Ирена Грудзинская-Гросс

Милош и долгая тень войны

Irena Grudzińska-Gross

Miłosz i długi cień wojny

Fundacja «Pogranicze» Sejny

2020

Издание осуществлено при поддержке Польского института в Санкт-Петербурге

Редактор Мадина Алексеева

Фото автора на авантитуле: © Joanna Gromek-Illg

© Irena Grudzińska-Gross, 2022

© А. Я. Ройтман, перевод, 2022

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2022

© Издательство Ивана Лимбаха, 2022

* * *

* * *

Благодарности

За критическое прочтение этой книги благодарю Иоанну Токарскую-Бакир и Яна Т. Гросса, ее рецензентов Алину Молисак и Марка Залесского, редактора Лукаша Галюсека и издателей Малгожату и Кшиштофа Чижевских.

Посвящаю ее моим детям Томеку и Магде с надеждой, что война, в тени которой они выросли, не пробудится вновь.

* * *

…с тех пор, как открылись мои глаза, я не видал ничего,

Кроме резни и пожаров, кроме лжи, униженья,

И смешного бесчестья гордыни.

Чеслав Милош{1}

Народ, который не умеет существовать без страдания, вынужден сам себе его причинять.

Мария Янион

Введение

Если бы эта книга была картиной, то на первом плане мы увидели бы Чеслава Милоша на фоне грозного и мрачного пейзажа Второй мировой войны. Обрамление картины было бы, однако, вполне современным, может, даже злободневным, ведь война сейчас — в самом центре польской исторической политики. Взгляды и поступки Милоша подводят нас к темам, которые ежедневно обсуждаются в средствах массовой информации, появляются в городских граффити и на одежде спортивных болельщиков. История Второй мировой войны, представленная в учебниках девяностых годов минувшего столетия, сильно отличается от той истории, которую преподают в школе сегодня. Чуть ли не на наших глазах меняются ее герои и жертвы. Конфликт, относящийся к прошлому, становится все острей. Говоря словами Мирона Бялошевского, история нарастает[1].

После первоначальных скитаний Милош провел четыре года войны в Варшаве, где был важным участником культурного и интеллектуального подполья. Критически настроенный по отношению к государственным эмиграционным и военным властям, он не присоединился к Варшавскому восстанию. В своих более поздних текстах поэт неоднократно возвращался к этому решению. Писал он и о других аспектах войны, прежде всего об уничтожении евреев. Был голосом, который умел передать жестокость войны, не подменяя ее утешительным клише. Его оценка военных событий и действий отличалась от той, которую сегодня представляет официальная историческая политика. Это расхождение — одна из причин возникновения данной книги.

В 1979 году Милош писал Ежи Гедройцу: «Я всю жизнь не могу прийти в себя, ведь порядочный человек обязан был отправиться в варшавское гетто и там погибнуть». Порядочный человек — а Милош был порядочным человеком — этого не сделал. Скорее всего, тогда это не пришло ему в голову, так как не имело смысла. Война не имела смысла, не имела ни границ, ни правил. Ибо «ненависть войны к человеку безгранична, ее безумие убийства бесконечно, оно не в силах вынести ничего человеческого»[2]. К этому можно добавить, перефразируя Зигмунда Фрейда, что война с яростью бросалась на всё, что вставало у нее на пути, как будто после нее уже не должно было быть ни будущего, ни мира[3]. Рыцарство, солидарность, верность, отвага убивали. Мудрость и рассудок вызывали отторжение и даже презрение, спасать жизни было делом постыдным. Подобная переоценка ценностей стала ключевой проблемой военной судьбы Милоша.

Нынешняя общественная жизнь проходит в тени Второй мировой войны. Невыносимо трудная правда о жестокости военного насилия, унижении и моральном падении превратилась, если использовать выражение Марии Янион{2}, в сказку о двух противниках, в своего рода черно-белый вестерн. Одних героев заменили другими, отбросив при этом основу прежней исторической политики — антифашизм. Его роль взяли на себя аисторический антикоммунизм и антилевизна. Такая замена способствовала усилению национализма и возрождению польского фашизма.

Жизнь и творчество Милоша показывают нам, как он справился с тяжелыми и многочисленными испытаниями века, в котором ему выпало жить. Им руководил рефлекс несогласия, неумение ходить строем, что сегодня особенно заслуживает внимания. Далекий от морализаторства, всегда во власти сомнений, он писал о своей борьбе, колебаниях и ошибках. Поскольку творчество Милоша в огромной степени автобиографично, я рассматриваю его стихи, романы, письма, интервью и эссе не только как литературу, но и как свидетельство, и даже репортаж. Я ищу в них описания конкретных событий, которые сформировали его интеллектуальное и чувственное восприятие насилия и страдания, а также размышления и выводы, какие он из этого опыта извлек. Ищу подсказок, как думать о насилии, присутствующем в нашей повседневности, и об угрозах, к каким оно ведет. Здесь Милош — мой проводник.

В книге я постоянно возвращаюсь к вопросу о воинской солидарности, о военном насилии и о судьбе евреев в творчестве Чеслава Милоша. Я давно занимаюсь его отношением к войне, и в основу этой книги легли некоторые из моих ранее опубликованных эссе (их список находится на с. 181 наст. изд.). Поводом вернуться к этой теме стало все более воинствующее национальное обособление и подчеркнутое восхищение романтическим идеалом социального поведения. Сопротивлению такому поведению на страницах этой книги покровительствуют Симона Вейль, Сьюзен Зонтаг, Казимеж Выка{3}, Ежи Анджеевский, Ежи Гедройц и другие. Значительная часть книги посвящена Холокосту, центральной Проблеме (намеренно пишу это слово с большой буквы) Второй мировой войны. Этот вопрос — Холокост и антисемитизм — сегодня также становится все актуальнее.

Кроме того, книга представляет собой полемику с голосами многих расположенных к Милошу людей, в частности с Анджеем Франашеком{4} и Станиславом Бересем{5}. Ведь меня интересует дух истории, почти автоматическая цепочка положительных ассоциаций с войной: солидарность, братство, целомудрие, жертвенность, гордость, поступок. Я бы хотела освободить эти понятия от их романтической или рыцарской родословной, перенести их на гражданское лицо. Это нелегко, ибо Дух Истории, который у Милоша прогуливается и посвистывает[4], после короткого перерыва вновь ускоряет шаг. Да, история в самом деле нарастает.

I. Насилие

Чеслав Милош принадлежал к поколению, пережившему крупнейшие европейские катастрофы ХХ века. Он родился в 1911 году в Российской империи, умер в 2004 году в Польше, в Кракове. «Мои первые воспоминания детства, — писал он в письме к Ежи Анджеевскому, — нескончаемые вереницы повозок на дорогах, забитых толпами беженцев, рев погоняемого скота, зарева 1914 года, революционный октябрь в России»{6}. Слова эти были написаны в 1942 году в оккупированной Варшаве, годом позже поэт записал похожее признание, на сей раз в стихотворении «Бедный поэт»:

…с тех пор, как открылись мои глаза, я не видал ничего,

Кроме резни и пожаров, кроме лжи, униженья

И смешного бесчестья гордыни.

(Перевод А. Драгомощенко)

Эти строки служат эпиграфом к данной книге, поскольку вопросы войны, насилия и унижения настойчиво возвращаются во всем творчестве Милоша. Значение этой темы кажется мне сегодня не меньшим, чем семьдесят семь лет назад. Стоит напомнить и другой эпиграф, слова, сказанные Марией Янион на Конгрессе польской культуры: «Народ, который не умеет существовать без страдания, вынужден сам себе его причинять».

Обе цитаты из Милоша неслучайно взяты из текстов, написанных в 1942 и 1943 годах в Варшаве, где поэт провел бóльшую часть войны. В 1943 году усилились преследования со стороны оккупационных властей, было подавлено восстание в гетто, а затем уничтожено и само гетто, то есть были истреблены тысячи его жителей и сожжена четвертая часть города. Вспоминая тот период, Милош назвал Варшаву «анусом Европы»[5]. Это момент перелома в его поэтическом творчестве, а также кристаллизации его позиции по отношению к гражданским обязанностям. «Перед поэтом, — писал он позднее, — независимо от того, в какой захваченной стране он проживал, но особенно в Польше, стояли две задачи: во-первых, не поддаваться отчаянию; во-вторых, стараться угадать причины тотального триумфа зла» (WW{7}, 412). Поэт должен был также найти новый язык, а «новая поэзия — интеллектуальная и ироничная — суметь дать отпор жестокости и ощущению абсурда» (WW, 415).

В своих автобиографических текстах Милош отмечает, что на его формирование повлияли столкновения с насилием, которое свойственно не только природе, но и истории, творимой человеком. В «Долине Иссы», романе о своем детстве, он описывает всеядность природы, познает, что такое смерть и ее причинение. Страдание для него зло, а природа — страдание безвинное. Он пишет об этом в адресованном Тадеушу Ружевичу стихотворении «Unde malum» («Откуда зло»). О природе зла он рассуждает и в книге «Земля Ульро». Однако не буду поднимать эту тему. Здесь я займусь рассмотрением насилия, его форм и исторического контекста.

Тело

«Каждому ли из людей от рождения суждено страдать от насилия?» — пишет Симона Вейль в эссе о войне[6]. Я цитирую ее не случайно, влияние ее трудов на Милоша было огромным. В эссе, из которого взята цитата, Вейль исследует насилие в отношении тела. Сила обращает тело против него самого, делает его орудием пыток и в конце концов уничтожает, превращает в вещь[7]. История реализуется через тело и его движение во времени и пространстве. Присущий Милошу рефлекс несогласия, во многом определивший его жизнь, встроен в его тело, а не только в разум.

Поскольку сила отпечатывается в теле, ее трудно передать с помощью языка и даже на картине — обычно видны только ее последствия. Страдающее тело не может выразить того, что с ним происходит, оно извлекает из себя только крик, как монотонное «А» в стихотворении Збигнева Херберта «Аполлон и Марсий»:

голос Марсия

только кажется

монотонным

и состоящим из одной гласной

А

в сущности

Марсий

повествует

о неисчерпаемом богатстве

своего тела

лысые горы печени

пищевода белые ущелья

шумящие леса легких

сладкие холмики мышц

суставы жёлчь кровь и дрожь

зимний ветер костей

над солью памяти[8]

Этот внутренний пейзаж тела является описанием, а не нарративом: тут нет повествования, время остановилось, в нем ничего не происходит — страдание длится, сосредоточенное на самом себе. Визуальные сцены насилия, например в «Бедствиях войны» Гойи, страшные по своей сути, также не связаны между собой никаким нарративом: каждая из сцен самодостаточна, как если бы мир кончался именно на ней. Это выражают подписи под всеми восьмьюдесятью тремя офортами, которые Гойя создал в 1810–1820 годах и на которых изображены зверства наполеоновской оккупации Испании: «Невозможно на это смотреть», «Это плохо», «Еще хуже», «Хуже всего», «Варвары!», «Безумие», «Почему?»[9]. Здесь видна пропасть между насилием и смыслом; подписи являются восклицаниями, указывают на беспомощность языка. Боль и физическое насилие невыразимы на языке привычного общения, они прерывают контакт человека с миром значений. Разрыв затрагивает обе стороны, как страдающий, так и равнодушный мир[10].

Это не означает, что насилие с его пугающей вездесущностью не подвергалось анализу. Из многих определений нам подойдет здесь антропологическое описание насилия, так как оно сочетает в себе применение силы с преднамеренным унижением. Такое определение приводит Иоанна Токарская-Бакир в обзоре разнообразных форм насилия и их концептуализации. «Насилие — это спорное применение разрушительной физической силы с возможными смертельными последствиями, представляющее собой преднамеренное унижение одних человеческих существ другими». Это понятие негативное, редко используемое насильниками, «явно предназначенное для жертв и свидетелей»[11]. Насильники, как правило, изображают себя вынужденными обороняться жертвами. Сказанное в равной степени относится к психическим и символическим формам насилия, которые были повсеместно распространены во время войны.

В связи с возрастающим насилием — в 1943 году в Варшаве — Милош уходит в состояние предельной безэмоциональности.

Поражает масштаб разнообразных поэтик, использованных во время войны Милошем, — от просветительских, сентиментальных (знаменитая поэма «Мир») до современных, аскетических. Складывается впечатление, будто Милош ставил каждую из исторических эпох польского стиха перед лицом самых ужасных военных испытаний и «исследовал» их выносливость в экстремальных этических ситуациях[12].

Это не безразличие и не технические упражнения — это попытка самозащиты. Во время войны, говорит Милош, сосредоточенность на форме была спасением.

Это была операция аутотерапии, согласно следующему рецепту: если всё в тебе — дрожь, ненависть и отчаяние, пиши предложения взвешенные, совершенно спокойные, превратись в бестелесное создание, рассматривающее себя телесного и текущие события с огромного расстояния{8}.

В зрелых военных стихах, тех, которые Милош писал с 1943 года, видны многочисленные попытки описать насилие, не глядя ему прямо в глаза. В первой части стихотворения «Бедный христианин смотрит на гетто» мы видим акцию уничтожения, ее сила направлена против вещей; человеческая субъектность, человеческие тела уже под землей. Насилие по отношению к телу совершает здесь природа: тела, а точнее, их части пожирают насекомые. Повторяемость действий ненасытных насекомых, акцент на них выводят стихотворение за пределы морали. Жестокость природы, хотя и ужасна, не принадлежит к универсуму человеческих ценностей.

Если, однако, мы присмотримся пристальней к этой оргии уничтожения, то увидим в ней погром или мародерство после погрома:

Не выдерживает бумага, резина, шерсть, мешковина, лен,

Материя, хрящ, клетчатка, проволока, змеиная кожа…

(Перевод С. Морейно)[13]

На это указывает и один из вариантов названия. Первоначальное, как и во многих других стихотворениях цикла «Мир (Наивная поэма)», название состояло из двух слов — «Бедный христианин». Вероятно, Милош заменил его на «Бедный христианин смотрит на гетто», опасаясь, что стихотворение не будет понято так, как он задумал. Через год после появления стихотворения в печати, возможно, на основе одного из бытовавших вариантов, название будет расширено: «Бедный христианин смотрит на резню в гетто»[14]. Но автор последнего варианта — не Милош.

Вторая часть стихотворения касается вопроса о моральной ответственности «прислужников смерти / Необрезанных». Субъектность, хотя и рассматриваемая безлично, однозначно приписывается человеку. А когда насилие совершается, его сопровождает молчание, как и в другом стихотворении того же периода, «Campo di Fiori». Охваченный огнем Джордано Бруно не кричит, не издает ни звука. Молчание отделяет его от мира. Если подвергаемое пыткам или умирающее тело и издает какой-то звук, то это «вой» еврея, всю ночь умирающего в глиняной яме (из «Поэтического трактата»), либо «заунывный плач» заключенных в вагонах, проезжающих по «Окраине» (из сборника «Спасение» («Ocalenie»)). В обоих случаях перед лицом смерти из этих людей извергается не человеческий, а звериный голос, язык страдания, не знающий слов, уже цитировавшийся «рёв погоняемого скота». Словно страдание выводило их за пределы человечества и переносило в другой мир. Не нам (равнодушным) был адресован их зов.

Мать

В польской литературе образ матери часто становится образом страдания. В стихотворении «Подготовка» (1984) рассказчик долго собирается написать «большое произведение»,

В котором мое столетие явится, каким было.

Но он все еще медлит:

Нет, это будет не завтра. Лет через пять, десять.

Всё ещё много думаю о занятиях матерей

И о том, что такое рожденный женщиной человек.

Сворачивается в клубок и голову прикрывает,

Под пинками тяжелых сапог; горит пламенем ясным,

На бегу; бульдозер его сбрасывает в липкую яму.

Её дитя. С медвежонком в объятьях. В наслажденье зачатый.

Не научился еще говорить я, как надо, спокойно.

А гнев и жалость вредят равновесию стиля.

Насилие показано в этом стихотворении как последовательность образов, чуть ли не кадров; нас поражает взгляд матери, которая в каждом страдающем видит ребенка, ребенка, по своей природе беззащитного и невинного. Образ матери как знак боли появляется во многих текстах Милоша, в том числе в его книге о Варшавском восстании «Захват власти», по мнению Стефана Хвина, написанной с «женской точки зрения»[15]. «В „Захвате власти“ удивляет постоянное присутствие „матери“, которая неоднократно появляется в различных ипостасях и обычно сталкивается с миром смертоносных мужских принципов»[16]. В стихотворении о Тадеуше Гайцы «Баллада» (1958) также появляется образ его матери, Ирены Гайцы. Верная памяти сына, она возвращается с кладбища и смотрит на город, в котором жизнь течет своим чередом, уже без него[17]. Боль матери — это протест против насилия, против традиционных способов изображения матери, гордящейся сыном, готовым принести себя в жертву на алтарь Отечества. Милошу ближе точка зрения Марии Янион, которая утверждает, что в «Дневнике Варшавского восстания» Мирона Бялошевского «мать — воплощение гражданственности»[18]. Пожалуй, именно гражданственность имел в виду Стефан Хвин, когда говорил о «женской точке зрения».

Вера

Именно своей матери Милош обязан религиозным воспитанием, католицизм стал частью его польско-литовской идентичности. Далеко не во всем согласный с требованиями католической ортодоксии, перед смертью он написал письмо Иоанну Павлу II с просьбой подтвердить, что он был хорошим католиком. Тем не менее, говоря о началах христианства на территориях «родной Европы», Милош видит главным образом насилие. Религиозных миссионеров он представляет жестокими захватчиками, «похожими на танки и носящими поверх брони белые плащи с черными крестами»{9}. «Эпопея христианского миссионерства, — продолжает он, — была в основе своей эпопеей убийств, насилия и бандитизма, а черный крест надолго остался символом бедствия хуже любой чумы»{10}. Эту точку зрения и симпатию по отношению к насильно христианизированным «благородным дикарям» Милош приписывает книгам, прочитанным в детстве, «когда формируется психика. Из прочитанного тогда, — пишет он, — мы вынесли абсолютно инстинктивное отвращение к насилию, какая бы идеология его ни маскировала, а также известное сомнение в правоте цивилизаторов любого разбора»{11}.

Таким образом, Милош был глубоко убеж-ден в колонизационном характере христианства в языческой Литве. Осознание этого может частично объяснить его манихейский отход от католической ортодоксии и интерес к пацифизму в буддизме. В беседе с Иренеушем Каней Милош говорил, что его поэзия и мышление содержат «очень сильные буддийские элементы, а причиной тому отзывчивость к боли мира…»[19] Этот интерес был очень интенсивным во время войны, когда благодаря переводам Леопольда Стаффа Милош познакомился с поэзией Востока.

Именно во время Второй мировой войны Милош в поисках объяснения «триумфу зла» выходил за пределы христианства. Буддизм был для него примером «объективной мысли», то есть «видения действительности такой, какая она есть»[20]. «У Милоша, — пишет Каня, — оно проявляется в стремлении к „объективной поэзии“, переламывающей солипсизм, чуму современной поэзии». Такая позиция нашла выражение в «наивном реализме» написанного в оккупированной Варшаве цикла «Мир (Наивная поэма)»[21]. Милош понимает буддизм как религию, которая призывает внимательно смотреть на мир. И лишь потом приходит сочувствие. В своей поэзии он колеблется между отстраненностью («черствостью сердца») и всеохватным состраданием.

II. Гражданское лицо в оккупированной Варшаве

Война, или Ножницы

Поскольку война — экстремальный социальный опыт, в литературе она ищет экстремальной образности. А также высочайшего морального тона. Здесь наиболее широко раскрываются ножницы противопоставлений: добро — зло, наш — чужой, честь — позор, верность — предательство и, конечно, солдат — гражданское лицо. Противопоставленные категории абсолютизируют различие, поскольку в основе их разделения лежит пара «жизнь — смерть». Хотя война осязаемо реальна, эти понятия выступают на уровне сверхреальном: не каждая смерть противопоставлена жизни, смерть в сражении может означать вечную жизнь, посмертную жизнь в славе. Честь, рыцарство связаны с братской дружбой, преданностью, величием, славой. Военные гимны изобилуют подобными словами.

Эти понятия не отображают военную реальность, они лучше всего подходят для описания рыцарских турниров. И уж точно не годится они для описания войн ХХ века, когда насилие становится массовым, анонимным и случайным. Война милитаризирует всё, даже такие слова, как «мать». В гитлеровской Германии, в странах, охваченных милитаристским безумием, матери получали ордена за рождение будущих солдат[22]. Массовый и едва ли не промышленный характер резни Первой и Второй мировых войн даже величайшую победу превращал в поражение. Сверхреальность подобной лексики допускала и обратную метаморфозу: поражение могло обернуться моральной победой. Польская история знает немало подобных утешительных превращений.

Город конца света

Поэт трижды жительствовал в Варшаве, и все три пребывания в столице оказывались неудачными. В автобиографических записках и в интервью Милош называл первый период, 1931–1932 годы, позором, второй, с 1937 по 1939-й, — бесплодностью, а третий, 1940–1945, — кошмаром.

Два первых пребывания в Варшаве были связаны с виленскими хлопотами. Академический год 1931/32 Милош провел в Варшаве, чтобы избежать сложнейшего экзамена по налогообложению и статистике в Виленском университете. Но в Варшавском университете ему пришлось так же нелегко, и, вспоминая этот период, Милош использовал лексику, которая обычно относится к делам войны.

Разумеется, в моей биографии есть позорные моменты. Для меня этот год в Варшаве относится к позорным. Провалить экзамены казалось мне столь страшной трагедией и столь страшным унижением, что я никогда не вспоминал об этом в своих книгах, хотя это не тот позор, от которого нельзя оправиться в течение всей жизни (смех). Теперь я могу говорить об этом варшавском годе спокойно. Я был просто измучен, совсем без денег, неслыханно беден[23].

Милоша уволили с виленского радио, а в 1937 году он перешел на службу в редакцию Варшавского радио. Жил на улице Дынасы, на работу ездил на площадь Домбровского. На сей раз денег ему хватало, но пришлось тянуть лямку на тяжелой и скучной работе. Эти годы он считал бесплодными. Лишь война освободила его от мучительно однообразного труда. И ввергла в ад.

Начало Второй мировой войны застало двадцативосьмилетнего Милоша в столице. Благодаря своей работе 5 сентября 1939 года он вместе с другими сотрудниками радио выехал в направлении Люблина, чтобы развернуть военную радиостанцию в Барановичах. Когда стало понятно, что из-за хаоса и тотального коллапса открытие радиостанции невозможно, он вызвался перевозить звуковую аппаратуру к линии фронта. Эта задача также оказалась невыполнимой. Из Люблина его отправляют во Львов, затем он безуспешно пытается вернуться в Варшаву. Вместе с другими работниками радио эвакуируется в Бухарест, оттуда прорывается в Вильно: литовский паспорт или литовский проездной документ, который ему в этом помогает, становится частью «черной легенды Милоша», причиной для обвинений его в предательстве[24]. В августе 1940 года Милошу удается наконец вернуться в Варшаву. Он проведет там всю войну.

То, что характеризовало ее начало, особенно слабость государства и коллективное дезертирство элит[25], включая правительство, навсегда подорвало доверие поэта к военным властям.

В разное время Милош называл Варшаву то великолепным «неистовым городом», то городом жестокого равнодушия. Во время войны и после он пишет о ней по-разному. Написанная в годы войны пьеса «Пролог» (1942) заканчивается гимном в честь Варшавы:

Слава, столица, слава, столица,

Стойкость и доблесть тебя спасут.

Вихри огромные будут кружиться,

На крыльях имя твое понесут.

(WCT, 692)

Сразу после войны, в сентябре 1945-го, в статье «Варшава ранней осени» для газеты «Дзенник Польски» он писал: «Идя по Варшаве, я радуюсь, что этот город неудержим. Есть нечто в просторах Вислы, в широком ветре, в криках чаек, садящихся на разрушенные мосты, говорящее о том, что этому месту суждено быть большой столицей» (WCT, 125).

В «Поэтическом трактате» (1956) Милош посвящает целый раздел, озаглавленный «Столица», Варшаве и ее истории; позднее к оригинальному тексту был добавлен авторский комментарий (2001). Столица начинается апострофой: «Чужой ты город на песках сыпучих» (перевод Н. Горбаневской). В комментарии Милош поясняет: «Униженный и русифицированный город стал „чужим“ для многих поляков» (WW, 395). В этих двух предложениях заключено отношение Милоша к столице. Этот город — чужой, не ставший своим, город, выросший на плоской равнине, занесенный пылью и песком. Неизменные его приметы — пустошь и песок. А еще непокорность, хотя она идет в паре с оккупационным унижением. Отныне Варшава всегда будет ассоциироваться у него с войной, а война с унижением.

Милош думает о войне как гражданское лицо — пишет о себе, что он «невоенный» (WCT, 158). Унижение не относится к той же категории слов, что «позор». В ножницах противопоставлений позор является отрицанием чести, а унижение — отрицанием достоинства. Позор — это приговор группы, а унижение, как и стыд, — чувство, которое испытывает отдельно взятая личность. Позор относится к военному словарю, о чем свидетельствуют выражения: пятно позора, покрыть позором, смыть позор, желательно кровью. Унижение, как и бесчестье, — слова из гражданского словаря. Тут стоит добавить, что девяносто процентов польских жертв Второй мировой войны составило гражданское население.

Картины войны: Тамка и окраина

Пустошь и песок — это варшавский пейзаж, на фоне которого, как пишет Милош, прошли его военные годы. Речь идет о далеком Мокотове, в то время пригороде, «[т]ам, где рабочая улица Мадалинского […] пересекает мало застроенную аллею Независимости» (WCT, 125). В отличие от скрупулезного описания Вильно и даже слабо знакомого поэту Парижа, образ Варшавы весьма расплывчатый, неконкретный и порой неприязненный. Милош в принципе не вспоминает улицы (об этом говорила Марта Выка на конференции в мае 2011 года в Кракове), помимо пригорода, он не описывает места, где жил, не описывает свои прогулки. В «Поэтическом трактате» упомянута улица Тамка (на которой в самом начале войны поэт участвовал в противопожарных дежурствах и где я, уже после войны, провела свое детство, играя среди руин). Образ пронзительный, ведь над Варшавой «воздух тих» — это последний вечер перед войной. Начало фрагмента напоминает радостно-созерцательный калифорнийский «Дар», начинающийся строкой: «День такой славный» (перевод О. Чухонцева). На Тамке прекрасна ночь:

Прекрасна ночь. Высокая луна

Переполняет небо тем сияньем

Особенным, сентябрьским. Скоро утро.

