько долетит до уха гестаповца – жена и дети партизанского командира, а заодно и все семьи партизан, прикрытые такими же повестками, погибнут: их расстреляют фашисты, как расстреляли они сотни и тысячи других местных жителей, выданных раньше. Вот как обернулось дело!

Стоя с автоматом наизготовку, Мизько повел взглядом в сторону, похоже, искал кого-то, может, политрука Мозгова, чтобы тот подсказал, как поступить с этой тигрицей, но кругом царила пустота и полумрак: политрука вместе с партизанами увлек за собой беглый Гринь. Выход из положения вожаку пришлось нащупывать самому.

– Одевайтесь! Пойдете с нами! – сухо приказал он.

Спрятать Гриней в лес, как прячут концы в воду, – это был разумный выход, и, найдя его, Мизько вздохнул с облегчением. Но хозяйка с согласием не спешила; живя с Гринем теперь в «раю нового порядка», часто принимая в своем доме господ немецких офицеров, она постоянно испытывала страх – лес-то рядом, а в лесу, частенько слышно, – партизаны. Того и гляди, дознаются, постучат. И вот они постучались, да как постучались! Миром тут не пахнет.

– Не пойду! – отчеканила хозяйка, вложив в одну фразу всю себя: твердость решения, силу воли и сметку напроказничавшей плутовки. Из этого следовало, что испугом ее не возьмешь, она, видать, стоит самого Гриня, если не десятка Гриней, вместе взятых.

– Ты вот что, хозяйка, – стараясь смягчить тон и опуская автомат, сказал партизан. – Не петушись…Слушай. Страхи ваши понятны. Но дети и жена за Гриня не в ответе. Это гарантирую!

– А я дом не оставлю. Хозяйство! – она повела взглядом по комнате, и Мизько невольно окинул глазами видимую часть жилища: стены, увешанные коврам и картинами, хрусталь и сервизы, нагромождения разнообразной, видать, во многих домах награбленной мебели.

– В таком случае уведем силой!

– Убей, не брошу! – Гринь вскинула распатланную голову и шагнула грозе навстречу, грудью на дуло. – Крик поднимем! Село на ноги поставим…И раскроются твои делишки, Мизько!

Схлестнулись жарче некуда. Она – ни шагу из дома, а Мизько – в ответе за жизнь партизанских семей, тех матерей, детей… И рубить этот узел надо, не мешкая, ибо с минуты на минуту к дому подкатят грузовики с карателями, их приведет сам Гринь. Обязательно приведет!

В небе над селом Нейзац, что в километре от Фриденталя, уже изгибались огненные дуги ракет, тишину ночи рвали крики команд, рев моторов: в селе, по всему видно, немцы поднялись по тревоге…

Командиру в двух словах доложили, что немцы едут.

– Последний раз говорю: идем!

– Не пойду!

Узел завязался – туже некуда. Рубить его, этот узел, ему, Александру Мизько.

И он разрубил его…

Возвратясь в лес, Мизько и Мозгов все рассказали.

Опасения, что гестаповцы ответят новыми репрессиями, заставило нас спасать всех, над кем явно сгустились тучи угрозы, в первую очередь семьи партизан.

….Это чрезвычайное положение по-своему истолковал командующий партизанским движением Крыма Мокроусов:

– Они грубо нарушили революционную законность. Расстрелять Мизько и Мозгова! Сегодня же! Немедленно!

– Мизько и Мозгов – лучшие командиры в отряде, – попытался я возразить.

– Знаю. Танки подорвали, скажете? Да?

– Да, и танки… И семьи партизанские спасли.

– Он еще защищает, оправдывает, вы слышите?!

– Я не оправдываю, но так сложились обстоятельства.

– На обстоятельства сваливаешь?

Не убедил я Мокроусова, не склонил к защите и Мартынова.

….Допрос по делу Мизько и Мозгова закончен. Заключение по делу утверждено командующим и комиссаром, объявлено:

– Расстрелять!

Смертников вывели из землянки, повели.

– Развяжите руки! – попросили они. – Дайте хоть обняться на прощание.

Их развязали, и друзья обнялись. Как крепко прикипели боевые соратники друг к другу, как, надолго оставшись в предсмертном прощании, роняли скупые слезы, с каким трудом выдавил из себя два последних слова политрук Семен Мозгов: «Крепись, Саша!» – все видели партизаны, которые сбежались сюда.

– Марш! – хлестнула резкая, как выстрел, команда.

– Прощайте, родные! – бросила им вдогонку Анна Никитична Якимович, признанная мать отряда, и все видели, как задрожали ее губы, с каким надрывом она заголосила:

– Ой, что же это?.. Что?

Помрачнели лица партизан. Посуровел лес, хотя и был в снежном убранстве. Черным диском катило по небу солнце.

Мы с Андреем Литвиненко, командиром отряда, стояли рядом. Молчим оба, будто онемевшие, окаменевшие.

Тяжело! Тяжелее, чем в бою, чем при самой горькой неудаче!..

Вдруг:

– Товарищи! Стойте, стойте, товарищи! – услышалось как сквозь сон.

К тем, кто повел смертников, подбежал вестовой. Он из Центрального штаба. Держит перед газами листок, стал читать – громко, нарочито торжественно:

“Принимая во внимание, что ограбления семьи Гриня и других корыстных целей у Мизько и Мозгова не было, что действия их произведены из соображения сохранения партизанских семей и что сами Мизько и Мозгов – лучшие в отряде командиры, – полагаю: помиловать их, считать приговор о расстреле условным.

Командующий партизанским движением Крыма

А.В. Мокроусов

Комиссар партизанского движения Крыма

С.В. Мартынов”»

(Публикация этого документа подлинная.)

Все вернулись в свои землянки. Но вернется ли все то, что отнято у отряда, отнято в те минуты, когда отряд плакал? Вряд ли».

3

На аэродром бронетранспортеры с десантниками Сереброва ворвались с западной стороны, с тыла, со стороны Симферополя, откуда меньше всего немцы ожидали нападения.

Разыгравшаяся снежная пурга способствовала успеху.

По проселочной дороге выбрались к магистральному шоссе, а по нему в этот момент двигалась колонна грузовых машин, главным образом цистерны с горючим. Бронетранспортеры остановились на перекрестке, пропуская колону. Кругом лес и горы.

– Какая добыча уходит! – произнес Сагитт.

– Успеем шарахнуть. Никуда от нас не уйдут, – сказал Серебров.

Он догадался, куда держат путь гитлеровцы, внутренне порадовался тому, что блуждание по проселкам закончилось, что они находятся почти у цели, но все же повелел Громову уточнить у водителей маршрут их движения, а главное, далеко ли до аэродрома.

Увидев бронетранспортеры и офицера с властно поднятой рукой, высунулся ефрейтор из кабины грузовика, в кузове которого громоздились большие железные бочки.

– Слушаю, герр офицер?

– На аэродром? – строго спросил Громов.

– Да, герр офицер!

– Мы тоже туда, – и, коротко ругнув мороз и русскую зиму, Громов задал главный вопрос: – Далеко еще?

– Сразу за лесом. Еще километров восемь осталось.

– Гут!

Цифру «восемь» Серебров понял и без перевода. Снежные вихры окутывали грузовые машины. Они, деловито урча и выплескивая сизый дым под колеса, тяжело двигались по дороге. Вадим вызвал Чупреева, и они быстро обсудили, как использовать такой благоприятный момент, еще раз распределили и уточнили цели.

– Примыкаем к транспортной колонне и движемся следом, – приказал Серебров. – Врываемся на аэродром, а там каждый берет свой объект.

В его руках все управление и контроль над операцией.

– Твоя группа начинает первой, – еще раз уточнил Серебров. – Блокируете клуб-ангар, казарму. Задача – не выпустить, запереть! Как только вы откроете стрельбу, начинаем действовать мы.

– Понял! – ответил лейтенант.

– На всю операцию двадцать минут!

– Понял! – ответил Чупреев.

Оба понимали: успех принесет быстрота и натиск. Оборона аэродрома, застигнутая врасплох, будет в первые минуты деморализована, растеряна и не способна оказать активного сопротивления. Гитлеровцы боеспособны в группе, но совершенно теряются в одиночку. Младшие офицеры, лишенные инициативы, потеряют на короткое время связь со старшими начальниками, начнется паника, а это залог успеха диверсии.

– Отход? – уточнил лейтенант, командир группы прикрытия.

– Красная ракета. По этой же дороге, на запад, сбор здесь, на развилке, – и добавил: – а в случае чего-либо непредвиденного каждая группа пробивается и вырывается самостоятельно.

Бронетранспортеры догнали транспортную колону и пристроились к ней. Успешно прошли вместе с ней дальний и ближний посты охранения, не задержали их и на въезде на территорию аэродрома.

А на аэродроме оторвались от колонны, разъединились, и каждый бронетранспортер на скорости, не обращая внимания на сигналы и требования аэродромной службы, взметая тучи снега, устремился к своему объекту.

В окна казармы и ангар-клуба полетел гранаты. Загремели взрывы, выстрелы, автоматы.

– Началось! – усмехнулся Сагитт.

И сразу же резанул автоматной очередью зажигательными пулями по колонне, вернее, по цистернам с горючим, которые подошли к складу. Раздались глухие взрывы, и огненные языки взметнулись вверх.

Бронетранспортер, на котором находился Громов, ворвался на стоянку самолетов. Десяток двухмоторных бомбардировщиков стояли длинным рядом как на параде.

– Вперед!

Навстречу бронетранспортеру выскочили два солдата из роты обслуживания самолетов, отчаянно размахивая руками.

– Цурюк! Нельзя!

Короткая очередь, и они попадали. А боевая бронированная машина, стреляя из скорострельной пушки и крупнокалиберного пулемета, помчалась по стоянке. От самолетов в разные стороны стали разбегаться механики и техники, солдаты обслуги, спасаясь от пуль и осколков.

Бомбардировщики, заправленные и подготовленные к вылету, вспыхивали и взрывались один за другим. Горящий бензин охватывал металлические конструкции машин, и они горели ослепительно-яркими, разноцветными и почти бездымными огнями.

На аэродроме, покрывая беспорядочную стрельбу, трескотню автоматов и пулеметные очереди, грохот гранат и мин, один за другим гремели гулкие, с громовым раскатом, взрывы. Густая копоть горящих маслобаков клубилась черным облаком и расползалась во все стороны.

Серебров высунул руку из окна кабины и выстрелил из ракетницы. В снежное мутное небо взлетела красная ракета.

– Отход!

Три бронетранспортера, как по команде, круто развернулись и, под шквалом огня, один за другим, взметая снежную пыль, ринулись к западному выезду с аэродрома.

Третий бронетранспортер, миновав пост охраны, притормозил. Лейтенант Чупреев, чтобы отсечь преследователей, решил заминировать дорогу. Два сапера с минами в руках не успели выпрыгнуть на дорогу, как в распахнутую дверцу влетел артиллерийский снаряд. За первым взрывом последовали другие. Стали рваться мины, оставшаяся взрывчатка, боеприпасы. Бронетранспортер в одно мановение превратился в нервно пульсирующий огнедышащий клубок, из которого во все стороны разлетались огненные стрелы и куски броневой обшивки… Спасать и выручать было некого.

Два бронетранспортера скрылись в снежном буране.

Глава одиннадцатая

1

Генерал-майор Новиков Петр Георгиевич внутренне еще смущался своей новенькой генеральской формы, не привык он ходить в брюках с красными лампасами. Генеральское звание ему присвоили накануне Нового года, в дни отчаянно-напряженного штурма Севастополя гитлеровцами. В его первом секторе обороны, в отличие от других секторов, где немцам все же удалось потеснить наши части, гитлеровцы так и не смогли продвинуться ни на метр. А генеральскую форму привезли ему из Новороссийска два дня назад.

Новикову было неполных тридцать пять, и большую половину свой жизни, а точнее, восемнадцать лет он провел на военной службе. Стройный, строгий, с грубоватым, чисто мужским выразительным лицом, немногословный, спокойный и выдержанный, но быстрый в принятии решений, он отличался внутренней уверенностью и той духовной силой, которая передавалась другим и невольно вселяла в подчиненных уверенность в несомненном победном исходе. Отечественную войну Новиков встретил опытным командиром полка, имея орден Боевого Красного Знамени, полученный за проявленный личный героизм и командирское умение в боях с фашистами в Испании. Его полк, а потом и дивизия, успешно участвовали в трудных боях с первых месяцев войны и проявили себя в героической обороне Одессы. Он стал четвертым генералом в Приморской армии, оборонявшей Севастополь.

Петр Георгиевич только вернулся в свой штаб первого сектора из Балаклавы, где в древней Генуэзской крепости, на вершине одного из уцелевших бастионов, был оборудован наблюдательный пункт полка. Командовал полком, сформированным из пограничников и моряков, майор Рубцов. Это был самый южный участок обороны не только Севастополя, но всего великого тысячекилометрового фронта, перечеркнувшего страну огненной полосой с далекого севера на юг, от Ледовитого океана до Черного моря. И как здесь ни нажимали гитлеровцы, как ни достигали отдельных успехов в борьбе за важные балаклавские высоты, наши бойцы возвращали утраченные позиции, и оборона первого сектора только крепла, и после всех штурмов, начатых немцами еще в ноябре, она на многие месяцы стала совершенно непреодолимой для врага.

Петр Георгиевич умел думать за противника, мысленно переносился в его штаб и, зная тактические уловки немецких офицеров, угадывал их замыслы и упреждал их очередной шаг. Но сейчас, в период относительного затишья, когда обе стороны хорошо укрепились, вцепившись зубами в горные склоны и вершины, когда все вокруг просматривалось и простреливалось, разгадать следующий шаг противника стало совсем сложно. У Новикова не было никакого сомнения, что гитлеровцы что-то замышляют, готовятся к очередному броску. Первый сектор – особенно открытый участок на ялтинском шоссе, где можно применить танки – ключ к Севастополю. Прорвавшимся здесь танкам открыта прямая дорога в город…

Стратегическую важность первого сектора обороны хорошо осознавали и в штабе обороны Севастополя. Оттуда поступало одно требование за другим: добыть «языка»! Сидите, мол, безмятежно в обороне и за целый месяц не сумели ни одного хотя бы дохлого фашиста притащить?

Оправдываться было бесполезно.

Но и добыть «языка», когда фронт стабилизировался и обе стороны перешли к жесткой обороне, оказалось делом далеко не простым. Все наши тактические приемы, хотя бы эти действия осуществлялись мелкими группами, немцы знали так же хорошо, как и мы знали их приемы. Любая тропинка, все вероятные пути подхода к переднему краю обороны, ведущие от противника к нам и от нас к противнику, постоянно находились под неусыпным наблюдением. Организовать разведку в тылы противника было почти невозможно. За три недели, потеряв пятнадцать лучших разведчиков, не взяли ни одного живого гитлеровца. Правда, и немцам тоже подобная операция не удавалась, хотя они много раз пытались подкрасться и захватить одного-двух наших солдат. Огонь автоматов быстро сбивал пыл с вражеских лазутчиков, и сами они редко уползали восвояси живыми.

– Прорвемся в тыл с боем, – сказал генералу майор Рубцов, командир полка, и выложил свой план разведывательной операции. – Используем огонь корабельной артиллерии.

– Кто возглавит группу разведчиков?

– Старшина Чернышов.

– Отчаянный боксер?

– Чемпион флота в тяжелом весе зря рисковать не станет.

План Рубцова оказался соблазнительным, хотя и очень рискованным, и Новиков, взвесив все за и против, одобрил его.

Глубокой ночью крейсер «Красный Крым», который с очередным рейсом прибыл в Крым, занял огневую позицию у мыса Фиолент. По прямой – более двух десятков километров. Его командир капитан второго ранга Зубков искусственно накренил корабль, перекачав мазут из одних цистерн в другие, и таким образом увеличил угол возвышения орудий, что позволило посылать снаряды дальше обычного.

Из Бавлаклавы, из полка Рубцова, доложили, что группа разведчиков вышла на исходный рубеж.

Грянул залп бортовых орудий крейсера.

Генерал Новиков с офицерами штаба поднялся наверх командного пункт. Стояла темная холодная ночь, самого крейсера видно не было, но от могучих залпов над морем вспыхивали и полыхали грозные зарницы. Сюда докатывался басистый грохот орудийных выстрелов, и спустя несколько секунд доносился слитный гул далеких разрывов.

Немцы на огонь не отвечали, притихли. Будь это днем, при летной погоде, поднялись бы бомбардировщики со всего полуострова.

Во втором часу ночи богатырская канонада смолкла, и крейсер скрылся в ночной дали моря. Генерал Новиков долго не спал в эту ночь. Если бы рейд разведчиков увенчался успехом!

2

Утром генералу доложили:

– Прибыл капитан Кравцов и с ним старшина Чернышов!

У Петра Георгиевича отлегло и потеплело на сердце. Живы! Вернулись!

– Обоих ко мне!

Первым по ступенькам спустился капитан Кравцов, начальник разведотдела первого сектора, волоча за собой тяжелый, желтой кожи чемодан. Коренастый, светлолицый, резкий в движениях, отчаянно-смелый. В серых глазах мелькают радостные искорки. Он поставил на пол чемодан и вскинул руку к виску.

– Задание выполнено, товарищ генерал-майор!

Следом за ним в штабную землянку по ступенькам легко сбежал старшина Чернышов. Подтянутый, рослый, сразу заполнивший собой землянку. Он внес какой-то огромный узел, внес легко, словно узел не имел веса. Одной рукой встряхнул с него налипшие снежинки и легонько отбросил в сторону. Козырнул.

– Старшина Чернышов по вашему приказанию…

– Располагайтесь! – Новиков жестом руки указал на табуретки у стола. – Рассказывайте! Вот и член Военного Совета с интересом послушает.

Бригадный комиссар Хацкевич, невысокого роста, худощавый, в темных волосах виднелись седые прядки. Он был годами старше генерала, участвовал в Гражданской войне, бывалый партийный работник.

– Все вернулись? – спросил Хацкевич.

– Без потерь, товарищ бригадный комиссар! – ответил Кравцов и подтолкнул локтем старшину. – Докладывай!

– Лучше вы, товарищ капитан!

– Я ж с вами в тылы не ходил, сопровождал только до немецких траншей. Рассказывай по порядку, как было!

– По порядку так по порядку, – Чернышов глянул на генерала, увидел ободряющую улыбку. – Так вот, еще до начала нашей артиллерийской пальбы группа незаметно вышла на рубеж атаки, то есть боевого броска к немцам. Мы все заранее присмотрели, что и как у немцев, подрасчитали, капитан Кравцов помогал. Каждый имел свою боевую задачу. Подобрались к самым окопам. А как грохнула корабельная артиллерия, то не только фрицы, а мы сами страху натерпелись. Чистое светопредставление! Гул, грохот, уши заложило, а осколки со свистом взвизгивают… Мы в землю вжались и только спинами чувствовали, как перекатывается тугими волнами горячий смрадный ветер. Совсем не то, что находиться на корабле, когда бьет бортовая артиллерия!

– Костя, ты ближе к делу! – подсказал капитан.

– Так и я ж о том! А как только разорвался последний снаряд, мы и рванулись вперед, через траншеи… Махом отмахали три ряда окопов и почти догнали драпавших фрицев. Все вокруг поисковеркано, все горит, перепахано и почище, чем после бурелома. И мы прямым ходом к дому, где штаб ихний. Мы по карте заранее знали, летчики снимки дали. Тут нам подфартило, у дверей штаба всего один часовой. Андрюха… Извиняюсь, сержант Серовский его одним махом, фриц и не пискнул. А мы в штаб!

Капитан Кравцов, пока Чернышов рассказывал, открыл кожаный чемодан, вытащил длинное и широкое полотнище красного цвета с белым кругом посредине со свастикой в центре.

– Знамя гитлеровское… Тут вот и надпись: «шестнадцатая мотодивизия». А это – железные кресты, – капитан выложил на стол пару дюжин орденов, – наградами запаслись за будущие победы. К наступлению готовились. А это лично для вас, товарищ генерал-майор, подарок от разведчиков. Кортик самого генерала!..

Кравцов протянул Новикову небольшой, искусно отделанный кортик, сиявший золоченой рукоятью.

– А где владелец этой штуковины?

– Драпанул! – ответил за капитана Чернышов. – Мы только хвост машины увидали. Знали бы, что в ней генерал, не упустили бы, но мы в штаб рванули. Это потом пленные рассказали. Генерал ихний даже все личные вещи бросил. Здесь, в чемодане то есть, мундир парадный, белье нижнее, бритва, духи, письма, фотки разные. Мы с его стола в штабе все бумаги, папки и карты прихватили!

– А в узле что притащили? – поинтересовался бригадный комиссар.

– Тулупы!

– Какие тулупы?

– Обыкновенные, – пояснил Кравцов. – Немецкие меховы шубы.

Чернышов развязал узел, и на пол вывались добротные меховые шубы.

– При отходе в соседнем дворе обнаружили две большие машины и фрицев человек двадцать, – рассказывал старшина. – Забросали их гранатами, и мы к грузовым машинам. А там пачками такие шубы. Жаль было бросать такое добро, я дюжину прихватил, а машины подожгли.

Раздался требовательный телефонный звонок.

Генерал Новиков снял трубку:

– Слушаю!

Генерал слушал и хмурился. Потом повелел:

– К медикам его срочно! – Повернулся к Чернышову. – Что с пленным немцем сотворили, что он говорить не может? Только мычит и плюется.

– Так он, товарищ генерал, сильно сопротивлялся и кричал. Заткнул ему рот варежкой, да видать, перестарался…

– Голосовые связки повредил ему, а может, он со страху дар речи потерял, – произнес с улыбкой бригадный комиссар Хацкевич и добавил: – Но штабные документы, которые вы добыли, нам и без него многое расскажут!

3

Погода в Крыму, словно настроение капризной женщины, меняется быстро. Еще вчера стояли морозы, мела пурга, а с рассветом все резко изменилось. Подул южный ветер, разогнал тучи, и выглянуло по-весеннему ласковое улыбчивое солнце. В Восточном Крыму морозные дни сменились оттепелью. В Феодосии и вокруг нее на пологих открытых холмах и невысоких горах быстро растаял снег. Повеяло летним теплом.

Пехотинцы в окопах, на передовой, уставшие от морозов и вьюжных ветров, радовались такой быстрой перемене погоды. Но радость их оказалась кратковременной. Оттепель принесла новые проблемы и трудности. В окопах появилась талая вода. Промерзлая окаменевшая земля, щедро прогретая по-южному теплыми солнечными лучами, быстро превратилась в вязкую глину, которая тяжелыми комьями налипала на обувь. Любые передвижения – как пешие, так и конные, обернулись новыми трудностями. Грунтовые дороги превратились в грязное месиво. Не только машины, но порой и трактора и даже танки буксовали, застревали. Доставка грузов, особенно продуктов и боеприпасов, вывоз раненых осуществлялись главным образом ночами и на повозках, запряженных лошадьми. Но лошадей было мало. А днем в небе господствовала вражеская авиация.

Дни стояли ослепительно солнечные, ясные и теплые. Казалось, что сама природа благоприятствовала противнику. Бомбардировщики с утра до вечера висели над портом и над передовой. Сверху им было видно всё. Немецкие самолеты, настырные и обнаглевшие «юнкерсы», гонялись за каждой повозкой, за каждой автомашиной, идущей из города к фронту. Крылатые коршуны нещадно бомбили окопы, укрепленные позиции, расстреливали из пушек и пулеметов солдат, которым некуда было укрыться, и стрелковые подразделения несли большие потери. Особенно тяжелый урон понесли части дивизии, располагавшейся северо-западнее Феодосии, на открытых покатых взгорьях у села Розальевки, которая за несколько дней была буквально стерта с земли. В этом селе, по наводке лазутчиков, был разбомблен дом, в котором размещался штаб дивизии… Обезглавленные полки дивизии не отступили, а без боя полегли в диких степных просторах, расстрелянные авиаций. Германские крупные подразделения, при мощной поддержке артиллерии и авиации, смяли горстку отчаянно сопротивлявшихся частей и вышли в тылы…

Феодосийский десант, который шумно и грозно начался героически отчаянным броском в порт лихого отряда моряков, давший возможность выйти на просторы Восточного Крыма армейским подразделениям, заканчивался тихо и обидно. Это они, пехотные дивизии 44‑й армии, так и не смогли ни развить успех, ни удержать завоеванное. Они же почти без боя оставили Феодосию.

Сто моряков-черноморцев, комендантская рота, остатки легендарного отряда первого броска, которые взяли штурмом порт, освободили город, теперь, во главе со своим отважным командиром старшим лейтенантом Айдиновым, ставшим комендантом Феодосии, покидали городские кварталы последними. Отходили организованно, с уличными боями, огрызаясь яростно и жестко. Айдинов был ранен, и моряки на руках несли своего командира.

Отошли за станцию Сарыголь, за болотистые плавни Ближних Камышей, оставили село Каранель и, выйдя за Дальние Камыши, соединились с армейскими подразделениями 44‑й армии.

Остатки дивизий 44‑й армии вместе с потрепанными дивизиями 51‑й армии, взявшей Керчь, теперь спешно закреплялись на Ак-Монайских позициях, на самом узком месте Восточного Крыма, где от Азовского моря до Черного по прямой всего сорок километров…

Глава двенадцатая

1

Мокроусов принес в свою просторную командирскую землянку ворох сосновых веток. Крымская сосна особенная. Зеленые иголки на ее ветках значительно длиннее чем у обычной, и с наступлением теплых весенних дней сосна оживает одной из первых в лесу и начинает распространять живой запах хвои, острый и терпкий. И в землянке, за зиму пропахшей табаком, винным духом, мужским потом, дымом печки, от запаха хвои стало свежо и уютно.

Запах хвои невольно напомнил Александру Васильевичу, что спустя двадцать лет он снова встречает весну в Крымских горах, в лесах Яйлы. Колесо судьбы сделало полный оборот, и снова в его жизни все повторилось. В годы Гражданской войны он командовал народной партизанской армией Крыма, и сейчас он в том же звании – командующий партизанским движением Крыма. А между ними – бурно прожитые годы. Тогда, в начале двадцатых, он, черноморский моряк Санька Мокроусов, участник захвата власти большевиками в октябре 1917 года, отважный красный командир, молодой и отчаянный, боролся в Крыму с остатками белой армии Врангеля за утверждение молодой власти Советов. А сейчас у него за плечами большая часть прожитой жизни, работа на разных постах, участие в войне против фашистов в Испании, и снова он борется с фашистами уже в своей стране, в своем Крыму.

Внешне, на первый взгляд, в его жизни вроде бы все повторилось. Но только на первый взгляд. Изменилось многое – и обстановка, и состояние, и внутреннее содержание, – идет борьба с немецкими оккупантами, которые вторглись в мирную Страну Советов. И в этой борьбе, казалось ему, партизаны Крыма, как партизаны Белоруссии и Украины, должны везде и всюду иметь активную поддержку советского народа. Мокроусов хорошо помнит, как в годы Гражданской войны именно простые люди, и особенно крымские татары, для которых война Красной армии с белой армией была чуждой и непонятной, высказывали партизанам не только сочувствие, но самую деятельную поддержку. Они были друзьями партизан. Татары вливались в отряды, храбро воевали, а местные жители гор снабжали их продовольствием, служили проводниками, разведчиками, одним словом, были глазами и ушами партизанской народной армии.

А сейчас, через двадцать лет, все изменилось. В партизанских отрядах татар единицы. Из полутора тысяч местных и такого же количества влившихся бойцов отступавшей армии всего шесть крымских татар. А большинство татар поддерживают не партизан, а немцев, оккупантов и захватчиков. Служат у них проводниками и разведчиками. Создают под руководством немецких офицеров вооруженные отряды. Выдают немцам партизанские семьи. При поддержке немцев они разгромили и разграбили почти все тайные партизанские базы с продовольствием… А что пишут в своей газете «Азат Крым» («Свободный Крым»), которую доставили разведчики в партизанский штаб:

«Великому Гитлеру, освободителю всех народов и религий!

Две тысячи татар деревни Коккозы и окрестностей собрались для молебна в честь германских воинов. Весь татарский народ ежеминутно молится и просит Аллаха о даровании немцам победы над всем миром. О великий вождь, мы говорим Вам от всей души, от всего нашего существа, верьте нам! Мы, татары, даем слово бороться со стадом евреев и большевиков вместе с германскими воинами в одном ряду!..»

Почему произошла такая перемена? Почему значительная часть, чуть ли не большинство, крымских татар стали служить врагам?

Это был объективный факт, который никак не поддавался осмыслению. Александр Васильевич провел не одну бессонную ночь, рассматривая и обдумывая этот поворот, но найти причину так и не смог. В своем секретном докладе о партизанском движении Крыма, отправленном в Краснодар, в штаб Крымского фронта, Мокроусов, после долгого раздумья, несколько смягчив факты, вынужден был написать:

«В подавляющей своей массе татарское население, особенно в предгорных и горных селениях, настроено профашистски, из числа жителей гестапо создало отряды добровольцев, используемые в настоящее время для борьбы с партизанами, а в дальнейшем, не исключена возможность, и против Красной армии…

Деятельность партизанских отрядов осложняется необходимостью вооруженной борьбы на два фронта: против фашистских оккупантов, с одной стороны, и против вооруженных банд татарских селений».

В ответ из Центра пришел выговор за «грубые промахи в политико-пропагандистской деятельности и разъяснении народным массам на временно оккупированной территории политики партии и правительства в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками», за «потерю прямой связи с народом», особенно за «неумение вести работу с местным татарским населением». А как вести с местным населением разъяснительную работу, если в ответ в тебя стреляют?

Мокроусову оставалось лишь чесать затылок и самому пытаться разгадать запутанный и непростой вопрос. Почему же подавляющая часть татарского народа выступила против советской власти, против народной власти?

А была ли в Крыму власть народной?

2

Этот вопрос задал Мокроусову его верный друг и ближайший соратник по партизанскому движению в годы Гражданской войны Мустафа Абдувалиев, крымский татарин, отчаянный рубака и лихой кавалерист, его заместитель, правая рука в народной армии, человек, которому он верил, как самому себе. После войны оба они, занимая разные ответственные посты, укрепляли власть Советов в Крыму. Но в тридцатые годы, когда Мокроусов находился не в Крыму, а потом воевал в Испании, не встречались.

Боевые соратники не виделись почти десять лет.

И вот встретились.

Партизанская засада на горном лесистом участке дороги Карасубазар – Старый Крым подорвала легковой автомобиль и расстреляла охрану, немецких мотоциклистов. Три офицера и шофер погибли или были убиты при перестрелке, а один пассажир в гражданской одежде уцелел. Им оказался Мустафа Абдувалиев. Личность хорошо известная в Крыму. Его привели в партизанский лагерь.

Несколько минут Александр Мокроусов и Мустафа Абдувалиев молча смотрели друг на друга. Оба изменились, постарели, в волосах появились седые прядки.

– Как же ты мог предать советскую власть, за которую мы оба с тобой проливали кровь? – откровенно возмутился Мокроусов.

– А была ли та власть в Крыму народной? – спросил Мустафа, отвечая вопросом на вопрос.

В штабной землянке они остались вдвоем. Мокроусову захотелось поговорить с бывшим другом и товарищем по борьбе один на один, по душам, откровенно и без посторонних ушей. На столе появилась закуска – вяленая баранина, колбаса, лепешки и бутыль с настойкой.

– Тогда какую же власть мы с тобой, Мустафа, утверждали, когда сидели в президиуме съезда народных депутатов в Симферополе в октябре 1921 года? Если забыл, напомню. Мы с тобой, вместе с депутатами, проголосовали за образование КАССР, а точнее, за Крымскую Автономную Советскую Социалистическую Республику! И татарский язык, наравне с русским, был утвержден как государственный, хотя татары, как сам знаешь, по численности населения занимали лишь пятое место.

– Первый курултай татарского народа состоялся в ноябре 1917 года, избрал меджлис, Крымское краевое правительство во глава с Челебиевым. Меджлис, выходит, еще раньше объявил русский и татарский государственными языками Крыма.

– Тот меджлис, который мы с тобой разгоняли, а министров пошлепали? – с усмешкой спросил Мокроусов.

– Не всех! Одному удалось скрыться.

– Выходит, это тот самый Джафар Сейдамет, которому тогда удалось избежать твоей пули, ныне прибыл из Турции и снова появился в Симферополе, в созданном немцами Татарском комитете? – спросил Мокроусов.

– Он самый.

– И ты с ним, бывшим своим врагом, якшаешься?

– Если тебе все известно, зачем спрашиваешь? – ответил Мустафа.

– Интересно услышать от тебя.

– Давай лучше выпьем еще по одной, – предложил Мустафа. – Давненько мы с тобой не встречались, много воды утекло, многое за эти годы изменилось.

Мокроусов наполнил стаканы. Выпили.

– Изменилось, это точно! – Мокроусов сунул в рот кусочек вяленой баранины. – Но главное, что ты не только изменился, а стал изменником!

– Ошибаешься, Александр Васильевич! Мустафа Абдувалиев никогда, повторяю, никогда не был и не будет изменником своего народа, ты меня знаешь!

– Знаю! Тебя и твой народ хорошо знаю, – утвердительно произнес Мокроусов и, отставив пустой стакан, уперся ладонью в стол, выдохнул: – Почему?! Хочу знать правду!

– А ты сам не догадываешься?

– Просто в голове не укладывается! – признался Мокроусов.

– У меня многое в голове начало не укладываться еще в те годы, после Гражданской войны, когда утверждали с тобой советскую власть, которую считали своей, народной. Вспомни наши главные лозунги и призывы, которым народ поверил и пошел за нами? «Вся власть Советам, землю – крестьянам, заводы – рабочим!»

– «И мир народам!» – добавил Мокроусов.

– Насчет мира между народами обсуждать не будем, и впереди перспектива туманная.

– Они, эти лозунги, и сейчас верны!

– На словах! А на деле? Не надо народ дурить, он все видит, все понимает и не терпит обмана! – Мустафа тоже оперся ладонью в стол и смотрел Мокроусову в лицо. – Советская власть народной никогда не была! Советы народных депутатов самостоятельными никогда не были, они всегда только исполняли волю партии, а точнее, волю партийных вождей!

– Партию не трожь!

– Хорошо, не буду! А второй лозунг – «землю – крестьянам»? Он был нашей козырной картой! В Крыму, как помнишь, при царизме почти все земли принадлежали русским князьям, баронам, помещикам…

– И татарским тоже!

– Не спорю! Эти земли, как обещали, после окончания Гражданской войны роздали крестьянам и заверили, что на вечные времена. Так? Но эти «вечные времена» очень быстро кончились, – Абдувалиев сделал паузу, молча наполнил стаканы. – Вспомни, как началась коллективизация! Насильно стали отбирать землю и сгонять крестьян в колхозы.

– Так коллективные хозяйства лучше единоличных!

– В Крыму эта самая коллективизация превратилась в насильственное выселение татар из Крыма!

– Не перегибай, Мустафа! Выселяли кулацкие семьи, как и по всей стране.

– В Крыму с лучших земель татар выселяли поголовно! Не перебивай меня, если хочешь знать правду, почему татары стали поддерживать немцев! – Мустафа Абдувалиев сделал паузу, отглотнул из стакана, вытер губы ладонью. – Ты, Александр, в те годы все еще командовал, служил в армии и многого не знал. А я находился в самой гуще событий, в правительстве, заместителем председателя КрымЦИКа. Так вот, еще в ноябре 1924 года на строго секретном совещании выступили прибывшие из Москвы член советского правительства Юрий Ларин, он же настырный Михаил Лурье из Симферополя, ты знал его, и Абрам Брагин, руководитель еврейской секции ЦК РКП(б). Они нас проинформировали, что планируется создание на севере Крыма Еврейской Автономной ССР, а Лурье сообщил, что Президиум ЦИК СССР образовал «Общественный комитет по земельному устройству еврейских трудящихся», коротко ОЗЕТ, который он, Лурье, возглавляет, что с этой целью ОЗЕТ намечает переселить в Крым из местечек Украины, Белоруссии и России пятьсот – шестьсот тысяч человек. Финансовую поддержку осуществляет американская организация «Джойнт», она в Джанкое обосновала филиал банка «Агро-Джойнт».

– Не знал этого, – признался Мокроусов.

– Все делалось в строгой секретности. Главным противником массового переселения еврейских семей в Крым стал председатель КрымЦИКа Вели Ибраимов. Он выступил со статьей в крымско-татарской газете «Ени-Дунья» с критикой. Его поддержала татарская интеллигенция. Ибраимова вызвали в Москву, обвинили в возбуждении «недовольства политикой советской власти в полутемных татарских массах», добавили обвинения в уголовных преступлениях в годы Гражданской войны и расстреляли. Более двухсот видных татарских деятелей, писателей, ученых, были арестованы и высланы в северные края за Урал. Меня резко понизили в должности. Новый председатель КрымЦИКа Мамет Исмаил Кубаев на партконференции едва только скромно заявил, что такая политика «разоряет трудовые массы Крыма, прежде всего татар», как его тут же осудили за «контрреволюционное выступление» и сняли с поста.

– Не знал этого, – задумчиво повторил Мокроусов.

– Слушай дальше! В 1931 году Организационный комитет ВКП(Б) и Крымское правительство в принятом документе констатировали, что «еврейское переселение в Крым себя политически и хозяйственно оправдало». Был создан еврейский национальный район с центром в Фрайдорфе, появилось более 150 поселков, заселенных, как значилось в документе, «лицами еврейской национальности», создано 86 колхозов, 32 еврейских национальных сельсовета, начала издаваться газета «Ленин Вег» на идише.

– Об этих колхозах много писали в газетах, рассказывали по радио, – вспомнил Мокроусов.

