Леонид Грунский

Реплика № 6 (Лёшкина душа)

Тонкой струйкой лился кипяток из носика чайника в кружку.

Кофе, смешанный с сахаром, закрутился и завертелся, поносимый вихрями кипятка по кругу, завинчиваясь в спиральки, которые напоминали рукава галактики, а мелкие пузырьки, также спеша за этой самой спиралью, собирались в «скопления», кружась в водовороте псевдогравитации, влекомые к краю кружки или, наоборот, стремящиеся улететь дальше от центра, прочь от того места, где вместо сверхмассивной чёрной дыры опустилась ложка.

Совсем легко и малоподвижно просачивался утренний прохладный ветер в приоткрытое окно. То дул он ощутимее, едва касаясь волос Сони, то прекращал своё нежное прикосновение и, затихнув на пару минут, снова давал о себе знать нежным прикосновением к щеке, оголённому из-под рукава майки локтю, длинным, распущенным, висящим до пояса волосам.

Соня взяла кружку левой рукой, на правой отказали три пальца — мизинец, безымянный и средний, результат манипуляций мозга, к чему она начала привыкать. Он постоянно выкидывал что-то новенькое, и к «лёгким» галлюцинациям прибавилось это.

Села удобней. Задрала ноги на стул. Именно задрала, воспитанные пани так не садятся, они присаживаются, так что со стороны это выглядело коряво и некрасиво (но я считаю, совсем наоборот, некий шарм в этом есть): худые коленки торчали в стороны, кости, обтянутые белой кожей, торчащие пальцы ног в две противоположные стороны. Майка, словно неуклюжая, на вырост, распашонка большими складками ниспадала с худых, таких же костлявых плеч. «Заваленная» на одну сторону, перекашивала и без того угловатую, с длинными, тонкими линиями рук и ног композицию, делая из неё, если щуриться и не придираться к деталям, супрематизм в худшем его проявлении.

Лёгкий дымок поднимался из кружки.

Рукой Соня пошарила по столу, вовсе не глядя на него. Нащупала пачку сигарет, но перед тем, как закурить, крикнула в сторону комнаты: «С добрым утром!» — обращалась она, конечно, не в пустоту. На стуле, что стоял с противоположной стороны стола, стоял чёрный кожаный рюкзак. Совсем неприметный, наверно, такой же у всех, с завязкой наверху и широкими, удобными лямками. Рюкзак был открыт сверху. Кожаный шнурок его был развязан, и горловина рюкзака, в таком виде больше похожая на заплечный мешок, смотрела пустотой в потолок. В рюкзаке лежала душа..

Да, самая настоящая, человеческая.

Её оставил Соне один парень, история простая и незамысловатая до безобразия.

Втайне восхищаясь красотой, что сомнительно, Сони, о чём она, к слову, даже не догадывалась, неровно дышал и скрывал, как мог, свои глубокие чувства. Мало того, они были даже незнакомы, и прятать восхищение это глубокое ему удавалось, к слову, достаточно легко.

В один из дней, раздосадованный тягостью неразделенной любви, но только кто ему виноват, Соне это было даже невдомёк, подошёл к ней на улице и протянул в руке этот самый рюкзак, сказав:

— Это моя душа, и она теперь твоя. Распоряжайся, как посчитаешь нужным.

И, произнеся это на одном дыхании, развернувшись на сто восемьдесят градусов, удалился, оставив растерявшуюся Соню один на один с этим, чему она сразу даже не смогла дать объяснение.

В надежде, что юноша, даже не назвавший своё имя, возвратится за своей «вещью», Соня бережно закинула рюкзак за плечи и побрела домой.

Так он простоял у неё несколько дней.

Не найдя ему подходящего «уголка», как думалось Соне, временного, постоянно на него натыкалась и переставляла с места на место.

В один из дней странная мыслишка закралась в её голову, а что если: «Она требует внимания, — почесав затылок, мыслила она, — она же по идее живая». И, хихикнув от подобного поворота событий, поставила рюкзак на видное место.

Периодически болтая с ним, рассказывала о том, как проходил её день, кого из знакомых она встретила, чем занимается, когда работает.

Она уже и не понимала того, фантазия это или нет, но вполне «болтать» через неделю начала с душой каждый день, при любом случае, а не просто, когда ей было скучно.

Дошло даже до того, что читала она душе этой книги вслух, переключала песни, меняя их поочерёдно для разнообразия, и, конечно же, желала «спокойной ночи» перед сном и «доброго утра», когда просыпалась.

Ответа никогда не следовало. Рюкзак молчал, и это вызывало у Сони беспокойство, которым она, между прочим, и делилась с той самой душой, запрятанной в рюкзак.

Эти монологи жутко её веселили и лишь изредка делали грустной, как правило, это случалось перед сном.

Наваливалось на неё жуткое чувство тоски и тревоги. Терзала она себя за неспособность услышать ответ души, чего она желала или жаждала, и никак не встречался ей этот юноша, чтобы отдать ему его душу. Конечно, вместе с рюкзаком.

