Обручев Сергей Владимирович

Русские поморы на Шпицбергене

Академия наук СССР. Научно-популярная серия

Член-корреспондент АН СССР С. В. Обручев

Русские поморы на Шпицбергене в XV веке

и что написал о них в 1493 г. нюрнбергский врач

От автора

Темой этой книги является, по существу, весьма незначительный факт: одна фраза из письма, написанного нюрнбергским врачом Иеронимом Мюнцером португальскому королю Жуану II 14 июля 1493 г. Фраза, не имеющая прямого отношения к теме письма, случайно пришедшая на ум автору как иллюстрация одного из положений, в которых он старается убедить своего адресата. Но разбор этой фразы приводит нас к весьма важному выводу о том, что в конце XV в. русские не только посещали Шпицберген, но и основали там длительное поселение; что русские освоили Шпицберген по крайней мере на сто лет раньше, чем он был открыт экспедицией Баренца. И этот вывод чрезвычайно важен для истории освоения северных стран: мореходы Западной Европы пришли на Шпицберген тогда, когда там уже побывали русские, в течение более века промышлявшие там морского зверя, оленей, песцов, белых медведей.

Для доказательства верности сообщения нюрнбергского врача нам необходимо познакомиться с тем, кто был Мюнцер, с географами Нюрнберга конца XV в., а также с тем, почему было написано письмо и к каким оно привело последствиям. Нам придется ознакомиться с географическими идеями XV–XVI вв. и с картами того времени. Только внимательно проанализировав все это, можно доказать точность примечательной фразы из письма Мюнцера и установить ее значение для истории русского освоения северных полярных стран.

Я постарался рассказать об этом исследовании, которым занимался последние годы, шаг за шагом, чтобы передать читателю ощущение исследователя, открывающего в минувшем все новые и новые факты, делающего новые сопоставления и выводы.

Эта небольшая книга как бы вводит читателя в кабинет историка-географа, которому приходится изучать эпоху, отдаленную от нас на пятьсот лет.

Груманланы на Шпицбергене

Я увидел берега Шпицбергена в 1926 г., и это осталось одним из самых сильных впечатлений моей жизни, жизни, проведенной в путешествиях в самые суровые места нашей Родины. На экспедиционном судне «Персей» Плавучего Морского научного института мы вошли 25 августа в Стурфьорд. Это мрачный залив между главным островом архипелага — Западным Шпицбергеном и островами Баренца и Эдж. Стурфьорд часто забит льдами, и судам не каждый год удается войти в него.

Вскоре льдины начали шуршать о борта «Персея». Раздвигая лед, который становился все более и более плотным, «Персей» пробивался на запад, к берегу Западного Шпицбергена.

Перед нами предстала мрачная бесконечная стена обрывов: черные склоны гор и между ними ярко-белые громадные ледники и покрытые еще снегом вершины. Только черное и белое — резкие контрасты гравюры, выполненной смелым мастером. От нее веет холодом, она безжизненна и страшна.

Но по мере того, как мы пробиваемся сквозь льды к берегу, мертвая, совершенно иллюзорная картина оживает. Когда, наконец, удается высадиться, перед нами — живая суровая страна. Из-под снежных пятен текут с журчанием ручейки; на щебневой полярной пустыне рассеяны кучки травы; хотя они и растут на расстоянии нескольких десятков метров один от другого, но это настоящая зелень и даже настоящие цветы! Желтые карликовые маки видны издалека.

В старых легендах Шпицберген описывался как страна мрака и холода, скал, льдов и снега, где нет жизни, где не может жить человек. А человек, впервые попавший сюда, вдруг обнаруживает, что мрачные острова эти полны жизни — здесь бегают дикие олени и песцы, растет не только мох, но и трава и цветы.

Шпицберген стал известен в Западной Европе после того, как в 1596 г. экспедиция Баренца открыла его западное побережье. Вскоре эти берега стали посещать десятки судов, которые вели здесь китобойный промысел. Но сам Шпицберген внушал такой ужас европейцам, что даже приговоренные к смерти преступники не соглашались перезимовать там одну зиму, за что им обещали помилование.

Русские поморы, однако, были гораздо храбрее. Мы не знаем точно, когда они начали посещать Шпицберген; некоторые историки считают, что, судя по развитию полярного мореплавания, они должны были в погоне за морским зверем появиться в шпицбергенских водах уже в XII или XIII в. В это время началось освоение Мурманского побережья выходцами из Новгорода и с берегов Двины, стали все более оживленными морские плавания, сначала вдоль берегов Кольского полуострова, а потом и дальше в море.

Достоверные сведения о русских промыслах на Шпицбергене мы имеем только для XVIII и первой половины XIX в.

В Архангельской области среди поморов возникла особая «специальность» — груманланы (от древнего русского названия Шпицбергена — Грумант или Груланд). Груманланы уходили на целый год под руководством опытного кормщика на Шпицберген, зимовали там в избах, главным образом на берегах большого острова — Западный Шпицберген, частью на восточных — Эдж, Баренца и даже на Северо-Восточной Земле. Эти зимовки, проходившие в очень тяжелых условиях, при трехмесячной ночи, кончались иногда трагически — люди погибали от цинги.

О жизни груманланов на Шпицбергене создавались легенды, сказания, песни. Некоторые из них были собраны и опубликованы в прошлом веке (С. Огородников, 1889 и А. Харитонов, 1849). Они настолько интересны, что стоит остановиться на них.

Груманланы ездили не от себя — их отправлял на ладье богатый хозяин. Начальник над ладьей — лоцман, «носник» или «кормщик». Он руководит промыслами, на его ответственности и провиант и добытые товары. Пропьянствовав неделю или две, груманланы около Ильина дня (20 июля) отправляются в путь. По дороге заходят в Варгаев (Вардё), где опять «закуделят», а кормщик продаст в это время часть хозяйских харчей, которые он сочтет избыточными. Через пятьдесят дней, на Ивана Постного, придут к Шпицбергену, к Титовой губе (современная Китовая бухта). Другие идут на остров Эдж, который они называют Малый Берун нли Браун, в отличие от Большого Беруна — Западного Шпицбергена. Здесь находится становая изба — в ней остается провиант, лоцман и несколько лучших охотников. От Титовой губы к югу на протяжении 90 верст расположены три станка-избы и к северу, в 40 верстах, — четвертая. В этих «промышленных избушках», жалких и темных, и живут груманланы.

С приезда и до Козьмы и Дамиана (27 сентября) они стреляют оленей; мясо идет на еду, а шкуры и сало — хозяину. С Козьмы и Дамиана и до Сретенья солнца не видно, и это время промышляют песцов западнями — «кулемками» или «корытцами». Западни осматривают только в теплую погоду — в пургу домой в станок не попасть. Стреляют еще оленей, но это под силу только очень ловким охотникам, которые могут гнаться на лыжах в темноте по горам. Иногда попадаются и медведи, особенно пришедшие «в гости» к станку.

Часто груманланы сидят в своих избушках по месяцу при свете жирника с ворванью. Кругом развешаны звериные шкуры, воздух тяжелый, на нарах сидят понурые люди и вяжут на веревках узлы, чтобы потом их развязывать. Это главное лекарство против цинги — груманланы считают, что можно спать только пять часов в сутки, иначе заболеешь: «через два добрых уповода спячки человек начинает цинготеть». И вот они вяжут узлы или спарывают заплаты с полушубков и опять их нашивают. Но это не помогает, и часто на Груманте находят трупы погибших от цинги людей.

Груманланы сложили ряд очень интересных легенд о цинге.

«Истые груманланы сказывают, что на Груманте «цинга ходит в явь», т. е. ходит, видимая всем и говорит, как человек; цинга, так неодолимо действующая там на человека, есть существо живущее, имеющее образ страшной старухи. Эту старуху-цингу они считают старшей дочерью царя Ирода; она имеет у себя одиннадцать сестер, из которых иные занимаются развитием цинги на острове, другие обольщают промышленников для того, чтобы после погубить их…

Груманланы говорят, что старуха с сестрами показывается иногда людям во время «погод», когда ветер свистит в каменных утесах Шпицбергена; в это-то время видят старуху с сестрами через крутящийся в воздухе снег, освещенных синеватым трепетным блеском северных сияний. Они поют под вой ветра: «Здесь нет ни петья церковного, ни звона колокольного: здесь все наше…».

Груманланы описывают сестер старухи красавицами; говорят, что они способны принимать на себя образы женщин, почему-либо дорогих промышленникам; так, они, желая погубить кого-либо из охотников, принимают на себя образ невесты охотника, оставленной им в деревне, и являются к нему во сне; очарованный охотник, желая продлить обаяние сна, удаляется от товарищей в остров и спит, убаюкиваемый грезами. Здесь, сказывают, начало цинги. Товарищи охотника, заметя частые отлучки его и беспрестанный сон, стараются пробудить в нем угасшую деятельность. Для этого они употребляют разные, более или менее человеколюбивые средства, между прочим, вот два из них. Одержимого цингою привязывают руками к середине довольно длинной жерди, за концы которой берутся четверо сильных мужиков; держащие жердь бегут и несчастный больной со страшными усилиями передвигает ноги, опухшие от цинги, для того, чтобы не тащиться, не волочься за четырьмя здоровыми мужиками; нередко подобных несчастных, привязанных руками к жерди, тянут волочмя. В это время привязанный чувствует ужасное страдание; за один час обаятельного, пагубного сна он готов отдать мучителям все. Во время этих мучительных, но спасительных для него прогулок он, сказывают, просит товарищей убить его одним разом, вместо того чтобы мучить этими медленными пытками. После двух-трех прогулок за жердью он начинает поправляться и уже просит товарищей не о смерти, а о продолжении их забот о нем. Иногда они взводят одержимого цингою на высокий утес и бросают его оттуда в снег; несчастный, барахтаясь в снегу, выбирается, наконец, на дорогу и после трех-четырех подобных «головоломных» путешествий с утеса выздоравливает…

Но вот по окончании промыслов мужики-охотники собрались в становую избушку для сдачи каждым своей добычи лоцману; рассчитавшись с ним, они вышли на берег океана поглядеть в родную сторону, на юг, да поболтать кой о чем; разговор их прерван звуками песни, несущейся с океана; мужички с удивлением посмотрели друг на друга, не успели переговорить об этой небывалой диковинке, глядят: огромный двенадцативесельный карбас, как птица, летит мимо острова, да так близко к ним, что они в состоянии разглядеть всякую складку лица страшной старухи, первенствующей в карбасе, с веслом в руках. На лавках стоят ее сестры, веселые гребцы, да такие разряженные, красивые, что так бы и прыгнул к ним с берега в карбас…

— Я стрелю по старухе: у меня винтовка заряжена двойным звериным зарядом: что скажешь, кормщик? — сказал один из мужиков и, взглянув на карбас, уронил винтовку вниз, замок брякнул о лед и разлетелся — так мужика поразила красота молоденьких гребцов!

— Отваливай, сестры: здесь есть «табака и кислая морошка» [1], здесь нам не пожива! — сказала старуха и карбас поплыл прочь.

— Не стреляй, ребята, не вороши: они нас не трогают, и вы их не ворошите! — закричал кормщик».

Вот еще одна легенда, передаваемая Харитоновым: «Верст за сорок к востоку от становой избушки, на берегу небольшого залива стоял жалкий станок, наскоро сколоченный из барочных досок, колеблемый каждым сколько-нибудь чувствительным ветром. В станке было двое промышленников, из которых старший, совершенно опухший от цинги, собирался уже умирать и шептал исповедь младшему — парню лет двадцати с небольшим, с крепким наказом, чтоб его отпели заочно на родной стороне и чтоб товарищ непременно с молитвою зарыл тело его в землю. Прошла ночь. Утром молодой парень тащил посинелое, опухшее тело товарища из избы и днем копал ему могилу. Пришедши в избу по окончании погребения, парень засветил жирник. Страшно одному в избе. Чем прогнать парню худые думы? За ним водилось художество поигрывать на скрипке. Потушил он жирник, лег на лавку и под звуки скрипки запел:

Уж ты хмель, ты хмель кабацкая,

Простота наша бурлацкая!

Я с тобою, хмель, спознался,

От родителей отстал.

Чужу сторону спознал,

Много нужи напримался!

Не за ум-разум схватился:

Я на Грумант покрутился.

Не успел он дотянуть голосом последней строчки, как в станке раздался топот пляски, хлопанье в ладоши и смех, да такой звонкий, ребячий смех, что у парня от этого звонкого, музыкального хохота выпал из рук смычок и сердце перестало биться. Пляска продолжается и хохот звенит все громче и громче. Залег у мужичка на сердце этот веселый хохот; дай, думает, вырублю огонька, да посмотрю, кто такой жив-человек тут потешается. Сказано — сделано. Ударил мужик огнивом по кремню; посыпались искры, зашипел трут, умолкли пляска и хохот; по-прежнему он один в избе, а ветер воет в снежных вершинах гор, а думка блазнит все хуже и хуже: вот, думает мужик, придет под окно упокойник, затрясет головою. Для ободрения себя мужик опять за то же; пропустя несколько строк песни, он пел под визг смычка, а прежде того огонь сунул в берестяный туес (бурак). Только б услышать, думает, открою туес: не уйдешь от меня, хорошая, и сердце так и порхается в груди: крепко хочется подсмотреть парню веселую плясунью.

Снова та же пляска, те же всплески. ладоней, а смех еще обольстительнее, еще вкрадчивее раздается то из того угла избы, то из другого, смотря по тому, откуда слышится топот пляшущей. Парень безотчетно, как угорелый, поднял с бурака крышку — и перед ним засверкала глазами молодая девка. Смотрит она, испугалась, а парень дрожит и бьется, как в лихорадке; уставил на нее глаза, и нет силы отвести ему глаз от этих сверкающих, как алмазы, голубых очей. Девка клонит голову, застыдилась, длинные русые кудри упали и завесили лицо ее, как пологом.

Опомнился мужичок. «Не нужись, хорошая: еще бы раз посмотреться с тобою из очей в очи, да в ту же пору хоть и умереть бы!» Ободрилась девка от этих слов мужика, отбросила голову назад: «Твоя воля, говорит ему, — твоя власть, если ты однажды увидел меня, то властен заставить меня хотя и век жить с тобою, а со мною тебе здесь жить будет не худо; только не покидай меня, не уезжай отсюда: бросишь меня на свое лихо; худа-хороша, а я сильна: тут и уйти тебе от меня будет некуда».

Села она к мужику в изголовье, уставила на него свои очи.

Или она была добрая сестра старухи, или он приглянулся ей, только, сказывают, она берегла и хранила его от цинги и от всяких нужд; закручинится ли мужик о промыслах, она, предупредительная, нагонит в его ловушки песцов такую силу, что ему дня в два не выносить их в станок с путиков; захочет ли скрипач выпить водки, она, еще не услышав его просьбы, наладит ему анкер рому и поставит в избушку: пей — не хочу. Кажись, чего бы еще не хватало мужику: ест сытно, пьет сладко, живет без работы, да еще такая подруга, что другой такой не найти, хоть весь белый свет обойти; нет, не живется мужичку вдвоем с девкой; что-то толкает, нудит и погоняет его за океан, на Русь, на родную сторону.

— Зачем ты плачешься на промыслы, на что тебе зверье, уж не хочешь ли ты, голубок, покинуть меня? — однажды сказала ему девка.

Чем дольше парень живет с девкой, тем скучнее, тем тягостнее ему кажется она; наконец, он начал бояться ее, а она, та же любящая, предупредительная, все более и более прилепляется к нему: любовь ее час от часу становится шире.

В один день прибежала она в станок веселее обыкновенного: «Порадей, Василий, — говорит ему, — у нас скоро будет сын; не покидай меня, голубок; ты начал тоскнуть и отворачиваешься от меня, не слушаешь меня, а я все та же».

— Выслушай, хорошая, — начал Василий, — прежде, когда я увидел тебя, я думал век прожить с тобою здесь, а теперь… на Русь хочу!..

Однажды при сильном северном ветре в Китовой губе стараются крестьяне как можно поспешнее нагрузить ладью шкурами, салом, гагачьим нечищеным пухом и проч.; ладья нагружена, паруса распущены, и она, как стрела, полетела на Нордкап. Уже она отплыла от острова верст на десять, как вдруг промышленники услышали визг, да такой пронзительный, что этот визг заглушил самый вой ветра в парусах. Потом они увидели что-то летящее по воздуху за ладьею. Летевший предмет упал близ самой кормы ладьи, и они узнали в нем младенца, прижитого Васильем с сестрою страшной старухи [2]»

Когда появляется солнце, оставшиеся в живых после объятий страшных сестер отваливают на карбасах в море. Карбас от полутора до двух сажен длины, на нем уходят вдвоем — рулевой и гребец, нередко за пятьдесят верст от берега; если замерзают, по очереди греются в гребях. Они не боятся, что их затрет льдом или потопит буря — «не те спины у груманланов» и все они «братия приборная».

Все же нередко вблизи Груманта находят карбасы с трупами закоченевших поморов. На вопрос Харитонова: что с ними делают, груманланы отвечали: «Тела рогот (роют) в воду, а карбаса прибирают».

Так все лето стреляют моржей (раньше их было много у Груманта), морских зайцев, нерп, редко белуг — в них очень трудно попасть, а специальных неводов из-за их громоздкости поморы тогда с собой не брали. Если встречается медведь — стреляют и его, но с опаской. Харитонов говорит о нем: «Этот зверь в воде весьма смел, тогда как на берегу бежит от отдаленного лая собаки и боится переступить на снегу через след лыжи охотника. Вместе с тем не испугается смять безоружного охотника, вышедшего зимою из станка. После первой, ранившей его пули на воде он направляет ход свой к карбасу, и горе охотникам, если они не успеют уплыть от ошкуя: наложивши лапу на борт лодки, он опрокидывает ее, и тогда уже этот джентльмен вод Северного океана не спросит, как нужно распоряжаться с охотниками».

К концу лета, в середине сентября, нагрузив ладью звериным салом, шкурами, гагачьим пухом и моржовой костью, груманланы отправляются обратно. Вы представляете себе, как после года цинги, жирника с ворванью, борьбы со льдами входят они в Двину и поднимаются к Архангельску! Харитонов живо описывает, как они пляшут и поют, пока ладья идет по Двине. К сожалению, из грумантских песен у него приведен только один отрывок:

Вот и в Датску приходили,

Все на гору выходили.

Мы товары выносили;

Мы товары в лавки клали.

И под эти все товары

Мы напитки забирали.

Ох! Напитки забирали.

И действительно, снова водка льется струей, пока не иссякнут 50—200 рублей (ассигнациями), которые получал груманлан за год работы. А потом — снова на Грумант.

В бесконечные темные месяцы, проведенные груманлинами в вязаньи и развязывании узлов, сложили они ряд легенд. Некоторые из них, приведенные у Харитонова, очень странны для русского фольклора и, вероятно, находятся под влиянием соседних скандинавов.

Любопытна легенда о Грумантском Псе, злом духе Шпицбергена, столь чуждая нашей мифологии, где собака — пособник человека.

«В воображении груманланов этот пес — создание злое и гордое. Груманланы говорят, что если партия промышленников при первом шаге на остров убьет оленя-самца и тело его бросит на утес, называемый «болван без шапки», то этим самым она, не скажу обезоружит, но несколько задобрит Грумантского Пса.

Грумантский Пес живет в каменных расщелинах утесов Шпицбергена, не скучая: он всегда окружен несколькими сестрами старухи-цинги. Иногда видят его промышленники в карбасе вместе с красавицами сестрами. Груманланы, описывая Грумантского Пса, представляют его совершенным человеком, не лишая и человеческих слабостей, как-то пьянства. Грумантский Пес, по рассказам крестьян, имеет способность гулять ветром по водам океана. Так, если у него оскудеет годичный запас вина, он перелетает северным ветром на Нордкап и выжидает там судов с ромом и спиртом. Когда суда, нагруженные этим добром, подплывают к Нордкапу, он надувает паруса их резким южным ветром, ломает снасти, разметывает суда по доскам и плавающие бочки с ромом и спиртом гонит волнами на свой каменный остров…

Крестьяне-промышленники нашли где-то на острове необъятной величины вертеп — пещеру, самой природой устроенную в каменных горах; живое воображение их сейчас же создало из этого грота банную каменку — и вот крестьяне рассказывают, что Грумантский Пес всякий праздник топит баню и парится в ней; что они видели каменку, которая была еще довольно тепла, и что будто подле каменки видели они соразмерные с каменкой охвостанные и опаренные веники (в то время как на острове нет вовсе леса).

Охотники сказывают, что некоторые из них снискивают особенную благосклонность Грумантского Пса.

Желающий снискать дружбу Грумантского Пса, ночью, во время новолуния, отправляется один в пещеру утеса «болвана без шапки», взявши с собою нож. Пришедши в пещеру, он очерчивает ножом около себя круг и втыкает нож вне черты круга; затем он слышит громкий собачий лай, исключая его, никому не слышный.

Спустя несколько времени, в глухую полночь, вбегает в пещеру огромный черный пес.

Тогда промышленнику остается только ходить за лаем его; ходя за этим чудным лаем, никому, кроме его, не слышным, он стреляет оленей столько, что не успевает носить их в избу; Грумантский Пес пригоняет в его ловушку несметное число песцов, наводит на меткое дуло его винтовки стада гусей, наводит самого его на широкие пространства гагачьих гнезд, богатых пухом, так дорого ценимым в продаже.

Если этот промышленник умрет на Шпицбергене, то тело его, зарытое в землю или засунутое в щель горы, лежит неповрежденным. Эти не сгнившие тела, лежащие, иные в земле, иные, при смерти зарытые в снег, на поверхности земли, слывут у промышленников еретиками. Один из промышленников сказывал, что сам он имел случай видеть подобное тело в одном из Разлогов гор: «лежит мужик с рыжею бородой, в сером армяке; я колонул прикладом пищали в лоб — бренчит, как деревина: дерево, дерево и есть».

В 1743 г. на Шпицбергене остались случайно зимовать четыре груманлана.

История их была так невероятна, что только после перекрестного допроса их в Архангельске и вызова двух из них в Петербург решился академик Леруа опубликовать записанные им с их слов рассказы.

Изданная сначала на немецком языке в 1768 г. эта книжка вскоре была переведена на русский, английский, французский, голландский и итальянский языки. В XIX в. несколько раз в популярных журналах передавали ее содержание, но все же эта история, одна из самых поразительных, сейчас почти забыта.

По русскому переводу 1772 г. я передам все существенное, сохраняя по возможности язык подлинника.

«В 1743 году вознамерился некто именем Еремий Окладников, житель города Мезена, что в Югории, которая составляет часть Архангелогородской губернии, снарядить судно и отправить на нем четырнадцать человек к острову Шпицбергену для ловли китов или моржей, коими россияне отправляют сильную торговлю. Целые восемь дней имели сии люди способный ветер, но в девятый день он переменился. Вместо того, чтобы им достичь западной стороны Шпицбергена, куда ежегодно ездят голландцы и другие народы ловить китов, прибиты они были к восточной стороне сих островов, а именно к Ост-Шпицбергену, который у русских известен под именем Малого Бруна, а собственно остров Шпицберген называется у них Большим Бруном. Лишь только они версты на три, или на половину немецкой мили к нему подъехали, как вдруг судно их запер лед, что им причинило весьма великую опасность. Они начали думать, где бы им перезимовать; тогда штурман припамятовал, что некоторые мезенские жители вознамерились однажды перезимовать на оном острове и для того взяли с собою из города приготовленный к постройке хижины лес, привезли его туда на своем судне и будто действительно она построена в некотором расстоянии от берега. По сим штурмановым речам приняли они намерение прожить здесь зиму, ежели означенная хижина, как они уповали, еще цела. Ибо они ясно видели, что каким-нибудь случаем погибнут, ежели останутся на море. Чего ради отправили четырех человек с судна искать оной хижины и других к перезимованию потребных вещей, ежели еще можно того надеяться. Оные назывались: штурман Алексей Гимков и три матроса — Иван Гимков, Степан Шарапов и Федор Веригин…

Как сей остров был совсем пуст и необитаем, то им непременно надлежало снабдить себя оружием и съестными припасами. Но, с другой стороны, принуждены были они почти целую милю идти по льдинам, волнением и ветром костром наметанным; отчего они имели в пути сколько опасности, столько и трудностей. Следственно, им не должно было много при себе иметь грузу, дабы не провалиться и не потонуть…

После сих размышлений взяли они с собою ружье, рожок с порохом на двенадцать зарядов и на столько же пуль, топор, маленький котел, двадцать фунтов муки в мешке, огнянку и несколько труту, ножик, пузырь с курительным табаком и каждый по деревянной трубке. С сим малым оружием и запасом прибыли они на остров…

Тут начали они по нем ходить, и нашли в скором времени ту хижину, которой искали: оная построена была от берегу почти на четверть мили в расстоянии. В длину имела она около шести сажен, а в ширину и в вышину по три. При ней сделаны были сени, или передняя горница, шириною сажени в две, следственно, были в ней и двои двери: одни для затворения сеней, а другие для затворения хижины, и сие весьма много способствовало к тому, чтобы тепло не выходило из горницы, когда она истоплена будет. Наконец, была в сем покое и глиняная русская печь без трубы, которая служит не только для варения кушанья но и для нагревания избы и на которой можно ложиться, как обыкновенно делают крестьяне в России, когда холодно…

Обрадовавшись, что нашли сей шалаш, который, будучи давно построен, от ненастья и худой погоды несколько поврежден был, переночевали они в нем так спокойно, сколько можно было. Поутру на другой день пошли они на берег, чтобы пересказать своим спутникам о своем счастии, чтобы вынести из своего судна съестные припасы, всякое оружие и, словом, все те вещи, которые почитали нужными для препровождения зимы на сем острове…

Легче будет себе представить печаль и уныние сих несчастных людей, нежели оное изобразить словами: пришед на место, где они вышли на берег, увидели только отверстое море и совсем не нашли льду, которым оно накануне покрыто было, но к самому большему своему несчастию не увидели и судна. Поднявшаяся в прошлую ночь жестокая буря причинила сие великое бедствие. Думать можно, что или стеснившие судно льдины разломались и, с стремлением наперши, разрушили его; или они умчали его с собою в пространное море; или оно от какого-нибудь другого случая погибло; довольно, оно пропало совсем из виду. Но как не получили они об нем и в следующее время никакого известия, то можно несомненно заключить, что оно каким ни есть случаем погибло; и как сие обстоятельство удостоверило их, что им нет больше надежды оставить сего острова, то возвратились они с великою печалию назад в свою хижину…

Первое их старание и упражнение состояло в том, как легко поверить можно, чтобы сыскать себе пропитание и жилище. Двенадцатью зарядами пороху, который они при себе имели, получили они в короткое время двенадцать сайгачей, или диких оленей, которые, по их счастию, находились в великом числе на том острове».

Дальше Леруа описывает северных оленей, затем передает, как удалось поморам починить избу и проконопатить ее мохом. Следующая задача была достать топливо.

«Стужа бывает в сих странах несносная, почему и не может земля произрощать не токмо больших дерев, но ниже малого кустарника. Сей недостаток в лесу приметен стал сим несчастливым мореходцам, как скоро они походили по оному острову, от чего они по причине стужи думали умереть…

Однако, по счастию их, прибиваемы были к берегам сего острова отломки от судов, кораблекрушение претерпевших, который случай снабдил их дровами довольно на первую зиму. Подобно и в следующие годы пользовались они ими с гораздо большею отменою: морские волны прибивали к ним целые деревья и с кореньями, но они не ведали, где сии дерева выросли. Сие не столько невероятно будет казаться, ежели принять в рассуждение то, что объявляют разные путешественники, которые принуждены были перезимовать или в Новой Земле, или в других еще далее к северу лежащих землях. Ничто так не подавало |Сим бедным людям с начала их заточения толикой помощи, (как доска, л которую вбит был железный крюк и несколько гвоздей, имевших в длину от 5 до 6 дюймов и надлежащую по длине толщину; также другие доски, при которых находились разные железные вещи, оставшиеся,»к сожалению, от некоторых кораблей, кои претерпели несчастие и в сих отдаленных морях разбиты. Сию неожидаемую помощь увидели они в самое то время, как не стало у них пороху и как они почти всех убитых оленей съели и думали с голоду умереть. С другой стороны, толикого же уважения достойное счастие они получили тем, что на берегу острова нашли елевой корень, имевший почти совершенную фигуру лука-Нужда побуждает обыкновенно к трудолюбию. Приметили они, что можно было им превратить помощию своего ножа тот корень в настоящий лук, который они действительно и сделали. Но сперва казалось им трудно сыскать тетиву, чтобы его натягивать и накладывать стрелы; о сем начали они между собою рассуждать и вознамерились сделать сперва только две рогатины для своей обороны от белых медведей, которые гораздо лютее обыкновенных и коих надобно им было всеконечно опасаться. Делание же стрел и сыскание тетивы для напрягания своего лука отложили они до другого времени. Но чтобы ковать железо для рогатин и стрел, то весьма нужен был им молоток, и вот каким средством достигли они в том желаемого».

Они сковали из найденного крюка молоток, потом при помощи его рогатины и стрелы.

«С оными рогатинами, которые можно назвать и копьями, приняли они намерение учинить нападение на одного белого медведя, которого и убили, но с великою опасностью».

Из жил этого медведя они натянули тетиву на свой лук, и в течение шести лет добывали с помощью этих орудий оленей, черных лисиц и песцов. Всего убили они стрелами до 250 оленей.

«Что ж касается до белых медведей, то хотя они и убили их целый десяток, однако завсегда подвергаясь великой опасности. Сии звери имеют ужасную силу, ибо когда островитяне должны были им сопротивляться, то они. обороняли себя с великою отважностию и на одного токмо) первого, о котором я упомянул, учинили они сами нападение; других же девять убили они, обороняясь от их нападения; ибо некоторые из них были столь смелы, что ломились силою к ним в хижину и хотели их растерзать. И хотя все сии звери, которые к ним приступали, не одинаковую имели и оказывали смелость, или для того, что не очень голодны были, или потому, что от природы не весьма были свирепы; ибо одни из них, пришед к избе, обращались в бегство от крику, который поднимали сии люди, приготовляясь к отогнанию их; однако же со всем тем причиняли они сим людям нападениями своими несказанный страх, так что они, какая б нужда им ни была, не смели выходить из избы по одиночке и без рогатин, коими бы обороняться могли от сих злых зверей, коих хищности беспрестанно должны были опасаться…

Всех к пробавлению жизни средств вдруг изобрести не можно, но обыкновенно отворяет нам глаза нужда и приводит на ум такие вещи, которых бы в другом случае совсем и вздумать не можно было. А что сие примечание справедливо, то многими опытами изведали сии люди. Они принуждены были нарочито долгое время есть почти совсем сырое мясо и притом без соли, которой совсем у них не было, и без хлеба. Безмерная стужа в сей стране и разные неуютности не дозволяли им надлежащим образом варить мясо: в хижине у них была только одна русская печь, следовательно, в ней не можно было ставить котлов. С другой стороны, претерпевали они великий недостаток в дровах и потому не могли топить двух печей; ибо ежели бы разводить им огонь и на дворе, то бы от того не могли пробиваться дровами для своей хижины. Наконец, беспрестанный страх и опасение от белых медведей препятствовали им стряпать кушанье на дворе; но, положим, что они, несмотря на все сии препятствия, и приняли бы сие намерение, однако не могли бы того продолжать, как разве малую часть года, ибо, представив безмерную стужу, которая почти всегда в сем климате стоит, долговременное отсутствие солнца, которое погружает несколько месяцев все в глубокую темноту, невероятное множество снегу, который здесь зимою почти всегда выпадает, и продолжающийся иногда дождь; о коих обстоятельствах я после говорить буду, без сомнения принудили бы их в скором времени переменить свое намерение, ежели бы они то и приняли. Итак, чтобы отвратить недостаток в дровах, который их принуждал есть сырое мясо, вздумали они обвешивать оным свою хижину, которая, как я уже упомянул, каждый день была наполняема дымом, восходящим вверх почти на ровень с сидящим человеком, и как она служила им некоторым образом вместо коптильны; то развешивали они мясо на палочках, в верхней части кровли укрепленных так что медведи не могли его доставать. И так висело оно у них все лето на вольном завсегда воздухе, от чего так хорошо высохло, что заступило место хлеба, и тем способнее было им есть другое мясо, которое надлежащим образом не уваривалось. Сделав сей опыт и приметив, к великому своему удовольствию, что он по их желанию удачен, продолжали таким образом и во все свое пребывание умножили свои запасы, сколько можно было».