– Писали в газетах о красивой жизни на новых местах, а на самом деле еврейским переселенцам тоже досталось. Натерпелись лиха и они! Я сам все видел. Новые, непривычные условия жизни, крестьянский труд на земле, к которому большинство не имело навыков, непривычный климат… Радости и у них было мало.

– Давай ближе к главному вопросу, – остановил его Мокроусов.

– А тут все связано, – ответил Мустафа. – Переселение еврейских семей совпало с так называемым «раскулачиванием», а под этой маркой и насильственным выселением из Крыма главным образом татар. Они в основной массе жили в селах. По всему полуострову были развернуты специальные переселенческие лагеря, только в Симферопольском районе их было четыре, сам видел. И читал секретный доклад Салыня, ответственного сотрудника ОГПУ, в котором значилось, что число раскулаченных и выселенных уже достигло тридцати тысяч семей, определены к раскулачиванию и выселению за Урал еще шестнадцать тысяч татарских и несколько сот немецких и русских кулацких семей. Народ, конечно, начал роптать и возмущаться. Особенно те, кто воевал, – красноармейцы, партизаны. Ты об Ускутском восстании в Крыму слышал?

– Слышал! – ответил Мокроусов. – Из соседнего полка, рассказывали, направляли батальон на подавление того антисоветского контрреволюционного вооруженного выступления.

– Вот-вот! Свои стреляли в своих только за то, что они, мирные трудолюбивые татары, отказались покидать места, где жили их деды и прадеды, покидать землю, которую советская власть дала им и клятвенно заверяла, что дает на вечные времена! А народ обмана и вранья не терпит и обиды не прощает! Вот где, как говорят русские, зарыта собака и спрятан ответ на твой вопрос! – Мустафа Абдувалиев налил сам себе в стакан, выпил, криво усмехнулся уголками губ. – Меня за пару слов, за поддержку того выступления татар, если тебе интересно, исключили из партии, осудили и выслали в Сибирь. Сделали контрреволюционером, врагом народа! Врагом своего народа! В те годы, когда ты воевал в Испании, я был зеком и в лютый мороз под охраной вкалывал на лесоповале.

– Понятно, – неопределенно произнес Мокроусов и задумчиво повторил: – Понятно!

– Наш народ маленький, с открытой душой и добрым сердцем, но зло помнит и никогда не забывает!

– Русский народ тоже с открытой душой и добрым сердцем, тоже все обиды помнит, но зла ни на кого не держит, – ответил Мокроусов. – Три сотни лет, чуть ли не каждый год, татарская конница совершала набеги, доходила до Киева и Москвы, грабила и каждый раз угоняла в плен десятки тысяч русских и украинцев, мужчин, женщин и детей, а потом в Феодосии на невольничьем рынке продавала в рабство. В Феодосии был последний в Европе рынок рабов! Каждая пять земли в Крыму полита русской кровью и слезами жен, матерей. Когда я был в Испании, то там узнал, что слово «славянин», «слав» обозначает «раб». Миллионы русских и украинцев прошли через невольничий рынок в Феодосии и проданы были в рабство. Карл Маркс называл Крымское ханство страной разбойников. Может, этого не было? Было! Но ты когда-нибудь слышал хоть одно упоминание об этом, хоть один упрек в вашу, в татарскую сторону от русских людей? Молчишь? Никогда не было! Мы, советская власть, утверждала только одно – дружбу между народами!

Мустафа Абдувалиев опустил голову, сверкнув белками глаз.

– Молчишь? То-то и оно, против правды не попрешь! – веско произнес Мокроусов и спросил: – А как же ты очутился в Крыму?

– Это уже другой вопрос и длинная история, – ответил Мустафа и посмотрел в лицо Мокроусову. – Теперь можешь меня расстреливать!

– Это татарские прихвостни, которые пошли на службу гитлеровцам, зверствуют и расстреливают без суда и следствия! Вырезали партизанский госпиталь, сожгли парашютистов, которых сначала приютили, расстреляли жителей греческой деревни Лаки и рабочего поселка Чаир, сожгли деревни Айлянма и Чермалык, – резко ответил Мокроусов. – А тобой будут заниматься особый отдел и военная прокуратура.

3

– Я во второй сектор! – сказал Петров, усаживаясь рядом с водителем в потрепанную «эмку», борта которой испещрены царапинами от осколков и пулевыми дырками.

Командующий Приморской армией установил себе правило: если позволяет обстановка, каждый день или через день обязательно побывать в одном из секторов обороны Севастополя. Появлялся без предупреждения, чтобы своими глазами увидеть работу подчиненных войск и на месте оценить боевую обстановку.

С раннего утра день выдался ясный, солнечный. Весна в Крыму наступила рано и своим теплом, безоблачным, бездонно синим небом и молодой зеленью напоминала Ивану Ефимовичу родную с юности ташкентскую, такую же раннюю, солнечную. Щедрая южная природа Крыма, несмотря на войну, расцветала в свои, издавна заведенные, сроки. Весенний день радовал, а на душе у командующего было пасмурно. Короткое затишье на всех секторах обороны настораживало. Враг что-то замышляет. Надежда на то, что Приморская армия скоро соединится с войсками Крымского фронта где-нибудь у Бахчисарая или на внешнем обводном рубеже, постепенно отодвигалась и отодвигалась в будущее, особенно после оставления Феодосии. Наши войска топчутся и топчутся на Ак-Монайском рубеже, не делая решительного шага вперед.

От севастопольского плацдарма до Ак-Монайских позиций по прямой каких-нибудь неполных двести километров, но у командующего порой возникало ощущение, что Крымский фронт где-то очень далеко. Со штабом фронта, который разместился в Керчи, нельзя было связаться ни по телефону, ни по прямому телеграфному проводу. Штаб Крымского фронта не имел в Севастополе своих представителей. И если обстановку в Восточном Крыму он, Петров, знал плохо в январе, то такое же положение продолжает оставаться и сейчас, спусти три месяца…

«Да, слишком затянулось это ак-монайское сидение! – в который раз с горечью мысленно произнес Иван Ефимович и, грустно вздохнув, поджал губы. – У нас только одна армия, нам приказано оборонять Севастополь, прочно оборонять, сковывая силы гитлеровцев, что мы и делаем. А им приказано наступать! У них там, на таком же по протяженности фронте, сосредоточены целых три армии, да еще тылы рядом, прямая связь с Большой землей. И никакого движения вперед…»

На армейской конференции фронтовых снайперов, которую провели несколько дней тому назад, адмирал Октябрьский во всеуслышание объявил:

«Освобождение Крыма возложено на войска Крымского фронта, которые пойдут с керченского направления!»

Да и так каждому севастопольцу было понятно, – для чего же еще там высаживались, накапливали силы? Но не понятно одно – длительное бездействие. И стоит только Петрову на передовой заговорить с командирами и бойцами по душам, то тут же слышит первый вопрос:

«Скажите, товарищ командующий, если не секрет, почему наши на Керченском полуострове остановились?»

Вполне естественно, что это волнует всех защитников Севастополя. А что он мог ответить?

И Петров в который раз с тревогой подумал от том, что наши слишком долго топчутся на одном месте и, судя по времени, готовятся к большому наступлению, но не начинают его, а противник опытный, и как бы этот хитрый лис Манштейн не опередил, как уже было в январе под Феодосией… Если сейчас все дело в весенней распутице, в вязком грунте, плохих дорогах, то они ведь подсыхают быстро как для нас, так и для немцев…

И здесь, в Севастополе, положение может круто измениться в любой момент.

Петров предполагал, что Манштейн повторит свой главный удар там, где наносил его в прошлый раз, по ялтинскому шоссе и снова танковым клином. По первому сектору или встык первого со вторым сектором. А в донесениях из второго сектора, как ему казалось, было не все точно, возможно, что-то недоговаривали. В последние дни во втором секторе разгорелась борьба за гору Госфорта, важную высоту с Итальянским кладбищем, которая господствует над долиной Черной реки. Склоны этой горы переходили из рук в руки.

Начальник разведки штаба армии подполковник Василий Степанович Потапов накануне доложил:

– Наши разведчики добыли документы, которые подтверждают сведения о том, что перед фронтом второго сектора обороны, в районе Итальянского кладбища, появился один полк 170‑й немецкой дивизии…

Петров кивнул. Вот оно как! Знакомая 170‑я пехотная дивизия возвращается на тот же участок, где вводилась в бой еще в декабре, в прошлое наступление. И разумеется, основательно пополненная и доукомплектованная; в прошлый раз ее здесь здорово потрепали. Появление старой знакомой дивизии подтверждало, что немцы готовятся к весеннему штурму Севастополя. «Допустим худшее: немцам удастся прорваться к Северной бухте, – размышлял Иван Ефимович. – Будет тяжело, но все-таки это еще не конец, держаться можно… А вот если танки прорвутся с юга куда-нибудь к Дергачам, то можно считать, что они уже в городе». Мысленно он снова и снова просматривал оборону первого и второго сектора, особенно стык этих двух секторов.

В штабе второго сектора обороны Севастополя, который был оборудован в просторной пещере на склоне оврага, шла обычная работа, но коменданта сектора, командира 172‑й дивизии полковника Ласкина на месте не оказалось.

– Полковник Ласкин в морском полку на наблюдательном пункте, – доложил дежурный офицер штаба.

Полком, сформированным из моряков, командовал майор Николай Таран, фамилия которого соответствовала его активной, напористой натуре.

– Проведите меня на НП, – велел Петров.

– Командира дивизии и там нет, – признался дежурный офицер, – он за передовой.

– Как за передовой?

– Как доложили, что полковник Ласкин сам полез на нейтральную полосу выяснять обстановку.

– Этого еще не хватало! Как вернется, мне доложить! – приказал Петров. – Я буду рядом, в первом севастопольском, у полковника Горпищенко.

4

Командира дивизии полковника Ивана Андреевича Ласкина в штабе Приморской армии называли командиром переднего края. Он действительно не мог руководить боем издалека. И на этот раз он прибыл в морской полк, чтобы лично разобраться, почему днем моряки не смогли удержать небольшую высотку и какие последствия могут быть, если там укрепится противник.

В штабе полка вместе с майором Тараном внимательно изучил обстановку по оперативной карте. По всем параметрам выходило, что потеря высотки у Итальянского кладбища может дорого обойтись в ближайшем будущем, она торчит, как заноза. И Ласкин вслух высказал свой вывод:

– Высотку надо как можно скорее вернуть и восстановить положение!

– Я тоже такого же мнения, – сказал командир полка, – но у меня сил маловато и опасаюсь, чтобы зря не положить людей.

Ласкин снова внимательно посмотрел на карту. Задач нереальных, невыполнимых он никогда не ставил.

– Сейчас разберемся, – ответил командир дивизии и потребовал: – Быстро маскхалат!

Майор Таран, не понимая задумки полковника Ласкина, велел разведчикам принести маскировочные халаты.

– Этот подойдет, – Иван Андреевич, выбрав один, натянул на себя маскхалат.

– Я с тобой, – Таран тоже надел маскхалат.

– Отставить! – приказал Ласкин. – Полезу один.

– Без сопровождения?

– Да! – ответил Ласкин. – До передовых немецких позиций всего полтораста метров нейтральной полосы. У одного больше шансов остаться незамеченным.

По неровной, пересеченной местности, заросшей мелкими кустами, Ласкин благополучно дополз до бугорка, который себе наметил. Отдохнул и стал осматривать лощину и овраг, и изучать возможные подходы к потерянной высотке, прикидывать места накопления и сосредоточения сил перед броском, чтобы обойтись без лишних потерь и поддержать атаку артиллерией.

Довольный своей разведкой, Иван Андреевич повернул обратно и стал ползти к своим окопам, как мысленно подумал, «вытирать землю своим пустым брюхом». Неожиданное шевеление в ближайших кустах его насторожило. Остановился. Неужели немцы? По спине пробежал холодок. Ласкин пожалел, что не взял автомата. Облизнул пересохшие губы. Затаился. Вынул пистолет.

В тишине послышался шепот:

– Товарищ командир дивизии, свои… Не бойтесь!

– Ты кто? – так же шепотом спросил Ласкин.

– Старшина первой статьи Лященко… Иван Лященко, – представился тот. – Имею приказание командира полка не упускать вас, товарищ командир дивизии, из виду. Защищать, а если что, так вынести.

Ласкин облегченно вздохнул. Улыбнулся. Майор Таран все же не утерпел и нарушил его приказ: не сопровождать!

– Ползем обратно! – велел Ласкин.

– Я за вами, товарищ командир дивизии.

Старшина Лященко оказался крупным бойцом, вооруженным автоматом и обвешанным гранатами, он был подвижным и юрким, как ящерица. Когда они добрались до своих окопов, командир дивизии уже знал, что старшина до недавних пор служил на крейсере «Червона Украина», увлекался боксом, занимал призовые места в тяжелом весе, в числе других добровольцев пошел защищать Севастополь.

Здоровенный моряк приглянулся Ивану Андреевичу, и он взял его к себе адъютантом. Прежнего, лейтенанта Иванова, пару дней назад, не имея никого под рукой, отправил командовать ротой, взамен погибшего командира.

А на следующий день высотка была отбита.

Глава тринадцатая

1

В Сиракузах, в штабе 11‑й германской армии, состоялось секретное совещание, на которое были приглашены высшие офицеры штаба и командиры дивизий, а также майор Вернер Отто фон Хентин, ведущий сотрудник Министерства иностранных дел, который прибыл из Берлина и представлял МИД в штабе 11‑й армии.

Майор фон Хентин – высокий, худощавый, в очках, в серо-голубом мундире, – пришел вместе со своим новым адъютантом и переводчиком обер-лейтенантом Рудольфом фон Штейнгартом.

Татарин Султан Османов, как и обещал, появился в назначенные часы, но не один, а в сопровождении двух бородачей, и под покровом ночи они скрытно вывели Рудольфа из Феодосии, а потом, посадив верхом на коня, тайными лесными дорогами по отрогам гор доставили в Саракузы, в штаб 11‑й армии. Султан Османов поручил обещанное вознаграждение в две тысячи немецких марок.

На секретном совещании под руководством командующего армией Эриха фон Манштейна обсуждалась сложившаяся обстановка в Крыму и определялось будущее солнечного полуострова.

Первым выступил Альфред Фрауенфельд, начальник гражданского управления, – невысокого роста, полный, с брюшком, обтянутый, как шар, форменным френчем, с крупной головой и резкими чертами лица. Он сообщил, что Адольф Гитлер принял решение о создании на первом этапе Генерального комиссариата Тавриды, включая Крым и Мелитополь с прилегающими к нему землями, в составе рейхскомиссариата Украины, что работа с местным населением, особенно с крымскими татарами, одобрена фюрером.

– Задача, которая была поставлена, а именно: вооруженными силами татарского населения вести борьбу с партизанами Крыма, чтобы свои боролись со своими, успешно выполняется!

Он также сообщил, как идет вербовка татар-добровольцев. В результате уже набрано 9255 человек, причем наибольшее количество добровольцев – более 1000 человек, – пришло в Красубазаре. Из числа этих добровольцев в части 11‑й армии направлено 8684 человека, остальные признаны негодными к строевой службе. Признанные годными разведены маленькими группами по 3—10 человек и распределены между ротами, батареями и другими войсковыми частями, дислоцирующимися под Севастополем и на Керченском полуострове. Кроме этого сформировано восемь отдельных батальонов, в каждом от 500 до 800 человек, которые расквартированы в следующих населенных пунктах: в Симферополе два батальона под номерами 147-й и 154-й, и по одному батальону в Карасабазаре 148‑й, в Бахчисварае 149‑й, Алте – 150‑й, в Алуште – 151‑й, Джанкое – 152‑й, в Феодосии – 153‑й. В каждом батальоне девять немцев, один офицер и восемь унтер-офицеров.

Одновременно с этим по линии айнзатценгруппы «Д» подразделения СС, завербованы 1632 человека, которые сведены в 14 рот самообороны и расквартированы в Симферополе, Биюк-Онларе, Бешуе, Баксане, Молбае, Бий-Еле, Алушке, Бахчисарае, Коуше, Ялте, Таракташе и две роты в Джанкое. Каждая рота состоит из трех взводов и насчитывает от 150 до 300 человек. Ротами командуют немецкие офицеры.

– Вербовка ведется только среди татарского населения? – спросил фон Хентин.

– Не только. К примеру, создан азрбайджанский батальон, в его составе 1090 азербайджанцев и 60 немецких офицеров. Батальон несет охрану побережья от поселка Коктебель до Феодосии. Создана отдельная рота из грузин в составе 150 человек, рота несет охрану железной дороги от Владиславовки до Ислам-Терека. Все эти новые воинские подразделения в организационном и оперативном отношении подчинены бригаденфюреру СС, начальнику полиции Тавриды фон Альвенслебену, здесь присутствующему.

– Ваша деятельность заслуживает одобрения, – сказал Манштейн.

– По нашему замыслу, – сказал в заключение Альфред Фрауенфельд, – партизаны в ближайшее время должны увязнуть в борьбе не с немцами, а с формированиями из местного населения.

– Еще вопрос! – поднял ладонь вверх фон Хентин. – А как ведется работа с другими слоями местного населения?

– Эту работу пропагандистский отдел армии начал оперативно. Как вам известно, с первых дней войны среди солдат вермахта в большом количестве распространялись листовки с фотографиями советских солдат с резкими и грубыми азиатскими лицами и текстом: «Вот каковы татаро-монгольские твари!». Органами пропаганды СС в качестве справочного материала для немецких солдат была издана брошюра «Недочеловеки» («Дер Унтерменш»), в которой призывали смотреть на местное население, как на вредных микробов, которых нужно уничтожать, а народы России именовались «грязными татаро-монголоидами, скотскими ублюдками».

– Все эти листовки и брошюры были нами изъяты у солдат перед вступлением в Крым, – уточнил бригаденфюрер СС Родель.

– Это был первый шаг. А второй сделал наш мудрый командующий, – Фрауенфельд сделал кивок в строну Манштейна. – Он издал два жестких приказа, в которых пояснил, что в Крыму проживают татары, этнически близкие туркам, а Турция – давний друг Германии, и потребовал от солдат уважительного отношения к религиозным обычаям татар-мусульман, к женщинам, призывал не допускать каких-либо неоправданных действий против мирного татарского населения и обязательно расплачиваться за все, что будут брать. Все это и сыграло положительную роль. В Бахчисарае, бывшей столице Крымского ханства, и в небольшом горном селе Оттузы, к примеру, немецкие войска встречали с цветами, подносили лепешки, фрукты, виноград, благодарили за освобождение от ига советской власти.

– Расскажите о работе Мусульманского комитета, – попросил фон Хентин.

– С приходом в Крым служба безопасности создала Мусульманский комитет, который ныне преобразован в Татарский комитет с центром в Симферополе; его отделения создаются по всему полуострову. Возглавляет комитет Джелял Абдураимов. Комитет имеет шесть отделов: по комплектованию добровольцев для немецкой армии, по оказанию помощи семьям добровольцев, отделы культуры, религии, пропаганды и агитации, административно-хозяйственный и свою канцелярию. Издается газета на татарском языке «Азат Крым» («Свободный Крым») и журнал «Анна-Юрт» («Родина-мать»).

– О деятельности Татарского комитета, пожалуйста, дайте более подробную информацию в письменном виде, – попросил фон Хентин. – Перешлем ее в Берлин, в МИД, оттуда в германское посольство в Турции.

– Как ведут себя другие национальные общины? – спросил генерал фон Салмут, командир 30‑го корпуса.

– В Крыму проживают многие национальности, наиболее крупные – общины русских, украинцев и немцев, которые поселились в Крыму еще двести лет назад, а также, греков, караимов, армян и других. Немцев, к сожалению, почти поголовно насильственно вывезли из Крыма еще в августе в глубь России. Русские и украинцы, обиженные Советами, активно сотрудничают с немецкими властями, особенно в городах и крупных поселках, служат в управах и полиции.

Генерал Манштейн поблагодарил начальника гражданского управления Альфреда Фрауенфельда за интересное сообщение и представил следующего докладчика.

– А сейчас, господа, перенесемся из настоящего в далекое прошлое. Свое сообщение сделает известный ученый, профессор, доктор наук по археологии полковник Адольф Баумельбург.

Адольф Баумельбург тоже был невысокого роста, плотный телом, с огромной, как львиная грива, копной седых волос, широколицый, загорелый и в крупных очках.

– Мы перенесемся не только в прошлое, господа, из далекого прошлого в солнечное будущее! – голос археолога звучал громко, раскатисто, уверенно. – А вначале хочу сказать вам, чтобы вы знали и сказали каждому солдату вермахта главную истину: мы пришли в Крым не как завоеватели, а как законные наследники этих земель, земель наших далеких предков, воинственных германских племен готтов! Мужественные готты пришли сюда, в Крым, с берегов Балтики, еще тысячу лет тому назад, принесли германскую культуру, обосновались, построили города и непреступные укрепления!

Пока он рассказывал, солдаты развесили на стене две карты, на которых в ярких красках были изображены прошлое и будущее Крыма. Полковник взял указку и подошел к первой карте.

– Взгляните, господа, на эти фортификационные укрепления, на контур и расположения! Это чистый образец германской фортификации! Наша экспедиция обследовала руины Феодоро, столицы греческого княжества, которое было разгромлено войсками турецкого султана Махмеда в 1475 году. Везде, как свидетельствуют сохранившиеся фундаменты, образцы и следы трудолюбивых готов, и я смею утверждать, что Алушта – это город готов Алустон, а Инкерман – это Каламита, Гурзуф именовался Гурзувитай. Все они построены нашими предками! Вполне естественно, господа офицеры, Крым на вечные времена присоединяется непосредственно к Великой Германии!

Баумельбург подошел ко второй карте.

– Взгляните на новые названия, господа офицеры! Крым превращается в имперскую область Готтенланл, Страну Готтов. Главный город области Симферополь переименован в Готтсбург, Город Готтов, а Севастополь получит название Теодорихсхафен, как гавань Теодориха, короля готтов, жившего здесь в пятом веке. В Крыму появятся благоустроенные современные города и красивые богатые поселки. Разрабатывается проект автомобильной магистрали от Гамбурга к южному берегу Крыма, и любой из вас в будущем за два дня преодолеет этот путь! У Крыма блестящая перспектива! Гитлер на совещании в ставке еще 19 июля 1941 года, в самом начале Восточной кампании, заглядывая в будущее, заявил следующее. Вот его пророческие слова: «Крым должен быть освобожден от всех чужаков и заселен исключительно немцами!» Генрих Гиммлер на секретном совещании начальников СС и полиции сказал, что «война не имела бы смысла, если бы после победы Крым не был бы в течение двадцати лет полностью колонизирован немцами, и притом только по расовому принципу, по принципу крови». И вы, господа офицеры, приближаете это будущее! Вы исполняете историческую миссию!

– Можно вопрос? – спросил фон Хентин. – А куда денется местное население?

– Этим вопросом, согласно «Плану Отс», занимается бригаденфюрер СС и начальник полиции Таврии фон Альвенслебе, – ответил Баумельбург и жестом руки указал на бригаденфюрера, сидевшего рядом с командующим армией.

– Мое сообщение будет кратким, как военная сводка, – начал фон Альвенслебе.

Он был выше среднего роста, упитан, черный мундир сидел на нем плотно, в обтяжку. Светлые волосы, чуть вытянутое лицо, холодный взгляд серых глаз говорил о самоуверенности и надменности.

– Через двадцать – тридцать лет никакого местного населения здесь не будет! В этом я вас заверяю! Турция крутит носом и не желает вступать в войну на стороне Германии, и, как сказал Гиммлер, нам пора прекратить заигрывать и смотреть на крымских татар как на связующее звено в германо-турецких отношениях. Повторяю: Крым будет очищен от местного населения раз и навсегда!.. После нашей победы, в чем я не сомневаюсь, превратим Крым в райский уголок для чистых арийцев! А на первых порах всех этих унтерменшен, людей низшей расы, мы прежде всего распределим на две категории по состоянию их здоровья и возраста. Одну, меньшую категорию, но молодых, крепких и выносливых, оставим в Крыму трудиться на тяжелых сельскохозяйственных работах, на животноводческих фермах и в садах. Наиболее статных и красивых крымских татар допустим в качестве прислуги обслуживать немецких колонистов и отдыхающих на курортах. А вторую, большую категорию, вывезем в Германию. Но мы не повторим ошибки советской власти, которая под видом коллективизации вывезла из Крыма почти двадцать тысяч татар за Урал, мы не создадим в будущем проблемы нашим внукам и правнукам, когда татары вздумают вернуться. Мы – мужчин и женщин – под видом прививок от болезни, подвергнем стерилизации, чтобы не плодились, как кролики и тараканы! А со временем вывезем всех в европейские культурные города, где созданы специальные лагеря, такие, как Дахау, Освенцим, Бухенвальд и другие, где найдут применение их рабочим рукам, но, главное, откуда есть только один выход, – бригаденфюрер показал пальцем вверх, – в небо вместе с дымом через трубу крематория! А Крым будет только немецким!

2

Сталина Каранель вышла на Исторический бульвар.

У нее было несколько часов свободного времени, и ей захотелось походить по улицам родного города. Она почти всю зиму пробыла в Балаклаве, в Генуэзской крепости, на передовом рубеже, со своим зенитным пулеметом, вместе с моряками и пограничниками полка Рубцова, которые не отступили ни на шаг, выдержав и отразив два отчаянно-яростных штурма гитлеровцев. Вчера в полку был торжественный день. На площади, мощенной камнем, внутри старинной крепости выстроились бойцы полка, не занятые на передовой и специально вызванные из окопов. Генерал-майор Новиков вместе с бригадным комиссаром Хацкевичем, в присутствии командира полка и его комиссара, вручал ордена и медали бойцам, отличившимся в боях. Среди награжденных был Костя Чернышов, ему вручили орден Красной Звезды, а Сталине Каранель медаль «За отвагу», ей присвоили звание старший сержант и специально доставленный новенький комплект форменной одежды. Некоторым из награжденных, в том числе и старшему сержанту Каранель, вручили увольнительные на поездку в Севастополь.

Сталина узнавала и не узнавала улицы, особенно в центре Севастополя. Город заливало весеннее солнце, было почти по-летнему тепло. Сквозь развалины домов и между уцелевшими зданиями ослепительно искрилась голубизна бухты, призывно кричали чайки, беспечно рисуя на синем небе бесконечные зигзаги. А в ее душе накапливалась горечь обиды и тоска от потерь, гнев от совершенной нелепости, жестокости и подлости врага, бомбившего жилые кварталы. Как прекрасны были эти улицы с буйной зеленью и белыми домами с красными черепичными крышами прошлой весной! Развалин много, пугающе много. Уныло стоят почерневшие многоэтажные каменные коробки, мрачно торчат, опаленные огнем, полуразрушенные стены с пустыми проемами окон. Особенно сильно пострадали улицы, которые обращены к морю, самые красивые.

В Матросском саду Сталина обошла зенитную установку, улыбнулась знакомой скульптуре физкультурницы с веслом, которая стояла все также на одной ноге, а вместо второй – металлический стержень, и направилась к аллее знатных людей Севастополя. Хотелось увидеть портрет Алеши Громова. Увидеть его улыбку. Мысленно поговорить с ним. Но его портрета уже не было. Вместо старых довоенных портретов на аллее появились новые, крупные фотографии лучших героических защитников Севастополя – пехотинцев, моряков, артиллеристов, летчиков, разведчиков… Сталина грустно вздохнула и не спеша пошла к выходу.

Возле Матросского сада, на углу улицы, еще недавно стояло старинное здание из белого камня с большими окнами и вывеской «Аптека». Возле него она июньской ночью, после веселого весеннего бала, счастливая и радостная, вместе с Алешей встретила первые минуты войны. Услышала тревожные и властные гудки первой воздушной тревоги, увидела, как Севастополь мгновенно погрузился в темноту, как гулко загремели выстрелы зениток и раздались первые, словно раскаты грома, взрывы немецких бомб… Она и сейчас помнит, как у нее взволнованно-тревожно забилось сердце, как прижалась к любимому:

– Алеша!.. Неужели… война?..

Нет больше красивого белого здания аптеки, а на том месте лишь наспех засыпанная огромная воронка и огражденная фанерными щитами груда развалин. Как нет и ее родного дома, уцелела лишь фасадная стена, которая уныло стоит, увитая зеленью дикого винограда…

В бухте, почти у самого берега, из воды торчат покосившиеся мачты затонувшего крейсера «Червона Украина». Над ними кружилась крикливая стая белых чаек, охотясь за рыбками. Птицы взлетали и садились на мачты. Нет и крейсера «Червона Украина», на котором служил ее Алеша, старшина первой статьи Алексей Громов. Тоскливо защемило под сердцем. А где теперь Алеша? Жив ли? От него ни слуху ни духу… Ни весточки, ни письмеца. Белые крылья чаек, как бумажные листочки недошедших писем, кружились над затонувшем крейсером. Надежда на скорую встречу рухнула еще в конце января, когда услышала горькую новость, что наши войска оставили Феодосию…

Где-то неподалеку горели дома – следы недавней бомбежки, тяжелые черные пакли дыма грязными сгустками низко висели над городом и никак не хотели смешиваться с синевой весеннего неба. Шесть месяцев обороны и война наложили свой мрачный отпечаток на город. Каким-то чудом уцелели зеленые массивы Приморского и Исторического бульваров, но и они выглядели как прежде лишь издалека. Стволы деревьев были покорежены осколками снарядов и авиационных бомб, у многих деревьев верхушки сбиты, ветки грубо обрублены.

На крутом зеленом склоне Исторического бульвара, увенчанном зданием Панорамы первой обороны, появилась надпись, которая сразу, еще издали, привлекла ее внимание. Надпись была выложена огромными трехметровыми буквами из плит белого инкерманского камня:

«СЕВАСТОПОЛЬ БЫЛ, ЕСТЬ И БУДЕТ СОВЕТСКИМ!»

Сталина прочла надпись, отмечая каждую букву несколько раз. Невольно улыбнулась. Необычно крупные белые буквы ярко светлели на зеленом фоне молодой травы, они были видны издалека, различались с Корабельной стороны и Северной. А с неба лозунг, наверное, выглядел особенно броско. Немецкие летчики не раз специально бомбили склон бульвара, но стереть надпись не смогли, а поврежденные буквы каждый раз восстанавливали, и новые плитки камня выделялись более светлыми пятнами. Это был не просто лозунг осажденной крепости, а гордый вызов, выражавший общую уверенность в своих силах и твердое убеждение в окончательной победе.

На площади у здания Панорамы девушки и молодые женщины из создаваемых новых отрядов самообороны учились ходить строем, а в стороне, у памятника Тотлебену, другая группа отрабатывала тушение зажигательных бомб.

Сталина Каранель направилась в сторону Инкерманских штолен навестить бабу Ханну, единственную живую душу, близкую и родную, которая осталась у нее на этом свете. Бодрая, суетливая не по годам баба Ханна, всегда заботившаяся о других, а не о себе. Как она там, в штольне? Отец Сталины, Юлий Марк Каранель, старпом, погиб в первые дни войны на крейсере «Москва», о матери она уже давно, более десяти лет, не имеет никаких известий… От бабушки изредка приходили записки, в них она коротко сообщала внучке, что жива и здорова, что в штольне Инкермана «успешно трудится ее цех старушек». Еще она прислала Сталине и ее «боевым товарищам» в Балаклаву две дюжины теплых шерстяных носок и варежек, которые так выручали в зимние холода.

3

Большие воротам в штольню были закрыты.

Сталина, предъявив документы, прошла в маленькую железную дверь и сразу очутилась в ином мире, в душной темноте. После яркого солнца глаза ее никак не хотели привыкать к тяжелому сырому полумраку подземелья. Лампочки горели вполнакала. В горле запершило, и губы сразу ощутили привкус растворенной в воздухе мельчайшей пыли известняка. Со всех сторон, из глубины штольни доносился гул работавших моторов и станков и дробный, как пулеметные очереди, стук отбойных молотков.

Штольня – огромные тоннели, высеченные в скале, – жила свой напряженной жизнью. Казалось, весь город перебрался сюда, спасаясь от обстрелов и бомбежек. Сталина не была здесь почти полгода. В глаза бросились разительные перемены. Куда-то исчез, испарился бодрый, уверенный дух атмосферы. Сотни людей – исхудалых, бледных, истощенных, которые месяцами не видели солнечного света, – были заняты своим постоянным делом. Сосредоточенные, хмурые лица. Одни работали у станков, другие на тележках везли готовую продукцию, третьи спали тут же, примостившись у рядов выточенных, тускло поблескивавших корпусов снарядов и мин.

– Вам куда?

Женщина в военной форме, с повязанной платком головой, из-под которого выбивались пряди седых волос, а за плечами винтовка, преградила путь.

– Мне на Корабельную улицу, – и Сталина объяснила ей, куда и к кому идет.

– Шагай прямо, – пояснила дежурная из охраны, – через полсотни метров будет поворот налево, там дежурная тебе покажет, как выйти на Корабельную.

Сталина Каранель пошла в глубь штольни. В ней было многолюдно, но каждый был занят своим делом, и на нее никто не обращал внимания. Ее обгоняли тележки, на которых торопливо везли какие-то металлические заготовки, отлитые болванки, еще пышущие теплом, двигались тележки с готовой продукцией, громоздились деревянные ящики с гранатами, минами, снарядами.

Навстречу ей шел военный моряк, невысокого роста, в роговых очках, а на груди, как бинокль, свисал фотоаппарат. Он как-то странно посмотрел на Сталину и, пройдя пару шагов, остановился.

– Товарищ старший сержант, вас можно на минутку?

– Слушаю! – Сталина оглянулась.

– Простите, если я не ошибаюсь, вы Сталина Каранель?

– Я Сталина Каранель, – ответила она, продолжая идти вперед.

– Нет, я серьезно! Вы чемпионка Севастополя по гимнастике?

– Не чемпионка, а призер, второе место!

– Но вас засудили! За упражнения на бревне! Я все видел! И заснял! – быстро говорил моряк в очках. – Простите, забыл представиться: Даниил Кроткий, фотокорреспондент газеты «Красный Черноморец». Это мои снимки были в газете о том последнем чемпионате Севастополя по спортивной гимнастике. Вы, как птица, в подскоке на бревне и с букетом цветов среди поклонников!

– Как давно это было! – улыбнулась и вздохнула Сталина.

– И будет еще! Обязательно!

Фотокорреспондент, узнав о том, что Сталина прибыла из Балаклавы, из полка Рубцова, вцепился в нее, как говорят, железными когтями и уговорил заглянуть к ним, в редакцию газеты.

– Мы располагаемся тут рядом, за первым поворотом!

Редакция «Красного Черноморца» отделялась от производственного цеха промышленного комбината невысокой фанерной перегородкой. По ту сторону перегородки гудели станки, лязгал металл, а по эту – делали очередной номер газеты: наборщики, склонившись над кассами, вручную, по буквам, набирали статью, верстальщик макетировал полосы. На столах, сколоченных из ящиков, разложив мокрые оттиски, двое журналистов вычитывали материалы, тут же что-то сокращали или вносили поправки, а еще двое сидели на полу и, поджав ноги, оперевшись спиной о перегородку, писали.

– Ребята, золотые перья Черноморья, прошу минуту внимания! На летучке нас корили, что давно не было материала из Балаклавы, из полка Рубцова. Сама судьба улыбается нам! – голос у Даниила Кроткого был звучный. – Представляю нашу гостью – королеву Генуэзской крепости, мастера зенитного огня и лучшую гимнастку Севастополя, старшего сержанта Сталину Каранель, сегодня награжденную медалью «За отвагу»!

Журналисты долго не отпускали Сталину. На столе появился закопченный чайник, стаканы, сахар, конфеты, печенье. Ей вручили плитку немецкого шоколада. И расспрашивали, расспрашивали, засыпали вопросами. Их интересовало все – от героических поступков до обыденных мелочей фронтового быта. И еще Сталина рассказала о своей замечательной бабушке, которая организовала «цех бабушек», и что они, почти столетние женщины, трудятся на оборону, из ничего, из отходов вяжут носки и перчатки фронтовикам. Даниил Кроткий, не теряя времени, ходил вокруг и щелкал фотоаппаратом.

– А снимки мне подарите? – спросила Сталина, уставшая от расспросов.

– Обязательно! – пообещал Кроткий.

Фотокорреспондент, получив разрешение главного редактора, отправился вместе со Сталиной в даль штольни, на Карантинную улицу, чтобы заснять встречу внучки с бабушкой.

– Слышите, как трещат отбойные молотки? – спросил Кроткий, шагая рядом.

– Расширяют штольню?

– Нет, пробивают второй тоннель сквозь скалу, – пояснил Кроткий. – Если прорвутся немцы, тогда старый выход окажется под пушечным ударом прямой наводки.

– Запасной выход?

– И заодно улучшат вентиляцию, – уточнил фотокорреспондент.

Бабушки Ханны на месте не оказалось. В ее «квартире» разместилась другая семья. На бабушкиной кровати, накинув на плечи бабушкин плед, сидела старая седая женщина и держала на коленях малого ребенка.

– А? Что? Мои все на работе, – старуха была глуховата. – Какая баба Ханна? Дык ее нету! В прошлую неделю нас поселили. А где Ханна? Дык она пошла до своего дома и прямо под бомбу попала… Сказали, что ничего не осталось, ни Ханны, ни дома…А мы что? Нас комендант сюда поселил, у нас тож дом сгорел полностью.

Сталина несколько минут стояла, смотрела перед собой затуманенными глазами, потом закрыла лицо ладошками и, обессиленная, прислонившись плечом к перегородке, беззвучно зарыдала…

Даниил Кроткий стоял молча и впервые не решился поднять и навести объектив своего аппарата.

Глава четырнадцатая

1

Эрих фон Манштейн готовил свою армию к третьему штурму Севастополя. Накапливал силы. Из Германии поступило пополнение, боевая техника, мощная артиллерия и новейшие донные мины. Ими Манштейн намеревался закупорить входы и выходы из бухт Севастополя, лишить город поддержки с моря.