И воздух тих над городом Варшавой,

И серебристые аэростаты

Стоят недвижно в побледневшем небе.

(Перевод Н. Горбаневской)

Тишину этой прекрасной ночи прерывает цоканье каблучков девушки, которая приходит «с Тамки»; рассказчик («дежурный») видит «рабочего и простую поблядушку». «Их слабый смех в густой постели мрака» (перевод Н. Горбаневской) звучит как последний знак мира.

Последняя мирная ночь с ее прекрасной луной представлена весьма реалистично, во всяком случае, первый слой — это конкретный образ. Тамка — спускающаяся к реке улица в районе Повисле — в процитированном фрагменте обозначена, но не описана. Наиболее реалистично Милош очертил уже упомянутое предместье. Разумеется, я имею здесь в виду стихотворение «Окраина» из сборника «Спасение». Между ним и картинкой с Тамки целых три года войны. Живя на окраине города (там, где в то время была окраина), Милош смотрит на Варшаву издалека. На окраине тоже идет война, но иначе. Стихотворение изображает бытовую сценку, группу мужчин, режущихся в карты «на горячем песке». Из написанной для журнала «Пшекруй» статьи «На окраине Варшавы» мы знаем, что «в компании были папиросники», которые целыми днями играли в «очко» «на вытоптанном краешке дёрна» (WCT, 105). Эти мужчины, как персонажи из баллады, в стихотворении «Окраина» названы по именам, одного зовут Фелек, другого Янек; в песке, на который падают карты, закопана пустая чекушка. По окружающему их неухоженному пустырю, как по Тамке, проходит девушка на пробковых каблуках (военная мода), на сей раз ее подзывают мужчины, а не она зовет «рабочего с Тамки». На дальнем плане город, быть может, увиденный из окна рассказчика:

Труб изломанные тени. Чахлый выгон.

Дальше город загустел кирпичным мясом.

Груды шлака, рваный провод на стоянках.

Ржавый кузов оголил худые ребра.

Отсвет глиняного рва.

(Перевод А. Гелескула)

Позже это описание повторяется, мы углубляемся в тот же самый пейзаж:

Дальше город загустел кирпичным мясом,

Одинокая сосна за синагогой,

Битый шлях и всё равнина да равнина,

Ветер известью пылит, бегут вагоны,

А в вагонах заунывно кто-то плачет.

Поразителен реализм этой сценки, реализм, засвидетельствованный повторением в уже приведенном послевоенном публицистическом тексте «На окраине Варшавы». «Папиросники на углу сначала были маленькими мальчиками, но мчались вёсны, осени и зимы, и маленькие мальчики превратились в больших хулиганов», — пишет Милош (WCT, 105). Судя по всему он цитирует фрагмент «Окраины»:

И май за маем мы все играем,

Год и другой играем, и годы

Солнце стекает с липкой колоды.

В свою очередь в эссе «На окраине Варшавы» он вспоминает, что когда «со стороны фортов шла немецкая стрелковая цепь», стрелявшая по домам, «[п]осле каждого выстрела со стен больших красных зданий срывался клуб красной кирпичной пыли, заслонявший солнцe» (WCT, 108). Здесь мы находим источник образа «города, загустевшего кирпичным мясом».

Это стихотворение удостоилось весьма интересных комментариев. Так, Михал Гловинский анализирует его многоуровневый характер и называет его «балладоидальным»: это бытовая сценка, которая в то же время является лаконичным образом войны[26]. Из текста «На окраине Варшавы» мы знаем, что в основу сценки легло конкретное наблюдение, хотя вагоны, увозившие евреев из гетто, не проезжали по описанному в стихотворении предместью. Но уже тогда — в 1943 году, когда писалось стихотворение, — вагон и проезжающий поезд были очевидной аллюзией на депортацию евреев, значимой деталью[27]. А в коротком тексте «На окраине Варшавы» Милош пишет столь же пронзительно о гетто и его уничтожении. Катастрофа — неотъемлемая часть жизни поэта в предместье Варшавы.

Милош придавал огромное значение укоренению своих стихов в реальности, присутствию детали, в которой просвечивает правда. В беседе с ним Рената Горчинская заметила, что он не конструирует мир, а реконструирует его, и поэт согласился с этим утверждением[28]. Впрочем, некоторые из этих подробностей повторяются в других стихотворениях. Несомненно, упомянутая «одинокая сосна» — это вид из окна в военном пейзаже предместья, как можно прочесть в стихотворении «О духе законов» (Вашингтон, 1947):

Я, с моим единственным сосновым якорем на песчаной равнине,

С утаенной памятью о погибших друзьях,

С утаенной памятью о городах и реках.

(Перевод С. Свяцкого)

Одинокое дерево появляется в других стихотворениях как символ скорби, быть может, крест — дерево часто выступает как христианский символ креста (якорь также заменял в христианстве знак креста). В стихотворении о Гайцы, названном «Баллада», представлен образ современной Пьеты: под старым деревом сидит Ирена Гайцы, вспоминающая сына (Пьета несколько иронична, так как мать «облупляет вареное яичко, / Запивает чаем из бутылки» (перевод Н. Горбаневской). Мы знаем, что это происходит в Варшаве, ведь ее признак — пустошь, покрытая пылью кровоточащего красного кирпича. В этом стихотворении речь идет о забытых друзьях, забытых городах, убитом прошлом.

Комментарии к «Окраине»

Александра Окопень-Славинская анализирует «Окраину» в комментарии к уже упомянутому тексту Михала Гловинского. Окопень-Славинская озаглавила свой текст «„Окраина“ как другая „Песенка о конце света“». В нем она убедительно показывает, что военная повседневность Варшавы в этом стихотворении является повседневностью «конца света»: апокалипсису сопутствует нормальность, жизнь течет дальше[29]. Такой же контраст мы находим у Милоша, описывающего уничтожение гетто в стихотворении «На окраине Варшавы»:

А весной 1943 года, в прекрасную тихую ночь, сельскую ночь на окраине Варшавы, стоя на балконе, мы слышали крик из гетто. […] От этого крика кровь стыла в жилах. То был крик тысяч убиваемых людей. Он летел по молчащим просторам города среди красного зарева пожаров под равнодушными звездами, в ту ласковую тишину садов, в которой растения деловито выделяли кислород, воздух благоухал, а человек чувствовал, что жить хорошо. Было что-то особенно жестокое в этом спокойствии ночи, красота которой и человеческое преступление одновременно ранили сердце. Мы не смотрели друг другу в глаза

(WCT, 106–107).

Та же двойственность выражена в «Campo di Fiori», но в «Окраине» она показана как бы со стороны, менее традиционно. В стихотворении ведется почти балладное повествование, в нем есть народные «герои» (Фелек, Янек, «мы», девушка), мандолина, мелодия, (отрывистая) повторяемость. И суггестивность медленно уплывающего пустого времени. «Ужас существования воплотился здесь в привычности»[30]. Этот ужас имеет, однако, конкретное измерение, не только экзистенциальное или общевоенное. На посвященной Милошу конференции в Вильнюсе (июнь 2011 года) Станислав Бересь предположил, что «Окраина» является третьим после «Campo di Fiori» и «Бедного христианина смотрящего на гетто» военным стихотворением Милоша об уничтожении варшавских евреев. В тексте «Окраины» нет, как в двух других стихотворениях, слова «гетто», но в уже приведенной цитате, начинающейся со слов «дальше город загустел кирпичом кровавым», есть синагога, скорее всего пустая, вокруг нее «ветер известью пылит», она могла взяться либо из руин, либо ею посыпали трупы; но прежде всего — эшелон, в котором «заунывно кто-то плачет».

В комментарии к строкам «Ветер известью пылит, бегут вагоны, / А в вагонах заунывно кто-то плачет» Гловинский пишет: «Не требуется особой любознательности [подчеркнуто И. Г.-Г.], чтобы понять, о каких вагонах идет речь в стихотворении, написанном во время оккупации»[31]. Подобным образом эти две строки комментирует Окопень-Славинская: «Строфу замыкает очевидная [подчеркнуто И. Г.-Г.] запись оккупационного опыта: катятся вагоны, а в вагонах жалобы, стенанья. Читателю не составит труда указать, какие именно исторические реалии увековечивает эта запись» [подчеркнуто И. Г.-Г.][32].

Почему Гловинский и Окопень-Славинская не употребляют в этом контексте слова «еврейский»? Почему оба считают эти фрагменты очевидными, но вынуждены сказать это в комментарии, хотя очевидность этого не требует? Потому ли, что Милош не поясняет, кто жалобно стонет в проезжающих по предместью вагонах? Молчание критиков продолжило бы молчание автора. «Какое странное слово: еврей, — писал Тадеуш Конвицкий. — Чтобы его произнести, приходится преодолевать короткое мгновение страха»[33]. Или дело в том, чтобы избежать его как слишком резкого? Или в том, что нечто предполагаемое, но эксплицитно не выраженное не может быть подвергнуто сомнению? А может, авторы комментариев полагают, что речь идет о польских христианах?

В любом случае, уход от называния этой «очевидности» позволяет авторам комментариев не делать из нее выводов. Ведь если этими вагонами вывозят евреев, то, может, Милош, как и в «Campo di Fiori», противопоставляет их смерти равнодушие деморализованных жителей окраин (к которым — прибегнув к слову «мы» — он причисляет нас и себя)? Может, их игра в карты — это эквивалент карусели из «Campo di Fiori», веселья в то время, когда другие идут на смерть? Так об этом пишет Милош в другом, уже процитированном публицистическом тексте, написанном сразу после войны, «Варшава ранней осенью»:

А ведь, когда пылало гетто, на площади Красинских кружились карусели. Как же объяснить это кому-то, кто не был тогда в Варшаве? Как объяснить смерть и водку, пожар и веселье, одновременность звериных утех и разрушения, солидарности и равнодушия? Поймут это, может, лишь бывшие узники концентрационных лагерей. Потому что они познали, что такое трупный яд равнодушия, эгоизма и бессмысленной жестокости (WCT, 122–123).

Банальность зла

Можно, конечно, сказать, что комментаторы полагают, будто в этих поездах едут (и стонут) христиане. И тогда это стихотворение об одиночестве гибнущих. Но мне не дает покоя упомянутая в стихотворении синагога и — прежде всего — глиняный ров, подробность очень реалистичная. Ведь если мы вернемся к уже приведенному описанию военной Варшавы из «Поэтического трактата», то нам придется процитировать следующий фрагмент:

И в пригороде, в глиняном карьере,

Всю ночь кончается старик-еврей,

Лишь на рассвете вой его утихнет

(перевод Н. Горбаневской).

Поэт добавляет к этому комментарий: «Поэма вырастает из наблюдений автора. Никто не обращал внимания на крики старого еврея, это была часть всеобщей бесчувственности и безразличия» (WW, 413). И парой строк ниже, в уже процитированном мной фрагменте, Милош противопоставляет судьбу евреев и спокойствие христианского селения:

Где дым от крематория клубится

И где по деревням звонят к вечерне,

Гуляет Дух Истории довольный.

А значит, не только варшавское предместье или сама Варшава являются местами, где совершается конец света, где апокалипсису сопутствует неспешный ровный ритм жизни. Тот же самый конец света совершается в других городах, в селах, во всем доступном нам свете. По мнению Петра Матывецкого, в своих военных стихах Милош задолго до Ханны Арендт дал определение явлению «банальности зла»[34]. Икар падает в море, старичок подвязывает помидоры — другого конца света не будет. На заднем плане «уже происходит» трагедия уничтожения евреев.

Ханна Арендт определяла банальность зла не как равнодушие, но как прозаическое (например, чиновничье) соучастие в уничтожении. Пример такого диагноза можно найти у Милоша в военном стихотворении «Бедный христианин смотрит на гетто». Это «прислужники смерти». Но даже проблема равнодушия, иллюстрацией которой служит довольный Дух Истории, не могла не встретить возражения. Нерасположенный к Милошу Яцек Тшнадель, критикуя «Поэтический трактат», обвинял поэта в том, что он пишет о еврейской трагедии, а не о Варшавском восстании:

Вчитываясь в «Поэтический трактат», признанный одним из наиболее репрезентативных поэтических произведений Милоша, я не нахожу в нем, однако, трагедии народа, который утратил свободу из-за позорного сговора и, подвергшись уничтожению, героически и трагически боролся со злом. Вместо этого выносится вердикт о «лишении разума» Духа Истории (в наказание). В сущности, единственный трагический элемент в «Поэтическом трактате» — это еврейская трагедия. Это она является повторяющимся мотивом основной части поэмы. Подчеркивание прежде всего этой трагедии симптоматично на фоне неприязни поэта ко всему польскому подпольному движению, его традициям и идейным течениям[35].

Город равнодушия и унижения

Как мы видели в стихотворении «Окраина» и других стихотворениях из второй части сборника «Спасение», например в «Песенке о конце света», первоначально названной «Песенкой (злорадной) о конце света», апокалипсис — это не только огонь и руины. Одно из его проявлений — равнодушие, и именно равнодушие поражает Милоша в военной Варшаве. Он сам защищался от равнодушия, старался не только выжить, но и мыслить. Хотя война лишала сил, Варшава была городом, способствующим мышлению. Отрезанные от внешнего мира, живущие в атмосфере террора и нищеты писатели, ученые и художники были обречены друг на друга. Кипела скрытая от оккупанта интеллектуальная и художественная жизнь, писались и печатались книги и периодические издания, люди учились, вели дискуссии.

Его «основной» город — довоенный Вильно — резко отличался от довоенной Варшавы. Это была локальная столица, как Львов или Краков, защищенная от стремительности и безжалостности столицы страны. В беседе со мной поэт сказал (в 1996 году), что Вильно был большой деревней, что только еврейская улица Немецкая была по-настоящему городской, а так повсюду слышались пение петухов и лай собак. Это вселяло спокойствие. Однако Милош сознавал некоторую искусственность этого города, который был отрезан от Литвы и подвергнут полонизации. Агнешка Ставярская писала: «Жизнь в Вильно […] Милош и многие из его ровесников, молодых левых из круга Жагаров, воспринимали как-то искусственно, не по-настоящему — город находился в сложной ситуации: он был отрезан от Литвы, своего естественного тыла, и в то же время ощущал близкое дыхание Советской России»[36]. А Тадеуш Буйницкий цитирует Милоша, который в письме к Ивашкевичу писал, что Вильно — город без будущего, провинциальный, «глухое захолустье»[37]. В 1940 году поэт писал, что Вильно — «старосветская провинция».

Хотя «старосветская провинция» в устах Милоша звучит не только как критика, и Вильно, безусловно, занимает центральное место в его духовной биографии, Варшава — причем именно военная Варшава — была тем местом, где Милош стал Милошем. «Милош во время оккупации становится большим поэтом», — пишет Петр Матывецкий[38]. Годы войны были для него необыкновенно плодотворными в мыслительном и творческом плане. Это было не только самое опасное время, но и время большой любви и прекрасной дружбы. А также интеллектуального и писательского преодоления. Сам Милош назвал этот период «запоздалым созреванием» (PO, 218).

Возвращаюсь к непростому отношению Милоша к Варшаве. Оно не сводится к гнетущему образу из стихотворения «Окраина». В стихах, написанных до 1943 года, поэт относится к этому городу с известной нежностью. (Нежность была, скорее всего, тем элементом, от которого он решительнее всего отказался после поэтического перелома.) В стихотворении «Город» (1940) он пишет: «наипрекраснейший из воображаемых городов / и наипечальнейший из настоящих» (WW, 163). Само название, впрочем, наделяет Варшаву достоинством Рима, ибо слово «Город» как имя собственное применялось для описа-ния имперского Рима. К Висле он явно обращается с иронией «синеокая Виселка» («Река», WW, 164)[39]. В стихотворении «Блуждая» Варшава — это «столица молчания», «колыбель сна» (WW, 171). Однако образ этого города, особенно после 1943 года, негативный. Этому не приходится удивляться, если вспомнить, свидетелем чего Милош был и каким унизительным опасностям подвергался. В «Родной Европе» он пишет, например, о поисках убежища в начале восстания:

Чрезвычайно унизительным было пребывание в подвале — своего рода колодце, где включался гидрант. Там хватало места для двоих, но нас набивалось одиннадцать человек — все мужчины, какие были в доме. Происходило это тогда, когда поблизости раздавался грохот огромных танков СС. Женщины задвигали над нами железную плиту, и мы немедленно начинали задыхаться […] Одного из нас как-то схватили эсэсовцы, и он погиб: его в толпе других несчастных заставили бежать с поднятыми руками перед танком — так немцы защищали свои бронемашины при атаке на баррикады{12}.

В то же время в «Варшавских рефлексиях» Милош хвалит критический и насмешливый дух столицы, «силу варшавской улицы», которая умела организовать жизнь в любой ситуации —

что не удавалось другим польским городам. […] Своим словом варшавские литераторы мало способствовали прямому действию. Это было слишком близко, длилось непрерывно, форма разрушалась, не в силах вынести такое бремя. Но в произведениях, казалось бы, не на актуальные темы действительность проявлялась с большой силой. Атаковать ее пытались коварно, со стороны […] (WCT, 165).

Разумеется, Милош пишет здесь о себе, о том, чем он сам обязан Варшаве, чему научился и что побудило его написать цикл «Мир (Наивная поэма)».

Филологический поляк

Война — это унижение, слабость редко позволяет сохранить достоинство[40]. «Созревание» означало для Милоша рассудительность и понимание, а также смелость, то есть умение не поддаваться недопустимому принуждению. В войну, как я уже упоминала, вписана бинарность: по одну сторону добро, по другую — зло; по одну сторону «мы», по другую — захватчик, внутри «мы» могут быть и «они». На практике «мы» постоянно модифицируется, расширяется или редуцируется, но бинарность, разделение и противопоставление не только людей, но и событий — явление постоянное. После войны память допускает только те образы, которые показывают жестокость врага и благородство жертв.

Образ войны, который мы вычитываем в поэзии и прозе Милоша, не столь однозначный. В 1945 году Милош отмечал, что сентябрьское поражение не произвело перелом, а лишь усилило хаос довоенного мышления.

Под влиянием поражения возник мощный институт: национальная цензура, цензура общественного мнения. Людей делили на два вида: хороших поляков и плохих поляков. [Вот они, ножницы! — И. Г.-Г.] Как и до сентября, сейчас говорили: не время сводить счеты, не время осуждать политику правительства, сегодня мы просто поляки. Попытки критики и самостоятельного мышления упирались в круг, очерченный освященным мелом, и там расплывались в неясный, туманный контур неизвестного будущего.

Национализм крепчал — подавление польскости национализмом Гитлера породило культ польскости как таковой, без оглядки на то, какой она должна быть, на что должна опираться, — пишет Милош дальше. — Такова была цена поражения: национальное единство, стирание различий и противоречий внутри народа, а ведь в конечном счете только они и определяют его развитие (WCT, 160–161).

Я хотела бы подчеркнуть это требование признать различия. В «Поисках отчизны» Милош писал, что литовцы — народ филологический. «Можно без преувеличения сказать, что этот народ, потерпевший поражение в истории, возродился еще раз в филологии»{13}. Это определение можно применить и к нему самому: Милоша тоже можно назвать филологическим поляком. Он не мыслит о принадлежности в этнических категориях. В публичных выступлениях, особенно перед публикой демонстративно патриотической, он порой позиционирует себя как «мстительного» жмудина (жителя Жмуди), что Гедройц иронично комментирует: «Мне всегда казалось, что у тебя доминируют белорусские корни» (в письме от 31.X.1981, LGM, 311)[41]. В основе безоговорочной польскости Милоша лежит язык, его «верная речь», за которой, разумеется, стоят культура и история. Но в польскости его времени (а его время было продолжительным и очень бурным) нет канона или модели, в которой он чувствовал бы себя безусловно на своем месте. Впрочем, я не берусь утверждать, что подобное несовпадение касалось только таких людей, как он, людей с пограничья культур. Среди его друзей похожим образом мыслил Ежи Анджеевский, но уже в случае Казимежа Выки или Ежи Туровича различие позиций достаточно заметно[42].

Лучшим примером «обособленности» Милоша служит именно отношение к войне и к национальной военной солидарности. Тогда, в годину испытаний, труднее всего было не ходить строем. Преследование и военные унижения давили, создавали своего рода спираль, которая втягивала в деятельность, не всегда полезную или осмысленную, но постулирующую непрерывность существования сообщества. Милош чувствовал, что его заставляют присоединиться к коллективной вооруженной борьбе, в успех которой он не верил. Отказавшись подчиниться этому давлению, он попадал в ножницы противоречий: герой — предатель, смелый — трус. Тем временем — и здесь я вновь повторю предложение из «Поэтического трактата» — он полагал, что «[п]еред поэтом, независимо от того, в какой захваченнной стране он жил, но особенно в Польше, стояли две задачи: во-первых, не поддаваться отчаянию; во-вторых, стараться отгадать причины абсолютного триумфа зла» (WW, 412). И не дать себя убить в порыве бессильной солидарности.

Павшие и убитые

Отчаяние подталкивало людей к самоубийству, как это было с Виткацием или с юношами, бросавшимися в безнадежный бой, а Милош ценил их и свою жизнь. Раздумья над причинами абсолютного триумфа зла, должно быть, усилили его неприятие идеологии фашизма и национализма. Вот на чем был основан его выбор гражданского образа жизни в оккупированной Варшаве. А также его критическое отношение к поэтам «Искусства и нации»{14}. Разумеется, здесь действовало еще одно противопоставление: гражданское лицо — солдат. Казимеж Выка считал, что в повстанческой Варшаве гражданского населения было в двадцать раз больше, чем повстанцев[43]. Милош сотрудничал с социалистической организацией «Свобода» («Wolność»). Но для молодежи из «Искусства и нации» (и для их поколения в целом) во время войны единственной общественно значимой ролью мужчины была роль солдата. Во время оккупации, и прежде всего во время восстания, трудно четко отделить гражданских от солдат. Да, были те, кто приносил присягу, а может, даже участвовал в каких-то учениях. Но что сказать о тех, кто строил баррикады, как в стихотворении Анны Свирщинской? О тех, кто на этих баррикадах погибал? Ведь сам поэт писал, переводил, издавал, преподавал, читал лекции — и это была запрещенная подпольная деятельность. Он вел гражданскую войну, занимался гражданской защитой ценностей, сражался против унижения войной.

Кроме того, Милош удостоен звания Праведника народов мира, у него и у его брата Анджея есть свое деревце в Яд Вашем[44], хотя он утверждал, что это звание полагается только его брату, который активно участвовал в польском подпольном движении, занимаясь, помимо прочего, помощью тем, кому угрожала опастность.

Согласно биографии обоих братьев в Яд Вашем, в 1943 году Анджей отправил из Вильно в Варшаву спрятанных в грузовике Северина Тросса и его жену, имени которой мне не удалось пока установить. Чеслав организовал для них укрытие и помогал им деньгами. Тросс и его жена погибли в восстании летом 1944 года. Чеслав также помог Фелиции Волкоминской, ее сестре и золовке, бежавшим из гетто перед самым восстанием 1943 года. Фелиция Волкоминская пережила войну и в 1957 году эмигрировала в Израиль[45].

В случае Милоша ножницы «гражданское лицо — солдат» были раскрыты широко. Уже в начале войны он предвидел, что за это ему придется заплатить. В стихотворении 1940 года написал: «Жизни твоей ни один из них [убитых] тебе не простит» («Город»; WW, 163). До сих пор его размещают по одну сторону, а поэтов «Искусства и нации» — по другую. В биографии Милоша симпатизирующий поэту Анджей Франашек так комментирует смерть Тшебинского, Гайцы, Строинского{15} и Бачинского: «Даже сегодня, спустя столько лет, нелегко смотреть на эту дань крови, воздавая должное ее чистоте [подчеркнуто И. Г.-Г.], признать, что был в ней отблеск безумия, что надлежало этих смертей избежать. […] Милош […], однако, не хотел быть тем, кто погибнет, и, по крайней мере, имел смелость в этом признаться» [подчеркнуто И. Г.-Г.][46].

Молодые поэты тоже были гражданскими лицами, но участвовали в военных действиях, и главное — погибли, а следовательно, противопоставление «гражданское лицо — солдат» меняется здесь на «живой — павший». Не на противопоставление «живой — убитый», которое может касаться как гражданских лиц, так и солдат, то есть их смерти Франашек рассматривает как равнозначные. Однако когда мы говорим «живой — павший», их моральный статус неодинаков. Живой остается жить благодаря тому, что кто-то пал за него или ради него; а значит, живой не имеет права критиковать павшего. Задача живых — защищать честь павших. Это одно из непреодолимых препятствий в разговоре о войне. Убитые — разные, павшие — святые. Это их кровь бежит по жилам нации. Чистая кровь.

Восстание

В биографии Милоша Франашек пишет о том, что его герой не присоединился к Варшавскому восстанию. Если бы Милош к восстанию примкнул, Франашеку наверняка не пришлось бы эту биографию писать. Отдавая себе в этом отчет, он замечает: «Кто же возьмет на себя смелость решать, как должно поступить большому писателю в битве (в целесообразность и успех которой он не верит) — бежать на баррикаду на верную гибель или же поберечь себя в тылу, а потом нести реальную поддержку и утешение сотням тысяч читателей?»[47] В уже упомянутой статье о литовском паспорте Милоша Франашек резко критикует тех, кто считает, что этот проездной документ порочит поэта. Но в интервью журналистке «Газета Выборча» он задается вопросом, как он, Анджей Франашек, сам поступил бы, «окажись он тогда [во время восстания] в Варшаве». Решился бы он на хербертовскую «верность без иллюзий. […] Нечто, не позволяющее пережидать бомбардировку в подвале, если друзья сражаются в это время?»[48] Разумеется, он не может нескромно гарантировать, что повел бы себя по-хербертовски геройски, но читатель догадывается, что следует думать о совсем нехербертовском поведении Милоша, отсиживавшегося в подвале, пока его друзья сражались. Короткий postscriptum к этому фрагменту. Франашек впоследствии написал великолепную биографию Херберта, в которой ему пришлось учитывать тот факт, что Херберт тоже не воевал с оружием в руках. Прилагательное «хербертовский» относится скорее к позиции Господина Когито, героя стихотворений поэта, нежели к военной странице биографии самого Херберта.