Ели они все, что удавалось убить — и оленей, и лисиц, и песцов, и медведей, которых находили не хуже говядины. Пили только чистую воду. Однако, снабженные топливом, жилищем и пищей, наши поморы все же не могли считать себя спасенными: им угрожал еще самый, самый злой врат — цинга.

«Цинга есть такая болезнь, которою обыкновенно одержимы бывают мореплаватели, причем примечено, что она имеет свое действие тем сильнее, чем ближе подъезжаешь к полюсу, причину ж тому должно приписывать или стуже или другим неизвестным нам обстоятельствам. Но как бы то ни было, однако сии бедные люди, будучи подвержены оной скорби и пришед совсем в отчаяние, не пренебрегли того средства, которое почитается за способное к отвращению оного лютого недуга.

Сей способ показал своим спутникам Иван Гимков, которому много раз случалось зимовать на западном берегу Шпицбергена. Он говорил им, что должно: 1) есть сырое и мерзлое мясо, разрезавши его на мелкие кусочки, 2) пить совсем теплую оленью кровь, как скоро его убьешь, 3) делать сколько можно движение телу, 4) есть сырой ложечной травы (Cochlearia), по стольку, сколько можно будет, ибо сие растение одно токмо, да и то в нарочито малом количестве здесь попадается. А можно ли помощию сих средств освободиться от цинготной боли, о том пусть доктора врачебной науки рассуждают, что ж касается до движения, то каждому известно, что оное надлежит иметь тем, кои должны опасаться сей болезни или оною уже одержимы; впрочем, всяк знает, что ложечная трава имеет сильное действие в излечении цинги, но какого бы свойства дело сие ни было, однако опыт доказал, что помянутое средство имеет над сею немощию свое действие. Трое матросов, употребляя оное, избавились совершенно от сей скорби, а понеже они действительно гонялись часто за сайгачами и лисицами, то и привыкли ж скорому беганию, особливо ж Иван Гимков, младший из них, приобрел такую легкость, что он выпереживал самую быструю лошадь, что я видел своими глазами.

Четвертый, по имени Федор Веригин, показывал всегда непреодолимое отвращение от оленьей крови; сверх же того он был непроворен и весьма ленив и оставался всегда почти в хижине. С самого начала прибытия его на остров впал он в сию болезнь, а в следующее время усилилась оная в нем так жестоко, что он почти шесть лет в бессилии и несносном страдании препроводил. В последние годы своей жизни лежал он беспрестанно в постели, у него недоставало больше сил, чтобы встать прямо, и ниже он не мог привесть рук ко рту. Сие принудило его спутников кормить его до самой смерти, подобно как новорожденного младенца».

Леруа пытается выяснить на основании современной ему медицины, насколько правильно лечение цинги, применявшееся Гимковым; он сомневается, чтобы употребление сырого мяса и крови было полезно, и предполагает что главное — это пребывать в непрестанном движении. Он приводит и следующее курьезное мнение одного эксперта:

«Но сие еще не все; как я издаваемое теперь в публику свое сочинение прочел г. доктору Батигну, то он мне при сем случае сказал, что звериная кровь, ежели ее пить совсем теплую, может быть способна не токмо к охранению от сей болезни, но и к излечению оной, потому что она летучим своим свойством густую влажность и соки может отвратить и разбить. Он говорил, что сия скорбь происходит от недовольного обращения влажности и соков, кои, испортившись, самую кровь заражают».

Удивительно, как практика поморов предвосхитила заключения, к которым медицина смогла прийти только в XX в., после открытия витаминов!

К сожалению, я не могу за недостатком места полностью привести ряд страниц, где Леруа описывает, как поморы должны были хранить все время огонь и сделали из глины сосуд, в котором непрерывно горело у них оленье сало. Но сосуд протекал, и они придумали обмазать его тонким слоем муки. Светильню делали они из своих порток и рубах. Постепенно пришлось им начать выделывать сапоги, шубы и платье из шкур оленей, сделав для этого иголки и шилья, сучить нитки из жил — проделать, одним словом, всю обычную робинзониаду.

Но их жизнь отягчалась посещениями медведей, привлеченных оленьими тушами, лежавшими у дома; очень часто обильный снег заваливал избу до крыши, так что они вылезали через отверстие в кровле передней горницы. Правда, их развлекало северное сияние, «кое много способствует к прогнанию страшных мечтаний, от густой мглы происходящих, которая в сих местах в столь долгие ночи все покрывает».

«Ежели бы не уныние, которое обыкновенно спутешествует уединенной поневоле жизни, и ежели бы не обеспокоивали их чинимые иногда размышления, что их оное преодолеть может и, следственно, они неизбежно от того умереть будут должны, то бы они имели причину быть довольными все, кроме одного штурмана, у которого была жена и трое детей; он как-то сам мне сказывал, ежечасно думал об них и тосковал о разлучении с ними».

Но все же житье поморских Робинзонов не было так радужно — ведь солнца не было видно со дня св. Дмитрия (26 октября) и до начала великого поста. Леруа точно выяснил путем подробного расспроса, как велика продолжительность полярной ночи на Малом Бруне, и, сверив с астрономическими данными, увидал, что цифры, сообщенные Гимковым, достаточно точны и подтверждают пребывание его на острове. Еще много подробностей о рельефе острова, о животном мире его, о промыслах сообщили Леруа поморы, но мы перейдем к последней главе — их спасению.

«Несчастливые сии люди прожили почти шесть лет в сем печальном жилище, как упомянутый уже Федор Вериги и умер, который перед смертию только был слаб и претерпевал жестокое мучение. Сия смерть, которая хотя и избавила их от старания ему служить и его кормить и лишила печали, чувствуемой, видя его страждуща без помощи, однако ж была для их весьма чувствительна. Они усмотрели также, что число их уменьшается, и осталось их только трое. Но как он умер зимою, то выкопали в снегу такую, яму, какую им сделать можно было, и положили его тело в нее, укрывши хорошенько, дабы не пожрали его белые медведи.

Наконец, думая каждый из них оказать сей последний долг и прочим своим товарищам или от оных себе получить, усмотрели они противу чаяния 15 августа 1749 года российское судно.

Сие судно принадлежало некоторому купцу, находящемуся в числе таких людей, кои последуют, как они говорят, старой вере и потому староверами называются. Сие почитается в России великою ересью, и сообщники оной называются у россиян раскольниками, что означит отступивших от веры.

Хозяин оного судна прибыл в Архангельский город, отправил его в Новую Землю, чтобы перезимовать, но, по счастию наших матросов, предложил господин Вернецобер ему отослать оное лучше к Шпицбергену для зимования, которое предложение наконец он по многим отговоркам и принял.

Как они находились в пути, то ветер сделался им противен, судно не могло приехать к тому месту, куда оно назначено было, а прибило его к той стороне Шпицбергена, где наши несчастливцы обитали. Сии, усмотрев его, поспешили разложить огни на возвышенных местах, находящихся не в дальнем расстоянии от их жилища, и прибежали к берегу с копьем, на коем воткнута была сайгачья кожа. Те, кои на оном судне находились, приметив сей знак, заключили, что на сем острову находятся люди, кои просят у них помощи; чего ради и остановились перед оным.

Тщетно было бы описывать радость, которую почувствовали сии бедные люди, увидя нечаянно свое освобождение. Они начали говорить с начальником сего корабля, вступили к нему в службу и уговорились заплатить ему 80 рублей, когда отвезет со всем их имением в отечество. Таким образом положили они на корабль 50 пудов сайгачьего сала, множество кож, как сих зверей, так и белых и черных лисиц, и те десять, кои они содрали с убитых ими медведей. Они не позабыли взять с собою свой лук, стрелы, копья или рогатины, также негодный топор, испорченный нож, шилья, иглы, которые лежали в костяной коробочке, ими искусно помощию ножа сделанной, жилы белых медведей и сайгачей, словом, все свои пожитки.

Они прибыли благополучно 28 сентября 1749 года в город Архангельский, прожив шесть лет и три месяца в том уединенном месте…

Прибытие в оный город штурмана едва не сделалось пагубным его жене да и самому ему. Оная в то время стояла на мосту, как судно приставало, и узнала своего мужа, коего она нежно любила и коего, не видя долгое время, почитала уже мертвым и оплакивала. Вышед из терпения и не дождавшись, пока он сойдет с судна, скочила она по неосторожности с мосту в воду, дабы поспешить в его объятия, но едва тут не утонула…

В заключение сего должен я упомянуть, что сии люди, кои толь долгое время без хлеба жили, с трудом могли оный есть. Они жаловались, что оный тяжело раздувает брюхо. То же самое говорили они о напитках и пили только для того чистую воду».

Вернецобер, директор конторы при сальном торге, отослал все вещи, сделанные поморами, графу Петру Ивановичу Шувалову, «коему блаженныя и вечнодостойныя памяти государыня императрица Елисавет Петровна пожаловать соизволила китову ловлю» и от которого зависели промышленники. Шувалов передал все Леруа, и надо надеяться, что где-нибудь сохранились эти любопытные памятники русской выдержки и выносливости.

Эти красочные эпизоды из жизни груманланов на Шпицбергене дают нам яркое представление о мужественных русских людях, которые вели борьбу с суровой природой на угрюмых, холодных островах, в пургу, в ненастье, не оставляя своих плаваний и походов за зверем.

Нам зримее, понятнее становится их тяжелая жизнь, их скромный героизм и незаметные ежедневные подвиги.

Как начались мои исследования

Несколько лет тому назад я с большим интересом прочел новую книгу Холанда «Исследования Америки до Колумба». В ней критически рассмотрены материалы, касающиеся средневековых путешествий исландцев, норвежцев и датчан <в Гренландию и вдоль берегов Северной Америки, а также внутрь материка. Холанд посетил на побережье Америки места, где высаживались норманны, побывал и в Скандинавии, чтобы ознакомиться с постройками XII–XIV вв. В захватывающей эпопее проникновения смелых мореходов европейского севера к берегам Америки, эпопее, изучением которой занимались многие исследователи, остается еще много неясных и спорных моментов. Холаяду удалось, как будто удачно, разрешить важнейшие из них. Но вместе с тем он в отдельных случаях очень смело привлекает в подтверждение своих выводов факты и документы, которые беспристрастный исследователь должен безусловно расценить совсем иначе.

Среди таких весьма шатких доказательств мое внимание привлекла выдержка из письма от 14 июля 1493 г. некоего доктора Монетариуса из Нюрнберга королю португальскому. Как пишет Холанд, в своем письме Монетариус отмечает, что герцог Московии «немного лет назад открыл большой остров Гренландию, берег которого тянется более чем на 300 лиг и на котором до сих пор находится многолюдная колония подданных герцога». По мнению Холанда, письмо это написано от имени М. Бехайма и ясно указывает на экспедицию Сколвуса (1472 или 1476 гг.), которая на пути к Гудзонову заливу прошла несколько сот миль вдоль побережья Гренландии. Указания Монетариуса о принадлежности Гренландии России Холанд считает ошибкой, вызванной тем, что на своем глобусе Бехайм поместил Гренландию к северу от России, следуя картам Николая Германуса (Holand, 1956).

Холанд дает сведения об экспедиции Иоанна Сколвуса. Об этой экспедиции есть только краткие упоминания в нескольких книгах и рукописях. Из них можно извлечь лишь указания, что Сколвус побывал в Южной Гренландии, дошел до Лабрадора и Эстотиланд. Утверждение же Холанда, что «наиболее раннее сохранившееся до нас указание на экспедицию 1476 г.» находится в письме Монетариуса, является чрезвычайно спорным.

Можно ли безапелляционно отвергать как грубую ошибку такое точное указание автора письма, что под властью герцога Московии, т. е. великого князя московского Ивана III, находится многолюдное поселение на полярном острове? Можно ли отнести этот единственный во всей литературе о Гренландии документ так легко — я бы сказал, так легкомысленно — к экспедиции, о которой мы ничего не знаем, отнести только потому, что 1493 г. следует за 1476 г.?

Мне захотелось самому познакомиться с письмом Монетариуса, узнать, почему оно написано, и что оно содержит, кроме этой фразы.

Кто такой Монетариус? Несомненно, это латинизированная фамилия какого-то немецкого гуманиста XV в. В то время считалось модным переводить фамилии на латинский язык или брать себе латинское прозвище, связанное с местом рождения.

Какие отношения связывают Монетариуса с Михаилом Бехаймом, создателем наиболее древнего из сохранившихся до нашего времени нюрнбергского глобуса? Почему Монетариус написал письмо португальскому королю?

Такие вопросы и ряд связанных с ними сразу намечали несколько путей для поисков. Прежде всего следовало обратиться к тем источникам, на которые ссылался Холанд: о Сколвусе он многое заимствовал из замечательной двухтомной сводки Ф. Нансена по истории исследования Арктики «На родине туманов» (Nansen, 1911). С письмом Монетариуса Холанд познакомился по книге Равенстейна о М. Бехайме. Первый путь был самый быстрый и легкий — у меня дома была монография Нансена, и я тотчас же мог проверить, что заимствовал и чем пренебрег Холанд. Оказалось, что у Нансена можно узнать о Сколвусе несколько больше.

Имя и прозвище Сколвуса пишутся различно, его называют участником норвежской экспедиции или датчанином и датским лоцманом (pilotus). Наконец, в двух документах он именуется Polonus (поляк). Но сведения об этой экспедиции очень скудны. Нансен приходит к выводу, что Сколвус принял участие в качестве лоцмана в экспедиции

1476 г., снаряженной под начальством Пининга и Потхорста при короле Дании и Норвегии Кристиане I. В качестве руководителей этой экспедиции в документах скандинавского происхождения указаны два этих морехода, в то время как более поздние документы, происходящие из Южной Европы и Англии, упоминают лишь лоцмана Сколвуса. Экспедиция 1476 г., по-видимому, достигла Гренландии. В южных документах конечной целью экспедиции указана страна Лабораторис (Лабрадор); тогда это название относили к Гренландии. Эстотиланд — это одно из названий, помещенных на апокрифической карте Дзено на материке Северной Америки.

Нансен считал, что экспедиция 1476 г. — последняя, достигшая Гренландии перед большим перерывом, продолжавшимся до 1605 г., когда датская экспедиция вновь достигла берегов Гренландии. Однако плавания в Гренландию прекратились в 1410 г. Тогда в Европу вернулся очередной корабль, отплывший в Гренландию в 1406 г.

Холанд идет в своих предположениях о Сколвусе значительно дальше, чем Нансен. Он не упоминает о польском его происхождении, и отмеченное Нансеном в двух источниках название polonus передает как pilonus (т. е. как искажение слова pilotus — лоцман). Он нашел имя Skolp в норвежских записях XII в., и основываясь на этом, строит весьма фантастическое заключение, что Сколвус из южных документов и Потхорст из северных — одно лицо: в награду за экспедицию 1476 г. король Кристиан будто бы возвел его в рыцари и дал ему имя Потхорст… Прежнее прозвище — Сколвус — позже уже не упоминалось как плебейское. Все это — очень необоснованные построения, и они заставляют нас еще более осторожно относиться к выводу Холанда о письме Монетариуса.

В недавно появившейся истории открытия и исследования Северной Америки И. П. Магидовича (1962) несколько страниц посвящены Сколвусу, Пинингу и Потхорсту. Автор привлекает еще ряд материалов об этих экспедициях и приходит к выводу, что достоверных сведений о том, где побывали эти три моряка, нет и что даже нет доказательств, что Сколвус участвовал в экспедиции Пининга и Потхор-ста. Несомненно лишь, что в 70-х годах XV в. Ян из Кельна, поляк, состоявший на службе у датского короля, совершил путешествие в гренландские воды. Поляка Яна некоторые рьяные скандинавские историки хотят выдать за скандинава — выходца из старинного дворянского рода. В свою очередь немецкие историки (Д. Коль и Р. Хенниг) пытаются доказать, что Пининг и Потхорст — не скандинавы, состоящие на датской морской службе, а немцы и, следовательно, немцы открыли Америку до Колумба (Ма-гидович, 1962). Р. Хенниг в своей четырехтомной монографии о загадочных и малоизученных фактах доколумбов-ских путешествий уделяет 40 страниц выяснению вопроса о путешествиях Сколпа, Пининга и Потхорста. Но ему не удается установить реальные факты самой экспедиции, кроме краткого сообщения, что такая экспедиция была (Hennig, 1956) и что в конце XV в. (с 1478 до 1491 г.) в Исландии был статхальтер Дидрик Пининг.

Вряд ли стоит присоединять к этой неясной истории письмо Монетариуса как еще одно доказательство, притом совершенно шаткое, путешествия Сколпа и других в Гренландию. В письме ведь весьма ясно говорится о связи поселения на берегах Гренландии с московским государством, и необходимо опровергнуть или подтвердить это утверждение реальными фактами.

Прежде чем отправиться в Публичную библиотеку им. Салтыкова-Щедрина и ознакомиться с книгой Равенстейна, я попытался узнать что-либо о Монетариусе. В энциклопедиях, даже в немецких, я не нашел этой фамилии, и по совету знатока старых книг библиографа Библиотеки Академии наук М. М. Гуревкча (к помощи которого я прибегал не раз впоследствии) я обратился к специальным словарям, прежде всего к французскому словарю исторических источников средних веков, составленному Шевалье. Здесь, а затем в немецком «Словаре ученых» 1813 г. я нашел, что Монетариус — это псевдоним нюрнбержца Иеро-нима Мюнцера, и дальнейшие поиски, таким образом, значительно облегчились.

Книга Равенстейна (Ravenstein, 1908) сразу подсказала мне несколько новых путей для исследования и пробудила новые мысли и соображения. Посвящена она жизнеописанию М. Бехайма («богемца») — известного создателя первого сохранившегося до нас глобуса, который был сделан М. Бехаймом в 1492 г. в Нюрнберге. В его изготовлении принимал участие и Иероним Мюнцер — доктор медицины и географ, которому Равенстейн посвятил также несколько страниц. Равенстейн поместил в своей книге и письмо Мюнцера королю португальскому Жуану II, датированное

14 июля 1493 г. Мюнцер предлагал Жуану II от имени Максимилиана I, короля Римского, организовать плавание к берегам Катая через Атлантический океан и в качестве участника экспедиций (как представителя Максимилиана) называл М. Бехайма.

К сожалению, интересующая нас фраза о князе Московии, хотя и приведена полностью, но не заключает ничего такого, что может решить вопрос об острове Гренландия и о его положении. Но у Равенстейна указано, где опубликован старинный португальский перевод письма, с которого сделан английский перевод. Холанд, как выясняется, в своих выводах о письме Мюнцера многое заимствовал у Равенстейна. В частности, Холанд также отрицательно отнесся к тому, что Иван III (в то время великий князь московский) мог быть повелителем колонии в Гренландии. Равенстейн в примечаниях к письму Мюнцера писал: «Иван III, умерший в 1505 г., сделал большие территориальные завоевания, но никогда не приближался к Гренландии». Гипотеза о том, что фраза эта относится к экспедиции Скольвуса, также заимствована у Равенстейна: «Это может относиться к путешествию Сколни [3] из Колно, который в 1476 г. по приказу Кристиана I датского побывал в Гренландии».

Мюнцер-Монетариус постепенно приобретал живые черты. У него появилась биография: я узнал о его поездке в Португалию в 1494 г., о встречах там с королем Жуаном II и с тестем Бехайма. Но вопрос о многозначительной фразе из его письма по-прежнему оставался темным. Можно ли доказать, что речь идет совсем не о Гренландии, а о Шпицбергене — Груманте или Груланде русских поморов?

Необходимо было изучить первоначальный португальский перевод письма и тот латинский оригинал первой его половины, который в начале этого века открыл Р. Штаубер в Мюнхене. И надо поискать, нет ли у немецких историков каких-либо более детальных сведений о Мюнцере. Может быть, у них я открою что-либо о связях Мюнцера с московитами, у которых он мог узнать о поселениях на Груманте?

Первые издания португальского перевода мне увидеть, конечно, не удалось: издание начала XV в., о котором пишут европейские и американские историки, хранится в одном-единственном экземпляре в Эворе, бывшей столице португальских королей. Другое издание (тоже начала XV в.) было найдено в начале нашего века также в одном только экземпляре в Мюнхене. Приходится довольствоваться повторным воспроизведением португальского текста в монографиях Равенстейна, Харриссе и Виньо и у немецких исследователей.

Латинский оригинал первой половины письма, найденный немецким библиографом Р. Штаубером, не содержит нужной нам фразы — текст обрывается на середине. Португальский перевод очень важен для нас: Гренландия названа в нем Груланда (Grulanda), т. е. в необычной для карт того времени транскрипции, очень близкой к русскому названию Шпицбергена.

Этот этап исследования открыл новые пути для поисков. Требовалось изучить карты севера XV и XVI вв. и установить, не отразились ли в них сведения Мюнцера о Груланде — либо в рисовке островов, либо в названиях Гренландии. Необходимо было изучить связи Нюрнберга с Московией. Очень важно было выяснить: почему Мюнцер написал это письмо — ведь в марте 1493 г. Колумб уже вернулся из своего первого путешествия. Все это вызывало необходимость продолжать поиски материалов о Мюнцере и Бехайме.

Так все более и более расширялась тема, вначале ограниченная одной фразой из письма XV в.!

Было бы интересно изложить материалы, обнаруженные мною, в том порядке, как я с ними знакомился. Это позволило бы читателю как бы самому пройти весь путь исследователя. Но факты удавалось находить в таком беспорядке и часто в таком отрывочном виде, что такая передача их носила бы очень сумбурный характер. Приходится изложить их в окончательном, систематизированном виде, к которому я пришел после трех лет поисков.

Кто же такой Монетариус-Мюнцер

Немецкий врач, житель Нюрнберга Хиеронимус Мюнцер подписывался в своих латинских письмах и статьях, а иногда и в немецких, Иероним Монетариус, переводя по обычаю Возрождения свою фамилию на латинский язык. Чаще фамилия его писалась Munzer, но встречаются и написания Miintzer и Munzmeister («чеканщик монеты»); в упоминаниях о Мюнцере встречается даже латинское прозвище montanus, что придает уже совсем другой смысл фамилии («горный»).

Мюнцер привлек к себе внимание исследователей в середине прошлого века, когда Ф. Кунстманн — немецкий ученый, занимавшийся историей открытия Америки, — опубликовал большую статью о нем в изданиях Баварской Академии наук (Kunstmann, 1854). Статья эта содержала, кроме биографии Мюнцера, краткое изложение его латинской рукописи — дневника путешествия 1494 г. в Испанию, Португалию и Францию и латинский текст приложенной к этой рукописи сводки Мюнцера о плаваниях португальцев к берегам Западной Африки.

Но особенный интерес к Мюнцеру вызвало его письмо Жуану II, широкое использование которого началось лишь на рубеже XIX и XX вв., особенно в полемике об источнике космографических идей Колумба. Так, антиколумбисты пытались использовать письмо Мюнцера для доказательства утверждения, что истинным инициатором и источником сведений о пути в Катай через Атлантический океан был М. Бехайм. К этому мы вернемся ниже.

В начале нашего века немецкие историки собрали новые сведения о жизни Мюнцера. Особенно плодотворными оказались исследования крупнейшего знатока истории открытия Америки и картографии той эпохи Йозефа Фишера. Он чувствовал особую симпатию к Мюнцеру как к земляку: оба они родились в Фельдкирхе в Форальсберге — горном районе, ныне входящем в состав Западной Австрии. Фишер потратил много времени, чтобы отыскать на родине Мюнцера и в Баварии документы, содержащие сведения о его жизни. Между прочим, он обнаружил список 76 книг, подаренных Мюнцером библиотеке Св. Николая в Фельдкирхе (ныне исчезнувших), и установил ряд других интересных фактов.

Й. Фишер, католический патер, с 1881 по 1929 г. преподаватель географии и истории в католической гимназии в Фельдкирхе, опубликовал в 1916–1919 гг. в местных провинциальных изданиях ряд статей о результатах поисков документов о Мюнцере (Fischer, 1916, 1919).

Не менее ценными были исследования венского историка Е. П. Гольдшмидта, который в 1914–1917 гг. занимался изучением собраний инкунабул в частных библиотеках Австрии с целью составления их полного описания. В июле 1916 г. он работал в библиотеке замка Никольсбург князей Дитрихштейн в Моравии (Чехословакия). Эта библиотека заключала более 600 инкунабул, ранее весьма поверхностно и неточно описанных. Изучая их, Гольдшмидт с изумлением отметил, что большое количество этих первопечатных книг происходит из библиотеки Мюнцера и многие из них носят его пометки о времени покупки или его замечания на полях. Путем тщательного изучения ученый установил, что 165 статей и книг и 7 рукописей (переплетенные примерно в сотню переплетов) библиотеки замка принадлежали Мюнцеру.

Гольдшмидт использовал заметки на книгах Мюнцера для пополнения его биографии и издал ее в 1938 г. вместе с подробным описанием всех книг мюнцеровской библиотеки, включив в свой каталог и список утерянных 76 книг, пожертвованных Мюнцером в библиотеку Фельдкирха. Это наиболее полная и подробная биография Мюицера (Gold-schmidt, 1938). Отдельные статьи о нем были опубликованы А. Руландом и В. Лохнером (Ruland, 1854, 1856, 1860).

В 1934 г., как видно из предисловия Гольдшмидта, эта замечательная библиотека, в которой, кроме книг Мюнцера, хранились главным образом книги его зятя Иеронима Хольцшуэра, была распродана с аукциона в Швейцарии и рассеялась «по всем ветрам».

Книга Гольдшмидта и статьи Фишера отсутствуют в библиотеках СССР. Только в конце 1961 г. и в начале 1962 г. я смог получить по межбиблиотечному обмену эти издания, которые Государственная библиотека ГДР по просьбе Библиотеки Академии наук СССР выписала для меня из библиотеки Университета в Галле. Следовательно, только к 1962 г. я получил полное представление о жизни Мюнцера.

Мюнцер родился в 1437 г. в бедной бюргерской семье. Об этом он так записал в 1507 г. в своей «Книге заметок», часть которой сохранилась в архиве Германского музея в Нюрнберге (Fromann, 1879): «Людвиг Мюнцер, мой брат, и я, д-р Иероним Мюнцер прожили с самой юности 46 лет в бедности».

Неизвестно, какое образование получил Мюнцер в юности. В 1464 г. он при поддержке «благочестивых людей» отправился учиться в Лейпцигский университет. В 1466 г. он получил степень бакалавра, в 1470 г. — магистра гуманитарных наук.

В течение четырех лет Мюнцер преподавал в Лейпцигском университете «свободные науки» (artes liberales), т. е. гуманитарные науки. Здесь он усвоил первые основы гуманистического образования эпохи Возрождения; здесь же начал покупать книги — первое зерно его будущей солидной по тому времени библиотеки.

В 1474 г. Мюнцер вернулся на родину, в Фельдкирх, где пробовал, довольно неудачно, заняться преподаванием. К счастью, ему удалось два года спустя уехать в Италию, в Павию, по-видимому, в качестве воспитателя молодого богатого нюрнбергского патриция. Два года провел Мюнцер в Павии и получил здесь степень доктора медицины.

Павия по сравнению, например, с Падуей и другими университетскими городами Италии, представляла собой захолустный город. Гольдшмидт приводит письмо знакомого Мюнцера студента Сикста Тухера, в котором, в частности, отмечается, что «учение в Павии дешевле, роскошь платья меньше и требования ректората гораздо меньше». Зато в Павии бездействуют городские власти и «ночью никто не может перейти даже от дома к дому — так много в этом городе разбойников и убийц».

Уже в Павии Мюнцер приобретал много книг, чтобы увезти их с собой в Нюрнберг. В книге Аристотеля «О животных», изданной в Венеции в 1476 г., на форзаце он написал: «В рождество 1476 г. в последние дни декабря пайщики нашей вечеринки занимались различными играми… и розыгрышами, в результате которых я получил эту превосходную книгу».

Мюнцер отмечает в этой записи, что университет покровительствует студентам германской нации, занимающимся в Павии.

Из Павии Мюнцер вернулся в Германию, но теперь уже в Нюрнберг — большой торговый город, лежащий на путях из Германии в Италию. Здесь он мог найти более надежный заработок, чем в маленьком Фельдкирхе. Вероятно, ему помогли и Тетцель и другие его нюрнбергские знакомые, ибо уже 16 мая 1478 г. городской совет Нюрнберга разрешил докторам Иерониму Мюнцеру и Иоганну Финку врачебную практику, а в 1479 г. поручил им составить заключение: не опасен ли для здоровья новый способ приготовления вина (путем его насыщения серой). Записки Мюнцера и Финка сохранил для потомства Хартманн Шедель, нюрнбергский гуманист, о котором мы еще будем говорить. Заключение Мюнцера переполнено цитатами из знаменитых медицинских произведений Галена, Авиценны, Авер-роэса, Плиния, Маймонида, Серапиона и многих других и особенно из Аристотеля. Мюнцер приходит к выводу, что огненная природа серы нарушает «гуморы» человеческого тела и поэтому примесь ее в вине вредна.

29 февраля 1480 г. Мюнцер, внеся 10 гульденов, приобретает права нюрнбергского бюргера. Теперь он уже прочно осел в Нюрнберге. 3 июля Мюнцер женится на девушке из хорошей бюргерской семьи Доротее, дочери Ульриха Киффхабера. Вскоре он обзаводится собственным домом.

В 1483 г. в Германии вспыхнула эпидемия чумы. Городской совет Нюрнберга обратился к врачам с просьбой указать средства, способствующие предохранению людей от заражения. Врачи — братья Шедель (Герман и Хартманн), Иоган Крамер и Иероним Мюнцер, собравшись на консилиум, составили записку, копию которой заботливый Хартманн Шедель также сохранил в своих документах. Врачи писали: «Во-первых, все светила медицины советуют бежать своевременно из города или местности, где свирепствует чума, уехать подальше и затем медленно возвращаться обратно, ожидая, пока ядовитый воздух хорошо очистится». Тем, кто не может бежать, врачи рекомендуют держать в чистоте комнаты, принимать противочумные пилюли, конфеты, порошки и питье против чумы, которые изготовляют аптекари.

Но Мюнцер, очевидно, не верил в эти лекарства и, несмотря на официальный пост городского врача, 12 сентября бежал в Италию (где, по-видимому, чума началась позже). Однако в эту «медицинскую» поездку он не взял ни жену, ни маленькую дочь!

Нюрнберг. Акварель А. Дюрера, 1496 г.