Манштейн не спешил. Тщательно взвешивал все «за» и «против». Учел промахи прошлых неудач. На этот раз его положение осложнялось еще и тем, что у него за спиной, на Керченском полуострове, находились три русских армии. Долго топтаться на Ак-Монайских позициях они не будут. Как показала воздушная разведка и подтвердила наземная, через Керченский пролив перебрасываются новые воинские части, артиллерия и танки, в том числе и тяжелые танки КВ.

Командующий 11‑й армией, поколдовав над оперативными картами, взвесив все «за» и «против», все яснее понимал, что на два фронта его дивизиям долго не продержатся. Вывод один – надо рисковать! Атаковать самому. Но в какую сторону? В каком направлении? Если снова на Севастополь, то дивизии, если сразу не сомнут оборону, могут надолго увязнуть в тяжелых боях, а русские, прорвав оборону на Керченском полуострове, выйдут в тылы, ударят в спину…

Выход напрашивался само собой – атаковать первому, атаковать там, где его не ждут, на Ак-Монае! Соотношение сил в Восточном Крыму не в его пользу, особенно по танкам, и русские в своих штабах не сразу поверят в серьезность его намерений, скорее всего, сочтут его наступление лишь отвлекающим маневром перед штурмом Севастополя. Манштейн мысленно улыбнулся: «Я бы тоже так подумал!» И все больше и больше убеждался в правильности выбранного направления. Сконцентрировав силы в один кулак, можно внезапно, сильно и резко ударить! Наступать с выходом на Керчь и сбросить русские армии с Керченского полуострова, как он это сделал осенью прошлого года. А потом, развязав себе руки, не теряя времени, уже взяться за Севастополь.

Но для этого, размышлял Манштейн, необходимо отвлечь внимание русских генералов, сделать так, чтобы они поверили – главный удар направлен на Севастополь, а не на Керчь. Как это сделать, чтобы было убедительно? Лишних, свободных полков, не только дивизий, у него под рукой нет. В резерве почти ничего. Надо обходиться своими силами. Поддержка будет лишь с одной стороны, это авиация. Барон фон Рихтгофен, командир 8‑го авиационного корпуса, уже доказал это на деле. Его ассы сыграли решающую роль в ликвидации феодосийского десанта и взятии древнего города. Но на этот раз для серьезной отвлекающей операции одной авиации явно недостаточно. Нужны более веские аргументы. Не отводя взгляда от карты Керченского полуострова, вслух произнес:

– Нужны веские аргументы!

В кабинет, закрыв за собой дверь, тихо вошел его адъютант Шпехт.

– Господин генерал, к вам полковник Веллер!

– Приглашай!

Начальник штаба пришел с предложением. В районе Бахчисарая сосредоточена сверхтяжелая артиллерия, в том числе совершенно новая, секретная, прибывшая недавно из Германии. Подготовительные работы по оборудованию боевых позиций закончены, и можно начинать испытания.

– Начальник артиллерии армии ждет на месте, – сказал Веллер. – Цели в Севастополе, по которым ударят первые сверхтяжелые снаряды, определены!

Манштейн задумчиво посмотрел на полковника и улыбнулся. Судьба благоволит ему. Артиллерия! Вот он, убедительный, веский аргумент, в который русские поверят! И коротко произнес:

– Едем!

2

Наряду со старым, но грозным артиллерийским оружием, из Германии под Севастополь были доставлены и две сверхсекретные новинки. Манштейн сразу обратил на них свое внимание.

Полковник Фогель, начальник артиллерии армии, средних лет, высокий и прямой, как шомпол, затянутый в мундир, на груди поблескивали ордена, давал пояснения.

– Самоходные мортиры фирмы «Рейнметалл», названные «Карлом» в честь генерала Карла Беккера. Каждая мортира имеет еще и свое персональное имя. Перед вами установка «Один», а дальше стоит «Тор».

Самоходная мортира на гусеничном ходу впечатляла своей массивностью. Манштейн дважды обошел ее. Он хорошо разбирался в танках и самоходных орудиях. Но мортира была особенной. Таких он еще не видел. На огромном танке установлено короткоствольное орудие, в жерло которого может влезть человек.

– Диаметр ствола – 60 сантиметров, – пояснял полковник Фогель, – угол возвышения ствола составляет 70 градусов, что позволяет вести огонь с закрытых позиций, недосягаемых для артиллерийского огня противника. Вес самоходки более ста тонн, она имеет легкое бронирование, максимальную скорость передвижения 10 километров в час.

– Снаряды? – спросил начальник штаба.

– В боекомплект входят тяжелый и легкий бетонобойные снаряды весом 2170 и 1700 килограммов каждый.

– Скорострельность? – спросил Манштейн.

– Для такого класса скорострельность высокая. Один выстрел за пять-шесть минут, – пояснил Фогель и добавил, что артиллеристы готовы начать испытание мортир в боевой обстановке, вести огонь по Севастополю, и ждут только приказа командующего армией.

– Приказ будет! – заверил Манштейн, усаживаясь в машину.

Следующая остановка на полустанке Шакул, в семи километрах к северу от станции Бахчисарай.

Железнодорожные пути, с которых артиллерийские установки поведут огонь по Севастополю, располагались в односторонней выемке холма с западным крутым откосом, высотой почти в десять метров. С восточной стороны пути были закрыты вертикальными и горизонтальными маскировочными сетями и масками, что надежно укрывало крупные артиллерийские установки от наземной и воздушной разведки.

– Из рейха прибыли три железнодорожных установки типа «Бруно», точнее, «Короткий Бруно», «Длинный Бруно» и «Тяжелый Бруно», – давал пояснения полковник Фогель, – каждая установка на самостоятельной железнодорожной платформе.

Установки «Бруно» внешне имели вид бронепоездов. Весь состав одет в бронированные листы. Впереди и позади состава находились платформы с зенитными автоматами, рельсами специальными и разборными кругами. В середине состава – тепловоз, артиллерийская установка и снарядный вагон-погреб.

– «Короткий Бруно» стреляет фугасными снарядами, каждый весом в 240 килограммов, – пояснял начальник артиллерии армии. – А «Длинный Бруно» и «Тяжелый Бруно» более тяжелыми снарядами, весом по 284 килограмма каждый, фугасными и осколочно-фугасными. Все три установки предназначены для поражения крупных оборонительных сооружений.

– Дальность? – спросил Манштейн.

– «Короткий Бруно» поражает цель на дальность в 30 километров, а «Длинный Бруно» и «Тяжелый Бруно» на дальность в 37 километров.

– Калибр?

– Двести восемьдесят миллиметров.

– А что за круги? – задал вопрос начальник штаба Веллер.

– С железнодорожного пути артиллерийская установка имеет угол горизонтального обстрела всего в один градус, но с помощью специального круга она может поворачиваться вокруг себя на все 360 градусов, – пояснил Фогель и доложил: – Все три установки готовы начать обстрел Севастополя. Цели для каждой определены.

– Прекрасно, полковник! – похвалил Манштейн и спросил: – А как «Дора»?

– Полным ходом идет подготовка! – отчеканил Фогель. – Опережаем установленный срок!

– Проверим!

Со станции Шакул командующий и его сопровождение на машинах направились на другой секретный артиллерийский объект, который расположен в двух километрах к югу от железнодорожной станции Бахчисарай.

В начале февраля начальник Генерального штаба Сухопутных войск генерал Гальдер сообщил Манштейну, что им отдан приказ отправить самую большую в мире пушку «Дора» в Крым и передать ее в распоряжение командующего 11‑й армии.

Еще в 1936 году, при посещении завода Круппа, Гитлер потребовал у руководства фирмы создать сверхмощную артиллерийскую систему для борьбы с долговременными сооружениями французской линии Мажино и бельгийскими фортами. Орудие должно обладать углом вертикального наведения в 65 градусов, максимальной дальнобойностью 40–45 километров, а проникающая способность снаряда должна пробивать броню толщиной в один метр, железобетон – в семь метров, твердый грунт – в тридцать метров.

Конструкторская группа фирмы Круппа, выполняя указание Гитлера, разработала проект и воплотила его в жизнь. Была создана самая мощная в истории человечества пушка, которую назвали «Дора» в честь жены главного конструктора. Затвор гигантского орудия клиновый, заряжение раздельно – гильзовое. Длина ствола 32 метра, диаметр – 80 сантиметров. Вес снаряда – семь тонн! В боевом положении длина артиллерийской установки 43 метра, ширина – 7 метров, высота – 11,6 метра. Полный вес – 1350 тонн.

Гигантское орудие было установлено на железнодорожной платформе, но стрелять могло только со специального сдвоенного железнодорожного пути. Для этого монтировался огромный транспортер на 40 осях и 80 колесах, по 40 колес на колее сдвоенного пути. Для оборудования огневой позиции требовался участок земли длиной в четыре с половиной километра. Обслуживал орудие специальный артиллерийский дивизион в составе 250 человек.

«Дору» в разобранном виде и специальный артдивизион обслуги на пяти эшелонах с побережья Балтийского моря доставили в Крым. Позиция была выбрана в 25‑ти километрах от боевых рубежей Севастопольской обороны, у совершенно голого холма между речкой Чурук-Су и железной дорогой Бахчисарай – Севастополь. Ни скальных укрытий, ни хотя бы малого леска.

На работу по сооружению боевой позиции были привлечены шестьсот военных строителей немецких железнодорожных войск, тысяча рабочих «Трудфронта» организации «Тодт», полторы тысячи местных жителей и три тысячи военнопленных. Для сохранения секретности, местные жители и военнопленные по окончании сооружения боевых позиций были увезены в Германию, в концлагеря особого режима.

– Работы велись круглосуточно, – пояснял полковник Фогель. – Уже вскрыты, как видите, продольные выемки глубиной в десять метров и шириной в двести метров. Восточнее холма до станции Бахчисарай проложена железнодорожная ветка, западнее холма уложены специальные «усы», которые обеспечат угол горизонтального обстрела в 45 градусов.

– Что осталось сделать? – спросил Манштейн.

– Немного. Сейчас на участке подвоза артиллерийской системы сюда, к боевой позиции, и непосредственно к ней, заканчивают укладку двух– и трехколейных рельсовых путей. Они предназначены для перемещения монтажных кранов, а во время самой стрельбы для параллельного размещения двух транспортно-заряжающих вагонов со снарядами и зарядами. Цели определены. Вычислительные группы в составе батареи производят все необходимые расчеты для стрельбы, а взвод артиллерийских наблюдателей будет использовать, наряду с традиционными средствами, еще и новейшую инфракрасную технику.

– Какие снаряды доставлены?

– Двух типов. Бронебойные снаряды весом в семь тонн, а фугасные – в пять тонн. Как показали испытания, проведенные на полигоне в Рюгенвальде, дальность стрельбы составила сорок восемь километров! В мире нет орудий, которые стреляли бы так далеко! А сила снарядов! Бронебойные снаряды пробивают броню толщиной в один метр, железобетонные укрепления до восьми метров, твердый грунт до тридцати двух метров, – и Фогель хвастливо, с нескрываемой гордостью заключил: – В Севастополе нет долговременных огневых точек, которые смогут устоять и выдержать удар наших снарядов!

– Безопасность позиции?

– Безопасность боевой позиции обеспечивает двухъярусная маскировка и постоянное, днем и ночью, в любую погоду патрулирование звена истребителей. Рядом с позицией построили специальную батарею для 88‑миллиметровых зенитных орудий и установили батарею 20‑миллиметровых зенитных автоматов. Кроме того, «Дору» обслуживает дивизион дымной маскировки, две румынские пехотные роты охраны, взвод служебных собак и специальная моторизованная команда полевой жандармерии.

Боевую деятельность мощнейшей в мире артиллерийской установки, как сообщил Фогель, обеспечивали более четырех тысяч военнослужащих.

– Ни одна мышь сюда носа не сунет! – заверил полковник. – Наши оккупационные власти и гестапо взяли весь район под непосредственный контроль; на десятки километров вокруг вся территория объявлена строго запретной зоной со всеми вытекающими из этого приказа последствиями.

Манштейн остался доволен результатами инспекторской поездки.

«Артиллерия сыграет главную роль в предстоящем военном спектакле! Так всегда начинались наши предыдущие штурмы, русские поверят в наши намерения!» – думал он. Однако сверхмощную пушку «Дора» он прибережет и использует ее как козырную карту только тогда, когда начнется настоящий штурм Севастополя!..

3

– Лара, я помыла посуду!

– Не Лара, а Лархен! – поправила Лара. – Мы же договорились, как будем называть друг друга?

– Лархен, я помыла посуду, вытерла и поставила на полку в шкаф.

– Молодец, Хильда! – похвалила Лара и добавила: – По-немецки я не Лара, а Лархен, а ты не Халида, а Хильда!

– Мне сразу трудно привыкнуть.

– Ничего страшного, Хильда, постепенно привыкнешь. Я же привыкла!

– Ты большая!

– И ты не маленькая, все понимаешь, – и с улыбкой спросила: – Тебе у меня нравится?

– Ага, Лархен!

– Выходит, немкой быть лучше, чем крымчаком?

– Ага, Лархен, только… только…, – Халида зашмыгала носом, – папу и маму жалко…

– Успокойся, деточка, успокойся! И мне мою маму жалко, и папу жалко. Ты же знаешь, что моя мама попала под бомбы. И папы у меня нет. Ни папы, ни мамы, как и у тебя. Выходит, мы с тобой одинаковые. Ты – моя двоюродная сестра!

– Ага, Лархен, двоюродная сестра… Только ты настоящая немка, а я нет.

– Ты тоже будешь настоящая! – ласково заверила ее Лара. – Только надо тебе быть умницей и немного подрасти!

Леонара Шнайдер теперь жила не одна, кончилось ее тоскливое одиночество. У нее появилась двоюродная сестра, восьмилетняя Халида, которую она недавно приютила в своем доме.

В ту ночь, когда татарин Султан Османов увел Рудольфа, она до рассвета не смогла сомкнуть глаз. Переживала. Появился новый страх. Раньше боялась, что разоблачат Рудольфа, кто-нибудь узнает и выдаст властям, что у нее в доме скрывается немецкий офицер, тогда достанется ему и ей несдобровать. А теперь она волновалась за судьбу самого Рудольфа. Какой-никакой, а все же родственник. Лара за эти короткие две недели привыкла к нему.

Через неделю после той ночи, под вечер появился почтительный бородач Османов.

– Не волнуйся, дочка. Слава Аллаху, твой брат у своих, – сказал он и, передавая ей небольшой пакет, почтительно добавил: – Он теперь там большой начальник стал!

После ухода Османова, Лара вскрыла пакет, в нем обнаружила записку от Рудольфа и деньги: русские рубли, красные тридцатки, зеленные немецкие марки. В записке, написанной на немецком языке, Рудольф сообщал, что его приветливо принял сам командующий, что у него все хорошо, что он никогда не забудет свою кузину, которая совершила подвиг, спасла ему жизнь, что он у нее в долгу и вечно будет ей благодарен.

Деньги были кстати. У нее их почти не было, она носила на рынок мамины и папины вещи, продавала их и тем жила. В Феодосии, как и во всем Крыму, ходили советские и немецкие деньги. Курс валют зависел напрямую от положения на фронтах. Наступала Красная армия, и сразу повышалась ценность рублей, наступали немцы – выше котировались марки.

Алексей Громов зашел к ней еще раз. Вместе с Сагитом принесли много продуктов: банки мясной тушенки, пакеты с макаронами, рисом, пшеном, гречкой, несколько пачек чая, сахар, печенье, конфеты и бутыль подсолнечного масла. Но побыли недолго, куда-то спешили.

– Жди в гости через пару дней! – пообещал Алексей.

Но больше он не появлялся.

К ночным выстрелам и бомбежкам она привыкла. А утром, выглянув в окно, с удивлением обнаружила, что по улице уверенно идут немецкие солдаты. Десантные войска, с шумом и громом заняв Феодосию, оставили ее тихо и почти без боев. И Лара поняла, что Алеша к ней уже не придет. И она не знает, где он и что с ним… Остались только одни воспоминания о коротких встречах. Ей стало грустно и тоскливо, и она остро почувствовала свое полное одиночество в этом беспокойном и переменчивом мире.

Потянулись однообразно-скучные дни и недели. Лара почти не выходила из дому. В Феодосии снова разместились немецкие и румынские войска, батальон крымских татар. В городе опять начались аресты и расправы, на этот раз над теми, кто помогал и содействовал десантникам. Во многих домах были расквартированы немецкие и румынские солдаты. Но в дом художника Шнайдера, по указанию из штаба Манштейна, никого не поселяли. Леонара догадывалась, что это постарался Рудольф, пользуясь своим положением при штабе, и была ему признательна.

В Феодосии, как по всему Восточному Крыму, наступила весна. Засияло улыбчивое солнце, зацвели фруктовые деревья.

– Тетя Лара! Тетя Лара!

Леонара возвращалась домой с базара, где купила полкило баранины, немного овощей, пучок петрушки и пару свежих, теплых, недавно испеченных лепешек.

– Тетя Лара!..

Она оглянулась. Перед ней стояла исхудавшая девочка лет восьми, закутанная в какое-то тряпье, заменявшее ей одежду. На истощенном личике выделялись крупные, как маслины, черные глаза, в которых застыл страх и мольба.

– Тетя Лара! – повторила девочка и голос ее дрогнул. – Пожалуста…. Дайте кусочек хлеба…. Хоть малюсенький! Я два дня ничего не ела…

Девочка беззвучно заплакала. На ее глаза навернулись крупные слезинки, они побежали по впалым грязным щекам, оставляя неровный влажный след.

Леонара отломила кусок лепешки. Девочка, всхлипывая и шмыгая носом, жадно вцепилась в него зубами.

– Откуда ты меня знаешь? – спросила Леонара.

– Вы учились с моей сестрой… Эльвирой!.. Приходили к нам домой…

Леонара хорошо знала Эльвиру, скромную и застенчивую девочку, которая доставляла ей немало хлопот. В девятом классе Леонара, выполняя комсомольское поручение, была пионерской вожатой в пятом «В» классе, в котором и училась Эльвира Хасидова. Та часто пропускала занятия по субботам. В то время вся Советская страна жила по-новому, не признавала «старые буржуазно-религиозные недели», а дни исчислялись коммунистическими шестидневками – пять дней рабочих, шестой – выходной. Суббота могла выпасть на любой день шестидневки. Естественно, пионервожатая ходила домой к своей пионерке, выясняя причину пропуска занятий. И там Леонара впервые узнала о том, что Хасидовы – не татары, а крымчаки, крымские евреи, и они соблюдают «по обычаю своих предков правило субботы» и в субботу не трудятся до самого вечера.

– А где сейчас Эльвира?

– Ее нету. Немцы застрелили…

– Когда? – удивленно спросила Леонара.

– Недавно. Когда снова пришли в Феодосию.. – шмыгая носом, равнодушным голосом, как о чем-то обыденном, поведала девочка, продолжая торопливо жевать. – И папу, и маму, тетю Раву и дедушку тоже… Всех крымчаков, родственников наших. Я спряталась! Я осталась одна. А в нашем доме теперь живут румынские солдаты. Один смешной такой, рыжий, на скрипке играет. На папиной скрипке, которая висела на стене и мне не разрешали ее трогать.

– Как тебя звать?

– Халида, – ответила девочка, доедая кусок лепешки.

Леонара отломила новый край лепешки, протянула ей.

– Тебя румыны не обижают?

– А я в доме не живу, меня не пускают. Я в маленьком домике с Бульдой.

– Какая Бульда? Родственница твоя?

– Не, не родственница! Бульда – это собака наша. Я в ее домике жила, она меня грела, – рассказывала Халида, уплетая лепешку. – Бульда добрая! Она у нас давно, когда она была маленькой, я с ней хлебом и колбасой делилась. А потом учила ее. Брошу кусочек колбасы вверх, и Бульда ловила на лету! Бульда умная была и меня любила. Когда румыны бросали ей куски хлеба или кости, она давала мне погрызть мягкие косточки. А позавчера пришли два немца к румынам в гости. Бульда на них зарычала, залаяла, они и застрелили ее… Теперь у меня никого нету….

Леонара слушала Халиду, и решение пришло само собой.

– Пойдем ко мне, Халида!

– Хорошо, тетя Лара, – согласилась Халида и доверчиво улыбнулась, размазывая кулаком слезы.

На заборе ветер трепал остатки серой бумаги, на которой еще сохранились слова приказа: «Всем евреям и крымчакам явиться на Сенную площадь…»

4

Ночь выдалась темная и теплая. Ничего не было видно даже на расстоянии протянутой руки. Лишь на небе, усеянном звездами, казалось, было несколько светлее, чем на земле. Просторная степь с редкими перелесками и пологими горбатыми холмами, крутыми оврагами жила своей извечной ночной жизнью, дышала ароматом степных трав и спокойной уверенностью бесконечности существования, словно никакой войны и не было. Но она была и заявляла о своем присутствии посторонними, чуждыми степи, запахами и звуками: где-то далеко в степи, за краем невидимого горизонта, изредка вспыхивали и вырисовывались на небе светлыми линиями взлетавшие ракеты, доносился гул, похожий на далекие раскаты грома, – там, на передовой, вела редкий огонь артиллерия.

Группа Сереброва, растянувшись цепочкой, бесшумно двигалась в темноте.

– Внимание! – подал знак Алексей Громов, шедший первым.

Разведчики остановились.

Впереди из-за большого крутого холма, который встал на их пути, приглушенно доносились звуки. Слышались удары железа о железо. Обостренный слух улавливал человеческие голоса и звуки губной гармоники.

– Вперед! – Серебров подал Алексею сигнал, который означал: разведать обстановку впереди.

Громов исчез в темноте.

Взобравшись на холм, он примостился у большого камня и сверху увидел в просторной ложбине у перелеска многочисленные костры. Оттуда явственно доносились голоса, приглушенный рокот моторов и удары молотков по железу. Отблески пламени костров отсвечивались на металлических корпусах. Было ясно, что у костров танкисты.

Алексей, соблюдая предосторожности, спустился в ложбину. Прячась за валунами и редкими кустами, он бесшумно приблизился к немецким танкистам, расположившимся на ночлег. Прислушался к их разговору и из отдельных слов и фраз понял, что танковую часть перебрасывают на этот участок Керченского фронта из-под Мелитополя. Пополз дальше. Стал считать танки и автомашины. Насчитал два десятка боевых машин, два тягача и пять грузовиков.

– В ложбине за холмом расположились на ночлег танкисты, – тихим голосом доложил Громов командиру. – Их перебрасывают из-под Мелитополя на Керченский фронт. Один танк находится чуть в стороне от других, видать, головной.

– Твое предложение? – спросил шепотом Серебров.

– Из танка доносились голоса, – уточнил Громов. – Попробуем взять «языка».

– Дело, – одобрил Серебров.

Бесшумно преодолев холм, разведчики спустились в ложбину, стали подбираться к одинокому танку. Его темный силуэт вырисовывался на фоне неба.

– Средний, Т-3, – определил Юрченко.

Пару недель назад Семен Юрченко вернулся из Новороссийска, досрочно выписавшись из военного госпиталя.

– Тс! – предостерег Сагитт Курбанов.

Разведчики затаились. От ближнего костра к танку шел немец. Не дойдя до боевой машины, он остановился у ближнего куста, справил малую нужду и повернул обратно.

– Вперед! – подал сигнал Серебров.

Разведчики проползли еще несколько метров.

– Кажись, двое, болтают о чем-то, – шепотом произнес Артавкин.

Серебров жестом указал на Громова и Курбанова.

– Оба к танку, берете живьем, – Серебров распределил роли, – я следом за вами, а Юрченко и Артавкин прикрывают. В случае чего, отходим к холму.

Люк танка был открыт, внутри горел свет.

Алексей проворно взобрался на броню, Сагитт следом за ним. Алексей, с гранатой в одной руке и автоматом другой, приподнялся над люком и властно выдохнул громким шепотом:

– Хенде хох!

К его удивлению, на его команду никто не среагировал. Разговор внутри танка продолжался в том же спокойном тоне. «Нализались, гады, вонючего шнапса и ничего не слышат», – зло подумал Громов и снова, уже громче повторил команду:

– Хенде хох!

Никакого результата.

Прислушавшись к разговору, Громов усмехнулся. Надо же так промахнуться! В танке работала… невыключенная рация!

Алексей Громов заглянул в люк. На сиденьи лежала кожаная сумка. Алексей попытался ее достать, но не смог дотянуться рукой. Тогда он решился полезть внутрь танка.

– Подстрахуй, – подал сигнал Сагитту.

Тот молча, с автоматом наготове, занял позицию у люка.

Громов полез внутрь. Танк оказался пустым. Танкисты, видимо, уставшие после длительного марша, отдыхали и расположились на ночлег у костра под открытым небом. Громов облазил весь танк. Кроме кожаной сумки обнаружил китель с витыми офицерскими погонами, «парабеллум» в кобуре и еще одну сумку. В обеих сумках какие-то бумаги и документы. В одной – плотный пакет, запечатанный сургучом по углам. Алексей примерил китель, он был ему почти впору, даже слегка свободен. «Крупный фашист», – подумал Алексей, проверяя карманы. В них – личные документы, бумажник с марками, письма, фотографии.

Алексей обе сумки и пистолет передал Сагитту, сам вылез из танка.

Разведчики, соблюдая предосторожность, отошли от танка.

– Важные документы, – оценил Серебров.

– А с танком как быть? – шепотом спросил Артавкин. – Может, подорвать?

Со стороны лагеря немцев ничего подозрительно не было слышно. Все также доносился стук молотков по металлу, приглушенный рокот прогреваемых моторов, а после ужина и принятого спиртного голоса танкистов стали громкими. Кто-то напевал песню, слаженно играли две губные гармоники.

У Вадима Сереброва возник дерзкий план.

– Хватит топать пешим ходом, – шепотом сказал он. – Берем танк! Семен, ты давно не управлял немецкой машиной?

– Справлюсь! – ответил Юрченко. – Лишь бы горючее было!

Разведчики бесшумно приблизились к танку. Юрченко и Артавкин забрались в него. Проверили управление.

– Порядок, командир!

Юрченко запустил двигатель. Мотор зарокотал ровно, уверенно, и броневая махина привычно мелко задрожала.

– Атанда! – подал сигнал Сагитт.

Со стороны лагеря к танку торопливо бежали два немца, их темные силуэты высвечивались на фоне костра.

Алексей и Сагитт одновременно пальнули из автоматов по танкистам короткими очередями, сразив их наповал.

– Вперед! – скомандовал Серебров, захлопывая люк.

Танк тронулся с места и, набирая скорость, устремился на костры, подминая под себя оторопелых танкистов, изрыгая огонь из пушки и пулеметов. В лагере танкистов началась паника. Разведчики палили из автоматов, стреляли прямой наводкой по неподвижным танкам, выводя их из строя, по грузовым автомашинам. В одной оказались снаряды, и они начали взрываться, поражая все вокруг веерами осколков. В кузове другой – железные бочки с горючим. Автомашина вспыхнула ярким пламенем, бочки стали взрываться одна за другой, разбрасывая вокруг огненную жидкость…

Танк дважды прошелся по лагерю, сея смерть и ужас, и умчался в глухую темноту Керченской степи.

Глава пятнадцатая

1

За перегороженным бонами входом в бухты, за приземистой строгой башней Константиновского равелина широко расстилался простор Черного моря. После необычайно холодной зимы и капризной весны море выглядело ласково-спокойным, особенно к полудню, когда рассеивался утренний туман, когда солнце поднималось в зенит и во всем великолепии открывался необъятный простор моря и оно приветливо сияло солнечными бликами, отливало нежной голубизной и далеко-далеко, у горизонта, сливалось с таким же бездонно-голубым небом.

Однако вряд ли кто в осажденном городе мог просто любоваться красотой морского простора, не думая о том, что именно по этим просторам пролегает единственный путь, соединяющий Севастополь с Большой землей. Шел седьмой месяц обороны, враг не ослаблял натиска, и положение на морских коммуникациях Кавказ – Севастополь стало осложняться. Военные моряки усиливали, как только могли, охрану транспортных судов. Но все принятые ими меры не гарантировали безопасности рейсов. И это почувствовали в осажденном городе все: и бойцы на передовой, и гражданское население по сокращению продовольственного пайка.

Борьба за Крым затянулась. Неприятельское командование после провалов двух штурмов Севастополя сделало логичный вывод, что оборону города на суше не сломить, пока Севастополь не будет блокирован с моря, и усилило свою активность в этом направлении. Десятки бомбардировщиков и торпедоносцев с утра и до вечера барражировали в небе над подходами к морской крепости. А другие торпедоносцы подкарауливали суда, в штилевую погоду сидя на воде и были совершенно неразличимы в утренних или вечерних сумерках, а тем более ночью. Моряки только удивлялись, как уцелел крупный транспорт «Львов», по которому, при подходе к Севастополю, немецкие ассы выпустили десять торпед, а он сумел так сманеврировать, что все они проскочили мимо. Но не всем кораблям это удавалось и, почти у конечной цели, часто на глазах севастопольцев, они тонули, и шли на дно ценные грузы, боеприпасы, продовольствие и целые воинские подразделения…

А с начала апреля немцы снова возобновили минную атаку, стали сбрасывать с самолетов крупные мины. Наблюдатели ОВРа, непрерывно следившие за фарватерами и рейдом, засекали места приводнения акустических мин. Ставили вехи. К этим местам устремлялись торпедные катера и по много раз проверенному и успешно отработанному методу, предложенному еще в прошлом году Федором Слуховым, заставляли мины срабатывать.

Но в этот раз ничего не получалось. Сколько ни ходили быстроходные катера вокруг и рядом, сколько ни бросали глубинных бомб, новые мины не срабатывали, не взрывались, как прежние. А взрывались неожиданно и всегда под идущим кораблем. И он тонул.

В штабе флота сразу оценили возникшую опасность, которую принесли эти сложные и хитрые мины с мощным зарядом. Стало очевидно, что немцы стремятся этими новейшими минами, как пробками, закупорить входы и выходы из бухт Севастополя. Капитаны кораблей забеспокоились не на шутку. Никто не знал, когда и от чего мина взорвется. И это создало напряженную навигационную обстановку в узких проходах между засеченными вражескими минами и собственными минными полями, особенно на инкерманском створе, по которому корабли поворачивали в бухты.

От командующего флотом поступил приказ:

– Разгадать секрет и обезопасить фарватеры!

Но выполнить приказ оказалось почти невозможно. Все попытки разгадать их секрет, а следовательно, предложить способ борьбы с минами, оканчивались неудачно, гибелью и катеров, и отдельных смельчаков. Ничего нового по борьбе с минами не могли предложить и ученые секретной минно-тральной лаборатории. Создалось тупиковое положение.

В штаб флота пришел капитан-лейтенант Григорий Охрименко, помощник флагманского минера Черноморского флота, мастер спорта по плаванию, человек решительный, смелый и смекалистый.

– Разрешите попробовать!

– Ваши соображения? – задал вопрос начальник оперативного отдела штаба флота Жуковский, понимая глубину риска, на который отважился минер.

– Попробую разоружить хотя бы одну мину, – сказал Охрименко.

– Это и ежику понятно! – улыбнулся капитан второго ранга Жуковский. – Вся заковырка в том, как это сделать?

– Есть несколько вариантов.

И Охрименко изложил свое видение данной ситуации. По его мнению, немецкие мины имели какое-то новое, еще неизвестное, очевидно, многоимпульсное устройство и особую защиту от детонации.

– Попытаюсь хоть одну вытащить на берег, а там разберемся!

Первая же попытка вытащить мину окончилась плачевно. Она взорвалась, едва ее начали поднимать. Погибли два матроса. Вторая попытка тоже не удалась, хотя Охрименко действовал очень осторожно. Огромную мину, как ребенка, чуть приподняли, запеленали, подложили скользкую «пеленку» и стали пеньковым тросом медленно подтягивать к берегу. Она послушно двигалась, двигалась и вдруг взорвалась без всякой видимой причины.

– Чертяка немецкая! – ругались матросы, которые отделались испугом. – Почти у берега рванула!

Охрименко замерил глубину, где взорвалась мина. Устало улыбнулся. Разгадал первый секрет!

– Хитро придумали немцы! Мина снабжена предохранителем, который срабатывает на спад водяного давления! Именно это и не позволяет поднять ее со дна на поверхность.

Минер задумался. А сколько их еще, этих секретов? Как ни крути, как ни верти, а оставался только один вариант: обследовать и начинать разоружать мину на дне, под водой. А она лежит глубоко, до дна больше двадцати метров, а главное, на рейде.

И минер превратился в водолаза.

На рейде, который находился под обстрелом вражеских батарей, покачивался на волнах баркас, специально приспособленный для такого мероприятия, и Орхименко, нарядившись в водолазный костюм, спускался на дно. Сначала, чтобы осмотреть мину. Она лежала, крупная, осанистая, грозная, глухо поблескивая заводской масляной краской, чутко настороженная.

– Какая же ты красавица! Умница! Давай поближе познакомимся!

И он внимательно осматривал, изучал, нежно ощупывал ее холодный цилиндрообразный корпус, определяя основные узлы.

При следующем спуске на дно Орхименко уже действовал. Он неторопливо, очень осторожно сделал слепки с ее горловины, всех гаек и болтов. А по этим слепкам в мастерской умелые мастера изготовили специальный немагнитный инструмент. Теперь предстояло главное – приступить к вскрытию чуткой мины.

Риск был отчаянный. Капитан-лейтенант знал, что уже несколько его товарищей погибло, разоружая менее сложные мины и в более удобных условиях, на суше. А тут, как на зло, немецкая артиллерия стала методично обстреливать рейд. Два раза Охрименко оглушали разрывы снарядов, падавших близко в воду. Каждую минуту осколки снарядов могли перебить шланг, подававший воздух, или перебить трос, который его держал. На третий день чуть не затонул баркас, иссеченный осколками, и моряки отчаянно держались на воде, спешно задраивая пробоины, выплескивая ведрами морскую воду…

Начальство предлагало временно приостановить подводные работы.

– Воздушная разведка врага наверняка обратила внимание на одинокий баркас, который ежедневно часами болтается на рейде. Немцы не дураки, наверняка догадываются, что идут какие-то работы, и потому стали обстреливать рейд.

Но капитан-лейтенант настоял на своем:

– Буду спускаться под воду в вечерние часы. Я и в полутьме смогу действовать, мину знаю на ощупь!

И Орхименко снова пошел под воду. Упорный и терпеливый капитан-лейтенант, обливаясь потом, сильными руками осторожно, миллиметр за миллиметром, сдвигал, сдвигал, пока не вывернул запальный стакан. Тут же отослал его наверх. Потом сумел обезоружить еще целый ряд хитроумных ловушек.

– Теперь ты не мина, а просто железная тара со взрывчаткой! – устало улыбнулся Орхименко. – Пошли наверх, будем знакомиться на суше!

«Тайна хитрого магнитно-акустического взрывного механизма с усовершенствованным 15‑импульсным прибором кратности была раскрыта, – пишет в своих мемуарах Николай Иванович Крылов, дважды Герой Советского Союза, начальник штаба Приморской армии “Огненный бастион”. – После этого нашли и действенное средство против немецкой новинки – комбинированное воздействие на мину магнитными и акустическими полями.

А о том, что капитан-лейтенант Охрименко “расколдовал” зловредную фашистскую мину, знали тогда у нас даже в штабе армии и флота, естественно, лишь немногие. Такие вещи держались в строгом секрете.

А значение совершенного им подвига было велико. Ведь немцы с помощью новых, “неуязвимых” мин планировали уже в апреле – мае наглухо закупорить севастопольские бухты…»

2

Из Керчи через Новороссийск, морем на подводной лодке, доставившей боеприпасы, прибыл дивизионный комиссар Чухнов Иван Филиппович. Обычно жизнерадостный, а в сложных ситуациях решительный, спокойный и вдумчивый, Чухнов выглядел как-то непривычно расстроенным, хотя всячески скрывал свое состояние. Он сообщил, что в Керчи находится Мехлис, начальник Главного политического управления, личный представитель Ставки Верховного командования.

– Войск и техники там много, особенно танков, в том числе и тяжелых КВ. По всему видно, что идет подготовка к большому наступлению трех армий Крымского фронта, – и добавил, что штаб фронта похож «на растревоженный улей».

– А как восприняли наше предостережение, что по суммированным разведывательным данным немцы перебрасывают войска на Керченский полуостров и готовят удар? – спросил Ковтун, начальник оперативного отдела.

– Весьма недоверчиво!

И рассказал, что Мехлис только усмехнулся:

– У Манштейна силенок не хватит! По всем показателям мы их превосходим, – и уверенно добавил: – В начале мая фронт перейдет в решительное наступление, и Крым будет освобожден. В скором времени мы с вами встретимся в Симферополе!

Чухнов привез приказ командующего Крымским фронтом, в котором Приморской армии была поставлена задача: «Стойко оборонять Севастополь, сковывая силы противника, не давая ему уводить их к Керчи, и в то же время быть готовыми перейти в наступление. Если враг начнет отходить, то преследовать его незамедлительно!»

– Мехлис передал устное указание: держать одну дивизию, а лучше и две, в резерве для будущих наступательных действий.

– А где взять их, если каждый батальон у нас на счету? – сказал начальник штаба.

– А как там ведут себя немцы? – спросил Петров.

– На фронте сейчас ничего особенного, кажется, не происходит, – ответил Чухнов, – но на город сильные налеты авиации. Сам чуть не попал под бомбежку. У нас, в Севастополе, вроде потише.

Вечером, за ужином, в узком кругу открыли бутылку крымского вина, и Петров спросил напрямую:

– Выкладывай, что тебя взволновало в Керчи!