В биография Милоша авторства Франашека нет обвинений и оправданий. Однако что-то в поведении Милоша его отталкивает. «Говоря откровенно, — признается он в упомянутом интервью, — мне неприятен тот факт, что Милош решился бежать из сталинской Польши не потому, что видел арестованных бойцов Армии Крайовой{16}, не потому, что увидел свою страну порабощенной, а потому, что осознал: ему придется стать писателем, который в своем творчестве лжет»[49]. «В Бухаресте, — пишет Франашек, — Милош явно не собирался вступать в армию и сражаться за польскую независимость»[50]. В этих предложениях удивляет использование слов, которые Милош неоднократно деконструировал. Какого рода «чистота» сопровождала смерть молодых поэтов во время восстания? Идет ли речь о чистоте намерений, ведь они сражались, зная, что битва ни к чему не приведет (как написано в милошевской «Балладе»), что она окажется напрасной? Почему «порабощение страны» должно быть более благородным поводом для эмиграции, чем честность писателя по отношению к своей профессии (не говоря уже о том, что одно с другим связано)? И разве должен он был остаться, думая об арестованных бойцах Армии Крайовой? Почему вернуться в оккупированную Варшаву хуже, чем следовать за скомпрометированным правительством, и почему только это считается «борьбой за польскую независимость»? Чистота, верность, сражающиеся друзья — таков образ войны в устах человека, родившегося четверть с лишним века спустя после ее окончания. Трезвость Милоша не смогла побороть рефлекторную солидарность его биографа, который был моложе писателя на много эпох.

Даже в этих нескольких предложениях виден весь набор понятий «героического» словаря. Верность, дружба, борьба, баррикады противоположны тылу и пережиданию в подвале. Геройство, солидарность не имеют градаций. Конечно, позиция Милоша нетипична: польская культура не поощряет индивидуальную гражданскую ответственность во время кризиса. Война и неволя, явления столь характерные для последних веков польской истории, задают образцы поведения. С одной стороны — честь, чистота, самоотверженность, с другой — позор и хербертовское «предательство на рассвете». Необычайно у Милоша то, что он не только не соглашался с национальным солидаризмом, но и сумел не поддаться ему на практике, не войти в роль, в которую не верил. И это во время войны!

Должен ли был Милош участвовать в восстании? С одной стороны, приказ о его начале отдали власти Польского подпольного государства, и это накладывало на Милоша как на гражданина определенные обязательства. С другой стороны, он никогда не давал присягу как солдат подпольного государства, следовательно, неучастие в восстании не было предательством. Однако в Польше, и особенно в Варшаве в конце войны, возродилась культура восстания с ее нормами и восхвалением героической смерти. Таким образом, Милош испытывал моральное давление, а отказ от повстанческого этоса был своего рода гражданским и товарищеским неповиновением. Томаш Лубенский так комментирует позицию мужчин, не примкнувших к восстанию:

Мужчине, имевшему военный опыт, погибнуть [во время оккупации] было нетрудно. В каком-то смысле он выбирал самый легкий путь. Когда люди вокруг гибнут, человек перестает ценить как свою, так и чужую жизнь. Он не выбрал того, что могло оказаться труднее, защиту семьи в ситуации опасности. […] Я знаю нескольких человек, не участвовавших в восстании. Своим отказом они проявили, можно сказать, известную смелость. Сегодня все их товарищи лежат на варшавском кладбище Повонзки, а они живы[51].

Поэты «Искусства и нации»

Когда началась война, Тадеуш Гайцы, Здзислав Строинский, Анджей Тшебинский и Вацлав Боярский{17} были почти детьми и погибли очень молодыми. Они принадлежали к праворадикальной организации, созданной Болеславом Пясецким. Их стихи отличаются от их идейных деклараций и прикладной поэзии, написанной для солдат, в ином случае они как поэты нас наверняка не интересовали бы. В своей книге о сопротивлении военного поколения Павел Родак подчеркивал различия между их стихами и публицистикой, литературной критикой и солдатскими песенками. Он писал о раздвоенности поэтов «Искусства и нации»: в литературных манифестах они были дерзкими и безжалостными, а в стихах — одинокими и слабыми[52]. Проза повествовала о силе, а поэзия — об одиночестве. Отдельную проблему представляют тексты, написанные с целью воодушевить людей на борьбу. Родак исключает эти военные песни из их поэтического канона как произведения прикладного характера. Военные песни были образчиками воспитательной поэзии; по замыслу молодых поэтов, они должны были «настроить солдат на геройский поступок». Их печатали в песеннике, предназначенном для военных отрядов Конфедерации народа. Гайцы, Боярский и Тшебинский (которых не взяли в партизаны) хотя бы так смогли принять участие в борьбе[53]. Тексты песен выражали идеологию Конфедерации народа{18}, а их основной мотив — сила и кровь. Это идеал действия сильного человека, «крепкого добра», связанного со «славянской мощью». Они противопоставляли «Одиссею польской слабости» польской силе, которая проявится в польской «имперской культуре»[54]. Эту идеологию лучше всего отражает известная строка из военной песни авторства Тшебинского: «Империя, если возникнет, то только из нашей крови!»

Конечно, это было все то, чего Милош не выносил, что считал губительным для Польши и для них самих. Они не только легкомысленно подвергали свою жизнь опасности, но и воспевали борьбу во имя имперских фантазий, которые Милош небезосновательно считал безумными. Они были связаны с фашизмом и национализмом, а он был антинационал-демократом — естественно, их идеология была для него неприемлемой. Милош относился к этим поэтам серьезно, без скидок на молодой возраст. А раз серьезно относился, то и серьезно им отвечал. Не игнорировал их идеологию, не пренебрегал их убеждениями, как Яцек Тшнадель в процитированном выше тексте. Тшнадель утверждает, что польскую империю, пропагандируемую этими поэтами, надо понимать как духовную романтическую империю в стиле Словацкого. Милош наверняка согласился бы с тем, что в своей монографии о Тшебинском написала Эльжбета Яницкая:

Его творческие достижения (как и достижения его ровесников-поэтов — членов Конфедерации народа) были возможны благодаря разделению таланта и тоталитарной идеологии. Когда это разделение исчезало, его (их) творчество превращалось в пропаганду. История увлечения Тшебинского польской разновидностью фашизма — это не история триумфа, а история поражения. Тшебинский — фигура трагическая не только из-за своей трагической смерти, но и из-за трагического внутреннего разлада, который настиг его после вступления в организацию Болеслава Пясецкого и заключался в стремлении к полноте, приводящему к пустоте и деструкции. Ведь именно к пустоте и деструкции ведут, по своей сути, тоталитарные принципы, на которых невозможно построить ни конструктивную политику, ни живой социальный организм, ни — что Тшебинский испытал на собственном опыте — культуру и искусство[55].

Поколения

Критика Милошем поэтов «Искусства и нации» представляется мне логичной и обоснованной, несмотря на то что они не пережили войну. Ошибочно также считать, что Милош доминировал над молодыми в силу своего возраста. Да, он уже многое написал, и поэты «Искусства и нации» ценили его довоенное творчество. Умирающий Боярский просил принести ему стихотворение Милоша «Колыбельная» (WW, 78). Впрочем, это стихотворение, написанное в Вильно и датированное 1933/34 годом, — своего рода трагическая солдатская песня. Однако их критика взглядов Милоша военной поры была предельно жесткой — настоящее давление, направленное против его поколения, со стороны юношей, «участвовавших в истории». Это была часть спирали, навязывающей в качестве образца поведения патриотическую солидарность.

[Именно они, люди молодые], «сами очищенные действием», чувствовали, что призваны решать моральные и интеллектуальные дилеммы. Их кодекс норм определила критика того, что они считали абсентеизмом. […] Именно этому моральному давлению подчинились […] представители культурного мира. Выразилось это […] в ощущении вины за позицию наблюдателя действительности. Это характерная черта творческого поколения, пришедшего на свет на десять лет раньше, чем поколение Колумбов[56]{19}.

Чего требовала от этого поколения молодежь, очищенная действием? Подчинения творчества общенациональному делу, патриотической дидактики, патриотического жеста, готовности подвергнуть свою жизнь риску, а не поиска «свободы и величия». Требовала самопожертвования — этого можно требовать от себя; навязывать его другим — насилие. У подобного давления, настойчивости была цель: добиться единства в лагере, атакованном врагом. А единство, как известно, достигается только принуждением, только силой. Словом: Милош был вынужден защищаться.

Он часто писал о них с болью и раздражением. В «Поэтическом трактате» Милош описывает смерть каждого из них. Называет их «Давидами с пращой», которые заботятся лишь о том, как быть «верными нынешней минуте», и поэзия которых — «о мужестве молебен».

И ни один герой у древних греков

Не шел на битву так лишен надежды,

Воображая свой бесцветный череп,

Откинутый ботинком равнодушным.

(Перевод Н. Горбаневской)

Во время одной из дискуссий, приуроченных к празднованию столетия со дня рождения Милоша (в Сейнах, июнь 2011 года), Кшиштоф Рутковский говорил о том, что в европейской культуре существует два отношения к смерти во время войны: Улисс — то есть разум, и Ахилл — самопожертвование.

Молодые — теперь уже навсегда — поэты пошли по пути Ахилла. Выбор Милоша пал на разум. У него было достаточно сил, чтобы не поддаваться силовому варианту участия в истории. Такой выбор считается предательством.

О предательстве Милош писал в связи с делом Бжозовского.

Я никогда не верил, что этот несчастный был платным агентом царской охранки, в то же время облава на него указывала на некоторые постоянные черты польского сообщества, вечно угнетаемого и находящегося под угрозой, вследствие чего склонного навешивать ярлык «предатель» на каждого высунувшегося. Я понимал, но недооценивал силу национального конформизма, и только во время войны, сперва в Вильно, а потом в Варшаве, она открылась мне в горячечном шепоте тайных собраний.

Слыша, к примеру, о предательстве Юзефа Мацкевича, то есть о его мнимом коллаборационизме, я пожимал плечами. Знакомство с виленским политическим закулисьем позволяло мне поставить другой диагноз: как в опасных военных условиях крайний индивидуалист и самодур навлекает на себя наговоры, от которых до конца жизни будет тщетно обороняться.

(CWS, 7–8)

Милош говорит здесь в том числе о себе. Он был индивидуалистом, человеком, который не умел и зачастую не хотел приспосабливаться. Об этом свидетельствует, например, его текст «Нет», которым он расколол не только Варшаву, но и эмиграцию, в ряды которой как раз вступал. Рената Горчинская так прокомментировала его текст: «Эта эпоха требовала самоопределения в категориях черное — белое. Между тем Милош сказал: серое […] поэт хотел […] быть честным и поэтому каждое „да“ и каждое „нет“ подкреплял словом „но“»[57]. Такое мышление характеризовало его как гражданское лицо.

В одном из стихотворений (война в нем присутствовала фоном, как и во всем его творчестве) Пауль Целан писал:

Говори —

но Нет не отделяй от Да,

придай слову своему смысл:

дай ему тень.

(Перевод М. Белорусца)[58]

Возможно, это предложение слишком радикально для Милоша, поэта, который всё же начал «Поэтический трактат» библейскими словами: «Пускай речь родная простою будет» — вариацией первой части стиха из Евангелия от Матфея (5, 37): «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». Однако Милош использовал лишь половину стиха. В другом месте он с восхищением писал о Станиславе Бжозовском{20}, что это был человек, который «на одном дыхании произносил „да и нет“» (CWS, 14). Что же тогда означает «речь простая»? Продолжение вступления к «Поэтическому трактату» проясняет, что в нем говорится о реальности, о правде.

Пускай родная речь простою будет.

Пускай любой, едва услышит слово,

Увидит реку, яблоню, тропинку,

Как видишь в полыхании зарниц.

(Перевод Н. Горбаневской)

Я воспринимаю эти слова как признание в верности действительности, то есть разуму. Это нравственная позиция, позиция гражданской ответственности. Она противопоставляется — как всегда у Милоша, без догматиза и с изрядной долей сомнения — мощной нравственной силе другой традиции, из стихотворения Збигнева Херберта «Колотушка», которое заканчивается памятными словами:

Сухую песнь моралиста

да-да

нет-нет[59]

Простота родной речи означает недоверие к словарю рыцарства, ибо он возносится над действительностью и упивается ножницами противопоставлений. Милош не использовал ножниц. Его инструментом, столь же острым, было перо.

Военные переживания

В годы войны в Варшаве Милош ближе всех сошелся с Ежи Анджеевским. Другим важным для него собеседником был Казимеж Выка, с которым их роднил интерес к Бжозовскому. Милош писал о Выке как о своем союзнике в деле защиты культуры и гуманитарных ценностей. «Ни у кого, пожалуй, не находил я такой постоянной гражданской заботы, от спасательных операций во время немецкой оккупации до несколько иначе понятых дeйствий после войны» (ZPW, 113). Достаточно, однако, взглянуть на то, что писал Выка во время войны, чтобы увидеть различия в их, скажем так, укорененности в традиционной польскости. В «Дневнике после поражения», тексте, родившемся из травмы победоносного немецкого блицкрига, Выка колеблется между разочарованием и воодушевлением, между обвинением поляков в неподготовленности и воспеванием польской земли и народа. Местами текст превращается в молитву. Поляки, согласно Выке, «добродушный, исторически уступчивый народ, абсолютно не склонный использовать свои редкие аргументы силы, народ, который прежде всего жаждал спокойствия, кроткой радости обустройства, хозяйствования на своей земле». Он славит «землю», «верховную госпожу», «носительницу всевозможных геройств и привязанностей», Католическую церковь и сам институт войны. Последнее связано с чувством унижения, отсутствием или слабостью польского сопротивления в первые дни войны, паникой гражданского населения, бегством правительства и администрации. «Из материальной разрухи вырастает новая ценность, сердцевина обрастает слоем новой легенды. Вот что познала Варшава, и ее гордость впечатляет», — пишет Выка. В то же время, с тех пор как Краков стал столицей гитлеровского Генерал-губернаторства, критика удручают «постоянные сцены унижения и лишения, на которые нечем ответить»[60].

У Милоша не было подобного разброса ни в стихах, ни в прозе. Он был еще более далек от национального пафоса, чем Казимеж Выка. Правда, некоторые из его ранних военных стихов отличает подобный накал, подобное сочетание лиризма с горечью унижения. Я имею в виду фрагмент из стихотворения «В лихорадке 1939» из сборника «Спасение»:

Край чистый, чистый, радости полный,

Полей твоих — мглисты — стелются волны.

Матерь веселья.

Видна из-под козырька ладони,

Любимая, иллюзорная, тонет

В озере дыма.

Когда уже нет и слов бессильных

Лишь созерцание в свете закатном

Ряды твоих лип и каждой светильник

Принадлежат нам.

(WW, 161)

Но, как свидетельствуют более поздние тексты Выки из его «Жизни как будто», и он, и Милош вскоре стали думать о Польше и войне более отстраненно и аналитически. Даже в выше процитированном стихотворении поэт смотрит на Польшу с некоторым скепсисом:

Я видел польскую землю пота и крови —

Край глинобитный обиды и притесненья.

Где-то там на обелиске — ложь во спасенье —

Пусть солгут внове.

(WW, 157)

В написанном в то время (точная дата неизвестна) эссе «Военное переживание» (вошло в книгу «Легенды современности») Милош пытался понять мотивы и поведение людей, на чью долю выпали тяготы завоевания и оккупации. Его интересует каждая конкретная личность и он сам, а сравнительный материал он ищет в литературе, во фрагментах «Войны и мира» Толстого. С началом войны, пишет Милош, дело доходит до столкновения

личных навыков и склонностей с так или иначе ощущаемой солидарностью. […] Таким образом, первый слой [военного переживания], возможно, определяет бóльшая, чем в мирные времена, зависимость от скрытого тока, пробегающего по телу общества […]{21}.

Затем наступает интеллектуальное разоружение:

Оно рождается из ощущения интеллектуальной беззащитности по отношению к внутренней необходимости (идти, делать, выполнять приказы, быть в толпе и так далее). Затем появляются новые элементы: созерцание человеческой жестокости и личная нищета — нищета в библейском значении этого слова — смерть близких, голод, унижение{22}.

Унижение — слово, которое лучше всего описывает его военный опыт. Из унижения следует второй этап военного переживания — утрата веры в цивилизацию, в особое место человека, который должен быть выше природы. Это приводит к моральному оцепенению и цинизму, а впоследствии к противоположному ответу на идеологию противника, когда на «культ племени» (германского) отвечают тем, что следует из «экзальтации по поводу своего, доморощенно-го, к чему склонны народы, которые много перестрадали»{23}. Словом, первая ступень состоит в принуждении личности к коллективному действию, вторая — в принятии принадлежности к общности и выработке идеологии, которая эту общность обосновывает. Именно от этого защищается Милош в своем эссе. А в военном стихотворении «Бедный поэт» пишет:

Кому-то кровом — отчаянье, сладостное, как крепкий дым табака,

Как водка в час утраты, допитая до дна.

Другим — надежды дурацкие, розовые, как эротический сон.

А кто-то еще обретает покой в холуйском восторге перед отечеством.

(Перевод А. Драгомощенко)

Милоша с Выкой и с Анджеевским объединяла глубокая критика довоенных польских властей, которые «в похвальбу заменили то, что могло быть славой» — и недоверие к действиям правительства в эмиграции{24}. Это не подвигло его ринуться в бой, который он считал ввязыванием в конфликт между безжалостным захватчиком и бессильным и слепым руководством. Вслед за Бжозовским Милош отрицал «традиционный для поляков перенос политики в область нравственных оценок» и принимал «ответственность каждой личности, понимая под „действием“, имеющим реальные социальные последствия, и стихотворную строку, и одинокое мышление, если только оно не сводится к мечтательности, то есть обладает потенциальной способностью преодолеть сопротивление реальности и облечь себя в форму» (CWS, 27, 30).

Таким образом, Милош занимался своим творчеством, поддержкой творчества других и вопросами сохранения национальной культуры. В беседах с молодыми, «опьяненными идеологией мальчиками» из «Искусства и нации» он чувствовал себя, вместе с двумя своими приятелями, человеком старшим, опытным и ответственным (ZPW, 112). Он искал здравомыслия, не говоря уже о внутренней свободе, условием которой было не поддаваться инстинктивному «желанию очищения, искупления грехов, разделения судьбы униженного и несчастного народа» (ZW, 17).

После начального периода войны его воодушевление угасло. И в этом литературовед Ян Блонский видит разницу между ним и Анджеевским, между поисками Милошем внутренней свободы в условиях порабощения и внешнего унижения и экзальтацией Анджеевского. Война, оккупация были ужасом и страданием, но прежде всего унижением. Против унижения был выставлен защитный мистико-романтический символический аппарат, превращавший лишения в самопожертвование, унижение — в заслугу перед народом, а слабость — в силу. Для Милоша это означало забвение реальности.

В ситуации военного давления сохранять подобную независимость было исключительно трудно. К тому же Милош испытывал и вну-тренние трудности, ведь вопросы чести, самопожертвования, общей борьбы были ему так же понятны, как и любому другому человеку, воспитанному в польской культуре. Его позиция вызывает почти машинальный протест, и даже сегодня, в мирной и безопасной ситуации, его колебания и сомнения редко прочитывают в его пользу. Казалось бы, по прошествии стольких лет можно принять к сведению, что оккупационная действительность не была черно-белой, что абсолютные нравственные маркеры в отношении нее следует использовать осторожно, что погибшие, возможно, не более правы, чем выжившие. И что беспрецедентное поражение Варшавского восстания подтвердило правоту двойственного отношения, какое испытывали к нему Милош и другие. Но осторожность и дистанция — не самая распространенная позиция в нашем восприятии войны. А позиция Милоша нетипична: как я уже говорила, польская культура не жалует ни индивидуализм, ни гражданскую ответственность. Милош посвятил себя личным обязательствам, и сегодня нам есть за что его благодарить.

III. Восстание и сила павших

История нарастает

В уже упомянутом стихотворении «Баллада» мать Тадеуша Гайцы, «навечно двадцатилетнего» поэта, возвращаясь с кладбища, жалуется:

Памятники стали по Варшаве,

Твое имя не выбито на камне.

Только мать, пока жива еще, припомнит,

Как смешон ты был и прямо как ребенок.

(Перевод Н. Горбаневской)

А поэт как бы от себя добавляет:

Под землею Гайцы — не узнает.

Что Варшава битву проиграла.

Это один из множества моментов, в которых Милош возвращается к Варшавскому восстанию. Когда оно началось, поэт находился в пригороде, в центр пробраться не пытался. Он был противником восстания, но всю жизнь оправдывался за свое неучастие в нем в интервью и статьях, в стихах и прозе. Вместо того чтобы затихнуть, эта история — вновь процитирую Бялошевского — «нарастает»[61]. Само обсуждение целесообразности восстания становится преступлением против солидарности с павшими. Признание их жертвы напрасной порождает нравственный диссонанс. Вопрос о целесообразности является инструментальным, разговор о самопожертвовании — нормативным. А поскольку восстание завершилось катастрофическим поражением, эти два подхода к нему находятся в противоречии. Вопросы политики, последствий, подсчет потерь вынесены за рамки дебатов. На первый план в нынешней версии восстания выходит геройская смерть. Ее созерцание готовит к будущему выбору такой смерти, поскольку прививает иерархию ценностей, в которой жертвование жизни на благо общества имеет первостепенное значение. В контексте сомнения в такой целесообразности жертвы неизбежно стигматизируются.

С восстанием мы сталкиваемся ежедневно. Для нас его перекадрировали и вставили в новые плотные рамки, или фреймы, если обратиться к терминологии, которой вслед за Чарльзом Филлмором пользуется Юдит Батлер. Согласно его теории фреймов и лексической семантики, рамка (фрейм), или кадр, — это система понятий, образующих единую структуру; использование одного из ее элементов автоматически задействует всю систему. «Рамки (кадры) […] обозначают границы визуального поля»[62]. В результате cмещения кадра в его поле появляются новые значения и убирают из исторической отчетности неподходящие элементы, а следовательно, создают рамки реальности: принудительно удаляется содержание, мешающее конструированию правды. Подобные действия имеют нормативный характер.

Варшавское восстание обрело новые рамки благодаря действиям разного уровня — открытию музея, изменению школьных программ, памятникам, распространению свидетельств его участников. Теперь оно существует в нашем общем пространстве в вездесущей поп-форме, а она визуальна, вновь и вновь воспроизводима, таким образом восстание постоянно повторяется, пускай и бескровно. Это первое искажение его смысла, ведь герои восстания, те, что умирают на экранах, на сувенирной одежде, в школьных учебниках и в музеях, хоть и залиты кровью, но все еще живы. Это иконы геройской смерти, то есть смерти, гарантирующей бессмертие.

Культ восстания — часть государственного способа представления истории. Его можно назвать патриотическим усилением: верность народу и гордость им являются ключевым объединяющим сообщество элементом. Это подход напыщенно-мартирологический, что подтверждает культ «прóклятых солдат» и воздаваемых им почестей. Это фантастическое (если не сказать — фанатичное) увеличение числа музеев, памятников, реконструкций битв и восстаний, патриотических фильмов, периодических изданий, научно-популярных книг: история стала новой религией, а историки — ее священнослужителями. Когда-то, быть может, истории предстояло извлекать уроки, сегодня она должна мобилизовывать и учить личность быть частью народа. Солидаризм, против которого восставал Милош, сегодня цветет пышным цветом, хотя нет ни войны, ни даже, как представляется, военной угрозы. Ее нет извне, но сигнал тревоги и готовность к бою зарождаются в самом народе и принуждают к единодушию. Это своего рода насилие, служащее поддержанию унифицированной национальной идентичности.

В ситуации угрозы обязанность граждан — приготовиться к обороне; оборона необходима и тогда, когда ставится под сомнение репутация народа. Сложно рассматривать аргументы по существу, когда мы задаем так называемые трудные вопросы о поведении поляков по отношению к евреям во время войны, обоснованности решения о восстании и о том, что общество подчинилось ялтинским договоренностям. Тогда разговор переходит в сферу нормативной, а не фактографической истории: поляки плохо поступали по отношению к евреям? А что бы сделал ТЫ в ситуации военной угрозы? Что бы Я тогда сделал? Мы уже видели последствия такой постановки вопроса в случае биографа Милоша, Анджея Франашека. Она приводит к релятивизации проблемы ответственности, но ведь моральные принципы нельзя вывести из того, что было сделано или что было бы сделано. Об этом пишет Лешек Колаковский, отмечая актуальность Канта. Если моральные правила относительны, то их нет. Добро и зло находятся за пределами человеческого опыта[63].

Уязвимость, призванная обнажить слабость, неуверенность в собственном геройстве, гласит: кто из вас без греха, пусть первым бросит камень. Принятие на себя потенциальной вины освобождает от осуждения других. Ведь я не знаю, как повел бы себя сам, стал бы рисковать жизнью своей и своей семьи или нет, так какое же право имею я осуждать кого-либо, ставить себя выше людей, оказавшихся тогда перед таким выбором? А если я не осуждаю, то по какому праву ТЫ осуждаешь это прошлое? Лучше замолчи, не критикуй, не морализируй. Человек слаб, ситуация была жестокая, сегодня это оценивать нельзя.

Вопрос «что бы я сделал тогда?» предполагает своего рода скромность, скромность неискреннюю, снижающую градус разговора, затыкающую рот тому, кто хотел бы обсуждать степень и масштаб вины. Он также предполагает согласие принять вину на себя — я не могу гарантировать, что в подобных условиях повел бы себя так, как надо. Между тем поколения, которые в этих событиях не участвовали, не обязаны ни примерять их на себя, ни чувствовать себя виновными. Как члены сообщества они могут ощущать историческую ответственность, испытывать потребность возместить ущерб жертвам, но не чувство вины. Бремя вины за несовершённые действия столь велико, что в конце концов его отбрасывают (вместе с фактами?) в агрессивной атаке на «обвинителя» или жертву. Это одна из причин, по которым Ханна Арендт писала, что с точки зрения морали чувствовать себя виноватым, ничего не совершив, не намного лучше, чем чувствовать себя невиновным, сделав что-то нехорошее[64].