О поездке Мюнцера в Италию в 1483–1484 гг. мы знаем лишь из небольшой записи в предисловии к дневнику его последующего путешествия, которое состоялось в 1494 г. В ней перечисляются итальянские города, которые посетил Мюнцер. Из Фельдкирха он перевалил через Альпы, побывал в Северной Италии, в Риме и даже в Неаполе. По славам Мюнцера, он слышал «мужей ученейших» и видел «святые места, государственные учреждения, памятники древности, плодородие почвы, красоту городов, зрелища, которые можно назвать райскими». Он перешел обратно через Альпы к истокам Рейна и 24 января 1484 г. вернулся в Нюрнберг «здоров и невредим, и нашел жену и семью и весь мой дом в целости».

Мюнцер купил в Италии ряд книг, и по надписям в них мы знаем, в каких гостиницах он останавливался в Милане и в Риме, где покупал книги. Его библиотека после этой поездки значительно увеличилась.

Некоторые заметки на полях принадлежавших Мюнце-ру книг характеризуют его отношение к интимным сторонам жизни. Весьма любопытны его заметки на полях тома Овидия. Эту книгу, как отметил в конце ее Мюнцер, он читал «в течение трех месяцев во время ночных бдений» и закончил чтение 12 марта 1483 г.

Особенно много заметок Мюнцер сделал при чтении «Heroides» («Баллады-послания»). Строки из послания Эолины Макарею, где она сообщает о неудачном аборте:

Ах, не в меру живуч против всех ее козней младенец:

В верном приюте своем мощь он осилил врага [4]

вызывают у Мюнцера следующую сентенцию (по-латински, как и другие): «Многие есть женщины, которые себе устраивают аборт травами и прочим. Недавно одна жена, забеременевшая в отсутствие мужа от другого, всячески уговаривала некоего доктора медицины, чтобы он сделал ей аборт — но это ей не удалось». Очевидно, сентенция эта основана на его личной медицинской практике.

Центральная часть Нюрнберга. Гравюра А. Дюрера, 1519 г.

15 сентября 1484 г. Мюнцер опять уехал из Нюрнберга. Он отправился вниз по Рейну до Кельна, на минеральные воды Эмса и Висбадена и к Св. Серватиусу в Мастрихте, покровителю больных чумой. Правда, эта поездка была недолгой — она длилась всего 18 дней, и о ней стало известно нам лишь после скрупулезных архивных исследований биографов.

Как я уже говорил, о Мюнцере вообще узнали только после опубликования Кунстманном сокращенного изложения дневников его третьего большого путешествия.

Снова вмешалась чума — и верный своим медицинским предписаниям 2 августа 1494 г. Мюнцер опять бежит из Нюрнберга. С ним в этот раз едут богатые сыновья купцов, знающие французский и итальянский языки — нюрнбержцы Каспар Фишер и Николай Волькенштейн и Антон Херварт из Аугсбурга.

Мюнцер не стремился в отдаленные, дикие страны, неизвестные европейцам; его привлекали культурные государства Европы, описание которых он недавно составлял для «Хроники» Шеделя. Он хотел своими глазами увидеть города и деревни Испании, Португалии, Франции, Бельгии, знаменитые здания, церкви и памятники, посетить библиотеки, поговорить с выдающимися государственными людьми и учеными, ознакомиться с занятиями населения, с земледелием и торговлей.

В дневнике его путешествия, копию которого изготовил и сохранил в своей библиотеке неутомимый библиофил Хартманн Шедель, находятся многочисленные записи, обнаруживающие большую наблюдательность и любознательность Мюнцера, интересовавшегося всеми сторонами жизни современного ему общества. К сожалению, это интересное описание Юго-Западной Европы конца XV в. до сих пор не издано в подлиннике, на латинском языке. В наших библиотеках есть только сокращенное изложение Кун-стмакна (Kunstmann, 1854). Довольно детальное описание рукописи Мюнцера дал Гольдшмидт (Goldschmidt, 1938): есть также сокращенное изложение на французском языке. Полные переводы были сделаны только на испанский язык в 1934 г. и на португальский — в 1930 г.

Хотя Мюнцер затратил на поездку восемь с половиной месяцев, его «туристический план» был необыкновенно насыщен — так много хотел он увидать. Даже в больших городах он задерживался недолго — в Париже он пробыл всего четверо суток, в Лиссабоне — шесть. Сначала при посещении достопримечательностей Мюнцера сопровождают его молодые спутники, и он постоянно записывал: «мы поднялись на башню» и т. п., но во второй половине рукописи все чаще мелькает: «я поднялся», «я видел». Очевидно, молодые люди насытились лицезрением дворцов и церквей.

Путешествие совершалось, по-видимому, верхом или в повозках, а иногда на лодках по рекам — точных указаний в рукописи нет. Оно проходило не очень спокойно: два раза, в Монпелье и Тортосе, путники должны были бежать от чумы; какая-то страшная эпидемия заставила их объехать Каор (Франция). Постоянно приходилось опасаться нападений дорожных грабителей и разбойников. Между Сара-госсой и Памплоной Мюнцер узнал, что в королевстве Наварра началась междоусобица, и нанял трех солдат, которые провели путников по тропинкам контрабандистов через горы. Из-за морских пиратов нюрнбержцы не решились предпринять переезд через Ламанш в Англию, намечавшийся вначале. Мюнцер проехал из Нюрнберга через Швейцарию (Берн — Лозанна), посетил Лион, пересек Южную Францию и 17 сентября в Перпиньяне, принадлежавшем тогда Испании, вступил на испанскую землю. В Барселоне, куда он попал через четыре дня, его приняли король Фердинанд и королева Изабелла. На приеме Мюнцер произнес на латинском языке ученую речь, в которой восхвалял правителей Испании за недавние их знаменитые во всей Европе достижения: завоевание Гренады, последнего оплота мавров в Испании, и открытие в предыдущем году морского пути через Атлантический океан.

Через Валенсию и Гренаду Мюнцер направился в Португалию и 12 ноября достиг древней столицы — города Эвора. Здесь он был представлен португальскому королю Жуану II, которого очень заинтересовали географические рассказы Мюнцера. Король четыре раза приглашал его на обед и в разговорах с ним. в частности о космографии, провел восемь часов, причем, как замечает Мюнцер, «остальные должны были молчать».

Из Эворы Мюнцер проехал в Лиссабон, где прожил шесть дней у тестя Михаила Бехайма, губернатора островов Фаял и Пико, Йодока Хуртера. [5] Отсюда он вернулся в Испанию — в Мадрид, затем, проехав в королевство Наварру, перевалил через Пиренеи на север.

Нюрнберг. Гравюра из «Хроники» Шеделя, 1493 г. Оригинал — в Отделе никуиабул Библиотеки АН СССР.

Побывав в Тулузе и Орлеане, 9 марта Мюнцер приехал в «знаменитый, достославный» Париж. Здесь его внимание привлек университет. Уже в Тулузе и Орлеане он отметил большое количество студентов, занимающихся изучением юриспруденции и медицины, но Парижский университет поразил Мюнцера числом учащихся. В 90 университетских коллегиях города учились 15 ООО студентов, из «их не менее 9000 иностранцев.

Как врач Мюнцер интересовался состоянием медицинского дела, аптеками и госпиталями. Между прочим, он отмечает, что «изумительная и знаменитая» больница св. Людовика в Париже в течение одного только года «пропустила» на тот свет 14 ООО больных чумой.

Эти поразительные цифры дают возможность современному читателю не только понять значение Парижа как центра учености XV в., но получить представление о санитарных условиях того времени.

Из Парижа Мюнцер направился во Фландрию и затем вверх по Рейну — домой через Западную Германию. По дороге он отмечает особенно крупное значение, как международных торговых центров Антверпена, Брюгге и Франкфурта. 15 апреля Мюнцер вернулся в Нюрнберг и нашел в добром здравии жену и всех домашних.

Особую ценность придает запискам Мюнцера приложенный к ним обзор «Об открытии инфантом Генрихом португальским Приморской и Западной Африки, то есть Гвинеи». Этот очерк был составлен на основании сведений, собранных Мюнцером в Португалии — в Эворе и Лиссабоне, где он познакомился с людьми, хорошо знавшими побережье Африки и острова. Много интересного он узнал также из разговоров с королем Жуаном II, который был хорошо осведомлен об истории португальских плаваний. Мюнцер даже озаглавил один из параграфов «Слова короля Жуана II, короля Португалии, об острове св. Фомы».

Латинский текст очерка был издан в 1854 г. Кунстманном. Последний указывает, что при небольшом количестве источников, которые можно использовать для истории португальских плаваний, очерк Мюнцера, несмотря на его ошибки, является очень важным.

Дальнейшая жизнь Мюнцера протекала без каких-либо выдающихся событий, если судить по дошедшим до нас документам.

Иероним Хольцшуэр, зять И. Мюнцера. Картина А. Дюрера, 1526 г.

В 1499 г. он выдал замуж свою 17-летнюю дочь Доротею за видного нюрнбергского бюргера, выдающегося гуманиста, впоследствии бургомистра Нюрнберга Иеронима Хольцшуэра. Замечательный портрет последнего написан Дюрером в 1526 г., когда Хольцшуэру было уже 57 лет. Перед нами хотя и седой, но очень живой человек, с блестящими, юношескими глазами. Жаль, что Дюрер, так охотно писавший нюрнбергских гуманистов, не увековечил Мюнцера!

Мюнцер отметил в своей записной книге, что свадьба дочери была пышная и что «свадебные расходы на одежду, пирушки и прочее достигли 600 гульденов».

Хольцшуэр впоследствии наследовал библиотеку Мюнцера, сильно ее приумножил, создав уникальное собрание книг XIV–XV вв.

В конце своей жизни Мюнцер стал состоятельным человеком, чем в значительной степени был обязан удачным торговым операциям своего брата Людвига.

В 1505 г. Мюнцер после 25 лет брака потерял свою жену Доротею. О ее жизни мы знаем только из краткого упоминания в письмах к Цельтису и из надписи на ее могиле, сохраненной в бумагах Хартманна Шеделя.

27 августа 1508 г. Мюнцер скончался. Надгробную надпись (на латинском языке) на его могиле на кладбище св. Зебальда сохранил Шедель (вероятно, он сам и сочинил ее):

«Могила Иеронима Монетариуса, мужа честнейшего, доктора философии и медицины, светлейшей памяти и благочестивейшего. Он был превосходный наставник друзей и любезен ко всем людям; не только богатых удостаивал он советами и поучениями, но и нуждающимся оказывал безвозмездную помощь и, сверх того, снабжал их деньгами. Он видел много людей и обычаев и городов и объездил всю материковую Европу. И оставив по себе великую печаль, покинул он жизнь и дела в год господа тысяча пятьсот восьмой, в двадцать седьмой день августа».

А. Рейманн в монографии, посвященной выдающейся семье гуманистов Нюрнберга Пиркгеймерам, пишет о Мюнцере: «…Мюнцер был во всяком случае одним из интереснейших членов в кругу нюрнбергских гуманистов — он оживлял и воодушевлял других» (Reimann, 1944).

Й. Фишер также дал Мюнцеру высокую оценку. Между прочим, по поводу его заметок на полях книг Фишер говорит, что по ним можно судить о Мюнцере как о человеке широких взглядов и основательных познаний (Fischer, 1919).

Гуманисты и географы Нюрнберга XV в.

Нюрнберг в XV–XVI вв. являлся одним из важнейших городов Германии. В течение нескольких столетий как имперский город он сумел отстоять свою независимость под руководством патрицианского совета. Торговые интересы связывали его со Средней Европой и с городами Италии. Благодаря этому Нюрнберг сделался в то время одним из важнейших центров немецкого гуманизма.

Здесь в среде бюргерства, патрициев, а частью и духовенства, горячо обсуждались вопросы, которые волновали тогда всех культурных людей Европы. Реформа реакционной католической церкви, преобразование общественного строя, изучение классического литературного наследия — все это занимало умы нюрнбергских гуманистов.

Много имен нюрнбержцев, частью знаменитых, частью давно забытых, мы найдем в трудах по истории Возрождения в Германии. Целый ряд работ посвящен и истории Нюрнберга и возникновению гуманизма в этом городе. На русском языке недавно появилась статья А. Н. Немилова (1958), специально посвященная гуманистическим кружкам Нюрнберга, где приведена и соответствующая немецкая литература.

Для нас все эти деятели раннего немецкого Возрождения и те вопросы, которые их так живо волновали, отошли в прошлое. Но вот уже много веков живет и долго будет жить замечательное искусство Возрождения. Поэтому понятно, что из людей, живших в Нюрнберге на рубеже XV и XVI вв., нас прежде всего привлекает фигура Альбрехта Дюрера — одного из величайших художников мира.

Живописец, воспитанный еще в узких рамках готического искусства, он первый в Германии широко открыл дорогу реализму, изображению человека и окружающего его мира. Мы до сих пор восхищаемся его портретами и гравюрами, с необыкновенным проникновением отражающими все существо человека: его мысли и чувства, радость и горе.

Для меня Дюрер был всегда одним из самых любимых художников, и поэтому, попав в 1913 г., еще студентом, в Германию, я, конечно, постарался увидеть его произведения в важнейших музеях.

В Нюрнберге я прежде всего решил посетить могилу Дюрера. Плоские, серые, продолговатые плиты лежали правильными рядами. Над общим суровым единообразием нигде не возвышалось какое-либо надгробие.

Могилу Дюрера я нашел по букетику полевых цветов, лежавшему на плите. Короткая латинская надпись: «Что осталось смертного от Альбрехта Дюрера, скрыто под этим камнем», и цицероновская формула: «Emigravit». Число — 6 апреля 1528 г. и анаграмма Дюрера: маленькое D в большом А.

Геометрическая суровость окружающего напоминала глубокую печаль гравюры Дюрера «Меланхолия».

Другой целью моего пилигримства в Нюрнберг явилась квартира Дюрера.

Помню низкие темные комнаты и скудный свет, проходящий через решетчатые окна. Потемневшие от времени потолки, неудобная темная мебель. Замечательная гравюра Дюрера 1514 г. «Св. Иероним», где на первом плане так уютно спят собака и лев, может дать живое представление об этих комнатах.

В бурной, переменчивой атмосфере той эпохи, предвещающей грозные раскаты реформации и крестьянской войны, среди средневековых построек и молодой, новой жизни мы и должны представить себе нашего героя — Мюнцера.

Он не был родственником знаменитого деятеля реформации Томаса Мюнцера и не находился в первых рядах старших гуманистов XV в., имя его не запечатлено в великих событиях Возрождения, но он входил, как мы сказали бы теперь, в «актив» эпохи.

Как можно судить по скупым документам, Мюнцер был связан узами дружбы с рядом выдающихся гуманистов. В нем мы находим типичные черты гуманиста — любителя классических произведений Рима и Греции, возрождающего классику в современности, книголюба, покровителя печатного дела. В длинном письме Шеделю от 15 июля 1493 г. Мюнцер пишет о пользе книгопечатания, жалеет, что оно не было изобретено раньше — ведь сколько можно было спасти рукописей от гибели, сколько издать книг интересных авторов!

Для гуманистов собирание личной библиотеки представляло большую культурную работу. Тогда ведь не было никаких общедоступных библиотек; в XV в. книготорговля была еще плохо организована, приходилось искать и покупать рукописи важнейших произведений.

Мюнцер еще во времена Лейпцигского студенчества начал покупать книги — и латинских классиков, и необходимые ему медицинские книги и рукописи. Состав его библиотеки нам полностью не известен. По-видимому, список 76 книг, найденный И. Фишером, и 165 книг, изученных Е. Гольдшмидтом в Чехословакии, представляют примерно половину всей первоначальной библиотеки Мюнцера. Но и этого достаточно, чтобы понять, чем интересовался владелец: здесь и теология, и философия, и юриспруденция, и математика, и астрономия, и география, и медицина, классики и современные произведения на латинском языке (на разные темы) — Если исключить медицинские книги как профессиональные, то все остальное — типичный состав библиотеки гуманиста XV в.: подобные книги мы находим и в других крупных частных книжных собраниях Возрождения. Гуманисты считали, что все науки взаимосвязаны и чтобы понять одну из них, надо знать все.

Я уже писал о судьбе библиотеки Мюнцера: та часть ее, которую он передал в библиотеку родного города, исчезла без следа. После смерти Мюнцера его зять Иероним Хольцшуэр, выдающийся деятель Нюрнберга, на которого Мюнцер несомненно оказывал большое влияние, значительно приумножил наследованную им библиотеку новыми покупками. По-видимому, она оставалась в Нюрнберге до 1600 г., когда была продана Ф. Гофману, австрийскому магнату; позже она перешла по наследству к князьям Дитрих-штейн и в 1669 г. была перевезена в их замок в Моравию. К 1934 г. остатки библиотеки Хольцшуэра вместе с входившими в нее книгами Мюнцера составляли около 500 томов. В том же году они были проданы с аукциона в Швейцарии.

Отпечаток интересов человека, принадлежащего к кругу гуманистов, носит и дневник Мюнцера о его путешествии в Испанию и Португалию (написанный, по-видимому, для нюрнбергских друзей). Ни в одном из подобных описаний XV в. мы не найдем такого внимания к библиотекам — Мюнцер часто упоминает о посещаемых им библиотеках и о редких книгах, которые он видел (Ruland, 1860). Внимательно осматривает и описывает он древние здания; дает точные сведения о состоянии преподавания и лечебного дела; рассказывает о замечательных картинах и других произведениях искусства. Заслуживает внимания, что Мюнцер первый описал ставший «впоследствии столь знаменитым гентский алтарь братьев Ван-Эйк, причем он считал эту картину произведением только одного художника. (Как известно, участие в первом этапе создания картины второго брата — Губерта было установлено исследователями только в 1824 г.).

Гуманиста Мюнцера интересовали все формы жизни посещаемых им стран, как частной, так и общественной. Большое внимание он уделяет животрепещущему вопросу своего времени — реформе церкви, удалению недостойных монахов, соблюдению истинного благочестия.

Гольдшмйдт считает характерным признаком гуманистического образа мыслей Мюнцера его отношение к ландшафтам — он не любуется красотой природы, он видит только утилитарную ее сторону: равнины для него только удобные площади для земледелия и скотоводства, а горные хребты — лишь препятствия для общения народов. Мюнцер вообще практически настроенный человек — он пунктуально регистрирует цены на рынке, всегда старается указать для всего вес и меру и число и в произведениях искусства прежде всего замечает их материальную ценность. Вероятнее всего, здесь сказывается влияние среды — расчетливого торгового бюргерства Нюрнберга.

Нюрнбергским гуманистом, о дружеских связях которого с Мюнцером мы хорошо знаем, являлся и Хартманн Шедель, вышедший из состоятельной бюргерской семьи. С ним Мюнцер был связан и как врач, и как любитель географии. Шедель учился в Италии в университете Падуи, но несколько раньше, чем Мюнцер: он получил степень доктора медицины в 1466 г. Однако не медицинской практикой оставил Хартманн Шедель память в истории Возрождения: этот широко образованный и начитанный человек создал замечательную библиотеку и собрание рукописей.

Шедель записывал или переписывал самые различные документы, главным образом произведения своих современников-гуманистов: стихи, эпиграммы, надписи, письма и трактаты; меньше его привлекали классики, правда, он все же списывал сочинения Цицерона и стихи Овидия. Его собрание представляет целый ряд томов, имеющих в настоящее время- исключительную ценность.

Второе, не менее важное дело его жизни — это издание огромной историко-географической монографии. Как и все инкунабулы, она не имеет титульного листа и соответственно общего названия. Обычно ее называют «хроника Шеделя» или «книга хроник», или «хроника мира», или «нюренбергская хроника», но полное ее название: «Книга хроник с фигурами и картинами от начала мира» или «Книга хроник и историй с фигурами и картинами мира вплоть до наших дней». Книга имеет около 600 страниц текста и более 2000 иллюстраций, из которых 645 гравюр делал Михаэль Вольгемут, учитель Дюрера, со своим приемным сыном.

Эта огромная книга вышла 12 июля 1493 г. на латинском языке, и так как она имела большой успех, то в декабре того же года был выпущен перевод ее на немецкий язык. Следующие издания появились в 1496 г. (немецкое), в 1497 (латинское) и в 1500 г. (снова немецкое).

Нюрнберг в конце XV в. являлся одним из важнейших центров книгопечатания в Германии. В городе было много различных типографий. Однако этого книжного левиафана с таким большим количеством рисунков могла выпустить только солидная типография. И действительно, Антон Кобергер, издатель книги, занимался печатным делом с 1470 г-, и имел в конце века 24 печатных станка, которые обслуживались сотней рабочих. До 1500 г. он выпустил около 250 книг, среди которых было 13 библий. Кобергер создал одно из крупнейших издательств с типографией в Германии конца XV в. Но и для Кобергера издание «Хроники» являлось выдающейся, исключительной работой по объему и особенно по обилию иллюстраций и сложности верстки (Binns, 1962).

«Хроника» Шеделя заключает большой очерк — историю мира от его сотворения и до современности и очень значительное по объему географическое описание Европы.

Историки Возрождения считают, что «Хроника» Шеделя — первая историко-географическая работа, заменившая схоластические средневековые энциклопедии; это попытка обосновать восприятие мира, опираясь на мировоззрение гуманистов. Вот почему в свое время книга имела большое значение как передовая современная сводка исторических событий и страноведения Европы.

Участие Мюнцера в создании «Хроники» было очень значительно. Еще до его большой поездки в Португалию и Испанию Мюнцер считался знатоком географии, и поэтому Шедель поручил ему переработать и дополнить для «Хроники» описание Европы, составленное итальянским гуманистом Энеа Сильвио Пикколомини (с 1458 г. — папа Пий II).

Киноцефалы (псоглавцы). [6].

Циклопы одноглазые.

Люди, имеющие голову среди тела.

Люди без носа, с плоским лицом.

Люди с большой нижней губой, покрывающей все лицо.

Люди с большими ушами, закрывающими тело.

Люди с ногами, поставленными задом наперед.

Женщина с бородой.

Люди с одной ногой, которой они закрываются от солнца.

Люди без рта пьющие через трубочку.

Сатиры с козьими рогами и копытами.

Люди одноногие, ловящие на бегу оленей.

Ипопеды — люди с лошадиными копытами.

Люди, воюющие с птицами.

Центавры — наполовину люди, наполовину кони.

Гермафродиты — наполовину мужчины, наполовину женщины.

Люди четырехглазые.

Люди с птичьими головами.

Люди шестирукие.

Мохнатая женщина.

Люди с шестью пальцами на руках и ногах.

Следы этой переработки можно видеть на сохранившемся в городской библиотеке Нюрнберга рукописном экземпляре «Хроники», подготовленном для печати. Первоначальный текст Энеа Сильвио, переписанный аккуратным почерком писца, испещрен поправками и дополнениями, внесенными Мюнцером, и затем частью вновь переписан «а отдельных листках писцом (Coldschrnidt, 1938).

Мюнцер попутно исправлял и географические названия оригинала. Иногда поправки Мюнцера были очень своеобразны. Например, он не утерпел, и постарался прославить свой родной город, о котором ввиду его ничтожных размеров Энеа Сильвио даже и не упомянул. Мюнцер после описания знаменитого католического собора, заседавшего в 1414–1418 гг. в Констанце, добавил: «В семи милях от Костница (Констанц) и в 20 тысячах шагов от гор лежит богатый и красивый город, называемый Фельдкирх, который имеет прекрасные, хорошо построенные здания, виноградники и фруктовые сады».

Правка рукописи была кончена 4 апреля 1493 г.

Через три дня после выхода «Хроники», 15 июля 1493 г., Мюнцер написал Шеделю длинное письмо, о котором я уже упоминал выше. В нем он подробно говорит о своей работе для «Хроники» — о переделке книги Энеа Сильвио Пикколомини, о многочисленных ошибках, которые он исправил. Он сообщает также, что составил для «Хроники» карту Германии «с соседними на восток и запад областями».

В конце письма Мюнцер дает и общую оценку книги: «Этим всем ты доставил душам читателей большое удовольствие и поощрил их к возвеличиванию добродетелей и отвращению от пороков».

Мюнцеровская карта Германии в общем была выполнена значительно хуже карт, сделанных картографами-профессионалами того времени. В ней есть ряд ошибок, которые Мюнцер мог бы исправить. Однако главное ее значение в том, что она — первая печатная карта Германии, карта, включенная е состав книги. Карта составлена, как установили Л. С. Багров, Лейтхойзер и др., по лучшим картам того времени — главным образом по карте Германии Николая Кузанского и по атласам Птоломея Николая Германуса (1482 и 1486 гг.); рисовка северной части карты (Балтийское море и Скандинавия) заимствована у Клавдия Клавуса (в обработке Николая Германуса, 1482—

1486 гг.). Мюнцер, очевидно, принял участие и в составлении примитивной карты мира, также приложенной к «Хронике». К сожалению, не дошла до нас составленная им карта Allemania inferior Нижней (Северной) Германии, о которой он писал в одном из своих писем.

По мнению историков Нюрнберга, Мюнцер в конце XV в., в особенности после его поездки в 1494–1495 гг. в Испанию и Португалию, являлся лучшим знатоком географии и страноведения Европы. Этому, по-видимому, во многом способствовала и его дружба с Шеделем. Большая библиотека последнего позволяла Мюнцеру знакомиться с книгами и рукописями, которые он не мог приобрести для своей более скромной библиотеки.

Библиотека и собрание манускриптов Хартманна Ше-деля была любимым его детищем. Он тратил много времени и денег на их пополнение. Многие документы, важные для той эпохи, он сохранил в собственноручных копиях. Преимущественно в его копиях мы имеем и главные документы о Мюнцере. В состав библиотеки вошла по наследству часть книг, принадлежавших его двоюродному брату Германну Шеделю (1410–1485), выдающемуся юристу. Собрание Шеделя, образцовое для того времени, показывало разносторонние интересы широко образованного гуманиста конца XV в.

Дружеские связи между Шеделем и Мюнцером лучше всего характеризует латинское стихотворение, которое Шедель вписал на последний лист своего экземпляра «Хроники». Этот экземпляр был изучен А. Руландом (Ruland, 1854), обнаружившим в нем целый ряд интересных дополнений в стихах и прозе, вписанных Шеделем, и ряд вклеенных печатных страниц разного содержания. Вот это стихотворение в переводе, выполненном мною и отредактированное А. Н. Егуновым:

Иерониму

Голосом, звонким, как медь, и сотнею уст неумолчных

С благостной помощью муз если б тебя восхвалил —

Все же достойной заслуг твоих песни создать я не в силах,

Чтобы до звездных небес слава твоя вознеслась.

Пусть не могу я воздать тебе должным делом и словом

Тайно в сердце моем ты заключен, Иероним.

Хартманн Шедель, доктор

Из гуманистов конца XV в. одним из ближайших друзей Мюнцера был блестящий поэт и лектор Конрад Цельтис. Мы немного остановимся на его характеристике, так как он также интересовался вопросами географии.

Цельтис, фамилия которого представляет латинскую переделку его отцовской фамилии Пикель, родился в 1459 г. в семье франконского крестьянина. Получив образование у местного монаха, он увлекся изучением классиков. Проведя несколько лет в одном из центров гуманизма — Гейдельберге, где читал лекции знаменитый Рудольф Агрикола, Цельтис отправился путешествовать по Германии. Некоторое время он живет в Кракове и почти два года — в Италии. Потом — новая поездка по Германии.

В этот период Цельтис побывал и в Праге, а также посетил вторично Нюрнберг (в 1491 г.) и, казалось, надолго должен был задержаться в Ингольштадте, где ему предложили кафедру в университете. Но он пробыл здесь всего полгода — жажда новых впечатлений гнала его все дальше и дальше. Последовали новые поездки по Германии, и только в 1497 г. Цельтис после двадцати лет странствий решил осесть в Вене, где Максимилиан I учредил специально для него факультет искусств (т. е. гуманитарных наук), на котором преподавались поэзия, риторика и математика. В 1508 г. Цельтис умер 49 лет от рода.

Влияние Цельтиса на развитие немецкого гуманизма огромно. Он был не только выдающимся поэтом-лириком, но и провозвестником идей гуманизма. Его кратковременные курсы по классической филологии и философии, которые он читал в разных местах Германии, ознакомили немцев с философией гуманистов и важнейшими идеями латинских и греческих авторов. Личные знакомства Цельтиса со множеством гуманистов позволили ему установить связи между группами гуманистов в разных городах.

Так, например, его появление в Нюрнберге в 1487, 1491 и 1492 гг. внесло значительное оживление в среду местных гуманистов. Деятельность Цельтиса была ценна не изложением философских взглядов гуманизма — у него очень мало таких высказываний, — а пропагандой самого духа Возрождения, всего нового, что несло с собой это могучее движение, ниспровергавшее средневековую схоластику.

Необходимо отметить также географические интересы Цельтиса: его четыре книги стихов переполнены сведениями по географии.

Цельтис начал пропагандировать в кругах гуманистов составление большого многотомного издания «Germania illustrata», но сам успел написать для этой серии лишь небольшое описание Нюрнберга: «Книга о происхождении, положении, нравах и учреждениях Нюрнберга» — превосходное произведение, дающее всестороннюю живую характеристику города.

Очень важно для нас, что во время пребывания в Вене он заказал две пары глобусов (земных и звездных) для себя и для библиотеки Максимилиана I. В своем завещании Цельтис оставил свою пару глобусов (земной и звездный) Венскому университету или факультету искусств и два глобуса — канонику Ольмютца, Лёбенбергу.

Наконец, мы обязаны Цельтису находкой и сохранением единственного экземпляра римского итинерария (карта мира) в средневековой копии.

Цельтис был, несомненно, по тому времени знатоком географии и космогонии.

Переписка Мюнцера и Цельтиса указывает на их очень близкие отношения. Можно остановиться на нескольких примерах

18 апреля 1487 г. в Нюрнберге император Фридрих III увенчал Конрада Цельтиса на торжественном празднике, устроенном в честь последнего, лавровым венком как первого поэта Римской империи. Вскоре после этого, 9 мая, Цельтис написал Мюнцеру как своему единомышленнику послание в стихах. Он называл Мюнцера своим покровителем, который соединил искусство медицины со знанием звездного мира и небесной сферы. И несомненно, что в философии неоплатонизма, возникшей в кругу гуманистов, ярким распространителем которой был Цельтис, его идеи целиком разделял и Мюнцер. В этом можно убедиться, просматривая заметки Мюнцера на полях принадлежавших ему книг. В библиотеке Мюнцера находились, по-видимому, все (Книги Цельтиса, некоторые с авторским посвящением.

Но теперь сохранилась только часть их. В некоторых Мюнцер вписал на чистых листах неопубликованные стихи Цельтиса.

О дружеском отношении Мюнцера к Цельтису говорит и его письмо к Конраду, написанное в 1492 г. Приведем его начало:

«Иероним, доктор из Нюрнберга, Конраду Цельтису, своему дорогому поэту-лауреату, ныне живущему в Ингольштадте. Я радуюсь, что ты здоров, мой Конрад. Здоров и медик со своей толстой супругой. В том, что я тебе целый век не писал, виновата моя медлительность и бездеятельность. Было и время, и досуг, и работа не мешала, и одна только небрежность в переписке является моим грехом…»

Рыцарь Мартин Бехайм, мореплаватель

Из нюрнбергских знакомых Мюнцера, кроме Шеделя и Цельтиса, для развития нашей темы важен Мартин Бехайм, прославившийся созданием в 1492 г. нюрнбергского глобуса.

Космографы, придерживавшиеся теории шарообразности Земли, изготовляли глобусы из камня или из дерева еще в классической древности. При новом возрождении этой теории в средние века, как мы знаем, снова начали создаваться глобусы. Уже во второй половине XIII в. король Альфонс X Кастильский (прозванный «астрономом») писал в своих «Книгах астрономических знаний» об изготовлении глобусов не только из дерева, но и из пергамента, кожи и полотна (Uhden, 1938). Имеется ряд сообщений об изготовлении в XIV в. деревянных и металлических глобусов.