И Чухнов рассказал, что в штабе фронта душная и тревожная обстановка. Он находится в постоянном возбуждении, как растревоженный улей. Командиры дивизий, полков избегают посещать штаб, особенно попадаться на глаза Мехлису и генералу Чернову, который прибыл вместе с ним из Москвы. Им все не нравится, все не так, все в чем-то виноваты. Мехлис, имея высокие полномочия, скор на расправу, одних снимает с должностей, других понижает в звании.

– По его приказу расстреляны несколько командиров, полковников, в том числе и один генерал.

– Кто? – спросил Петров.

– Дашевич!

– Иван Федорович? – удивленно переспросил Крылов, начальник штаба армии.

– Да! Генерал-майор Дашевич, командир корпуса.

– Не может такого быть! – Иван Ефимович поставил стакан с вином на стол и отодвинул его. – Храбрый и умный генерал, его полки всегда отличались железной стойкостью и отвагой…

– За что? – спросил Крылов.

– За сдачу Феодосии, хотя его личной вины в том не было. Был приказ из штаба фронта, – бригадный комиссар тоже отодвинул свой стакан. – Расстреляли перед строем бойцов, которых он сам не раз поднимал в атаку…

В комнате повисла тягостная тишина.

3

Заалел рассвет 7 мая. Над морем и в долинах плавал туман, солнце еще не выглянуло из-за моря. На постах и в передовых линиях, одолевая дремоту, поеживались от утреней прохлады часовые и постовые, наблюдатели и дозорные, а бойцы досматривали сны, как одновременно по всему кольцу обороны от моря до моря, на все сектора обрушился град артиллерийских снарядов. Гигантская подкова, опоясывавшая Севастополь, в считанные секунды превратилась в огненную, потонув в громовом грохоте разрывов, окуталась темным, клокочущим дымом, из которого выплескивались огненные стрелы.

Доклады, поступавшие на КП армии, сообщали об одном и том же – о шквале артиллерийского огня. Интенсивнее всего обстреливались первый и четвертый сектора. Оттуда передавали:

– Такого огня еще не было!

А с КП противовоздушной обороны предупредили:

– К городу приближаются большие группы немецких самолетов, общее число – более сотни!

Бывали дни, когда в небе над Севастополем появлялось до полусотни штурмовиков и бомбардировщиков. А тут сразу вдвое больше!

Одновременно с артиллерийским шквалом в эти утренние часы на город устремились сотни бомбардировщиков, сбрасывая с неба смертоносный груз и засыпая кварталы Севастополя зажигательными бомбами. Неистово бомбили войсковые тылы, аэродромы, батареи ПВО и порт.

Солнце, выглянувшее из-за моря, не в силах было пробить лучами серую клубившуюся мглу, окутавшую город…

– Началось! – вслух и мысленно произносили десятки тысяч встревоженных людей, поднятых по тревоге, спешивших занять свои боевые места.

– Значит, началось! – вслух подумал Петров. – Манштейн все-таки решился!

Эта мысль принесла облегчение. Что новый штурм будет, Петрову давно стало ясно. Он был готов к нему и старался использовать каждый день затишья на укрепление обороны. Однако затягивающееся ожидание боя всегда томительно.

Из более подробных донесений Петрову стала вырисовываться картина начала штурма и открывался замысел врага. Немецкая артиллерия наносила огневой налет по передовым позициям, командным и наблюдательным пунктам соединений и частей, по батареям и укрепленным узлам. Определялось, судя по артиллерийскому удару, и главное направление – первый сектор, Балаклава, Ялтинское шоссе. Наши истребители и зенитчики, неся потери, сбили четырнадцать самолетов. Но рассеять, отогнать от города и порта всю воздушную армаду не могли.

За сильнейшим огневым налетом, длившимся тридцать минут, атак не последовало. Лишь на отдельных участках обороны гитлеровцы проявили активность. Это настораживало: немцы что-то хитрят, что-то замышляют. Неужели артиллерийский шквал был лишь подготовкой к основному этапу штурма?

Из Севастополя в штаб Крымского фронта пошла шифрованная радиотелеграмма:

«Немцы начинают новый штурм. Положение сложное».

Из Керчи пришла ответная радиотелеграмма за подписью Мехлиса и Козлова:

«Связывайте, удерживайте под Севастополем как можно больше войск. Выходим вам на помощь!»

В Керчи, в штабе фронта, Мехлис, довольный сложившимся положением дел под Севастополем, ходил по кабинету, потирая руки:

– Выдерживаем еще пару дней, пусть глубже увязнут, и – вперед!

Он, а за ним и Козлов, поставили свои размашистые подписи под приказом о начале наступления.

4

Утром 8 мая 1942 года связисты перехватили радиосообщения гитлеровцев, посланные из Восточного Крыма, из штаба корпуса в штаб 11‑й армии.

Оба немецких сообщения легли на стол командующего обороной Севастополя. Петров пробежал глазами строчки перехваченных радиотелеграмм. В первой сообщалось об удачном начале наступления. Во второй, что оборона советских войск на левом фланге Ак-Монайских позиций прорвана.

В то, что гитлеровцы начали наступление, Петров поверил, оно было вполне логично, не здесь, так там, но в то, что оборона наших войск легко и быстро ими прорвана, верилось с трудом.

– Я так и знал, что хитрая лиса Манштейн что-то задумал, неспроста же он устроил вчера шумную репетицию штурма. На нас снова наступать не решился, знал, что нарвется на крепкую оборону и встретит сильный отпор, а там, естественно, оборона организована хуже, войска нацелены не на оборону, а на наступление, – Иван Ефимович подошел к стене, стал внимательно рассматривать карту Керченского полуострова. – На левом фланге – 44‑я армия, крепкие дивизии, и немцы наверняка блефуют, преждевременно уверяя в успехе.

Но они не блефовали: немецкий танковый клин действительно прорвал оборону и вышел на оперативный простор, внося панику и страх в растерянные войска.

«Официальной информации об обстановке под Керчью мы не имели и на следующий день, – пишет дважды Герой Советского Союза Н.И. Крылов в мемуарах “Огненный бастион”. – В мою задачу не входит разбор трагических майских событий на Керченском полуострове, но их последствия отразилось на нас, оборонявших Севастополь.

Лишь спустя несколько дней нам стало известно, что в полосе 44‑й армии, которой командовал генерал С.И.Черняк, на узком участке у побережья Феодосийского залива, противник начал натиск танковой атакой на позиции Крымского фронта, и две дивизии первого эшелона своего рубежа не удержали…

Ударная группировка, сосредоточенная противником перед Ак-Монайскими позициями, отнюдь не имела численного превосходства перед армиями Крымского фронта. Состав неприятельских сил был известен довольно точно. Это, казалось бы, давало основания не сомневаться, что победа в решительной схватке, когда она завяжется, будет нашей.

Но руководившие Крымским фронтом Л.З. Мехлис и Д.Т. Козлов проявили пренебрежение к реальным возможностям врага. Долго готовясь наступать, они не позаботились о достаточно прочной обороне, и немцы нашли уязвимое место, сумев вдобавок обеспечить себе преимущество внезапного удара.

Прорыв на левом фланге создал угрозу центральному участку фронта, его тылам. И хуже всего было то, что Козлов и его штаб, попав неожиданно для себя в очень тяжелое положение, начали терять управление своими силами, к слову сказать, немалыми. Об этом свидетельствовали даже те отрывочные донесения и запросы, все чаще передававшиеся открытым текстом, которые записывали наши севастопольские радисты и, конечно, немецкие.

Командование Крымского фронта не сумело выполнить требования Ставки – организованно отвести войска на линию Турецкого вала, с тем, чтобы задержать противника на этом запасном рубеже. Оно оказалось и не в состоянии нанести эффективные контрудары. 10 мая в штабе Севасторольской обороны и флота стало известно, что моряки Керченской базы занимают оборону на окраинах города. Вслед за тем по приказу маршала Буденного началась эвакуация войск из Керчи. Выправить там положение было, по-видимому, уже невозможно.

Через несколько дней Крымского фронта фактически не существовало. 19 мая он был расформирован официально.

Севастополь снова остался в Крыму один, как и в ноябре прошлого года. Только наш пятачок стал теперь меньше, теснее и соотношение сил еще менее благоприятно… И уже не было никаких сомнений в том, что впереди новый, решающий штурм Севастополя.

Не буду говорить, как переживалась нами, севастопольцами, быстротечная керченская катастрофа. Это понятно и так. Просто не укладывалось в сознании, что пошли прахом усилия, затраченные, чтобы создать на востоке Крыма фронт, с которым связывалось столько надежд. Туда направлялось многое, в чем мы так нуждались – и людские подкрепления, и новая техника, вплоть до мощных танков КВ, а иногда, как доходило до нас, и переадресовывалось то, что было предназначено Севастополю. И все это воспринималось как должное: оттуда готовился удар, призванный снять с Севастополя осаду…

Все прекрасно понимали, что означают лаконичные фразы в сообщениях Совинформбюро о тяжелых боях западнее Керчи, а затем в районе Керчи… И каждый сознавал, что теперь враг навалится на нас…

Упиваясь своей керченской победой – первой за много месяцев и не только на юге, немцы крутили у себя в окопах пластинки с бравурными маршами. Над нашими позициями разбрасывались с самолетов наглые, хвастливые листовки…

Соединения Севастопольского оборонительного района были переведены на повышенную боевую готовность… Командарм отдал приказ: всемерно беречь, жестко экономить боеприпасы, снаряды…»

5

Ставка Верховного главнокомандования жестко отреагировала на потерю Керченского полуострова.

Вот что пишет о тех днях в своих мемуарах «Дело всей жизни» дважды Герой Советского Союза, начальник Генерального штаба маршал Александр Михайлович Василевский:

«Ставка детально изучила ход Керченской операции.

Поражение в Керчи было досадным и несло за собой тяжелые последствия для Севастополя. Поэтому Ставка отнеслась к этому чрезвычайно строго. В своей директиве от 4 июня 1942 года она указывала: “Основная причина провала Керченской операции заключается в том, что командование фронтом – Козлов (командующий), Шаманин (член Военного Совета), Вечный (начальник штаба) и представитель Ставки Мехлис, командующие армиями, и особенно 44‑й армией генерал-лейтенант Черняк, 47‑й армией генерал-майор Колганов обнаружили полное непонимание природы современной войны…”

Далее конкретно указывалось, в чем это выразилось, и шло перечисление допущенных промахов.

Отмечалось, что командование фронтом в первые же часы наступления противника выпустило из рук управление войсками, ибо первым же налетом авиация врага разбомбила хорошо известные ей и длительное время не сменявшиеся командные пункты фронта и армий, нарушила проволочную связь, расстроила узлы связи… По преступной халатности штаб фронта не организовал взаимодействия армий и совершенно не обеспечил взаимодействия наземных сил с авиацией. Отвод войск происходил неорганизованно и беспорядочно… Командование фронта не обеспечило выделение достаточных арьергардов, не установило этапов отхода, не наметило промежуточных рубежей отвода и не перекрыло подхода войск к Турецкому валу заблаговременной выброской на этот рубеж передовых частей… Опоздание на два дня с отводом войск за Турецкий вал явилось губительным для исхода всей операции…

Ставка резко оценила метод руководства войсками со стороны командования фронтом и Л.З. Мехлисом, назвав его бюрократическим и бумажным…

Ставка строго взыскала с виновных, сняла их с занимаемых постов, снизила в воинских званиях.

Ставка потребовала от командующих и военных советов всех фронтов и армий, чтобы они извлекли уроки из этих ошибок…»

Глава шестнадцатая

1

В середине мая крымская весна незаметно переходила в лето.

Дни стояли ослепительно-солнечные и уже довольно жаркие. Яркая зелень украсила улицы Балаклавы, преобразила все гористые склоны и лощины. Вода в балаклавской бухте отливала манящей серебристой голубизной, над которой сновали белокрылые чайки и чертили свои замысловатые виражи. Рыбаки, в основном старики, чинили лодки, посеченные за зиму осколками, смазывали днища разогретой смолой, на набережной сшили сети. Стояли редкие тихие дни без орудийного грохота и грома бомбежки, и люди могли ощутить праздничное великолепие щедрой южной природы, которая, несмотря ни на какую войну, жила свой привычной, извечно заведенной жизнью.

Приход летних дней ощущался и за строгими каменными стенами Генуэзской крепости. Моряки и морские пограничники полка Рубцова, несмотря на ворчание и замечания командиров, щеголяли в полосатых тельняшках. Свободные от вахты и нарядов, бойцы располагались на солцепеке, лежали обнаженными на теплых плоских камнях, почти как в мирное довоенное время, только теперь рядом с каждым загоравшим было его личное оружие, автомат или винтовка.

– Живете как на курорте, – осуждающе сказал Коркин, направляясь к выходу из крепости.

– Командир разрешил, – поспешно ответил Шаронов, комиссар батальона, шагая рядом.

Оба политработника в полной воинской форме, перетянутые портупеями. Только у Коркина, представителя Политуправления флота, форма новая, с иголочки, а у комиссара – потрепанная, выгоревшая на солнце. Лишь подворотнички у обоих одинаковые, белые, свежие.

– В других секторах никто так не прохлаждается, трудятся, боевые участки укрепляют, траншеи и проходы углубляют, а ваши комсомольцы загорать изволили!

– Командир разрешил, – повторил комиссар, даже не стараясь смягчить недовольство старшего инструктора Политуправления из комсомольского отдела.

Сергей Коркин заявился неожиданно, сказал, что был во втором секторе, где чествовали снайперов-комсомольцев, и приехал в полк с деловым намерением: заручиться согласием командира полка на командировку старшего сержанта Сталину Каранель в Новороссийск на краткосрочные курсы младших командиров. Это была вторая попытка Сергея вытащить Сталину из первого сектора, с передовой, отправить на Большую землю, в безопасный тыл. За этой благородной заботой скрывалась его истинная цель: там, в Новороссийске, Сталина окажется в полном одиночестве, без верных друзей, и, как он думал, поубавит свою строптивость, станет покладистей. Он так и думал: «поубавит свою строптивость, станет покладистей».

Подполковник Герасим Архипович Рубцов не возражал, но поставил два условия:

– Поговорите с ней и получите согласие самой Каранель, это раз! А во-вторых, прошу прислать в полк ей замену. У меня других зенитчиков нет!

Сталина Каранель, увидев Коркина, выпалила с ходу, не соблюдая субординации:

– Серега, ты чего приперся? – и резко добавила: – Ты же знаешь, что я из батальона никуда не уйду!

Он стоял и смотрел на нее в молчаливой растерянности. Иссиня-черные волосы выбивались из-под бескозырки. А ее глаза! Большие и бездонные. Серые и не серые, как будто бы и светло-голубые, прозрачно-ясные, каким бывает море на рассвете, чистое, с легкой голубизной, зовущие и притягивающее, обрамленные длинными, как стрелы, ресницами, от них исходил какой-то таинственный ослепляювший свет, и Сергей каждый раз при встрече, от одного ее мимолетного скользящего взгляда, ощущал себя робким и беспомощным, словно у него изнутри вынули стальной стержень уверенности. Он даже не заметил, как к ним подошел Костя Чернышов.

– Я ж хочу, как лучше!

– Отстань!

– Подумай хорошенько, а то потом будет поздно!

– Хватит! Ты врал про Алешу, помнишь? Говорил, что он утонул на «Армении», а на дне моря нет комсомольской организации, чтоб вызволить его, помнишь? – напомнила ему Сталина и, вынув из кармана, развернула газету. – Вот смотри! Указ Верховного Совета о награждении отличившихся за Феодосийский десант. А вот награжденные медалью «За отвагу»… Читай! Громов Алексей Иванович, старшина первой статьи! Что?.. Выходит, жив Алеша!

– Жив! Ну и что? Это ничего не меняет! Знаешь, сколько охотников на твое место?

На плечо Коркина легла увесистая ладонь Кости Чернышова:

– Серега, у тебя расческа есть?

– Есть! – удивился Коркин. – А что?

– Если есть, то чеши отсюда!

– Ты?!. Как разг…?! – Сергей Коркин не выплеснул фразу, осекся на полуслове, увидев стальной блеск в глазах Кости, глотнул воздух и резко сбавил тон. – Да вы что, ребята! У меня есть возможности… Керчь сдали, сами понимаете, не маленькие!

– Ленинград держится? Держится! – отчеканил каждое слово Костя Чернышов. – А им хуже, чем нам, сплошная блокада. Только по воздуху снабжение… А у нас есть тыл, морские ворота!

– Я ж хотел, как лучше..

– Будет лучше, Серега, если больше не будешь заявляться с такими предложениями, – холодно произнесла Сталина. – Пока!

Она повернулась и пошла в глубь крепости.

2

В тот же день, вечером, Сергей Коркин зашел по делам в орготдел Политуправления и, пользуясь своим положением, вычеркнул старшего сержанта Сталину Каранель из наградного листа, в котором ее представляли на орден Красной Звезды.

Коркин сделал то же самое, что два месяца назад сделал в Новороссийске начальник орготдела Главного политического управления капитан второго ранга Масорин, прозванный за вредный и злопамятный характер Иваном Грозным. Он не забыл крутого разговора с Вадимом Серебровым, когда тот со своей спецгруппой уходил на секретную операцию под Феодосию и резко ему возражал, отстаивая Алексея Громова.

Иван Грозный не прощал обиды. Капитан-лейтенант Серебров, представленный на звание Героя Советского Союза, в новом варианте был представлен на орден Боевого Красного Знамени, а старшина первой статьи Громов вместо ордена на медаль.

3

Заседание Высшего совета обороны проходило в подземном штабе флота, и вел его вице-адмирал Октябрьский. Командующий Черноморским Военно-морским флотом возглавлял, по указанию Ставки еще с ноября прошлого года, СОР – Севастопольский оборонительный район. На заседание Военного Совета прибыли высшие командиры штаба флота, береговой обороны, Приморской армии и руководство города. Вопрос на повестке дня был один: как город готов отразить штурм врага.

– На сегодняшний день первый рубеж, а по сути, передовой, – начал свой доклад командующий Приморской армией Петров, – главный, проходит от Балаклавы через Камары, Верхний Чоргунь, Камышлы и затем по Бельбеку.

Генерал Петров доложил о наличии сил личного состава, о произведенных новых укреплениях, системе минных полей, противотанковых ежей, проволочных заграждениях и других препятствиях. Окопы снабжены перекрытиями, защищающими от осколков, и убежищами, где можно переждать сильную бомбежку. Прорыты глубокие, надежные ходы сообщения, которые позволяют, не выходя на поверхность, пересечь из конца в конец полосу обороны целого соединения или перейти на участок соседа.

– Не могу не привести показательные цифры. Наш фронт обороны по периметру имеет тридцать шесть километров, а общая длина окопов и ходов сообщения только первого рубежа уже достигла в десять раз больше, триста пятьдесят километров! И это в твердой крымской, местами скалистой земле выполнено исключительно руками наших бойцов!

– А как обстоят дела на втором рубеже? – спросил Ефремов, председатель горисполкома.

– В результате развития и укрепления второго рубежа в глубину он на ряде участков слился с третьим, тыловым. Этот третий, как вы знаете, является последним рубежом прикрытия возможной эвакуации. Здесь создано много укрепленных артиллерийских и пулеметных огневых точек, – докладывал генерал Петров. – На сегодняшний день у нас насчитывается более пятисот дотов и дзотов, однако в глубине обороны большинство из них пока пустуют. Людей не хватает. Обстановка требует сосредоточивать боевые подразделения и вооружения ближе к переднему краю. А заселить пока пустующие доты и дзоты сможет, как только с Большой земли прибудут пулеметные батальоны, специально подготовленные для наших укрепрайонов.

– А что предпринято, какие уроки извлекли после керченской трагедии?

– Теперь нам стало известно, что немцы сумели нанести одновременно внезапные удары по многим звеньям боевого управления, по штабам, что фактически послужило началом трагических событий. Могу доложить, не раскрывая подробностей, что нами уже приняты необходимые меры: решено скрытно перенести на новые места командные и наблюдательные пункты частей и соединений. Меняются огневые позиции артиллерии, а также идет рассредоточение армейских запасов, в первую очередь снарядов. И еще. Командирам всех степеней предложено немедленно назначить себе по два заместителя. Мною тоже назначены мои заместители, это присутствующие здесь генералы Крылов и Рыжи. – Иван Ефимович говорил ровно, уверенно. – Бои предстоят тяжелые, командиры частей и соединений, в случае нарушения связи, зная свои задачи, по обстановке будут действовать самостоятельно. Могу вас заверить, что в Севастополе керченская трагедия не повторится!

Вице-адмирал Октябрьский дополнил доклад Петрова сообщением о боевом состоянии кораблей флота, береговой обороны города, огневой мощи береговых крупных батарей и заострил вниманием на сообщении разведывательного управления:

– У немцев значительно увеличились морские силы, боевые корабли, которые недавно были спущены по Дунаю в Черное море. У них появились десятки быстроходных катеров и самоходных барж, вооруженных пулеметами и артиллерией, способных перевозить десанты. А это новая угроза Севастополю уже с моря.

И Октябрьский сообщил о своем приказе, в котором определил меры по борьбе с возможной высадкой вражеского десанта. Все побережье Севастопольского района разделено на четыре участка противодесантной обороны. За два из них, примыкающих к флангам сухопутной обороны, отвечают коменданты первого и четвертого секторов и персонально командарм Петров. За два других, лежащих в черте города, комендант береговой обороны и командир ОВРа.

Заместитель командующего СОР военный инженер 1‑го ранга Парамонов доложил, что к двум аэродромам на мысе Херсонес и Куликовом поле общими усилиями города и военных присоединился третий, оборудованный в Юхариной балке, что деревянно-земляные капониры на Херсонесе усовершенствованы, а во многих местах заменены новыми, сооруженными из сборного железобетона, способными надежно укрывать самолеты.

К Октябрьскому тем временем подошел дежурный офицер и, что-то шепнув ему, передал бумагу. Когда Парамонов закончил свое выступление, вице-адмирал встал и объявил:

– Товарищи! Только что пришла директива от командующего Северо-Кавказским фронтом!

И Филипп Сергеевич зачитал директиву командующего Северо-Кавказским фронтом маршала С.М.Буденного. В ней указывалось, что противник к наличному составу сил, блокировавших Севастопольский оборонительный район, с 20 мая начал интенсивную переброску своих войск к Севастополю с целью начать в ближайшем будущем активные действия. По данным всех видов разведки, перебрасывается около четырех пехотных дивизий, одна танковая дивизия и одна легкая пехотная дивизия. В директиве утверждалось, что Севастопольский оборонительный район имеет прочную систему обороны, могущую противостоять любому наступлению противника, и потому маршал приказывал быть готовым не только к обороне, но и иметь резерв для нанесения мощных контрударов.

– Прошу особо обратить внимание на важный третий пункт приказа. Зачитываю его еще раз, – вице-адмирал сделал паузу и придал голосу железные нотки. – «Предупредить весь командный, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой! Переправы на Кавказский берег не будет!»

Вице-адмирал и сам вдруг всем своим существом почувствовал, что последняя фраза приказа, словно приговор, жестко разграничила и отделила, отрезала севастопольцев от Большой земли, – «переправы не будет!..» В помещении штаба на какое-то мгновение воцарилась и повисла гнетущая гробовая тишина. Многие командиры, особенно прошедшие оборону Одессы, помнили, как блестяще, буквально из-под носа противника, полгода назад на боевых и транспортных кораблях вывезли из Одессы в Крым Приморскую армию с техникой, артиллерий… А из Севастополя, выходит, ничего вывезти нельзя?..

– Приказ размножить и зачитать во всех частях и подразделениях! – командирским тоном произнес Октябрьский. – Будем драться, как говорят моряки, до последнего немецкого солдата. Севастополь был, есть и будет советским!

4

Спецгруппа Сереброва уже вторую неделю находилась в тылу вражеских войск, выполняя задания разведуправления флота и командования Крымского фронта. Рейд складывался удачно. Собрали много важных сведений и документов. Поколесили на немецком танке по тылам, избегая главных магистралей, а порой и по ним, особенно в ночное время, присоединившись своей боевой машиной к автоколонне, шедшей под охранением бронемашин и танков.

Вадим уже стал думать о возвращении назад, в Керчь. Оставалось лишь выполнить задание своего флотского начальства: разведать систему охраны побережья, особенно в районе Алушта – Судак, на предмет возможной высадки десанта. А тут вдруг, как гром среди ясного неба, нежданное известие: германские подразделения ведут бои в предместьях Керчи!

Эту новость сообщил на допросе капитан Ганс Заукель, взятый разведчиками в плен. Узколицый, рыжебровый, высокий и тощий на вид капитан не мог одолеть страха, охватившего его, и не прятал подрагивавших рук. Его охранники – мотоциклисты погибли под пулями разведчиков. И шофер убит. Капитан поспешно отвечал на вопросы, которые задавал Алексей Громов.

– Врет немец! – не поверил Серебров.

Громов перевел, и капитан, указав на офицерскую сумку, которую у него отобрали, поспешил подтвердить свои показания:

– Там есть оперативная карта… Если русский понимает в топографии, он сам увидит!..

На немецкой оперативной карте крупным масштабом была изображена разбитая на квадраты Керчь, обозначены позиции германских подразделений и четко нарисованные стрелы, нацеленные к центру города, на гору Митридат, на порт и другие важные объекты… Еще даты и цифры. Карта говорила сама за себя. Серебров смотрел на нее, верил и не верил своим глазам. Не может такого быть! Всего за несколько дней, за неделю! Он помнил, как в штабе фронта, в разведуправлении слышал своими ушами разговор о том, что готовится крупное наступление, что по численности – в технике, танках, в людских резервах – наши войска превосходили германские… И вдруг такое!

– Ни фига себе! – присвистнул Артавкин, взглянув на карту.

Семен Юрченко задумчиво нахмурил широкие брови. Лишь один Сагитт Курбанов, казалось, оставался равнодушен и продолжал метать кинжалы и немецкие штык-ножи в ствол крымской сосны. Сверкнув на солнце, они стремительно летели и втыкались с глухим стуком рядом один возле другого. Только стали более глубоко входить в тело дерева.

– Это есть германское искусство воевать! Уже завтра город Керчь и весь полуостров будет немецким! – рыжебровый капитан уловил перемену в лице Сереброва, мгновенно успокоился, принял осанистый вид и заговорил совсем иным тоном: – Мы, германская нация, самая гуманная нация, умеем оценивать храбрость и мужество своих противников. У русских разведчиков трудное положение и не по их вине. Вам возвращаться некуда. Я все хорошо понимаю. Так сложилось, война есть война! Предлагаю вам сложить оружие и сдаться немецким войскам. Даю честное офицерское слово, что каждому будет сохранена жизнь!

– Скажи ему, что пока он у нас в плену! – сурово произнес Серебров.

Громов перевел.

– Йа, Йа! Да, Да! – Ганс Заукель тут же снова стал заискивающе улыбаться. – Я хотел делать, как лучше для вас…

– Сами разберемся! – резко ответил Серебров.

Дальнейший допрос немецкого капитана Вадима уже не интересовал. Пусть Алексей Громов сам с ним разбирается, уточняет детали, выясняет подробности, что и где, когда… Эти новые сведения, которые сообщит капитан, как многие другие, как важные документы, добытые разведчиками, потеряли свое значение, и теперь, когда рухнул и перестал существовать Крымский фронт, по сути, были никому не нужны… На душе у Вадима стало тоскливо и обидно, словно его обманули и обокрали. Весь героический рейд, отчаянно совершенный его группой по немецким тылам, потерял свою актуальность и значимость. Впереди никакого просвета, никакой зацепки и надежды. Неужели немец прав, что у них, у разведгруппы, нет никакой перспективы выбраться, что им некуда и не к кому пробиваться?..

Серебров вспомнил любимое утверждение начальника разведуправления, которое он часто повторял: «Безвыходных положений не бывает. Мы пока просто еще не знаем, не нашли выхода из него!» И чем Серебров глубже вникал в создавшееся положение, осмыслял свою невеселую ситуацию, тем явственнее видел и осознавал только одно: война предоставляла ему лишь одну возможность – воевать! Поражение под Керчью – не повод и тем более не оправдание, чтобы он со своей спецгруппой поднимал руки и добровольно пошел сдаваться в плен…

Война еще не окончена, и она продолжается!

Его прямое начальство – Главное разведывательное управление Черноморского Военно-морского флота, – живет и действует в Новороссийске, а это значит, что его спецгруппа должна любой ценой завершить выполнение приказа и окончательно разведать систему охраны побережья в районе Алушта – Судак, определить места возможной высадки морского десанта. И еще подумал, что исполнительность приказа не освобождает от необходимости работать собственной головой. Если на суше им наглухо закрыт выход к своим, то море для моряков – родная стихия!

От одного упоминания о море у Вадима потеплело на душе. Надо обследовать кроме Нового Света и Судака еще берег Солнечной Долины, ближние бухты, особенно Капсель, вполне пригодные для высадки десанта. Немецкий капитан сможет оказать поддержку русским разведчикам, если жизнь ему дорога. А если подфартит, если судьба улыбнется, то, может быть, им удастся захватить какое-либо плавучее средство, и тогда!.. Серебров улыбнулся своим мечтам, и жизнь перед ним засияла радужными красками надежд. Риск на войне – родной брат отваги!

Глава семнадцатая

1

Третий штурм черноморской крепости начался совсем не так, как два предыдущих, хотя в первые часы все, казалось, начиналось как обычно: на рассвете утренняя тишина была взорвана гулом и грохотом. Немецкая артиллерия одновременно открыла массированный огонь по всему кольцу фронта обороны. А с неба посыпались бомбы. Стаи самолетов с белыми крестами на крыльях закружили над позициями переднего края, над городом и бухтами. Шла, казалась, уже привычная подготовка к общей атаке. Доклады в штаб из дивизий поступали один за другим. Особенно интенсивно обстреливались стыки между первым и вторым, а так же третьим и четвертым секторами, тем самым открыто обозначая наиболее вероятные направления главного удара.

– Такого огня еще не бывало! – добавляли наблюдатели, докладывая с передовой.

«Началось!» – с невольной тревогой в сердце подумал в эти минуты каждый из тысяч бойцов и командиров, занимая свое место в обороне и готовясь к отражению атаки.

Но за сильнейшим артиллерийским налетом, за яростной бомбежкой, длившимися почти час, общей атаки не последовало… Только на отдельных участках небольшие группы немецких солдат предприняли разведку боем. Артиллерийская подготовка, оказывается, была не основной, а лишь предварительной…

На рассвете следующего дня все началось сначала. Утренняя тишина была взорвана гулом и грохотом: повторился мощный огневой артиллерийский налет и бомбежка. Снова бойцы спешно занимали свои боевые места в окопах, укрепленных узлах, торопливо ляскали затворами, вставляя патрон в ствол, полусонными руками заправляли ленты в пулеметы и, напряженно всматриваясь в утреннюю дымную серость, ожидали атаки. Но со стороны противника никакого движения…

На третий день все повторилось: артиллерийский огонь был еще более мощным, но штурма не последовало…

Не последовало и на четвертый день….

И на пятый…

Годы спустя Манштейн признавался в своих мемуарах, что тогда, в середине июня 1942 года, под Севастополем был такой мощный артиллерийский массированный огонь, какого немцам не удалось повторить больше нигде за всю Вторую мировую войну. По Севастополю слали тонны снарядов около двухсот артиллерийских батарей, а это почти полторы тысячи орудий, более половины из которых составляли тяжелые, еще три дивизиона самоходных орудий, сотни крупнокалиберных минометов. Били по городу и особые сверхтяжелые пушки, мортиры и гаубицы, доставленные из Германии громадные осадные орудия. Причем недостатка в снарядах и минах немецкие артиллеристы не испытывали.

По плану «Штёрфанг» («Лов осетра») – так закодировало немецкое командование июньский штурм, – на предварительную артиллерийскую подготовку отводилась неделя, на авиационную – две недели, которая с каждым днем постепенно усиливалась. Авиационный корпус Рихтгофена, приданный 11‑й армии, насчитывал в своем составе более семисот боевых самолетов, против полутора сотен севастопольской базы.

2

– На психику давят, – хладнокровно заметил Иван Ефимович, потирая платочком пенсне. – Пятый день подряд одно и то же!

– Расчет примитивно прост, – согласился Николай Крылов, начальник штаба, раскладывая на столе оперативные карты каждого сектора, – не только нанести большой урон нашей оборонительной системе, а еще этим многодневным огненным смерчем подавить, сломить дух защитников Севастополя, измотать и деморализовать наших людей. Одним словом, новая психическая атака!

– Главные бои еще впереди, – задумчиво произнес Петров, рассматривая карту четвертого сектора, где на Бельбеке заняла оборону дивизия Ласкина, спешно, для усиления передислоцированная из второго сектора на этот опасный рубеж.

– Как у них?

– Как вы рекомендовали, провели встречный артналет. К передовой скрытно подтянули и установили прожекторы и среди ночи внезапно сильными лучами осветили позицию врага, а два дивизиона нанесли удар по скоплению немцев и по заранее разведанным целям.

– Молодцы!

– Из более подробных боевых донесений, которые поступили вслед за краткими, – докладывал начальник штаба, – нам стала очевидна не только общая картина, но и вырисовался заранее продуманный план внезапного артиллерийского налета с нанесением бомбовых ударов. Били, как показывают донесения, прежде всего по нашим командным и наблюдательным пунктам соединений и частей, по штабам и батареям. Точнее сказать, по тем местам, где они находились еще неделю назад.

– Манштейн захотел повторить то, что ему удалось сделать под Керчью, обезглавить армию, – устало улыбнулся Иван Ефимович. – Ан нет, не вышло!

– Вовремя перенесли мы почти все штабы, КП и НП, передвинули полевые батареи на новые позиции, хотя, как помните, многие командиры возражали, не хотели покидать обжитые и оборудованные позиции.

В кабинете командующего, расположенном в глубокой штольне, громко зазвенел телефон.

– Слушаю, – Петров приложил трубку к уху.

С командного пункта генерала Моргунова пришло тревожное сообщение: 30‑я береговая батарея обстреливается громадными снарядами, которые раньше немцы не применяли.

– Прямым попаданием снаряда пробита толстая броневая крыша орудийной башни, и башня вышла из строя!

Вскоре поступило второе донесение, что один из упавших снарядов не разорвался:

– Длина снаряда два метра, калибр шестьсот пятнадцать миллиметров!

– Ничего себе пилюля! – произнес Крылов.

Петров задумчиво усмехнулся. Цифры выглядели несколько фантастическими. Более двадцати дюймов! О таких сверхмощных орудиях ни Петров, ни Крылов еще никогда не слышали.

– Проверим, – сухо сказал командующий и позвонил в оперативный отдел.

– Майор Харлашкин у телефона!

Узнав о задании командующего, майор сам вызвался съездить на береговую батарею.

– Еще раз самому тщательно осмотреть, обмерить снаряд и сфотографировать его, а если есть, то и осколки от разорвавшихся, – повелел ему Петров.

Через час майор Харлашкин доложил с 30‑й батареи по телефону:

– Все точно, товарищ генерал, калибр шестьсот пятнадцать!

По распоряжению командующего в тот же день о новом необычном снаряде доложили в Краснодар, в штаб фронта, и в Москву, в Ставку Верховного главнокомандования. Из штаба фронта пришла шифрованная радиотелеграмма с требованием повторить донесение, ибо «указанные цифры вызывают сомнение». А из Москвы, из Главного артиллерийского управления пришло строгое предупреждение, чтобы впредь не занимались фантазированием, поскольку «не только у немцев, но и во всем мире нет соответствующего ствола для стрельбы снарядами подобных размеров».

– Не верят, – сказал Иван Ефимович.

Он приказал сфотографировать огромной величины снаряд и по бокам поставить двух бойцов с винтовками в руках, чтобы наглядно были видны размеры, и эти фотографии вместе с крупными осколками отправить в столицу попутным самолетом.

Такими снарядами обстреливали Севастополь, как установили лишь впоследствии, спустя годы, наши артиллеристы, мощные экспериментальные артиллерийские железнодорожные установки «Длинный Бруно» и «Тяжелый Бруно», которые базировались у станции Бахчисарай.

А самая большая в мире пушка «Дора» еще только готовилась произвести первые выстрелы.

3

На седьмой день рано утром, едва только заканчивался очередной часовой артиллерийский массированный налет, в штаб армии одно за другим посыпались донесения:

– Немцы атакуют крупными силами!

В первом и четвертом секторах с танками и самоходными орудиями…

Сверху, над штабом гремели взрывы, они глухо доносились в штольню; в тесном кабинете командующего под потолком покачивалась электрическая лампочка.

– Пап, началось? – почти шепотом спросил Юра, машинально помешивая ложечкой в стакане чая давно растаявший сахар.

Молодой лейтенант постоянно находился при отце, исполняя обязанности адъютанта.

– Да! – кивнул Иван Ефимович, обнимая ладонями свой стакан.

На столе, рядом с картой, в снарядной гильзе стояли свежие алые розы. Петров смотрел перед собой на выбеленную стену, а мысленно был на передовой, в окопах Бельбека, представляя себе, какая там разворачивается схватка, переносился к Балаклаве, где тоже опасный участок…

В кабинет Петрова вошел озабоченный начальник штаба. В полевой форме, перетянутый портупеей, гладко выбритый, распространяя запах армейского тройного одеколона.

– Теперь по-настоящему? – утвердительно спросил Крылов.

– Теперь по-настоящему началось!

Что штурм будет, было ясно, но эти дни затягивавшегося ожидания неизбежного были томительно тягостны, и поступившие сообщения о шквальных атаках как-то сразу внесли облегчение. Пришел час действовать! Только оба, и командующий, и его начальник штаба, еще не знали, к каком именно направлении им предстоит действовать, откуда ждать главного удара, чтобы парировать его, где образуется брешь в обороне, чтобы ликвидировать ее, и жили эти часы в напряженном томительном ожидании новых донесений с передовой.