Отказ осуждать недостойные поступки, столь великодушный по отношению к виновным, не означает снисхождения к тем, кто выбивается из сообщества. Разные проступки его членов объясняются контекстом: здесь я привела бы рассуждения, в какой степени причиной грабежа евреев во время войны была бедность. Между тем Милошу всегда была важна «менее судорожная связь личности с национальным сообществом»[65], менее рефлекторное отношение к нравственной ответственности за действия все того же национального сообщества. Размышляя о чувстве вины, Рената Горчинская предполагает, что Милош был обременен «грехом выжившего». Милош соглашается с этим, а потом добавляет: «Огромность травматического опыта, связанного с тем периодом, это отдельный разговор… Потому что, боже милостивый, было гетто и была ликвидация трех миллионов польских евреев. Собственно, в этом и состоит вопрос вины, которая ложится на эту землю, на всю страну, взывает о каком-то очищении»[66].

Сила павших

Как выглядят нынешние упреки Милоша в неучастии в восстании? Лучшим введением в суть дела может служить анализ текста Станислава Береся «Тернии конспирации»[67], поскольку его автор ссылается на спор Милоша с Хербертом, двух полюсов оценки поведения во время последней войны. В самом начале хочу заметить, что Бересь не является ни идеологическим врагом Милоша, ни националистом. Тем более важно его отношение к проблеме гражданственности. В 2016 году мы с ним обменялись письмами на тему различия наших взглядов. Речь идет о гражданской позиции Милоша, о критике Милошем поэтов «Искусства и нации» и даже о его праве на жизнь и на критику умерших. Речь о том, могут ли живые назвать фашистом польского фашиста, павшего от руки оккупанта. Речь о праве голоса гражданского лица, а точнее, мужчины, который отказывается участвовать в вооруженных действиях. Мне это кажется особенно важным, ведь мы являемся свидетелями возрождения довоенных форм польского фашизма и правительственной поддержки культа «прóклятых солдат». Сочетание фашизма с патриотизмом — вот загадка военной и — увы — сегодняшней политической культуры поляков.

Станислав Бересь прочитал эмоциональный и снабженный яркими диаграммами доклад под названием «Тернии конспирации» во время крупной конференции по случаю столетия со дня рождения поэта, состоявшейся в мае 2011 года в Кракове[68]. По его мнению, Милош «в полувековом спектакле ненависти» и «с ожесточенной неуступчивостью» «на протяжении шестидесяти лет» нападал на молодых поэтов, погибших от рук немецких оккупантов. После старательного подсчета всех упоминаний о молодых поэтах и статистической обработки эмоционального градуса этих высказываний (переданного цветными диаграммами) Бересь приходит к выводу, что Милош страдал «комплексом повстанца», проработка которого была причиной той самой ожесточенной неуступчивости.

Ожесточенную неуступчивость я бы, скорее, приписала Станиславу Бересю, но, чтобы не быть голословной, приведу один из интереснейших моментов той атаки.

В общем, Милош наверняка считал, или ему было удобно считать, что поэты военного времени были очарованы образом эффектной смерти, летели на нее как мотыльки на огонь, и им нельзя было помешать, в результате чего «позитивистам» и скептикам — таким, как он, — сразу отводили роль «Варшавского салона»{25}. Несомненно, для него это была проблема, так как, с одной стороны, он был абсолютно уверен в своей правоте и смотрел на подпольную молодежь как на птиц, вытягивающих шеи перед обильным пиршеством, а с другой — сознавал, что своим положением навлекает на себя обвинения в отсутствии патриотизма, безыдейности и предательском конформизме. Наверное, ходить с подобным ярлыком по оккупированной Варшаве было нелегко, несмотря на активное участие Милоша в подпольном издательском движении. Столь же трудно ему пришлось в последующие десятилетия, когда он оказался в положении Мицкевича. […].

Конечно, Милош испытывал из-за этого угрызения совести или, скорее, сочувствие, но, чтобы нормально функционировать, он должен был это «проработать», вытеснить из себя. […] В процессе подобного переваривания могут очень пригодиться грехи оппонентов, особенно такие серьезные, как антисемитизм, а точнее, безразличие к уничтожению евреев (синдром «бедного христианина»). Поэт до гробовой доски упрекал в нем поэтов из «Искусства и нации» (Боровского и Бачинского, по очевидным причинам, он исключал). В их сочинениях (в частности, у Гайцы) он мог найти только косвенные признаки заражения ненавистью к евреям, типичной для Национально-радикального лагеря{26}, так что у него не было оснований ударить со всей силой (что было бы возможно, знай он, кто писал комментарии на тему ликвидации гетто в «Новой Польше»[69]), но делал это не напрямую, показывая, во-первых, как далеко польская молодежь уже в межвоенное двадцатилетие дала себя увлечь правым партиям и как прочно усвоила их лозунги и расистские теории, если, даже глядя на стены гетто и слыша отголоски ликвидационной акции, не сумела пробудить в себе сострадания (факт, что среди их произведений нет ни одного такого стихотворения, ни одной статьи); во-вторых, подчеркивая, что представители «Искусства и нации» принадлежали к организации, которая решение еврейского вопроса [подчеркнуто И. Г.-Г.] вышила на своих знаменах (пускай и в версии отправки евреев на Мадагаскар), но делали вид, что такой проблемы не существует; наконец, в-третьих, показывая, как сильно конспиративные поэты были увлечены Ударными батальонами{27}, которые — по мнению Милоша — запятнали себя убийством евреев, скрывающихся в лесах. Несмотря на резкую полемику (открытое письмо Рышарда Рейффа Милошу) и отсутствие подтверждений со стороны историков поэт еще в конце жизни настаивал на своем. Сегодня уже трудно установить, следовало ли это из его жгучей ненависти к правым, безоговорочной веры в рассказы какого-то очевидца, или же эта метаморфоза имела целью избавить его от комплекса повстанца. Лично я склонялся бы ко второй версии[70].

Процитированный здесь фрагмент — это несколько смягченная версия того, что было сказано на конференции. Особенно интересно последнее предложение, добавленное, чтобы освободить Милоша от слепой ненависти и списать все на наивное доверие ложной информации. Спасибо и на том! Тут интересна не только покровительственная критика милошевского «пребывания в шкуре Мицкевича», его психологических потребностей и т. д., но и трактовка хорошо задокументированного антисемитизма «Искусства и нации»[71] и самого Гайцы как несправедливого упрека Ударных кадровых батальонов со ссылкой на уверения их бывшего командира Рышарда Рейффа в качестве достоверного источника. Это особенно удивительно, если учесть, что с каждым днем появляется все больше фактов, свидетельствующих об угрозе, какую для евреев представляли партизанские отряды всех мастей. Эту тему только начали изучать, но трудно себе представить, чтобы среди всех формирований военной партизанщины — от левой до правой — именно откровенно антисемитские Ударные батальоны были единственными, кто не нападал на евреев[72]. Милош писал об этом следующее:

Великое замалчивание касается польского антисемитизма до войны и в годы войны. На глазах этих парней немцы убивали половину населения Варшавы, а для них все происходило словно на другом континенте. Не знаю, с кем сражались Ударные батальоны, отправленные Болеславом Пясецким за Буг во имя славянской империи. С немцами? С советской партизанщиной? Одно можно сказать уверенно: для каждого скрывающегося в лесах еврея встреча с этими высокоидейными молодыми людьми, о которых Тшебинский писал стихи, была равносильна смерти — и происходило это по приказу их лидера Болеслава [Пясецкого]. Именно нежелание взглянуть в прошлое, чтобы понять, чем были движения правого толка до войны и во время войны, я называю великим замалчиванием. […] Только размышление над довоенным «Просто з мосту»{28} и его продолжением военных лет, то есть над «Искусством и нацией», помешало бы некоторым сегодняшним журналам (таким, как «Фронда») ссылаться на пресловутую связь традиций[73].

Милош отчетливо видел, к чему приводит замалчивание неблаговидных деяний: нынешнее возрождение фашистских движений — его ощутимое последствие. Поэтому удивляет тот факт, что Бересь приуменьшает антисемитизм героически павших. Удивляет потому, что об антисемитизме этой организации он писал и говорил в интервью, в своей книге о Гайцы и в других случаях, в том числе в упомянутой переписке со мной[74]. Однако в процитированном фрагменте он даже не упоминает, что Гайцы — возможный автор жестоких комментариев о восстании в гетто, признает правдивыми высказывания командиров Ударных батальонов, как будто от них можно было ожидать признаний в проведении этнической чистки. И все для того, чтобы нанести удар поэту в том числе тем оружием, в которое он, возможно, не верит. В биографии Гайцы Бересь доходит до цитирования горько-иронических строк из стихотворения Милоша с ироническим названием «Дитя Европы» как пример хвастовства автора собственной предусмотрительностью в отличие от глупых юнцов[75]:

Мы, чьи легкие впитывают свежесть утра,

чьи глаза восхищаются зеленью ветки в мае, —

мы лучше тех, которые (вздох) погибли.

(Перевод И. Бродского)

Поэтому я привожу его суждения, которые показывают, насколько живы и неизлечимы конфликты вокруг этих проблем и что они почти не зависят от политических взглядов дискутанта, ведь как я уже вспоминала, Бересь не принадлежит к лагерю политических противников Милоша.

Милош высказывался на тему павших поэтов четко и многомерно. За всю свою долгую жизнь он никогда не склонялся к их идеологии. В очерке «Сразу после войны» (1998) он писал:

Все шовинистические и расистские бесчинства перед самым началом войны, как будто кому-то хотелось загнать поляков в коллективный водоворот, находили, на мой взгляд, продолжение в посредственных программных текстах «Иcкусства и нации», и героизм этих мальчиков, платящих собственной жизнью, придавал протесту против их упоения идеологией особенно болезненную тональность[76].

(ZPW, 111–112)

То же самое, хотя другими словами, Милош говорит в беседе с Бересем:

[…] Речь об очень личном… Во всяком случае, это связано с тем, что вы сказали о внутреннем обновлении. Чтобы духовно возродиться, мне предстояло освободиться от известного рода романтического и мессианского чувствования и мышления. Я должен был решиться на известную дозу цинизма и даже жестокости. Такова была цена освобождения от «мертвой руки прошлого». Очень неприятно и больно это говорить…[77]

Читая тексты трех упомянутых мной поэтов с их призывами к крови, империи и силе, трудно не разделять реакцию Милоша. «В оккупированной Варшаве, — сказал он Александру Фьюту, — рядом с гетто, где убивали евреев и где Польша, собственно… ну, действительно была anus [подчеркнуто Милошем] Европы, — там и тогда мечтать об империи от моря до моря? Простите, но в этом таилось зерно безумия»[78].

Вина и наказание

Хотя сам Милош несколько кокетливо говорил о своих убеждениях «мои антиправые навязчивые идеи и фобии» (ZPW, 9), его позиция была вполне последовательной, и в Польше, к счастью, ее иногда разделяли. До войны (а по сути, никогда) она не была позицией большинства. В 1930–1939 годах целый миллион польских граждан (из 35 миллионов населения) вступил в Морскую и колониальную лигу, ратовавшую за обретение Польшей колоний в Бразилии, Мозамбике и на Мадагаскаре. Это не позволяет взять в скобки идеологию молодых павших поэтов — как того хочет Яцек Тшнадель — в качестве большой метафоры. Впрочем, не знаю, понравилось бы им подобное умаление серьезности их взглядов или нет[79].

Однако я не собираюсь обсужать убеждения этих трех столь многообещающих поэтов. Или защищать Бачинского, о ком Милош думал как о жертве романтического видения поэзии, которое и отправило Бачинского на смерть. Я хочу вернуться к основной теме этой полемики, которую символически олицетворяют два великих польских поэта ХХ века: Херберт и Милош. Полемики между «Будь верным. Иди»[80] и отказом от «принуждения к польской правоверности» (ZPW, 11).

Когда Милош писал об «особенно болезненной тональности», в которой выражался его протест против идеологизированности молодых поэтов, он склонял голову перед их самоотверженностью. Но при этом высказывался решительно против освящения такой смерти, такой жертвы, такого самопожертвования. Угроза для польской культуры — «благородное патриотическое мышление», которое с мышлением имеет мало общего, являясь скорее совместным пребыванием в «заколдованном круге», «непрестанным утверждением себя в политической пошлости» (ZPW,10), автоматизмом, удерживающим сообщество. Эти утверждения Милоша известны, их неоднократно повторяли на разные лады и столь же часто критиковали. Милош предлагает позицию человека, который всегда выше солидарности ставит индивидуальную оценку ситуации. Возможно, он примкнул бы к восстанию, если бы оно показалось ему менее безнадежным, или если бы он с бóльшим доверием относился к его предводителям. Но он не примкнул и по сей день несет за это наказание.

Зададимся же вопросом, каков механизм этого наказания. И в чем суть запрета на критику умерших, и в особенности павших. Это не обычное de mortuis nihil nisi bene (о мертвых либо хорошо, либо ничего), поскольку павшие — это, так сказать, высшая категория умерших. Это те, кто погиб насильственной смертью, встав на нашу защиту, кто своей жизнью заплатил за то, чтобы мы могли жить или умирали «с достоинством» и гордостью, обретенной нашей группой благодаря их смерти. Готовность пойти на смерть есть своего рода моральный капитал. Сила тем большая, чем больше угроза жизни. Эта готовность, как линза, фокусирует насилие врага; становится щитом, который, закрывая других, принимает насилие на себя. Но, принимая его, тот, кто готов пожертвовать жизнью, передает его дальше как принуждение к солидарности, как обязательство вести совместную борьбу. Это не вопрос взглядов или выбора, а моральное давление, то есть сила, мобилизующая к действию. Способ, каким тот, кто жертвует жизнью, сохраняет власть над нами, над теми, кто еще жив. Милош прекрасно понимал эту динамику и не хотел быть одной из ее шестеренок. В стихотворении «В Варшаве» он пишет об этом прямо:

Клялся, что никогда не коснешься

Жгучих ран своего народа,

Чтобы не превратить их в святость,

Проклятую святость, веками

Преследующую потомков.

(WW, 227)

Хорошо подытожил это направление мысли Милоша уже процитированный ранее Стефан Хвин:

[…] Павшие и убитые в восстании, подобно солдатам, убитым в сентябре 1939 года […], явились ему словно ненасытные вампиры, от которых он жаждал освободиться. […] Чувство вины за счастливо пережитую войну соединялось здесь с нежеланием подвергаться моральному террору умерших, которые хотели — по его ощущению — завладеть всей его духовной жизнью[81].

Не у всех павших есть такой же моральный капитал, не у всех есть над нами такая же власть. Польские евреи, те, которые пали в сражении, и те, которые погибли в газовых камерах либо были расстреляны, влияют на умы и сплоченность рассеянных по миру евреев, но не поляков. Над поляками, скажу, цитируя Беккета, еврейская смерть возносится только как «[м]ертвые голоса. / Похожие на шорох крыльев»[82]. Совсем другое дело — наши павшие. Их духовная власть пропорциональна пережитому ими насилию. Так длится ужасное могущество оккупанта, чем он сильнее, тем больше присутствует в нашем воображении, мыслях и ночных кошмарах. И тем больше управляет рефлексами солидарности. Тем, кого сила оккупанта подталкивает к борьбе, некуда отступать, ведь с другой стороны на них напирает солидаризм: их подталкивают, так сказать, с двух сторон. В счете, который Милош предъявляет в романе «Захват власти» (1953), смерть, хотя и превращается в моральный капитал, не уравновешивает насилия оккупанта. Только спасенная жизнь, пускай и духовно истерзанная в битве, является победой над насилием. И может прервать цепь передачи страданий.

Выход Милоша из этого круговорота силы — почти что колеса фортуны — не был актом сугубо индивидуальным. Он был частью альтернативного мышления о способах реагирования на историческое насилие, которому вместе с другими жителями Варшавы подвергался Милош. Его борьба (ведь он боролся и испытывал агрессию) заключалась в защите культуры и жизни, являющихся полем достоинства. Он не был единственным, кто вступил в эту борьбу: его друзья — Анджеевский, Выка — разделяли его неприятие автоматического солидаризма. Подобное неприятие — это также устойчивая часть польской традиции (хотя и для меньшинства поляков), и не следует ее забывать или пренебрегать ею. Сюда можно добавить мысль Ханны Арендт, что там, куда вторгается насилие, кончается политика. В равной степени это касается как правящих кругов, так и отдельных личностей. В общественной жизни, и особенно во время войны, насилия не избежать, однако можно выбрать, как на него реагировать.

Разумеется, за такой выход из «заколдованного круга» сообщества приходится расплачиваться сомнениями, внутренними терзаниями, двойственностью греха и раскаяния (ZPW, 12). Но, как говорил Зигмунт Бауман: «Нравственного человека узнают по тому, что он никогда не признает себя самого достаточно моральным»[83]. А стихи, которые Милош писал с этого времени, не передают силу оккупанта, не поражают насилием, не толкают к смерти. Милош никогда не был сторонником жертвенности — даже упоминавшееся уже столь любимое Боярским стихотворение «Колыбельная» было скорее плачем (треном), а не приглашением к маршу. Но плачи тоже передают моральный авторитет смерти, тоже удерживают читателя в порочном круге, обязывают к солидарности без границ. Милош — поэт иной солидарности, солидарности без милитаризма, без непреложного самопожертвования. Поэзия Милоша после 1943 года — поэзия гражданская. Она не приказывает, не карает, не призывает, не проклинает. Не обращается к народу. Она говорит о выборе, который всегда делает личность.

Мужчина на сквозняке

Сказанное не означает, что Милош впал в индивидуализм, пацифизм или другое не менее презираемое в Польше направление мысли. Он был близок к левым, но от их солидаризма, национализма и милитаризма был так же далек, как от родимого фашизма. Из заколдованного круга он вырвался, можно сказать, собственными усилиями, хотя ему бы это не удалось без памяти о польской традиции неповиновения и очень важной для него дружбы с Кронскими{29}, Анджеевским, Выкой, без влияния его подруги, а потом и жены, Янины Длуской-Ценкальской. Это ее интеллигентность, холодный рассудок, умение не поддаваться национальной эйфории сопровождали Милоша в любом его повседневном выборе.

Его нападки на рефлекторные патриотические обязанности, его критика наивной национальной поэзии, отказ участвовать в оплакивании совместного несчастья резко порывали с сообществом, сплоченным страданием. И он не мог поступить иначе: от силы можно освободиться только силой. Выход за пределы «заколдованного круга» требует усилия, ибо круг этот удерживает мощная центростремительная сила, а его границы не очерчены мелом, а охраняются религией, литературой и обычаями. В них громко звучат голоса умерших, и особенно голоса павших. Здесь я хочу напомнить уже приведенный фрагмент высказывания Милоша: необходима известная доза цинизма и жесткости, чтобы освободиться «от мертвой руки прошлого».

Милош приглушает голоса павших и спорит с ними, они присутствуют в его поэзии — ведь это поэзия польская! — но не доминируют в ней, как в поэзии Херберта. Для Милоша важны прежде всего живые. Может быть, это звучит парадоксально, но разве он не поэт, неустанно возвращающий мир, который отошел в прошлое? Милош не приглашает живых присоединиться к павшим, участвовать в «безумном» танце смерти. От принуждения к участию он защищается резким отказом, применяя силу, но не одобряя насилие. Как я уже писала, он не пацифист, он гражданское лицо по своему добровольному выбору. В ситуации всемогущего насилия он хочет противостоять ему не смертью, но именно уклонением от удара, самоустранением из зоны поражения. Сила, которой он себя противопоставлял, — это сила разрушения; сила, которую он использовал в этом противостоянии, — сила созидания.

Отказ подставить себя под удар, чтобы продолжить то, что необходимо сделать, «спасти то, что удастся» (ZPW, 6), писать. Милош всегда подчеркивал, что его деятельность во время оккупации была частью сопротивления[84]. Такой выбор требовал силового решения, разрыва. Вместе — тепло, порознь — стыло. Хотя Милош говорил о «радостном» освобождении от обязанности, радость эта могла длиться мгновение (и, может, оживала вновь, когда он писал стихи «своим голосом»). За пределами «заколдованного круга» царит вечный сквозняк.

Подробно говорить о выборе Милоша во время войны крайне важно, потому что здесь сходятся основные нити размышлений о Польше. Война, оккупация, разделы выработали модель поведения польского мужчины, а отступление от нормы карается очень сурово. Основополагающей его чертой должна быть готовность отдать жизнь за отчизну, даже когда — а может, именно тогда — эта жертва «напрасна, хотя не бессмысленна» (Херберт). Пожалуй, мне не стоит здесь цитировать Ярослава Марка Рымкевича, который в подобной жертве видит саму суть польскости, пробуждая тем самым энтузиазм у многочисленных почитателей. Парадоксальным образом согласие пожертвовать жизнью, открывающее путь к геройству, неразрывно связано с готовностью применять насилие. Это согласие умереть в бою. В такой модели в поведение поляка встроен рефлекс милитаристского братства и солидарности; отсутствие этого рефлекса называют трусостью и предательством. Отсюда простое противопоставление: Милош в подвале — друзья на баррикадах. В подвале нет друзей.

В cложной ситуации общество превращается в Спарту, нет разделения социальных функций, это «осажденный город», рапорт из которого может слать только старик, по своему возрасту освобожденный от сугубо армейских обязанностей[85]. Именно в этом контексте Херберт, а вслед за ним Бересь и другие рассматривают конфликт Милоша с поэтами «Искусства и нации». Политические разногласия, прожигание жизни, военная неэффективность действий молодых представителей «Искусства и нации», не говоря уже о полном провале Варшавского восстания — все это не принимается во внимание. Ситуация, в которой взрослого мужчину (Милошу было за тридцать) толкают на самоубийственную борьбу патриотически настроенные двадцатилетние юнцы, должна быть для Милоша особенно компрометирующей: ведь он уже «пожил», а они только расправляли крылья. Как будто это он отнял у них молодую жизнь, как будто им пришлось погибнуть за него. Как будто своей смертью они искупили позор его решения стать гражданским лицом.

Такое видение обязанностей предполагает, что есть лишь один достойный способ поведения, все остальные — слабость или отступничество. В сложной ситуации нет свободы выбора. Решения предводителей Варшавского восстания надлежало выполнять, даже если они казались бессмысленными с военной и политической точки зрения или вовсе самоубийственными. Смерть, нагромождение смертей должны были стать картой в торге с миром. В ответ мир (что бы это ни означало) не в первый раз развел руками[86].

Милош выбрал другой путь. Вопреки ортодоксальности, патриотическим восторгам и силе солидарности, он не забыл об ответственности, отказался от союза с освященным народом. А значит, выбор был возможен, свобода (в этом измерении) все еще существовала. Приняв на себя бремя ответственности, он остался свободным человеком, а не бурно оплакиваемым камнем, брошенным на бруствер. Сочиняя в военной Варшаве «Мир (Наивную поэму)», Милош сумел на мгновение сдержать волну насилия, которая должна была хлынуть через его стихи и увлечь читателей к смерти. Так он освободился от предопределения историей, от подчинения власти павших.

IV. «Говорю с тобой молча»

Название главы — цитата из стихотворения Чеслава Милоша «Предисловие» из книги «Спасение». «Предисловие» было написано в Кракове, сразу после войны, сборник вышел из печати в 1945 году[87]. А поскольку половина стихотворений, входящих в «Спасение», написана во время войны, «Предисловие» было чем-то вроде послесловия, которому предстояло закрыть этот период и открыть новый. Правда, стихотворение оказалось в конце сборника, лишь в поздних изданиях оно стоит в его начале[88]. Это предисловие к новой жизни, но обращенное и к тем, кто не пережил войну, особенно к молодым поэтам из группы «Искусство и нация». В нем содержится послание к уцелевшему[89] читателю, призывающее его вместе с автором отвернуться от войны. О себе же автор говорит:

В неумелых попытках пера добиться

стихотворенья, в стремлении строчек

к недостижимой цели, —

в этом и только в этом, как выяснилось, спасенье.

(Перевод И. Бродского под названием «Посвящение»)

Название главы — лишь часть строки, которая целиком звучит так: «Говорю с тобой молча, как дерево или туча» (WW, 143). Это предложение я воспринимаю как отсылку к действительности, к материальному миру, в котором смерть «ты» — «Ты, которого я не сумел спасти» — реальна, а не метафорична. Как я уже вспоминала, Милош не раз сожалел о том, что так мало действительности проникает в литературу[90]. Эти два вектора тогдашнего творчества Милоша — молчание, которое призвано завершить разговор о войне, и фрагмент отраженной реальности, которая требует этого разговора, — находятся в противоречии друг с другом. И как раз об этом я хочу здесь говорить.

«Спасение» — исключительно содержательная книга, в ней много произведений, которые можно считать переломными. Милош сумел обозначить — если не описать — насилие. Например, стихотворение «Окраина» наглядно показывает моральную деградацию времен поздней оккупации, когда на дальнем плане, обозначенная отдельными деталями, совершается Катастрофа. В нем звучит реальность этого момента, передана его бессвязная конкретность. В сборник вошли также стихи из цикла «Мир (Наивная поэма)», в которых ужасу войны иронически противопоставлена почти что детская идиллия, «искусственный мир», защищавший от этого ужаса[91]. Следовательно, Милош писал о войне не только в реалистическом ключе. Но здесь я хотела бы сосредоточиться на двух стихотворениях из этого сборника: «Campo di Fiori» и «Бедный христианин смотрит на гетто», в особенности на первом из них. И задать вопрос о столкновении молчания с упрямой реальностью.

«Campo di Fiori»

Как я уже вспоминала, самое важное место в поэтической биографии Милоша военных лет — это Варшава, где он провел бóльшую часть оккупации. А самый важный момент — 1943 год. Этот год был для Милоша переломным: в беседе с Ренатой Горчинской он говорит, что Варшава в 1943 году была «дном», «сломанным городом». «По ряду сложных причин для меня кончилась тогда довоенная эпоха»[92]. Излишне напоминать, что варшавская оккупационная повседневность была периодом чудовищным, но восстание в гетто в апреле 1943 года стало его беспрецедентной кульминацией. Тогда в этом варшавском «внутреннем городе» убили около тринадцати тысяч человек, более пятидесяти тысяч вывезли из него на верную смерть, а обширную территорию гетто разрушили и сожгли дотла. Над Варшавой носились черные хлопья гари, в городе слышались отзвуки боев и крики умирающих. Это видели не все и не везде, но Милош случайно стал свидетелем уничтожения гетто. Тот случай и нашел отражение в стихотворении «Campo di Fiori», необыкновенно важном для польской культуры.