Нам известны вполне определенные сведения о земных глобусах XV в. Так, в письме Тосканелли указано, что земные глобусы изготовлялись в это время (т. е. в 1474 г.). Ванте сделал земной глобус в 1484 г. в Перудже. Брат Кристофора Колумба Бартоломео выехал 13 февраля 1488 г. в Лондон, чтобы изготовить земной глобус для английского короля Генриха VII и пробыл в Лондоне до 1493 г. (Hennig, 1956).

Как указано выше, Конрад Цельтис в конце XV в. заказал две пары глобусов (земной и небесный) для библиотеки Максимилиана I и для своих лекций в Венском университете. Историки предполагают, что земные глобусы Цельтиса — копии глобуса Бехайма. Но так как они не сохранились и о них нет никаких сведений, кроме кратких упоминаний, то рассуждения о том, как они были сделаны и что на них изображалось, пока бесполезны.

Во всяком случае глобусу М. Бехайма повезло — он сохранился до нашего времени и считается самым древним из известных нам земных глобусов.

Имя М. Бехайма получило широкую известность, и историки географических открытий обратили большое внимание на изучение его жизни и деятельности. К сожалению, несмотря на тщательные поиски в архивах Европы, о нем обнаружено лишь ничтожное количество документов.

Это неблагоприятное обстоятельство было отягчено еще крайней пристрастностью исследователей: немцы стремились доказать, что М. Бехайм являлся выдающимся знатоком навигации и что он оказал большое влияние на теорию и практику мореплавания в Португалии. Это возвеличивание роли Бехайма началось уже в XVIII в. Особенно сильно оно проявилось после появления известной статьи А. Гумбольдта в 1838 г. и продолжалось до начала XIX в. В 1890 г. в Нюрнберге был воздвигнут памятник Бехайму, в 1905 г. император Вильгельм в речи, произнесенной в Лиссабоне, поставил Бехайма наравне с Диашем, Васко да Гама, Магелланом, Альмейде и Абукерком.

Выяснение истинной и очень скромной роли Бехайма в развитии навигации и мореплавания началось в 1908 г. с выходом в свет большой монографии Равенстейна. Этот ученый, немец, проживший почти всю жизнь в Англии, собрал очень большой материал о Бехайме и нанес сильнейший удар по репутации его как картографа и географа. Выяснение истории навигации в Португалии и почти полного отсутствия какого-либо влияния немецкой космографии, астрономии и науки о мореплавании на португальское мореплавание XIV–XVII вв. послужило темой работ и португальского историка Бенсауде (Bensaude, 1912).

Работы Равенстейна и Бенсауде заставили и немцев пересмотреть свое отношение к роли Бехайма и немецкой навигационной науки в практике мореплавания в Португалии (Wagner, 1918). Однако в немецкой литературе за Бехаймом все же остается некоторый ореол выдающегося географа. Большие биографии Бехайма появились уже в XVIII в. (Murr, 1778) и в середине XIX в. (Ghillany, 1853), но самая полная и беспристрастная принадлежит, конечно, Равенстейну (Ravenstein, 1908). В последние годы в связи с 500-летием со дня рождения М. Бехайма появилось несколько интересных статей, посвященных его жизни и деятельности (Winter, 1959).

Семья Бехаймов — выходцы из Чехии (Богемии), на что указывает их фамилия, которая в документах пишется весьма различно (Pehem, Beham, Beheim и др.).

Усадьба зажиточного крестьянина в Нюрнберге. Гравюра «Блудный сын» А. Дюрера, 1497 г.

Как установил Гиллани, они уже в X в. переселились в Нюрнберг и в начале XIV в. принадлежали к патрицианским семьям города. Главным их занятием была торговля.

Мартин родился в 1459 г. и до 17 лет жил в Нюрнберге. Родители готовили сына к наследственной купеческой профессии, но юные мечты увлекали его в далекие страны. Впоследствии Мартин утверждал, что он был учеником знаменитого космографа Региомонтана (Иоганн Мюллер из Кенигсберга в Оберпфальце), принявшего в качестве псевдонима латинский перевод названия своего родного города. Это первое из сведений о жизни М. Бехайма, которое подвергается сомнению, так как кроме весьма иронической фразы португальского историка середины XVI в. Барруша: «Бехайм хвалился, что был учеником Региомонтана», нет никаких сведений о принадлежности Бехайма к кругу выдающегося космографа.

Региомонтан жил в Нюрнберге очень уединенно и провел здесь меньше пяти лет — с 1470 по 1474 г., когда он уехал в Рим по вызову папы. Он скончался в Риме, по-видимому, от чумы, в 1476 г., в возрасте 40 лет. Мартину было всего 15 лет, когда Региомонтан уехал из Нюрнберга, и, конечно, он не мог глубоко изучить методы определения положения светил, разработанные Региомонтаном. К тому же, как известно, последний не вел в Нюрнберге никаких занятий с учениками и не читал лекций.

В 1475 г., после смерти своего отца, Бехайм уехал во Фландрию, чтобы пройти там практику в купеческой фирме, торговавшей сукном. Некоторые биографы Бехайма предполагают, что в 1481 или 1482 г. он побывал по торговым делам в Лиссабоне, но эта поездка не подтверждается документами.

В 1483 г. он был в Нюрнберге, где, как полагают биографы, глубже ознакомился с инструментами, усовершенствованными Региомонтаном, и с его таблицами — эфемеридами и захватил их с собой. Но это лишь предположения, факты же таковы: Бехайм наделал в Нюрнберге долгов, дал обязательства уплатить их в следующий приезд в Нюрнберг, а 1 марта 1493 г. его привлекли к суду по обвинению в недостойном по тем временам для патриция поведении —20 февраля он вместе с четырьмя другими молодыми людьми танцевал на еврейской свадьбе. Он и Зебальд Дейхслер были приговорены к неделе тюремного заключения, а три остальных отделались штрафом. Но Бехайму дали отсрочку на две недели для поездки в Франкфурт по торговым делам.

Не известно, вернулся ли Бехайм после поездки в Нюрнберг или уехал в Антверпен.

В середине июня 1484 г. Бехайм уехал из Антверпена в Лиссабон. Здесь он делает головокружительную карьеру. 18 февраля 1485 г. португальский король Жуан Не городе Алковаса посвящает его в рыцари ордена Христа. Мурр приводит по этому поводу письмо какого-то немца (Murr, 1778). Церемония была очень торжественной. В присутствии королевы, всех князей и рыцарей в церкви св. Спасителя после мессы король собственноручно опоясал Бехайма мечом, один из рыцарей-ассистенов прикрепил ему правую шпору, другой — левую, третий надел на него шлем, и король закончил церемонию ударом меча по плечу Бехайма (Ghillany, 1853).

Это событие, как и большинство фактов из жизни Бехайма, оспаривается. В архивных документах ордена Христа нет сообщения о посвящении Бехайма в рыцари, 18 февраля 1485 г. он не мог быть в Португалии, так как на его глобусе написано, что 18 января этого года он находился у берегов Африки, у мыса Негро.

Защитники документальной точности сообщений Бехайма, в частности Хенниг, предлагают для решения этого вопроса в его пользу принять, что при обозначении на глобусе Бехайм пользовался не тем календарем, в котором год начинался после рождества, а тем, который начинался с благовещения (т. е. с 25 марта). Тогда у мыса Негро Бехайм был бы 18 января 1486 г. Но это допущение требует и другого: что Бехайм не пользовался календарем, принятым на Пиренейском полуострове, а тем, который был в ходу в Нидерландах и может быть у выходцев из Фландрии на Азорских островах!

Что касается сообщения о посвящении Бехайма в рыцари, то так как оно основано на немецком письме, число в нем показано по немецкому календарю — т. е. это событие действительно происходило в пятницу 18 февраля 1485 г. Король Жуан действительно был в Алькасовасе в феврале 1485 г. (куда он бежал от чумы) и 18 февраля действительно приходится на пятницу (Hennig, 1956).

Недоразумение с орденом Христа Равенстейн и Хенниг объясняют ошибкой автора письма: в городе Алковаса тогда состоялось простое посвящение в рыцари. Кроме того, если бы Бехайм в 1485 г. сделался рыцарем ордена Христа, он не мог бы жениться. А как мы знаем, в 1486 г. он женился на дочери губернатора островов Фаял и Пико.

Но эти объяснения о разных календарях кажутся довольно спорными. К надписям на глобусе мы вернемся ниже.

В это время М. Бехайму было всего 25 лет, кроме тоги, он являлся чужеземцем и тем не менее король Жуан II назначил его в 1484 г. членом Тайного совета математиков (Junta dos mathematicos), целью которого явилась выработка методов навигации в открытом море. Совет был тайным потому, что португальцы тщательно скрывали свои навигационные приемы от мореплавателей других стран, и особенно от Испании. Считают, что к началу XVI в. Португалия в деле мореплавания обогнала Испанию на два поколения (т. е. на 40–50 лет).

В Тайный совет входило немного лиц — мы знаем о двух придворных врачах, двух епископах и об одном крупном придворном. Этим двум врачам — Жосе Визинхо (ученику астронома Закуто) и Родриго, хорошо знакомым с астрономией и навигацией, и Бехайму Жуан II поручил выработать методы определения высоты солнца в открытом море (т. е. определения широты). Такую задачу, как пишет Барруш, эти три члена Совета математиков и выполнили вполне успешно — они составили таблицы для определений.

Головокружительную карьеру Бехайма биографы (развивая далее сообщение Барруша) объясняют тем, что он представил Тайному совету изобретения Региомонтана— посох Иакова, таблицы эфемерид (вычисленные на период с 1475 по 1505 г.) и может быть, усовершенствованную им астролябию. Этим, очевидно, была решена задача, поставленная Жуаном II перед Советом.

Но изучение истории мореплавания средних веков, и в особенности Португалии, произведенное как португальскими, так и немецкими учеными (Wagner, 1918; Zinner, 1934; Bensaude. 1912 и др.), показало, что португальская навигация ко времени прибытия в Лиссабон Бехайма уже стояла на высоком уровне.

Астролябию, которую в течение столетий использовали для астрономических определений на суше, впервые применил на море в 1481 г. португальский мореплаватель Диогу д’Азамбужа.

Посох Иакова (градшток) был изобретен каталанским евреем Леви бен Герсоном (1288–1344), н Региомонтан лишь усовершенствовал его, добавив штифты. Посох употреблялся в Португалии для определения расстояния по звездам. В широкое употребление в навигации он вошел только в 30—40-х годах XVl в.

В эфемеридах Региомонтана нет таблиц склонения солнца, необходимых для определений его высоты. Эти таблицы помещены в другой его книге «Tabula directionum per-fectionumque», напечатанной впервые в Нюрнберге в 1475 г. (следующие издания в 1485 и 1490 гг.). Обе эти книги были известны в Португалии еще до 1478 г. Кроме того, португальцы уже имели в конце XV в. и другие таблицы для определения высоты солнца и Полярной звезды.

Таким образом, совершенно ни на чем не основано предположение, что Бехайм произвел революцию в португальском мореплавании, представив эфемериды, посох Иакова и астролябию Региомонтана Тайному совету, и что это положило начало его блестящей карьере.

Тем не менее, несмотря на резкие возражения со стороны португальцев, надо признать, что Бехайм несомненно оказал какие-то важные услуги португальскому правительству, иначе Жуан II не назначил бы его членом Тайного совета и не возвел бы в рыцари. Однако мы не знаем, чем именно он прославился.

Некоторые биографы предполагают, и не без основания, что Бехайму в его продвижении помог статгальтер островов Фаял и Пико, выходец из Фландрии дворянин Иобст ван Хуртер, женатый на португальской придворной даме. На дочери Хуртера Жоанне Бехайм вскоре женился и сделался жителем острова Фаял.

Важнейшим этапом в жизни М. Бехайма было его участие в плавании экспедиции Диогу Кана вдоль западного берега Африки к устью Конго и к побережью Анголы (1484–1486 гг.), если он действительно участвовал в этом историческом плавании. Такое сомнение основано на полном отсутствии в португальских источниках каких-либо сведений об участии М. Бехайма. Об этом мы знаем только из «Хроники» Шеделя и из надписей, которые Бехайм сделал на своем глобусе (воспроизведены: Ghyllany, 1853; Ravenstein, 1908).

Из надписей на глобусе наиболее важны четыре:

на нижней части глобуса: «Светлейший король Дон Жуан португальский эту дальнейшую часть, неизвестную Птоломею, лежащую к югу, велел посетить своим кораблям в 1485 г., при этом плавании находился я, который этот глобус («яблоко») создал»;

у Зеленого Мыса: «Тот, кто писал это, был послан королем Португалии дальше в 1485 г.»;

в двух других записях, возле островов Принсипе и Сан-Томе и у мыса Доброй Надежды Бехайм пишет везде «мы»: «мы нашли», «мы поехали». Он сообщает, что король Португалии дал «нам» подарки для короля мавров.

Не менее важно описание экспедиции, вставленное в текст «Хроники» Шеделя. В латинском оригинале монографии видно, что этот отрывок написан почерком Мюнцера на белой части листа, оставленной для дополнений писцом (Goldschmidt, 1938). В нем сообщается, что в 1483 г. Жуан II организовал экспедицию в составе двух кораблей. «Назначил двух начальников (patrones): Якова Кана португальца и Мартина-богемца, немца из Нюрнберга в верхней Германии, рожденного в хорошей богемской семье, человека, стремящегося к познанию, сведущего в положении суши и моря, который исправил широты и долготы Птоломея на западе как наблюдениями, так и длительными плаваниями».

Дальше Мюнцер описывает результаты плавания как достижения обоих капитанов.

Несомненно, этот отрывок, написанный во время пребывания Бехайма в Нюрнберге в 1492 г., инспирирован последним.

Изучая надписи на глобусе Бехайма и описание португальских путешествий, историки нашли много противоречий — в числах и фактах.

Прежде всего это противоречия в двух нюрнбергских источниках: на глобусе продолжительность путешествия указана в 19 месяцев, а в «Хронике» — в 26! Много противоречий содержит глобус и по сравнению с описанием плавания Д. Кана у Барруша, однако завзятые бехаймисты без колебаний верят Бехайму, так как он-де сам плавал, а Барруш родился после экспедиции, в 1490 или 1496 г. и писал с чужих слов в середине XVI в. Из неприятных для М. Бехайма противоречий, отметим еще одно: в низовьях Конго, куда плавала на лодке экспедиция Д. Кана, на утесе высечены имена его спутников, но среди них нет Бехайма.

Хотя ни в одном из документов, касающихся экспедиции, нет упоминания о Бехайме, хорошо известно, как много противоречий и недомолвок бывает в данных, взятых из документов средневековья и начала возрождения. Поэтому, вероятно, многое в нападках на Бехайма не так существенно.

Чему же верить? Хвастливым надписям на глобусе и чрезмерно лестной характеристике Мюнцера? Или считать, что Бехайм нахвастал в Нюрнберге о своих плаваниях, как ранее в Лиссабоне он нахвастал о своем ученичестве у Региомонтана? Или он плавал с Д. Каном в качестве матроса? Или участвовал в каком-нибудь торговом плавании к берегам Африки, как предполагают Равенстейн (1908) и современный португальский историк Кроне (Crone, 1960).

Весной 1490 г. М. Бехайм уехал с острова Фаял, оставив там жену с годовалым ребенком, и летом того же года приехал в Нюрнберг. Целью его поездки было участие в дележе наследства матери, скончавшейся 1489 г. (1487 г. по другим источникам). У его отца было семь детей, но Мартин, старший сын, получил при разделе 800 гульденов — большую по тому времени сумму (Ravenstein, 1908).

Почему-то Бехайм задержался в Нюрнберге на три года, хотя встретили его здесь не очень ласково. Родственники, как мы знаем из писем его младшего брата, были недовольны, что он ничего не делает (очевидно, не принимает участия в их торговых делах).

В письме от 22 ноября 1491 г. брат его Вольф (Вольфхарт) пишет из Лиона своему двоюродному брату Михаилу Бехайму в Нюрнберг: «…мой брат Мартин все еще в Нюрнберге, и у нас дома, и ведет очень странный образ жизни, о чем я узнал с неудовольствием; о нем рассказывают в Лионе, так что я должен стыдиться; я хотел бы, чтобы мы совсем от него избавились».

Через год, 5 декабря 1942 г. тот же Вольф пишет из Лиона тому же Михаилу: «…брат Мартин ничего особенного не делает, проводит целые дни в саду и занимается садовыми работами» (Ghyllany, 1853).

Преследовали М. Бехайма в это время и кредиторы, которые хотели взыскать с него старые долги, сделанные им еще в 1483 г. Эти долги, как сообщает Равенстейн, уплатил за него брат Стефан, которому Мартин был теперь должен. Не избежал он и новых долгов.

Однако для географии безделье Бехайма оказалось весьма плодотворным. По заказу трех выдающихся граждан Нюрнберга, действовавших с санкции городского совета, Мартин в течение года (1491–1492) изготовил земной глобус и преподнес его в 1492 г. городу Нюрнбергу.

Под руководством М. Бехайма работали нюрнбергские мастера: Кальпергер, которого по просьбе городского совета он обучил искусству изготовления глобусов, и художник Георг Глокендон, выполнивший живописные изображения на глобусе — миниатюры и гербы.

По искусству изготовления глобус являлся выдающимся произведением. Только в значительно более поздних глобусах были применены столь же высокие технические приемы, изобретенные, вероятно, Бехаймом или его помощниками.

Глобус хранился сначала в городском совете Нюрнберга, затем в семье Бехаймов, а в 1937 г. был куплен Германским музеем Нюрнберга.

Глобус Бехайма имеет диаметр 50,7 см, и, следовательно, масштаб его около 1: 25 200 ООО. По-видимому, неправильно сообщение, повторенное в ряде современных работ, что Бехайм предварительно нарисовал плоскую карту мира, с которой его помощники и наносили очертания на глобус. Счета за работу, найденные в нюренбергских архивах, указывают, что карта была печатная, ее затем вывесили в канцелярии. К сожалению, до нашего времени она не сохранилась.

Сравнение очертаний суши на глобусе и на картах второй половины XV в. показывает, что основой для глобуса послужили карты Птоломея, изданные в 1482 и 1486 гг. Николаем Германусом. В изображении Европы чувствуется большое влияние карты 1489 г. Генриха Мартелла (Muris, 1955). Лейтхойзер же считает, что многое заимствовано с генуэзской карты 1457 г. (Leithauser, 1958). Африка по очертанию берегов следует карте Птоломея, но по западному берегу много новых названий, вероятно заимствованных из новых карт; Азорские острова названы Новая Фландрия. Для Северного полюса на глобусе дано фантастическое изображение (Muris, 1955).

То, что в очертаниях Африки Бехайм следовал Птолемею, а не своим собственным наблюдениям, Мурис объясняет так: изменить Птоломея в конце XV в. явилось бы неслыханной дерзостью и на это решился впервые лишь

Меркатор (Muris, 1955). Но все же удивительно, что Бехайм поместил острова Азорские, Канарские и Зеленого мыса в два-три раза дальше от берегов Африки, чем они расположены на самом деле. Хотя таково положение этих островов у Птоломея, но на современных Бехайму португальских портоланах эти острова были показаны гораздо правильнее. Отсутствие в этой рисовке следов собственных наблюдений Бехайма во время плавания с Д. Каном говорит против того, что он участвовал в этой экспедиции. Очень странно также, что допущены грубейшие ошибки при указании широты пунктов западного побережья Африки: устье Конго он поместил на 24° ю. ш. вместо 6°4′ ю. ш., Черную гору — на 38° ю. ш. вместо 15°40 ю. ш. Широты эти были довольно точно определены при плаваниях португальцев, предшествовавших 1492 г.

Для оценки глобуса Бехайма можно привести мнение Равенстейна: Бехайм проявил крайнюю некомпетентность как картограф; он в своей рисовке на глобусе сделал своеобразную смесь из карт, которые попали в его руки. Но Равенстейн все же признает, что в этом отношении Бехайм ничуть не хуже, чем другие картографы той эпохи: Фра Мауро, Вальдзеемюллер, Шёнер и Гастальдо и даже знаменитый Меркатор (в рисовке Восточной Азии). Виноваты больше всего беззастенчивые панегиристы, превозносившие в XIX в. глобус Бехайма!

В наши задачи не входит анализ глобуса М. Бехайма и сравнение его с картами XV в. Однако отметим, что изучение глобуса сильно затруднено тем, что он обновлялся после смерти Бехайма, на нем имеется даже дата его смерти. Предполагают, что мыс Доброй Надежды нанесен после смерти автора. Это дает широкий простор предположениям о характере первоначальных очертаний на глобусе М. Бехайма.

Любопытно, что на глобусе Бехайма в изображении Азии, в различных надписях, в многокрасочных фантастических картинках, рисующих азиатских повелителей и бытовые сцены, чувствуется большое влияние книги Марко Поло. Это придает глобусу очень веселый развлекательный характер, который усиливается использованием материалов лекгомысленной книги Мандевилля и введением ряда легенд.

Для нас интересно сейчас лишь одно: насколько велико участие Мюнцера и Шеделя в создании глобуса. Что оно было очень значительным, это несомненно. В одной из книг шеделевской библиотеки Штаубер нашел переписанную Шеделем рукопись «О земном шаре» (De globo spherico terre). Часть ее составлена по книге Энеа Сильвио Пикко-ломини «Азия», другая содержит описание глобуса М. Бехайма и перечисление использованных при этом источников (Stauber, 1908). В этом описании Шедель часто говорит о работе над глобусом во множественном числе («наша работа»), хотя и указывает авторство Бехайма.

Большинство историков, занимавшихся Мюнцером (И. Фишер, Грауэрт, Гольдшмидт и др.), придерживаются мнения, что Шедель только скопировал эту рукопись, а автором ее является Мюнцер. Считая также, что глобус обнаруживает в его творце большое знание географической литературы классической древности: сочинений Пто-ломея, Страбона и др., биографы Мюнцера полагают, что Бехайм не обладал такой начитанностью и что он должен был иметь при создании глобуса географа-консультанта, каким и мог оказаться только Мюнцер. К этому мнению присоединяется и историк картографии Л. Багров (Bag-row, 1951). В общем в то время как участие Мюнцера в «Хронике» Шеделя установлено документально, о его соавторстве в создании глобуса можно говорить только предположительно, на основании косвенных данных и соображений о развитии географических знаний в Нюрнберге в конце XV в.

М. Бехайм уехал из Нюрнберга в 1493 г., вернулся в Лиссабон и был послан королем Жуаном II с серьезным политическим поручением во Фландрию. По пути туда Бехайм был захвачен английскими морскими корсарами и пробыл в плену три месяца. Здесь он сильно болел «лихорадкой», но все же ему удалось бежать на материк. Все это мы узнаем из его письма, написанного 11 марта 1494 г. в Брабанте и адресованного двоюродному брату Михаилу Бехайму в Нюрнберг. Письмо это Бехайм не отправил в Нюрнберг из Фландрии, а увез с собой в Лиссабон, куда вновь попал весной того же года (о чем он говорит в приписке). Здесь же сообщается, что подробнее обо всем расскажет доктор Иероним (т. е. Мюнцер).

Мюнцер, как мы знаем из дневника его путешествия, был в Лиссабоне с 26 ноября по 2 декабря 1494 г., но он ничего не записал в дневнике о встрече с Бехаймом; по-видимому, тот уже уехал на Фаял.

Бенсауде весьма живо описывает, что письмо Мюнцера, где Бехайма рекомендовали Жуану II как представителя Максимилиана I, было принято с большим вниманием, так как Жуан II старался поддержать с последним хорошие отношения. Поэтому он и послал Бехайма с дипломатическим поручением, как известно из письма Бехайма, «к сыну короля». Но Бехайм, попав в плен к английским корсарам, только весной 1494 г. пробрался во Фландрию. Бенсауде считает, что Бехайм должен был участвовать в переговорах с Филиппом, сыном Максимилиана I, по вопросу о притязаниях последнего на фландрские земли. Однако в договоре, подписанном 23 июля 1494 г., кроме подписей Жуана II, Максимилиана I и Филиппа, имеется только подпись Диогу Фернандеса Кореа, официального представителя Португалии, и, следовательно, Бехайм как официальное лицо не участвовал в этих переговорах (Bensaude, 1912).

Равенстейн предполагает, что Бехайм отправился во Фландрию, чтобы собрать долги с должников своего тестя, губернатора Фаяла, а Жуан II дал ему попутное поручение.

Это письмо Бехайма от 11 марта 1494 г. — последнее известие о нем. Единственное, что мы еще знаем — это дата его смерти: 29 июля 1506 г. (на мемориальном щите, поставленном его сыном в церкви Екатерины, ошибочно указано 29 июля 1507 г.). Умер он в Лиссабоне в госпитале, в нищете и задолжал перед смертью 15 золотых. Смерть его связывают со страшной чумой, которая в 1506 г. свирепствовала в Лиссабоне и ежедневно уносила в могилу несколько сот человек.

Так преждевременно, в возрасте не более 47 лет, погиб этот смелый и энергичный человек, оставивший для потомства столько загадок. Легенды о нем стали слагаться уже значительно позже, в начале XIX в. Для одних М. Бехайм — авантюрист и хвастун, малообразованный, но предприимчивый человек, ловко создавший себе славу мореплавателя и ученого. Для других он известный космограф, знаток навигации, географ и один из крупнейших деятелей португальского мореплавания, спутник и навигатор Д. Кана. Ему даже приписывают еще более замечательные деяния: он будто бы до Колумба обосновал гипотезу о том, что можно легко достичь Китая, отправившись на запад через Атлантический океан; Колумб-де встречался с ним в Лиссабоне и заимствовал у него идеи. Больше того, некоторые считают, что Бехайм первый достиг Америки на португальских кораблях таинственной экспедиции 1486–1487 гг., отправившейся с Азорских островов для поисков легендарных «Семи островов». Так утверждает колумбист кристической школы Виньо (Vignaud, 1911). Наконец, уже в середине XVI в. спутник Магеллана Антонио Пигафетта сообщил, что Магеллан еще до своей экспедиции видел карту, изготовленную Бехаймом, на которой нанесен был пролив «а юге Южной Америки. Это сообщение неоднократно повторялось и послужило для обоснования гипотезы о том, что Бехайм первый открыл Магелланов пролив и что этот пролив надо бы называть Fretum Bohemicum (Богемский пролив).

Хенниг посвятил особую главу обсуждению этих мнимых заслуг Бехайма в открытии Южной Америки и Магелланова пролива. Он доказывает, что и на некоторых других известных нам картах начала XVI в., составленных до экспедиции Магеллана, предположительно указывался пролив в южной части Южной Америки. Предположение же об экспедиции 1486–1487 гг. с Азорских островов вообще весьма необоснованно (Hennig, 1956).

В заключение следует привести мнение Максимилиана I о М. Бехайме: «Из подданных моей империи никто никогда не был более крупным путешественником и не посещал более отдаленные места земного шара по сравнению с Мартином Бехаймом». Эта сентенция известна нам из рукописных анналов Нюрнберга начала XVII в. и вероятно представляет вольное повторение устного высказывания Максимилиана I.

Мы видим, что Бехайм считался в Германии выдающимся путешественником, а судя по отношению к нему Жуана II, и португальский двор относился к нему с некоторым вниманием. Лишь позже, в XVII в., его называют выдающимся географом и космографом. Возможно, что он хорошо ориентировался в вопросах определения положения кораблей в море и в других вопросах навигации и хорошо знал современные ему плавания португальцев. Еще в 1847 г. Шмеллер обнаружил в мюнхенской государственной библиотеке латинский перевод рукописи о плавании Диого Гомеша к берегам Гамбии (между 1444 и 1475 г.).

Император Максимилиан I. Гравюра А. Дюрера

Оригинал рукописи на португальском языке продиктован, как это написано в заголовке рукописи, Мартину Бехайму (около 1484 г.). Латинский перевод рукописи, по-видимому, сделан Бехаймом и был привезен им в Нюрнберг в 1490 г.

Этот рассказ, следовательно, был сообщен Бехайму перед его возможной поездкой к берегам Африки, что свидетельствует о его серьезных географических интересах.

Пожалуй, стоит еще остановиться на приезде сына Мартина Бехайма, также Мартина, в Нюрнберг. Мартин младший родился в 1489 г. Он занимался на Азорских островах сельским хозяйством и мореплаванием. Через десять лет после смерти отца он захотел поехать в Нюрнберг повидать родственников. Чтобы получить согласие матери, жившей в это время на острове Мадейре с новым мужем, он поехал туда. На обратном пути, при плавании в Лиссабон он в ссоре, защищаясь от нападения, убил одного из моряков. В течение двух лет он просидел в тюрьме в Лиссабоне; наконец, при помощи своих родственников, уплатив 31 дукат, он освободился и после долгой переписки поехал в Нюрнберг — сначала морем через Антверпен, потом верхом через Голландию и Германию.

7 июня 1519 г. Мартин младший приехал в Нюрнберг, везя с собой трех попугаев в подарок дяде Михаилу. Его уже заранее предупреждали в письмах, что в Германии нельзя жить за счет родственников, надо работать и жить и одеваться скромно. Мартин в Антверпене по совету близких сменил свои цветные одежды на более скромное и темное немецкое платье.

Родственники приняли Мартина ласково, но убеждали его, что он должен учиться немецкому языку и счету у своих в Бамберге, и уже затем заняться торговлей.

Мартин вежливо соглашался на все и готов был учиться в Бамберге три года, но указывал, что его положение в Португалии как сына рыцаря не позволяет ему заняться гам торговлей.

Но так же, как и его отца, достопочтенным немецким бюргерам не удалось перевоспитать молодого Мартина и ввести его в русло добродетельной жизни. Он прожил в Германии всего год, «плохо себя зарекомендовал» и его отправили обратно в Лиссабон, снабдив деньгами из наследства дяди и рекомендацией нюренбергского сената о предоставлении ему места при дворе португальского короля. О дальнейшей его судьбе ничего не известно.

Во время пребывания в Нюрнберге Мартин заказал мемориальный щит в церкви св. Екатерины и люстру. На щите были гербы его отца и матери и надпись по-немецки: «В четверг 1507 после дня св. Иакова 29 июля умер могущественный и наилучший господин Мартин Бехайм, рыцарь в королевстве Португалии. Господи, будь милостив к нему».

На люстре две латинские надписи. На нижнем круге:

«Светлейшего короля Португалии золотоукрашенный рыцарь Мартин Бехайм, мужественно побеждавший африканцев, мавров и нашедший жену на краю земного круга».

На верхнем:

«Иоанна, дочь капитана Португальского королевства, островов Азорских Катерид, начальника Новой Фландрии. Жена господина Мартина Богемского, рыцаря блаженной памяти». Как мы видим, сын сообщает важнейшие и неизвестные нам факты о военной карьере отца, но не упоминает о его заслугах как космографа и не говорит ничего о плавании на юг вдоль Африки.

Как щит, так и люстра при реконструкции церкви в начале XIX в. были уничтожены. Все эти сведения о молодом Мартине собрал Гиллани (Ghyllany, 1853).

Письмо Мюнцера королю португальскому Жуану II

Теперь, познакомившись с Мюнцером и некоторыми из ближайших к нему нюрнбергских географов конца XV в., мы можем перейти к его письму от 14 июля 1493 г. Сначала мы прочитаем внимательно текст письма, а потом, в следующих главах, займемся рядом вопросом, связанных с ним (почему оно было написано? какова дальнейшая судьба письма?) и изучим более глубоко фразу, касающуюся Шпицбергена.