С командного пункта ПВО поступило предупреждение:

– К городу приближаются большие группы немецких самолетов. Общее число – более двух сотен!

Воздушные налеты усиливались с каждым днем, над городом появлялись до сотни самолетов. А теперь движется армада сразу вдвое больше…

– Передний край не просматривается из-за дыма и пыли, – докладывали с дивизионных наблюдательных пунктов.

Наступившее утро померкло; черные и серо-бурые клубы дыма вздымались к небу и заслонили взошедшее солнце.

Город горел, пылали не отдельные здания, а были охвачены огнем целые кварталы.

С мыса Херсонес, словно выныривая из дымных облаков, прошли на небольшой высоте к переднему краю наши самолеты, одна группа, за ней вторая…

С аэродрома по телефону доложили:

– Взлетное поле и особенно капониры под обстрелом, но железобетонные перекрытия выдерживают и звенья взлетают.

– Взлетают под обстрелом? – спросил Крылов.

– Под обстрелом.

Потом пришло уточнение. Снаряды ложатся методично ровно через каждые пятьдесят секунд. В капонирах готовят самолет к вылету, заводят мотор, летчик занимает свое место в кабине и после очередного разрыва дает газ, и истребитель пулей выскакивает на полосу, стараясь не попасть колесом в воронку. Пятидесяти секунд хватает, чтобы взлететь. А поднявшись в воздух, самолеты сразу уходят в сторону моря, далеко от берега набирают высоту, а затем летят к городу навстречу немецким эскадрильям.

Из штаба ПВО в штаб армии пришло донесение:

– Наши истребители и зенитчики уже сбили четырнадцать бомбардировщиков!

Однако рассеять, отогнать всю навалившуюся на Севастополь армаду немецких коршунов отчаянные летчики и полуоглохшие зенитчики, хотя и сражались самоотверженно, конечно, не могли. Силы были далеко не равными….

На приставном столике командующего снова резко зазвенел телефон. Петров и Крылов, читая донесения, делали отметки на оперативной карте; оба были заняты разбором обострившегося положения в четвертом секторе. Иван Ефимович кивнул сыну, и тот снял трубку:

– Адъютант командующего слушает!

Звонили из штаба береговой обороны. Юрий, придерживая плечом трубку телефона, торопливо записывал в журнал.

– Кто? – спросил Петров, не поднимая головы от карты.

– Из штаба береговой обороны, – и Юрий зачитал записанное им донесение. – Только что, как им сообщили из-под Балаклавы, в районе тридцать пятой батареи в Голубой бухте немцы предприняли попытку высадить десант. Моряки береговой обороны и пограничники встретили немцев огнем.

Крылов тихо выругался.

– И с моря полезли!

– Передай им, в штаб береговой обороны, мои слова, – Петров, что-то отметив на карте, на секунду задумался и твердо сказал: – Жду через час четкого и конкретного донесения, сколько кораблей, какие силы немцев задействованы в высадке десанта. А главное, какие приняты меры по ликвидации морского десанта. Он должен быть уничтожен!

Потом повернулся к начальнику штаба:

– Организуйте поддержку частям береговой обороны!

4

Генерал Эрих фон Манштейн откинулся на спинку стула и, взяв ручку, перечел первые фразы своего донесения в штаб группы «Юг», составленное начальником штаба полковником Веллером, который стоял рядом:

«Наше наступление наталкивается на планомерно оборудованную, сильно минированную и с большевистским упорством защищаемую систему позиций. Артиллерия противника, особенно дальнобойная береговая, непрерывно ведет по немецким позициям губительный огонь. Атакующие части несут большие потери. Под таким адским артиллерийским огнем наступление вести дальше невозможно».

– Почему невозможно? – вопросительно посмотрел на невозмутимое сухое лицо полковника.

Генерал, не задумываясь, вычеркнул слова «дальше невозможно», и вписал своим ровным почерком иной конец фразы, придав ей напряжение и несколько иной оттенок: «чрезвычайно трудно». Прочел следующий абзац:

«Первые дни наступления показывают, что для прорыва этих добротно оборудованных укреплений и дальнейшего продвижения наших войск к морской крепости приходится с каждым днем увеличивать количество самолето-вылетов и наращивать огневую мощь артиллерии, особенно тяжелой, вводить в бой все новые и новые воинские подразделения».

– Здесь с вашими выводами, полковник, я согласен!

Манштейн остался доволен составленным донесением, дописал еще пару фраз, показывавших трудности и сложности начатого штурма, и согласился с оптимистическим выводом:

«Оперативный срок взятия Севастополя, согласно утвержденному фюрером плану “Шёрфанг”, назначенный на 22 июня 1942 года, годовщину начала Восточной компании, вполне реален, и 11‑я армия приложит все усилия для его своевременного исполнения».

– Перепечатать и принести на подпись.

– Будет исполнено!

Положив ручку на место, генерал снова стал всматриваться в оперативную карту, разостланную на столе, обращая свое внимание на условные знаки, показывающие на продвижение частей, сломивших передовые рубежи в обороне севастопольцев. Мысленно отметил, что затраты огромные, а результаты пока ничтожные. Но они все же есть!

– Как успехи морского десанта? – осведомился генерал.

– Полный провал, – ответил Веллер.

– Я так и знал, – усмехнулся Манштейн, – но результат положителен!

– Верно, господин генерал! Мы заставили русских серьезно поволноваться, отвлекли силы на борьбу с десантом, а главное, заставили командование сдержать свой резерв, распылив его вдоль побережья, которое мы и не собираемся штурмовать с моря!

– Теперь настало время главных ударов, – сказал Манштейн и пальцем показал на карте Ялтинское шоссе и направление к Северной бухте. – С двух сторон! Надо бить, долбить не переставая, днем и ночью, концентрируя усилия на узких направлениях! Как с главной пушкой?

– Снаряды доставлены. Командир дальнобойного орудия «Дора» ждет вашей команды!

– Передайте мой приказ: завтра на рассвете открыть огонь по намеченным целям!

5

Июньская ночь коротка. Едва забрезжил рассвет и алое зарево окрасило вершины гор, сложный огромный механизм пришел в движение. Послышались короткие слова отрывистых команд. Стянуты, сброшены маскировочные сети. Загудели моторы, грозно заработали двигатели, выплескивая синеватые хлопья отработанных газов. Тысячетонный транспортер с громадным орудием, как гигантский металлический зверь, чуть качнулся, натяжно вздрогнул и, вытягиваемый двумя тепловозами, неторопливо двинулся вперед по рельсам, степенно выползая из огромной земляной выемки на железнодорожные «усы», которые пружинисто продавливались под огромной массой.

В намеченной точке железное чудовище затормозило, остановилось. Вокруг него засуетились люди, одетые в специальную кожаную черную форму. Команды сыпались одна за другой. Залязгал металл. Специальными домкратами и юстировочными моторами огромное орудие вместе с транспортером было отгоризонтировано, приподнялся и принял угрожающее направление на далекую цель гигантский ствол.

Медленно подкатили приземистые, как черепахи, бронированные вагоны-погреба. Из них специальные механизмы подали семитонный бронебойный снаряд, длинной более четырех метров, и огромную гильзу на зарядный стол, а с него в темную пасть ствола.

Снова звучали команды, отцепились тепловозы и потянули зарядные вагоны в укрытые выемки.

И все это время над позицией в предутреннем небе барражировали немецкие истребители, охраняя военный секрет вермахта. Зенитные батареи, расставленные по четырем сторонам, стволами скорострельных пушек нацелены в небо, готовые сразить любой самолет, залетевший в эту особую зону. А в двух километрах вокруг орудия рыскали с обученными собаками вооруженные до зубов специальные команды полевой жандармерии.

Ближе к передовой, укрытый и замаскированный, расположился взвод артиллерийских наблюдателей, которые использовали наряду с традиционными оптическими средствами еще и новую инфракрасную технику.

Ровно в назначенное время, в 5 часов 35 минут, прозвучала команда:

– Огонь!

И грянул выстрел. Из жерла ствола выплеснулась молния и громоподобный оглушающий гул и грохот. Он мощной звуковой волной распространился на многие километры, накрывая все вокруг. В трех километрах от позиции орудия в вагоне столовой батареи с полок посыпалась посуда, а на станции Бахчисарай и прилегавших к ней постройках звуковой волной были выбиты стекла.

В течение дня прогремело двенадцать выстрелов.

На следующий день – шестнадцать, бронебойными семитонными и фугасными пятитонными снарядами. И так каждый день. По штольням арсенала, по береговым батареям, по укрепленным позициям, по улицам Севастополя… Громовой голос «Доры» вплетался в общий хор крупнокалиберной артиллерии, превращавшей красивейший город в груды развалин….

Глава восемнадцатая

1

– Командир, куда идем? – спросил Алексей.

Закрыв замок малокалиберной пушки, Громов стал зорко осматривать бескрайнюю даль моря, которое распахнулась в своей притягательной красоте перед его взглядом. А он, не обращая внимания на прелести водной стихии, выискивал опасность.

– Направление похода зависит не от меня, а от количества горючего в баке, – ответил Вадим Серебров, держа обеими руками рулевое колесо, – Семен уточняет его наличие.

– Если хватит, может, махнем на базу, в Новороссийск? – помечтал вслух Григорий Артавкин, расположившийся у пулемета.

– А не хватит, двинем к Севастополю, – уточнил Серебров.

Самоходная малая транспортная баржа – МТБ – с румынским флагом на мачте торопливо уходила все дальше и дальше от бухты Капсель, от гористого крымского берега, и только выступавший в море скалистый кряжистый мыс Меганом, казалось, тянулся с боку темной гранитной рукой, грозя оборвать побег, схватить судно и вернуть его назад. Море насторожилось и совсем примолкло. Дизеля работали ровно и напряженно, распространяя по всему металлическому телу баржи легкую вибрацию.

Из люка высунулась голова Семена Юрченко; правая щека его была слегка измазана мазутом.

– Солярки чуть больше половины бака! – бодрым голосом доложил он командиру. – Двигаться можно!

– До Кавказа хватит?

– Не думаю, командир, дизеля ихние дюже прожорливые.

– Не дотянем?

– И до половины пути не хватит, – сказал Юрченко.

– Тогда берем курс на юго-запад, – решил Серебров.

– До Севастополя хватит с запасом, командир!

– Как ведут себя мотористы?

– Нормалек, командир! – широко улыбнулся Юрченко. – Хлопцы, хотя и румыны, но понятливые и исполнительные!

Сагитт Курбанов стоял у второго длинноствольного немецкого пулемета, задумчиво поглаживая двумя пальцами правой руки свои смоляные усики, и смотрел на удалявшийся берег родного Крыма. В его темных глазах застыла грусть. Он побывал в Крыму, на своей родине, где родился и вырос, служил на морской границе, находился всего в нескольких километрах от своего родного дома в Старом Крыму, а ни с кем из родных так и не мог повидаться, ничего не узнал о судьбе отца и матери, о братьях и сестрах, никого из знакомых не встретил…

Через четверть часа последняя видимость берега растаяла, от мыса осталась только светло-синяя полоска. Самоходная баржа, чем-то похожая на железную черепаху, шла по воде ровно и уверенно. Винт размеренно и сноровисто загребал морскую влагу, и она, недовольная, шумно пенилась за кормой, разбегаясь волнами в разные стороны.

Не спеша потекло томительное время морской дороги. Море было пустынным, и спокойное зеркало его, созданное дня загляденья в него солнца и неба, а ночью луны и звезд, вдали светилось бирюзовой нежностью и ласково шуршало по бортам ладошками мелких волн, храня тайны в своих темных глубинах. Алексей Громов стоял, упершись спиной в лебедку, и молча радовался, что судьба дала им шанс выбраться, и он переживал простую радость жизни на белом свете, чувствуя прилив сил и бодрости, бесшабашной уверенности, а в своем сердце тайно и смутно ощущал грядущее неизвестное и опасное.

В полдень на горизонте показался неизвестный дымок. Разведгруппа насторожилась, и каждый занял свое боевое место. Серебров, и вместе с ним и вся его команда, долго и пристально наблюдали за дымком. Самоходка взяла курс в открытое море, и вскоре тот дымок пропал.

Самоходную баржу разведгруппа захватила на удивление легко и быстро. Команда румын даже не пыталась сопротивляться, она просто была ошарашена внезапным появлением в глубоком тылу непонятной вооруженной группы: русских в германской форме, немецкого капитана, да еще их легковую автомашину сопровождал и охранял немецкий танк. Впрочем, танк и явился основным и весомым козырем, перед которым румыны послушно сложили личное оружие и поспешно подняли руки.

2

Севастопольская оборона проигрывала артиллерийскую дуэль. И с каждым новым днем все больше и больше. Вражеский напор становился все сильнее и сильнее. Донесения с передовой, из дивизий и бригад, становились все тревожней и тревожней.

Иван Ефимович последние сутки спал урывками. Не ослабляя общего руководства, он крепко держал нити управления вверенными ему войсками и, отдавая приказы и распоряжения, командующий в то же время успевал за день вместе со своим адъютантом побывать на самых опасных участках обороны, и там одним своим появлением вселять уверенность и твердость. Оценивая обстановку, принимал решения на местах, давал советы командирам, хвалил за проявленную инициативу и находчивость, награждал за храбрость и мужество. И не только он один, а весь его штаб работал как бойцы на передовой, на пределе человеческих возможностей.

Войска держались из последних сил. Передний край, который утонул в грохоте и гуле, окутали, как серым туманом, густые клубящиеся облака из пыли и обломков скал, поднимаемые бесконечными разрывами снарядов и авиационных бомб.

– С каждым днем становится все яснее тот факт, что мы проигрываем артиллерийскую дуэль с немцами. – Иван Ефимович поправил на носу пенсне и через стекла в упор смотрел в темные глаза генерала Рыжи, начальника артиллерии Приморской армии. – Но почему проигрываем? У нас кроме полевой есть и мощные береговые батареи, и стволы боевых кораблей…

– Но у нас нет того, что имеет противник, – с грустью в голосе ответил начальник артиллерии, – пушек для ведения навесного огня, стрелять через горы…

– А что именно?

– Нет мортир, – ответил Николай Кирьянович Рыжи.

– Как это – нет? – удивленно и строго спросил Петров.

– Нет ни одной мортиры и ни одной гаубицы.

– А в ту, прошлую оборону Севастополя, были? – спросил Петров.

– Конечно, были! И у нас, и у неприятеля.

– Как же мы это прошлепали? – Иван Ефимович опустил об руки на стол и сжал кулаки, а через секунду гневно сверкнул глазами. – А вы куда смотрели, товарищ начальник артиллерии армии?!

– На мои постоянные заявления всегда получал один и тот же ответ из Главного артиллерийского управления, что, мол, в Севастополе и так пушек много, и к тому же при обороне Одессы и сейчас в обороне Ленинграда гаубицы и мортиры не используются.

И только теперь командующий, словно прозрев, с горькой болью осознавал, что оборона Одессы и Ленинграда резко отличается от обороны Севастополя главным образом по характеру местности. Там прямые равнины, а здесь, в Севастополе и вокруг, скалистые горы и холм. Да, пушечных стволов много, значительно больше, чем у немцев. И это успокаивало. Но мощные береговые батареи, способные поразить любую цель на расстоянии в тридцать километров и даже дальше, ничего не могут сделать с мортирой или гаубицей на дистанции в пять-шесть километров, да к тому же еще упрятанной в лощине или овраге…

Рельеф местности спасал Ленинград, он позволял морской береговой, корабельной и железнодорожной артиллерии расстреливать на дистанции до сорока километров любую вражескую цель. А гористый рельеф местности под Севастополем существенно уменьшал роль береговой и корабельной артиллерии, а порой и сводил на нет ее огневую мощь…

Невольно возникает вопрос: неужели у нас в стране не имелось средних и тяжелых гаубиц и мортир? Были, и немало! Более тысячи и новых образцов, и старых. И сотни тысяч снарядов к ним. Но в первые месяцы войны тяжелые гаубицы и мортиры практически не использовались, и их срочно, чтобы пушки не доставались врагу, отправляли в тыл. Те незначительные потери были быстро восстановлены, и к концу 1941 года от промышленности поступило более сотни гаубиц, и их общее число в Красной армии возросло до девятисот единиц.

Если говорить откровенно, то в начальный период войны многие командующие были скрытыми кавалеристами, героями Гражданской войны, они имели смутное представление о боевых характеристиках и конкретных возможностях тяжелых мортир и гаубиц. Не отставало от них и высокое морское начальство, поскольку в боях на море эти самые мортиры и гаубицы просто не использовались за ненадобностью…

К тому же характер войны за первые месяцы боев показывал, что ни на одном фронте не было нужды в тяжелых мортирах и гаубицах. Ни на одном театре боевых действий.

Ни на одном, кроме Севастополя! А здесь они, тупорылые мортиры и гаубицы, взяли на себя основную боевую нагрузку. Стали козырной картой, и эта карта оказалась в руках врага…

Ко многим трудностям прибавилась еще одна. В первом и особенно четвертом секторе, где гитлеровцы, не считаясь с потерями, напористо рвались к Северной бухте, от жары и нещадно палящего летнего солнца в нейтральной полосе начали разлагаться трупы, которые не успевали ночами убирать гитлеровцы. Ветер приносил в окопы страшный смрад. В знойном воздухе стоял такой тошнотворный дух, что от него некуда было спастись ни днем ни ночью…

Оборона не рвалась под неприятельским напором, но на отдельных участках была просто пробита шквальным градом снарядов.

Войска несли потери, отражая волны атак. И зачастую, отбивая очередной штурм, когда кончались боеприпасы, израсходованы последнее патроны и гранаты, когда уже нечем было отбиваться, перед окопами и в окопах вспыхивал рукопашный бой. Измученные, усталые бойцы находили в себе силы для этой последней и решительной, традиционной для русского воинства схватки лицом к лицу с врагом. И, как правило, гитлеровцы не выдерживали рукопашных схваток…

Но после рукопашной, когда гитлеровцы снова бросали вперед свежие подразделения, наши, оставшиеся в живых, уже не имели сил для отражения очередной атаки, стояли до последнего и погибали, но не отступали и не сдавались…

3

– Слева по курсу судно! – громко выкрикнул матрос-сигнальщик, поднимая на лоб солнцезащитные очки. – Расстояние три кабельтовых!

Наблюдательный пост был расположен на скалистом выступе перед входом в Голубую бухту, где раньше, до войны, находился пост морской пограничной службы. Тут же, на скале, добротно, из гранитных камней, оборудована позиция батареи; ее орудийные стволы, матово поблескивая на солнце, смотрели в даль моря. Моряки-батарейцы, кто в тельняшке, кто обнаженный по пояс, поспешили к брустверу.

– МТБ! Самоходная малая транспортная баржа! – уточнил командир первого орудия Василий Репяхин, поправляя на макушке головы бескозырку.

– Одно орудие и два пулемета! – пробасил командир третьего орудия Иван Буряк, рослый моряк, выгоревшая на солнце тельняшка которого плотно облегала его богатырскую грудь.

Командир батареи старший лейтенант Дмитриев, расставив ноги циркулем, поднес к глазам бинокль.

– Немецкая самоходка идет под румынским флагом! Цирк устроили!

– В прошлый раз, когда фрицы пытались тут десант высадить, такие самоходки тоже были! – напомнил Василий Репяхин.

Неделю назад двенадцать самоходных барж в сопровождении торпедных катеров нахально пытались здесь высадить десант. Место важное. Захватив участок берега, высадив потом парашютный десант, немцы надеялись отрезать все возможные пути к отступлению, к эвакуации, чтобы никто не смог уйти из Севастополя. Но береговая батарея № 18 в считанные минуты метким огнем потопила девять барж, а остальные едва унесли ноги…Потом несколько дней штормовые волны прибивали к камням скалистого берега обломки немецких барж, снаряжение и трупы десантников….

– Командир, они флаг меняют! – доложил матрос-сигнальщик. – Теперь белый подняли!

– Дуриком ходят прошмыгнуть у нас под носом в свою Румынию! – заключил Иван Буряк.

– Счас мы им врежем! – произнес Дмитриев и стал отдавать одну за другой четкие команды.

Батарея пришла в движение. Артиллеристы быстро заняли свои места, стволы орудий сдвинулись и потянулись темными жерлами в направлении самоходной баржи.

– По немецким сволочам и румынским прихвостням!.. Первое орудие!..

Бух! Бух! Бух! Один раскатистый гром последовал за другим. Возле самоходной баржи всплеснулись вверх водяные столбы, а в следующее мгновение и сама она вздрогнула, на корме вспыхнула яркая молния, раздался взрыв, и самоходка, окутанная дымом, стала быстро уходить носовой частью в воду.

– Лейтенант, плывут уцелевшие фрицы! – доложил матрос-сигнальщик.

– Сколько их?

– Двое, еще двое поддерживают раненого, выходит пять фрицев, – считал вслух Распяхин, загибая пальцы.

– Еще один плывет, шестой будет!

– Не доплывут, – пробасил Буряк, вкидывая автомат.

– Отставить! – громко подал команду лейтенант. – Не стрелять!

– Пожалел гадов? – усмехнулся Буряк.

– Не пожалел, а сохраняю вещественное доказательство, – пояснил командир батареи. – Чем докажем, что потопили самоходную баржу? Ничем! Она ушла на дно. Никаких следов, одни расходы снарядов. А тут, пожалуйста, живые экземпляры!

И повернулся к посыльному:

– Дуй в штаб за особистом! Пусть допрос учинит и документ составит!

Батарейцы побежали вниз с крутой скалы, чтобы на берегу встречать и брать в плен уцелевших и плывших с потопленной баржи фрицев.

Первым к каменистому крымскому берегу добрался немецкий офицер Ганс Заукель, он оказался хорошим пловцом.

– Гитлер… капут! Гитлер… плохо! – тяжело дыша, вскинув руки вверх, выкрикивал Заукель, шагая последние метры по воде, спотыкаясь и балансируя на скользких подводных камнях.

Вторым на берег выбрался румын. Невысокий, плотный, мокрая военная форма прилипла к телу, и с нее стекала ручьями морская вода. Подняв руки, он испуганно-тревожно зыркал по сторонам черными цыганскими глазами, ничего хорошего для себя не ожидая.

Вслед за ними, матерясь на чем свет стоит, к берегу добрались Алексей Громов и Григорий Артавкин, поддерживая раненого командира.

– Врача! Скорее позовите врача!

– Ищо разобраться надо, кто вы такие, хотя и по-русски кумекаете! – злобно произнес Василий Репяхин, не опуская автомата. – Оружие сдать!

– Не ори, не дома! – ругнулся Артавкин. – Не видишь, человек кровью обливается… Где врач?

– Мы – особая спецгруппа Главного разведуправления флота, – назвал себя Громов. – Зови старшего командира и врача!

– Счас особист придет, он и будет разбираться, какая такая спецгруппа да еще в немецкой форме!

Последним приплыл Сагитт Курбанов. Тяжело дыша, фыркая и отдуваясь, он глухо сказал:

– Семена наповал… Осколком всю грудь разворотило…

4

Манштейн снова приник к стереотрубе.

Отсюда, с вершины горы Эль-Бурун, ему открывалась широкая панорама сражения за Севастополь. Чистый крымский воздух и немецкая, лучшая в мире, оптика позволяли видеть на десятки километров вокруг. На северо-западе, за холмами, покрытыми лесом, клубились и вздымались к небу серые и черные сгустки дыма, вел тяжелые наступательные бои 54‑й корпус. На западе, за Гайтанскими высотами, тоже бурно клубились дымы, и в просветах сверкала на солнце водная гладь Северной бухты. В ясную погоду с горы был виден и полуостров Херсонес, но сегодня его закрывала сизая мгла. А над городом, над бухтами, над местами ожесточенных боев в небе стаями кружили, один за другим пикировали немецкие бомбардировщики.

На вершине горы в скалистой выемке был добротно, с немецкой тщательностью, оборудован и укреплен просторный блиндаж, в котором разместился новый наблюдательный пункт командующего. Внизу, в чудесном горном ущелье, напоминавшем генералу знакомые альпийские места, в татарском селе Черкес-Кермене расположился командный пункт 11‑й армии. Сюда, в горное село, с первых дней нового штурма русской морской крепости перебазировался штаб армии.

Манштейн в который раз мысленно поблагодарил своих разведчиков, выбравших это место на вершине горы, замечательное во всех отношениях, и специалистов строителей, сумевших в короткий срок оборудовать и тщательно замаскировать новый наблюдательный пункт. Такого наблюдательного пункта еще не было ни у одного командующего армиями. Это был единственный и уникальный случай в современной войне, когда командующий мог обозревать все поле сражения. Видеть своими глазами, а не по оперативным донесениям ход боя, оценивать сложившуюся обстановку и быстро принимать необходимые решения.

Манштейн снова сосредоточенно рассматривал через мощные линзы стереотрубы район уже взятой станции Мекезиевы Горы и северо-восточную оконечность Северной бухты – направление основного главного удара.

– Танковый батальон и дивизион самоходных орудий вышли на исходную позицию, – обычным громким голосом доложил полковник Буссе, начальник оперативного отдела армии.

Танковый батальон был тем стальным кулаком, которым командующий нацелился пробить брешь в обороне русских и выйти к Северной бухте. А с береговых холмов открывались для обстрела и центральная часть Севастополя, и стоянки боевых кораблей, и многие другие важные объекты обороны.

Танки – страсть и любовь Манштейна. Он хорошо знал их боевые возможности и умело их использовал. Ровно год назад, в первый же день начала Восточной кампании, его танковый корпус, сломав оборону русских, вырвался на оперативные просторы и кинжальным рейдом пронизал Прибалтийские республики, наводя страх и вызывая панику в стане врага. А в этом году снова именно танки решили участь Керченской операции, принесли победу, сбросив десантников в море. Манштейн был вызван для победного доклада в Винницу, в «Вольчье логово», где в подземном бункере находился фронтовой штаб фюрера.

– Танковый клин и пять пехотных дивизий и одна кавалерийская бригада уничтожили три советские армии, в составе которых имелись двадцать шесть крупных войсковых соединений, – четко докладывал Манштейн о своем успехе Гитлеру, о взятии реванша за зимнее поражение. – Нам достались большие трофеи: 1133 орудия, 258 танков, множество тонн боеприпасов и десятки тысяч военнопленных. Только малая часть русских войск сумела переправиться через пролив на Таманский полуостров.

Гитлер, одетый в свой традиционный черный мундир, был в хорошем настроении, приветливо улыбался и после вручения высокой награды, поднимая бокал шампанского, сказал:

– За победу на Керченском полуострове, после взятия Севастополя вы получите поместье в Крыму и любой дворец, который вам понравится. Это вам от меня личный подарок!

Манштейн, вспоминая слова фюрера, грустно усмехнулся. Подарка, как такового, он еще не получил, а потери уже имеются. Три недели назад, накануне нового штурма главной морской крепости, командующий пожелал осмотреть с моря южный берег Крыма с его великолепными дворцами, построенными еще русскими царями и великими князьями.

Проинспектировав базу в Ялте, Манштейн решил на военном итальянском катере проехать до Балаклавы, осмотреть с моря берега Крыма. Погода была чудесная, море спокойное, чистое небо, по-летнему тепло и солнечно. На какое-то время забыли про войну, расслабились. Адъютант, с молчаливого согласия командующего, решил поплавать. Он быстро разделся и нырнул с катера.

Но морская прогулка генерал-полковника в этот момент была основательно испорчена капитаном М. Авдеевым и старшим лейтенантом С.Данило, летчиками гвардейского истребительного полка. Много лет спустя в своих мемуарах «Утерянные победы» генерал опишет эту морскую прогулку:

«На обратном пути у самой Ялты произошло несчастье. Вдруг вокруг нас засвистели, затрещали, защелкали пули и снаряды: на наш катер обрушились два истребителя. Они налетели на нас с солнечной стороны, а солнце было слепящим, мы не заметили их, а шум мощных моторов торпедного катера заглушил гул их моторов. За несколько секунд из шестнадцати человек, которые находились на борту, семеро было убито. Катер загорелся, а это было крайне опасно, так как могли взорваться торпеды, расположенные по бортам. Командир катера, молодой лейтенант итальянского флота, держался прекрасно. Не теряя присутствия духа, он принимал меры по спасению катера и раненых людей. Мой адъютант Пепо прыгнул в воду, доплыл, несмотря на мины, до берега, задержал там – совершенно голый, – грузовик, помчался на нем до Ялты, вызвал оттуда хорватскую моторную лодку, которая и отбуксировала нас в порт. Это была печальная поездка. Был убит итальянский унтер-офицер, ранены три матроса. Погиб и начальник ялтинского порта, сопровождавший нас, капитан 1‑го ранга фон Бредов.

Был тяжело ранен и мой самый верный человек, водитель Фриц Нагель, с которым я пять лет колесил по дорогам войны. Он был тяжело ранен в бедро, лейтенант сорвал рубашку, чтобы наложить жгут, но кровотечение из артерии остановить не удалось… Его похоронили на красивом ялтинском кладбище».

– Танковый батальон вышел на исходную позицию, – повторил начальник оперативного отдела.

Манштейн, приникший к стереотрубе, видел, как сосредотачиваются для атаки танки и самоходки, и выразительно махнул рукой:

– Вперед!

224‑й отдельный танковый батальон, прибывший из Германии, был оснащен тяжелыми французскими танками В-2. Главными достоинствами этих тяжелых танков кроме 75‑миллиметровых пушек была прочная толстая броня и огнеметы. Дальность поражения огнемета – более сорока метров – все вокруг выжигалось бушующим пламенем.

К этому танковому батальону и дивизиону самоходных орудий для усиления, по распоряжению Манштейна, были присоединены еще двадцать русских знаменитых танков КВ, самых мощных и лучших в мире, броню которых не пробивали ни немецкие, ни русские снаряды. Танки КВ были предназначены для защиты Севастополя, но на пути в Крым командование Крымского фронта переправило их в Керченский полуостров, где они и были захвачены в исправном состоянии. А теперь тяжелые танки КВ с немецкими экипажами шли на штурм Севастополя.

К исходу дня, после ожесточенных боев, при поддержке артиллерии и авиации, которая беспрерывно бомбила позиции отчаянных защитников города, танки, прорвав и смяв преграды, исцарапанные осколками, с вмятинами от прямых попаданий снарядов, прорвались, окутанные дымом и пороховой гарью, к Северной бухте.

Два тяжелых французских танка и мощный танк КВ, подминая траками одиноких смельчаков и раздавливая укрепления, первыми выскочили на пологий холм, возвышавшийся над важной небольшой бухтой Голландия. И сходу открыли убийственный огонь по южному берегу Северной бухты, по боевым кораблям, которые стояли у причалов.

По недомыслию, а может, и по неверию высокого морского начальства в то, что немцы смогут прорваться к Северной бухте, оно не вывело не только транспортные суда, но даже целое боевое соединение катеров-тральщиков, хотя могло своевременно перевести их в Камышовую, Стрелецкую или хотя бы Карантинную бухту и там их замаскировать. Корабли попали под губительный огонь. В поднявшейся суматохе команды судов не смогли поставить даже спасительной дымовой завесы. В течение получаса прямого расстрела танками и самоходками были потоплены десять боевых катеров-тральщиков, в том числе и крупные «Фрунзе», «Вега», «Киров» и другие.

По всему южному берегу Северной бухты, под непрерывными разрывами артиллерийских снарядов и бомбежкой, защитники города стали поспешно рыть окопы, строить укрепления, создавать оборонительные узлы и выселять жителей из ближайших, прилегающих к берегу улиц.

Глава девятнадцатая

1

Из флагманского командного пункта штаба флота в штаб Приморской армии лишь на рассвете пришло короткое сообщение: «На подходе “Грузия”».

Теплоход «Грузия», самый быстроходный из уцелевших пассажирских лайнеров, ставший военным транспортом, ждали всю ночь. Но он задерживался. При подходе к Крыму транспорт был атакован немецкими самолетами, получил повреждения от близко разорвавшихся бомб и потерял скорость.

«Грузия» везла долгожданное пополнение – маршевые батальоны и пятьсот тонн снарядов, не считая других важных грузов.

Петров вместе с начальником штаба Крыловым из штольни, в которой находился штаб армии, поднялся на вершину крутого холма. Сверху открывался вид на город и бухту. В предрассветных сумерках город тонул в черном дыму, сквозь который прорвались яркие всплески огненных языков. На стороне Северной бухты с обоих берегов не смолкала артиллерийская канонада, и торопливые всплески выстрелов на короткие мгновения озаряли, выхватывали из темноты силуэты полуразрушенных зданий, кроны деревьев, мачты затонувших кораблей…

– Идет! – не скрывая радости, произнес Николай Иванович. – Уже миновала Константиновский равелин!

Иван Ефимович тоже увидел знакомый высокий многопалубный силуэт судна. «Грузия» вошла в Южную бухту в сопровождении военных кораблей и под охранением истребителей, которые кружили над транспортом, отгоняя прилетевших немецких коршунов. Командующий, затаив дыхание, следил за приближавшимся транспортом. С северного берега Северной бухты стали палить пушки, и вокруг «Грузии» начали вздыматься водяные фонтаны от разрывов снарядов и бомб. Вражеские летчики, как осы над медом, кружили и сыпали бомбы.

В порту уже начали поднимать дымовую завесу, чтобы прикрыть разгрузку транспорта, когда один из юнкерсов, прорвавшись через барраж наших «ястребков», круживших над рейдом, хищно спикировал на «Грузию». Две крупные бомбы попали в цель…На корабле вспыхнул пожар, пламя озарило Южную бухту, и красавица «Грузия» огромным ярким костром стала быстро уходить под воду…

Гибель корабля всегда трагична, тем более, когда гибель происходит почти у берега, когда позади остались сотни миль опасного морского пути и причал совсем близко. Петров и Крылов стояли рядом, один молча закусил губу, а второй сжал кулаки. В Севастополе, осажденном и горящем городе, среди тысяч смертей подобные случаи неизбежны, и в то же время оба воспринимали гибель корабля с щемящей болью в сердце, ибо то была не обычная смерть транспорта, а гибель надежды… Никогда прежде Севастополь не нуждался в поддержке с Большой земли, как в эти дни!

Большинство бойцов маршевых батальонов, уже находившихся на палубе, спаслись вплавь, добрались до берега. А пятьсот тонн долгожданных снарядов, уже распределенных заранее, расписанных по артиллерийским полкам, и многое другое, насущное, необходимое, пошло на дно.

Невосполнимой была и потеря самого транспорта, третьего корабля за двое суток. На подходе к берегам Крыма в море немецкие бомбардировщики обнаружили, разбомбили и потопили крупный транспорт, который вез тысячи тонн солярки и бензина. Эта же участь постигла и эсминец «Свободный».

– Товарищ генерал!

Петров обернулся. К ним по тропе поднимался дежурный офицер штаба.

– Получена телефонограмма из флагманского КП!

– Читай!

– Командующему, члену Военного Совета и начальнику штаба срочно прибыть на флагманский КП!

Член Военного Совета армии находился на передовой, у генерала Новикова, в первом секторе. Там румыны и немцы устроили психическую атаку. После бомбежки и долгой артиллерийской канонады, под грохот барабанов пошли в атаку. В полный рост длинные шеренги горных стрелков, одетых в светло-зеленые мундиры, как морские волны, накатывались на окопы и укрепления полка Рубцова, видимо, вполне уверенные, что артиллерийский налет и бомбежка смели и уничтожили все живое…Но шквальный огонь моряков и пограничников спутал и разметал стройные шеренги…

– Надо ехать, – сказал Петров.

Солнце, вынырнув из-за горизонта моря, осветило начало нового летнего дня, очередного дня жестокого сражения. Штабная потрепанная машина, в которой ехали Петров и Круглов, с трудом продвигалась по улицам, засыпанным обломками разрушенных зданий, многочисленных, больших и малых ям и воронок от разорвавшихся снарядов и бомб. Груды камней громоздились на месте старинных проспектов. Густым серым туманом стлался удушливый едкий дым. И жара. Казалось, что не столько южное солнце, а горящие здания, пламя пожарищ раскалили землю, накалили воздух. Нет больше различий между передним краем и тылом. На улицы города падают снаряды и бомбы.

Флагманский командный пункт был надежно укрыт и защищен, но он не имел запасного выхода в город из штольни. Никто не предполагал, что и этот берег Южной бухты окажется под обстрелом. Петров и Крылов последнюю сотню метров одолевали короткими перебежками и ползком. Войдя в штольню, оба грустно переглянулись, отряхнулись.

После улиц города, окутанных смрадом удушливого дыма, где все тонуло в грохоте взрывов, свисте осколков, гуле и надсадном вое моторов пикировавших бомбардировщиков, оглушила невероятная тишина подземных помещений флагманского командного пункта. Чистота, порядок, как на корабле. Ярко светили электрические лампочки под потолком. Чинно, неторопливо, но сноровисто и деловито двигались по штольне чистенькие, в отглаженной черной форме флотские офицеры штаба, отдавая генералам положенные приветствия. Штаб флота работал, как хорошо отлаженный механизм.

Адмирал Октябрьский, чем-то раздраженный, нервно ходил по кабинету, диктуя очередной приказ. Увидев вошедших Петрова и Крылова, кивком головы поприветствовал их и жестом руки указал на стулья у стола.

– Присаживайтесь, – и повернулся к молодому капитан-лейтенанту, заканчивая слова приказа.

На широком столе оперативная карта Севастополя, испещренная красными и черными знаками, стрелами, и морская карта с нанесенными на ней особыми знаками. Закончив диктовать, адмирал подошел к столу.

– Положение хреновое, и что на рассвете в бухте фрицы затопили «Грузию», надеюсь, вам известно, – в голосе Октябрьского чувствовалось сдерживаемое раздражение, – и я вызвал вас, чтобы поставить в известность. Не могу я каждые два дня терять по три корабля! Не могу! Прав не имею! Я принял решение, что отныне надводные транспортные корабли в Севастополь ходить не будут! Не будут! Баста! Для питания Севастополя флот будет использовать только одни подводные лодки!