Милош неоднократно описывал конкрет-ную ситуацию, когда он увидел горящее гетто и карусель. 25 апреля 1943 года, в пасхальное воскресенье, Милош ехал вместе с Яниной Длуской-Ценкальской на трамвае в район Беляны, чтобы провести день с жившими там Ежи Анджеевским и его женой. Из-за уличных столкновений или заторов трамвай остановился на площади Красинских; во время вынужденной стоянки Милош и его жена видели бои в гетто, а по свою сторону стены кружащуюся карусель с веселящимися людьми. По традиции, после окончания Страстной недели устраивали праздничные гулянья. Находясь под впечатлением от контраста между двумя несовместимыми реальностями — весельем и смертью, Милош почти сразу написал «Campo di Fiori». Здесь реальность проникла в стихотворение, которое было одновременно и документом, и свидетельством. Во всяком случае, его завершает уточняющая подпись: «Варшава — Пасха, 1943».

Несколько позднее, но в том же месяце было написано второе стихотворение — «Бедный христианин смотрит на гетто». Его можно назвать признанием. И это тоже была реакция на реальность Холокоста.

Уже после войны Милош вспоминал, как «весной 1943 года, в прекрасную тихую ночь, сельскую ночь предместья Варшавы, стоя на балконе, мы слышали крик из гетто» (WCT, 106). Наверное, Милош сумел бы написать о равнодушии жителей Варшавы к умирающему гетто, даже если бы не оказался случайно у его стен в пасхальное воскресенье 1943 года. В статье под названием «Элегия», опубликованной в декабре 1945 года, говорится:

В отношении Варшавы к гетто были и неприязнь, и сочувствие, и стыд, и антисемитизм. Но бездумное равнодушие преобладало надо всем. Эти карусели, полные смеха, кружащиеся в дыму охваченного огнем гетто, не были проявлением антисемитизма, это было полное безразличие к судьбе ближних, настолько полное, что оно не позволяло даже склонить голову перед несчастьем […] (WCT, 156).

Мы не знаем наверняка, стало ли восстание в гетто причиной или же одним из стимулов перелома, о котором вспоминал Милош и который наступил именно в 1943 году. Сам он в качестве одной из причин называет интенсивный интеллектуальный обмен с Тадеушем Кронским и его «ужасные насмешки, предметом которых был польский романтический дух» (ZPW, 11). В поэтическом плане вопрос довольно сложный. Хотя Милош требовал, чтобы в поэзии отражалась реальность, он также полагал, что реальность — особенно реальность войны, то есть насилия — мешает поэзии. Настойчивость насилия обезоруживает язык, так как парализует познавательные способности человека. Физическая боль отнимает язык у страдающей личности, продолжительное насилие повреждает язык сообщества, лишает сообщество дистанции, необходимой для анализа и предвидения будущего. В эссе «Темный свет войны» Тадеуш Славек говорит, что война — это тень, брошенная на человеческое мышление; военное мышление создает сферу, «в которой молкнут любые слова, стираются образы, а звуки глохнут. […] Опыт войны […], замкнутый в себе, молчит, словно те, кто были его субъектом, принадлежали другому миру, реалий и языка которого новый мир уже не знает»[93].

О поэзии военного времени Милош был невысокого мнения — военная катастрофа породила кризис языка. Правда, эта поэзия

выполняла […] важную и полезную функцию, но сегодня вряд ли получила бы высокую художественную оценку. […] Эта поэзия зачастую многословна и ярка в своих призывах к борьбе и в то же время, на каком-то более глубоком уровне, ведет себя как человек немой [подчеркнуто И. Г.-Г.], который тщетно пытается извлечь из себя артикулированные звуки…{30}

Причиной тому «ускользающая от языка реальность, подобная той, что господствовала в Польше в годы войны»{31}. Единственное адекватное использование голоса — это крик. В письме к Юзефу Чапскому Милош пишет: «А моя поэзия? Я хотел кричать, но в то же время знал, что крик ничего не даст. Чувствуя себя виноватым за то, что не кричу»[94].

В поэзии эта немота, отсутствие слов, беспомощность языка перед лицом ужаса преодолевались инстинктивным обращением к прекрасно известным патриотическим образцам и автоматизмом средств выражения. Дополнительным бременем был возвышенный тон, так как поэты ставили перед собой цель дать свидетельство и морально поддержать читателя. Между тем «некоторый отрыв, некоторый холод необходимы, чтобы выработать форму. Людям, брошенным в гущу событий, которые вырывают из их уст крик боли, трудно сохранить дистанцию, дающую возможность художественной переработки материала»[95].

Милош не считал, что в «Campo di Fiori» ему удалось преодолеть это ограничение. Он говорил, что стихотворение «было вырвано» у него стечением обстоятельств (случаем!), упрекал себя в отсутствии дистанции при его написании, то есть в том, что он подчинялся сиюминутному настроению, а также в эстетизации смерти[96]. Возможно, это одно из тех стихотворений, о которых он говорил, что они останутся в качестве свидетельства и что было бы лучше, если бы они не были написаны. Я, однако, согласна с Юзефом Чапским, человеком, предельно чутким к написанному слову, что стихи о гетто (и «трен» на смерть Тадеуша Боровского) очень важны в творчестве Милоша, несмотря на то что автор от них отрекается[97]. Милош пытался избежать здесь сиюминутных страстей, считал историю чем-то изменчивым и в поисках истины отрывал поэзию от обстоятельств ее возникновения. Но это значительные и даже переломные стихи. И все еще живые, то есть вызывающие споры.

«Campo di Fiori» — стихотворение симметричное, так как состоит из двух параллельных планов, оно написано высоким стилем и снабжено оптимистической моралью, которая, впрочем, повторяется в других стихах Милоша — «поэт помнит». Хотя в «Поэтическом трактате» (1956) Милош пишет о Катастрофе:

Земля истребленья, погибели, злобы,

Она не очистится силою слова,

Не уродить ей такого поэта.

(Перевод Н. Горбаневской)

В конце «Campo di Fiori» такая очищающая роль предназначена поэту:

Когда-то все станет легендой,

Тогда, через многие годы,

Но новом Кампо ди Фьори

Поэт разожжет мятеж.

Таким образом, несмотря на художественную переработку материала, «Campo di Fiori» — одно из редких стихотворений-документов, фиксирующих восстание в Варшавском гетто извне. Оно показывает, что истребление евреев стало и польским опытом, что его видели и заметили[98]. Утверждение может показаться очевидным, но, хотя об этом историческом событии появилось множество литературных свидетельств, как правило, они писались изнутри гетто. Гетто, изолированного оккупантом и обращенным внутрь страданием. А также страхом или равнодушием окружающего города.

Внешний свидетель вписывает гибель гетто в историю города. Двойственная и симметричная структура стихотворения — с одной стороны, площадь в Риме и одинокая смерть Джордано Бруно, с другой стороны, Варшава и одинокая смерть людей в гетто — придает смерти евреев из Варшавского гетто не только польский, но и европейский масштаб и, таким образом, вписывает их смерть в мировую историю. Она прерывает изолированность этой смерти, но не ее одиночество, потому что смерть — прежде всего индивидуальный опыт и лишь потом исторический. А поэт отказывается признать смерть тысяч людей в гетто коллективной смертью, и это тоже необычно. Так я воспринимаю тот факт, что первая часть стихотворения изображает смерть отдельного человека. Поэт, кажется, говорит, что каждый из этих людей умирает своей смертью и каждая из этих смертей заслуживает уважения.

У исторического контекста и структуры стихотворения есть еще одно значение: они ставят поэтический знак равенства между смертью еретика и смертью евреев, ведь с точки зрения христианства они являются религиозными отступниками. Хотя Милош не раз подчеркивал, что гитлеровский режим был антихристианским и в этом истинная причина «окончательного решения еврейского вопроса», в «Campo di Fiori», как и в «Бедном христианине…», видна тревога о том, в какой степени уничтожение евреев вписывается в историю религиозной войны христианства с иудаизмом. В интервью для «Тыгодника Повшехного», опубликованном уже после смерти поэта, а значит, вероятнее всего, неавторизованном, Милош сказал: «По касательной это стихотворение затрагивает один вопрос: постоянного упрека, высказываемого евреями, в их отношении к христианам, упрека по отношению к народной версии понимания христианства, согласно которой „евреи распяли Христа“. Такое мышление в значительной степени было причиной антисемитизма»[99]. Запутанная структура этого предложения следует, возможно, из неточной записи устной речи, но она отражает также известную двойственность Милоша, его отказ занять однозначную позицию в этом конфликте. Стихотворение «кос-венно» касается «упрека евреев», и до конца неясно, был ли причиной антисемитизма этот упрек или же убеждение, что «евреи распяли Христа».

Вопрос языка

Необычно и то, что «Campo di Fiori» говорит о языке. Одна из сложностей, связанных с этим стихотворением, — проблема его вариантов[100]. Стихотворение выходило в подпольной прессе без редакторского контроля и было издано в нескольких вариантах. Два различия касаются именно вопроса языка, вопроса молчания. Первое — это попеременное использование не было и не нашел:

Я же тогда подумал

Об одиночестве в смерти,

О том, что, когда Джордано

Восходил на костер,

Не нашел ни единого слова

С человечеством попрощаться,

С человечеством, что оставалось,

В человеческом языке.

Другой вариант, вероятно первоначальный, более радикален, так как он зависит не от воли Джордано, а скорее от природы самого языка.

[…] когда Джордано

Восходил на костер,

Не было ни единого слова

[подчеркнуто И. Г.-Г.]

Второе важное различие находим в самом конце стихотворения:

Как голос дальней планеты,

Язык наш уже им чужд.

или:

Как голос дальней планеты.

Язык их уже нам чужд[101].

Мне кажется очень важным, что эти два места (а второе повторяет и развивает первое) демонстрируют надлом в поэтическом нарративе Милоша, потерю уверенности поэтом, который, кстати, для различных изданий выбирал разные варианты. Как надлежит интерпретировать этот надлом? Одна интерпретация — это границы самого языка, его ограниченные способности отражать реальность, на что, как я уже вспоминала, жаловался Милош. В варианте «не было ни единого слова» жалоба относилась бы к чему-то большему — сложности выразить словами (а не криком) телесный опыт боли и умирания. Пограничная ситуация невыразима, нельзя словами передать опыт экстремального насилия; этот опыт, однако, непрестанно требует выражения[102]. Несмотря на трудности, поэт говорит, пытается говорить, потому что такова его задача и потому что отсутствие языка лишает субъектности, превращает субъект в вещь.

Вторая интерпретация — социальная: ощущение чуждости языка — это нарушение человеческой солидарности, отсутствие контакта между умирающими и живыми, между теми, кто умирает, и нами, остающимися. Молчание умирающих — отличительная черта и знак смерти, наше молчание — способ обратиться к умершим, а Джордано Бруно (в варианте «не нашел ни единого слова») как раз переходит границу смерти. И в этом состоит «одиночество гибнущих»: язык перформативен, он реализуется только в действии, всякий раз создает «я» и «ты». «Я» не существует без «ты», «ты» и «я» предопределяют друг друга; когда я становлюсь немым, возникает опасность, что я перестану быть «я», то есть субъектом. Та же опасность возникает, когда мне не к кому обратиться.

Джордано Бруно — человек умирающий — молчит, он уже исключен из мира. Его окружают палачи, но это стихотворение не о палачах: умирающие не направляют свое молчание против палачей, до которых их слова доходили бы искаженными в виде просьбы или самоотрицания. (Кстати, в военных стихах Милоша почти нет немцев.) Поэт в этом стихотворении не подхватывает расхожее клише, что единственно возможное геройство — погибнуть с оружием в руках в бою, отвечая насилием на насилие. Здесь героизм заключается в иного рода стойкости: остаться собой в молчании. Это не превращение в объект, потому что у поэта все еще есть голос. Последнее слово, говорит Милош, нас спасает.

Карусель, или Брешь неправды

Смерть Джордано Бруно или повстанцев гетто — это не конец света и даже не пауза в его функционировании. Мир пребывает в чем-то вроде лимба, между смертью и привычной суетой: дела идут своим чередом, умирающим противопоставлена веселая или просто деловитая толпа. Поэт видит себя среди этой толпы, «язык наш уже им чужд», «язык их уже нам чужд» — говорит он, остающийся среди живых. Одиночество умирающих символизирует не только невозможность языкового общения, но и образ карусели. Жизнь течет дальше, мир продолжает вращаться.

Я вспомнил Кампо ди Фьори

В Варшаве, у карусели,

В погожий весенний вечер,

Под звуки польки лихой.

Залпы за стенами гетто

Глушила лихая полька,

И подлетали пары

В весеннюю теплую синь.

Образ карусели, кружащейся у стен охваченного восстанием гетто, не остался без ответа. Не раз можно было услышать, что никакой карусели не было, и хотя стихотворение было написано почти восемьдесят лет тому назад, ее существование отрицают до сих пор. Спор о карусели мог быть одной из причин, по которым Милош не лучшим образом относился к стихотворению «Campo di Fiori». (Другой причиной был декларативный, якобы оптимистический финал.) В своих высказываниях поэт дистанцировался от противопоставления карусели и смерти в гетто, от обобщения, которое из этого противопоставления следовало, а именно что население Варшавы относилось к восстанию в гетто равнодушно. В беседе с Горчинской Милош говорил, что он запомнил такой образ, но знает, что где-то в другом месте в Варшаве сцена могла выглядеть иначе. В коротком тексте «Карусель» поэт написал:

В Пасхальное воскресенье мы ехали с Янкой на Беляны в гости к Ежи Анджеевскому. На площади Красинских трамвай остановился, стоял довольно долго, и я видел вращающуюся цепочную карусель и взлетающие на ней пары. Я также слышал комментарии к тому, что происходило за стеной гетто, вроде: «О, упал». Так что я не выдумал эту сцену (SL, 64–66).

В том же тексте он жалуется и объясняет: «На меня много раз нападали как на автора вымысла, порочащего доброе имя варшавян. […] Однако я ничего не замышлял против веселящейся толпы» (SL, 64–66).

Хотя Милош неоднократно повторял свои заверения, само стихотворение и другие его высказывания этим заверениям противоречат. Дополнительной причиной дистанцироваться было то, что за границей, где он жил, стихотворение тоже воспринимали как обвинение поляков в равнодушии к умирающим в гетто. В Соединенных Штатах Милош никогда не читал его на литературных вечерах[103], хотя об этом часто просили читатели. Это одно из наиболее известных стихотворений поэта, и, можно сказать, оно не давало людям покоя. Причиной была именно карусель. («Порой внезапно в каком-нибудь стихотворении, словно аурой, фоном входит реальность. Порой достаточно одной строки, какой-то детали. […] что-то из этой реальности остается…»[104]).

Это особенно важно, когда речь идет о темах, предельно табуированных.

В польском общественном сознании и польской прозе, — утверждает Мария Янион, — связанных узами взаимных проекций, миф сожрал факты, миф защищается от фактов, которые представляют для него наибольшую опасность, так как содержат в себе неопровержимую правду детали, опыта, памяти — еще не застывших в безопасной и легкой форме коллективной банальности[105].

Карусель и есть та самая неопровержимая деталь. Существование карусели отрицалось, велись дискуссии, где она на самом деле могла стоять, была ли она одна или их было две, работала ли она и когда. Заверений Милоша, который точно так же описал эту сцену в написанном в эмиграции в начале 1950-х годов романе «Захват власти», подтверждений Яна Блонского, Марека Эдельмана, Натана Гросса, видевших эту карусель и видевших веселящихся на ней людей, оказалось недостаточно. До массового читателя не дошли и описания карусели времен войны авторства поэтов из гетто[106]. Споры не утихали. Важно было подвергнуть сомнению сам образ и тем самым подвергнуть сомнению свидетельство писателя.

Это не что иное, как метод косвенного опровержения более широкого тезиса, для которого поставленный под сомнение факт, подробность, образ должен стать доказательством или иллюстрацией. Этот метод используется в полеми-ках, касающихся как раз вопроса о поведении поляков во время геноцида евреев, — и я говорю здесь о стороне, которая обсуждает эти проблемы, а не априори их отбрасывает. Одним из основных аргументов против «Соседей» Яна Т. Гросса было сомнение в количестве евреев, убитых в Едвабне: «…абсурдность» числа тысяча шестьсот человек, сожженных в овине, якобы опровергала тезис о том, что поляки виновны в массовом уничтожении едвабненских евреев. Одна единственная деталь должна была поставить под сомнение авторитет всей книги[107]. В случае «Страха», книги Гросса о погроме в Кельце{32}, вместо разговоров об отсутствии доказательств того, что причиной погрома стали провокации, горячо обсуждали тот факт, что книга была сначала издана на Западе, то есть была написана в угоду враждебному читателю. То же произошло со следующей книгой Гросса, «Зо-лотой жатвой», соавтором которой была я. Книга посвящена такой сложной теме, как практика разграбления имущества евреев, включая раскапывание мест бывших лагерей смерти. Открывала ее фотография, на которой группа крестьян и крестьянок с лопатами в руках стояла вокруг аккуратно сложенных черепов и костей. Нападки на эту фотографию пробили брешь неправды.

Фотография, хранящаяся в настоящее время в Государственном музее Майданека, несколько лет тому назад попала к журналистам «Газеты Выборчей» с пояснением, что на ней изображены «копатели», сразу после войны ищущие ценности на территории бывшего лагеря смерти в Треблинке. Когда «Газета Выборча» напечатала фотографию со статьей, объясняющей ее значение, возражений не было слышно. Но «Золотая жатва» породила серию текстов, пытающихся отыскать иное, чем Треблинка, место, где могла быть сделана фотография, и иной смысл. Марцин Концкий из «Газеты Выборчей» обнаружил на увеличении (несуществующую) церковь, журналисты «Жечи посполитой» Павел Решка и Михал Маевский (рыцарски) встали на защиту людей, представленных на снимке. Они требовали новых доказательств его происхождения и извинений перед опороченными анонимными лицами в кадре[108]. Таким способом они ловко поменяли роли палача и жертвы: авторы книги оказались преследователями, а «копатели» — их жертвами.

Журналистам не удалось найти никаких доказательств какого-либо иного происхождения фотографии, кроме как из окрестностей Треблинки. Спустя восемь лет после бури в СМИ, вызванной фотографией, а не содержанием книги, в гданьском архиве Института национальной памяти был обнаружен другой снимок той же сцены с пояснительной подписью[109]. Фото обнаружил другой Павел Решка (Paweł P.) во время работы над книгой репортажей о поисках еврейского золота на территориях бывших лагерей Собибор и Белжец. В приложении он разместил репродукции обеих фотографий и реверс второй, недавно найденной фотографии, со следующей надписью: «Раскапыватели могил Треблинки, собравшиеся перед останками погибших в день облавы»[110]. Хотелось бы сказать: много шума из ничего, но авторам «Зо-лотой жатвы» уже не смыть с себя обвинений во лжи. Влияние книги было надолго нейтрализовано.

В споре о карусели главное — не ее существование, подтвержденное фотографиями. Главное — отношение к гетто. Это видно, например, в статье исследователя повседневной жизни военной Варшавы, историка Томаша Шароты. Он долго отрицал существование карусели и изменил свое мнение лишь после того, как получил письмо от Милоша. Но хотя письмо и убедило его, что у стен гетто существовала и работала карусель, Шарота решительно опровергает слова из стихотворения, что на карусели и вокруг «смеялись веселые толпы». Он считает их неправдивым и оскорбительным обобщением[111]. Юстина Ковальская-Ледер так подытоживает этот вопрос: «В результате дебаты, предметом которых должна была стать проблема равнодушия поляков по отношению к драме гетто, погрязнув в топографических и хронологических подробностях, сами превратились в демонстрацию равнодушия»[112].

Усомниться в детали, утонуть в подробностях — это лишь некоторые из приемов, которые используются для отрицания доказательств участия, пассивного (зеваки) или активного, нееврейских граждан Польши в уничтожении евреев. Учтивые участники подобных дебатов используют также «эвфемизирующие» приемы[113]. Биограф Милоша Анджей Франашек не комментирует спор на тему «действительно ли там то-гда стояла карусель», а предполагает, что карусель установили немцы, и тем самым как бы умаляет ее значение. «[…] кажется наиболее вероятным [подчеркнуто И. Г.-Г.], что веселящихся была лишь горстка, а рядом с ними вынужденно стояла пассивная, возможно, потрясенная толпа», — пишет он[114]. К сожалению, как утверждает Милош, хотя «вся ситуация казалась неправдоподобной» [подчеркнуто И. Г.-Г.] (SL, 66), карусель стояла у стены сражающегося гетто и люди на ней веселились. Сам Франашек добавляет, что были и те, кто «на сиденьях карусели несся среди хлопьев сажи или обгоревшей одежды, среди криков умирающих». А далее в качестве комментария использует статью Яна Блонского 1987 года. Из текста Блонского он выбирает длинный фрагмент, в котором утверждается, что поляки не участвовали в насилии в отношении евреев, что, по словам Блонского, «Бог эту руку удержал». И деликатно добавляет: «Холокост вовсе не привел к тому, что в польском обществе полностью забыли антисемитизм…»[115] Подборка подобных высказываний в книге, увидевшей свет в 2011 году, в свете общественной дискуссии тех лет кажется совершенно неожиданной. Ведь на тот момент в течение длительного времени действовало движение под названием Новая историческая школа исследований Холокоста, представители которого в своих исследованиях воспроизводили положение евреев во время Второй мировой войны, а также до ее начала и сразу после ее окончания. Трудно сказать, когда на самом деле сформировалась эта школа, быть может, в 2003 году, когда был основан Центр исследований Холокоста. Участниками этого движения являются работники центра, издающие ежегодник, и многие писатели, журналисты, научные сотрудники, преподаватели, пишущие историю геноцида польских евреев. Члены Новой школы (впрочем, неформальные)[116] берутся за так называемые сложные темы и нарушают предписания сдержанности, хорошего вкуса и неверно понятого патриотизма. Кроме того, они отказываются от постоянных поисков так называемого контекста и равновесия, а также парализующего, упомянутого вопроса «что сделал бы я?». Их тексты всегда подкреплены документами, до мельчайших подробностей, подкреплены документами, так как они убеждены, что истина кроется в источниках. Их многочисленные и разнонаправленные публикации не позволяют согласиться с выводом Блонского. Эту руку удержать не удалось.

Карусель — нечто, что можно назвать пограничным фактом. Его защита или сомнение в нем устанавливает линию сопротивления, границу, где собираются символические армии для обороны территории, принадлежащей общей памяти. «Среда» памяти реагирует на пограничный факт, так как постоянно просеивает элементы, которые эту память создают, поддерживают, воспроизводят, преобразуют. Такой факт, как веселье на карусели у стен восставшего гетто, давит на мембрану, защищающую общность памяти; это факт острый, и, если он пробьет эту мембрану, общность будет вынуждена перегруппировать элементы памяти.

Если бы карусель была только метафорой, символом, она бы воспринималась как индивидуальное высказывание поэта, художника, которому можно в чем-то сгустить краски, что-то преувеличить. В конце концов, веселая варшавская толпа точно такая же, как римская, то есть стихотворение может быть не о гетто, а об одиночестве умирающих (что сам Милош неутомимо подчеркивал). Если же карусель существовала, кружилась, если на ней веселились люди, тогда она обретает историческое значение, становится страшным контрастом между борьбой не на жизнь, а на смерть и холодным равнодушием. Попытки защитить память окутывают этот факт пояснениями, вписывающими его в прежнее ви´дение прошлого. Сосредоточенность на нем, сомнения в этом осколке реальности позволяют не сосредоточиваться на равнодушии. Да, карусель была, но не в этом месте. Да, была, но не работала. Да, была и работала, но веселящихся было немного. Да, была, кружилась, но все дело в подпольном контакте с гетто. И вообще установили ее немцы. Я цитирую здесь отдельные высказывания, приведенные в уже упоминавшейся статье Томаша Шароты[117]. Может быть, такое «расковыривание» пограничного факта — это единственный механизм, позволяющий частично принять к сведению то, от чего мы открещиваемся.

Я возвращаюсь к заголовку «Говорю с тобой молча», к призыву не делать однозначных выводов об опыте войны. Ведь именно таково значение молчания в другом стихотворении военного времени из сборника «Спасение», стихотворении «Бегство», написанном в 1944 году в Гошице, уже после восстания и после того, как Милоши покинули Варшаву. Поэт обращается к пылающему городу: «Умершие пусть расскажут умершим, что произошло». Молчание живых не означает потерю памяти, это скорее желание удержать-ся от рассуждений о вине и заслугах, от обвинения и осуждения как умерших, так и живых[118]. Однако решение молчать, чтобы не судить, не удается ни осуществить, ни соблюсти. Препятствует этому сам поэт, сохраняя в своих стихах осколки реальности, память детали. И именно в этом состоит эффект карусели. Потому что она была.

Молчание виновных. О стихотворении «Бедный христианин смотрит на гетто»

Как я уже вспоминала, во время войны Милош боролся с искушением приукрасить, эстетизировать ужасающую реальность оккупации. В стихотворении «Бедный поэт…» из цикла «Голоса бедных людей» он писал:

Движение первое — пение,

[…]

Опускаю перо, и вот оно — в цвету, в листве и побегах,

Но бесстыдством разит от этого дерева —

Там, на реальной земле,

Не растут такие, и он — как оскорбление,

Нанесенное страждущим, —

Запах этого дерева.

(Перевод А. Драгомощенко)

Это не означает, что «Бедный христианин смотрит на гетто» — стихотворение простое. Как раз наоборот, благодаря его насыщенности один из критиков назвал его «черной жемчужиной», «глубинным свидетельством» природы Холокоста[119]. Композиция «Бедного христианина…», как и композиция «Campo di Fiori», строится на противопоставлении двух планов; в «Campo di Fiori» был Рим и военная Варшава, а здесь действие на поверхности и под землей. Как я уже писала, двойственность планов, двутактность стихотворения является структурной особенностью многих стихотворений Милоша. Здесь расхождения между двумя уровнями огромны и проявляются в области звука и неудержимого движения. На поверхности происходит апокалипсис, погром; под землей в тишине покоятся тела убитых. Все звуки, а их много, слышны на поверхности. Есть там жужжание пчел, шорох муравьев, а еще треск раздавленного стекла, жести, струн, труб, рвущихся предметов, звон разлетающегося вдребезги хрусталя — все это звучит как лихорадочные поиски, может быть, как отголоски грабежей (этот фрагмент действительности Милош так хотел уловить и запечатлеть). Слышится также шипение пожара, обрушение дома:

Не выдерживает бумага, резина, шерсть, мешковина, лен,

Материя, хрящ, клетчатка, проволока, змеиная кожа,

Занялась и осела крыша, стены, оплавлен фундамент,

Осталась вытоптанная, песчаная, с обугленными стволами без листьев

Земля.