Как я уже указывал, письмо Мюнцера стало известно сначала в португальском переводе, изданном в начале XVI в. В начале нашего века в Мюнхене в одной из инкунабул библиотеки Хартманна Шеделя была обнаружена копия латинского оригинала, переписанная Шеделем (Stauber, 1908). К сожалению, этот отрывок заключает только первую половину письма. Так как латинский оригинал до сих пор не был как следует использован при переводах писем Мюнцера, я даю первую часть письма в своем переводе, отредактированном для настоящей книги А. Н. Егуновым, которому я чрезвычайно признателен за помощь. В предлагаемом переводе есть мелкие разночтения с тем текстом, который был мною опубликован раньше (в 1961 г.).

Перевод с португальского на русский преамбулы и второй половины письма сделан мною с параллельным сравнением имеющихся переводов на английский, французский и немецкий; последний, наиболее точный (Grauert, 1908), выполнен с мюнхенского издания, в то время как английский и французский, менее точные (Harrisse, 1892; Ravenstein, 1908; Vignaud, 1911), сделаны с эворского экземпляра. Собственные имена я оставляю в той форме, в какой они даны в соответствующем оригинале, а поэтому в латинской и португальской частях они имеют разную транскрипцию. В прямых скобках указана современная транскрипция названий, а также вставлены некоторые необходимые пояснения.

1. С португальского

«Письмо, которое послал Хиеронимо Монетарио, немецкий доктор из города Норумберга в Германии, светлейшему королю дону Жуану Второму португальскому об открытии моря, океана и провинции великого хана Катая, переведенное с латинского на [португальский] язык магистром Альваро да Тор ре, магистром теологии ордена святого Доминика, проповедником сказанного сеньора короля».

2. С латинского

«Светлейшему и непобедимейшему Иоанну [Жуану], королю Португалии, Алгарбии и приморской Мавритании, первооткрывателю островов Мадейры и Счастливых, Катерид Азорских, Иероним Монетариус, доктор медицины, немец, свидетельствует свое нижайшее почтение. Так как ты в настоящее время унаследовал славу дяди твоего, светлейшего инфанта Генриха, потому что ты не щадил ни труда, ни издержек для открытия круга земного; своей деятельностью ты сделал своими данниками моря Эфиопии и Генеи [Гвинеи] и приморские народы вплоть до тропика Козерога, чтобы они платили тебе дань своими товарами, как-то: золотом, райскими зернами, перцем, рыбами и прочим; эти предприятия снискали тебе похвалу и бессмертную славу и сверх того величайшие выгоды; нет сомнения, что в скором времени эфиопы, как бы звери в человеческом образе и чуждые богопочитания, твоими стараниями совлекут с себя свое зверство и обратятся к соблюдению католической религии. Принимая это во внимание, непобедимейший король римский Максимилиан, по матери португалец, выразил желание при помощи моего, хотя и неискусного письма пригласить твое величество отыскать восточную богатейшую страну Катая. Ведь признают Аристотель в конце второй [книги] о небе и точно также Сенека в пятой [книге] «Naturalium» и точно также Петрус де Элиако [Аллиако], ученейший [муж] своего времени, и весьма многие другие преславные мужи признают, повторяю, что начало обитаемого Востока находится достаточно близко от конца обитаемого Запада. Признаком этого являются слоны, которые обильны в обоих этих местах; также тростник [бамбук], который буря [течение?] приносит с восточной стороны к берегам Азорских островов. Точно также бесконечны, так сказать, и весьма надежны доказательства, на основании которых наглядно выясняется, что в немного дней можно проплыть через это море к Восточному Катаю. И пусть тебя не смущает Аль-фраганус и другие невежды, которые считают, что только одна четвертая часть земли не покрыта морем и на три свои части земля залита морем. Ведь в делах, относящихся к населенности земли, более доверия надо иметь к опыту и к достоверным сообщениям, чем к фантастическим выдумкам. Ибо ты знаешь, что весьма многие…»

3. С португальского

«Так как ты хорошо знаешь, что многие выдающиеся астрономы отрицают, чтобы какая-либо обитаемая земля могла находиться в тропиках и равноденственной [зоне]. Что эти утверждения напрасны и ложны, ты ясно доказал своим опытом. Нет сомнения, что не земля простирается ниже моря, а напротив, море погружено. К этому надо добавить ее [земли] шарообразность. Ты имеешь в изобилии средства и богатства и опытнейших моряков, которые сами желают приобрести бессмертие и славу. О, какой славы ты достигнешь, если сделаешь известным твоему Западу обитаемый Восток и какую выгоду даст тебе торговля, ибо ты сделаешь острова Востока своими данниками, и удивленные короли не раз будут легко подчиняться твоему господству. Тебя уже восхваляют как великого государя немцы, итальянцы, руссы, поляки, скифы и те, которые живут под суровой звездой арктического полюса, так же, как [восхваляют] и великого герцога Московии, ибо немного лет тому назад под суровостью сказанной звезды недавно открыт большой остров Груланда, берег которого тянется на 300 легуа и на котором находится величайшее поселение людей под сказанным господством сказанного сеньора герцога. Но если ты закончишь эту экспедицию, тебя восхвалят как бога или как второго Геркулеса, и если ты захочешь, ты можешь иметь для этого пути в качестве спутника, посланного нашим королем Максимилианом специально для этого дела сеньора Мартина богемского и других многих опытных моряков, которые, начав свой путь от Азорских островов, переплывут ширину моря при помощи своего искусства, квадранта, цилиндра астролябии и других инструментов. И ни холод, ни зной не будет им мешать, они проплывут к восточному берегу большей частью при очень умеренной температуре воздуха и моря.

Португалия. Гравюра из «Хроники» Шеделя, 1493 г. Оригинал — в Отделе инкунабул Библиотеки АН СССР

Обильны и бесчисленны причины, по которым твое величество может быть прославлено. Но пусть пришпоривает выгода того, кто бежит. И гы сам таков, что со своей опытностью изучаешь до конца все дела, и поэтому писать много об этом деле — значит мешать достигнуть цели тому, кто бежит. Всемогущий пусть да поддержит тебя в твоем намерении, и когда путь через море будет закончен твоими рыцарями, ты будешь прославлен бессмертием. Будь здоров. Из Нумберга, города в Верхней Германии, 14 июля, спасения [нашего] тысяча четыреста девяносто третий год».

Это письмо, хотя и вполне ясное по замыслу, требует все же некоторых объяснений.

Переводчик письма Альваро да Торре, или Альваро де ла Тьерра, являлся выдающимся церковным проповедником, «о кроме этого перевода письма Мюнцера о его письменных произведениях известно только, что он сочинил (или лишь перевел) трактат о создании мира.

В титуле короля Жуана II Мюнцер перечисляет Алгарбию (современную Алгарви), южную провинцию Португалии, которая с VIII по XIII в. была во владении арабов (отсюда ее название Ал-габри или Алгарви, что значит «запад»); в 1250 г. при Альфонсе III, короле Португалии, она была отвоевана у мавров, и в 1253 г. слова «король Алгарбии» вошли в титул португальского короля.

Довольно сложно для объяснения название «Счастливые острова» (Fortunatorum, Fortunatae insula), или, как у нас и в зарубежной литературе переводят неправильно, «Острова блаженных». Впервые эти острова появляются у древних авторов — в не дошедших до нас трудах Статия Себозуса в начале I в. до н. э. (судя по цитате Плиния). Более точно указывает их как название Канарских островов Юба — историк-нумидиец и вслед за ним повторяют Плиний и Птоломей (Bunbury, 1959).

Во времена Мюнцера это название применялось обычно как синоним всей группы Канарских островов или только двух из них, так как (последние особенно отличались богатством своей флоры и обилием плодов. Мы знаем об этом названии и из «Лусиад» Камоэнса: в пятой песне (8 строфа) он упоминает, что Васко да Гама прошел мимо Канарских островов, носящих название «Счастливых». Что еще важнее, сам Мюнцер в своей сводке о плаваниях португальцев вдоль западного побережья Африки также упоминает об этой синонимике (Kunstmann, 1854). Но до XV в. это название применялось иногда и к другим островам. На глобусе Бехайма явно ошибочная надпись: «Острова Зеленого мыса, или Острова счастливых». Эту ошибку в XVI в. повторил и Барруш.

Более спорно название «Катериды». В этом письме оно несомненно относится к Азорским островам, так как в той же сводке Мюнцера, о которой я только что упоминал, страницей раньше мы находим фразу: «Острова Азорские, которые некогда, как думают, назывались Катериды».

Подтверждением этого чтения является латинская надпись, сделанная в 1519 г., как мы указывали, сыном Бехайма на верхнем ободе люстры, которую он соорудил в церкви св. Екатерины: «Иоанна, дочь капитана Португальского королевства, островов Азорских, Катерид, начальника Новой Фландрии» (Ghillany, 1853) — Бехайм на своем глобусе также помещает название «Катериды» у Азорских островов.

Вероятно, Катериды — искаженное Мюнцером название Касситериды, которое появилось еще в классической древности. Страбон упоминает эти острова в связи с портом Гадесом (Испания), откуда ведется торговля с Касситеридами, жители которых производили олово. Полоний Мела, описывая Галлию, также говорит об этих островах, где добывают олово. Плиний связывает их с Испанией, а Птоломей, вероятно, по традиции римских и греческих географов, помещает их у берегов Испании, вблизи мыса Финистерре (Bunbury, 1959). Но, по-видимому, сведения о производстве олова на этих островах относились в действительности к каким-то островам Британии, и поэтому позже это название приурочивали к островам Силли или к самой Британии. Во времена Мюнцера название это связывали с Азорскими и даже Канарскими островами.

Лас-Касас в XVI в. писал, что Азорские острова в древности назывались Касситеридами («Путешествия Хр. Колумба», 1952).

Альваро да Торре не стал разбираться, что это за Катериды, а перевел просто: «Островов Счастливых Канарских, Мадейры и Азорских». Историки, переводившие письмо Мюнцера с португальского текста (уже после опубликования латинского отрывка), сохранили эту ошибку Торре. В переводе Торре есть еще ряд мелких ошибок, которые указаны в моей статье 1961 г. Король Жуан II, конечно, не являлся первооткрывателем этих островов — это грубая лесть Мюнцера. Большая их часть была известна уже в древнем мире и открыта финикийцами, плававшими из Карфагена и Кадиса вдоль западных берегов Африки и Европы, а позже и греческими мореплавателями. Но и португальцы открыли их вновь задолго до правления Жуана И. Так, Мадейру они посетили в 1420 г. Острова Азорские были известны в Западной Европе в XIV в. Впервые их посетили португальцы в 1427–1431 гг. Канарские острова были вновь открыты португальцами в 1341 г.

Первые два открытия сделали экспедиции, снаряженные португальским принцем Генрихом (1394–1460), который был прозван «мореплавателем». В 1456 г. его же экспедиция открыла острова Зеленого мыса.

Этого принца, дядю Жуана II, Мюнцер и ставит в пример последнему.

Далее Мюнцер вкратце перечисляет достижения португальских экспедиций при Жуане II: завоевание африканского побережья вплоть до тропика Козерога (до которого дошел Диогу Кан в 1484–1486 гг.), но почему-то ничего не говорит об экспедиции Бартоломеу Диаша, обогнувшего мыс Доброй Надежды в 1487 г. Мюнцер указывает, что эти путешествия принесли величайшие выгоды: из Гвинеи привозят золото, перец, рабов и «райские зерна». Последнее название обозначает перец, вывозившийся с побережья Малагетты (Либерия); он назывался также «перец Малагетты» (Amomum Malaguetta), или «гвинейские зерна».

После дифирамбов следует главная часть письма — предложение короля римского Максимилиана I (он сделался римским императором несколько позже, после смерти своего отца Фридриха III, последовавшей 19 августа 1493 г.). Эту часть письма Торре или издатели сборника несколько сократили: они выпустили фразы: «по матери португалец» и «при помощи моего, хотя и неискусного письма», видимо, считая их лишними для читателя. То, что мать Максимилиана I Леонора являлась родной сестрой отца Жуана II португальского короля Альфонса V, было и так широко известно, но почему-то издатели не хотели напоминать о близком родстве Жуана II с чужеземным монархом. Принижение достоинства автора письма, по-видимому, также не входило в задачи издателей.

Далее следует научное обоснование большого протяжения известной тогда Ойкумены и доказательства небольшой ширины западного океана. Мюнцер ссылается здесь на авторитет древних и средневековых классиков: на широко известное место из второй книги Аристотеля «О небе» (в португальском переводе сочинение это названо «О небе и земле», так как в половине XV в. книга Аристотеля издавалась под таким названием), на пятую книгу Сенеки «Ad Lucilium naturalium questionem libri» («Послание Люцилию о вопросах естественной истории»), на очень популярную тогда книгу «Картина Мира» (Imago Mundi)

Петра Аллиака, или Пьера д'Айли (1380–1420), известного французского кардинала, знаменитого теолога и географа, доктора Парижского университета, папского легата в Германии, «орла французских докторов». Мюнцер старается опровергнуть мнение другого древнего географа, Альфрагануса, о том, что поверхность суши мала, а океан очень велик. Альфраганус — это средневековое искажение имени узбекского астронома и математика IX в. Абуль-Аббас-Ахмед бин Мухаммед бин Катир Фергани. Он был астрономом калифа багдадского Аль-Мамуна и написал «Начала астрономии». Это широко известное в средине века в Европе и переведенное на латинский в XV в. сочинение было впервые напечатано в 1493 г. в Ферраре.

Латинский текст обрывается на половине фразы, и Шедель дальше приписал: «Не полно, далее не найдено».

Португальский перевод второй половины письма может, конечно, заключать какие-либо ошибки или сокращения по сравнению с латинским. Но, как можно видеть из первой половины, Альваро да Торре все же близко придерживался подлинника.

Вопрос о том, что лежит выше — суша или море, интересовал многих средневековых географов (Grauert, 1908). Мюнцер присоединяется к более правильной гипотезе.

Мюнцер перечисляет, какие выгоды и какую славу приобретет Жуан II в случае успеха предлагаемой Максимилианом I экспедиции в Катай. Здесь и вставлена, в виде иллюстрации, фраза о Московии и Груланде. Мюнцер прельщает Жуана II примером герцога Московии (т. е. Ивана III), который прославился открытием в полярной области большого острова Груланда.

В следующих главах я буду разбирать вопросы, возникающие при чтении этой фразы. Поэтому здесь не стоит останавливаться на деталях ее перевода.

Рекомендация Мартина Бехайма как уполномоченного (deputado) короля римского для участия в экспедиции, неоднократно использовалась биографами Бехайма и привела их к выводу, что все письмо инспирировано Бехаймом и что в нем изложены его идеи. Этим нам придется заняться позже.

Перечисление навигационных инструментов, которое дает далее Мюнцер, очень интересно: он говорит о высоком искусстве португальских мореплавателей и упоминает квадрант, цилиндр и астролябию. Квадрант и астролябия в это время уже применялись португальцами. Что касается цилиндра, то ни один из комментаторов письма Мюнцера не объяснил, что это за прибор. Мне удалось найти в большой биографии Региомонтана, написанной Э. Циннером, указание, что в XV в. в Германии был известен особый тип солнечных часов, называвшихся по-латыни cylindrum а в немецком переводе — Saulchensonnenuhr (цилиндрические солнечные часы). Писал о них и Региомонтан в 1469 г., и, следовательно, о них должен был знать и Мюнцер.

Вероятно, именно этот прибор и имел в виду Мюнцер, и вряд ли нужно стараться отнести название «цилиндр» к солнечному кольцу (одно из изобретений Региомонтана) или даже к посоху Иакова.

Касаясь плавания в Катай, надо отметить, что слово calma, которое мы переводим как «зной», в португальском языке может иметь также значение «штиль». Но первое его значение ближе к смыслу фразы.

Заканчивая письмо, Мюнцер подчеркивает, что проектируемая экспедиция будет выполнена силами португальцев («твоими рыцарями» — teus caualleiros), следовательно, участие Римской империи выразится только идейной помощью и тем, что поедет Бехайм. Мюнцер как бы не хочет оказывать давление «а Жуана II — выгоды и слава экспедиции так велики, что сам король пожелает ее организовать.

Письмо Мюнцера — очень искусное послание, не затрагивающее национальной гордости португальцев: и Максимилиан — наполовину португалец, и Бехайм прожил столько лет в Португалии, и слава португальцев-навигаторов всеми признана, и еще выше слава Жуаиа II как организатора экспедиций, открывших острова Атлантики, и мудрого монарха!

Хотя Мюнцер был достаточно сведущ в вопросах географии, о которых говорилось в письме, но ближайшее участие в его составлении несомненно принимал Бехайм; характеристика заслуг Жуана II и португальских мореходов принадлежит, вероятно, ему. Мюнцер же скорее всего обосновал теоретическую часть письма, касающуюся географии и истории. Возможно, что в этом принимал участие и Хартманн Шедель.

Почему Мюнцер и Бехайм писали Жуану II?

Письмо Мюнцера Жуану II после его вторичного открытия обратило на себя внимание историков и вызвало горячие опоры. В самом деле, почему 14 июля 1943 г., через 4 месяца после того, как Колумб вернулся в Испанию из первого своего путешествия, явилась необходимость предлагать португальскому королю снарядить морскую экспедицию в Катай? Комментаторы предложили несколько объяснений, которые можно свести к следующим группам.

1) Мюнцер и Бехайм не знали еще о возвращении Колумба: в первой половине 1493 г. Римская империя вела войну с Францией и сношения между Испанией и Нюрнбергом были затруднены. В хронике Шеделя, вышедшей за два дня до даты письма (12 июля), нет никаких указаний ни на плавание Колумба, ни на его возвращение. В Нюрнберге могли узнать о плавании Колумба только после получения напечатанного весной 1493 г. в Риме латинского перевода письма Колумба (Это аргументация Харриссе и некоторых других).

2) Авторы письма знали о возвращении Колумба, и это еще более подстрекнуло их предложить Жуану II проект экспедиции, который Бехайм еще в 1491 г. предлагал Максимилиану I во время пребывания последнего в Нюрнберге (мнение Виньо и др.).

К этим двум основным версиям в разных комбинациях прибавляется много различных домыслов. Считают, что Бехайм, будучи в Португалии, будто бы предлагал Жуану II свой проект, но не мог убедить его, и теперь воспользовался авторитетом Мюнцера и особенно поддержкой Максимилиана I. Больше того, Бехайм наверное встречался с Колумбом в Португалии до своей поездки в Нюрнберг, рассказал ему о своем проекте, и Колумб воспользовался его идеями.

Есть и такие, которые предполагают, что Бехайм, как и Колумб, заимствовал свои идеи из писем Тосканелли и из его карты. Но здесь тотчас же возникает другая версия — никаких писем и карты Тосканелли не было, они подделаны после экспедиций Колумба (Vignaud, 1901 и др.). И еще одно предположение: письмо задумано (и написано?) задолго до 1493 г., и только в этом году, в связи с возвращением Бехайма в Лиссабон, подписано и датировано. Это далеко не все предположения, возникшие у тех, кто при отсутствии точных фактов шел по пути своих любимых гипотез.

Чтобы разобраться в них, следует вкратце осветить политическую обстановку, которая сложилась в 1493 г.

Вряд ли в Германии не знали о возвращении Колумба: уже 3 марта, подойдя к берегам Португалии, еще до прибытия в Испанию, он отправился к королю Жуану II, чтобы рассказать о своих открытиях. Их встреча состоялась 9 марта. Колумб вошел в испанский порт Палое только 15 марта. Сведения о его возвращении распространились в Европе с необыкновенной быстротой. В начале года, действительно, еще шла война между Римской империей и Францией, но 23 мая был заключен мир.

В это время уже велись оживленные переговоры между Испанией, Португалией и римским папой о разделе Атлантического океана. 5 апреля в Барселону, где пребывали в то время Фердинанд и Изабелла, выехал португальский посол. В апреле была составлена первая папская булла (датированная официально 3 мая) [7].

С такой же быстротой начали появляться в печати повторные издания письма Колумба (так называемое письмо Сантанхелю или Санчесу) о результатах путешествия, помеченные 4 марта 1493 г. К сожалению, для большей части изданий нельзя установить точной даты выпуска из типографии. Но все же известно, что первый латинский перевод напечатан в апреле 1493 г. Всего появилось за 1493–1494 гг. девять изданий этого перевода в Италии, Базеле и в Париже. Кроме того, письмо было выпущено в 1493 г. в двух изданиях на испанском языке. Позже появились переводы на каталонский, французский, итальянский и немецкий языки.

Нюрнбергские гуманисты поддерживали тесные связи с Италией, и Мюнцер и Шедель несомненно должны были получить сведения о потрясающей новинке — письме Колумба. Отсутствие в хронике Шеделя известий о путешествии Колумба объясняется тем, что рукопись была передана в типографию в апреле 1493 г., когда еще не имелось сведений о возвращении мореплавателя.

Нет сомнений, что в июне 1493 г. Мюнцер и Бехайм уже знали об успехах Колумба.

Исследователи обращают внимание на то, что Мюнцер в своем письме прибегает к тем же аргументам в пользу наличия в океане на западе от Европы земли, какие приводит и Колумб в своих письмах о третьем и частью четвертом путешествиях («Путешествия Хр. Колумба», 1952). Чем вызвано это совпадение? Те, кто считает письма и карту Тосканелли подлинными, полагают, что сведения в письмах Мюнцера и Колумба восходят к этому источнику: Бехайм, мол, мог видеть в Лиссабоне письма и карту Тосканелли. Но положение усложняется, когда принимают ложность писем Тосканелли: приходится тогда предположить, что либо Колумб украл у Бехайма его идеи, либо Бехайм — у Колумба.

В этой полемике большинству спорящих не приходит в голову самое простое: что географы XV в. читали одни и те же географические книги, что книг этих было сравнительно немного и что у разных читателей могли независимо возникать одинаковые идеи.

Хорошо известно, какие книги больше всего любил читать Колумб — они до сих пор сохраняются в библиотеке «Коломбина» в Севилье и испещрены его пометками. Это знаменитая «Imago Mundi» («Картина Мира») Петра Ал-лиако — Пьера д'Айли, «Historia rerum ubique gestarum in Asia» («История событий, происходящих в Азии») Энеа Сильвио Пикколомини, это латинское издание путешествий Марко Поло. Читал Колумб также фантастические путешествия сэра Джона Мандевилля и «Географию» Птоло-мея (Nunn, 1924). Кроме этих книг, Колумб ссылается в указанных письмах (особенно в первом) еще на ряд других авторитетов, но многих он цитирует из вторых рук, большей частью из «Картины Мира» Аллиако, к авторитету которого он часто прибегает.

Основой его географических познаний являются указанные пять классических сочинений; к ним следует еще добавить книги Аристотеля («О небе») и Сенеки («Вопросы естественной истории»), о которых он упоминает в обоих письмах.

О том, что читали и чем пользовались в своих географических построениях нюрнбергские ученые, известно по надписям на глобусе Бехайма, по письму Мюнцера и по записке Шеделя о глобусе Бехайма. Кроме того, мы теперь знаем состав библиотек Шеделя (Stauber, 1908) и Мюнцера (Goldschmidt, 1938). Эти списки до настоящего времени еще никто ие использовал для анализа источников географических представлений ученых Нюрнберга.

Прежде всего нам следует коснуться вопроса о письмах и картах Тосканелли. Как известно, многие исследователи считали, что на них основан глобус Бехайма. Бехайм во время пребывания в Лиссабоне в 80-х годах мог будто бы видеть карту и письма, например у Колумба, и их использовать.

Письма и карта Тосканелли, выдающегося итальянского космографа и астронома, были посланы по просьбе Альфонсо V, короля Португалии, в 1474 г. через посредство португальского священника Фернама Мартинса. Позже, как рассказывает Лас-Касас, Колумб, узнав об этом, будто бы попросил Тосканелли прислать ему копию этих писем и карты, что тот и сделал, прислав два письма и копию карты 1474 г. Эта вторичная присылка датируется приблизительно 1480 или 1481 г. Как рассказывает Лас-Касас, Колумб питал большое доверие к карте Тосканелли и постоянно пользовался ею во время первого плавания.

Лас-Касас для своего рассказа имел испанский перевод письма. Кроме того, он видел карту. Последняя исчезла бесследно, а копия латинского оригинала письма была найдена в 1871 г. Харриссе в книге об Азии Энеа Сильвио Пикколомини, принадлежавшей Колумбу. Но самое интересное, что Колумб нигде ничего не говорит ни о Тосканелли, ни о его письмах и карте, хотя охотно перечисляет все источники своих географических сведений. Все, что мы знаем об этой переписке, исходит от Лас-Касас, опубликовавшего ее в своей «Общей истории Индии» в 1552–1559 гг. Материалом для созданной им картины жизни Колумба послужили, по-видимому, главным образом документы семьи последнего.

Полное отсутствие сведений о Тосканелли у Колумба, бесплодные поиски священника Мартинса и его переписки с Тосканелли в архивах Португалии, отсутствие в бумагах Тосканелли каких-либо следов переписки с Мартинсом и Колумбом, противоречия в космогонических взглядах автора письма и самого Тосканелли — все это, как и многие другие подозрительные факты, послужило поводом усомниться в подлинности письма Тосканелли и прийти к выводу о его подложности (Vignaud, 1901 и др.).

Как бы то ни было, раз сам Колумб не указывает письмо Тосканелли в числе источников своих географических знаний, мы вправе также не принимать его при нашем сравнении.

Нюрнбергские ученые тоже нигде не говорят о письмах и карте Тосканелли как об источниках глобуса Бехайма. Хотя некоторые исследователи и стараются доказать, что Бехайм должен был знать карту Тосканелли и использовал ее в построении глобуса, но эти доказательства не безусловны.

Г. Вагнер (Wagner, 1894) посвятил большое скрупулезное исследование реконструкции карты Тосканелли на основании глобуса М. Бехайма. Вагнер доказывает, что Бехайм мог не знать карты Тосканелли, а имел в руках его письма и на основании их нанес на глобусе три пункта, долготы которых совпадают с приведенными в письмах с точностью до 1–2°.

Но эти три точки: Лиссабон, остров Антилия и город Кинсей (в Восточной Азии) — могли быть взяты и из других источников, так как они упоминаются в ряде работ того времени. Доказательство не безусловное, особенно при умолчании самого Бехайма и Шеделя. Все другие реконструкции карты Тосканелли, сделанные по глобусу Бехайма (Пешель, Кречмер, Уинсор, Уциелли, Маррей; см. Wagner, 1894; Vignaud, 1901), иногда просто слепо копирующие последний, основаны на ложном допущении, что Бехайм конструировал свой глобус по карте или письмам Тосканелли, и поэтому весьма проблематичны.

Если мы обратимся к письмам Тосканелли, то увидим, что главная их часть — описание Восточной Азии по книге Марко Поло, а сведения о размерах Ойкумены заимствованы у Марина Тирского и отчасти у Птоломея и Аллиако. Следовательно, ничего нового по сравнению с другими источниками они не заключают. Поэтому самое осторожное — воздержаться от использования писем Тосканелли в нашем сравнении.

На глобусе Бехайм указывает имена Марко Поло, Мандевилля, Аристотеля, Плиния, Страбона и «Сикула» — Винцента де Гове (учителя принца Филиппа, сына Людовика IX, 1194–1264 гг.). Шедель в своей записке «О земном шаре» называет древних космографов Птоломея, Страбона, Диодора Сикулуса, Плиния, а из новых — Петра Аллиако и Марко Поло. В другой записке Шедель (на чистом листе книги Донисия «О положении обитаемого мира») по поводу глобуса Бехайма упоминает в качестве его источников космографов древности — Страбона, Помпониуса Мела, Диодора Сикулуса, Геродота, Плиния Второго, Дионисия и из новых — Павла из Венеции (Марко Поло), Петра Аллиако и других «очень опытных людей короля португальского» (Ravenstein, 1908). Наконец, как мы знаем, Мюнцер в письме Жуану II перечисляет Аристотеля, Сенеку и Петра Аллиако.

Включение путешествий Мандевилля в число любимых книг Колумба и источников глобуса Бехайма не должно нас удивлять: в XV в. книга эта считалась вполне достоверным изложением путешествия, действительно сделанного Мандевиллем; первые сомнения в подлинности книги появились лишь в XIX в.

Мандевилля ценили не только за то, что он являлся источником сообщений о странах Востока, но и за то, что он принадлежал к защитникам шарообразности Земли и доказывал возможность плавания вокруг земного шара на корабле. В качестве примера Мандевилль ссылался на моряка, объехавшего землю, плывя на восток, и побывавшего в стране, которую позже, вернувшись в Европу (снова на запад), смог отождествить с Норвегией.

Наиболее полные данные для выяснения, имелись ли указанные выше книги в библиотеках Нюрнберга, дают нам каталоги библиотеки Хартманна Шеделя. Из семи книг, указанных выше как главные источники географических идей Колумба, Шедель имел у себя все, кроме путешествия Мандевилля. Эта книга, вероятно, также входила в состав его библиотеки, но после смерти владельца как любимое увлекательное «чтиво» средних веков было кем-нибудь зачитано.

Виньо утверждает, что у Шеделя не было книги Аллиако (Vignaud, 1911). Действительно, ее нет в основном каталоге, но мы находим ее в списке книг, которые Шедель в 1500 г. просил Кобергера купить при поездке во Франкфурт. В этом списке (Stauber, 1908) значится «Картина Мира».

Мюнцер владел гораздо меньшей библиотекой, но все же в нее входили из перечисленных семи книг сочинения Энеа Сильвио, Птоломея, Аристотеля и Сенеки.

Состав этих библиотек, которыми во время своего трехлетнего пребывания в Нюрнберге конечно пользовался и Бехайм, подтверждает, что нюрнбергские гуманисты восприняли из классических географических книг те же идеи, что и Колумб, и их представления об устройстве земного шара были такими же, как и у него. Не удивительно, что они прибегали к одной и той же аргументации, что и Колумб!

Следует еще остановиться на дате письма Мюнцера. Некоторые историки начинают подвергать ее сомнению. Но можно считать безусловным, что письмо, в котором рекомендуют Бехайма, не могло быть написано до приезда последнего в Нюрнберг, т. е. до конца 1490 г. Для даты, раньше которой письмо не может быть написано, имеются также данные в самом письме: Мюнцер пишет Жуану II, что тот сделал в Африке данниками «приморские народы вплоть до тропика Козерога» и т. д. А это можно было написать только после экспедиции Диогу Кана, который в 1485 г. дошел до тропиков Козерога.

В 1488 г. в Португалию вернулся Бартоломео Диаш, обогнувший мыс Доброй Надежды. Но и тогда еще могло появиться такое письмо, так как южное окончание Африки не было еще освоено. И, конечно, письмо не могло быть написано в 1494 г., когда сам Мюнцер ездил к королю Жуану II. В 1495 г. Жуан умер, поэтому последним возможным сроком для письма надо считать вторую половину 1493 г. — отъезд Бехайма в Португалию. Предполагают, что он и увез это письмо.

Единственно верное предположение о причине появления письма Мюнцера высказал И. Фишер в статье, написанной по другому поводу (о поездке Николая Поппеля в Россию — о чем см. ниже) и затерянной в провинциальном духовном издании (Fisher, 1915). Фишер обращает внимание на то, что в 1493 г. Максимилиан враждовал с испанским двором и «искал по возможности лишить испанцев плодов западной поездки Колумба». Фишер ограничивается одной фразой и к развитию мысли, заключенной в ней, позже не возвращается.

Это замечание географа, глубокого знатока средневековья, заставляет нас обратить внимание на политическое положение Римской империи в 1493 г.