– Только подводные лодки? – Петров и Крылов недоуменно переглянулись, понимая, какая новая трудность нависает над полками и дивизиями.

– Да! Подводные лодки! – Своим приказным тоном адмирал как бы подчеркивал, что именно он является здесь главным начальником и СОРа – Севастопольского оборонительного района, и Черноморского флота, потому ему и решать. – Будут задействованы все исправные подводные лодки. И перевозить они будут кроме снарядов только пищевые концентраты, сухари и медикаменты!

Иван Ефимович почувствовал, как жар полыхнул по его щекам и шее, нагревая их изнутри. Такое решение адмирала ставит армию в еще более тяжелое положение, и, естественно, все будущие неудачи сваливает на его, Петрова, плечи. Мучительно было сознавать, что героически сражавшуюся пехоту не в состоянии поддержать наша артиллерия. Орудий много, а со снарядами стало совсем туго. На каждую пушку считанные единицы. Зенитных почти не осталось, а тяжелых снарядов в запасе ни одного. Петрову хотелось ответить самоуверенному и, конечно, достойному морскому начальнику, старшему по должности и по годам, но нужных и острых слов не находилось, и Иван Ефимович беспомощно развел руками.

– Но этого будет явно недостаточно! Я имею в виду в первую очередь снабжение снарядами.

И Петров стал, загибая пальцы на руках, перечислять батареи, которые не отступили, которые погибли только по той причине, что у них кончились снаряды, и артиллеристы защищали свои позиции, отбивались, как пехотинцы, держались до последнего. А краснофлотцы 8‑й бригады, когда закончились снаряды, а потом патроны и гранаты, удерживали высоту тем, что забрасывали крупными камнями гитлеровцев, пытавшихся штурмовать высоту.

– На 30‑й батарее, когда закончились снаряды, стреляли одним порохом, холостыми зарядами и выплески огня несли смерть тем, кто осмелился приблизиться к батарее.

– Сегодня утром из Новороссийска вышли лидер «Ташкент» и эсминец «Безупречный», – быстро произнес адмирал, останавливая перечисления Петрова. – Они доставят маршевое пополнение и снаряды, и, разгрузившись, этой же ночью должны под покровом темноты уходить обратно!

О том, что это, по всей вероятности, будет последний рейс крупных боевых кораблей в Севастополь, адмирал решил вслух не говорить.

2

После ухода командующего Приморской армии и его начальника штаба адмирал приказал своему адъютанту никого не допускать в кабинет.

– Буду работать над сводками и документами!

Оставшись один, Октябрьский подошел к столу и молча, несколько минут смотрел то на карту города, то на морскую. Обе карты, и каждая на своем языке, ничего хорошего не сообщали. Филипп Сергеевич снова остановил свой взгляд на оперативной карте Севастополя. Она кричала о надвигавшейся грозной опасности. Он смотрел на условные знаки и видел не стрелы и подковки, а хорошо знакомые ему пригородные районы, улицы, куда прорываются немцы, в каких местах уже в самом в городе идут уличные бои.

Филипп Сергеевич грустно усмехнулся, устало потер виски ладонями. Что будет? Что будет… Впереди никакого просвета и надежды. Адмирал подошел к шкафу, открыл дверцу, взял начатую бутылку армянского коньяка, наполнил только половину стакана. Удержал руку. Выпил. Тепло разлилось по телу. Он снова грустно усмехнулся и уже вслух произнес тревожную мысль:

– Что будет? Что будет…

Последние недели адмирал спал урывками, дел было непомерно много, они накатывались волнами, которым, казалось, нет конца. Но все важные дела флота бледнеют перед одной и смертельно грозной опасностью – немцы врываются в Севастополь…И адмирал с тихой обидной грустью подумал, что ему в последнее время почему-то не везет. По-крупному не везет! Внешне вроде бы все нормально. Но он нутром чувствует свои серьезные промашки и крупные оплошности. Вроде старается сделать как лучше, а потом, выясняется, что делать надо было совсем не то и не так. Вот хотя бы с этими артиллерийскими снарядами, которых ныне так не хватает. Но кто мог предполагать, что так произойдет?

Севастополь был главной базой Черноморского флота, и его подземные склады, хранилища и штольни, недоступные для авиационных бомб, ломились от всевозможных запасов, в том числе и снарядов. Всех марок и калибров. А время было тревожное, немецкие войска приближались к Крыму. И адмирал проявил хозяйскую заботу, отправил большую часть боезапасов на Кавказ.

Сегодня, спустя более полувека, можно увидеть документы, тогда строго засекреченные:

«В середине октября 1941 г. была составлена ведомость вывоза боезапаса из главной базы. На складах Севастополя оставались только готовые выстрелы из расчета на три месяца (?!) расхода для нужд береговой артиллерии и корабельной поддержки.

Кроме готовых выстрелов в Севастополе была оставлена часть элементов для сборки их в выстрелы, но обстановка вынудила и эти элементы отправить на Кавказ. Таким образом, всего было намечено к вывозу 8036 тонн. Но фактически вывезено гораздо больше, около 15 тысяч тонн».

Еще цитата:

«Вследствие того что транспорты из Севастополя уходили один за другим, то к концу ноября 1941 г. и к началу декабря 1941 г. причалы Поти и Батуми оказались забиты боеприпасами… К концу декабря месяца 41 г. причалы Поти были очищены, а с причалов Батуми боезапас был убран только к маю месяцу 1942 г.».

Не трудно представить, что осталось бы от городов Поти и Батуми, если б хоть один немецкий самолет долетел до этих портов и сбросил бомбы на открытые огромные штабеля боеприпасов. А ведь такое было. В Керчи местное начальство собрало у мола Широкого 50 вагонов боеприпасов для нужд 51‑й армии: тонны снарядов, две тысячи авиационных бомб, две тысячи реактивных снарядов, а рядом пришвартовали баржу с боеприпасами. Дюжина немецких самолетов бомбила город и порт, одна бомба угодила в баржу, от ее взрыва сдетонировали 50 злополучных вагонов…Широкий мол, стоявшие корабли, часть прибрежных кварталов, склады с зерном и продовольствием, военным имуществом были уничтожены…

А батареи в Севастополе погибали одна за другой. Не отступая и не сдаваясь врагам, а по банальной причине – отсутствия снарядов. Сухие цифры секретных ведомостей говорят, что из подземных складов Севастополя корабли Черноморского флота вывезли боезапас весом в 15 тысяч тонн, а в первой половине 1942 года этими же кораблями, в том числе и подводными лодками, привезли 17 тысяч тонн. Зачем возили туда и обратно? На военных складах Кавказа и других районов хранились еще десятки тысяч тонн снарядов, не востребованных фронтом…

Не менее печальную картину, – еще одну промашку, и не просто очередную промашку, а крупный стратегический просчет! – показывала и строгая морская карта. Разноцветные точки и кружки вдоль побережья Крыма и особенно густо у Севастополя. Это сброшенные в море мины. И не одиночные, не группы, а усеявшие обширные территории, превратив их в минные поля. В те отчаянные дни лета 1941 года, когда линия фронта была еще далеко от Крыма, в штабе флота возник «итальянский синдром».

17 сентября нарком ВМФ сообщил Военному Совету Черноморского флота строго секретные сведения, добытые разведкой, что «в Софии ожидается решение турецкого правительства о пропуске в Черное море десяти военных кораблей Италии».

Сведения разведывательных органов взбудоражили штаб флота. Италия – союзница Германии! Возможна атака с моря! Возможна высадка вражеского десанта! Надо что-то срочно предпринимать! И последовал приказ, боевые корабли вышли в море и стали, – строго по плану! – густо засыпать прибрежные районы минами, устраивать минные поля. Вражеские корабли не подойдут и не высадят десант! Особенно густо насыпали мины в море вокруг главной базы Черноморского флота и на подходах к Севастополю. Оставили в море только один небольшой узкий проход, который легко заблокировать..

А что получилось в ходе боев, в дни обороны Севастополя? Этими своими минными полями черноморцы сами себе резко ограничили возможности, затруднили проход своих же кораблей в осажденный Севастополь. Не имея возможности широко маневрировать, они становились добычей немецких бомбардировщиков. Были случаи, когда свои боевые корабли подрывались на своих минах…

Потом еще один промах.

Тогда, в те опаленные тревогой последние дни октября 1941 года, он, Октябрьский, командующий Черноморским флотом, послал по спецсвязи шифрованную телеграмму в Москву, в Ставку, полную отчаяния и безнадежности. Он хорошо помнит написанные им строки:

«Положение Севастополя под угрозой. Противник занял Дуванкой, наша первая линия прорвана…»

В телеграмме он подчеркивал срочную необходимость перевода штаба флота и руководство флота на Кавказ, в Таупсе, а также вывода боевых кораблей в кавказские порты и предлагал в спешном порядке перевести туда же все запасы и военные склады… И сам командующий со штабом флота, опережая события, не ожидая указания из Москвы, на флагманском крейсере отбыл в Новороссийск..

Но из Москвы, из Ставки Верховного главнокомандующего за подписью Сталина пришла строгая Директива:

«Севастополь не сдавать ни в коем случае и оборонять его всеми силами!»

А заодно и приказ ему, адмиралу, немедленно вернуться в Севастополь и лично возглавить оборону.

И более полугода Севастополь героически держался, перемалывая немецкие дивизии и полки…

Того, чего адмирал так боялся, чего опасался полгода тому назад, в октябре 1941 года, именно то и происходит сейчас, в эти последние знойные дни июня: немецкие подразделения врываются в город… Снаряды уже рвутся на берегу Южной бухты, у входа в штаб флота.

А при строительстве, у штаба флота, расположенного в скале, не было предусмотрено в плане пробивать второй, запасной выход.

Адмирал задумчиво прошелся по кабинету, взглянул на красную кожаную папку с важными документами. Там лежала телеграмма от командующего Кавказским фронтом маршала Советского Союза Буденного, в которой тот подтверждал изданный ранее приказ, что из Севастополя эвакуации не будет. Адмирал знал наизусть ее содержание:

«Ваша задача остается прежней – прочная оборона. Дальнейший отход прекратить! Буденный».

Филипп Сергеевич снял трубку, позвонил Моргунову, начальнику береговой обороны:

– Как с запасным?

– Помещения готовы. Флотские связисты установили еще две мощные рации к тем, которые уже действуют на тридцать пятой, – ответил Моргунов.

Октябрьский, слушая доклад Моргунова, мысленно чертыхался. Надо же такому случиться! Командир мощной 35‑й береговой башенной батареи капитан Лещенко, человек упрямый и своенравный, никогда не был в числе тех, кого ставил в пример, кого любил, поощрял и награждал командующий флотом. А вышло, что именно у него, в подземных казематах батареи, адмирал будет иметь последнее прибежище.

3

В военной прокуратуре, когда стало известно о том, что немецкие подразделения вышли к Северной бухте, среди сотрудников началась тихая, скрытая паника. Перед лицом надвигавшейся опасности подспудно возникала скрытая борьба между сотрудниками за личное выживание. Каждый думал только о том, как бы найти убедительную и вескую причину, чтобы с попутным кораблем отплыть на Большую землю. Но внешне это ни в чем не проявлялось, а наоборот, в аппарате кипела деятельность, создавалась видимость деловой активности. Еще сохранялся внешний лоск всемогущей организации, стоявшей особо и распространявшей свою власть над всеми.

Виталий Давыдович Чернявинский, начальник отдела военно-морской прокуратуры, одним из первых почувствовал, что в Севастополе земля горит под ногами и пора, пока не поздно, сматывать удочки. Он так и подумал: «земля горит под ногами» и «пора, пока не поздно, сматывать удочки». Но серьезного основания хотя бы на примитивную «временную командировку» в Управление флотом, которое находилось в Новороссийске, не находилось. Виталий Давыдович закрылся в своем кабинете. На письменном столе стопкой громоздились папки с текущими уголовными делами. За спиной, в крупном сейфе, лежали такие же папки. Многих дезертиров, пойманных провокаторов, засланных разведчиков, разоблаченных шпионов, самострелов, трусов, мародеров и паникеров, чьи дела сохранялись, уже давно не было в живых, их, по жестким законам военного времени, расстреляли. Остались лишь листы допросов, свидетельских показаний, решения суда да акты исполнения приговора.

Чернявинский хмуро и с неприязнью смотрел на эти папки. В каждой из них есть страницы, написанные его рукой. Они свидетельствуют о его личном и непосредственном участии в судьбе обвиняемого. И Виталию Давыдовичу очень не хотелось, чтобы эти папки попали в чужие руки. Очень! У него не раз возникало желание их уничтожить. Он сжег бы их с великим удовольствием, но начальство на это не давало разрешения.

Перебирая папки уголовных дел, у него в голове вдруг мелькнула спасительная светлая мысль. На папках стоял гриф «секретно» и «совершенно секретно». И подчеркнутая строка: «хранить вечно». Значит, их надо беречь! А чтобы сберечь, папки уголовных дел необходимо вывезти на Большую землю.

– Как все просто решается! – улыбнулся Чернявинский.

Он увидел в уголовных делах свой персональный спасательный круг. Папки дел – ценный и строго секретный груз! Чем больше папок, тем ценнее груз! Его посторонним доверять нельзя. И он сам его повезет на корабле или подводной лодке.

Звонкая трель телефона оборвала приятные размышления.

– Слушаю, – Чернявинский узнал голос своего начальника, Кошелева, прокурора Черноморского флота, и повторил: – Слушаю, Александр Борисович!

– Тут сообщение пришло, думаю, для тебя интересное!

– Из Краснодара? – сразу оживился Чернявинский.

Он, минуя официальные каналы, обращался к своему хорошему знакомому, который занимал ответственную должность в штабе фронта, с просьбой о вызове на Большую землю.

– Нет! – ответил прокурор. – Но тоже издалека, по нашим меркам. Из Балаклавы!

– А что именно, Александр Борисович? – Чернявинский, мысленно чертыхаясь, старался голосом изобразить заинтересованность.

– Нашелся твой боксер! – сказал Кошелев.

– Какой еще боксер? – удивился Чернявинский, занятый своими мыслями.

– Да тот самый, за которым ты погода гоняешься! Чемпион всех флотов!

– Алексей Громов? – удивленно произнес Чернявинский.

– Да, он самый. Собственной персоной Алексей Громов!

Виталий Давыдович грустно усмехнулся. Надо же! Полгода за ним, за знаменитым боксером флота, гонялся, даже в освобожденную Феодосию ездил, хотел громкое дело раздуть и не мог поймать, а сейчас, когда не до него, сам объявился! И вслух произнес:

– Очень интересно!

– Даже очень интересно! – подтвердил прокурор. – Его наши в плен взяли!

– Взяли в плен? – не поверил Виталий Давыдович.

– Именно!

И Кошелев рассказал, что пришло сообщение от сотрудника особого отдела, что береговая батарея потопила немецкую самоходную баржу, которая шла под румынским флагом, что артиллеристы захватили в плен шесть человек экипажа.

– Понимаешь, весьма странная команда, – продолжал прокурор. – Один немецкий капитан, один румынский лейтенант и еще четверо наших в немецкой форме. Среди них и Алексей Громов!

– Очень даже интересненько! – повторил Чернявинский.

– Тебе надо ехать в Балаклаву и самому во всем разобраться.

Ехать в Балаклаву, на передовую, Виталий Давыдович конечно же ни за какие деньги сейчас не хотел. Он и в Севастополе натерпелся страху. Враг подтянул на высоты Северной бухты тяжелую артиллерию. К постоянной бомбежке прибавился артиллерийский обстрел. Добираться в штаб стало рискованно. В воздухе стоит беспрерывный вой и свист бомб, раздаются глухие разрывы снарядов. Над городом черный дым пожарищ, над бухтами белые дымовые завесы, прикрывающие корабли. Знойный воздух насыщен смрадом и пороховой гарью… Можно себе представить, что творится там, в Балаклаве, на передовой! И Чернявинский деловито сказал:

– Я к тебе сейчас зайду, и мы все обсудим вместе.

Чернявинский много лет знаком с Александром Борисовичем, еще со студенческих лет, когда учились в юридическом. Дружили семьями и отправили их еще в самом начале обороны Севастополя на Большую землю.

В тот же день в Балаклаву в особый отдел первого сектора пошла шифрованная телеграмма за подписью прокурора:

«Захваченных пленных под конвоем немедленно доставить в прокуратуру флота».

Отправив телеграмму в Балаклаву, Чернявинский подумал о том, что надо сообщить и в Политуправление, в комсомольский отдел Сергею Коркину такую, несомненно ему приятную и пикантную новость: о взятии в плен Алексея Громова в составе группы немецких десантников!

Глава двадцатая

1

Вадим Серебров, находясь в полубессознательном состоянии в госпитале, после оказания первой помощи твердил только одно:

– Позвоните по телефону… Позвоните по телефону, – и называл одни и те же цифры телефонного номера.

Особист, который все время находился рядом, рьяно и грубо допрашивал немецкого диверсанта, буквально изводил, задавая вопрос за вопросом, надеясь выпытать, раскрыть вражеское подполье в Симферополе. И старательно записывал его бормотание и эти цифры. Когда Серебров в очередной раз потерял сознание, особист вышел из палаты якобы покурить, а на самом деле, чтобы доложить начальству.

В особом отделе армии сразу заинтересовались телефонным номером. Оркин, ставший майором, коротко приказал:

– Проверить номер телефона!

Сотрудники стали листать телефонные справочники и обнаружили, что в справочниках, городском и служебном, такой номер не значился. Это насторожило и подогрело чекистов. Тогда, подготовив группу захвата, соблюдая предосторожность, они сами позвонили по названному телефону. И, к немалому разочарованию, звонок вывел их на начальника отдела Главного разведывательного управления Черноморского флота.

– Где Серебров? Где его группа?

Через час Вадим Серебров был переведен в офицерскую палату, резко улучшилась медицинская помощь и обслуживание. А глубокой ночью его вместе с другими ранеными перевезли в Камышевую бухту и перенесли на лидер «Ташкент», который один смог прорваться в Севастополь.

Эсминец «Безупречный» при подходе к берегам Крыма был атакован немецкими торпедоносцами, не смог отбиться, получил несколько пробоин и затонул. На дно ушли тонны снарядов, важный военный груз и маршевое пополнение – около тысячу бойцов. Шедшая в Севастополь подводная лодка всплыла и подобрала лишь троих матросов. Из находившихся на борту пехотинцев никто не спасся.

2

Лидер «Ташкент» был последним надводным боевым крупным кораблем, который, отбив атаки воздушных хищников, уклонился от атак торпедных катеров и пробился в осажденный Севастополь. Он взял на борт около двух тысяч раненых, эвакуированных партийных работников, их семьи, женщин и детей без счета, сколько поместилось, и ящики с уцелевшими частями Панорамы первой обороны Севастополя 1854–1855 годов.

Но не успел быстроходный лидер далекой отойти от Крыма, как на рассвете был атакован вражеской авиацией. Бомбардировщики группами, одна за другой, устремились на перегруженный «Ташкент». Вот скупые строчки хроники:

«С 4 часов 45 минут в течение четырех часов лидер вел бой, отражал ожесточенные налеты немецкой авиации, которая 86 раз атаковала корабль и сбросила 336 бомб. Корабль сбил два самолета, умело маневрируя, избежал прямых попаданий, но близкие разрывы бомб вызвали многочисленные повреждения, он имел пробоины и получил свыше 1000 тонн воды. Команда героически отражала беспрерывные атаки противника и мужественно боролась за живучесть корабля».

А вот свидетельство С. Воркова, капитана эсминца «Сообразительный», который вышел встречать лидера:

«В 7 часов без нескольких минут выхожу в море.

Все встревожены. Это видно по лицам моряков, часто слышу вопрос: “Что случилось?” А я и сам толком не знаю. Известно только, что лидер поврежден авиацией и пока идет своим ходом.

Уже более двух часов, как эсминец вышел в море. На палубе растет настороженность и нетерпение. Напряженно всматриваемся вперед. Наконец замечаем дым. Ложимся курсом на черную полосу дыма. Опознаем лидер “Ташкент”.

Командир лидера капитан 3‑го ранга В.Н. Ерошенко сообщает:

“Имею две большие пробоины. Затоплены румпельное отделение, третий и пятый кубрик, первое и второе котельные отделения. Вода медленно поступает в корабль. Близко не подходите, управляюсь машинами”.

А через пять минут новый семафор:

“Пока буду идти своим ходом. Приготовьтесь взять меня на буксир. Сообщите свое место”.

Подхожу ближе и вижу: нос корабля погрузился в воду вровень с палубой полубака, сильно поднялась корма. По всему борту в районе кормы большая, во всю высоту надводного борта, пробоина. Палуба юта сплошь усеяна людьми. Они стоят, сесть негде. То же самое на надстройках, рострах и мостиках. Корабль то и дело рыскает, руля не слушает. Идет с небольшой скоростью по пологой кривой. Сильно дымит.

Появляются наши истребители. Из базы, вслед за нами, идут на помощь торпедные катера и эсминец “Бдительный”, но их пока не видно.

Сообщаю Ерошенко наше место.

Ерошенко молчит. До берега далеко, 26 миль… В 9 часов 30 минут получаю ответ: “Подходите к борту для снятия раненых”.

Подхожу к правому борту лидера. Стоим борт о борт. Идет перегрузка раненых и эвакуированных. Краснофлотцы берут раненых бойцов на руки, на плечи и несут в кубрики, на руках переносят детей.

С мостика смотрю вниз, на палубы кораблей. Сотни искалеченных людей, женщины, дети…

Стоит красноармеец и взглядом провожает ястребок, который низко пронесся над кораблями. Гимнастерка изорвана в клочья. Нет сапог, обе ноги и рука перевязаны бинтами. Здоровой рукой держит девочку в грязном, измазанном мазутом ситцевом платьице. Прижалась к солдату, исподлобья настороженными глазами рассматривает все вокруг.

Через 23 минуты мой зам. Беспалов докладывает, что погрузка закончена, принято около двух тысяч людей. Эсминец стал очень валким: основная масса людей и 70 тонн боезапаса, который мы должны везти в Севастополь, находятся на верхней палубе. Очень ограничена маневренность корабля.

Подходит эсминец “Бдительный” и берет лидер на буксир. Мы увеличиваем ход и удаляемся.

В сумерках заходим в порт Новороссийск, швартуемся к Каботажной пристани.

Еще до прихода в порт мы обдумали, как будем выгружать людей, приготовили три места для сходен. Увидев берег, люди могут потерять власть над собой и бросятся на причал. Однако именно так и произошло. Вся продуманная нами организация высадки рухнула.

Не успел эсминец подойти лагом к стенке, как вся масса людей хлынула на один борт и через поручни полезла на причал. Остановить их было невозможно. Пережив ужасы в Севастополе, а потом бомбежки в море, они спешили сойти на спасительный берег.

Корабль накренился на бок до 15 градусов и лег левым бортом на причал. Эсминец загружен еще и боеприпасами, полутонные снаряды чушками лежат на палубе и могут сорваться, упасть в море…

Отходит последняя санитарная машина. Схожу с мостика и докладываю командиру базы контр-адмиралу Г.Н. Холостякову о выполнении задачи.

Вечером с корабельным инженером М. Качаном стали подсчитывать нагрузку корабля. С лидера сняли 1975 человек, боевой груз 70 тонн и еще команду корабля. Основная масса людей и снаряды на верхней палубе. Допустимый крен не более 22–23 градусов. Устойчивость резко нарушена, метацентрическая высота оказалась очень маленькой. Налицо полная угроза переворачивания корабля.

На протяжении всей войны нам больше не приходилось ни разу перевозить такое количество людей и боевого груза. И ни один эсминец не перевозил столько людей за один раз».

3

Старший лейтенант Степан Пилюгин, начальник гауптвахты, грузный телом и с помятым лицом от вчерашней выпивки, повернулся с живота на левый бок и нехотя приоткрыл один глаз:

– Чего трясешь начальство, едрить твою мать!

Старшина Ершов, седоусый мужик, недавно призванный из запаса, продолжал трясти за плечо.

– Степан Иваныч! Степан Иваныч! – Ершов за короткие месяцы службы еще никак не привык обращаться по уставу. – Важное дело!

– Чего тебе?

– Срочно! К телефону!

– Эка важность! Запиши, потом доложишь! – пробурчал Пилюгин, намериваясь продолжить приятный сон.

– Приказано, чтоб лично! И немедленно!

– Откуда звонят? – просыпаясь, широко зевнул старший лейтенант.

– Из Севастополя! Из Главной военной прокуратуры!

Слова «главная» и особенно «прокуратура» произвели действие похлеще, чем вылитое на голову ведро холодной воды. Пилюгин мгновенно протрезвел. Схватил трубку телефона и, выдохнув, придал голосу служебный и, как подобает в разговоре с высоким начальством, слегка подобострастный тон:

– Старший лейтенант Пилюгин у телефона!

Слушая, он то и дело кивал головой, повторяя:

– Да, да!.. Так точно!.. Обязательно!.. Всех пятерых!.. Будет исполнено!..

Положив трубку, Пилюгин строго посмотрел на старшину:

– Чего зенки пялишь, не видел меня, что ль? Слышал, что дело срочное! Где шофер?

– Повез к вам домой продукты.

– Не твое дело, что повез, ясно? Смотри у меня! Как заявится шофер, сразу ко мне!

– Так точно, сразу к вам!

– Кто вне вахты?

– Игнатенко, Баркин, Ященко, – стал перечислять старшина, загибая пальцы.

– Игнатенко и Баркина ко мне! Живо!

– Игнатенко и Баркин после ночной вахты спят.

– Я сказал, ко мне! – рявкнул Пилюгин. – Буди!

Пилюгин служит на гауптвахте давно, но только с началом войны, с началом обороны Севастополя понял, какая у него выгодная и далекая от передовой, но очень нужная армии и флоту ответственная воинская должность. Плененных диверсантов с потопленной самоходной баржи, как они значились в журнале, содержали в отдельной камере и под особой охраной.

Два младших сержанта предстали перед начальником, моргая спросонья глазами.

– Вам срочное и важное государственное задание! – начал Пилюгин, въедливо оглядывая каждого, словно они в чем-то провинились. – Отвезти в Севастополь, в Главную военную прокуратуру пойманных фашистов-диверсантов, которых взяли в плен после потопления десантного корабля! Старшим наряда назначается младший сержант Игнатенко! Понятно? И сдать их под расписку!

– Так точно, сдать под расписку! – ответил Игнатенко.

– Вывести немецких диверсантов!

Их вывели, поставили у кирпичной стенки все пятерых – Алексея Громова, Сагитта Курбанова, Григория Артавкина, Ганса Заукеля, одетых в немецкую форму, и Иона Валеску, румынского офицера. Ремни отобраны, одежда свисала, болталась. Артавкин и Валеску придерживали штаны руками. Старшина Ершов и два младших сержанта – Игнатенко и Баркин, стояли с автоматами наизготовку.

Пилюгин, хмуря брови, гоголем прошелся перед пленными.

– Эти двое – чистые фашисты, – он ткнул пальцем в немца и румына, – а вы, сволочи, предатели и подонки, еще русскими называетесь, напялили гадскую фашистскую форму на матросские тельняшки! Расстрелять вас у этой стенки и того мало!

– Да не фашисты мы! – зло произнес Сагитт.

– Не спеши расстреливать, командир! – сказал Артавкин. – Сначала разобраться надо!

– Вот мы и будем разбираться!

– Повторяю, что мы специальная группа особого назначения, вышли из тыла! – Алексей Громов тоже повысил голос. – И требуем, чтобы о нас сообщили в Главное разведывательное управление флота!

– Разведчики, едрена вошь! И никаких доказательных документиков. Тьфу! – Пилюгин смачно сплюнул. – Сначала вами займется военная прокуратура, она и решит, куда вас, к стенке или на виселицу, как предателей!

К Пилюгину подошел старшина Ершов и что-то шепнул на ухо. Тот широко улыбнулся и утвердительно кивнул.

– Верно придумал! Не убегут! – и приказал: – Отрезай! Все до одной, подчистую!

Ершов вытащил из ножен острый штык-нож и стал срезать у пленных на брюках пуговицы. После такой операции, каждый из них был вынужден свои брюки поддерживать руками.

Подкатила машина с решетками на окошках. Распахнули окованную железом дверцу.

– По одному заходи! – приказал Пилюгин.

Старшина и сержанты не сдержались и заржали, глядя, как неуклюже, придерживая штаны, пленники один за другим залезали внутрь машины. Дверцу захлопнули, повесили замок.

– Слушай приказ! – Пилюгин уставился острым взглядом на двух младших сержантов Игнатенко и Баркина и громко повторил свой приказ: – Немецких диверсантов в количестве пяти человек доставить в Главную прокуратуру флота и сдать под расписку! Старший наряда младший сержант Игнатенко!

– Так точно, товарищ старший лейтенант, доставить в Главную прокуратуру флота и сдать под расписку! – отчеканил Игнатенко.

– А в случае чего, при любой попытке к бегству или сопротивлению, стрелять на поражение!

– Так точно, в случае чего, стрелять на поражение!

– В путь!

Машина заурчала мотором, чихнув сизым газом из выхлопной трубы, и покатила к распахнутым железным воротам гауптвахты.

Пилюгин молча посмотрел вслед грузовой машине, а когда ворота закрылись, направился в свой кабинет и, сняв трубку, стал дозваниваться через коммутатор в Севастополь, в военную прокуратуру, чтобы доложить об исполнении приказа.

А через пару часов, когда Пилюгин, после сытой наваристой ухи и стакана водки, улегся передохнуть, его снова потревожил старшина Ершов.

– Степан Иваныч! Степан Иваныч! Снова звонят из Севастополя! Требуют начальника!

Пилюгин сел, хмуро почесал затылок.

– Неужто сбежали гады, а?

– Не может такого быть! Руками штаны держат, таким манером далеко не убегут! А Игнатенко и Баркин не промахнутся!

Пилюгин пошел в свой кабинет, снял трубку:

– Да! Да! Начальник гауптвахты старший лейтенант Пилюгин у телефона!

Оперативный дежурный штаба Черноморского флота приказным тоном потребовал: задержанных с потопленной немецкой баржи немедленно освободить, вернуть все отобранные у них вещи и спецгруппу разведчиков первым попутным транспортом доставить в Севастополь, в штаб флота, в Главное разведывательное управление.

– Их, этих разведчиков, уже здесь нету! – оправдывался Пилюгин. – Уже отправили в Севастопроль два часа назад! По требованию Главной военной прокуратуры!

Начальник гауптвахты растерянно заморгал глазами. Надо же, а! Выходит, они вовсе и не фашисты, а свои… А мы им на штанах пуговки срезали! Как же промахнулись! Пилюгин мысленно выругался длинным матом, отругав в первую очередь ретивого особиста.

4

В адском громовом грохоте авиационной бомбежки и в слитном гуле непрерывных разрывов артиллерийских снарядов, пулеметной и автоматной трескотне, окутанный дымом пожарищ, пропитанный пороховым угаром в Севастополе заканчивался очередной, бесконечно длинный летний день, который вместил в себя так много трагического и героического. Подвиг защитников Суздальской горы, смертный бой на легендарном Малаховом кургане, яростные схватки на Сапун-горе, тяжелое и ожесточенное сражение за Инкерманские высоты, отчаянные рукопашные бои на Корабельной стороне, удержание позиций на склонах Исторического бульвара. И повсюду не отступление перед врагом, а стрельба до последнего снаряда и прощание с верными орудиями, прежде чем их взорвать…

Взорваны, с подходом фронта, СевГРЭС, одиннадцать штолен арсенала Инкермана, хлебозавод, автоматическая телефонная станция, железнодорожный туннель, оружейная кузница Севастополя – спецкомбинаты № 1 и № 2, морзавод, бронепоезд заперт в Троицком туннеле – от взрывов крупных авиационных бомб закупорены оба выхода. Громовым оглушительным раскатом прогремел мощный взрыв за Северной бухтой, заваливший обломками и осколками скал основные штольни Сухарной балки, старинного флотского арсенала…

Вот какой подсчет приводит в своей книге «История Второй мировой войны» французский генерал Л. Шассен:

«Немецкая артиллерия послала на Севастополь 30 тысяч снарядов, а авиация Рихтгофена совершила 25 тысяч вылетов и сбросила 125 тысяч тяжелых бомб – почти столько, сколько английский воздушный флот сбросил на Германию с начала войны».

К примеру, ключевые позиции Сапун-горы подверглись такой обработки с воздуха и артиллерийским налетам, что местами все укрепления сравняли с землей. Но пройти и через такие рубежи немцы не смогли. Севастопольцы не сдавались! Несли значительные потери, но держались. Умирали, но не отступали. Такого накала уличных боев еще нигде и никогда не было! Бойцы верили в свои силы, в своих командиров. Только было бы побольше снарядов и патронов!

Тяжелой поступью шло время последних чисел июня, – час за часом, день за днем, оставляя глубокий след и рваные раны на теле города и в сердцах людей. События разворачивались быстро и грозно, и каждое «сегодня» было не похоже на «вчера». Каждый новый день был насыщен ожесточенными боями настолько, что казалось, еще одной атакой, одним выстрелом больше – и все рухнет, взорвется, не выдержит такого напряжения. Но день уходил в затемнение ночи, а с рассветом все тот же неудержимо нарастающий темп сражения рос, увеличивался и закалял в своем пламени характеры, мужество и волю людей, и они в кипении этого страшного котла обретали новые качества, невиданные доселе, и твердость духа покрепче стали.

Судьба Севастополя еще не была решена!

С наступлением темноты бомбежка и уличные бои начинали стихать. Ночь темная, непроглядная, пропитанная пороховой гарью и запахами моря, укрывала город и приносила короткую передышку. Лишь изредка, разрезая темноту, тянулись к звездам тонкие трассы пуль и одиночных снарядов. Гитлеровцы тоже занимали оборону, они в развалинах городских улиц передвигаться в темноте не решались…

В этот же день поздней ночью адмирал Октябрьский вместе с Военным Советом Черноморского флота и отделами штаба перебрался на запасной флагманский командный пункт, устроенный в подземном помещении 35‑й башенной батареи.

35‑я батарея, как и 30‑я, являлась самым современным и мощным оборонительным узлом. Две башенные установки 35‑й, по два могучих ствола на каждой, образовывали батарею, представляли собой подземный городок, вырубленный в скальном граните и укрытый толстым слоем бетона. Расстояние между башнями почти сто метров. В подбашенном помещении была рельсовая железная дорога с ручными вагонетками, в которых боеприпасы доставлялись из пороховых погребов к заряднику. Подъем боеприпаса зарядником осуществлялся с помощью электропривода. Фугасный дальнобойный снаряд весил 314 килограммов, дальность обстрела – 44 километра.

Под землей и бетоном в скале вырублен лабиринт отсеков и переходов, своя автономная энергосистема, большое подземное хозяйство. Около четырехсот человек служили на батарее.

В трех километрах от основной батареи в сторону мыса Фиолент находилась 16‑я ложная батарея открытого типа; при ее строительстве были использованы бетонные укрепления дореволюционной береговой батареи.

Вслед за командованием в районы 35‑й и 16‑й ложной батареи переходили все тыловые службы армии и флота. Туда же был переведен командный пункт охраны водного района. В два часа ночи радиоцентр штаба вступил в строй, открывались радиовахты; узел связи разместился в подземном помещении на глубине двадцати шести метров, антенны были выведены через вентиляционные отверстия.

На рассвете на 35‑ю батарею прибыл и Военный Совет Приморской армии во главе с генералом Петровым.

Утром, по приказу командующего, был свернут командный пункт ПВО Черноморского флота, две радиолокационные станции воздушного слежения РУС-2 были сброшены в море у мыса Фиолент. Противовоздушная оборона перестала существовать, сигналы оповещения о воздушном противнике более не передавались. Там же, у мыса Фиолент и Ново-Казачьей бухты, с высоких крутых откосов в море, на камни, сбрасывали многие транспортные средства, трактора, прицепы, автомашины, грузовики…

5

Адмирал Октябрьский задумчиво сидел за письменным столом в своем кабинете, в подземном отсеке 35‑й батареи. Отсюда еще была связь с Кавказом и Москвой, но ее не было с частями и подразделениями, ведшими тяжелые бои в Севастополе… Часы на стене отсчитывали последние минуты 28 июня 1942 года. Памятный в истории Севастополя день.

Почти сто лет назад, 28 июня 1855 года, в осажденном Севастополе легендарный адмирал Нахимов, который атаковал и полностью уничтожил турецкий флот в Синопской бухте и вместе с адмиралом Корниловым возглавил первую оборону русской морской крепости, произнес слова, которые обессмертили его имя:

«Я никогда не оставлю Севастополя! Даже если армия покинет город, то я закреплюсь с верными мне матросами на Малаховом кургане и буду там драться до конца!»

Вспомнил ли Филипп Сергеевич, командующий флотом, возглавивший оборону Севастополя, но, к сожалению, не проведший ни одного морского сражения, эти слова легендарного адмирала?

Адмирал в третий раз переписывал телеграмму, вычеркивая и вставляя слова, стремясь сделать ее содержание кратким и тревожным.

«Командующему фронтом Буденному, наркому ВМС СССР Кузнецову.

Противник прорвался с Северной стороны на Корабельную сторону. Боевые действия протекали в характере уличных боев. Оставшиеся войска устали, хотя большинство продолжает героически драться. Противник резко увеличил нажим авиацией, танками, надо считать, в таком положении мы продержимся 2–3 дня.

Исходя из данной конкретной обстановки, прошу Вас разрешить мне в ночь с 30. 06. на 1. 07. вывести самолетами 200–300 ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова».

Нарком Кузнецов, получив телеграмму Октябрьского, встретился с начальником Генерального штаба Василевским, и, обсудив ситуацию, они поехали в Кремль, к Сталину.