(Перевод С. Морейно)

И в этот момент начинается вторая часть стихотворения, часть подземная, в которой нас охватывает тишина. Медленно, осмотрительно продвигается тут крот-охранник, распознавая человеческий пепел. Царит молчанье, слов нет. Стихотворение кончается драматическим признанием:

Что же скажу ему, я, еврей Нового Завета,

Две тысячи лет ожидающий возвращения Иисуса?

Мое разбитое тело выдаст меня его взгляду,

И сочтет он меня среди прислужников смерти:

Необрезанных.

(WW, 212; перевод А. Ройтмана)

Стихотворение очень герметично, и некоторые его фрагменты трудны для интерпретации. Как понимать фигуру крота-охранника, ползающего среди человеческого пепла? Об этом спрашивала Милоша Рената Горчинская, спрашивал Ян Блонский. Милош говорил, что не знает — он не хотел или не мог ответить на этот вопрос. Только подчеркивал, как и в случае с «Campo di Fiori», что он моралист по отношению к самому себе, а не к другим, и что этим стихотворением никого не обвиняет. Но разве текст не противоречит его словам? Как в «Campo di Fiori» мы чувствуем контраст между смертью и житейскими хлопотами, так и здесь рассказчик «числит себя среди прислужников смерти». Божена Шеллкросс называет это стихотворение «этически радикальным»[120]. И именно из-за этой радикальности «Бедный христианин…» вместе с «Campo di Fiori» стал в 1987 году отправной точкой для начатой Яном Блонским и процитированной Анджеем Франашеком дискуссии о роли польского населения в нацистском уничтожении евреев. Блонский обозначил эту роль как коллективную вину, вызванную равнодушием. Блонский, как и более поздние участники дискуссии, восприняли оба стихотворения как свидетельство и вызов. А возможно, и как обвинение.

Молчание в этом стихотворении — иное, чем молчание (перед лицом) умирающего Джордано Бруно или же умирающих жителей и повстанцев гетто. В «Campo di Fiori» это молчание живых перед лицом умирающих, эгоизм жизни перед лицом бренности, пропасть между тем, что, собственно, кончается, и тем, что продолжается. Варианты, параллельные версии, которые здесь имеют место, когда речь идет об отсутствии общего языка между людьми по обе стороны жизни, являют собой попытку перепрыгнуть через разделяющий их ров. Но под землей нет живых. Резня завершена. Еврей Нового Завета — лишь «разбитое тело». Его молчание перед лицом крота — «Что скажу ему — я?» — вызвано страхом перед осуждением. И может, отсутствием слов в защиту. Кажется, что автор стихотворения, как христианин, ожидает грядущего обвинения в содействии причинению смерти.

О какого рода вине говорит Милош? И он в своих (нетипично отрывочных) комментариях, и другие комментаторы — Дональд Дэйви, Божена Шеллкросс — подчеркивают, что это вина индивидуальная, относящаяся только к нему, к «я», то есть к субъекту стихотворения. Божена Шеллкросс подчеркивает смелость этого стихотворения, в котором автор во время оккупации называет себя смертоносным словом «еврей».

Если он в чем-то и виновен, — пишет Шеллкросс, — то в грехе пассивности, но его невовлеченность и пассивное созерцание отчасти уравновешиваются жестом свидетельства, каким является [этот] самый необычный из стихов Катастрофы. Какой нееврейский автор, — спрашивает Шеллкросс далее, — живущий под гитлеровской оккупацией, решился создать и поставить подпись под столь смелым поэтическим документом? Этот отважный этический акт во время Катастрофы, когда даже символическое отождествление себя с еврейством могло иметь ужасные последствия, стал причиной того, что позиция Милоша и поныне знаменует этическую радикальность. — По ее мнению, поэт — только себя мерит мерой этики ответственности. Это его личное дело, выраженное в одном из наиболее безличных из всех его лирических стихотворений[121].

Но текст стихотворения не позволяет говорить об этике ответственности применительно только к авторскому «я». Напоминаю еще раз, как звучит последнее двустишие:

И сочтет меня среди прислужников смерти:

Необрезанных.

Получается, что существует категория «прислужников смерти», причисления к которым опасается говорящее «я», а принадлежат к ней необрезанные, то есть христиане. Термин «необрезанные» использован как будто в кавычках с точки зрения евреев или судьи-крота, который различает тела; «не−» в слове «необрезанные» означает отрицание состояния, которое говорящему должно представляться нормой. Обрезание — это метка, знак отличия, христианину не нужно доказывать, что он необрезанный, особенно в то время, когда писалось это стихотворение. Но рассказчик стихотворения называет себя «я, еврей Нового Завета», ожидающий прихода Мессии, то есть христианин, приверженец религии, источником которой является иудаизм. А следовательно, он утверждает или, по крайней мере, предполагает, что резня на поверхности — это религиозная война, в которой евреи Нового Завета — прислужники смерти. Смерти Евреев Ветхого Завета, убиваемых носителями смерти, другими необрезанными. Как я уже упоминала, Милош приписывал Холокост безбожию гитлеровцев, а не их религиозности. Здесь он, судя по всему, говорит, что убийство евреев каким-то образом связано с корнями христианства.

Заверения, что концовка «Бедного христианина, смотрящего на гетто» касается только ответственности «я», ограничивают значение кульминационного момента стихотворения, притупляют его остроту. Они гласят, что человек может обвинять себя, но не других. Каждое обобщающее предложение в этом контексте, по меньшей мере, вызывает упреки как минимум в морализаторстве, если не в предательстве. Это доказала болезненная реакция на статью Блонского, озаглавленную «Бедные поляки смотрят на гетто»[122]. Подобная реакция показывает, где пролегает грань принадлежности к общей памяти.

Грань эту устанавливают утверждения, что «прислужничество смерти» — проблема, о которой можно говорить только применительно к самому себе. Здесь нужно еще спросить: какая моральная система позволяет в ситуации коллективного действия возлагать ответственность за аморальные поступки только на говорящего субъекта? Действительно, моральные принципы, которые требуют самопожертвования от «я», не должны быть применимы ко всем. Навязанное самопожертвование — недопустимое принуждение[123]. Этот принцип касается и государства, которое лишь в исключительных случаях должно требовать самопожертвования от граждан. Но можно ли освобождать других от моральной ответственности в ситуации, в которую вовлечен коллектив? Предполагаю, что Божена Шеллкросс приписывает авторскому «я» ясперсовскую категорию метафизической вины, то есть вины, которую чувствует моральная личность, ставшая свидетелем смерти или преследований, но не противодействовавшая им; она может испытывать чувство вины, даже если попытки противодействия чреваты риском для собственной жизни. Но возможно ли, что Милош боялся столь серьезной вины, как быть «прислужником смерти», и при этом освободил от нее других «прислужников» (не мне их оценивать)? Если он виновен как христианин, как человек, рожденный в первородном грехе, разве не разделяет он эту вину с другими христианами? Можно ли в ситуации морального катаклизма нести ответственность только за себя?

Разумеется, сегодня мы уже знаем (Милош наверняка знал с самого начала), что речь идет не о пассивности, а о соучастии поляков в выявлении, ограблении, преследовании и даже убийстве евреев во время Второй мировой войны и после ее окончания. Милош не любил об этом говорить, не участвовал в дебатах о Едвабне, ему не нравилось ставить этот вопрос ребром. Агнешка Косинская цитирует его непубличные высказывания, в частности обоснование отказа написать статью о том, как разные народы пытаются справиться со своим прошлым: «Я не хочу говорить правду, а был бы вынужден сказать, что литовских евреев убили литовцы. И, кроме того, писать так — значит вновь ставить себя в положение „над“, положение споуксмена»[124]. Другое высказывание, цитируемое Агнешкой Косинской, касается проходившей тогда дискуссии о книге Яна Т. Гросса «Соседи». «У меня, — будто бы сказал поэт, — есть претензии к нему в том, что он изъял Едвабне из контекста. Ведь в это время в Литве, в Эстонии с сотнями евреев делали то же самое. А как быть с антисемитизмом немцев, французов? Это не история, это страсть»[125].

Приведенные высказывания не противоречат другим цитатам из текстов Милоша, опубликованных при его жизни, хотя и не в такой форме. Это очень частые аргументы со ссылкой на «контекст» или на «француза». Какой контекст может изменить значение того факта, что другие делали с евреями «то же самое»? Должен ли тот факт, что литовцы тоже убивали евреев, смягчить, снять упреки в отношении поляков? При чем здесь Франция, которую вспоминают почти автоматически, как только речь заходит о польском антисемитизме? Может, «мы» если и убивали евреев во время войны, то только под принуждением, а вот французы делали это по своему собственному почину — и, нате вам, все говорят только о нас? А может, здесь иной ход мысли: все убивали евреев, а значит, были на то какие-то причины. Даже французы, цивилизация, похоже, более развитая. Однако главным является цель этих аргументов: переложить обвинения с Польши на другие сообщества, представить Польшу несправедливо выделенной из общего ряда. Может, отсюда милошевское «это не история, это страсть»?

Милош редко использует клише, хотя к французам испытывал сильную неприязнь. Иоанна Токарская-Бакир написала когда-то, что «если этнически понятое национальное сообщество становится чем-то святым, то с ним можно установить лишь два рода отношений: дальнейшей сакрализации или профанации»[126]. Милошу не подходила ни одна из этих крайностей. Он не уважал этничность как критерий нации. Избегал он и профанации. Но был, скажем так, католиком по своей сути. Следовал католическим моральным заповедям: не судите, да не судимы будете. И хотя Холокост был для него адским событием, он не бросил камень первым. Таким образом, у него есть шанс остаться в национальном каноне.

Язык польских дебатов на тему Холокоста (а я думаю здесь только о людях, открытых для подобных дебатов) — это язык католицизма. В масштабах всего общества это своего рода сдержанность, «модель посредничества» или поиск золотой середины — лишенное ожесточенности «взвешивание взаимных польских и еврейских грехов и обид»[127]. В индивидуальном плане это проблемы вины и ответственности, уже упомянутый вопрос: что бы я сделал тогда? Не судите, да не судимы будете.

Отдельный вопрос — своего рода запрет на использование термина «антисемитизм». Антисемитизм, как известно, проявляется на практике, антисемита узнают по его действиям и словам. Я бы хотела привести два примера того, как трудно применить этот термин к антисемитским действиям. Оба примера относятся ко времени окончания работы над этой книгой (осень 2019 года). Вновь процитирую примеры из источников, открытых для разговора об антисемитизме. В «Газете Выборчей» вышла статья Януша Рудницкого о Ежи Косинском, в которой мы находим полный набор антисемитских стереотипов, к примеру образ богатых небла-годарных евреев, использующих бедных польских крестьян, укрывающих их во время Холокоста[128]. Протесты, вызванные содержанием статьи, назвали грубыми нападками на автора — грубостью назвали обвинение в антисемитизме[129].

Другой пример — интервью с уже упомянутым автором замечательной книги «Płuczki» («Промывальщики»), Павлом П. Решкой. Из журналистского интервью с ним я бы хотела процитировать фрагмент, касающийся именно антисемитизма.

Павел П. Решка: […] хотя прозвучит это странно […] у большинства моих собеседников я не заметил антисемитизма. По крайней мере, они его прямо не декларировали.

Майк Урбаняк: «Тут евреев, скорее, не любили». «Если бы этих евреев немец не передушил, то полякам нечем было бы заняться в Польше». «В Люблине жидяры были на разных должно-стях, все это знают». «Идти на жидки» или «идти на Ицки» означало искать золото в еврейских могилах.

Павел П. Решка: Конечно. Есть такие высказывания. У некоторых людей, с которыми я разговаривал, есть этот отчетливо презрительный язык. Но есть и другие голоса, как у человека, который ребенком ходил с матерью в Белжец. Она прочесывала оставшееся после лагеря поле, а он в это время играл. Он очень эмоционально рассказывал о своей соседке, которая во время войны донесла на еврея, пришедшего к ней за помощью. Он не скрывал, что осуждает ее поступок.

Или еще один из моих героев, который бросил школу, чтобы иметь возможность каждый день ходить в Белжец и прочесывать лагерное поле. Во время оккупации в его родной дом постучалась еврейка, спрыгнувшая с поезда, идущего в концлагерь. Семья накормила ее, обогрела и снарядила в дальнейший путь. И это не единичные случаи[130].

Я понимаю, что Павел П. Решка пытается уравновесить чудовищность действий и слов героев своей книги тем, что один из них осудил донос, обрекавший человека на смерть, а семья другой «обогрела» беглянку. Чаши весов поистине не равны и несопоставимы. Как пишет Томаш Жуковский,

свидетельств антисемитизма всегда оказывается недостаточно, чтобы на их основе сделать вывод о всей группе. В то же время помощь евреям — хотя она, несомненно, была явлением редким и исключительным — составляет основу для создания образа поляков как нации. […] Запрет на обобщения переносит все [проявления антисемитизма] в сферу изолированных, индивидуальных поступков, оторванных от совокупности общественных практик как значащей системы[131].

V. Страдание невинных: Симона Вейль и Чеслав Милош

Тон этой книге, на первых же ее страницах, задают цитаты из Милоша, а также фраза Симоны Вейль: «Каждому ли из людей от рождения суждено страдать от насилия?» Но там я привела лишь фрагмент высказывания. Целиком оно звучит так: «Каждому ли из людей от рождения суждено страдать от насилия? — вопрос, на который власть обстоятельств запирает человеческий разум, как на ключ»[132]. Милош обращался к произведениям Симоны Вейль в том числе для того, чтобы бороться с насилием.

Симона Вейль и Чеслав Милош принадлежали к одному поколению, но это сходство было исключительно духовным. Да и оно стало следствием выбора, притом выбора одностороннего: это Милош открыл для себя в 1950-е годы тексты и жизнь уже умершей Симоны Вейль и использовал их впоследствии как источник вдохновения, пищу духовную, моральную опору. А также как язык, который помог ему создать рассеянное по всему миру сообщество людей одного образа мысли.

В 1963 году молодая Сьюзен Зонтаг в рецензии на американское издание эссе французского философа писала:

Герои культуры в нашей либерально-мещанской цивилизации — антилиберальные и антимещанские; это писатели, которые повторяются, они одержимы, грубы, навязывают себя силой, но не просто благодаря тону личного авторитета и интеллектуального рвения, а через чувство резкой личной и интеллектуальной крайности. Фанатики, истерики, саморазрушители. […] Это в основном вопрос тона: трудно поверить идеям, высказанным безличным тоном психического здоровья. […] Здоровье становится компромиссом, уклонением, ложью. […] Мы измеряем истину страданием, которым писатель расплачивается [за высказывание истины], больше, чем стандартами объективности его слов. Каждая из наших истин должна иметь своего страдальца[133].

Симона Вейль была именно таким страдальцем ХХ века, умерщвлявшей себя вплоть до смерти, светской святой.

Трудно представить больший контраст с жизнью и позицией Чеслава Милоша. Когда она стремилась к самоуничтожению, Милош рассудительно распоряжался своей жизнью. Вейль умерла от голода{33} в возрасте тридцати четырех лет, Милош умер, когда ему было девяносто три, «сытый своими днями»[134]. Книги Вейль увидели свет только после ее смерти, Милош получил Нобелевскую премию по литературе. Они никогда не встречались, и трудно сказать, какого мнения была бы французский философ о творчестве польского поэта. Когда ее мысль оказалась для него важна, она стала для него кем-то вроде подруги. В письме к Томасу Мертону, принадлежащему, кстати, к тому же самому поколению (он родился в 1915-м), Милош писал: «Я не раз испытывал отчаяние. В моем отчаянии меня поддерживали некоторые вещи и некоторые люди — в частности, Симона Вейль своими трудами» (LMM, 13). Но она была для него не только утешением, но и интеллектуальным и духовным авторитетом, он вспоминает ее бесчисленное количество раз, даже в своей нобелевской речи. Милош связывает ее с понятиями отчаяния, зла и страдания невинных, несчастья и дистанции. Когда он ищет союзников, тексты Вейль позволяют находить точки соприкосновения. Когда он не может примириться с жизнью, он подкрепляет свое несогласие цитатами из Вейль.

Симона Вейль родилась в 1909 году и была на два года старше Милоша; воспитание и образование получила во Франции, участвовала в войне в Испании. Вынужденная покинуть Францию по причине своего еврейского происхождения, она умерла в 1943 году в военной Англии; Милош тогда находился в оккупированной Варшаве. Их объединял опыт первой половины ХХ века, а волновавшие ее проблемы были общими для них обоих. Одной из них была проблема насилия, явно присутствующая и нарастающая с начала столетия. Во вступлении к ее избранным трудам, которые он перевел и подготовил к печати, Милош писал о ее «отвращении к идолопоклонническому культу власти» (WT, 9). Писал, что она была «одухотворенным Ариэлем», но Ариэлем мыслящим, эксцентричной личностью, стойкой к физическим лишениям благодаря своей силе воли, личностью политически и духовно независимой, посвятившей себя в основном вопросам о происхождении зла, религиозно «пробужденной» глубоко верующей, хотя и не воцерковленной католичкой. Это внутреннее сопротивление Вейль перед принадлежностью к институциям и группам было одной из причин, по которым Милош ею заинтересовался. В то же время он чувствовал по отношению к ней нечто вроде снисходительности. В одном из писем к Мертону он назвал ее «девушкой» (LMM, 74)[135], а в процитированном выше Введении к сборнику ее эссе так завершает ее портрет (нечто подобное писала о ней Зонтаг):

Она была сильной душой в слабом теле, и мож-но предположить, что в ней, интеллектуалке, всегда готовой браться за задачи за пределами ее выносливости именно потому, что они были для нее обременительны, заключалось нечто комичное. Но, пожалуй, все чистое и гениальное [подчеркнуто И. Г.-Г.] заражено комизмом, и лишь когда приходит осознание, за что платится цена, оно перестает быть смешным (WT, 23).

Комизм, преувеличение, некоторая неуклюжесть или неловкость в сочетании с упрямством и интенсивностью взглядов — традиционная составляющая биографии Симоны Вейль, написанной теми, кто ее знал, и позже повторенной другими. Именно так охарактеризовал ее Т. С. Элиот во Введении к англоязычному изданию ее книги «Укоренение» 1952 года. Для него Вейль была своего рода святой, поскольку сильная вера сочеталась в ней с отрицанием телесности. Тон Элиота был несколько покровительственным по отношению к этой «молодой женщине», по его мнению, догматичной чудачке, обладавшей выдающимся интеллектом с проблесками гениальности[136]. Элиот, выбравший консервативный католицизм, мало интересовался теологическим аспектом ее философии, а именно это сильнее всего притягивало к ней Милоша.

С трудами Симоны Вейль Милош познакомился уже после сорока, в эмиграции в Париже (их посоветовал ему Юзеф Чапский, ее большой поклонник). Кроме того, поэт познакомился с матерью Симоны и беседовал о ней со своим почти ровесником, дружившим с этой пожилой дамой, — Альбером Камю (родился в 1913-м). Камю-издатель обеспечил посмертную славу ее дочери. Как я уже писала, в 1958 году Милош издал в «Литературном институте» в Париже труды Симоны Вейль, отобранные и переведенные им самим. Он взялся за это ради заработка, но из его вступительного текста следует, что эту работу он воспринимал как нечто невероятно важное. В целом он соглашался с ее политической позицией, оба они «грешили марксизмом». Вейль восставала против имперского насилия, французского колониализма и войны, ее увлекали вопросы рабочего движения, она сама устроилась на работу — что было за гранью ее сил и возможностей — на фабрику, чтобы познать природу труда. Она испытывала типичный для марксистов ужас труда, отождествляемого с рабством; освобождение от труда считала мечтой, подобной мечтам о вечном двигателе. Милош уважал ее социальную отзывчивость, но искал ответы на другие мучившие его вопросы. Прежде всего вопросы о духовной жизни, о происхождении зла, об откровении и других религиозных догматах. Он тянулся к манихейству и находил в ней (и в Камю) утешительное сродство.

Магдалена Гроховская в биографии Ежи Гедройца цитирует слова Войцеха Карпинского: Милош у Симоны Вейль «нашел то, что так притягивало его в Бжозовском: высокие требования, предъявляемые миру и себе, полное погружение в вопросы духа, которые становятся вопросами жизни и смерти»[137]. Ее бескомпромиссная духовность была для Милоша вызовом: он видит себя приземленным Калибаном, противопоставленным Ариэлю. Духовность становится своего рода горизонтом, к которому он стремится. Милош восхищается ее индивидуализмом, а следовательно, тем, что она философствует за пределами философского истеблишмента. Это позволяет ей допускать противоречия; она не стремится к логичности любой ценой — для нее аристотелевский принцип непротиворечивости является грамматическим правилом, а не правилом мышления. Милоша восхищает, как я уже упоминала, ее социальная отзывчивость, а значит, то, что она обостренно чувствует другие, отличающиеся от католической, культуры и религии, что ее волнует бедность и эксплуатация, что она стыдится своей привилегированности и чувствует себя солидарной с обиженными. Но, прежде всего, его к ней влечет ее неустанный интерес к вопросу «unde malum?», означающий, что у нее манихейское мышление и что она, как и он, не принимает католической ортодоксии, то есть требования доктрины и церковных институтов.

Сопротивление ортодоксии завершилось у Милоша известным письмом к папе римскому с просьбой подтвердить, что он был хорошим католиком. Но это случится гораздо позже.

Манихейство, которое Милош ищет у Вейль и Камю, это не чистая ересь, а постоянные сомнения, вера глубокая, но сотрясаемая непримиримыми противоречиями, поскольку она сосредоточена на вопросе о причинах существования в мире зла, а это вопрос, на который не бывает окончательного ответа. Такая форма духовности свойственна Милошу, но она влечет за собой серьезную угрозу, ибо может стать чистым отрицанием и всегда пребывает на грани комизма, мании самоуничтожения и психической болезни. Неслучайно описание манихейского духа отрицания совпадает с приведенной ранее у Милоша и Зонтаг характеристикой Симоны Вейль как человека с нарушениями. Милош верил в духовную, а также в социальную потребность в аффирмациях и боялся черного течения манихейского отрицания, боялся поддаться отчаянию. Поэтому он не до конца одобрял неуступчивость Симоны Вейль. Комментируя ее знаменитые слова «человеческая жизнь невозможна. Но только несчастье дает это ощутить», Милош пишет: «[…] Вейль была полностью на стороне Афин, на стороне необходимости, и ее крайний детерминизм носит поражающие нас черты. Подчиниться, терпеть и даже любить холодное, железное устройство мира — хороший, но бесчеловечный совет, не рассчитанный на наши силы» (ŻNW, 78).

Ее вера в истину, скрытую во вселенной, тоже невыносима. Милош восхищенно цитирует ее признание: «Пусть я умру, мироздание будет существовать. Но это меня не утешит, если я — нечто иное, нежели мироздание. Но если мироздание для моей души — как второе тело, то моя смерть перестает быть для меня важнее, чем смерть кого-то неизвестного. Так же и мои страдания» [перевод П. Епифанова]. Он комментирует эту цитату следующим образом: «Конечно, не каждый может решиться на столь великолепную отрешенность, как Симона Вейль, и трудно было бы отослать всех поэтов в буддийский или христианский монастырь»[138]. Ее мысль имеет для него, а также, как он предполагает, для других практическое, то есть позитивное, значение. Она утверждает, что вера всегда осмысленна, предлагает пари, паскалевский заклад, ведь даже если миром правит демиург, жизнь в послушании Богу не является ошибкой.

Это последнее замечание очень существенно, поскольку практический аспект имел для Милоша решающее значение. В этом смысле он был Калибаном, то есть человеком, укорененным в действительности. В сборник текстов Симоны Вейль Милош включил эссе и фрагменты, относящиеся прежде всего к двум направлениям ее мысли: мистико-религиозному и пролетарско-марксистскому. Эти два аспекта он хотел донести и подвергнуть дискуссии в послеоктябрьской Польше. Он стремился обновить польский католицизм путем его одухотворения и денационализации. А также изменить тон дискуссии о марксизме через критику общества как такового, потому что даже освобожденный коллектив всегда противостоит личности. Хотел отбросить абстрактные идеи и встать на сторону обиженных, предлагал этику политического сочувствия.

Социализм переносит понятие блага на покоренных, расизм — на покорителей. Но революционное крыло в социализме использует людей, которые, хоть и рождены среди низов, по своей натуре и по призванию покорители, и поэтому кончает той же самой моралью[139].

Однако мысль Симоны Вейль содержала и другие близкие Милошу элементы. Его привлекала двойственность, парадоксальность ее выводов, доведение противоречий до их предела, — все то, что он чувствовал и порой критиковал в себе. Рассуждая о нации, Вейль утверждает, что патриотизм — это идолопоклоннический культ самого себя[140], схожая мысль часто встречается у Милоша, отрицавшего типичную для польской культуры и Церкви сакрализацию народа. Но Симона Вейль (и до известной степени Милош) полагала, что за отечество следует гибнуть. Это читаем в ее «Укоренении», книге, написанной уже во время войны, то есть уже после отказа от пацифизма, который перед этим склонил ее к весьма неоднозначной поддержке Мюнхенского сговора. После начала войны она полностью изменила свое мнение и требовала от де Голля перебросить ее из Англии в оккупированную Францию, чтобы там сражаться с оружием в руках. Это была одна из ее отчаянных «нелепостей». Больная и истощенная, она ела тогда столько, сколько составлял официальный продовольственный паек во Франции. Де Голль ей в просьбе отказал.