В то время во главе ее стоял Максимилиан I. Правда, тогда еще он являлся только королем римским, но фактически занимался делами всей империи. Его отец, император Фридрих III, был тяжело болен (умер 19 августа 1493 г.).

О Максимилиане I написано очень много, но его характеристики весьма противоречивы. Одни считают Максимилиана мудрым политиком, другие — политическим фантастом и дилетантом. Для одних он типичный властитель Ренессанса, эгоистичный, жаждущий захватить чужие земли, для других — национальный герой, собиратель немецкой земли (Kaser, 1905 и др.).

Максимилиан I поощрял искусства, особенно живопись, благоволил к гуманистам и сам написал ряд книг. Сохранилось больше десятка его портретов, написанных крупными художниками: Рубенсом, Штригелем, Предисом, Дюрером, Лукой Лейденским и др. Особенно интересны портреты и гравюры Дюрера. Одна из них воспроизведена в этой книге. С гравюры на нас смотрит умный и жестокий, очень хитрый, вероятно, вероломный человек. Эта гравюра лучше, чем любая подробная характеристика, дает нам представление о крупнейшем из властителей Европы начала Возрождения.

В течение почти всей жизни Максимилиан проводил в своей политической деятельности идею создания крепкой империи Габсбургов. С одной стороны, он вел борьбу за укрепление централизованного государства против слишком мощных имперских князей и имперских городов, которые то и дело сговаривались с внешними врагами, с другой стороны, его занимала борьба с последними и особенно с Францией и Турцией. Кроме войн против этих главных противников, Максимилиан стремился путем переговоров, династических браков и взаимных уступок обеспечить себе союзников. Этим диктуются и его отношения с Испанией. Уже в 1488 г. велись переговоры о возможности брака Максимилиана с инфантой Исабеллой и брака его сына Филиппа с одной из младших инфант. Вскоре, однако, эти планы были оставлены, отчасти из-за несогласия Испании, отчасти в связи со сложным положением с бургундским наследством и Бретанью.

В 1477 г. Максимилиан браком с Марией Бургундской приобрел большое влияние в этом пограничном с Францией герцогстве. После смерти Марии он защищал права своего сына Филиппа как наследника бургундских владений. Одновременно он стремился заключить союз с Бретанью и заметно преуспел в этом. После весьма тайных переговоров (которые велись еще с 1489 г.) Анна, герцогиня бретанская, отвергнув предложения Англии, Франции и Испании и желая обеспечить независимость Бретани от территориальных домогательств этих трех крупных держав, в конце декабря 1490 г. вышла замуж за Максимилиана. Последний был занят в это время на востоке войной за венгерское наследство и брак был совершен per procuram — заочно, представителем короля маршалом Вольфгангом фон Польхаим. Одновременно Максимилиан устроил брак своей дочери Маргареты с французским королем Карлом VIII; невеста уехала во Францию. Однако эти два брака и сложные дипломатические переговоры все же закончились войной — французские войска в 1491 г. вступили в Бретань и Бургундию.

Война с Римской империей продолжалась больше двух лет. Карл VIII отказался от брака с Маргаретой и принудил Анну Бретанскую аннулировать свой брак с Максимилианом, а затем выйти замуж за него самого. Эта двойная матримониальная неудача сопровождалась для Максимилиана и политическим крахом: его два постоянных союзника в борьбе против Франции уклонились в этот раз от военных действий — Англию французы соблазнили золотом, а Испании Карл VIII обещал герцогство Руссильон (на юге Франции) и Серданью (в Пиренеях), которые испанцы считали своими. Военные действия сложились неудачно для Максимилиана, и ему пришлось заключить 23 мая 1493 г. невыгодный мир с Францией. Но все же ему удалось обеспечить возвращение Маргареты в Вену и возврат земель, которые в качестве ее приданого были обещаны Франции.

Естественно, что в середине 1493 г. отношения Римской империи и Испании носили далеко не дружественный характер. Уже не могло быть и речи о династических браках с испанскими принцами и принцессами. Максимилиан думал об обеспечении безопасности восточной границы и намеревался предложить принцессу Маргарету в жены королю Владиславу Венгерскому. Он хотел таким образом связать Венгрию союзом с империей Габсбургов. Эрцгерцог Филипп должен был жениться на одной из баварских принцесс и укрепить власть императора внутри империи. Наконец, Максимилиан сам затеял новое сватовство: он решил жениться на дочери герцога Миланского Бианке Марии Сфорца. Этот брак приносил ему не только деньги — с его заключением росло влияние Максимилиана I.на Северную Италию. Бракосочетание состоялось в 1493 г.

В этой ситуации, занятый целой серией сложных политических планов, Максимилиан счел полезным несколько отомстить Испании как за ее отказ от династических браков, так и за измену в войне с Францией.

Письмо Мюнцера и являлось пробным шаром Максимилиана I: не удастся ли втравить Португалию в ссору с Испанией? О переговорах в Барселоне Максимилиан I, вероятно, знал, как и о публичном заявлении Жуана II, который, принимая Колумба 9 марта 1493 г., объявил, что земли, открытые Колумбом на западе, должны принадлежать Португалии, а не Кастилии («Путешествия Хр. Колумба», 1952). Агенты, которых римский император имел при всех дворах Европы, конечно, быстро доносили ему о таких важных событиях.

Не следует поэтому относить замысел письма Мюнцера к 1491 г., когда Максимилиан находился в Нюрнберге и мог видеть Бехайма и Мюнцера. В 1491 г. ситуация была совсем другая и снаряжение экспедиции на запад не представляло такой опасности для Испании. В 1493 г. положение изменилось: не компрометируя себя открытым предложением решительной акции против Кастилии, Максимилиан хотел через посредство Мюнцера нащупать путь для такой авантюры. Это поручение совсем не требовало личной встречи с автором письма: Максимилиан мог написать обо всем Мюнцеру или, что вероятнее, передать через кого-либо последнему приказ на словах.

В качестве реального автора письма был избран Мюнцер — признанный всеми географ, который мог обосновать научную сторону вопроса, а Мартин Бехайм указывался как человек, лично известный обоим повелителям и вместе с тем связанный с их государствами: он был патрицием имперского города Нюрнберга и португальским рыцарем — он казался приемлемым для обеих сторон.

Объяснение, которое я предлагаю, вряд ли понравится исследователям, пытавшимся преувеличить роль Мартина Бехайма и Иеронима Мюнцера в деле создания письма от 14 июля 1493 г.

В этом отношении в течение последнего столетия очень много постарались немецкие историки: под их пером эти два нюрнбержца приобрели облик национальных героев, участников великих открытий, соперников Колумба и Магеллана. Письмо Мюнцера они хотели превратить в важнейший этап в истории открытий Америки. Между тем это только мелкий эпизод, пробный шар в сложной политике Максимилиана I, а Мюнцер и Бехайм — лишь пешки в борьбе за величие Римской империи.

Мы не знаем, что ответил Жуан II на это письмо и ответил ли вообще. По-видимому, Бехайм доставил ему письмо в конце 1493 г. Но Жуан II не поручил Бехайму подготовку экспедиции за океан, а послал его с дипломатической миссией во Фландрию. В конце 1494 г. Мюнцер был у Жуана II, долго беседовал с ним, но в дневнике своего путешествия ничего не записал об отношении короля к его письму 1493 г. И вообще ничего не записал о планах Португалии по организации экспедиции через Атлантический океан, хотя разговор об этом несомненно имел место, так как их беседы об исследовании африканского побережья были очень подробные.

В начале апреля 1495 г. Мюнцер побывал в Вормсе, где Максимилиан I открыл большой имперский рейхстаг. Однако в дневнике Мюнцера нет записей о возможном разговоре с императором относительно реакции Жуана II на письмо от 14 июля 1493 г.

Судя по ходу событий, реакция эта должна была быть отрицательной. Тотчас после возвращения Колумба Португалия, по-видимому, начала готовиться к военной экспедиции для захвата новооткрытых земель. Жуан II хотел во что бы то ни стало успеть вырвать их из рук Испании. Но по мере переговоров в Барселоне о разделе мира его настроение менялось. Уже в 1493 г. (в мае и июне) папскими буллами был проведен раздел мира — демаркационная линия пролегла в ста лигах к западу от островов Азорских и Зеленого Мыса. Правда, в дальнейших переговорах Португалия удалось добиться значительных уступок со стороны Испании.

7 июня 1494 г. был заключен договор в Тордесильясе. Португалии предоставлялась свобода плавания и захвата новых земель вплоть до демаркационной линии в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса. По-видимому, открытые Колумбом острова в то время не представлялись особенно богатыми и привлекательными, Португалия больше интересовалась обеспечением свободы плавания в Индию вокруг Африки. Плавания эти нередко сопровождались отклонением судов к западу от прямого курса. Подобные отклонения вызывались необходимостью уйти от встречного ветра — южного пассата [8]. И вот Португалии хотелось обеспечить право на эти отклонения — и притом весьма значительные.

Жуан II, очевидно, решил не вступать в конфликт с Испанией и папой из-за сомнительных заокеанских островов, а продолжать традиционные португальские плавания для освоения пути в Индию вокруг Африки — пути более надежного и уже более чем на половину пройденного португальскими судами. Началась подготовка решающей экспедиции Васка да Гама. Поэтому Жуан II и не поддался на предложение Максимилиана I, которое могло его еще соблазнить ранее, весной 1493 г. (в промежуток времени от разговора с Колумбом 9 марта до появления папских булл в мае-июне того же года).

Самому Максимилиану I эта экспедиция вскоре также стала ненужной. В 1494 г. он снова начал переговоры с Испанией, которые увенчались полным успехом. В 1496 г. состоялась свадьба наследницы испанского трона Хуанны (прозванной позже Безумной) и сына Максимилиана Филиппа, в это время уже герцога Бургундского и повелителя Нидерланд.

В 1497 г. осуществилась одновременно задуманная свадьба дочери Максимилиана Маргареты (неудачной невесты французского короля) и принца Хуана Испанского. Римский император этой двойной связью закрепил за Габсбургами права на испанский престол и обеспечил им, сам того не зная, власть над величайшей мировой империей, господствовавшей в Западной Европе и Америке в течение почти двух веков (Kaser, 1905).

На фоне этих событий письмо Мюнцера — только былинка в сложной политической игре императора Максимилиана I, связанная с кратким моментом охлаждения в отношениях двух государств: Испании и Римской империи.

Дальнейшая судьба письма Мюнцера

Любопытно проследить дальнейшую судьбу письма Мюнцера. Нам известны две публикации письма в начале XVI в. на португальском языке. О. Гартиг, подробно описавший экземпляр включающего это письмо издания, хранящегося в Мюнхене (Hartig, 1908), установил, что эта книжка, хотя и содержит неполные выходные данные (нет года и от фамилии издателя сохранились только две буквы), но можно установить, что она издана в Лиссабоне в начале XVI в.: издатель Герман де Кампос, судя по сохранившимся другим изданиям, начал выпускать книги в начале века. Гартиг считает возможным утверждать, что, исходя из характера набора и печати, эта книжка — небрежная перепечатка более раннего издания.

Книга содержит три произведения на португальском языке с двумя отдельными титульными листами:

1) «Руководство к астролябии и квадранту, чтобы определять склонение и место солнца на каждый день, а также чтоб определять звезду Севера [Полярную]».

2) «Трактат о сфере мира, переведенный с латинского на [португальский] язык вместе с письмом, которое написал великий немецкий доктор королю Португалии дону Жуану (Johani) Второму».

Руководство и трактат имеют отдельные титульные листы и отдельные сигнатуры.

Письмо Мюнцера сразу начинается с преамбулы, написанной переводчиком (приведена у нас в начале письма).

Что касается трактата о сфере мира, то Гартигу нетрудно было выяснить, что это перепечатка широко известного краткого руководства по космографии, составленного математиком Джоном Холивудом, известным в науке под псевдонимом Иоанн де Сакробоеко. Он умер в Париже в 1256 г. Первое печатное издание трактата было опубликовано в 1472 г. в Ферраре. До конца XVI в. вышло в свет до 60 печатных изданий этой книги на разных языках. Гартиг считает, что мюнхенский экземпляр ближе всего подходит к венецианскому изданию «Sphera mundi» 1483 г.; из последнего заимствованы иллюстрации.

Экземпляр, хранящийся в Эворе, не был описан так тщательно. Судя по краткому сообщению Харриссе, Гар-тиг пришел к выводу, что хотя в общем состав книги тот же (включены все три произведения), но это другое издание, с несколько другим текстом, пагинацией и титульным листом; начинается оно с трактата о сфере. В книге не указано ни место издания, ни фамилия издателя. Судя по рукописной надписи на книге, издание выпустил Герман Галхард в начале XVI в.

Казалось очень странным, что письмо Мюнцера было присоединено к двум вполне практическим руководствам по навигации и притом повторено в двух изданиях. Но дальнейшие исследования вскрыли очень интересные обстоятельства. Много нового дали изучение эворского и мюнхенского изданий и углубленное исследование истории португальского мореплавания в XV и XVI вв. португальским историком Ж. Бенсауде и немецкими гидрографами Е. Циннером и Г. Вагнером (Bensaude, 1912; Zinner, 1934; Wagner, 1918).

При сопоставлении двух изданий выяснилось, что, в то время как «Сфера мира» и письмо Мюнцера в двух этих изданиях не имеют больших различий, «Руководство к астролябии» в эворском издании значительно изменено. В мюнхенском издании оно представляет очень элементарную инструкцию по определению высоты солнца и Полярной звезды. В эворском экземпляре инструкция эта гораздо сложнее. Очень существенно, что в первом издании в таблице широт приведено только 60 широт, относящихся к западному побережью Южной Европы и Северной Африки— вплоть до экватора (до острова Сан-Томе), а в эворском широты указаны для 190 пунктов: включены весь западный и восточный берега Африки и Южная Азия вплоть до Молукского полуострова.

Бенсауде сопоставил эти факты с декретом португальского короля Мануэла I от 13 ноября 1504 г., которым запрещалось указывать на морских картах данные о плаваниях португальских кораблей к югу от островов Сан-Томе и Принсипе. В результате можно было заключить: мюнхенское издание выпущено в свет после 1504 г. Что касается эворского, более позднего издания, то его появление лимитируется, с одной стороны, тем, что издатель Герман Галхард начал выпускать книги в 1509 г., а с другой — тем, что в 1521 г. «Руководство к астролябии» было перепечатано Валентином Фернандесом в его книге «Repertorio dos tempos».

На основании изучения португальской литературы по мореплаванию Бенсауде пришел к интересному выводу. По его мнению, «Руководство» составлено Тайным советом математиков и представляет выполнение той задачи, которую в 1484 г. поставил перед Бехаймом и двумя придворными врачами Жуан II: выработать методы определения высоты солнца в открытом море. К этому сочинению было присоединено элементарное руководство Сакробоско по космографии (Bensaude, 1912). Бенсауде предполагает, что первое издание этой книги могло быть осуществлено еще при жизни Жуана II и что ранее мюнхенского издания могло выйти в свет еще несколько тиражей.

Бенсауде основывает свою догадку па том, что в преамбуле к письму сказано о переводчике: «проповедник сказанного сеньора короля». Если бы «Руководство» издали после смерти Жуана II, то было бы сказано «покойного короля».

Тито де Норонья, установивший список всех 47 книг, выпущенных с 1509 по 1560 г. Германом Галхардом, обнаружил, что в 1525 г. у него было опубликовано «письмо, которое Иероним Монтарио, немец, написал из Норумбер-га королю дону Жуану II» (Bensaude, 1912). Возможно, под этим названием обозначено новое издание тех же двух руководств, а не одного только письма Мюнцера.

В XVI в. упомянутая выше книга Фернандеса "Reper-torio dos tempos" издавалась много раз. Бенсауде удалось проверить, что в изданиях 1521, 1528, 1552, 1563 и 1570 гг. повторен текст «Руководства к астролябии» эворского издания, но таблицы наблюдений перепечатаны более короткие, с мюнхенского варианта [9]. Существуют еще шесть изданий сборника Фернандеса, выпущенных с 1518 по 1574 г., но их Бенсауде не удалось видеть. Кроме «Руководства к астролябии», книга содержала руководство к навигации при помощи квадранта и навигационные таблицы из «Постоянного альманаха» Закуто (первое печатное издание — в 1496 г.), которым португальские мореплаватели пользовались в XV в.

«Трактат о сфере» Сакробоско в XVI в. печатался уже отдельно, но в 1537 г. известный португальский навигатор Педро Нунес, издавая во второй раз трактат Сакробоско, присоединил к нему первую книгу географии Птоломея. Дальнейшие исследования истории португальской навигации позволили установить еще более значительную роль, которую играло интересующее нас «Руководство к астролябии» в развитии мореплавания XV в. Фонтура да Коста пришел к выводу, что это руководство в рукописном виде применялось португальскими мореплавателями как основное в последней четверти XV в. Он относит составление руководства к 1483–1484 г., ко времени создания Совета математиков.

Это подтверждается приведенным мною сообщением Барруша: комиссия Совета математиков выполнила эту работу и составила таблицы для мореплавания.

Все перечисленные издания крайне редкие — они сохранились в единичных экземплярах. Вероятно, последнее надо объяснять той тайной, которой португальское правительство окружало в XV и в начале XVI в. свои морские плавания и применявшиеся для них навигационные инструменты, таблицы и карты.

С другой стороны, такие книжки, как навигационные таблицы, употреблявшиеся непрерывно и притом в неблагоприятной для сохранности книг обстановке, должны были служить очень короткое время. Поэтому весьма возможно, что список изданий «Руководства к астролябии» следует увеличить за счет нескольких, бесследно утерянных. Для нас в особенности были бы интересны издания (если они существовали) последних пяти — шести лет XV в. и первого пятилетия XVI в.

Большое количество изданий «Руководства к астролябии» подтверждает предположение Бенсауде, что эта инструкция была выработана Советом математиков. Действительно, она широко употреблялась португальскими мореплавателями вплоть до второй половины XVI в., и, очевидно, занимала первое место среди подобных изданий (Bensaude, 1912). Немецкий исследователь Вагнер, разбирая это предложение Бенсауде, приходит к противоположному выводу. По его мнению, книга (первые издания) состоит из частей, различных по времени, и нельзя приписывать ее составление Совету математиков (Wagner, 1918). Я уже говорил, что трактат Сакробоско мог быть присоединен к «Руководству» как содержащий необходимые для мореплавателя сведения по астрономии. Эти два сочинения вместе составляли очень удобную справочную книжку для малоискушенных навигаторов.

Гораздо загадочнее вопрос: почему было присоединено письмо Мюнцера? Бенсауде считает, что оно включено в первое издание, осуществленное еще при жизни Жуана II: письмо содержало хвалебную характеристику короля и поэтому являлось как бы введением к «Руководству к астролябии».

Заметим, однако, что письмо помещено в начале трактата о сфере, а не в начале книги. Король Жуан II умер 25 октября 1495 г. По-видимому, он был отравлен своими родственниками. Следовательно, такое хвалебное письмо не могло бы появиться впервые при короле Мануэле.

В связи с судьбой письма было бы очень важно выяснить, что делал Мартин Бехайм после смерти Жуана II, который ему покровительствовал. К сожалению, мы совсем не знаем, чем он занимался в последнее десятилетие своей жизни.

Есть только предположения некоторых историков, что, вернувшись в 1494 г. из своей неудачной дипломатической поездки во Фландрию, Бехайм впал в немилость при дворе и жил до 1506 г., вплоть до трагичной поездки в зачумленный Лиссабон, у своего тестя на острове Фаял. Впрочем, все это весьма проблематично, так же как и неудача поездки 1494 г. С такой же вероятностью можно предполагать, что Бехайм и в 1495–1506 гг. был связан с работами Совета математиков Однако несомненно, что его познания в навигации действительно оценил Жуан II, и письмо Мюнцера, в котором Бехайм был рекомендован как представитель Максимилиана I, послужило вновь к укреплению его позиции в Лиссабоне. (Жуан II относился с большим вниманием к Максимилиану I и стремился поддерживать с ним добрые отношения.)

Мы можем предполагать, что появление в справочной книге по навигации, составленной Советом математиков, такого инородного тела, как письмо Мюнцера, обусловлено главным образом хлопотами Бехайма. Ведь кроме безудержных похвал по адресу Жуана II, письмо содержало и сведения о высоком доверии, оказанном Максимилианом I Бехайму. Вероятно, это свидетельство шло на пользу дальнейшей карьере Бехайма. и он добился помещения письма Мюнцера в составленном Советом математиков руководстве. Появилось ли это издание впервые при жизни Жуана II или после его смерти — можно только гадать: предположения Бенсуаде, конечно, весьма шатки.

Во всяком случае, свидетельство о выдающемся значении Бехайма было тесно соединено с апологией Жуана II. Поэтому оно (по инерции) появлялось в печати и после смерти Бехайма — до тех пор, пока не распался сам сборник после исключения из него трактата Сакробоско, вместе с механически присоединенным к нему письмом.

Эти издания сделались библиографической редкостью и больше трехсот лет о письме Мюнцера никто не вспоминал. Сведения о нем сохранились только в португальских библиографических работах. Так, например, в своей «Bibliotheca Luzitana» В. Машадо в конце XVIII в. дал краткую справку о работах проповедника XV в. Алваро да Торре, переведшего или написавшего трактат о сотворении мира. В этой справке, в частности, отмечалось, что последний перевел письмо «Иеронимо Монтано, немецкого доктора, написанное 14 июля 1493 г. королю Жуану II». «В письме говорится о новом открытии великого Катая; оно напечатано вместе с трактатом о сотворении мира» (Machado, 1786). Возможно, что под этим последним названием подразумевается все тот же «Трактат о сфере» Сакробоско.

Кунстманн, впервые познакомивший в 1855 г. ученый мир с биографией Мюнцера и подробно изложивший дневник его путешествия 1494–1495 гг., отказался признать в этом Монтано своего героя: Кунстманн считал невероятным, что в 1493 г. Мюнцер мог писать об открытии Катая, в то время как португальские корабли только в 1516 г. достигли Индокитая (Kunstmann, 1854). Поэтому он считал, что Монтано — это другое лицо.

Более проницательным оказался Шмеллер, который в 1847 г. в работе о Валентине Фернандесе отметил письмо Монетария (найдя это указание у Рибейры дос Сантос) и отожествил автора письма с Иеронимом Мюнцером из Нюрнберга, оставившим описание путешествия 1494 г. в Португалию.

Но настоящее второе открытие португальского перевода письма Мюнцера произошло в 1865 г., когда его неточно воспроизвели с эворского экземпляра в эворском журнале «Южный листок». Затем письмо напечатал и прокомментировал историк Азорских островов Е. до Канто, а А. Ф. Томас в 1878 г. выпустил в отдельном издании небольшое количество экземпляров.

После этого в связи с исследованиями, приуроченными к 400-летию открытия Америки, на письмо Мюнцера обратили внимание ученые разных стран. Текст письма еще раз издал Е. Канто; Харриссе опубликовал письмо с английским переводом в своем монументальном исследовании истории открытия Америки (Harrisse, 1892); вскоре в Италии появился текст с итальянским переводом. В XX в. интерес к письму не уменьшался: Равенстейн в монографии о Мартине Бехайме поместил английский перевод (Raven-stein, 1908), Канто выпустил частное факсимильное издание, Виньо в своей атаке на Колумба использовал письмо Мюнцера, чтобы обосновать приоритет Бехайма в идейной подготовке открытия Америки (Vignaud, 1911). Возвращались к письму и португальцы.

Важнейшим этапом в истории письма явилось открытие в Мюнхенской государственной (ранее королевской) библиотеке более раннего издания «Руководства» и «Трактата» вместе с письмом Мюнцера. Текст письма отличался от эворского экземпляра только орфографией (вообще неустойчивой в этих изданиях). По этому тексту был опубликован португальский перевод и сделанный с него немецкий (Grauert, 1908); а Гартиг в отдельной статье дал точное и детальное описание мюнхенского экземпляра всей книги (Hartig, 1908). В том же году была опубликовала и другая, не менее важная находка: составляя описание библиотеки Хартманна Шеделя, Штаубер нашел в одной из инкунабул листок с копией латинского оригинала письма Мюнцера, переписанный Шеделем. К сожалению, копия содержит только первую половину письма (Stauber, 1908),

Эти находки повлекли за собой сравнительное изучение обоих изданий сборника (о которых я писал выше) и вспышку нового внимания к письму Мюнцера. Бенсауде вновь воспроизвел его на португальском языке (Bensaude, 1912). Он же руководил двумя факсимильными изданиями всего сборника (копия мюнхенского экземпляра), вышедшими в свет с предисловиями на французском и немецком языках.

На русском языке письмо Мюнцера было впервые опубликовано мною в 1961 г. (Обручев, 1961).

Русское поселение на Шпицбергене в XV в.

Внимательно разберем теперь фразу из оисьма Мюнцера, в которой он говорит о московитах, живущих на Груланде:

«Тебя уже восхваляют, как великого государя, немцы, итальянцы, руссы (rutanos), поляки (apolonios), скифы и те, которые живут под суровой (seca) звездой арктического полюса, так же как [восхваляют] и великого герцога (duque) Московии, ибо немного лет тому назад под суровостью сказанной звезды недавно открыт (novamente sabida) большой остров Груланда, берег которого тянется на 300 легуа и на котором находится величайшее поселение людей под сказанным господством сказанного сеньора герцога».

Предлагаемый нами перевод этой фразы сделан с португальского перевода (который только и имеется в нашем распоряжении, так как латинский оригинал этой части письма до нас не дошел). Он требует некоторых объяснений.

Слово principe мы переводим как «государь», следуя А. М. Малеину в его переводе путешествия Герберштейна (1908). Слово rutanos можно перевести как «руссы», опираясь на сообщение Герберштейна: «называемые на их народном языке руссами, а по-латыни рутенами» (Гербер-штейн, 1908). Наиболее труден перевод слова apolonios: во всех переводах письма Мюнцера (английских, немецких, французских) слово это переведено как «поляки». В. Шишмарев, чей перевод этой фразы помещен в статье П. А. Фрумкина (1957), соединяет это слово со следующим и дает такое толкование: «аполлоновы скифы (?), те, что живут под суровой звездой арктического полюса» (вопросительный знак в оригинале).

Предлагаемый В. Шишмаревым перевод не кажется мне удачным. Конечно, не имея подлинного португальского текста или его факсимиле, нельзя категорически утверждать, что запятая, поставленная после apolonios, есть и в оригинале, однако отнесение этого народа вместе со следующим «scithos» к тем, что живут под суровой звездой арктического полюса, явно неправильно: в португальском тексте сказано: е os que («и те, которые»). Название «аполлоновы скифы» мы не находим у Геродота; известен, правда, древний город Apolonia на западном берегу Черного моря, в северо-восточной Фракии (современный Созопол) приблизительно в 300 км к югу от Дуная. Эта область не входила в Скифию, так как по Геродоту «старая Скифия» начиналась к северу от Дуная (Ельницкий, 1961).

Существует еще легенда о том, что Аполлон побывал у гиперборейцев и перенес оттуда в Грецию науки, поэзию и музыку. Об этом в конце XVIII в. В. Капнист написал специальную работу, в которой доказывал, что гиперборе-ане живут за Уралом и там — родина Аполлона. По Страбону же, гиперборегне — одна из трех групп скифов (кроме них— аримаспы и сарматы).

Но это очень недостаточное основание, чтобы вводить в наш текст «аполлоновы скифы». Поэтому пока лучше придерживаться традиционного перевода «поляки», считая, что буква а — описка португальского текста. На картах XV в., и в частности на карте Мюнцера, Польша пишется «Polonia».

Для слова «скифы» в этом тексте можно принять объяснения, которые дает Павел Иовий Новокомский в книге о московском посольстве. В ней упоминаются «скифы, ныне именуемые татарами».

Обозначение «народы, живущие под Полярной звездой» применялось в XIV–XV вв. к странам, лежащим к северо-востоку от Скандинавии.

Вызывает удивление указанная Мюнцером большая длина побережья острова Груланда: 300 легуа или лиг. Лига имела различную длину в различное время и в различных странах. По Морисону, испанская и португальская лига в XVI в. равнялась 5926 м. Фонтоура да Коста выяснил, что в 1480 г. португальская лига имела длину в 5920 м. Поэтому можно считать, что длина побережья Шпицбергена (исходя из указаний Мюнцера) около 1800 км. Эта величина для самого большого острова архипелага Шпицберген, длина которого по меридиану около 400 км, кажется чрезмерной, но если обратить внимание, что Мюнцер говорит о длине береговой линии, то с учетом большого количества фьордов цифра эта оказывается близкой к действительности.

Хенниг, пытаясь объяснить, почему Мюнцер отнес остров Груланд к владениям московского герцога, приводит предположение, что он спутал эскимосов с карелами, подданными Московии (Hennig, 1956). Такую же ошибку совершил и историк Харриссе (Harrisse, 1892). Но это объяснение чересчур искусственно. Во-первых, в XV в. эскимосов не знали; во-вторых, скрелинги, которых норманны встретили в XII–XIII вв. в северной части Гренландии, были основательно забыты к этому времени.

Что касается карелов, то их земли помещались на картах XV–XVI вв. обычно восточнее, на Кольском полуострове или в Финляндии, а в северо-западной части Скандинавии указывались лаппы (лапландцы — Лапландия в разных написаниях), «Дикая Лапландия» («Дикая Лопь» в Новгородской летописи) и ее искажение — Пилаппенланд. Правда, на второй карте К. Клавуса на Гренландии написано: «Карелы неверные» (Kareli infideles), но вряд ли этот единичный факт может послужить причиной смешения владений Ивана III с землей эскимосов. Тут же Хен-ниг делает крупнейшую ошибку, утверждая, что Мюнцер считал Гренландию полуостровом (на который переселились карелы — эскимосы), в то время как в письме Мюнцера ясно указан остров. Все это убеждает нас в шаткости гипотезы Хеннига.

Главное, что нас интересует в письме Мюнцера, — название острова, где находится поселение московитов, — Груланда. Как мы видели, зарубежные комментаторы неизменно относят письмо Мюнцера к Гренландии и притом весьма точно определяют, что это — первое сообщение об экспедиции 1476 г. Такое утверждение не имеет под собой никакого серьезного основания. Никаких сведений об экспедиции 1476 г., кроме того, что она дошла до Гренландии, нет. Отсутствуют и какие-либо точные данные о ее составе. Спорно, что Пининг и Потхорст принимали участие именно в этой экспедиции; участие лоцмана Сколвуса также весьма сомнительно. Нет никаких данных о каком-либо поселении на берегах Гренландии, о котором сообщили участники экспедиции.

Таким образом, отнесение вполне точного и реального сообщения Мюнцера к сомнительной экспедиции 1476 г. является более чем странным. И особенно странно, что на этом настаивают несколько историков (Ravenstein, 1908; Holland, 1956; Henning, 1956).

Нам остается доказать, что название «Груланда» относится не к Гренландии, а к Шпицбергену.

К сожалению, документально мы не можем установить, как называли в XV в. русские поморы Шпицберген — письменные свидетельства этого отсутствуют. Но есть традиция, которая устанавливается документами XVIII и XIX вв.: русские всегда называли Шпицберген Груланд или Грумант. М. И. Белов (1956) обнаружил в архивах несколько документов начала XVIII в. не только с этими названиями, но также и с другими вариантами: Грундан, Грунт, Грунт Ландия, Грунтланд, Груландская земля. У Н. Н. Зубова указывается еще Грунланд (1954). Ставницер (1948) приводит донесение помора Амоса Корнилова 1747 г. о промыслах на Шпицбергене, который он называет Груландия, Грунланд, Груланд. Еще в 1871 г. Антон Старостин, последний помор, плававший на Шпицберген в XIX в., в заявлении на имя императора Александра II о предоставлении в его распоряжение одного из островов Шпицбергена, писал о Груманте и Грумантских островах как синониме Шпицбергена. Ставницер указывает еще вариант: Грунант.