Верховный главнокомандующий выслушал доводы Кузнецова и Василевского, нахмурил брови и нехотя, скривив губы, молча кивнул.

Вернувшись из Кремля, в 16 часов Кузнецов послал ответную телеграмму:

«Эвакуация ответственных работников и ваш выезд разрешены».

Таким образом в Ставке было принято решение об эвакуации избранных.

Вчитайтесь в текст телеграммы. Она таит скрытый смысл. В те времена «ответственными работниками» было принято считать исключительно руководителей партийных и советских органов власти, то есть сугубо гражданских лиц, а отнюдь не армейские чины. В армии и на флоте были только командиры: командиры соединений, кораблей, командиры дивизий, полков, командиры специальных частей и подразделений, но никогда не было «ответственных работников». Сталин, давая согласие на эвакуацию «ответственных работников», несомненно старался спасти партийные кадры… А как развернулись события в действительности?

Октябрьский, не теряя времени, действовал быстро и решительно. В этот же день, вечером, в 7 часов 30 минут, провел экстренное заседание Военного Совета Черноморского флота. И на нем, зачитав телеграмму из Москвы, командующий СОРа приказал эвакуировать на Кавказ в ночь с тридцатого мая на первое июля Военный Совет Черноморского флота, Военный Совет Приморской армии и ряд командиров и военкомов дивизий.

Спешно уехать, улететь в этот же день, вернее, в уже наступившую ночь!

Военный Совет флота – самолетами, Военный Совет армии – на подводных лодках.

С того памятного дня прошли десятилетия, но до сих пор так и не раскрыта тайна такой поспешной эвакуации командного состава, эвакуации, похожей на бегство.

Писатель В. Карпов в своей книге «Полководец» так описывает эти события словами майора Безгинова, служившего в штабе:

«Меня вызвал вечером Крылов и сказал: “Иди к командующему”. Я вошел в комнату генерала. Петров был мрачен и сосредоточен, голова его дергалась. “Садитесь, будем писать приказ”.

Я сел, развернул планшетку, приготовил бумагу.

“Пишите: Приказ. Противник овладел Севастополем. Приказываю: командиру 109‑й стрелковой дивизии генерал-майору Новикову возглавить остатки частей и сражаться до последней возможности, после чего бойцам и командирам пробиваться в горы, к партизанам”.

Петров долго молчал. Больше ничего в приказ не добавил.

“Идите, отпечатайте, вручим командирам дивизий”».

Так я записал последний в обороне Севастополя приказ Петрова. Я отпечатал приказ, подписали его командарм Петров, член Военного совета Чухнов, начальник штаба Крылов».

Штаб Приморской армии эвакуировался на подводной лодке.

Майор Безгинов, как пишет Крылов, «стал по телефонам и радио соединяться с теми командирами, кто вызывался для этого на 35‑ю батарею.

Приказ раздали командирам, которых вызвали. Были выданы им и пропуска на подводную лодку.

Другая лодка предназначалась для моряков и городских руководителей».

Октябрьский поддержал назначение генерала Новикова и назначил его помощником по морским делам капитана 3‑го ранга Ильичева. Новикову было приказано держать оборону два дня и в ночь 2 июля или на следующую ночь эвакуироваться на подводной лодке или катере.

Отъезд высшего командного состава флота и армии обеспечивали парашютисты группы особого назначения ВВС Черноморского флота под командованием старшего лейтенанта В. Квариани.

В эту памятную ночь фронт войск Севастопольской обороны проходил по рубежу: хутор Фирсова – хутор Иванова – хутор Пятницкого – слобода Рудольфа – Панорама и станция Севастополь. Полки, бригады, дивизии сражались и могли еще держаться долго. А сколько они смогли бы продержаться, зависело от флота, от доставки боеприпасов.

На передовой, в окопах, в дотах, в укрепленных узлах, на улицах и перекрестках Севастополя десятки тысяч бойцов, которые отчаянно сражались весь день, выдержав шквал огня и бурных атак, в эту короткую летнюю ночь отдыхали, перевязывали раны, смывали пот и грязь, набивали патронами диски ручных пулеметов, шутили, запасались гранатами, подносили снаряды. Они радовались жизни, верили в свое победное торжество, готовились с рассветом снова вступить в бой, и не знали и не ведали, даже не предполагали, что творится у них за спиной, в тылу, в штабах флота и армии.

Глава двадцать первая

1

– Проскочим? – тревожно спросил Баркин, вглядываясь в даль.

– А хто знае! – ответил Петро, водитель машины, переключая скорость.

Дорога шла в гору. Впереди на высоте горы открытая местность, плоская равнина, и дорога по ней простреливалась. Снаряды взрывались через определенные промежутки времени. Бух, бух, бух! Три взрыва, три серо-бурых фонтана земли, щебня и гранитного камня – и перерыв. Опять три взрыва – и тишина. Немцы стреляли издалека, блокируя дорогу.

По бокам дороги, сброшенные в кювет, как черные скелеты, торчали остовы обгорелых машин разных марок. Были и легковушки, один трактор, но все больше грузовики. Один вид их навевал грустные мысли. Навстречу по открытой дороге на большой скорости катила трехтонка, поднимая легкое облако дорожной пыли. Она, подпрыгивая на ухабах и камнях, шумно промчалась мимо и покатила вниз, в Балаклаву.

Подъем заканчивался, и Петро притормозил машину под невысокой кремнистой скалой у последнего небольшого поворота дороги. Под скалой росли густые заросли шиповника и боярышника. Далеко вдали открывался голубой простор моря и край города, окутанный черными космами дыма. Над городом, низко пронизывая дымные космы, шныряли юнкерсы и мессеры.

– Летают, сволочуги, как хотят, – сердито ругнулся Баркин.

– И куды хочут, – согласился Петро.

Баркин и шофер Петро Чуб в кабине, а Игнатенко трясется в отсеке кузова, охраняет диверсантов. Сержанты меж собой договорились, что сначала в кабине будет ехать Баркин, а потом Чуб.

– Проскочим? – снова спросил Баркин, не скрывая тревоги.

– Моли Бога, шоб и мы проскочилы, як воны, – ответил Петро, имея в виду промчавшуюся мимо них трехтонку.

Впереди голый участок каменистой дороги, даже без обычного кювета. Ни деревца, ни кустика. И по бокам открытой дороги, как указательные знаки, торчали обгорелые скелеты машин, многие изуродованы, покорежены прямым попаданием снаряда или осколками разорвавшихся рядом авиационных бомб.

– Жми на полную катушку!

Петро дал газу, и машина, надрывно взвыв мотором, рванула вперед. Подпрыгивая на камнях и колдобинах, она катила все дальше и дальше, отмеряя колесами опасный участок пути. Снаряды рвались то далеко впереди, то сбоку, мелкие осколки, словно горох, тарахтели по железному кузову, оставляя вмятины, а местами пробивая его.

А когда осталось до окончания открытого участка дороги совсем ничего, из-за дальней горы вылетели два «юнкерса». Увидев одинокую машину, они, сделав разворот, пошли, быстро снижаясь, навстречу ей.

Петро резко затормозил и чуть отвернул в сторону. Машина дернулась, затрещав железными ребрами, заскользила по ракушечнику, оставляя темный след от колес. Баркин рывком качнулся и стукнулся головой в лобовое стекло.

– Держися! – выкрикнул Петро.

Впереди по дороге змейкой прогремели взрывы. Самолет, яростно взвывая мотором, пролетел над ними. А Петро, не теряя времени, дал газ и вырулил на дорогу. Одной рукой он держал руль, а второй сжимал ручку переключения скорости. Дорога ему была хорошо знакома, и он не раз уже вел единоборство с воздушными хищниками.

Но едва Петро вырулил на проезжую часть, как под передние колеса угодил снаряд. Разрыв вздыбил машину, во все стороны полетели части мотора, кабины и она, с развороченным передком, косо повалились набок. Задние колеса продолжали по инерции крутиться.

Два самолета, как хищники, один за другим пролетели над ней, добивая из пушек и пулеметов. Языки пламени заплясали и охватили остатки кабины и искореженный железный кузов с разорванным боком.

– Кто живой?

Алексей Громов очнулся первым, тряхнул головой, пошевелил руками и ногами. Все на месте, целое. Только горела набитая на лбу шишка и левое ушибленное плечо.

– Кто живой? – повторил Алексей.

Рядом пошевелился Сагитт, высвобождаясь от навалившегося на него румына. Валеску лежал тяжелым мешком, не подавая признаков жизни. На спине между лопаток на светлом френче расширялось кровавое пятно.

– Придавил меня, гад!

– Я есть тоже живой, – подал голос Ганс Заукель.

– Смотри, Леха, фриц по-русски тумкает! – удивленно произнес Сагитт.

– Я не есть Фриц, я есть Ганс! – ответил Заукель.

– Значит, прикидывался, так?

– А ви не спрашивал меня, как я знаю русски или нет!

– Во дает! – сказал Сагитт, поднимаясь на ноги.

Алексей потряс Артавкина:

– Гриша, ты как? Живой?

– Не знаю, – ответил Артавкин. – Голова гудит…

Сагитт тем временем высунулся в проем, огляделся. Выразительно свистнул:

– Свобода, братва!

– Я те дам… свобода! – в решетчатую дверь просунулось дуло автомата. – Ложись, гад… немецкий!

Короткая очередь, и пули пробили дырки в железном кузове над головой Сагитта.

Алексей взглянул на охранника. Игнатенко сидел, скорчившись, прижимая левую окровавленную руку к животу, сквозь пальцы которой вылезали светло-сизые внутренности, а правой сжимал автомат.

– Не… не двигаться, сволота… немецкая!

Громов переглянулся с Сагиттом. Тот понял, что надо отвлечь охранника.

– Не стреляй! Я ложусь!

– Лежи и… не двигайся!

Алексей, подсунув руку под тело румына, чуть приподняв его, рывком бросил на дуло автомата. Загремели выстрелы. Но этих долей секунд было достаточно, чтобы Сагитт оказался у решетчатой двери и вырвал автомат из руки охранника, а потом прикладом, тычком ударил его по голове. Тот охнул и повалился набок.

– Отрываемся! – Алексей махнул рукой в рваный проем кузова.

Помогли выбраться Артавкину, перебежали дорогу, придерживая руками штаны. Остановились за искореженным, обгорелым армейским грузовиком.

– Меня бросайт не надо!

К ним торопился Ганс Заукель, держа обеими руками штаны.

– Вали отсюда! – сказал ему Артавкин.

– Меня бросайт не надо! Бите! Пожалуста! – в голосе Ганса была мольба и страх. – Я буду хороший товариш!

– Отвали! Ты свободен! – сказал ему Сагитт. – Шнель!

Алексей оглядел своих товарищей, улыбнулся.

– Команда засранцев, а ну, снимай штаны!

Сам первым стал стягивать немецкие армейские. Офицерскую куртку сбросил еще в машине. Сагитт и Григорий последовали его примеру. Каждый оказался в морской тельняшке, трусах и сапогах.

– Циркачи! – рассмеялся Артавкин.

– До первого патруля, – сказал Сагитт.

Один за другим прогрохотали три взрыва. В грузовик со звоном врезались несколько осколков.

– Надо сматываться! – сказал Алексей. – Дорога под обстрелом!

Огляделись. Дорога пустынна. Вокруг ровная скалистая площадка. Лишь впереди дорога круто идет под уклон, оттуда, из низины, выглядывают зеленые макушки деревьев.

– Перебежками по одному! – скомандовал Громов.

На спуске с горы устроились под деревом. Передохнули. Сюда снаряды не долетали. Осмотрелись. Дорога, петляя по склону, скрываясь в зелени деревьев, уходила вниз, к аэродрому, а дальше голубел простор моря. Над аэродромом кружили немецкие самолеты, сбрасывая бомбы. С земли по бомбардировщикам палили зенитки, и темные разрывы возникали в небе, отгоняя самолеты. Ласковый ветерок с моря доносил глухие звуки взрывов бомб, стрельбу зениток.

– Херсонес, – сказал Громов.

По дороге, которую они только что одолели, мимо них с гулом и грохотом прокатили три пятитонных грузовика. В кузовах, среди ящиков и мешков, тряслись женщины и дети.

– Меня бросайт не надо!

На спуске с горы показался Ганс Заукель. Он тоже сбросил с себя офицерскую форму. В голубой нижней шелковой рубахе, серых трусах, на волосатых ногах – блестящие хромовые сапоги.

– Настырный, не отвяжется от нас, – усмехнулся Артавкин.

– Что будем делать с ним? – спросил Сагитт.

Алексей посмотрел на немецкого капитана. Жалкий вид был у него, в глазах страх и мольба. Ничего хорошего его не ждет в тылу русских. Пропадет, убьют запросто. Жалко его стало по-человечески. Вспомнил, как Ганс помогал захватить самоходную баржу.

– Хрен с ним, пусть остается, – решил Громов, – сами сдадим военнопленного!

В этот момент за спиной Ганса разорвался снаряд…Когда дым и пыль рассеялись, на том месте уже никого не было.

– Довоевался, – сочувственно произнес Сагитт.

– Надо же! – сказал Артавкин. – Приперся черти откуда, из самой Германии сюда, в Крым, чтобы тут так запросто отдать концы.

Некоторое время все трое молча смотрели туда, на спуск с горы. Каждый невольно подумал, что им повезло.

– Засиживаться нечего! Надо разведать местность, это раз! – размышлял вслух Алексей. – Раздобыть одежду, два!

– И оружие, командир! – добавил Сагитт.

2

Капитан 2‑го ранга И.А. Заруба, бывший командиром крейсера «Червона Украина», вспоминает тот трагический день 30 июня:

«Вместе с комиссаром решил пойти в Камышовую бухту. То, что там я увидел, меня поразило. Толпы людей, шум, крики, ругань. Солдаты, матросы с оружием и без. Все чего-то ждут. К пристани не пройти.

Решал пойти на 35‑ю батарею. Дошли. Это было в 1 час 35 минут ночи 1 июля. Придя на 35‑ю батарею, у главного входа увидел еще худшее. Весь дворик и коридоры навеса были переполнены командным составом Приморской армии. На петлицах – шпалы и кубики. Двери на запорах. Здесь я узнал, что было дано распоряжение по армии всему старшему офицерскому корпусу оставить свои части и явиться на батарею. Полки и части остались без управления. Все это было похоже на панику в полном смысле слова».

К полночи на аэродром в Херсонесе один за другим стали приземляться транспортные самолеты. Из Краснодара вылетело 16 машин, но трое потеряли ночью ориентир и вернулись. Самолеты доставили двадцать четыре тонны боеприпасов и две тонны продовольствия.

По подземному ходу с 35‑й батареи командующий, Военный Совет Черноморского флота и штаб вышли на аэродром. Там уже была и негодующе шумела неорганизованная толпа матросов и солдат. Раздавались выкрики: «Штабные крысы бегут первыми!», «Позор!» Толпу сдерживали спецназовцы, оттесняя и образуя коридор для прохода высшего начальства флота. Многие шли в морской форме без знаков различия, опустив голову, а некоторые в гражданских плащах.

Первым самолетом на Кавказ улетели Ф. Октябрьский, член Военного Совета Н. Кулаков, бригадный комиссар Кузнецов, генерал А. Ермилов. Спустя годы Октябрьский в письме Линчику признавался, что в целях маскировки, особисты переодели его в «гражданский плащ». От кого прятался командующий? От своих подчиненных, которых бросал на произвол судьбы?..

В первый самолет залез с вещами и комендант Херсонесского аэродрома майор Попов, на которого была возложена организация посадки на самолеты.

– Ты почему здесь? – рыкнул на него командующий.

Попова арестовали, дело передали в военный трибунал, но он бежал к немцам.

Последующие самолеты брали штурмом. В такой обстановке, имея посадочные талоны, не смогли попасть в самолет комиссар 386‑й дивизии В. Володченков, начальник штаба дивизии В. Степанов и другие. Не удалось влезть в самолет прокурору Черноморского флота бригадному военюристу А. Кошелеву, как он сам рассказывал: «Меня оттеснили!»

«Организовать нормальную эвакуацию было уже невозможно, – вспоминает А.И. Зинченко. – Кто посильнее, тот и попадал в самолет. На 3‑й самолет дошла моя очередь, но когда я попытался влезть, один из команды по посадке ударил меня сапогом в голову так, что я потерял сознание».

По улетавшим самолетам из толпы матросов и солдат, сдерживаемых автоматчиками, периодически раздавались выстрелы из винтовок и пистолетов. Всего тринадцать самолетов вывезли на Кавказ 222 начальника, 49 раненых и три тонны грузов.

В 1 час 30 минут Военный Совет Приморской армии в составе Петрова, члена Военного Совета Чухнова, начальника штаба армии Крылова и других командиров штаба армии, командиров соединений и дивизий, комиссаров собрались в штабном отсеке, толпились в коридоре. Собрались только избранные, у кого были пропуска на посадку. На лицах тревога и нервозность. Пришел старшина, присланный командиром батареи:

– Пошли!

Командный состав армии двинулся вслед за старшиной по подземному ходу-потерне, потом они по одному спустились по винтовой лестнице глубоко вниз, снова двигались гуськом по подземному коридору, снова поднимались по винтовой лестнице. А оттуда ход-потерна вывела на левый командно-дальномерный пост, и один за другим командиры вышли на поверхность, облегченно и радостно вдыхая свежий морской воздух. Вблизи поста в гранитной скале спуск к причалу. Над головой – звездное небо; взошедшая луна выстилала на море золотую дорожку. Глухо доносились артиллерийские выстрелы, пулеметная стрельба.

Причал охраняли автоматчики из состава отдельного батальона охраны 35‑й батареи. На прибрежных скалах и около причала уже собралось и толпилось множество неорганизованных военных и гражданских. Они шумно выражали недовольство и возмущение. Автоматчики оттесняли людей, образуя проход. Петров шел по живому коридору, не поднимая головы, смотрел себе под ноги. Боялся встретить знакомые лица. Взгляды людей были страшнее огня пулеметов и автоматов.

Начальник отдела укомплектования Приморской армии подполковник Семечкин на всю жизнь запомнил эти минуты, оставившие шрамы на груди:

«Мы шли на посадку на подводную лодку сквозь живой коридор. Я шел впереди Петрова, он сзади с сыном. Командующего узнали. Из толпы раздались негодующие крики, ругательства: “Вы такие-разэтакие, нас бросаете, а сами бежите!” И тут кто-то из негодующих дал очередь из автомата по командующему генералу Петрову. Но так как я находился впереди него, то вся очередь попала в меня. Я упал…»

Людей с причала переправляли на небольшом буксире «Папанин» на две подводные лодки, находившиеся мористее. На подводные лодки попали лишь счастливчики, имевшие пропуска за подписью Октябрьского и Кулакова. В списке значилось 139 человек, из них 77 человек от Черноморского флота. Подводная лодка Щ-209 приняла на борт 63 человека – Военный Совет со штабом армии, а подводная лодка Л-23 приняла 117 человек руководящего состава СОРа, то есть больше, чем значилось в списке.

3

Генерал Новиков выполнил приказ: продержался более суток. Пока разрозненные войска с тяжелыми боями отходили, оставляли первый рубеж обороны, генерал смог создать новый оборонительный рубеж у 35‑й батареи, используя старые земляные укрепления. Из остатков родной 109‑й дивизии, морских бригад и нескольких сводных батальонов, сформированных из тыловых подразделений, назначил командиров. За считанные часы генерал создал довольно прочный заслон. С утра и в течение дня 1 июля гитлеровцы предприняли десять атак, но так и не смогли прорвать оборону, сбросить в море. На батарее осталось всего несколько снарядов…

В ночь на 2 июля, когда подошли два катера, генерал Новиков и сопровождавшие его командиры начали выход из 35‑й батареи через амбразуру башни. Вот что писал полковник Пискунов со слов майора Какурина, начальника штаба 95‑й стрелковой дивизии: «Выходили вместе с генералом. Перед нами на пути к причалу встала стихия из лиц, находившихся на батарее людей. Они внимательно следили за деятельностью окружения Новикова. В результате оказались задержанными начальник штаба 109‑й дивизии подполковник С. Камарницкий, майор А. Какурин и начальник разведки 95‑й дивизии майор И. Чистяков. Сам генерал Новиков шел без гимнастерки, то есть без знаков различия.

Когда катер подошел к причалу, чтоб забрать генерала, то заслон моряков не выдержал. Толпа, несмотря на предупредительные выстрелы автоматчиков, прорвала заслон, стремительно бросилась по всему причалу. В воду полетели те, кто на краю ждал посадки. Немного погодя рухнула секция причала вместе с людьми, и в воде образовалось месиво из барахтающихся и пытающихся спастись сотен людей. А напор не ослабевал и люди падали, и падали…

Подошедший к первому причалу катер сильно накренился от нахлынувших на его палубу людей, которые почти все, не удержавшись, тоже попадали в воду. Катер выпрямился и отошел от причала. Многие вплавь стали добираться к катеру».

Об этих трагических минутах свидетельствует старшина 1‑й статьи И. Карякин:

«На пристани и мостике была сплошная масса людей. На склоне находился капитан 3‑го ранга Ильичев, оставленный Октябрьским старшим по эвакуации командного состава. Его попытки освободить мостик для прохода командного состава успеха не имели. Он и его автоматчики стреляли вверх и в передних людей, били короткими очередями… Был один или два часа ночи. После принятия людей и как только генерал Новиков зашел на палубу, катер отвалил и ушел в море…»

Но катеру СКА-0112 уйди далеко не удалось. На рассвете его обнаружили четыре немецких торпедных катера. Бой шел около часа. Один катер был потоплен, второй сильно поврежден. В небе появились «юнкерсы» и стали обстреливать катер. Он получил повреждения и стал тонуть. Моряки перестали сопротивляться. В живых из 20 человек команды и 74 эвакуированных осталось 16 человек, все кроме одного моряка были ранены.

Немецкий катер пришвартовался к борту. Раненых перетащили, перевязали. Мертвых оставили и, отплыв, подорвали тонувший катер. Комиссара Хацкевича тут же расстреляли. Пленных привезли в Ялту и высадили на берег. Среди них были генерал Новиков, капитан 2‑го ранга Заруба, политрук Звездин, старшина 1‑й статьи Карякин, командиры из штаба Новикова и члены экипажа катера.

Из воспоминаний И.А. Зарубы:

«Из концлагеря Новикова возили в штаб 11‑й армии. Новиков рассказал нам, что его привели в кабинет командующего, что с ним разговаривал сам Манштейн. Интересовался, как себя чувствует, не обижают ли? Спросил: “Почему не в форме?” Приказал одеть в генеральскую форму. Манштейн расхваливал доблесть и геройство наших солдат и предложил служить у немцев. Новиков ответил: “Я солдат и останусь верным присяге и Родине до конца! А за похвалу спасибо!”

Генерал Новиков погиб в 1944 году в немецком концлагере Флессенбург».

4

После войны адмирал Кузнецов, народный комиссар ВМС СССР, вспоминая то время, писал в мемуарах о том, что они, находясь в Москве, должны были своевременно подумать и ПОЗАБОТИТЬСЯ ОБ ЭВАКУАЦИИ Приморской армии, не дожидаясь телеграммы из Севастополя, и организовать вывоз людей и техники, как это было сделано с войсками в Одессе. Тем более что такие возможности имелись и кроме боевых кораблей. В начале августа из Азовского моря стали прорываться через Керченский пролив, простреливаемый противником, группы транспортных и вспомогательных судов в сопровождении боевых кораблей: «В Черное море прошли 144 различных суда из 217‑ти прорывавшихся»[1].

«Из-за невозможности вывести в Черное море в портах Азовского моря было уничтожено свыше 50 малотонных транспортов, 325 рыбопромысловых и более 2570 гребных судов»[2].

А разве нельзя было эту армаду кораблей – больших и малых – загодя отправить в осажденный Севастополь? Посадили бы по сто человек на триста рыболовецких, и уже более тридцати тысяч бойцов были бы спасены, бойцов смелых и отважных, закаленных в боях…

Официально об оставлении Севастополя сообщило радио Москвы в сводках Софинформбюро:

«По приказу Верховного командования Красной армии 3 июля советские войска оставили город Севастополь. В течение 250 дней героический советский народ с беспримерным мужеством и стойкостью отбивал бесчисленные атаки немецких войск…»

Накануне прорвавшиеся немецкие стрелки водрузили фашистский флаг над куполом Панорамы. Берлинское радио оповестило о взятии города-крепости. По всей Германии зазвучали победные марши. Адольф Гитлер за особые заслуги и победоносно проведенные бои в Крыму присвоил Манштейну высший армейский чин генерал-фелдьдмаршала.

А в Севастополе, в уличных боях, на окраинах города, на отдельных удерживаемых рубежах по всему сокращенному фронту обороны поредевшие части и подразделения Приморской армии и бригады моряков – более ста тысяч человек – продолжали упорно сражаться…

Глава двадцать вторая

1

Шел очередной рабочий день войны, 255‑й день войны под Севастополем. Обе стороны трудились с ожесточенной силой, уничтожая друг друга. Одни со злобной яростью рвались к свой победе, которая уже обозначилась, а другие с не меньшим упорством и отвагой не хотели уступать и отступать.

Каждый защитник – моряк с боевого корабля, красноармеец Приморской армии, горожанин, вступивший в ряды ополчения, – в эти дни осознавал сердцем свое место и свою личную ответственность. Позади Севастополь, а впереди тоже все наше, земля большой, вечной родины. Враг стремился захватить и город и эту землю, без которой нам нет жизни. И севастопольцы сражались, как испокон веков сражались русские люди, до последнего человека, до последней капли крови, до последнего дыхания. И не по приказу начальства или командиров, а по внутреннему убеждению своей святой правоты и гордой силы несокрушимого русского духа. Предпочитали лучше погибнуть, но не склонить головы, не отступать, не покидать своих позиций. В безысходном положении вызывали огонь на себя, как это сделал Иван Пьянзин, командир зенитной батареи.

Его батарея была костью в горле для врагов, успешно отражая налеты немецкой авиации. Тогда на высоту пошла пехота под прикрытием десяти танков. Зенитчики опустили стволы и прямой наводкой били по танкам. Но снаряды кончились, гранаты кончились, а враг напирал. Большинство артиллеристов были ранены или погибли в рукопашной. И командир батареи послал радиограмму: «На батарее полно фашистов и фашистских танков. Отбиваться нечем и некому. Открывайте огонь по нашей батарее!»

В воспоминаниях Манштейна есть и такие строчки:

«Произошла трагедия, показавшая, с каким упорством и фанатизмом боролись большевики. Когда наши войска ворвались в Инкерман, вся скала задрожала от чудовищной силы взрыва. Стена высотою примерно в 30 метров обрушилась на протяжении примерно 300 метров».

От взрыва колоссальной силы погибло много фашистов, танков, орудий, автомобилей, которые были завалены рухнувшей каменной скалой…

И сделал это П.П. Саенко, скромный воентехник, начальник склада боеприпасов. В штольне хранилось около 500 вагонов боеприпасов – снаряды для корабельной артиллерии, авиационные бомбы, снаряды, ненужные сухопутным войскам, не тех калибров, и старые, оставшиеся от Первой мировой воны, и тонны пороха.

Саенко чудом остался жив, рассказывал:

«Я не хотел рисковать личным составом и спросил: “Кто останется со мной добровольно? ” Из строя вышли многие, но я оставил техник-лейтенанта Палея, рядовых Кондрашова, Брюшко и Гаврилюка. Весь личный состав с капитаном Зудиным пошел из штольни пробиваться к своим. В Инкерман уже ворвались немцы, они нас окружили со всех сторон… Мы, выждав еще немного, подожгли бикфордовы шнуры и, выскочив через проход, побежали прочь от штолен через балку, на другую сторону. Отползли метров триста, как раздался ужасный взрыв, и так задрожала земля, что казалось, она вообще перевернулась. Я упал, оглушенный, потерял сознание. Очнулся от того, что меня тряс Кондрашов. Я посмотрел вокруг и ничего не понял: все вокруг было белым, словно выпал снег. Потом догадался, что взрывом выбросило белый камень, который превратился в пыль.

Помогая друг другу – все были контужены – мы стали пробираться к морю, к причалам. Отходили последние катера и баржи, брали в основном раненых. Я прыгнул на отходящий катер, но не допрыгнул, упал между катером и набережной. Меня выловили матросы и втащили на палубу».

Сколько подобных и других великих воинских подвигов было совершено в те последние, трагические и в то же время героические дни!

2

Но силы были не равны, и враг теснил. Теснил к морю, к Херсонесу.

Пала Балаклава.

Полк моряков и морских пограничников подполковника Рубцова, который за все месяцы обороны не отступил ни на шаг, вынужден был отходить: немцы прорвались по ялтинскому шоссе, танковой атакой сломив сопротивление соседей, сильно поредевшую морскую бригаду. Рубцовцы с боями отошли к толстым стенам Георгиевского монастыря и там закрепились.

Заканчивался бесконечно длинный летний день.

Две башни 35‑й батареи своим огнем помогали отражать еще не одну танковую атаку. Белокрылые чайки залетали с моря и, напуганные громом пушек, с криком улетали. Сама батарея тонула в фонтанах вздыбленной земли, камня и осколков, в гуле и грохоте разрывавшихся авиационных бомб. Немецкие бомбардировщики, не встречая сопротивления, спускались низко и пикировали на батарею, стремясь заставить ее замолчать. Батарейцы гибли на своих боевых постах, а живые продолжали сражаться. Громовой голос орудий 35‑й батареи выделялся из общего гула канонады, как голос солиста в хоре. А когда кончились снаряды, стали стрелять по танкам учебными чугунными болванками. Огромные толстые стволы орудий от непрерывной стрельбы накалились и дышали огненным жаром.

В первой башне вышло из строя орудие. Едва батарейцы затолкали пороховой заряд и еще не успели защелкнуть замок, как от раскаленного ствола пороховой заряд вспыхнул и, объятый пламенем, мгновенно взорвался. Из ствола в башню хлынул смертоносный огонь. Погибли все, кто находился рядом…

С наступлением темноты обе башни 35‑й батареи, расстреляв весь боезапас, замолкли. Капитан Лещенко окинул взглядом свой командный отсек, выглянул в амбразуру. Обе могучие башни, как шапки великанов, тускло поблескивали в темноте, вздымаясь над плоской вершиной. Длинные стволы смотрели в глубь полуострова, туда, где на передовой вспыхивали разрывы, в темное небо взлетали ракеты и нервные пунктиры трассирующих пуль.

Капитан, стиснув зубы, тяжело вздохнул. Вот и все! Во рту пересохло, хотелось пить. Он чертовски устал.

– Вот и все! – повторил он вслух, а под сердцем накатывалась горечь обиды и злости. Четырнадцать лет прослужил он на батарее, все годы готовились отражать нападение с моря, поражать вражеские корабли. А пришлось стрелять по наземным целям, по танкам. Могли б еще держаться, но боезапас весь вышел. Надо уходить, выводить личный состав, тех, кто остался. Если судьба подфартит, может быть, удастся прорваться в горы, к партизанам.

В дверях выросла богатырская фигура Мельника, главного старшины батареи. Лицо в копоти, тельняшка порвана на плече.

– Немцы близко…

Каждый понимал, что батарея не должна достаться врагам. И капитан произнес вслух то, о чем думали оба:

– Приказываю взорвать батарею!

– Есть, взорвать!

– Кто с тобой?

– Сержанты Тютюнов и Власов!

– Действуй!

Борис Мельник, чемпион флота по борьбе и рукопашному бою, со своими помощниками нырнули в казематы. Действовали быстро, деловито, с угрюмым остервенением. Заложили взрывчатку в каждую башню, протянули бикфордовы шнуры…

Выбрались при свете звезд, добрались к скалистому обрыву. На счету каждая секунда. Где-то рядом хлопали выстрелы, раздавались автоматные очереди. Три моряка с отвесной скалы по веревке спустились вниз, к морю. В руках ножи. Они знали, что им надеяться не на кого. Осмотрелись. Волны плещутся о камни. Луна всходила из-за горы, и по морю легла золотистая дорожка.

– Катер! – радостно выдохнул Иван Тютюнов, показывая рукой в сторону темного мыса.

Это было похоже на чудо.

Он стоял в двух кабельтовых от берега. Переполненный людьми. Что-то случилось с мотором, он на время потерял ход.

Три моряка бросились в воду.

Плыли быстрее, чем на спортивных соревнованиях. Мельник доплыл первым, выпрыгнул из воды, схватился за леер. За ним подплыли Тютюнов и Власов. К ним потянулись руки, помогли взобраться на палубу. А на палубе не было свободного места. Раненые, женщины с детьми. Люди стояли, как в автобусе в час пик.

Все с облегчением вздохнули, когда глухо заворчал мотор и катер тронулся с места. А когда отошли в море, воздух потрясли два громовых удара. На высоком скалистом берегу в небо взметнулись два черных, пронизанных огненными молниями столба. Героическая и непобежденная 35‑я перестала существовать.

3

Перестала существовать сама батарея, но вокруг нее, возведенные еще в мирное время, крупные оборонительные бетонные сооружения и старый земляной вал превратились за эти дни в мощную боевую позицию. Она располагалась на высоте и, естественно, господствовала над Херсонесом и ближайшими бухтами. И сюда из окраин Севастополя, из других мест на полуостров Херсонес, к укреплениям 35‑й береговой батареи, стягивались отступавшие с боями подразделения, остатки поредевших полков, сводные батальоны, а то и роты из уцелевших морских бригад.

В своих воспоминаниях командир 3‑го дивизиона 99‑го артиллерийского полка знаменитой 25‑й Чапаевской дивизии капитан Захарий Олейник пишет:

«Полковник Гроссман велел мне оставить за себя капитана Титова, а самому вместе с ним поехать на 35‑ю батарею, найти штаб армии, чтобы выяснить обстановку и порядок погрузки. Вскоре мы: полковник Гроссман, майор Василевский и начштаба дивизиона ст. лейтенант Дудин с тремя бойцами поехали на 35‑ю батарею.

Это было ночью 3 июля 1942 года. По незнакомой дороге добирались долго. По обочинам валялись разбитые автомашины, а когда подъехали к ложной батарее, то увидели скопище целых и поврежденных, разбросанных в беспорядке машин, среди которых были и санитарные, многие из них горели.

Майор Василевский и ст. лейтенант Дудин с бойцами остались у машины, я сопровождал полковника Гроссмана.

Народу на батарее было много. Все взволнованы. Кругом разбросанные ящики, разбитые чемоданы, обильно насорено бумагами. Люди собирались, стараясь группироваться по своим полкам, дивизиям, частям. Внимательно присматриваясь к окружающим, я установил, что все командиры, кто мне встречался, были в небольших чинах, не старше майора. Найти тех, кто руководил предполагаемой погрузкой, нам так и не удалось.

Мы подошли к берегу моря, в районе кирпичных казарм, между ложной и действительной батареями. В этом районе был плавный спуск к морю. Обогнув два разбитых самолета, мы увидели перед собой в предутренней дымке каменные берега и далее что-то в виде причала. Там было очень много народу. Как видно, товарищи ожидали подхода кораблей.

Трудно сказать, кто в это время не обращал свои взоры на море. Но оно было пустынным, было немым свидетелем большой беды.

Полковник Гроссман стоял у берега, молча смотрел в морскую даль и, думаю, вспоминал то, что нам сказали на подходе к 35‑й батарее. Что командование армией и флота давно ушло, что батарея подорвана, а генерал Новиков, оставшийся за командующего, тоже вчера ночью ушел на катере. Я понял, что Гроссман расстроен и, видимо, сильно нервничал.

Я смотрел на полковника и думал: «Неужели он не знал о случившемся? Как же могло такое быть, что начальник артиллерии дивизии ищет штаб своей дивизии? По его виду было видно, что не знал о том, что случилось».

– Предали, сволочи! Осталось только пулю в лоб пустить!

Он быстро собрался, и мы пошли к своей машине.

– Надо попытаться удержать бухту, может быть, подойдет флот, – высказал он свою мысль, когда мы подходили к машине.

Я шел за Гроссманом и был в каком-то тяжелом, подавленном состоянии.

Я не понимал, как можно командованию армии и флота уйти, бросив тысячи людей на произвол судьбы? Как совместить в сознании несовместимые понятия, слова командование и ушло? Сами спаслись? А как же те, кто остались? Нет! Не может быть, так нельзя…

Меня не покидали эти мысли, хотя я полностью еще не понимал трагедии создавшегося положения. До меня не доходило, чем это все может кончиться.

Снова я вспоминал последние дни в Одессе. Мой дивизион прикрывал погрузку войск. Расстреляв весь боезапас, последними выстрелами подрывали заклиненные стволы орудий, после чего артиллеристы смогли погрузиться на один из последних отходивших кораблей…

Шел за полковником к машине и почему-то был уверен, что скоро за нами обязательно подойдет флот, на кораблях увезут всех, но что для этого, – для этого нам надо во что бы то ни стало удерживать бухты!..»

4

– Костя! – Алексей Громов окликнул рослого моряка, который куда-то торопливо шел по длинному наружному коридору навеса батареи. – Костя!

Моряк остановился, удивленно оглядывая незнакомого пехотинца с белой марлевой повязкой на голове и с немецким автоматом на шее. Рядом с ним еще двое, тоже с автоматами на шее. Загорелое лицо красноармейца ему показалось знакомым, но он никак не мог припомнить, где они могли с ним встречаться.

– Не узнаешь?

Костя Чернышов только теперь узнал человека в красноармейской гимнастерке, хотя трудно было в такое поверить.

– Леха? Ты?

– Как видишь! – Громов широко улыбнулся. – Собственной персоной!

– Леха? – Чернышов радостно выкрикнул что-то нечленораздельное, заграбастал пехотинца в свои медвежьи объятия. – Леха! Живой! Вот это да! Сколько ж мы не виделись?