Милош не включил в подготовленный им сборник эссе «„Илиаду“, или Поэму о силе», хотя это был первый текст Вейль, который он прочитал еще во время войны. Комментарий к «Илиаде» не соответствовал профилю сборника. Вейль написала это эссе в 1939 году; оно было издано годом позже, в декабре 1940 года и в январе 1941-го, в номерах 231 и 232 в «Cahiers du Sud» под псевдонимом Émile Novis (Эмиль Новис). Это не филологический или критический анализ, а метафизическое рассуждение о насилии, хотя она называет его силой — force, а не violence. К тому времени Вейль уже получила опыт войны в Испании, и этот текст, вне всяких сомнений, возник под сильным влиянием упомянутых мной в начале книги военных картин Гойи, которыми она восхищалась летом 1939 года в Женеве. Эти картины вызывают в ней ощущение своего рода немоты, невозможности выразить словами то, что насилие делает с людьми, как с его жертвами, так и с носителями. О невозможности выразить насилие она пишет во включенных в подборку Милоша «Тетрадях», сравнивая «Илиаду» с Книгой Иова, которая

настоящее чудо, ибо она в совершенной форме выражает мысли, которые человеческий ум может постичь разве что под пыткой нестерпимой боли, но тогда они бывают бесформенны и изглаживаются так, что их уже не найти, как только боль стихает. Написание Книги Иова — особый случай чуда внимания, приложенного к несчастью. То же и «Илиада»[141].

Вейль выбирает и переводит фрагменты «Илиады» и показывает, как сила, примененная против людей, превращает их в вещи, как субъект становится объектом, как психическое насилие делает бесчеловечным раба и подданного, как делает бесчеловечным и того, кто насилие применяет. Война, борьба приводят к тому, что все персонажи подвержены насилию и все ощущают страх. Отдельные сцены интерпретируются в отрыве от их контекста, так, как это делает Гойя в цикле «Los desastres de la guerra» («Бедствия войны»). Она писала, так сказать, не отводя взгляд от самых страшных сцен, языком сухим и как бы абстрактным. Мышление — вот то, что позволяет ей двигаться вперед. «Где не находится место для мысли, там не остается места ни для справедливости, ни для осмотрительности»[142].

В рассуждениях Вейль «сила» равняется насилию и войне. Одна из ее записей, приведенных в подготовленном Милошем сборнике, это своего рода задание самой себе: «Прикладывать усилия к тому, чтобы в мире действенное ненасилие всё больше и больше приходило на смену насилию […] Употребить все усилия, чтобы быть способным на ненасилие. Это зависит также и от противника»[143]. Но эти старания были обречены на неудачу из-за деградации гражданского языка. В 1937 году Вейль писала в эссе «Не будем снова начинать Троянскую войну», что у истоков этой войны, войны из «Илиады», стояла хотя бы Елена, то есть конкретный человек, а война, приближение которой предвидела Вейль, будет уже вестись только вокруг «слов, украшенных прописными буквами». В том же году в эссе «Сила слов» она заявила, что мы утратили способность понимать язык, которым пользуемся, все его значения для нас абстрактны; такие слова, как народ, безопасность, порядок, власть, употребляют абстрактно, безотносительно чего-либо, не имеющиго отношения к изменчивой действительности и друг к другу. За эти слова, а не за Елену мы гибнем в наших троянских войнах[144].

Милош также отвергал слова, написанные с большой буквы, в пользу человека и конкретики. В его романе о войне и Варшавском восстании (я имею в виду, конечно, «Захват власти») мне слышится эхо таких же сцен, как у Вейль или Гойи. Каждого героя сила войны обращает в вещь: его настигает либо смерть, либо равнодушие.

Когда сила, говорит Вейль в эссе об «Илиаде», угрожает человеку смертью, он каменеет; когда она убивает, превращает его в вещь. В военных стихах Милоша и в его романе «Захват власти» равнодушие является следствием насилия. Как и Симона Вейль, Милош показывает, что во время войны групповая лояльность преобладает над индивидуальной способностью мыслить, над умением — как сказала бы Вейль — оценивать действительность независимо от своей сиюминутной точки зрения. Разумеется, мы говорим не о последнем моменте, не об экстремальной ситуации, а о решениях поддаться насилию или его применить, примкнуть к группе или сохранить индивидуальную обособленность. «Совесть […] насилуется социальным», — утверждала Симона Вейль[145]. А «практика насилия, — здесь я привожу слова Ханны Арендт, цитирующей Франца Фенона, — связывает людей воедино, поскольку каждый индивид образует звено в великой цепи насилия, образует один из членов огромного организма насилия». В такой ситуации «первая исчезающая ценность — это индивидуализм, — и Арендт добавляет уже от себя, — вместо него мы сталкиваемся с групповой сплоченностью, которая переживается более интенсивно и оказывается намного более сильной, хотя и с менее длительной связью, чем все виды дружбы, гражданской или частной»[146].

Впоследствии мысли Симоны Вейль пригодились Милошу для обдумывания собственного выбора, который ему не раз приходилось делать во время войны. О том, что он отказался участвовать в Варшавском восстании, что еще до этого, в 1943 году, пережил «поэтический перелом», заключавшийся в отказе от слов, написанных с большой буквы, отказе от «благородного отечественного мышления», «требований добродетели» и «не вполне своего голоса» (ZPW, 10–11). Основные понятия мышления Милоша о войне — это слова, написанные с маленькой буквы: унижение, равнодушие, молчание. Его интересует реальность повседневности, конкретность деградации; он отвергает возвышенный язык, предпочитая ему ситуативную конкретику. Можно сказать, что во время войны Милош видит Елену, а не абстракцию. Он старается смотреть на насилие — «медузу нашего времени» (Гомбрович) — как Вейль, не отводя взгляд, но и не каменея.

* * *

В рассуждениях, содержащихся в этой книге, я занимаю совершенно четкую позицию против насилия. В основе такой позиции, как я писала во Введении, лежат не только рациональные аргументы, но и опыт взросления в обществе, затронутом войной, которая навсегда изменила его состав, психику и окружающий пейзаж. Наверняка имеет значение и тот факт, что я родилась женщиной. В беседах на тему отношения Милоша к восстанию мои коллеги приходили к выводу, что на мою оценку влияет женская точка зрения. Безусловно, женщины могут быть столь же воинственны и кровожадны, как самый кровожадный мужчина. Я, однако, чувствую солидарность с теми женскими движениями, которые защищают мир. И стараюсь не поддаваться равнодушию к насилию.

В нравственной позиции, в поэзии и прозе Милоша меня привлекает его чувствительность к хрупкости жизни. Как и он, в польской литературе о Второй мировой войне я больше всего ценю стихи «Я строила баррикаду» Анны Свирщинской и «Дневник Варшавского восстания» Мирона Бялошевского. Мне близка традиция женской антивоенной поэзии. Поэтому я не хочу завершать эту книгу холодным взглядом Медузы, которая, если верить Овидию, стала в наказа-ние чудовищем, хотя и была жертвой насилия. Здесь больше подходит довоенное стихотворение «Предназначения» сегодня уже почти легендарной, убитой войной Зузанны Гинчанки. Оно прекрасно подчеркивает контраст между эстетизацией войны и невзрачностью, слабостью «женской песни». Но — хочется верить — еще и силу, таящуюся в этой слабости.

Зузанна Гинчанка. ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ

Ратный труд славя стихом, пробитым цезурой уместной,

ненависть мужа к мужу — рифмой мужской, тоном резким,

юноши, чьи икры — кремень — кожей обтянуты тесной,

в клацанье наколенников шли с оружья разящим блеском.

Эйфорбос ранил Патрокла, — Гектор добил его просто.

Гектора — Ахиллес копьем поразил проворно.

Славьте ж топор и дубину, храбрый меч обоюдоострый,

Танцевальную ловкость удара, силу, что так упорна.

Ваше дело судить и солдатской строфой порочить

Ненависть мужа к мужу, приговором пенье вменяя,

А мне — с пламенной страстью в кувшины

горячие ночи цедить звонкий мед

женской песни — иная она, иная[147].

Перевод А. Ройтмана

Иоанна Токарская-Бакир. Postscriptum к эпизоду

Как пишет Ирена Грудзинская-Гросс, война теперь в самом центре польской политики. Она возвращается в славе отверженного. Местом отправления культа являются правительственные музеи, жрецы которых прославляют достоинства жертвенной смерти. «Варшава была уничтожена. Однако, благодаря тому, что в самом начале имело место это сияние свободы, его можно было потом использовать как меру самопожертвования и отваги», — говорит заместитель директора Музея Варшавского восстания[148]. Не все гражданские лица склонны разделять его взгляд, но музей лишь с недавнего времени интересуется гражданскими лицами[149].

«Что такое война? — задумывается Джеймс Мик. — Порой она вообще не требует применения оружия. Журналистов, возвращающихся с фронта, часто спрашивают на приемах: как там? Вместо объяснений лучшим ответом было бы изнасиловать хозяйку, убить хозяина, зарезать детей и поджечь дом»[150]. Точно так же видел войну Чеслав Милош, и именно этот негероический аспект его поэзии интересует Ирену Грудзинскую-Гросс. Полемизируя с видными интерпретаторами творчества нобелевского лауреата, автор хочет выловить из сети положительных ассоциаций, связанных с войной, такие поэтические идеи Милоша, как «солидарность, братство, целомудрие, жертвенность, гордость, поступок». «Я хотела бы освободить эти понятия от их романтического или рыцарского происхождения, перенести их на гражданское лицо», — пишет она[151]. Ведь ярлык романтика, который сомневается, но на самом деле является одним из нас, был приклеен к Милошу вопреки, а не вследствие провозглашаемых им взглядов.

К списку литературных аргументов, собранных автором, я хотела бы добавить еще один. Это будет примечание к эпизоду, описанному в «Конце легенды» Яна Юзефа Щепанского[152], который принято считать реакцией на встречу автора с Чеславом Милошем в родном доме жены Ежи Туровича в селе Гошице под Краковом. Известно, кто выиграл в споре, который случился там между двумя писателями, известно также, что спустя годы раздора его участники принесли друг другу извинения. За что? Именно это я хотела бы уточнить, вычленяя эту историю из литературы[153].

Милош с будущей женой Яниной Длуской-Ценкальской были приглашены в усадьбу четы Керн, тестя и тещи Туровича, поздней осенью 1944 года, в дни их скитаний после Варшавского восстания. По воле случая после роспуска партизанского отряда там остановился и Ян Юзеф Щепанский, будущий писатель и член редакции «Тыгодника Повшехного». Анджей Франашек приводит высказывание хозяйки дома, чья память сохранила спор поэта с Щепанским: Милош «с жаром объяснял Ясю, что воевать не намерен, так как должен пережить войну: его задача — писать, а не сражаться, его возможная смерть ничему не послужит, а вот его творчество для Польши важно»[154].

Считается, что партизан Серый из рассказа «Конец легенды» говорит от имени автора, а Милош — это поэт Вельгош, однако кажется, что некоторые взгляды Милоша в рассказе распределены между несколькими персонажами, как будто одному человеку столько не вынести.

Произносит их также антипатичный умник Сицинский, вещающий о «шестидесяти днях» восстания, просиженных в подвале[155], уверяющий, что у него «есть дела и поважнее, чем швырять бутылки в танки» и называющий трусами тех, у кого «не выдержали нервы […] и кто бросился в бесцельную бойню»[156]. Достается и молчаливой подруге поэта: «Большие, круглые и светлые глаза на его [Вельгоша] грубо вытесанном мальчишеском лице излучали доброжелательность и наивное удивление, выпрашивали улыбку, звали поиграть, словно глаза молодого пса. Но русалка мрачно молчала, нюхая заостренным носом[157] содержимое чашки»[158]. У русалки есть и другие заботы: Вельгош самозабвенно танцует с чужими дамами, причем Щепанский пишет о «его широких, налитых кровью лапах» хищника, впившихся «в белые плечи» девушек[159].

Контрастом для отплясывающего поэта становится таинственный Лелива, который «уже несколько недель залечивал здесь тяжелые, полученные в восстании раны». В его отсутствующей улыбке рассказчик «Конца легенды» узнает «то самое превосходство, которое нельзя ни обосновать, ни подвергнуть сомнению и которое служит знаком пережитого страдания»[160].

Очевидные симпатии автора проявляются в неравномерном наделении героев этой истории субъектностью и свободой действий. Правда, «Ноев ковчег», как называли гошицкую усадьбу, во время войны притягивал самых разных людей — здесь, судя по всему, находили приют и евреи, и партизаны, и даже какой-то австралийский парашютист[161], но литературная субъектность — это не только выразительный характер, ведь этого достаточно и для карикатуры. Полная субъектность — это привилегия тех, кто, находясь у себя дома, ни в чем не должен оправдываться. Они могут быть свободными, сложными, могут позволить себе ошибку, сожаление, иронию, непоследовательность или злорадство, а внутренний диалог (то есть рассказчик) и так всё читателю разъяснит. Такой роскоши, в какой купается Серый, в Гошице не знают ни поэт Вельгош, ни его жена-русалка, не говоря уже о старом Сицинском. Только Серый у себя дома — они узнают его, как пес Одиссея, прежде чем он войдет.

Как пишет Анджей Франашек, Серый — это видавший виды солдат, «опустошенный, придавленный испытанной на себе и собственной жестокостью. Он уже не верит в политические заявления и планы собственных командиров, ему осталась лишь солидарность с другими брошенными в такой же ситуации „лесными“ солдатами, и смутное чувство, что даже если борьба с немцами обречена на провал, то не сражаться просто нельзя. Почему? Сам он на этот вопрос ответить не может»[162]. И отвечать не обязан, а никто из его окружения не осмелится назвать это гамлетизмом.

Иначе представлен в «Конце легенды» Вельгош, молодой тенор в хоре «пораженцев, умников, сам не знаю, как назвать, которые умеют лишь всё высмеивать, критиковать любой здоровый порыва народа»[163]. С другой стороны, так же судьба обошлась с самим Милошем, о внутренних сомнениях которого так напишет его благожелательный биограф: «Даже сегодня, спустя столько лет, нелегко смотреть на эту дань крови, воздавая должное ее чистоте, признать, что был в ней отблеск безумия, что надлежало этих смертей избежать. […] Милош […] однако, не хотел быть тем, кто погибнет, и, по крайней мере, имел смелость в этом признаться»[164]. Вот всё о метафизических метаниях поэта. Если же кому-то захочется узнать о них больше, то ему стоит прочитать фельетон «Остатки и начала» из «Дзенника Польского» 1945 года, в котором Милош спрашивал: «Не стоит ли подвергнуть основательной ревизии наш культ романтиков и наконец покончить с этой романтической концепцией жизни, которая из романтиков ХХ века сотворила интеллектуальный штаб Муссолини и Гитлера?»[165] В свете документов, которые мы приведем ниже, вышеуказанный ход мыслей обретает, к сожалению, тревожную конкретность. Гжегож Низёлек следующим образом объясняет аргументы Милоша:

Связь романтической традиции с Муссолини и Гитлером на страницах популярной ежедневной газеты была отчаянной попыткой убеждения перед лицом очередного романтического угара, который, по мнению Милоша, угрожал польскому обществу. Но много ли читателей «Дзенника Польского» знали о корнях немецкого романтизма и отдавали себе отчет в их политических последствиях? Кроме того, романтическая традиция в Польше ассоциировалась с культурой жертв, а не палачей. Таким сопоставлением Милош хотел взбудоражить и даже шокировать, а может, даже коварно сыграть на всеобщей ненависти к военным преступникам и использовать потенциал подобного аффекта в целях радикальной культурной ревизии. На эту тему у него были хорошо продуманные аргументы, но он также прекрасно знал, что романтические образцы по-прежнему сильны и позволяют обществу успешно защищаться от правды собственного опыта. Значит, их следовало обезобразить. […] [Н]a тему «памятных рождественских дней 1943 года» Милош уже написал стихотворение «Campo di Fiori», которое не потакало романтическим потребностям общества, он безжалостно называл своим именем польское равнодушие к истреблению евреев. Однако знал поэт и то, что «нагая, и беззащитная, и хаотичная действительность» должна проиграть литературе[166].

Быть человеком в новогоднюю ночь 1944/45

Рассказ Щепанского выдержан в элегическом тоне, оттененном контрастом новогоднего веселья. Поместье находится в провинции, но у собравшейся компании европейские фантазия и стиль. Об этом свидетельствуют фееричные карнавальные костюмы. Вельгош — казак в синих шароварах, его подруга — полурыба, а кто-то еще — китайский мандарин. Есть также увешанный «причудливыми фетишами» тибетский лама и Дон Кихот с голубой пастушкой.

Примерно в то же время, когда в гошицкой усадьбе веселятся на балу гости, в пятидесяти километрах оттуда, в поместье Садовских в Збыднёве, хлопочет по хозяйству тридцатилетняя Песля Пенчина из семьи еврейских мельников из Климонтова под Сандомиром[167]. Она работает здесь служанкой по подложным арийским документам, благодаря чему может платить крестьянке, которая прячет ее ребенка, и содержать мужа, скитающегося в окрестностях деревни Сеправ.

О том, что случилось в Збыднёве спустя четыре дня после новогодней ночи, мы узнаем из ее рассказа, представленного в Еврейскую историческую комиссию в Лодзи 29 июля 1946 года. В ту ночь в поместье Садовских пришли партизаны. Было очень холодно, и служанке велели угостить всех горячим молоком. Когда она его подала,

комендант поблагодарил меня и вежливо попросил дать молоко караульному, стоявшему на крыльце. Я вышла, принесла молоко. Рядом с караульным я увидела закованного, стоявшего на коленях человека с низко опущенной головой. Черный безучастный человек. Я спросила, дать ли и ему молока. […] Когда партизаны ушли, я узнала, что этот закованный черный человек был евреем. Жена доктора[168] после их ухода […] сказала, что элегантный господин, который так вежливо меня поблагодарил, сказал: «Повеселимся сегодня с этим жидом». […] Я узнала, что эти же партизаны забрали у семьи Опас, переселенцев из познанского воеводства, какого-то еврея. Я предполагала, что это тот самый еврей, [которого я видела закованным на крыльце. — И. Т.-Б.]. Я отправилась туда как будто бы за мылом и порасспрашивала немного о том, что слышно. Тогда она (пани Опас) мне сказала: «Если бы не евреи, меня бы уже не было в живых» (она их укрывала и с этого жила). [И продолжала говорить: ] «Пани Стася, дорогая, ну и ночь у меня выдалась, ночью пришли партизаны. С ними был еврей из Красныстава, кто-то позвонил, его и забрали. Выволокли из дома, как собаку тащили за ногу. Когда муж сказал им: „Что же вы делаете, это же человек“, его избили, забрали у него всё, что он имел при себе»[169].

Гошицкий Ноев ковчег — по крайней мере в описании Щепанского — непроницаем. До него не доходят вести о реальности, в которой существуют Песля Пенчина и десятки ей подобных в окрестностях Кракова. Между тем эта реальность разыгрывается в поместье, расположенном всего в пятидесяти километрах от Гошице, а в культурном плане — гораздо ближе. Она отсутствует в рассказе, в котором ни разу не появляется слово «еврей», словно произносить его за столом бестактно.

Впрочем, голоса Песли мы не найдем и в творчестве Чеслава Милоша. Он, несмотря на то что знал так много, остался автором трех стихотворений о Холокосте, которые не любил читать публично, и «Морального трактата», за который ему выговаривали критики, цитируемые Иреной Грудзинской-Гросс[170]. У Милоша нет отдельных евреев, есть только «евреи», а их голос доносится издалека («вой», «заунывный плач»)[171].

Ирена Грудзинская-Гросс продолжает: «Милош придавал огромное значение укоренению своих стихов в реальности, присутствию детали, в которой просвечивает правда. В беседе с ним Рената Горчинская заявила, что он не конструирует мир, а реконструирует его, и поэт согласился с этим утверждением»[172]. Сегодня мы знаем — не только благодаря Зигмунду Фрейду, но и сравнительным исследованиям истории и памяти, — что память не воспроизводит какую бы то ни было зарегистрированную, но труднодоступную запись (как думали раньше), а на основании следа и случившегося позднее скрупулезно реконструирует ход событий. Таким образом, если post factum мы жили в действительности, противоречащей нашей памяти, сговорившейся с ней полюбовно, чтобы не было больно, то мы этот след памяти исказим или вовсе пропустим. Возможно, Милош, праведник народов мира, измученный конфликтами с соотечественниками, решился принять лавры пророка и в конце концов примириться с действительностью. Пострадала от этого его поэзия, в которой не звучит и, пожалуй, никогда не собирался звучать голос Песли Пенчины.

Я беру здесь в скептические скобки подробно изложенные Иреной Грудзинской-Гросс рассуждения поэта о невозможности выразить военную травму[173]. Как и его аргументы, касающиеся поэтической дистанции, создающейся по следующему рецепту: «Если всё в тебе — дрожь, ненависть и отчаяние, пиши предложения взвешенные, совершенно спокойные, превратись в бестелесное создание, рассматривающее себя телесного и текущие события с огромного расстояния»{34}. Проблемы с памятью среди польских читателей Милоша привели к тому, что дистанцию, которая для поэта, возможно, была спасением от дезинтеграции, после войны невозможно было отличить от дистанции, порожденной отрицанием, отрицанием чужого страдания.

Гжегож Низёлек цитирует воспоминание Рахели Ауэрбах «о распространенной среди польских евреев надежде, что именно польские писатели станут свидетелями Холокоста, что появится польский поэт, который „видел всё“»[174]. Видимо, Чеслав Милош не собирался им становиться.

Ян Юзеф Щепанский: «Высоко, не на цыпочках»

Давайте теперь задумаемся над антагонистом ветреного Вельгоша, Серым. Вопрос звучит так: что знал и о чем умолчал Ян Юзеф Щепанский в «Конце легенды»? Какие элементы действительности, появляясь в повествовании, нарушили бы меланхолический образ поколения, уличенного в «танце на вулкане»? Какие из них, став явными, взорвали бы форму повествования, отодвинув на периферию спор «биться или не биться» и обнажив его нарциссический, суррогатный характер?

В отличие от Милоша Щепанский в послевоенной Польше был фигурой популярной, даже героической. Ситуация на несколько лет изменилась после публикации рассказа «Ботинки» в феврале 1947 года, когда редакцию «Тыгодника Повшехного» завалили гневными письмами[175], а враждебная атмосфера стала причиной временного прекращения сотрудничества автора с еженедельником[176].

Кульминацией славы Щепанского стали эссе Адама Михника, в которых возвращается слово «рыцарь», и похожие по стилю очерки Анджея Вернера «Высоко, не на цыпочках»[177]. О героях его рассказов писали, что «их объединяет убежденность в необходимости руководствоваться этикой, сохранять верность принятым идеалам без оглядки на обстоятельства». Щепанского сравнивают с Джозефом Конрадом, «в частности, из-за похожих свойств и черт созданных ими персонажей»[178].

Симпатией к Щепанскому проникаешься при чтении его «Дневника». Даже если предположить, что текст перед изданием был соответствующим образом отредактирован, создается впечатление, что его автор — человек чуткий и порядочный, одаренный вызывающим уважение навыком самоанализа. Удивительно следующее: почему — в отличие от многостраничного эмоционального рассказа об усмирении силами УБ{35} манифестации 3 мая 1946 года в Кракове{36} — в этих записках нет ни единого упоминания о краковском погроме 11–12 августа 1945 года (Щепанский был тогда в городе), не говоря уже о погроме в Кельце.

Бóльшую часть этих недоговорок компенсирует особый биографический текст, озаглавленный «Школа — армия — учеба — оккупация» из папки Щепанского в архиве Института национальной памяти (IPN). Несомненно, он написал его не по собственной воле, что — как мы увидим чуть позднее — вовсе не уменьшает документальной ценности этого источника.

Гимназия им. Стефана Батория в Варшаве

Щепанский начинает свой рассказ-исповедь со знакомства с харцерским движением{37} в 1928 году, когда родители отдали его в школу-интернат в Сромовце-Выжне, которым руководила Ольга Малковская. Годом позже он уезжает с родителями в Чикаго, где его отец становится польским консулом. По возвращении в Польшу в 1931 году, пишет Щепанский,

сначала я посещал гимназию им. Стефана Батория в Варшаве. Здесь я вступил в 23-й харцерский отряд, который возглавлял учитель гимнастики Олендзкий. […] Не припомню, чтобы в те времена в харцерстве велась какая-либо политическая пропаганда, с той, разумеется, оговоркой, что среди харцеров господствовали проправительственные настроения, отождествляемые с патриотизмом. Впрочем, это была характерная черта гимназии им. Стефана Батория, которая считалась школой образцовой и показательной. Несмотря на это, я помню, что даже во втором и третьем классе, в который я тогда ходил, существовало разделение на «пилсудчиков» (преимущественно сыновей военных и высокопоставленных чиновников) и «непилсудчиков». Впрочем, это был не явный антагонизм, а скорее повод для мальчишеских игр в битвы. Почти все ученики гимназии Стефана Батория принадлежали к состоятельной интеллигентской среде, так что социальных проблем или конфликтов на этом фоне не наблюдалось — разве что в старших классах[179].

Ян Юзеф Щепанский ошибается: мало того что конфликты случались и в младших классах, но и подоплека их была значительно серьезнее, чем просто «мальчишеские забавы». Через год после того, как Щепанский покинет гимназию и переберется в Катовице, в классе, в котором учились мальчики моложе его на три года и в котором будущий поэт Кшиштоф Камиль Бачинский (родился в 1922 году) встретился, среди прочих, с Рышардом Быховским, будущим летчиком и автором знаменитого «Письма к отцу»[180], а также Константы Котом Еленским, одним из столпов парижской «Культуры»{38}, разгорится скандал, оставивший след в культурной истории Польши. Так рассказывает о нем Кот Еленский:

Под конец второго года (учебы в гимназии им. Стефана Батория в Варшаве) — 1934/35 — на нас грянул тот самый гром с уже темного — хотя мы этого до конца не понимали — неба. Все случилось на уроке математики, который вел профессор Юмборский. Он вызвал к доске Рышарда Быховского (и ему, и мне математика давалась хуже всего), и Рысек отвечал ужасно. Где-то на задних партах кто-то затянул: Зыыыт (не Жид — помню это Зыыыт, оно стоит у меня в ушах), и вскоре это подхватил почти весь класс! Никогда прежде у нас не было с этим никаких неприятностей! Профессор Юмборский (прозванный Джамбо{39}, потому что он был крупный, тяжелый, немного слоноподобный) встал, бледный от ярости (позже мы узнали, что он сам был евреем), и стал кричать что-то вроде: «Варвары, подлые варвары!» После чего, хлопнув дверью, вышел из класса, чтобы привести директора. Тогда я бросился на мальчика, сидевшего ближе всех ко мне и подпевавшего «хору», подбежал Рысек — и началась в прямом смысле кровавая битва, в которой из тридцати с лишним одноклассников только пятеро сражались на нашей стороне: Бачинский, Войтек Карась, Юрек Карч (сын санационного полковника), Юрек Дзевульский (сын очень богатых родителей, образец элегантности в классе, тип вроде Копырды из «Фердидурке»)[181].