Мы можем смело утверждать, что и в предшествующие столетия русские поморы называли Шпицберген этим же именем. Несомненно, зная от норвежцев, с которыми они встречались во время плаваний, о Гренландии, они отнесли это название, несколько Исказив его, к известному им уже давно Шпицбергенскому архипелагу. Промышленники, плававшие на Шпицберген для зимовок и добычи морского зверя, оленей, песцов, белых медведей и лисиц, называли себя в XVIII–XIX вв. груманланами.

Но название Гренландии и в западноевропейских картах и в литературе вплоть до XIX в. присваивалось нередко Шпицбергену наравне с его собственным названием.

Голландцы, первые из европейцев побывавшие в 1956 г. во главе с Баренцем на Шпицбергене, предполагали, что они вновь открыли Гренландию. Хотя они на карте 1598 г. дали открытой ими стране название «Новая страна», на титульном листе книги Де-Фера, опубликованной в том же году, о ней говорится как о стране, «которую они считают Гренландией и в которой никто никогда не бывал». В тексте также пишется, что новооткрытую страну они считают Гренландией (Де-Фер, 1936).

В 1919 г. в Гааге была выпущена книга Ф. Видера (Wieder, 1919), в которой дан обзор картографии Шпицбергена с 1596 по 1829 г. с копиями важнейших карт. На ряде карт мы видим на Шпицбергене надпись «Гренландия» в нескольких различных транскрипциях. Приведем фамилии авторов и год издания этих карт: Эдж, 1625; Фокс, 1635; Дудлей, 1646; Мейер, 1653; Селлер, 1671; Питт, 1680; Молл, 1716; Маунт и Пейдж, 1716; 1орнтон, 1716; Молл (без года, между 1727 и 1760 г.); Скоресби, 1820, а также в книге «Английский пилот» (1716 г.).

Интересно, что на карте Скоресби на Шпицбергене написано: «Восточная Гренландия».

Но этот список, составленный мною по Видеру, еще не полон. Мне удалось обнаружить в «Малом атласе» Мерка-тора и Гондта (1628 г.) надпись: GrenLant at Spitzbergen. Несомненно, что, кроме этих 14 карт при тщательных поисках, можно будет найти еще несколько с надписью «Гренландия» на Шпицбергене. Но все же большинство карт имеет правильную надпись: Шпицберген. Впервые это название появляется на карте мира Герита в 1612 г. (Wieder, 1919).

Следует отметить, что на карте 1598 г. экспедиции Баренца Шпицберген лежит у восточного конца длинной и непрерывной береговой полосы Гренландии и отделен от нее лишь небольшим промежутком. Такая рисовка сохраняется на нескольких ранних картах.

Пингель (1845) в статье, к которой мы вернемся ниже, пишет, что у китобоев и тюленебоев еще в его время Шпицберген назывался Гренландией, а настоящая Гренландия носила имя пролива Девиса (Strat-Davis).

Таким образом, со времени вторичного открытия голландцами и до середины XIX в. название «Гренландия» применялось к Шпицбергену как на картах, так и у населения Севера Европы. Полное отделение этих двух островов в сознании северян произошло только в XIX в.

Но мы можем найти свидетельство и более раннего применения названия «Гренландия» к Шпицбергену. Пингель в 1845 г. опубликовал в исторических материалах о Гренландии, издававшихся в Копенгагене, письмо датского короля Фредерика II Людвигу Мунку. Это письмо, датировано 11 марта 1576 г., настолько важно для нашей цели, что следует привести его полный перевод.

«Людвигу Мунку об одном русском, который посещает Гренландию, как следует далее (ut sequitur). Фредерик.

Известно нам стало из твоего сообщения, что прошлым летом несколько тронтгеймских бюргеров вступили в Вардё (Wardoer) в сношения с одним русским кормщиком Павлом Никичем (en Rydtske Styrremand ved Naffen Paulus Nichetz), живущем в Мальмусе (Mallues) и обыкновенно ежегодно около Варфоломеева дня плавающим в Гренландию (Gronlandt), который уведомил их, что если за его труды ему дадут некоторое вознаграждение, он, пожалуй, сообщит им данные об этой земле и проведет туда их суда. Поэтому прошу тебя узнать, какие издержки потребуются для исследования вышеназванной земли, и рядом с этим сообщить, найдутся ли в Тронтгейме бюргеры, которые бы пожелали отдать под фрахт для этого [путешествия] свои суда, как ты сообщал далее. Ибо мы всемилостивейше согласны, каковы бы ни оказались издержки при такого рода [предприятий] для исследования вышеназванной земли, принять с удовольствием их на себя и уплатить. И нам угодно поручить тебе сторговаться с вышеназванным русским кормщиком, чтобы он предоставил себя в распоряжение для такого рода предприятия, а равно условиться с несколькими бюргерами из Тронтгейма, чтобы они предоставили свои суда для этого, так, чтобы это путешествие могло состояться в текущую осень.

Фредерик. 11 марта 1576 г.»

Адресат — Людвиг Мунк, статгальтер Норвегии, был в Тронтгейме с 1574 по 1578 г. Так указано в «Северном биографическом лексиконе» 1940.

Мальмус (Mallues, Mallmis) — норвежское название русского поселения Кола.

Пингель в своих комментариях к этому письму весьма справедливо отметил, что под Гренландией, которую посещал Павел Никич, надо понимать Шпицберген, куда в древние и новые времена плавали из Архангельска русские, называвшие этот остров Грумантом. По мнению Пин-геля, письмо Фредерика II доказывает, что русские посещали Шпицберген раньше, чем его открыли голландцы. Пингель пишет, что нет сведений, была ли организована эта гренландская экспедиция 1576 г., но известно, что три года спустя король Фредерик действительно снарядил экспедицию в Гренландию, не достигшую, однако, цели из-за плавучих льдов (Pingel, 1845).

Это весьма интересное для истории освоения Севера письмо оставалось долгое время вне поля зрения историков и географов.

В 1901 г. А. М. Филиппов опубликовал русский перевод письма, снабдив его краткими комментариями, в которых повторил аргументацию Пингеля. Новым в этой публикации явилось лишь предположение Филиппова, что имя Никич соответствует русскому Никитич (Филиппов, 1901). Мы привели русский текст письма в переводе Филиппова. Прозвище Никич приведено в транскрипции И. М. Дьяконова [10].

После статьи Филиппова письмо Фредерика II не раз цитировалось в русской литературе о Севере как доказательство постоянных плаваний поморов на Шпицберген ранее 1576 г. Но зарубежные авторы до сих пор не обращают никакого внимания на это письмо.

В. В. Мавродин (1954) в книге о русских полярных плаваниях пытался доказать, что Павел Никич плавал действительно в Гренландию, а не на Шпицберген. Однако это предположение, отвергнутое уже более ста лет тому назад Пингелем, мало вероятно. Дело в том, что в письме Фредерика II указано: Никич совершает свои плавания ежегодно. Несомненно, целью его плаваний была охота, главным образом на морского зверя. На берегах Шпицбергена есть превосходные базы для охоты на оленей и песцов и на морских млекопитающих. Берега же Восточной Гренландии ограждены широкой полосой быстро дрейфующих льдов и мало доступны. В XV в. такое трудное для охоты побережье не могло ежегодно привлекать поморов из далекого Архангельска при наличии более удобного и близкого Шпицбергена.

Серьезные материалы для решения вопроса о древних поселениях русских на Шпицбергене могли бы дать археологические раскопки. К сожалению, систематические работы в этом направлении начаты скандинавскими учеными лишь в 1955 г. (Шаскольский, 1958) и пока открыты только русские поселения XVIII в.

Других достоверных сведений о плаваниях русских к берегам Шпицбергена до открытия его голландцами нам не известно.

Древняя русская рукопись, опубликованная К. С. Ба-дигиным и содержащая сообщения о плаваниях Амоса Коровинича в XIII в. в Карское и Балтийское моря, оказалась грубой фальсификацией (Мавродин, 1958).

В письме Фредерика II отмечаются два важных факта. Во-первых, за 20 лет до открытия голландцами Шпицбергена туда плавали русские, которые совершали ежегодные поездки для промысла морского зверя. Во-вторых, Шпицберген у жителей Северной Норвегии носил тогда название Гренландии. Следует отметить попутно, что один из спутников Баренца, Теунис Клаас, сообщил о находке экипажем Баренца у берегов Шпицбергена обезглавленных моржей, а также нескольких убитых китов — очевидно, результаты охоты русских (Wieder, 1919).

Есть еще одно интересное сообщение, относящееся к первой половине XVI в. Герберштейн в своей известной книге «Записки о московитских делах» пишет, что за поясом мира, т. е. Рифейскими или Гиперборейскими горами древних, находится страна Энгронеланд. Горы «покрыты постоянными снегами и льдом и перейти через них не легко, то по этой причине область Энгронеланд совершенно неизвестна» [11]. И дальше, говоря о стране Энгронеланд, автор указывает, что она находится за Печорой и Обью. Сообщение это очень странное, так как известно, что Энгронеланд — одно из широко употреблявшихся в XV и XVI вв. названий Гренландии. Здесь как будто название это применено к Новой Земле.

Но в немецком издании (1557 г.) этой книги (перевод сделан самим Герберштейном, он же написал к нему ряд дополнений) мы находим совсем другие сведения. Так, в рассказе о стране Энгронеланд Герберштейн добавляет: «Я только слышал про это от одного лица, но не видел никого, кто побывал бы в той земле» [12]. Во втором дополнении он дает совершенно другое описание положения Энгронеланд: «Энгронеланд расположена к северу против шведских и норвежских земель, но ни туда, ни оттуда не ездят через море из-за бурных ветров и льда. Над страною высятся горы, покрытые вечным льдом и снегом, так что никто не смеет переправиться через них и таким образом жители остаются отрезанными от сообщества людей. Готс-шальх Розенкрантц, сын короля Христерна (который умер при дворе цесаря Карла), бывший канцлер, говорил мне, как на нашей памяти некоторые лица отважились отправиться туда и хотя они наполовину погибли от кораблекрушения, оставшиеся все же дерзнули поехать в эту страну, но, кроме одного, погибли во льду и снеге».

Герберштейн был в Дании в 1516 г. в качестве посла к королю Кристиану II. Но, судя по тексту, он мог встретиться с Розенкрантцем и позже, при дворе Карла V, императора Римской империи, куда Кристиан II бежал вместе с некоторыми своими приближенными после свержения его Густавом Вазой в 1523 г.

B. В. Мавродин (1954) полагает, что у Герберштейна под названием «Энгронеланд» может подразумеваться как Шпицберген, так и Гренландия. Текст Герберштейна не позволяет решить этот вопрос, но следует помнить, что в XVI в. Гренландия была совсем забыта.

Точно установить время начала плавания русских к Шпицбергену мы не можем. Документальные сведения по этому вопросу относятся лишь к началу XVIII в. В упомянутой выше записке Антона Старостина говорится, что его предки плавали на Шпицберген еще до основания Соловецкого монастыря, т. е. до 1435 г. (1425 г. по М. И. Белову), но это заявление основано на преданиях.

Пришедшие в середине XVI в. к северным берегам России иностранцы увидели здесь многочисленные поселения поморов. Английский капитан Барро в 1556 г. встречал на Мурмане и вблизи Новой Земли русские промысловые суда. Барро пишет, что «русские были смелыми и хорошими мореходами и суда их шли быстрее английских». К концу XVI в. на Мурманском побережье, по иностранным данным, участвовали в морских промыслах до 7500 русских судов и свыше 30 000 русских промышленников (Ставницер, 1948).

C. Ф. Платонов (1922) сообщал, что, по преданиям, Пе-ченгский монастырь был основан игуменом Трифоном в 1533 г., а в 1562–1564 гг. сам Трифон на монастырских ладьях приходил с монахами в датскую крепость Вардегуз для продажи датчанам и норвежцам рыбы, рыбьего жира и других продуктов морского промысла. В русских писцовых книгах указывается, что в 1608 г. на мурманском береге находилось 46 становищ (Ставницер, 1948).

По другим сведениям из русских источников, в 1574 г. в Кольском посаде было 87 дворов. «И та земля лопская искони вечная наша вотчина». «Дикая Лопь» Кандалашской губы окрещена в 1526 г., когда там была поставлена русская церковь (Тихомиров, 1962).

В статье И. П. Шаскольского о возникновении Колы подчеркивается, что последняя основана не в 1264 г., как предполагали некоторые историки, а на 300 лет позже. Однако русские плавали вдоль берегов Кольского полуострова уже около 1200 г.

В 1216 г. даньщик Семен Петриловиц собирал дань с саамов Кольского полуострова (Терская волость Новгорода) — об этом свидетельствует Новгородская летопись. Вероятно, освоение Кольского побережья началось еще в середине XII в., а может быть, и гораздо раньше. Но плавания XII–XIV вв. не сопровождались заселением— русские приходили из Подвинья только на лето. Постоянные поселения русских на южном берегу Кольского полуострова возникли в XV в., а на Мурманском — с 30-х годов XVI в. (с основания Печенгского монастыря) (Шаскольский, 1962).

Все это говорит о том, что в XVI в. русские уже хорошо освоили северное побережье Кольского полуострова, имели здесь много поселений, совершали многочисленные ежегодные плавания.

Многие исследователи Севера считают, что уже в XII–XIII вв. поморы ходили на Шпицберген (Ставницер, 1948). Это предположение основано на общих соображениях о выходе русских на просторы Баренцева моря для промысла морского зверя. И хотя оно опирается на достаточно серьезные факты и может считаться весьма вероятным, все же нельзя пользоваться им, чтобы определить время появления первых русских мореплавателей на Шпицбергене с точностью хотя бы до столетия.

Безусловно одно: русские промышляли на Шпицбергене значительно раньше, чем было написано письмо Фредерика II (1576 г.), и что они называли этот архипелаг Грумант или Груланд. Поэтому свидетельство Мюнцера, что в 1493 г. Ивану III подчинялось большое поселение на острове Груланда, можно безусловно отнести к поселкам русских промышленников на Шпицбергене.

В заключение этой главы уместно остановиться на одном драматическом эпизоде, который внезапно прервал мои работы над письмом Мюнцера. Я уже занимался этой темой в течение нескольких месяцев, когда в начале весны

1958 г. увидел в очередном апрельском номере «Советской этнографии» статью И. П. Шаскольского о результатах раскопок скандинавской экспедиции 1955 г. на Шпицбергене. Археологи экспедиции обнаружили на Шпицбергене русское становище конца XVIII в. Но не это интересное сообщение привлекло в тот момент мое внимание: в сноске к первым строкам автор сообщал, что П. Фрумкин в «Летописи Севера», вышедшей в 1957 г., выдвинул гипотезу о том, «что существует письменное известие об открытии Шпицбергена за 100 лет до Баренца». Шаскольский сомневался в правильности этой гипотезы и относил сообщенный автором факт к Новой Земле (Шаскольский, 1958). Необходимо было немедленно ознакомиться со статьей Фрумкина: дата «100 лет до Баренца» слишком близка была к письму Мюнцера!

Статья П. Фрумкина — небольшая, всего пять страниц, заключала в себе все существенное: анализ письма Мюнцера, доказательства, что в нем упомянуты русские поселения на Шпицбергене, важнейшую литературу по этому вопросу.

Сначала я решил, что не стоит дальше продолжать работу: самое важное уже опубликовано. Но когда я внимательно прочитал статью, то увидел, что у меня накоплены более значительные материалы, чем изложенные в ней. Я тогда еще не знал деталей жизни Мюнцера и обстоятельств, при которых он писал письмо (что я мог выяснить только зимой 1961/62 г., когда получил некоторые книги из Германии), но зато у меня был уже собран большой материал о картах XV и XVI вв. Сведения об этих картах и влиянии письма Мюнцера на некоторые из них (об этом — в следующих главах) были очень важны. Статья же Фрумкина представляла весьма краткое сообщение и, как я мог уже судить, не свободное от некоторых ошибок. Хотя она содержала самое главное, «изюминку» проблемы, все же оставалось еще многое сделать, чтобы выяснить все далеко идущие последствия картографического порядка, а также обстоятельства лизни Мюнцера (которыми П. Фрумкин совсем не занимался) и причины написания письма.

Поэтому я решил продолжать сбор материала. В 1959 г. я доложил о результатах своих исследований в Географическом обществе СССР на «Чтениях памяти В. А. Обручева» (Обручев, 1961).

Откуда Мюнцер мог узнать о Груманте

Московия в середине XV в. была еще плохо известна жителям Западной Европы. При дворе императора Римской империи даже в середине века полагали, что князь Московский — данник короля польского и что Московия — небольшая часть Польши. Однако с начала царствования Ивана III сведения о России стали быстро проникать в Италию и Германию. С 1468 по 1493 г. Иван III послал в Италию до десяти посольств, которые имели целью отыскать для Московии архитекторов и мастеров самых различных специальностей.

Тесные сношения именно с Италией были обусловлены прежде всего династическими связями: в 1472 г. Иван III женился на Софье Палеолог, последнем отпрыске последних византийских императоров. Она воспитывалась в Италии, и с ней итальянское и греческое влияние распространилось позже на Москву. В 1491 г. в Италии побывал знаток русского Севера Дмитрий Герасимов. В начале XVI в. он вновь посетил Италию в качестве посла и стал важнейшим распространителем сведений о Северной России среди итальянских географов и картографов. В поисках нужных им специалистов русские послы обращались к представителям культурных кругов Италии. Нюрнбергские гуманисты состояли в постоянной переписке с итальянскими и могли знать многое о московитах и Московии («Очерки истории СССР», 1955; Базилевич, 1952; Гамель, 1866).

Часть русских послов, следовавших в Италию через Балтийское море, должна была проезжать через Аугсбург или Нюрнберг, и во время пребывания в последнем их мог видеть и Мюнцер. Но гораздо важнее являлись сведения, полученные им от русских послов, непосредственно приезжавших в Римскую империю.

Связи Московии с государством Габсбургов зародились в 1486 г., с поездки в Москву авантюриста и неофициального представителя императора Фридриха III Николая Поппеля, или Поплау — личности весьма красочной и замечательной. Это был хорошо образованный человек, храбрый авантюрист, искусный в рыцарских турнирах и вместе с тем блестящий оратор. Он уже рано возыме\ «охоту к перемене мест» и в 1483 г. отправился в путешествие по Западной Европе. Имея рекомендательное письмо Фридриха III, 2 февраля 1483 г. в сопровождении пяти верховых слуг Поппель двинулся на север, проехал через Германию во Фландрию. Здесь он очаровал своими речами (на латинском языке) и искусством владения копьем Максимилиана, будущего римского короля и императора, а теперь только герцога Бургундского (по браку с Марией Бургундской). Максимилиан дал Поппелю рекомендательные письма к важнейшим дворам Европы, и тот посетил Англию, Португалию, Испанию и Францию, везде представляясь ко двору королей и прельщая их своими талантами. После трехлетнего путешествия Поппель вернулся в 1486 г. в Германию и в Ульме встретился с Фридрихом III.

Поппель вел дневник своего путешествия, который заключает много очень интересных и живых фактов о быте, общественной и придворной жизни посещенных им стран и является очень ценным источником для ознакомления с Европой XV в. Позже этот дневник был напечатан.

Биографы Поппеля очень высоко оценивают его дарования. Фишер называет его: «рыцарь, оратор и гуманист и выдающийся немец». Фидлер считает, что он обладал большим знанием людей и стран, острой наблюдательностью; он интересовался обычаями стран, нравами народа и придворных, бытом и господствующими взглядами (Fischer, 1915; Fiedler, 1857).

Трехлетняя поездка не утомила Поппеля, а только пробудила у него вкус к дальним путешествиям. Он захотел посетить Польшу и Московию; последнюю, как пишет Фишер, в это время знали так же плохо, как и неоткрытую еще Америку. Этой поездке покровительствовал, по-видимому, Фридрих III, который дал Поппелю какие-то тайные поручения и рекомендательное письмо к великому князю Московскому.

Поездка 1486 г. в Москву оказалась для Поппеля очень опасной: его приняли за польского шпиона. Рекомендательное письмо Фридриха даже сверяли с почерком Поппеля — не сам ли он иаписал его. Цель самой поездки — познакомиться как частное лицо с великим государством Московским и увидеть великого князя, узнать людей и страну— казалась московитам весьма подозрительной. Такие туристы в те времена не заезжали в Московию. О какихлибо поручениях императора Поппель на допросах не сообщил.

Все же Поппелю позволили поездить по Московии, и в начале 1487 г. он вернулся в Германию

В Нюрнберге он нашел Фридриха III на очередном рейхстаге. О том, что рассказывал Поппель Фридриху III о России, мы знаем из речей, которые он произносил на приеме у Ивана III, вернувшись в Москву в 1489 г. как официальный посол Римской империи. Речи Поппеля, как и других иноземных послов, записали дьяки Посольского приказа, и они хранились в архиве последнего.

В 1851 г. многие документы из этого архива были опубликованы.

В этих весьма интересных записях на русском приказном языке конца XV в. дано резюме тех сообщений, которые от лица Фридриха III сделал Поппель. Он приехал с предложением заключить договор о «дружбе и любви и братстве и единачестве», а также с проектом династического брака, который закрепил бы союз двух государств и обеспечил бы помощь против врагов Римской империи — турок и поляков. В начале речи Поппель подчеркнул, что, вернувшись в 1487 г. в Германию, он подробно рассказал Фридриху III о Московии и восхвалял мощь великого князя и величие его государства. Приведем из этой речи несколько отрывков, особенно для нас интересных.

«…А се его речи: коли яз ехал от Великого Государя от Великого князя пред двема годы и приехал до Царя Римского в Норберг и пытал мене Царь Римский и иные княжата много о твоей милости…

…иж Царь Римский великий и иные княжата немецкая дивил'иея о таковой вельможности и мудрости твоей и о величестве земли твоей, что дръжишь, что они пръвее того не ведели, они слышали от жадного человека так много, яко от мене разумели…

Царь Великий Римский, коли яз сперва к нему приехал в Норберг и стоял перед столом на обеду, на каждый день пытал мене о твоей милости, про то ему боле поведал о твоей милости, неж другим княжатом о твоей велеможности и мудрости» [13]

Из этих отрывков ясно, что в 1487 г. в присутствии имперских князей Поппель рассказывал Фридриху III во время первого приема и несколько раз за обедом о Московии и московском князе, и никто до этого не мог сообщить столько сведений об этой стране — никакой жадный (т. е. интересующийся, жадный до знаний) человек. Таков был источник первых сведений о Московии, распространившихся в Нюрнберге.

После возвращения из своей второй московской поездки Поппель заболел и три месяца пробыл в Любеке, но в

1490 г. он перебрался в Нюрнберг, где пробыл довольно долго.

Отсюда Поппель послал в Москву своего слугу Иоганна с письмом Ивану III; слуга должен был проводить русских послов в Германию. Поппель просил великого князя послать с этим слугой подарки для Фридриха III: четырех лосей и «гулятина» (по-видимому, зырянина), который ест сырое мясо.

С 1489 г. начались уже регулярные сношения империи Габсбургов с Московией, и в 1489–1493 гг. совершались ежегодные поездки послов с обеих сторон.

Великий князь для работы в России стал в это время приглашать также и немцев. Например, в 1491 г. два немецких мастера горного дела поехали в Москву и затем на Цильму для поиска серебряной руды (Гамель, 1869).

Из дипломатических поездок 1489–1493 гг. нам важно отметить, что в 1491 г. в Нюрнберге снова могли «меть подробные сведения о Московии: в марте 1491 г. Максимилиан I, король римский, прибыл в Нюрнберг и председательствовал на собравшемся здесь рейхстаге. Весной

1491 г. он принимал в Нюрнберге русского посла дьяка Василия Кулешина. Посол оставался в Нюрнберге до июня (Гамель, 1866; Базилевич, 1952). Другие встречи русских послов с императором и королем и доклады немецких послов происходили позже не в Нюрнберге. Но очень важно, что в 1487, 1490 и 1491 гг. в течение ряда месяцев в Нюрнберге жили Поппель и Кулешин, от которых Мюнцер мог получить сведения о русском севере и Груманте. Он мог также узнать, что в 1478 г. Иван III присоединил к Московскому государству все земли Великого Новгорода, в том числе и весь север. Поэтому в своем письме Жуану II Мюнцер совершенно правильно писал, что поселение московитов на Груланде находится под властью «герцога Московии». В представлении Мюнцера вся Московия принадлежала Ивану III, что было в 1493 г. уже фактически верно.

Таким образом, мы не можем сомневаться, что Мюнцер мог получить от Поппеля и московских послов много сведений о Севере России, и как человек, живо интересующийся географией, расспрашивал их об открытиях новых земель. Заселение Груманта являлось выдающимся событием, и Мюнцер мог упомянуть о нем в письме Жуану II, как о ярком и поучительном примере географических открытий.

Отражение русских сведений о Груманте на картах XV и XVI вв

Для того, чтобы полнее осветить вопрос о письме Мюнцера, необходимо выяснить, оказало ли оно какое-либо влияние на последующую картографию. Не исключено, что кроме названия «Груланда», Мюнцер имел и какие-то новые представления о географии русского Севера.

Не отразились ли они и в картах конца XV в.?

Сам Мюнцер составил для «Хроники» Шеделя карту Германии. Оиа захватывает все Балтийское море и Скандинавию. На перешейке, соединяющем последнюю с Россией, мы видим надпись: «GrunIand» (Грунланд). Название это — несомненное влияние русского источника, но в остальном последний ие отразился иа рисовке карты. Мюнцер пишет в письме о большом острове Груланда, а на карте — весьма узкий перешеек.

Как я уже говорил, Мюнцер повторил на своей карте в рисовке Скандинавии то изображение, которое было дано на второй, более поздней карте Клавдия Клавуса. Нам она известна в копии Николая Германуса в ульмском издании «Географии» Птоломея 1482 и 1486 гг. Но в этом издании на соответствующем перешейке стоит «Gotia orienta!is» (Восточная Готия), а Гренландия образует самостоятельный полуостров севернее, уже вне рамки карты Мюнцера. На узком перешейке, соединяющем Гренландию с материком Европы, у Клавуса стоит надпись: «РЯарре-lanth» (Пилаппелант), т. е. искаженное «Земля диких лапландцев» (это обычная надпись для ряда карт того времени). Сама Гренландия здесь носит название Engro-melant (Энгромелант). На том же перешейке, но западнее, где он соединяется с самим полуостровом Скандинавии, Мюицер поместил надпись: «WiIdIappen» (Вильдлаппен), т. е. немецкое осмысление надписи Пилаппелант: «Дикие лапландцы». У Клавуса она имеет правильную форму — Wildlappenland, но стоит к северу от Скандинавии.

Таким образом, неясно: считал ли Мюнцер, что Груланда, или Грунланда — территория, отличная от Энгромелант оригинала, или поместил эту надпись на краю карты, не имея места севернее и расположив здесь и «диких лапландцев».

Северо-восточная часть карты Германии

Составлена И. Мюнцером. Из «Хроники» Шеделя, 1493 г. Оригинал — в Отделе инкунабул Библиотеки АН СССР

Кстати, последние, а также и Грунланда, написаны таким же шрифтом, как Норвегия, Швеция и Финляндия — подразделения Скандинавии.

Следовательно, можно предполагать, что Мюнцер отнесся очень небрежно к составлению карты.

Мы знаем, что Мюнцер принимал участие и в создании глобуса Мартина Бехайма. Какое влияние он оказал здесь на рисовку территории вокруг Северного полюса?

Изображение полярных стран у Бехайма весьма своеобразно. Центральную часть занимает небольшой бассейн, вокруг которого лежит кольцо суши: в Западном полушарии — два больших острова с несколькими маленькими, в Восточном — северо-западный выступ Европы, затем огромный перешеек, соединяющий этот полуостров с Восточной Азией. К югу от этого перешейка (в северной части России) лежит большое внутреннее море с надписью «замерзшее Северное море» (Das gefrore mer septentrional).

Массивный выступ, отходящий от Европы, в своей юго-западной части имеет надпись «Гронланд» (Greenland) и несколько севернее, на небольшой реке, — «Грёие». Кроме того, вблизи первого названия, но еще южнее — «Дикие лапландцы» и в центре выступа, возле большого озера — «Земля диких лапландцев».

Надпись «Гренландия» и ее положение явно идут от карты Николая Германуса, так же как и надпись о лапландах. По-видимому, эта рисовка не имеет связи с Груландой Мюнцера, так как написание здесь иное.

Однако важно, что надпись на перешейке (к северу от внутреннего моря, на берегу полярного океана): «Страна эта обитаема летом» — является отзвуком каких-то сообщений, сделанных русскими людьми, и, "может быть, сведений о Шпицбергене. Также отражением сведений из России о Новой Земле (или сообщения Марко Поло о Северной России) представляется надпись: «Здесь ловят белых соколов». Она принадлежит одному из двух больших западных островов, помещенному на глобусе уже против окончания Азии.

Изображение полярных стран на глобусе М. Бехайма привлекло внимание историков картографии: на предшествовавших картах таких островов, окружающих полюс, не было. В качестве источника такой рисовки Бьёрнбо (Bjornbo, 1912) и Нансен (Nansen, 1911) предложили считать утерянное сочинение Линнса «Inventio fortunata» (1360).

В сохранившейся части этой книги есть рассказ о том, что на Северном полюсе стоит магнитная гора, а вокруг — море, окруженное четырьмя островами. После глобуса Бехайма подобное изображение четырех островов (в которых можно видеть переделку его циркумполярного кольца суши) появилось впервые в 1508 г. на карте мира Рейша (Ruysch). На ней ближайший к Европе одни из четырех квадратных островов носит название «Гиперборейская Европа» (Hyperborei Europa) и к нему почти вплотную подходит огромный, вытянутый к северу полуостров Европы Пилапенлант (Pilapenlant).

Северная полярная область глобуса Михаила Бехайма, 1492 г. Воспроизведение Е. Равенстейна, 1908 г.

Гренландия представляет уже полуостров Северной Америки (Grenlant), а лежащий к северу от нее квадратный остров называется «Пустынные острова» (Insula deserta).

Холанд пытался доказать, что изображение западных островов у Бехайма отражает его знание конфигурации

Лабрадора, залива Св. Лаврентия и лежащих южнее берегов Северной Америки (Holland, 1956, стр. 303–305). Бехайм будто бы узнал об этом от Кортереаля (своего родственника по линии жены) во время пребывания на острове Фаял. Все это очень фантастично и ие доказательно. Скорее можно было бы предположить, что Бехайм мог вместе с Мюнцером использовать какие-то русские рассказы о северном побережье России и островах Ледовитого океана и, сопоставив их с картами Клавдия Клавуса, Николая Германуса и др., дать это циркумполярное кольцо островов и полуостровов.

В общем карта Мюицера и глобус Бехайма, кроме названия «Грунланда» на первой из них, не дают безусловных указаний об использовании русских сообщений о севере.

Однако изучение названия «Гренландия» на картах XV и XVI вв. приводит нас к интересным выводам.

Я просмотрел большое количество карт XV и XVI вв. в превосходных картографических хранилищах Ленинграда (Библиотека Академии наук и Публичная библиотека им. М. Салтыкова-Щедрина). Конечно, приходилось пользоваться в основном воспроизведениями этих карт в известных обзорных атласах: карт XV в. у нас нет (есть только карты, помещенные в инкунабулах), а карт начала XVI в. очень мало.