Так прошло много времени. Зима прошла, прошла и весна. В городе стояла жуткая жара, и только ранним утром можно было отдохнуть от зноя, что терзал жителей каменных джунглей в течение дня и полночи.

Так было и сегодня.

Закурив, Соня выдохнула струйку полупрозрачного дыма в потолок, запив это маленьким сладким глотком кофе.

Галактики прекратили своё существование во вселенной ведьминой кружки и стали просто чёрным кружком с лёгким волнением от прикосновений худой руки.

— Ты меня утомила своим молчанием, — сказала Соня душе. — У меня всё теперь идёт наперекосяк. Знакомые, что у меня оставались, и те сбежали. Ладно, друзья, у меня их никогда и не было, но теперь все совсем странно смотрят на меня и за спиной явно говорят, что я «дура», таскаюсь с выдуманной душой неизвестного мне поклонника, я угадала? — нервно спросила она, но продолжала:

— И разговариваю с тобой.

Так дело дальше идти не может. Я не знаю, что с тобой делать. Пользы от тебя нет, вреда, правда, тоже. Жалко мне тебя. Хозяин твой — дурак. Жил бы да наслаждался.

Громко стукнув кружкой о стол, как бы поставив точку в разговоре, спрыгнув со стула, удалилась в туалет, демонстративно щелкнув замком изнутри.

Из-за двери послышалось глухое, с эхом:

— Посиди, подумай!

И ещё через минуту, перед тем как открылась дверь:

— Я зла на тебя.

Нервно размахивая костями рук, подошла к рюкзаку и завязала горловину, оставалось только показать язык, но она этого не сделала, после таким же выкобелистым шагом отправилась и уселась на кровать, крепко стиснув в объятиях подушку.

Так в полной тишине прошло минут пятнадцать, на большее её не хватало.

Психанув, резко подскочив, быстрым шагом, словно после хорошенького скандала, схватила на кухне рюкзак и осторожно, но швырнула на кровать. Развязала горловину и поставила его возле стены, прямо на кровать.

— Сиди тут, — надув губы, произнесла Соня. Ещё мгновение спустя, опустив голову вниз, сказала: «Прости. Прости меня. Я виновата».

Раскинулась на кровати и подставила руку под голову, уже игриво продолжила:

— Хочешь, я почитаю тебе снова?

Выждав минуту, она кивнула в ответ на невидимое согласие. Рука мигом нырнула под кровать и достала оттуда небольшой, но увесистый томик. Читая с выражением, то и дело поглядывала на рюкзак: «Внимательно ли он слушает?» — думалось ей, а интонацией и вида не подавала, что отвлекается от чтения. Легкая улыбка не сходила с её лица. Закончив главу, она громко хлопнула книгой и резюмировала: — На сегодня чтения хватит.

Собрав рюкзак, поставила его заботливо в прихожей на стул и переоделась для прогулки, конечно же, закрыв дверь в комнату, чтобы никого не смущать.

Погуляв до самого вечера, носила она рюкзак, одев его вперёд лицом перед собой. Рассказывала истории из детства, забавные случаи из жизни, и даже купила мороженое побаловать своего компаньона по прогулке.

Конечно, она съела две штуки сама, но со всеми подробностями рассказывала о том, какой у него яркий, ни с чем несравнимый вкус. От мороженого жутко хотелось пить, и Соня, забывшись, ища что-нибудь жидкое, сунулась в рюкзак и, к своему сожалению, ничего не нашла.

Дальше последовало кофе и возвращение домой, снова череда рассказов и историй, прочитанные книги, разговор о вкусах к музыке. Она болтала без умолку, походка её была легка, а настроение певучим, словно у соловья.

Ни один прохожий оборачивался на странную девушку с рюкзаком на животе, живо рассказывающую какие-то побасенки невидимому спутнику, но ей было наплевать, она прекрасно проводила время, смеялась над шутками, которые сама же и проговаривала вслух, делала задумчивое лицо, когда говорила о серьёзных, порой философских вещах, что вполне в её духе.

Пришло время возвращаться домой, и они вдвоём направились в обратную дорогу.

Перед тем как открыть тяжелую металлическую дверь подъезда, она около полминуты сосредотачивалась и, собрав волю в кулак, дёрнула за неудобную Г-образную ручку. Дверь лениво поддалась, и они оба оказались в тёмном, полном эха подъезде.

Весело, по-детски перескакивая через одну ступеньку, поднималась она наверх, но мрак и отсутствие лампочек на одном из этажей сделали своё дело: промахнувшись мимо одной из ступеней, зацепив её только самым кончиком кеда, оступилась, и её висящий спереди рюкзак совсем не спас от неожиданной встречи с бетоном.

Поднявшись, Соня поняла, что нечто горячее, что распространяется от губ до уже почти низа живота, не что иное, как кровь, непонятно откуда взявшаяся в таких больших количествах, а прислоненная с опаской рука к лицу плохо почувствовала онемевшие губы и передний ряд зубов.

Испуг, с которым она ощупывала лицо, не проходил. Хоть убейте, но в тот момент ей действительно казалось, что она лишилась всего ряда верхних зубов.