– С первого дня войны, год с гаком, – ответил Алексей. – После того праздничного бала.

– Ага! – Кивнул Костя. – А с головой что?

– Ерунда! Чиркнуло осколком. Скоро заживет!

– Прямо с того света к нам вернулся!

– Не с того света, а с той стороны, Костя! – Громов хлопнул ладонью по широкой спине боксера-тяжеловеса.

– С какой еще стороны? – не понял Чернышов.

– Перешли линию фронта.

– Больше месяца бродили по тылам, наводили шороху! – пояснил Сагитт.

– Это ребята нашей спецгруппы, – и Громов представил своих товарищей по оружию. – Сагитт Курбанов и Григорий Артавкин.

– Будем знакомы: Костя Чернышов! – сказал Чернышов.

Обменялись дружескими рукопожатиями. Алексей спросил боксера:

– А ты как?

– Я тоже в разведке, нашей дивизии! – не без гордости сказал Чернышов. – Мы тут обосновались, на тридцать пятой.

– На батарее? – обрадовался Алексей. – Тогда помоги, Костя! А то бродим по батарее, толком разобраться не можем. Нам надо срочно в штаб флота, чтобы сообщили о нас в Новороссийск, в Главное разведуправление.

– Зря ищешь, братишка! Нету здесь ни штаба флота, ни штаба армии, – и Чернышов рассказал им то, что они уже слышали здесь, на батарее, не один раз, но не верили. – Октябрьский со штабом флота улетел самолетом, а Петров со штабом армии на подводной лодке. Оставили вместо себя генерала Новикова, командира нашей дивизии, так и он прошлой ночью отбыл на торпедном катере. Орудийные башни взорваны, выведены из строя, а подземные сооружения целы. В них пока и держимся. Нет никакого начальства, сами управляемся!

– Ни фига себе! – присвистнул Сагитт.

– Держимся и ждем прихода кораблей флота! Может, в эту ночь они придут за нами. Видел, сколько людей на берегу и тут, у батареи, ждут эвакуации!

Костя Чернышов повел Алексея и его друзей к себе в каземат, где расположились разведчики дивизии. Подземные помещения освещались аккумуляторными батареями.

Надвигался вечер, спадал дневной зной. Бой на передовом рубеже утихал. Огненный шар солнца, пунцово-алый, опускался за дальние горы. С моря подул легкий ветерок, и он принес влажную прохладу. Одинокая чайка, кого-то ища, с тревожным криком чертила в небе замысловатые узоры, то прилетала, то снова удалялась в глубь моря.

Разведчики 109‑й дивизии занимали просторный каземат неподалеку от первой башни. Не успел Чернышов доложить капитану Кравцову, начальнику разведки дивизии, и представить спецгруппу Громова, как из дальнего угла раздался громкий, взволнованно-радостный и в то же время полный неверия в счастливую встречу женский возглас:

– Алеша?!

Оттуда, из полутьмы каземата, раскинув руки, как крылья, к Громову не подбежала, а подлетела Сталина Каранель.

– Алеша!..

Он узнал ее голос, узнал сразу. Такой знакомый, такой памятный, такой родной. В груди, под самым сердцем, что-то дрогнуло, в горле перехватило, голова пошла кругом, и он только выдохнул:

– Сталина? Ты?

Она подбежала, обхватила его за шею своими сильными и теплыми руками. Прижалась всем телом, щекой к щеке. И заплакала. Громко, навзрыд. Слезы текли по ее щекам и по щекам Алексея Громова.

– Милый! Мы не виделись… целый год!.. Я ждала, я верила!

– Сталина… Стэлла…

Он держал ее, счастливо рыдавшую, родную и дорогую, в своих объятиях, растерянно улыбался, ничего и никого не видя вокруг. Сердце его учащенно забилось в нетерпеливом ожидании чего-то нового, неведомого, но радостного, идущего издалека, из их будущего.

5

– Братцы! Севастопольцы! – высокий, жилистый майор с копной седых волос обращался к толпе. – Удержим бухту! Ночью подойдет флот для эвакуации!

Громкий, хорошо поставленный командирский голос вселял веру в возможность благополучного исхода эвакуации на Кавказский берег.

– Все, кто может держать оружие, на передний край! От нас зависит наше спасение! Отгоним немцев! Удержим бухту! Ночью придут корабли флота!

Неорганизованная хаотичная толпа, в основном состоявшая из военных людей, глухо бурлившая, сначала настороженно притихла, а потом пришла в движение. Послышались призывы, короткие команды. Быстро собирались, кучковались, создавались подразделения, сводные роты из бойцов и командиров, вооруженных разнотипным оружием – нашим, а порой немецкими автоматами.

Призыв «Удержим бухту! Отгоним немцев!» произвел воздействие на тысячи людей: тех, кто был у моря, кто толпился на пристани, потел под палящими лучами солнца, удерживая «свою очередь на посадку». На крутой берег стали выходить десятками, сотнями красноармейцы, сержанты и командиры со своим оружием.

Два «мессершмитта» на низкой высоте прошлись над батареей. По самолетам никто не стрелял. Еще вчера палили в небо из винтовок и автоматов, а сегодня патроны стали беречь, они еще пригодятся, еще будут очень нужны.

– Очередная разведка, – сказал Костя Чершышов, провожая хмурым взглядом самолеты. – Через час налетят коршуны.

Алексей и Сталина стояли рядом. Они теперь не отлучались друг от друга. Сталина решила: «Хватит! Натерпелась! Истосковалась. С первого дня войны не видела Алексея. Больше никакой разлуки! Чтобы ни случилось, буду воевать рядом, ни на шаг не отойду. Всегда и везде будем вместе!». И держала его руку, а он и не пытался высвободить ее.

Незадолго до вечера, после яростного артиллерийского обстрела и очередной жестокой бомбежки, с близкой передовой пришло тревожное донесение:

– Транспортеры с пехотой! Броневики!

Но это было видно и без донесения. Береговая батарея разместилась на вершине, которая господствовала над всей местностью, и отсюда, с высоты, просматривался весь передний край обороны. На плоскую возвышенность, не снижая скорости, в клубах пыли, развернутым строем выкатили шесть бронетранспортеров, четыре броневика и десять вездеходов, битком набитых солдатами. Бронетранспортеры сделали резкий разворот, остановились, и все увидели, что к ним прикреплены 75‑миллиметровые полевые пушки. Артиллеристы стали отцеплять пушки и разворачивать к бою.

Из вездеходов быстро выскакивали пехотинцы, они деловито разбегались в стороны, образуя цепи, залегали, готовясь к атаке. За ними другие солдаты выскакивали из огромных вездеходов, быстро отбегали и залегали цепями. Выскакивали и залегали. Их было много. На зеленой траве образовались живые, длинные, мышиного цвета, серые полосы.

На береговой батарее были люди военные, в основном командиры разных уровней, и не нужно было никому ничего объяснять, каждый понимал, какая смертельная опасность нависла над защитниками батареи, над Херсонесом, над бухтами. И тут раздался призывной и властный клич:

– Вперед! Чего ждать? Атакуем сами!

И тысячная толпа, обретя некоторое подобие построений, качнулась и покатила зеленой лавиной гимнастерок с густым вкраплением полосатых тельняшек и синих флотских матросок, покатила все сметающей волной навстречу серым мундирам, которые ощетинились автоматами со штык-ножами.

– Ура-а! Полундра-а!

Лавина живой, одухотворенной единым порывом силы накатывалась снизу по склону вверх. Все бежали в полный рост, все кричали, все стреляли. Многие падали, вновь поднимались и продолжал бежать. Многие так и остались лежать. Через них перепрыгивали бегущие, не оглядываясь, устремлялись вверх по склону. Накатывалась стихия, порожденная безысходностью и отчаянием, злой горечью и ненавистью, решимостью погибнуть в бою, чем испытывать позор плена.

И в гуще атакующих, подпрыгивая на ухабах, двигался грузовик-полуторка с побитыми осколками и пулями бортами, в кузове которого был укреплен зенитный спаренный пулемет. Сталина, подавшись вперед, закусив губу, вцепилась руками в рукоятки и нажимала на гашетку, посылая одну очередь за другой. Встречный ветер сорвал бескозырку и развевал ее смоляные волосы, она чувствовала себя свободно и счастливо, отрешенно уверенная в себе и страха смерти не ощущала. Пули и осколки пролетали мимо, с тонким звоном разрубая воздух.

В кабине, заменив сраженного водителя, за рулем сидел Григорий Артавкин, а Костя Черныщов, Алексей Громов и Сагитт Курбанов бежали рядом с полуторкой, стреляли на ходу и, как все, кричали до хрипоты, вливаясь в общий хор. Если умереть, так в бою с оружием в руках!

– Ура-а! Полундра-а!

Но враг не дрогнул. Отборные солдаты дивизии «Мертвая голова» умели сражаться. За их плечами были разбитые армии и покоренная Европа. Передние цепи схлестнулись в рукопашной беспощадной схватке, крики, стоны, ругань. За неверное движение – плата кровью, жизнью.

На Алексея кинулись пять гитлеровцев. Он успел дать короткую очередь и сразил двоих. Но третий, увернувшись, ловким ударом ноги вышиб оружие из рук. Все решали не секунды, а мгновения. Алексей бросился к ближнему и прямым ударом правой в челюсть свалил его в нокаут. И тут же, едва успев увернуться от штык-ножа, левым боковым ударом, отработанным «крюком», сразил нападавшего, и сам ринулся на верзилу, на пятого, нанося спаренные прямые удары. Тот бездыханным рухнул под ноги. Три нокаута за какие-то секунды боя!

Схватив оброненную кем-то винтовку, Алексей ринулся вперед, в гущу рукопашной, туда, где сражался Костя Чернышов. Тяжеловес возвышался над всеми в прямом и переносном смысле слова. Его могучая фигура была для бойцов своеобразным маяком. Вокруг него валялись сраженные, и корчились раненые, недобитые враги.

Гитлеровцы не ожидали такой дерзкой встречной атаки, такого массового героизма, такой злой ярости. Немцы не выдержали, стали отходить и отстреливаться, но закрепиться уже не могли. Грозный дружный напор атакующих катился живой волной, наводил панику, порождал страх и вынуждал бежать, спасаться, забыв про свои пушки, побросав вездеходы и бронетранспортеры…

– Артиллеристы, к пушкам! Бей гадов их же снарядами!

Лейтенант с огненно-рыжими волосами, с лоснившимся от пота лицом, в порванной гимнастерке без одного рукава, остервенело стрелял из пушки, справляясь за подносчика, заряжающего и наводчика. Бойцы разворачивали другие орудия и тоже открывали огонь. Мало кто из фашистов унес ноги. Даже те, кто сдавался, тут же уничтожались.

Волна атакующих катилась еще несколько километров, сметая на своем пути все преграды и заслоны. Бежали, гнали гитлеровцев, пока хватало сил, пока окончательно не выдохлись. И, падая от усталости, продолжали, уже не кричать, а глухо хрипеть:

– У-р-а!.. Полу… – да-а!..

На этом отвоеванном рубеже и остановились.

Долго еще раздавались то там, то здесь короткие очереди и отдельные выстрелы. Летние сумерки быстро переходили в ночь. Раненые уходили в тыл, многих вели или неуклюже несли товарищи. Бойцы ходили между убитыми и подбирали оружие и боеприпасы.

Полуторка подорвалась на мине, Артавкин погиб. Сталину выбросило воздушной волной на землю, но она осталась жива, отделалась ушибами и синяками. Придя в себя, поднялась. Одежда порвана, в голове туман, но ею двигала только одна беспокойная мысль, одно желание – найти Алешу. Живого или мертвого…

В густеющих сумерках, на взгорье, среди распростертых на земле, смертельно уставших бойцов, она отыскала Алексея Громова. Он лежал рядом с Костей Чернышовым и Сагиттом Курбановым, в порванной тельняшке, мокрый от пота, держа в руке немецкий автомат. Увидев Сталину, он устало улыбнулся.

Сталина вытерла ему пот со лба и легла около Алексея, положив рядом свой автомат. Она чувствовала живое тепло, которое шло от Алексея, смотрела на первые звезды, которые стали появляться на небе, и счастливо улыбалась пересохшими губами. Они победили! Защитили бухты!

Это была последняя, отчаянно-яростная, звонко-победная атака защитников Севастополя, атака, возникшая стихийно и наполненная горькой обидой и обжигающей ненавистью, скрепленная единым душевным порывом и общим волевым устремлением. Атака, которая навеяла страх на немецкое командование, которая в очередной раз доказала, что русские люди даже в таком, казалось бы, безвыходном и безнадежном положении находят в себе силы сражаться и побеждать.

У германского командования на этом участке уже не было сил, чтобы сдержать такую бурную и грозную атакующую лавину. А ей бы, этой лавине, не останавливаясь, приложить бы еще небольшое усилие, еще чуть-чуть поднажать и, сбив тыловые части, тысячи людей могли бы вырваться из кольца окружения на свободные просторы Крыма, пробиться в горы, к партизанам.

Но последние защитники Севастополя не ставили перед собой такой задачи; их цель была совсем другая, определенно четкая и простая: отогнать немцев и закрепиться, защитить Херсонес, защитить бухты. Десятки тысяч отважных бойцов, закаленных в боях, ждали спасительного прихода кораблей флота и слепо верили, что они придут, обязательно придут за ними!

6

Но ни в эту ночь, ни в последующие корабли флота так и не пришли.

Не пришли в ночь на 6 июля, не пришли и на 7‑е…

Как ни всматривались тысячи глаз с отчаянием и надеждой всю ночь до рассвета в далекий горизонт моря, он был равнодушно пуст. Никаких сигналов, никакого огонька. Только луна, похожая на медаль, прикрепленная к синей флотской матроске, светила с высоты синего неба, сочувственно простилая по морю – от горизонта и до самого берега – золотистую дорожку, по которой, к сожалению, нельзя было убежать, уйти, вырваться, спасти душу.

А с каждым наступавшим новым днем гитлеровцы все усиливали и усиливали натиск. Плацдарм обороны сужался. Таяли ряды защитников последнего рубежа обороны. Погиб капитан Кравцов, начальник разведки дивизии, убиты сержант Серовский, весельчак Тюрин и многие, многие другие. Люди умирали сурово и просто. Тела погибших уже никто не убирал с поля боя.

А с раннего утра начинался очередной рабочий день войны. С рассвета и до позднего вечера артиллерия врага методично вела свою долбежку снарядами переднего края. Столбы пыли и черного дыма закрывали горизонт, не было видно, что делается впереди и у соседей.

Самолеты с белыми крестами на черных крыльях весь долгий летний день накатывались вал за валом, разгружая бомбовую нагрузку на батарею и на тех, кто находился на берегу и в бухтах.

Алексей Громов, как и многие, кто находился на батарее, следил за полетом немецких бомбардировщиков, куда они направлялись, где бомбили. И по этим ориентирам определял, где наши еще держатся, в какой бухте еще есть очаги обороны: Камышовая бухта, Казачья, Соленая…

– А в Стрелецкую и Круглую самолеты сегодня почему-то не полетели, – задумчиво произнес Алексей.

– Неужели там все кончилось? – спросила Сталина.

Алексей промолчал. В такое не хотелось верить.

Дни стояли знойные. Жара, отсутствие воды и питания. Днем тяжелые бои, а ночами изнурительное ожидание. Все вместе взятое давало о себе знать, и в короткое затишье люди валились с ног, засыпали, где кто смог расположиться.

Во второй половине дня, в короткий перерыв работы артиллерии и авиации, над позицией пролетел на небольшой высоте корректировщик, который высыпал уйму листовок. В них – призыв сдаваться, а не то полное уничтожение…

– Листовок не трогать! – передавалось по цепи, из окопа в окоп. – Нас нет! Ни малейшего признака движений! Не демаскировать позиции!

Самолет полетел дальше – к Казачьей и Камышовой бухтам, к Херсонесскому маяку. Затишье затягивалось. Немцы ждали результатов от «предупреждения». Но в ответ безмолвие. Вдруг на левом фланге, на высотке, поднялись двое, в руках – палки с белыми тряпками, сделанными, видимо, из разорванных нижних рубах.

– Сволочи! Предатели!

С разных сторон раздались несколько коротких очередей, винтовочных выстрелов, и струсившие рухнули на землю…

И тут же несколько бойцов, укрепив на винтовках кровавые бинты, воткнули их на видных местах. Эти красные флаги затрепетали на легком порыве ветерка.

А через час снова в ход пошли артиллерия и авиация. Дыбилась и горела земля. Отдельные снаряды со свистом и шипением проносились над окопами и разрывались в море, вздымая там высокие фонтаны. Эта клокочущая вода обвалом падала на неподвижные трупы искалеченных людей, которыми был усеян берег… Немецкие самолеты заходили с моря, бомбили и обстреливали из пулеметов кручи скал, пещеры и террасы, где находились мирные жители, женщины, дети и бойцы, в большинстве своем раненые.

К исходу дня участок обороны между Казачьей бухтой и 35‑й батареей был прорван. Немецкие танки с десантом на броне вышли к высоким скалистым берегам, обрывно падавших в море.

Итальянский князь адмирал Боргезе в своем дневнике записал:

«9 июля. Бой за форт Горки (немцы и итальянцы 35‑ю батарею называли “форт Максим Горький”). Мы его не скоро забудем. Полковник Бобер после боя сказал мне, что даже во время Первой мировой войны он не видел таких разрушений в Вердене. Форт Горки у мыса Фиолент после падения Севастополя оставался последним очагом сопротивления русских. Наши сторожевые торпедные катера получили приказ принять участие в штурме, т. е. заблокировать выход из форта».

Глава двадцать третья

1

Оборона держалась на волоске, на стойкости и злом упорстве людей, которым отступать было некуда. За спиной – скалистые обрывы в море. Не было единого руководства, каждое подразделение, каждая группа действовала и оборонялась самостоятельно, только поддерживая живую связь с соседями, чтобы избежать полного окружения.

Враг вел себя самоуверенно и нагло. Автоматчики и снайперы просочились в район сгоревших автомашин и искалеченной техники и оттуда меткими выстрелами в спину уничтожали командиров, пулеметчиков…

Гитлеровцы шаг за шагом теснили последних защитников к морю.

Незадолго до наступления вечерних сумерек 12 июля по казематам и подземным переходам 35‑й батареи из уст в уста передавали приказ Комитета самообороны, который возглавил рано поседевший майор Ершов, вдохновитель последней победной атаки:

«В полночь закрываем и минируем все ходы и выходы. Кто желает прорываться к партизанам, может покинуть батарею».

Когда связной, сообщивший приказ, ушел, в каземате разведчиков повисла тягостная тишина. Под потолком слабым, тусклым светом горела лампочка. Сквозь толщину бетона едва слышно доносились взрывы бомб и снарядов. На откидной железной кровати, застланной армейским байковым одеялом, насупив брови, задумчиво сидел Алексей Громов, а рядом, прижавшись к его плечу, Сталина. В дальнем углу Сагитт прочищал дуло автомата. Чернышов ходил по каземату, как рассерженный лев по клетке, от стены до стены и обратно.

– Что будем делать? – вторично спросил он. – Сидеть или двигаться?

Сидеть – значит оставаться, двигаться – уходить.

– Двигаться! – решительно произнес Алексей.

– Верно! – поддержал Сагитт. – А то потравят тут, как крыс!

– Согласен! – твердо сказал Костя.

– Берем самое необходимое, – строго сказал Алексей, – но оружие и патроны в первую очередь!

Вопрос, куда двигаться, в какую сторону, не обсуждался. Уходить из казематов батареи можно было только в одну сторону, к морю, под скалы.

Сборы были короткими. Но когда Сталина стала сворачивать две синих армейских простыни и байковое одеяло, Алексей не утерпел, резко сказал:

– Брать только самое необходимое!

– Знаю! – ответила Сталина и добавила: – Сама понесу!

Но нести ее и свою поклажу пришлось Алексею. Сталина, торопливо ступая по камням, подвернула ногу. Она шла, сильно хромая, ничем не выдавая боль, которая возникала при каждом шаге. Подошли к обрыву. Снаряды с ревом проносились над их головами и улетали в море, там взрывались, вздымая высокие водяные фонтаны. Далеко внизу, под обрывом, глухо плескал прибой; набегавшие волны то и дело накрывали острые прибрежные камни, которые торчали из воды, как клыки гигантских чудовищ.

– За мной по одному, – сказал Костя Чернышов и первым стал спускаться по канату вниз.

Потом Алексей и Сагитт, связав веревкой поклажу, спускали ее вниз, а Костя принимал. Личное оружие и автоматы каждый держал при себе. Толстый канат, отполированный ладонями моряков, напомнил Сталине канат, прикрепленный к потолку в спортивном зале. У гимнастов считалось шиком подняться под потолок на одних руках, держа углом вытянутые ноги. Теперь она, обняв канат ногами, перебирала руками и плавно скользила вниз.

Внизу под скалой было сыро, угрюмо, пахло морскими водорослями и трупами. Их было много, они плавали, как живые. И живых людей тоже было много, в основном раненых. Они ютились на берегу, на камнях и в глубоких темных пещерах, которые в гранитных скалах за тысячелетие выдолбило волнами трудолюбивое море.

Костя шел впереди, он знал все ходы и выходы. Еще весной он, по заданию командира разведки капитана Кравцова, вместе с Андреем Серовским обследовали почти весь берег, облазили все прибрежные щели и пещеры. Командование опасалось, что немцы могут заслать сюда диверсантов, а то и высадить десант. Для охраны берега выставляли охрану, устраивали засады.

Сталина шла за Алексеем, опираясь на палку. Замыкал группу Сагитт. Это он раздобыл крепкую палку для Сталины. Она шла, закусив губу. Боль в ноге давала знать о себе. Ей было очень трудно двигаться вдоль берега по беспорядочно нагроможденным камням разных размеров и формы. Кроме этих неудобств надо было выбирать место, куда поставить ногу, дабы не наступить на раненого или убитого.

В прибрежной воде тоже было много трупов. Большинство из них замерло в какой-то изогнутой позе, головой вверх, едва выступая из воды. Ее душила обида за этих моряков и красноармейцев, погибших на последнем рубеже, и горькое чувство собственного бессилия изменить что-либо.

В отдельных местах в отвесных скалах прибоем морской волны были вымыты большие и малые пещеры. В них тоже находились люди. Рядом с ранеными бойцами были и гражданские, в основном женщины и дети разных возрастов.

– Не отставать! – велел Костя. – Еще далеко топать!

Впереди выпирала, уходя далеко в море, крутая и высокая скала. Голые, безжизненные берега-обрывы. Мрачные, отвесные скалы: ни единого кустика, ни травинки. Сама природа, казалось, отвернулась от них. Каменистый берег сузился, а потом оборвался у небольшого поворота. Дальше двигаться было невозможно. Берега не было. Из воды торчали камни. Два крупных, остроконечных, высотой с одноэтажный дом камня преграждали путь. А впереди – морские волны с белой пеной монотонным шумом разбивались о высокую каменистую стену.

– Надо обогнуть мыс, – сказал Костя.

– Как? – спросила Сталина, не видя возможности двигаться по берегу – его просто не было.

– Придется плыть, – сказал Костя. – Вода теплая!

Послышался рокот моторов и громкая команда Алексея:

– Ложись!

Из-за мыса выскочили два торпедных катера, и сразу раздался, увеличенный эхом, грохот скорострельных пушек и стрекот крупнокалиберных пулеметов. Били по берегу, в упор, расстреливая беззащитных людей. Пули звонко шлепались по камню, за которым укрылись Алексей и Сталина.

– Итальяшки помогают фрицам, – выругался Сагитт.

На флагштоке каждого катера развевался полосатый итальянский флаг.

Только ушли катера, как с моря налетели «юнкерсы». Бомбардировщики шли на низкой высоте, издалека обстреливая берег пулеметами, и, взмывая вверх перед каменистыми кручами, сбрасывали бомбы под скалы, целясь в пещеры, где скрывались люди. Взрывы, грохот, обвалы, отчаянные крики… Потревоженные чайки тоже кричали, испуганно метались над водой, то резко взлетая вверх, то стремительно падая в волны.

Солнце опускалось за мыс, и темные тени легли на море. Только вдали оно ласково светилось бирюзовой гладью. Надвигался вечер.

– Здесь заночуем? – спросил Алексей.

– Нет! – ответил Костя. – Надо двигаться. Там, за мысом, хорошая бухта и есть то, что нам надо!

А что именно, не сказал, но намек был обнадеживающим. Стали готовиться к плаванию. Сагитт вынул из походного мешка автомобильную камеру.

– Из твоей полуторки, – пояснил он Сталине и стал надувать камеру.

– Выходит, ты заранее готовился к плаванию? – спросил Алексей.

– Да! Если бы вы решили остаться, я все равно бы ушел один.

Надутый черный круг Сагитт отдал Сталине. Та поблагодарила его теплым взглядом.

Первым плыл Чернышов – автомат за спиной, прикреплен к узлу. За ним, уверенно загребая руками воду, двигался Громов с крупной поклажей на спине.

– Не отставай! – сказал он Сталине.

Сталина плыла в автомобильной камере, которая держала ее на воде. Автомат лежал перед грудью на камере, а ремень обмотал шею, мешал дыханию, но она не стала его снимать и распутывать, терпела. Волны бросали ее к скале, к острым камням, она прилагала все усилия, чтобы держаться на некотором расстоянии от опасных камней. А у самого мыса Сталине не удалось сразу обогнуть скалу, ветер понес ее в открытое море. Она работала обеими руками, но ветер и подводное течение уносили ее все дальше от мыса.

– Держись! – крикнул Сагитт, плывший сзади.

Он подплыл и успел схватить за камеру. Ему на подмогу поспешил Алексей, и вдвоем они помогли ей преодолеть опасный участок.

– Не отдадим тебя морю! – улыбался Алексей.

За крутым поворотом, за высоким скалистым мысом открывалась уютная бухта. Здесь было тихо, мирно, ни ветра, ни волн. Вечернее солнце освещало этот прелестный уголок. Бухту с трех сторон окружали и оберегали, словно гигантские ладони, высоченные гранитные скалы, поднимавшиеся вверх на добрую полусотню метров. Внизу у берега виднелся темный проем пещеры. Но войну напоминала огромная свалка сброшенных с вершины транспортных средств. У берега и в воде громоздились поломанные, покореженные легковушки, фургоны, грузовые машины разных марок, советские и немецкие.

Сталина плыла за Алексеем и любовалась чудесной бухтой, мысленно благодарила Костю, который привел их сюда. Чернышев уже достиг берега и шел с тяжелой поклажей на спине по пояс в воде, за ним двигался нагруженный Алексей. Сталина тоже подплыла и уже нащупала ногами дно. Перестав грести, она облегченно вздохнула и взяла в руки автомат, чтобы распутать и освободить шею от ремня.

Но в этот момент из-за свалки машин на берег выскочили трое мужчин, обнаженных по пояс, загорелых, давно небритых, заросших, лохматых, вооруженных немецкими автоматами.

– Руки вверх! – заорали они требовательно. – Бросай оружие!

Прогремела короткая автоматная очередь, гулко умноженная эхом.

Костя, а за ним и Алексей, понимая свою беспомощность, подняли руки.

– Выходи по одному и бросай оружие!

Сталина вздрогнула от неожиданности и тут же собралась. Она сердцем почувствовала смертельную опасность. Месяцы войны научили ее в любой обстановке, превозмогая страх, действовать быстро и решительно. Любовь была сильнее жалости к самой себе. Стрелять в Алексея, в ее любимого, пусть хоть и над головой, она никому и никогда не позволит! Ни немцам, ни кому бы то ни было! И она среагировала моментально. Сняв рывком предохранитель, Сталина в то же мгновение открыла прицельную стрельбу из своего автомата.

Двое свалились, как подкошенные, а третий, кинув оружие, бросился бежать, но был настигнут пулями, упал, задергался и отчаянно завопил:

– А-а-а!

– Мародеры! Дезертиры! – выкрикнул Сагитт, стаскивая из-за спины свой автомат.

Из темной пещеры, встревоженные пальбой и воплями, выскочили еще четверо вооруженных мужчин. Но их встретили пули, метко выпущенные Сагиттом. К голосу его автомата присоединились автоматы Чернышова и Громова.

Бой был коротким и беспощадным.

Перепрыгивая через тела убитых, Алексей метнулся к пещере и, не входя, крикнул в проем:

– Кто есть, выходи! Считаю до трех! А не то бросаю гранату!

Из пещеры никто не вышел. Там просто больше никого не было. Сагитт, с автоматом наизготовке, соблюдая предосторожность, мягкими кошачьими шагами, вошел в пещеру первым, обследовал все закоулки и радостно крикнул:

– Пусто!

Сталина, Алексей и Костя опустили автоматы, облегченно вздохнули и, улыбаясь, переглянулись.

– Сволочуги! – выругался Костя. – Я слышал, что на берегу в пещерах орудуют дезертиры и мародеры, но никак не хотелось в такое верить.

– Нарвались! – сказал Алексей и добавил: – Если б не Сталина, нам бы всем хана!

– Верно! – подтвердил Костя. – Мародеры никого б не пожалели.

Сталине было приятно услышать похвалу, особенно из уст Алексея Громова.

– Да я что? Сердце ушло в пятки, а в руках автомат… Себя спасала, ну и вас тоже!

– Летят! – выдохнул Алексей. – Ложись!

Послышался гул моторов, который быстро нарастал. Из-за мыса вылетели два немецких самолета на бреющем полете. Обстреляв бухту длинными пулеметными очередями, они так же быстро скрылись за другим высоким мысом, полетели в сторону Херсонеса.

В бухте стало тихо; успокаивающе монотонно шуршали мягкие волны, перебирая прибрежные мелкие гладкие камешки. Огненно-пунцовый шар солнца опускался к горизонту, и морская гладь казалась розовой, словно была подкрашена кровью погибших воинов. От скалистой стены, разогретой за день, шло тепло.

Алексей поднялся, по привычке отряхнулся, хотя никакой пыли на галечнике не было.

– Пока светло, надо осмотреться, – сказал он, – обследовать бухту.

– И завалы машин, – добавил Костя.

2

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, закипела работа. Трудились под палящими лучами солнца весь день, с перерывами, когда налетали самолеты или обстреливали бухту торпедные катера. В огромной свалке автомашин, а многие из них в спешке сбрасывались вместе с грузом, нашли ящики с инструментом, буксирные канаты, лопаты, пилы, топоры…

Распоряжался Костя, который знал, как вяжут плоты на Волге. Основой плота, по его выбору, послужил уцелевший деревянный кузов армейского грузовика, который общими усилиями подтащили к берегу. К нему со всех четырех сторон добавили борта наших и немецких автомашин, снятые покрышки с надутыми камерами, и все деревянное, что могло держаться на воде.

Вытащили из воды куски брезента, которые нашел под водой Алексей. Их высушили на солнце и соорудили парус. Но попользоваться им так и не успели. Подняли на мачту раньше времени, захотели полюбоваться. А тут, как на грех, выскочили из-за мыса два торпедных катера. Несколько очередей крупнокалиберных пушек превратили парус, который стал хорошей мишенью, в дырявые лохмотья.

– Конфискуем твое байковое одеяло и простыни, – сказал Костя, обращаясь к Сталине. – Неси сюда!

Из них сделали дырявому парусу второй слой, укрепили его.

– Видишь, пригодились, – сказала она Алексею и, вытерев пот со лба, показала ему кончик языка. – А ты ворчал!

Глубокой ночью, когда над морем взошел тонкий серпик молодого месяца, Алексей Громов подал короткую команду:

– Отчаливаем!

Костя и Сагитт, оттолкнув плот от берега, вскочили на него. Каждый занял свое место, уготовленное заранее, и стали грести лопатами, которые заменили им весла. Мужчины – широкими совковыми лопатами, Сталина – простой, с длинной ручкой. Гребла с радостью, уверенная, что плот увозит ее к счастью. Когда вышли из закрытой бухты на морской простор, теплый ветер наполнил самодельный парус.

– Юго-восточный! – определил Сагитт, подняв наслюнявленный палец.

– То, что нам надо! – сказал весело Костя. – Курс на Кавказ!

Бухта осталась позади, и берег удалялся. Все четверо молча смотрели туда, где за Херсонесом виднелся Севастополь. Он был виден в темноте по редким огонькам и языкам пожаров, по сполохам огня и космам дыма, которые поднимались в разных местах, особенно в центре города, и эти живые огни отражались в темной глади моря, они дрожали, переливаясь и распадаясь золотыми бликами.

Алексей Громов смотрел на город, ставший родным и близким его сердцу. Там, в развалинах кварталов, осталась частица его души, а на дне бухты в матросском кубрике крейсера «Червона Украина» его спортивные призы, завоеванные на рингах Севастополя и Москвы, чемпионские медали, кубки, дипломы, грамоты… А в Феодосии Лара спасла и сохранила! Алексей с теплотой и нежной благодарностью вспомнил о Ларе, о Леонаре Шнайдер, близкой и милой его сердцу подруге детства и юности. Она, Лара, рискуя собой, под обстрелом, в оккупированной Феодосии, вынесла из разрушенного дома Громовых и спасла его, Алексея, первые спортивные дипломы и грамоты… Как она там, в снова оккупированной Феодосии?

В эти минуты сверху, с крутого высокого берега по морю заскользил белый луч прожектора, хищно осматривая пространство, и застрочил немецкий пулемет длинными очередями. Пули быстрыми светлячками зашлепали по воде. Алексей смотрел на Севастополь, на Крым и не чувствовал потери, и страха смерти не ощущал. Он в боях на ринге приучил себя ничего не бояться и всегда идти вперед навстречу опасности. Его сердце было наполнено жизненной силой, потерям и смерти негде было вместиться, все его существо было заполнено своим счастьем. Три раза он был ранен, три раза чужая сталь врывалась в его тело, но так и не смогла натворить смертельной беды, и боксер с морской душой трижды оживал вновь. Алексей Громов был убежден, что он обязательно уцелеет до конца военной битвы и увидит торжество нашей победы.

Алексей Громов стоял на плоту, как на палубе корабля при качке, по-матросски широко расставив ноги. В порванной тельняшке, с марлевой повязкой на голове и автоматом на груди. Рядом, прижимаясь к его плечу, стояла Сталина Каранель, тут же находились Константин Чернышов и Сагитт Курбанов. Все смотрели на крымский берег, который медленно уходил в черноту ночи, и мысленно прощались с ним. Алексей одной рукой обнял Сталину, а другую поднял и сказал то, что у каждого было на уме и в сердце:

– Мы еще вернемся!

– Обязательно вернемся! – громко и убежденно-уверенно произнесла Сталина. – Обязательно!

Алексей Громов поднял руку и погрозил в сторону темного берега, в сторону гитлеровцев своим кулаком, от которого падали на пол противники на ринге, а в рукопашном бою замертво валились враги.

– Мы еще вернемся в Крым!.. Вернемся!

* * *

Но до тех радостно-торжественных дней было далеко, нужно было провоевать еще два долгих года, одержать победу в Сталинградской битве, самом грандиозном сражении во Второй мировой войне, когда в развалинах города с каждой стороны схватились в смертельной схватке по миллиону бойцов, а потом одержать верх в битве на Курской дуге, в самой крупной танковой битве, когда на Прохоровском поле сойдутся по тысяче танков с каждой стороны, разорвать блокадное кольцо вокруг Ленинграда… И после этих побед, в апреле 1944 года советские войска с двух сторон – с Перекопа и высадившись на Керченском полуострове, сломив сопротивление гитлеровцев, устремятся к Севастополю.

Гитлер придавал огромное значение морской крепости в Крыму. Во главе армии, которой предстояло оборонять Севастополь, будет поставлен генерал-инженер Э. Енеке, крупнейший специалист в области фортификации и крепостей. За всю мировую войну это будет единственный случай!

Вокруг Севастополя будут возведены два мощнейших оборонительных рубежа, четыре укрепленных полосы, сотни дотов и минных полей. В дотах и окопах засядут вооруженные до зубов солдаты лучшей из лучших армий, ветераны знаменитой 17‑й армии, гренадерские полки которой маршировали по покоренным столицам Европы, по Елисейским полям Парижа, топтали польские знамена в Варшаве и отчаянно дрались на Кавказе.

Советские войска начнут штурм на рассвете 5 мая 1944 года, и через пять дней, 9 мая, над Севастополем взовьется красный флаг! Врагам понадобилось почти год, долгих 250 дней, чтобы войти в Севастополь, а нашим войскам – пять дней!

Остатки немецких войск будут бежать на мыс Херсонес в надежде спастись там, где два года назад они безжалостно добивали раненых и изможденных защитников Севастополя. А теперь эти вояки станут трусливо поднимать руки вверх, пускать себе пулю в висок, и, спасаясь от русских танков, толпами падать с круч на острые камни. И прибрежные воды снова будут окрашены кровью, кровью врагов, и на волнах снова заколышутся тысячи трупов…

Вечером 9 мая 1944 года радио Москвы сообщит радостную весть о взятии Севастополя! По приказу Верховного главнокомандующего маршала Сталина в тот же вечер, вернее, уже в полночь на 10 мая Москва будет торжественно салютовать героическим войскам 4‑го Украинского фронта и морякам Черноморского флота двадцатью четырьмя залпами из 324 орудий!

А ровно через год, 9 мая 1945 года, в поверженном Берлине, где в глубоком бункере Гитлер, опасаясь справедливого суда народов, покончит жизнь, приняв крысиный яд, в столице фашистского рейха будет закончена Великая Отечественная война. Гитлеровские фельдмаршалы подпишут акт о полной и безоговорочной капитуляции, а над рейхстагом будет реять алое Знамя Победы!

Но до тех победных дней нужно было еще воевать и воевать…

Москва – Крым – Москва.

Примечания

1

Кузнецов. Черноморский флот. М., 1967. (Прим. ред.).

2

Там же.

Content

Георгий Свиридов
Мы еще вернемся в Крым

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Примечания