В тех картах XV и XVI вв., с которыми мне удалось ознакомиться, я нашел до девяноста вариантов названия Гренландия, но в большинстве их первая гласная — о, ое или i (лат.). Названия с буквой и (лат.), соответствующие написаниям карты и письма Мюицера, очень редки. Оии распадаются на две группы.

Первая из них включает в себя форму Груланда (Gru-landa). Это название я обнаружил на двух португальских картах: в атласе Ваш Дурадо (Vaz Dourado) и на морской карте, появившейся ранее 1554 г. В отношении атласа мнения расходятся — в то время как Сантарем (Santarem) относит атлас к 1540–1555 гг. и считает, что он составлен крупнейшим картографом Португалии XVI в. Ваш Дурадо Кортесан (Cortecao, 1933), полагает, что атлас относится к 1615–1623 гг., и сомневается в его авторе.

Атлас хранится в Париже в Национальной библиотеке, а карта — также в Париже, в Гидрографическом управлении. Названия в форме Groullande и Groullanda

Карта северных стран Составлена Клавдием Клавусом. Первая версия — 1424–1427 гг. (Жарта из Нанси»). Удалена средняя линейка с градусами.

Гренландия имеет на картах Pierre Descellier 1546 и 1550 гг. и Nicolas Desliens 1541 г., изданных в Дьеппе, приморском городе в Нормандии (Bjornbo, 1912). Нормандия была связана морскими плаваниями с Португалией, а дьеппская школа картографов при составлении карт пользовалась португальскими источниками.

Написание названия «Гренландия» на двух португальских картах и в дьеппской группе карт следует, вероятно, связывать или непосредственно с письмом Мюнцера, ие менее трех раз опубликованным в Португалии в начале XVI в., или предположить существование промежуточного звена: каких-то неизвестных нам португальских карт первой половины этого века, сохранивших написание Мюнцера.

Вторая, резко обособленная группа карт, где в транскрипции Гренландии мы находим ту же букву и, но с идущей вслед за ней буквой t, издавалась в Венеции в 1546–1570 гг. Гренландия названа в четырех картах этой группы Grutlandia и на одной — Grutlanda и Grutlande.

В эту группу входят карты, составленные Gastaldi, 1546 г. (см. Bjornbo, 1912) Girava, 1556 и 1570 гг. (Kretsch-mer, 1892; Vindel, 1955); Forlani и гравером Barteli, переделка карты Gastaldi, 1566 г. (Bjornbo, 1912), Zaltieri, 1565–1566 гг. (Krelschmer, 1892; Ruge, 1892; Norden-skiold, 1889). Сюда же относятся: карта Gisolfo, изданная после 1570 г. (Bjornbo, 1912), и анонимная карта, хранящаяся в Museo civico в Венеции, возможно, составленная в 1567 г.

Источником этой своеобразной транскрипции, вероятно, является карта Скандинавии (Carta Marina) шведского епископа Олауса Магнуса, напечатанная в 1539 г. в той же Венеции; на ней Гренландия названа Gruntlandia.

Олаус Магнус жил в Германии и, конечно, был знаком с широко распространенной тогда «Хроникой» Шеделя; он мог заимствовать с карты Мюнцера транскрипцию с буквой и.

Историк гренландской картографии Бьёрнбо также полагает, что такая транскрипция карты Олауса Магнуса связана с картой Мюнцера (Bjornbo, 1912). Что касается появления буквы t, которая типична для всей группы, то биограф Олауса Магнуса, Алениус считает это результатом осмысления названия Гренландия: вместо первичного норманского «Зеленая страна» Олаус Магнус, по его мнению, принял «Страна, покрытая грунтом (землей) или песком».

Интересно отметить, что в русских названиях мы находим варианты с той же буквой (Грунт, Грундланд). И все же гипотеза Алениуса весьма шатка.

Вне венецианской группы букву i на других картах я обнаружил только в двух случаях: Groestlandia — на глобусе Ульпиуса, изготовленном в Риме в 1542 г., и Grot-land— на карте мира Фаусто Ругези (Рим, 1597 г.). Генезис этих названий совсем другой.

С венецианской группой, вероятно, связан и морской атлас итальянского происхождения (после 1544 г.), хранящийся в Оксфорде (Bjornbo, 1912). На одной из карт этого атласа Гренландия в разных ее частях носит названия Grutlandia и Grulanda. Нужно заметить, что Венеция в XV–XVI вв. была главным пунктом, через который проникали за границу сведения о португальских путешествиях.

Из тех карт, копии которых мне удалось видеть, только для «золоченого глобуса», хранящегося в Нанси, трудно установить источник транскрипции имеющегося на нем сокращенного названия Grunl. Оно стоит на побережье Гренландии рядом с надписью Engeron (т. е. Engrone-land). Но, по мнению Бьёрнбо (Bjornbo, 1912), изображения на этом глобусе похожи на изображение карты мира Каспара Воппеля 1545 г. Тот же Бьёрнбо указывает, что карта Олауса Магнуса повлияла на рисовку глобуса Воппеля 1543 г. В таком случае источником транскрипции на глобусе Нанси также может быть карта Олауса Магнуса и карта Мюнцера в «Хронике».

Наконец, вероятно, к этой же группе венецианских карт, связанных с картой Олауса Магнуса, надо отнести и глобус 1570 г. миланца Франциска Бассуса (Franciscus Bassus, Mediolanensis), хранящийся в Университетской библиотеке в Турине. Гренландия на нем примыкает с севера к Terra de Labrador и называется Grulandia.

Отсутствие буквы t делает в последних двух случаях этот вывод не вполне безусловным. Но все же здесь следует признать несомненное влияние венецианской группы карт.

Конечно, картографический материал, который здесь предлагается для решения вопроса о транскрипции названия Гренландии, не исчерпывающий: я, несомненно, не мог просмотреть всех карт этого времени, всех тех, которые не воспроизведены в сводных атласах. Чтобы ознакомиться со всеми картами, необходимо было бы посетить важнейшие собрания карт Западной Европы. Но все же те результаты, к которым я пришел, достаточно убедительны, так как они основаны на просмотре очень большого материала.

Можно считать безусловно установленным путем сравнения карт:

1) название Гренландии с буквой и (лат.), свойственное русскому произношению (Грумаит, Грулаид), встречается на очень немногих картах;

2) группа карт с названием «Груланда» (португальские и дьеппские) связывается с письмом Мюнцера (Груланда);

3) группа венецианских карт с названием «Грутлан-диа» связана через карту Олауса Магнуса («Грунтландиа») с картой Германии Мюнцера («Грунланд»);

4) источник транскрипции названий Гренландии во всех этих картах — услышанное Мюнцером от русских название «Груланд» (которое оии относили к Шпицбергену).

Происхождение названия Engroneland (Энгронеланд), которое встречается на некоторых картах Гренландии этого периода, довольно любопытно. Оно, как мы видели, упоминается и Герберштейном, причем все четыре раза, когда он им пользуется, применяется разная транскрипция. На картах транскрипция этого названия также неустойчива — я насчитал до десятка вариантов, и еще ряд вариантов мы найдем в текстах.

По мнению Нансена (Nansen, 1911), название это ведет свое происхождение от имени одной из рек в южной части Гренландии, носящей на карте Клавдия Клавуса датское название «Еуп Gronelandsz аа», т. е. «Гренландская река». Затем оно перешло на ряд карт, в которых была заимствована рисовка Клавуса. Его исказили, и оно превратилось в название всей Гренландии. При этом в некоторых случаях произошла путаница с Angermanland — названием провинции в Швеции, которое происходит от имени большой реки Angerman (Онгерман), впадающей в Ботнический залив. Поэтому надпись «Энгронеланд» ставили то на Гренландии, то на полуострове, отходящем от России к северу от Скандинавии, а иногда даже и на самой Скандинавии.

«Карта Марина» Олауса Магнуса, 1539 г. Северо-западная часть Иногда название это появлялось на восточной части Гренландии, а настоящее имя последней — на западной.

Названия на карте Клавдия Клавуса вообще весьма своеобразны, и на них стоит несколько остановиться. Датчанин Клавдий Клауссон Шварт, принявший латинизированное имя Клавдий Клавус (иногда Клавдий Нигер), родился в 1388 г. Во время своего пребывания в Италии с 1424 по 1427 г. он составил две карты северных стран, на которые впервые нанес Гренландию. В карте на очертания суши, взятые у Марино или Птоломея, были впервые нанесены на рамке градусы широты и долготы, и, таким образом, положено начало научной картографии и землеописанию.

Копию первой карты Клавуса нашли в 1835 г. в Нанси, переплетенную вместе с «географией» Птоломея, которая принадлежала французскому кардиналу Филастре, умершему в 1428 г. Вторая карта (копия картографа Николая Германуса) была найдена в 1889 г. в Варшаве Норден-шельдом. Текст к ней обнаружил в 1900 г. в Вене Бьёрнбо в одной средневековой рукописи. Вторая карта заключала большое количество надписей, в то время как в первой их мало. Бьёрнбо и Петерсен (Bjornbo, Petersen, 1904) изучили ее, обнаружив при этом ряд интереснейших подробностей.

Клавус в тех местах карты, где названия были ему неизвестны, довольно свободно создавал новые. Он использовал иногда латинские порядковые числительные для обозначения бухт на берегах Северного моря и в Швеции применил для рек датские числительные.

На острове Готланде и в Норвегии для мысов и рек Клавус воспользовался бессмысленными словами, по-видимому, детской считалки того времени: энарене, апокане, уиту, вульту, сег, сарлекрог и т. д.

В Исландии мысам и рекам он дал названия рунических букв.

Но потрясающих высот творческая фантазия Клавуса достигла на берегах Гренландии! Бьёрнбо и Петерсен установили, что если читать подряд все датские названия рек и мысов с севера на юг по восточному побережью Гренландии и затем на север — по западному, то получится песенка: «Живет человек secundum (второй) на Гренландской реке, его можно назвать Спилдебед, у него больше вшивых шкур (?), чем жирного сала.

Карта мира

Составлена Птоломеем, переработана Николаем Германусом, 1466 г. Северо-Западная часть

С севера он торопится теперь на песок (?)» [14]. Карл Ауберт установил, что эта песенка близка до сих пор еще бытующей в Дании народной песенке о короле-музыканте: «Там жил великан в Хельсииборге, его можно назвать король-музыкант, у него, наверно, больше серебра в сокровищнице, чем у других жирного сала» и т. д.

В течение четырех с половиной веков многие ученые ломали себе голову, пытаясь объяснить названия, придуманные Клавусом, и перешедшие в последующие карты. Шутка, продолжающаяся почти полтысячелетия!

В начале этой песенки мы найдем и «Гренландскую реку» — название, которому посчастливилось больше, чем другим: им обозначали всю Гренландию!

Но большая заслуга Клавдия Клавуса в том, что на своей карте он впервые дал изображение Гренландии, причем она имела форму, близкую к действительной, и была расположена на нужном месте: к северо-западу от Исландии.

0 картах Клавдия Клавуса велись споры: одни исследователи (Bjornbo, 1904, 1912 и др.) утверждали, что эти карты основаны на подлинных материалах, известных тогда в скандинавских странах. Другие (Nansen, 1911) полагали, что большая часть карты заключает переработанные элементы более древних карт, в особенности классической «Географии» Птоломея и «Медицейского атласа». Но, как мне кажется, западное положение Гренландии указывает на сведения, полученные из норвежско-исландских источников.

Положение Гренландии на картах XV и начала XVI в. весьма различно. На одной группе карт она изображается как очень длинный, огромный полуостров, вытянутый от северо-западного конца Европы и идущий далеко на запад, загибаясь к югу, за Исландию. Иногда полуостров начинается даже от северного побережья Азии. В других случаях это узкий или квадратный короткий полуостров, не превосходящий по длине Скандинавию и так же, как последняя, отходящий от северо-западного угла Европы. Иногда Гренландия имеет вид длинного острова, лежащего к северу или к северо-западу от Скандинавии.

Всю сложную историю картографического изображения Гренландии подробно изложил Бьёрнбо (Bjornbo, 1912) в первом томе монографии, вышедшей уже после его смерти. Он успел дать в ней описание карт до 1576 г. Очень много материала о картографии Гренландии содержит и двухтомная монография Ф. Нансена (Nansen, 1911). В больших работах о картографии Северной Америки мы также найдем интересные данные (Harrisse, 1892), касающиеся этого вопроса. Из более мелких статей следует отметить недавно появившийся обзор изменения начертания Гренландии по картам XIV–XVI вв. (до 1532 г. включительно), написанный Винтером (Winter, 1955).

Карта Клавуса оказала большое влияние на картографию XV в. Ее не раз использовали для построения новых карт, копировали, переделывали по ней карты Птоломея. Однако во второй половине века она претерпела существенные изменения в руках картографа Николая Германуса.

В первых двух вариантах своих карт (около 1466–1467 гг.) он сохранил рисовку второго варианта карты Клавуса. Но 'В 1469 г. Германус изготовил совершенно другую карту, которую поместил в атласах 1482 и 1486 гг. На новой карте Гренландия уже резко сокращена и представляет теперь широкий и короткий полуостров с узким перешейком, соединяющим ее с Россией. Он расположен к северу от Скандинавии и заходит на запад меньше, чем последняя.

Карта Севера

Составлена Николаем Гермаиусом. Ульмское издание Птоломея, 1482.

Л. Багров пытался объяснить это внезапное изменение положения Гренландии тем, что Германус ознакомился с замечаниями, которые сделал кардинал Филластре, владелец одной из копий карты Клавуса, в своем экземпляре «Географии» Птоломея, включающей эту карту. Филластре был удивлен, почему Гренландия, т. е. «Зеленая земля», помещена у Клавуса севернее, чем «Исландия», т. е. «Ледяная земля». Филластре считал, что Исландия должна лежать севернее (Bagrow, 1951). Филластре умер в 1428 г. Принадлежавшая же ему «География» Птоломея находилась во Франции, где Филластре был папским легатом. Поэтому удивительно: как в 1468 г. Германус мог ознакомиться с этим атласом.

Кроме того, на карте Германуса 1482–1486 гг. Гренландия находится iB общем на той же широте, что и Исландия, а северная ее часть' расположена ближе к полюсу!

Нансен, также отмечающий это резкое изменение положения Гренландии у Германуса, не находит этому причин. Однако он указывает, что подобным образом Скандинавия и Гренландия изображались уже в «Генуэзском атласе» 1447 г. (или 1457 г.) (Nansen, 1911).

Следовательно, причины возникновения новой рисовки Гренландии у Германуса пока очень спорны. Но можно предложить еще одно объяснение.

Как известно, морские плавания из Норвегии в Исландию, в XIV в. замиравшие, в 1410 г. совсем прекратились. Сведения о Гренландии, имевшиеся в исландских сагах и в некоторых других, столь же малоизвестных источниках, забывались, и во второй половине XV в. положение Гренландии, указанное Клавусом, казалось странным. Италию в это время стали посещать русские. В 1439–1442 гг. русское духовенство присутствовало на флорентийском соборе. С 1441 до 1462 г. в разных городах Италии жил бывший киевский митрополит, византийский грек Исидор. Наконец, с 1468 по 1499 г. продолжались частые посольства Ивана III в Италию. Через этих послов и сопровождавших их лиц, а также через русских, приезжающих в Италию, сведения о близком к России положении Гренландии могли проникнуть в круги итальянских географов.

Но и это предположение очень спорно, хотя и логичнее гипотезы Багрова. Во всяком случае его можно принять в качестве одной из возможных рабочих гипотез.

Из других картографических проблем, которые связываются со сведениями из России, отметим еще появление на изданных в Венеции картах Гастальди 1546 г. и Фурлани 1565 г. Гренландии в виде острова, отщепленного от полярного материка предшествовавших карт, и спускающегося к Европе. Эту рисовку можно объяснить рассказами Дмитрия Герасимова, известного знатока Севера. В 1525 г. он являлся русским послом в Риме, где встречался с Пао-ло Джовио. Герасимов рассказывал ему о России, о своем проекте плавания в Китай к северу от Азии, показывал карту. На основании сообщений Герасимова Джовио составил описание и карту. Карта не вошла в книгу Джовио, но была использована картографом Баттиста Аньезе для нескольких рукописных атласов. Гастальди взял ее для своего издания 1548 г. «Географии» Птоломея. Несомненно, мы можем считать рассказы Д. Герасимова достоверным источником новых сведений, полученных в Западной Европе о Севере России. Но, к сожалению, не можем доказать, что он говорил также и о Шпицбергене.

Можно было бы увеличить количество примеров по картографии XV–XVI вв., в которых то или иное изображение северных стран связывается со сведениями, полученными от русских. Однако все эти примеры страдают одним общим недостатком: неполной убедительностью и неточностью доказательств. В каждом случае возможно объяснить ту или иную конфигурацию также заимствованием из предшествовавших западноевропейских карт, из какого-либо описания путешествия, или сводки, оказавшей влияние на картографа. Поэтому лучше воздержаться от такого метода доказательств.

Но те выводы, к которым я пришел на основании изучения названий Гренландии На картах XV и XVI вв., можно считать неизмеримо более доказательными и принять их как основу для суждения о влиянии письма и карты Мюнцера на картографию Западной Европы.

Заключение

Основной вывод нашего исследования: сообщение Мюнцера относится действительно к русскому поселению на Шпицбергене. Мы не можем теперь сомневаться, что в конце XV в. русские уже промышляли на этом архипелаге и зимовали там. Пока еще нельзя установить, как давно начались эти плавания на Грумант — в XV в. или раньше, но во всяком случае за сто лет до открытия Шпицбергена Баренцем русские побывали на этой суровой арктической земле, плавали по «морю мраков» средневековых географов, по «дышущему морю» русских летописей.

Выход русских в глубокую Арктику свидетельствует о том, что они обладали весьма совершенными мореходными судами. Походы на Грумант были уже не каботажными плаваниями вдоль берегов материка или Новой Земли, — это были плавания почти за тысячу километров в открытое море, среди дрейфующих льдов и айсбергов. Плавания эти производились на небольших деревянных судах без всяких навигационных приборов, кроме компаса и, может быть, градштока («астрономическая палка»).

Как эти плавания, так и зимовка на Груманте в те времена, когда о лечении цинги не имели точных сведений, представляются нам поразительными. Нигде русские не выполняли в обычной, повседневной жизни таких героических подвигов, как при походах на Грумант.

Литература

Базилевич К. В. Внешняя политика русского централизованного государства. Вторая половина XV в. Изд. МГУ, 1952.

Белов М. И. Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX в. История открытия и освоения Северного морского пути, т. I. Изд-во «Морской транспорт», 1956.

Визе В. Ю. Моря Советской Арктики. Изд. 3. М., Главсевморпуть, 1948.

Гамель И. Англичане в России в XVI и XVII столетиях. — «Записки Академии наук», т. 8, 1866; т. 15, 1869.

Герберштейн Снгизмунд. Записки о московитских делах. Пер. А. И. Малеина. СПб., 1908.

Де-Фер Г. Плавания Баренца (Diarium Nauticum). 1594–1597. Пер. с лат. А. И. Малеина, 1936. Дюрер А. Дневники, письма, трактаты. Пер. с ранненемецкого, вступ. статьи и комм. Ц. Г. Нессельштраус, т. I–II, Л.—М., Изд-во «Искусство», 1957.

Ельницкин Л. А. Знания древних о северных странах. Географгиз, 1961.

Зубов Н. Н. Отечественные мореплаватели и исследователи морей и океанов. Географгиз, 1954. Капнист В. В. Собрание сочинений, т. II. Изд-во АН СССР,1960.

[Леруа]. Приключения четырех российских матросов, к острову Ост-Шпицбергену бурей принесенных, где они шесть лет и три месяца прожили. СПб., 1772.

Ле Руа. Приключения четырех русских матросов на Шпицбергене. Под ред. В. Ю. Визе. Изд. Всес. Аркт. ин-та, 1933.

Мавродин В. В. Русское полярное мореходство и открытия русских поморов на севере Европы с древнейших времен и до XVI в. «Вопросы истории», 1954, № 8.

Мавродин В. В. Против фальсификации истории географических исследований. — «Изв. Всес. геогр. об-ва», т. 90, вып. 1, 1958. Магидович И. П. История открытия и исследования Северной Америки. Географгиз, 1962. Немилов А- Н. Первые гуманистические кружки в Нюрнберге и и их роль в развитии раннего немецкого гуманизма. — «Ученые записки ЛГУ», № 251. Серия истор. наук, вып. 28, 1958. Новокомский П. И. Книга о Московитском посольстве. Пер.

А. И. Малеина. СПб., 1908. Обручев С. В. На «Персее» по полярным морям. М., 1929.

Обручев СВ. Плавания русских на Шпицбергене в XV в. — Чтения памяти В. А. Обручева. Изд. Всес. геогр. об-ва. 1961. Огородников С. Ф. Русские на Шпицбергене в 1747–1748 гг. — «Русская старина», 1889, № 6. Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало XVII в. Изд-во АН СССР, 1955.

Платонов С. Ф. Иноземцы на русском Севере. Очерки по истории колонизации Севера и Сибири, вып. 2- ПГ., 1922.

Путешествия Христофора Колумба. Дневники, письма, документы. Пер с исп. и комм. Я. М. Света, ред. и встул. статья И. П. Магндовнча. Изд. 2. Географгиз, 1952.

Ставницер М. Русские на Шпицбергене. М. — Л., Главсевмор-пути. 1948.

Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. Изд-во АН СССР, 1962.

Филиппов А. М. К библиографии о Шпицбергене. — «Литературный вестник», 1901, т. I, кн. IV.

Фрумкин П. А. К истории открытия Шпицбергена (письмо Джерома Мюнцера 1493 г.)— «Летопись Севера», т. II, 1957.

Харитонов А. Архангельские промышленники на Груманте (Шпицбергене). — «Отечественные записки», 1849, октябрь, т. 66.

Шаскольский И. П. Скандинавская экспедиция 1955 г. на Шпицберген (открытие остатков становища русских поморов XVIII в.). СЭ, 1958, вып. 4.

Шаскольский И. П. О возникновении г. Колы. — «Истор. зап.», 1962, т. 71.

Bagrow L. Die Geschichte der Kartographie. Berlin, 1951.

Bensaude J. L'astronimie nautique au Portugal a I'epoque des gran-des decouvertes. Bern, 1912.

Bjornbo A. A. Cartographia Groenlandica I, II, 1911. Meddelelser om Gronland. B. 48, 1912.

Bunbury E. H. A history of ancient geography among the Greeks and Romans from the earliest ages till the fall of the Roman Empire. 2-d ed., vol. II, N — Y. 1959.

Crone G. R. Martin Behaim, navigator and cosmographer: figment of imagination or historical personage. Congr. intern, de hist, dos des-cobrimentos. Resumo dos comunicacoes. Lisboa, 1960.

Fiedler J. Nikolaus Poppel erster gesendter Osterreichs in Russland, Hist-biogr. Skizze, Sitzungsber. der philos.-histor. CI. der Kais. Akad. d. Wissenschaften, Wien. B. 22. H. I und II, 1856. Wien, 1857.

Fischer J. Die Entdeckung Russlands durch Nikolaus Poppel in den Jahren 1486–1489. Stimmen der Zeit. Bd. 89, Freiburg, i. Br. 1915.

Fischer J. Dr. Hieronymus Miinzer und die Feldkircher St-Nikolaus Bibliothek. Archiv fur Geschichte und Landeskunde Vorarlbergs, XII Jahrg., Bregenz., 1916. № 1.

Fischer J. Der Niirnberger Arzt Dr. Hieronymus Miinzer (gest 1508) aus Feldkrich als Mensch und Gelehrter. Stimmen der Zeit. Bd. 96, Freiberg i Br. 1919.

Frоmman Dr. (Niirnberg) Dr. Hieronymus Miinzer. Anzeiger f. Kun-de d. Deutschen Vorzeit. Neue Folge. Organ des Germanischen Museums. B. 26, 1879, Niirnberg.

Ghillanу T. W. Geschichte des Seefahrers Ritter Behaim nach den altesten vorhandenen Urkunden bearbeitet. Niirnberg. 1853.

Goldschmidt E. P. Hieronymus Miinzer und seine Bibliotek. London. 1938. Studies of the Warburg Institute, ed. Fritz Saxe, v. 4.

Grauert H. Die Entdeckung eines Verstorbenen zur Geschichte der Grossen Landerentdeckungen. Ein Nachtrag zu Dr. Richard Staubers Monographie iiber die Schedelsche Bibliothek. Historisches Jahrbuch. Miinchen, 1908. B. 29.

Harrisse H. The discovery of North America. Paris — London, 1892.

Hartig O. Der Brief des Dr. Hieronymus Miinzer vom 14 Juli 1493 fiber die Westfahrt nach Kathay in portugiesischen Druckausgaben. Historisches Jahrbuch. Miinchen, 1908. В 29.

Hennig R. Terrae incognitae, 2-е Ausg. Bd. 4, 1956.

Hоland H. R. Explorations in America before Columbus. N. Y., 1956.

Humboldt A. Examen critique de I'histoire de la geographie du Nouveau Continent, et des progres de I'astronomie nautique au XV et XVI siecles. Paris, 1814–1834.

Kaser K. Die auswartige Politik Maximilians I. Mitteilungen d. Inst, f. Osterr. Ceschichtsforschung. 26, 1905.

Kunstmann F. H. Hieronimus Miinzer's Bericht iiber die Entdeckung der Guinea, mit einleitender Erklarung. Abhand. d. Histo-rischen Klasse d. Bayerichen Akad. d. Wissenschaften, 1854, с. VII.

Leithauser, J. G. Mappae mundi. Berlin, 1958.

Lосhner W. Die Miinzer. Hieronymus Holzschucher und die Furten-bache. Anzeiger f. Kunde deutschen Vorzeit. Bd. XXII. 1875.

Machado B. Bibliotheca Luzitana escolhida. Lisboa, 1786.

Martin Behaim. 1459–1507, und die Niirnberger Kosmographen. Nurnberg, 1957.

Muris O. Der Globus des Martin Behaim. Mitt. Geogr. Gessell. Wien. B. 97. H. Ill, 1955.

Murr Th. C. Diplomatische Geschichte des portugiesischen beriihmten

Ritters Martin Beh aims. Niirenberg. 1778. Nan sen F. Nebelheim. Leipzig. 1911, Bd. I–II.

Norbert J. Martin Behaim. Seefahrer und Sternenrechner. Berlin, 1942.

Nunn G. E. The geographical conceptions of Columbus. A critical consideration of four problems. Am. Geogr. Soc. Research Series. № 14, 1924.

PingeI C. Om de vigtigste Reiser som i nyere Tider ere foretagne f ra Danmark og Norge forigjem at opsode det tabte Gronland og at undersoge det gjenfundre. Gronlands historiske Mindesmaerker ud-givne at det kongelige Nordiske Aldskrift Selskab. В. Ill, 1845.

Ravenstein E. G. Martin Behaim. His life and Globe. 1908, London.

Reimann Arnold. Die alteren Pirckheimer, Geschichte eines Niirnberger Patriziergeschlechtes im Zeitalter des Friihumanismus (bis 1501). Leipzig. 1944.

Ruland A. Das Exemplar von «Hartmanni Schedelii Chronicon lat. No-rimbergae 1493». Welches der Verfasser, Hartmann Schedel selbst besass. Serapeum. B. 15, Leipzig. 1854. № 9, 10.

RuIand A. Der Besuch des Niirnberger Arztes Hieronymus Miinzer bei Bischof Rudolph von Scherenberg in Wiirzburg 1495. Archiv d. historischen Vereins fur Unterfranken v. XIV. (1856).

Ruland A. Des Niirnberger Arztes Hieronymus Miinzer Reisebemer-kungen iiber die vom ihn gesehenen Bibliotheken. Serapeum. v. Z1 1860.

Sсhedel H. [Das Buch der Chroniken und Geschichten.] Niirnberg 1493.

Staubeг R. Die Schedelsche Bibliothek. Hermann Grauert. Studien und Darstellungen aus der Gebiet der Geschichte. Bd. 6 Dormelheft 2–3. Freiberg, 1908.

Uhden R. Die Behaimische Erdkugel und die Nurnberger Globentech-nik am Ende des 15 Jahrhunderts. Comptes rendue Congr. Intern. Geogr. Amsterdam 1938, t. 2, Sect. IV, Leiden 1938.

Vignaud H. La Iettre et la carte de Toscanelli sur la route des Indes. Etudes critiques. Paris, 1901.

Vignaud H. Histoire critique de la grande entreprise de Christophe Colomb. 1911. Paris, v. I, II.

Wagner H. Die Rekonstruktion der Toscanelli-karte v. J. 1474. und die Pseudo-Facsimile der Behaim-Globus v. J. 1492. Nach-richten d. K. Gesellschaft d. Wissenschaften zu Gottingen. Philolog.-Hist. Klasse. 1894. № 3.

Wagner H. Die Entwicklung der wissenschaftlichen Nautik im Beginn des Zeitalters der Entdeckungen. Annalen d. Hydrographie und Maritimen Meteorol. 1918.

Wieder F. C. The dutch discoverry and mapping of Spitsbergen (1596–1829). 1919.

Winter H. The changing face of Scandinavia and the Baltic in cartography up to 1532. Imago mundi. v. 12, 1955.

Winter H. Martin Behaim. Geschichte und Legende. Die Erde. 1959. H. 4.

Zinner E. Die frankisches Sternkunde in 11 bis 16 Jahrhundert. Festsch. d. Naturforschenden Gesell. zu Bamberg. 1934.

Примечания

1

Противоцинготные средства.

2

Приключение это рассказывают различно; описанное Харитонов слышал от грумаланов дер. Шихеринской.

3

У Равенстейна "Szkolny" — по-польски надо читать "Школьны".

4

Перевод Ф. Зелинского.

5

В биографии М. Бехайма это имя пишут Иобст ван Хуртер.

6

На стр. 50–55 помещены рисунки, заимствованные из "Хроники" Шеделя. Они изображают фантастических людей, будто бы населяющих глухие, неисследованные места земного шара. Легенды о подобных людях были еще широко распространены в XV в. среди географов.

7

См. подробнее в комментариях Я. М. Света к книге «Путешествие Христофора Колумба» (Географгиз, 1952).

8

См. мнение А. Зупаиа, приведенное во вступительной статье И. Магидовича к книге «Путешествие Христофора Колумба».

9

Бенсауде, по-видимому, не знал о первом издании этой книги, которое, ка установлено позже, появилось в 1518 г. и имеется только в одном экземпляре.

10

См. предисловие В. Ю. Визе к книге Ле Руа «Приключение четырех русских матросов на Шпицбергене».

11

С. Герберштейн. Записки о московитских делах. Перевод А. И. Малеина. СПб., 1908, стр. 133.

12

С. Герберштейн. Записки о московитских делах. Перевод А. И. Малеина. СПб., 1908, стр. 366.

13

Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Ч. I. Сношения с государствами европейскими. Памятники дипломатических сношений с Империю Римскою, т. I (с 1488 по 1594 г.). СПб., 1851, стр. 2, 3.

14

Вопросы поставлены Нансеном в его книге «Nebelheim» (1911).

Content

Обручев Сергей Владимирович Русские поморы на Шпицбергене

От автора

Груманланы на Шпицбергене

Как начались мои исследования

Кто же такой Монетариус-Мюнцер

Гуманисты и географы Нюрнберга XV в.

Рыцарь Мартин Бехайм, мореплаватель

Письмо Мюнцера королю португальскому Жуану II

Почему Мюнцер и Бехайм писали Жуану II?

Дальнейшая судьба письма Мюнцера

Русское поселение на Шпицбергене в XV в.

Откуда Мюнцер мог узнать о Груманте

Отражение русских сведений о Груманте на картах XV и XVI вв

Заключение

Литература

Примечания