Рука, скользкая и липкая, ощупывая такое же лицо, машинально опустилась вниз, и она вытерла ею о майку, почти насквозь спереди пропитанную кровью. Тут же она сорвалась с места, позабыв про рюкзак, перебирая ногами каждую ступень, но вовсе на них не глядя, мчалась к себе на этаж, готовая заплакать в любой момент. Бросив в сторону свою ношу при входе, мигом полетела в ванную комнату, даже забыв запереть дверь. Стоя перед зеркалом, понимая пальцами обвисшую и уже распухшую верхнюю губу, пыталась рассмотреть, «все ли зубы на месте?».

Оказалось, что всё не так плохо, только кровь безустанно лилась и никак не могла остановиться носом и, конечно же, из сильно рассеченной губы, а тёплая вода никак не убирала боль, которая нарастала с каждой секундой, так что пришлось открыть холодный кран и буквально опуститься всей мордашкой под струю.

Спустя двадцать минут она, всё ещё шокированная происходящим, медленно выползла из ванной комнаты.

Совсем молча, с полотенцем, завязанным на лице так, что виднелись одни глаза, подняла брошенный в коридоре рюкзак и отнесла на кухню, гулко кинув на стул.

Так и простоял он там до самого утра.

Ближе к обеду, проснувшись, она, шурша тапочками по полу, снова мелькнула в дверном проёме, направляясь в ванну.

Проведя там немного времени, после недолгого журчания воды, уже не закрываясь, юркнула обратно в комнату, даже не посмотрев в сторону кухни.

До вечера Соня валялась на кровати, что-то думая и кумекая в своей голове, укутанной в мокрое, снимающее боль, полотенце.

Уже под вечер, когда совсем чуть-чуть изменилось освещение неба, начало происходить непонятное действо, издающее непривычные звуки: хлопал периодически шкаф своими ненастроенными дверцами, доставались и открывались коробки с вещами, падали вещи на пол.

Наконец, когда закончилось всё громыхание, в дверном проёме кухни появилась Соня.

Одета она была крайне непривычно для себя и для окружающих, словно собралась на серьёзную деловую вечеринку. Давненько её никто такой не видел: кожаные босоножки на тонких лямках, выкрашенные ярко-красным лаком ноготки ног, чёрное ведь у всех девушек есть в запасе маленькое чёрное платье, обтягивающее и подчеркивающее фигуру, небольшая сумочка на плече, стянутые на затылке в конский хвост длинные, достающие до поясницы, светло-русые волосы. Она даже накрасила и повела глаза, что практически никогда не делала.

Всё это, конечно, портил один, но существенный нюанс: на верхней губе по всей её ширине красовался тёмно-бордовый, словно нарисованный маркером, несмываемый шрам из запекшейся крови, и всё это на неравномерно и неестественно распухшей губе.

Совсем без эмоций, яркая и броская панночка, осторожно взяв рюкзак, перекинула его себе на плечо.

Ещё через минуту загрохотали ключи в дверях, и ещё через минуту распахнулась тяжелая металлическая дверь подъезда.

Около часа она ходила по улицам, совсем не скрывая своего лица и не отворачиваясь перед прохожими, пытающимися украдкой рассмотреть её. Равнодушные и блёклые глаза направлены только вперёд.

Вышагивая изящной походкой, сделав большой круг по окрестностям, подходила она к своему микрорайону, монотонно стуча шпилькой, и ничего в ней не изменилось за время прогулки, не проронила ни одного слова, не бросила косого взгляда. Только вперёд смотрели её глаза.

Вывернув из-за угла, показалась вдали и дверь подъезда, в который и планировалось зайти. В этот самый момент в одной из арок, что выходила из глубокого глухого двора, показался мусоровоз, медленно пытающийся протиснуться в узком пространстве стен.

Так же медленно прогулочным шагом он поравнялся с Соней, которая в одно мгновение, скинув рюкзак с плеча и даже не целясь, ловким движением швырнула через металлический кузов его в жерло мусоровоза.

Сделав резкий поворот направо, оказавшись перед дверью своего подъезда, не задумываясь ни секунды, уверенным жестом отодвинула тугую и ленивую преграду.

Оказавшись дома, закрыла входную дверь и скинула неудобные и нелюбимые ей шпильки, ненавистно откинув в сторону. Подошла к открытому окну и, мигом взглянув на небо, тут же закрыла его и даже для надёжности подергала ручку.

Словно солдат, развернувшийся по команде «кругом», сделала три шага вперёд и завалилась на кровать лицом вниз.

Полная тишина окружила, наверно, не только комнату и квартал, возможно, целый город.

Ещё через час по стеклу негромко забарабанил дождь, постепенно превращающийся в ливень, и только он мог замаскировать то, что на самом деле происходило в полнейшей тишине до него.

Начиная с негромких всхлипов, тяжело вздыхая, плакала Соня, а дождь, подыгрывая ведьме, только усиливался с каждой минутой, делаясь громче.

Дождь, не останавливаясь, шёл три дня.

Content

Леонид Грунский
Реплика № 6 (Лёшкина душа)