«Аполитическая организация»

Это было лирическое отступление. Вернемся к судьбе Щепанского в Силезии.

Среди харцеров на территории гимназии [им. Адама Мицкевича в Катовице, 2-й харцерский отряд] повторялась примерно та же социальная система и система убеждений (если можно назвать убеждениями те взгляды, с которыми молодежь приходила из дома). Воспитатели и харцерское начальство часто подчеркивали, что организация является аполитической, однако в нее, как правило, не принимали евреев[182].

Не возникает ли ощущение, что здесь что-то не так? Как можно считать аполитической организацию, из которой по определению исключается каждый десятый, причем это воспринимается как нечто очевидное, само собой разумеющееся? Может, такое и прошло бы в случае ортодоксов, не заинтересованных в скаутском движениии, но давайте проверим это на примере профессора Ежи Едлицкого, которого в подростковом возрасте исключили из харцеров после того, как руководитель отряда узнал, что Едлицкий еврей.

Я был очень патриотичным мальчиком, — спустя годы рассказывал профессор. — Вожатый провел со мной беседу. Он строго сообщил, что в польской харцерской организации нет места евреям. Я уже был рослым, мне было тринадцать лет, а тут такая сцена: я стою перед ним, реву, клянусь, что я поляк и католик, как и вся моя семья на протяжении поколений. […] В виде милости он сделал мне унизительное предложение, которое я принял: я могу остаться членом отряда, но не буду приходить на собрания. Он велел мне привести в порядок библиотеку отряда, которая была спрятана на чердаке у одного из приближенных, я занимался этим все лето, а осенью уже не вернулся в школу[183].

В 1937 году тональность повествования Щепанского о довоенном харцерстве становится темнее.

В то же время политические проблемы стали набирать остроту в гимназической жизни. Парти-ей, которая обратила внимание на школьную молодежь и начала среди нее пропаганду, был Национально-радикальный лагерь. Первым проявлением этой пропаганды стало усиление антисемитизма. В катовицкой гимназии было немного учеников евреев, преимущественно из купеческой среды. Примерно до 1936 года отношения с ними были в целом корректными, а если и случались какие-то дружеские стычки, то в любом случае они не носили характер организованного бойкота. В моем классе было два еврея — Зильберштейн и Людвик Кафталь. Первый из них пользовался заметной популярностью среди товарищей, поскольку был хорошим спортсменом. Кафталь был типичным отличником, и потому его общества избегали. Я дружил с Кафталем с момента его приезда в Катовице. В седьмом классе часть учеников, а также некоторые учителя стали издеваться над евреями, особенно над Кафталем. Вскоре я сообразил, что это спланированная акция и руководят ею извне, кто-то за пределами школы. На территории гимназии главными задирами были сын часовщика Смочик, сын аптекаря (если не ошибаюсь) Януш Вишневский и Януш Вихеркевич из нашего класса. Я не раз замечал, что они приветствуют друг друга едва заметным поднятием руки. Делали они это украдкой, с минами людей, знающих какую-то тайну. Кроме того, по классу стал ходить журнальчик под названием «Молодой Националист»[184], содержащий исключительно антиеврейскую пропаганду. Он печатался на тонкой бумаге в малом формате, очень неряшливо и с орфографическими ошибками. Хотя организованных националистов среди учеников было немного, их влияние на дружескую жизнь сказывалось все отчетливее. Первым делом однокашников-евреев начали исключать из внешкольной товарищеской жизни, распространяя мнение, будто связываться с евреем позорно. Кроме того, их стали убирать из различных органов самоуправления, высмеивали на каждом шагу, писали на стенах уборных оскорбления в их адрес. Вскоре дошло до эксцессов. В 1936 году Вихеркевич спровоцировал в классе драку с Зильберштейном, которая закончилось большим скандалом и вмешательством наставника. Вихеркевича должны были исключить из школы, но в результате ему всего-навсего объявили выговор, а Зильберштейна родители из гимназии забрали. В нашем классе остался только Кафталь. Был он тщедушным и робким, поэтому тем, кто ближе с ним общался […], приходилось не раз защищать его от отравленных агитацией националистов.

В восьмом классе произошел новый скандал. Кто-то донес дирекции, что Кафталь распространяет коммунистические листовки. Так сложилось, что в тот день я пришел в школу пораньше и, сидя в пустом классе, видел, как один из самых активных националистов (кажется, Смочик) вошел и положил что-то в парту Кафталя. Когда разгорелось дело о пресловутых листовках, я пошел в дирекцию и все рассказал. Снова вмешался школьный совет, и класс едва не расформировали перед самыми выпускными экзаменами. Насколько я помню, несмотря на то что с Кафталя сняли обвинения, до экзаменов его не допустили. Мне Вишневский угрожал «мордобоем», чего, правда, так и не случилось. Зато спустя некоторое время после этого происшествия я обнаружил в своей парте номер «Молодого националиста», в котором в «черном списке врагов народа» значилась и моя фамилия. Пару дней спустя отец показал мне номер «Вядомощи литерацких» [ «Литературных ведомостей»], где в разделе «Camera obscura» был перепечатан фрагмент того самого черного списка, снабженный комментарием: «Браво, коллега Щепанский!»

Не собираюсь тем самым намекать, что у меня в ту пору были левые убеждения. Скорее, у меня не было никаких определенных политических убеждений, только решительная ненависть к гитлеризму и ко всему, что казалось мне родственным ему. Эту ненависть я вынес отчасти из дома, а отчасти сформировал в себе благодаря чтению. Я находился тогда под сильным обаянием Ганди и любая политика насилия вызывала у меня отвращение.

Дальше все предсказуемо: катовицкое харцерство полностью коричневеет, Вихеркевич становится вторым приближенным в отряде Щепанского, который, вообще-то, собирается покинуть организацию, но из-за скаутского съезда в Голландии (т. н. Jamboree), организованного летом 1937 года, остается еще на какое-то время. Вот его рассказ о съезде:

В целом слет распался на два лагеря, один из которых отличал спортивно-развлекательный стиль, а второй — армейская дисциплина. К первому принадлежали прежде всего западноевропейские народы во главе с англичанами (за исключением датчан с их национализмом, приближенным к немецкому), ко второму — восточноевропейские, балканские и некоторые азиатские народы, в частности Япония, Египет, Сирия. Во второй группе поляки и венгры больше других прослыли милитаристами и фашистами, что нам неоднократно давали почувствовать. […] После возвращения в Польшу я вышел из харцерства[185].

«Военная организация»

Очередной фрагмент повествования начинается осенью 1939 года, когда военнопленного Щепанского везут в немецкий офлаг{40}, а он сбегает из эшелона в окрестностях Кракова. В городе он вновь встречает Вихеркевича, с которым Щепанский порвал все отношения после скандала с Кафталем. Тот по дружбе помогает ему деньгами, что позволяет Щепанскому разыскать семью в Катовицах. Но долг благодарности остается, и в результате Вихеркевич втягивает его в конспирацию. «На мой вопрос о характере организации Вихеркевич ответил, что не может сразу ввести меня в курс дела, но заверил меня, что я могу быть спокоен, так как это организация военная»[186]. Первоначально его деятельность ограничивается разведывательными задачами, связанными с движением поездов, но вскоре Щепанский знакомится с высшими офицера-ми, Вацлавом[187] и Анджеем[188], и наконец узнает, что организация, к которой он принадлежит, называется Национальные вооруженные силы (НВС){41}. Офицеры УБ, которые после войны описывают его подпольную деятельность, утверждают, что перед вступлением в НВС, уже с 1941 года, Щепанский принадлежал к Союзу Ящерица[189]. Тот факт, что его допустили к знакомству, в частности, с Тадеушем Богушевским (псевдоним Вацлав), руководившим разведкой НВС краковского округа, свидетельствует, что эти связи были теснее, чем он предполагал.

На протяжении 1942 года крепла моя уверенность в том, что по собственному легкомыслию и отсутствию политической подкованности я связался с организацией, в которой работать не должен. В этой мысли меня утверждало, в частности, чтение «Редута», печатного органа НВС открыто шовинистической и фашистской направленности. Я неоднократно говорил об этом Вихеркевичу, а также Анджею [Эугениушу Мухневскому]. Вихеркевич пытался переубедить меня в дискуссиях, пока наконец однажды (осень или зима 1942 года) не сказал мне, что из Варшавы приезжает выдающийся идеолог организации, он выступит с докладом на тему политической ситуации, который я обязан прослушать, поскольку это развеет мои сомнения. Доклад состоялся (насколько я помню) на улице Шлёнской […]. Присутствовало около дюжины человек, в том числе из знакомых мне Вихеркевич, инженер Спрусинский[190], Р. Серафин и, кажется, адвокат Сас-Вислоцкий[191]. […]. Фамилия докладчика была Глузинский[192].

Глузинский был одним из идеологов мафиозной Польской организации{42}, которую составляла законспирированная элита, прежде связанная с Национально-радикальным лагерем. Щепанский утверждает, что с недоверием слушал тогда рассуждения докладчика о «тайном соглашении между Гитлером и государством Израиль, которое он называл „оранжевым пактом“». Оратор агрессивно нападал даже на товарищей по партии, а его манера изложения была лишена, по мнению слушателя, «какого-либо более широкого патриотического отношения к военной действительности». Поэтому во время дискуссии Щепанский спросил Глузинского, каково отношение организации к правительству Сикорского. В ответ услышал, что Сикорский — масон, а поэтому не может считаться законным представителем польского народа. «Тот доклад предрешил мой уход из НВС», — заключает автор[193].

Но это произошло не сразу. Повторяется ситуация, имевшая место в харцерстве: мыслями Щепанский уже за пределами организации, но телом по-прежнему в ней, так как наступил «период крупных провалов и арестов в краковском округе НВС». Речь идет о чести: «Уход из организации в такой момент был бы истолкован как трусость». Только в 1943 году он наконец отказывается продолжать сотрудничество с НВС, и после нескольких бурных недель АК{43} сначала переводит его в усадьбу Кернов в Гошице под Коцмыжовом, а затем, весной 1944 года, направляет в лесные отряды Марцина Тархальского во Влощовском повете. Здесь он командует взводом и до конца года остается в лесу. В это же время и на этой же территории действует печально известный отряд НВС Владислава «Жбика» Колацинского; в дальнейших показаниях автор описывает даже обстоятельства, свидетельствующие о сотрудничестве этой группы с немцами. Наконец его отпускают из отряда, и 22 декабря 1944 года Щепанский прибывает в Гошице. К партизанам он уже не возвращается.

«Воздать должное видимому миру»

Я не уверена, меняет ли приведенный выше текст наше восприятие дискуссии Милоша с Щепанским, однако он позволяет лучше понять пассивность и молчание, окружающие Холокост. А поскольку дружеские симпатии, отсутствие рефлекса и своеобразно понимаемая честь (то есть преданность товарищам, не переходящая в преданность убиваемым, как обоснование пассивности[194]) не слишком убедительны, то молчание лишь усуглубляется.

Вынужденный рассказ Щепанского заполняет, по словам самого автора, пробелы в портрете поколения, с которыми само это поколение справиться не сумело. В результате с ними приходится иметь дело следующим поколениям, которым грозит возвращение того, что было вытеснено из сознания. А оно вернется, если профессор Ян Жарын, не скрывающий своих радикально-националистических симпатий, бесстыдно заявляет в 2004 году, что автор «Конца легенды» зря утаил похвальный факт своей принадлежности к НВС[195]. В этих обстоятельствах несколько бледно выглядит ответное утверждение Анджея Качинского, что «Яна Юзефа Щепанского нельзя причислить к бывшим деятелям националистического лагеря […] в среде „Тыгодника Повшехного“, так как ничто ни в писательском, ни в публицистическом его творчестве не указывает на то, что он разделял идеологию этого лагеря».

В архиве Еврейского исторического института в фонде № 301 я обнаружила отчет скрывавшейся еврейки из Островца, позволяющий нам взглянуть на эту ситуацию ее глазами. 1943 год, Варшава. В квартире по улице Розовой, 21, у родственника Стефана Жеромского, известного под псевдонимом (?) Анджей[196], проходит конспиративное собрание.

В этой квартире располагались почта и типография АК. […] Туда приходило много польской молодежи. Среди них часто вспыхивали дискуссии, порой весьма жаркие. Однажды во время такой дискуссии об идеологии […] дело чуть не дошло до пальбы. Напротив нас находилась немецкая школа для СС. Тогда во время упомянутой дискуссии Жеромский очень резко выступил против антисемитизма в организации. Там говорили, что в келецких и люблинских лесах стреляют в евреев. Жеромский объявил, что хочет выйти из организации, но на собрании активисты заявили, что он слишком вовлечен в нее […]. Споры зашли так далеко, что они уже собирались стрелять друг в друга, но благодаря риску, что могут раскрыть всю организацию, учитывая школу СС напротив, и благодаря хладнокровию одного из членов АК, который успокаивал спорщиков и объяснял опасность подобных стычек, обошлось без кровопролития. Кончилось тем, что Жеромский из организации вышел[197].

Возможно, выход Яна Юзефа Щепанского из НВС происходил подобным образом. Только почему мы ничего об этом не знаем? Как и не знаем ничего о его партизанском прошлом на территории, где действовали убивавшие евреев отряды НВС, сотрудничавшие с группой Марцина Тархальского (одно из таких преступлений, лишившее жизни полтора десятка еврейских поляков и двух нееврейских полек, я описала в тексте «Справедливые из Гебултова»[198]). Деяния отряда, членом которого был Щепанский, в том числе экзекуция «коммунистической еврейки» и нескольких врачей-евреев, описаны в опубликованном мной дневнике стрелка Аса; их нейтральный тон шокирует, пожалуй, больше, чем сами описываемые события[199]. Мог ли писатель обо все этом не знать? Мог ли не слышать об охоте на евреев, хотя бы в Лихвине под Тарнувом, где отряд АК расстрелял четырех прятавшихся в деревне женщин, в том числе шестнадцатилетнюю девушку, которую перед смертью изнасиловали? Ах да, ее отец, поручик Станислав Биндер, погиб в Катыни. Ответственность за лихвинское преступление возлагали на начальника с таким же псевдонимом, каким пользовался резидент гошицкой усадьбы, Лелива[200]…

Так ли именно выглядит «воздаяние должного видимому миру»? Разумеется, в коммунистической Польше действовала цензура, но в случае Яна Юзефа Щепанского цензура была, похоже, интериоризована, ведь и в ящике стола ничего не осталось. «Цензурой правит догма; общественным мнением — миф. Рассказами Щепанского правит правда», — уверял нас Адам Михник в сборнике «Из истории чести в Польше»[201]. Сегодня этому мнению следует противопоставить горькие слова Юзефа Левандовского на сходную тему: «В этой материи существует некое табу или, если угодно, требование хранить тайну. Это требование привело к тому, что канон нашего знания оказался неполным, а его авторы не выполнили обязательство говорить полную правду, а значит, только правду»[202].

Вывод? Пока принцип хранить тайны будет брать верх над обязанностью свидетельствовать, правда пережитого останется для нас недоступной, а «нагая, и беззащитная, и хаотичная действительность» будет, как предсказывал Милош, постоянно проигрывать литературе[203].

От автора

Темами этой книги я занимаюсь давно, и некоторые ее фрагменты являются частью опубликованнных ранее текстов. Вот их список:

Grudzińska-Gross I. Miłosz i wojna: «Mówię do ciebie milcząc» [Милош и война: «Говорю с тобой молча»] // Miłosz i Miłosz [Милош и Милош] / Red. A. Fiut, A. Grabowski, Ł. Tischner. Kraków: Księgarnia Akademicka, 2013. S. 813–826.

Grudzińska-Gross I. Cywil w okupowanej Warszawie. Nożyce i spirala [Гражданское лицо в оккупированной Варшаве. Ножницы и спираль] // Warszawa Miłosza [Варшава Милоша] / Red. Marek Zaleski. Warszawa, 2013. S. 196–213.

Grudzińska-Gross I. Miłosz, wojna i poezja cywilna [Милош, война и гражданская поэзия] // Studia Litteraria et Historica. 2012. № 1. S. 1–8.

Grudzińska-Gross I. Ariel i Kaliban, czyli Simone Weil i Czesław Miłosz [Ариэль и Калибан, или Симона Вейль и Чеслав Милош] // Formacja 1910. Biografie równoległe [Формация 1910. Параллельные биографии] / Red. K. Biedrzycki, J. Fazan. Kraków: Universitas, 2013. S. 155–165.

Перечень сокращений

AIPN — Archiwum Instytutu Pamięci Narodowej w Warszawie — Архив Института нацинальной памяти в Варшаве

AŻIH — Archiwum Żydowskiego Instytutu Historycznego — Архив Еврейского исторического института (Варшава)

Abecadło Miłosza — AM (Азбука Милоша)

Człowiek wśród skorpionów — CWS (Человек среди скорпионов)

Legendy nowoczesności — LN (Легенды современности)

Listy Gedrojc — Miłosz — LGM (Письма Гедройц — Милош)

Listy Merton — Miłosz — LMM (Письма Мертон — Милош)

Prywatne obowiązki — PO (Личные обязательства)

Rodzinna Europa — RE (Родная Европа)

Spiżarnia literacka — SL (Литературная кладовая)

Szukanie ojczyzny — SO (Поиск отчизны)

Świadectwo Poezji — SP (Свидетельство поэзии)

W cieniu totalitaryzmów — WCT (В тени тоталитаризмов)

Wiersze wszystkie — WW (Все стихотворения)

Wyznania tłumacza — WT (Признания переводчика)

Zaczynająс od moich ulic — ZOMU (Начиная от моих улиц)

Zaraz po wojnie — ZPW (Сразу после войны)

Zdobycie władzy — ZW (Захват власти)

Życie na wyspach — ŻNW (Жизнь на островах)

Библиография

Публикации Чеслава Милоша, которые использовал автор

Miłosz C. Abecadło Miłosza. Wydawnictwo Literackie. Kraków, 1997

Miłosz C. Człowiek wśród skorpionów. Znak, Kraków, 2000

Miłosz C. Komentarz // Teksty Drugie. 2001. № 3–4

Miłosz C. Legendy nowoczesności. Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2009

Miłosz C. Poeta i państwo // Plus Minus. 1996. № 49

Miłosz C. Poezje. T. 1. Instytut Literacki, Paryż, 1981

Miłosz C. Postscriptum // Teksty Drugi. 1990. № 5–6

Miłosz C. Postwar Polish Poetry. University of California Press, Berkeley, 1983

Miłosz C. Prywatne obowiązki. Instytut Literacki, Paryż, 1972

Miłosz C. Rodzinna Europa. Spółdzielnia Wydawnicza «Czytelnik», Warszawa, 1990

Miłosz C. Spiżarnia literacka. Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2004

Miłosz C. Szukanie ojczyzny. Znak, Kraków, 1992

Miłosz C. Świadectwo poezji. Sześć wykładów o dotkliwościach naszego wieku. Spółdzielnia Wydawnicza «Czytelnik», Warszawa, 1990

Miłosz C. W cieniu totalitaryzmów. Publicystyka rozproszona z lat 1945–1951 oraz teksty z okresu II wojny światowej / Red. A. Fiut i in., Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2018

Miłosz C. Wiersze. Znak, Kraków, 2001

Miłosz C. Wiersze wszystkie. Znak, Kraków, 2011

Miłosz C. Wyznania tłumacza // Weil S. Wybór pism / Tłum. i oprac. C. Miłosz. Instytut Literacki, Paryż, 1958

Miłosz C. Zdobycie władzy. Pojezierze, Olsztyn, 1990

Miłosz C. Ziemia Ulro. Znak, Kraków, 1994

Miłosz C. Życie na wyspach. Znak, Kraków, 1997

Переписка Чеслава Милоша

Giedroyc J., Miłosz C. Listy 1973–2000 / Oprac. M. Kornat. Spółdzielnia Wydawnicza «Czytelnik», Warszawa, 2012

Merton T., Miłosz C. Listy / Tłum. M. Tarnowska. Znak, Kraków, 1991

Miłosz C. Zaraz po wojnie. Korespondencja z pisarzami 1945–1950. Znak, Kraków, 2007

Интервью с Чеславом Милошем

Czarnecka E. [Gorczyńska R.]. Podróżny świata. Rozmowy z Czesławem Miłoszem. Komentarze. Bicentennial Publishing Corporation, New York, 1983; также польское издание: Podróżny świata. Rozmowy. Czesław Miłosz, Renata Gorczyńska. Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2002

Czesława Miłosza autoportret przekorny. Rozmowy przeprowadził Aleksander Fiut. Wydawnictwo Literackie, Kraków, 1988

Miłosz C. Rozmowy polskie 1979–1998. Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2006

Miłosz C. Rozmowy polskie 1999–2004. Wydawnictwo Literackie, Kraków, 2011

* * *

Arendt A. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. Harcourt, Brace & World, New York, 1968.

Arendt A. On Violence. Harcourt, Brace & World, New York, 1969

Bańkowska B. Partyzantka polska lat 1942–1944 w relacjach żydowskich / Zagłada Żydów. Studia i Materiały. 2005. № 1

Beckett S. Waiting for Godot, https://web.archive.org/web/20180208001608/http://samuelbeckett.net/Waiting_for_Godot_Part2.html

Bem P. Dynamika wariantu. Miłosz tekstologicznie. IBL, Warszawa, 2017

Benfey B. Introduction // Weil S., Bespaloff R. War and the Iliad / Transl. by Mary McCarthy. New York Review of Books, New York, 2005

Bereś B. Cierń konspiracji // Miłosz i Miłosz / Red. A. Fiut, A. Grabowski, Ł. Tischner. Księgarnia Akademicka, Kraków, 2013

Bereś S. Gajcy. W pierścieniu śmierci. Czarne, Wołowiec, 2016

Błoński J. Biedni Polacy patrzą na getto // Tygodnik Powszechny. 1987, № 2

Bohaterowie mojej książki znajdowali się tak blisko epicentrum Zagłady, jak tylko można było. Paweł P. Reszka w rozmowie z Mikie Urbaniakiem // Gazeta.pl, http://weekend.gazeta.pl/weekend/1,152121,25404103,bohaterowiemojejksiazkiznajdowalisietakbliskoepicentrum.html

Brzeska W. Szyby ze starych sztychów // Pieśń ujdzie cało… Antologia wierszy o Żydach pod okupacją niemiecką / Oprac. M. Borwicz. Ośrodek «Brama Grodzka — Teatr NN», Lublin, 2012

Bujnicki T. Przedmowa // Wilno literackie na styku kultur. Red. T. Bujnicki, K. Zajas. Universitas, Kraków, 200

Butler J. Ramy wojny / Tłum. Agata Czarnacka. Książka i Prasa, Warszawa, 2011

Chwin S. Czesław Miłosz wobec powstania warszawskiego // Teksty Drugie. 2011. № 5

Czapski J. O Miłoszu // Czesław Miłosz — I książki mają swój los // Zeszyty Literackie. 2011. № 1 (специальный номер)

Czermińska M. Opowiedzieć powstanie, opowiedzieć zniszczenie (O «Pamiętniku» Mirona Białoszewskiego) // Literatura wobec wojny i okupacji / Red. M. Głowiński, J. Sławiński. Zakład Narodowy im. Ossolińskich — Wydawnictwo Polskiej Akademii Nauk, Wrocław — Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1976

Eliot T. S. Preface // Weil S. The Need for Roots Prelude to a Declaration of Duties towards Mankind. Routledge, London — New York, 1952

Felstiner J. Paul Celan. Poeta, ocalony, Żyd / Tłum. M. Tomal, M. Tomal. Austeria, Kraków — Budapeszt, 2010

Fiut A. Powinowactwa nie tylko z wyboru // Zeszyty Literackie, 2018. № 1

Fiut A. Z Miłoszem. Pogranicze, Sejny, 2011

Forecki P. Od «Shoah» do «Strachu». Spory o polsko-żydowską przeszłość i pamięć w debatach publicznych. Wydawnictwo Poznańskie, Poznań, 2010

Forecki P. Po Jedwabnem. Anatomia pamięci funkcjonalnej, IBL, Warszawa, 2018

Forecki P., Zawadzka A. Reguła złotego środka. Kilka uwag na temat współczesnego dominującego dyskursu o «stosunkach polsko- żydowskich» // Zagłada Żydów. Studia i Materiały. 2015. № 11

Franaszek A. Milašius // Tygodnik Powszechny. 2012. № 3

Franaszek A. Miłosz. Biografia. Znak, Kraków, 2011

Gajcy T. Żegnając się z matką, https://polskapoezja.com/gajcytadeusz/zegnajacsiezmatka/

Ginczanka Z. Poezje zebrane (1931–1944) / Oprac. I. Kiec. Marginesy, Warszawa, 2019

Głowiński M. «Przedmieście» Czesława Miłosza. Próba interpretacji // Pamiętnik Literacki. 1987. № 1

Głuchowski P. To był grzech rąbać te ciała i szukać grosza? Wyjaśniona tajemnica zdjęcia hien z Treblinki // Gazeta Wyborcza. 18.11.2019

Grochowska M. Jerzy Giedroyc. Świat Książki, Warszawa, 2009

Gross N. Poeci i Szoa. Obraz zagłady Żydów w poezji polskiej. Wydawnictwo i Agencja Autorska Offmax, Sosnowiec, 1993

Grudzińska-Gross I. Miłosz i Brodski. Pole magnetyczne. Znak, Kraków, 2007

Herbert Z. Pan Cogito. Wydawnictwo Dolnośląskie, Wrocław, 1998

Herbert Z. Raport z oblężonego Miasta i inne wiersze. Instytut Literacki, Paryż, 1983

Herbert Z. Wiersze zebrane. Wydawnictwo a5, Kraków, 2008

Herbert Z. Wybór poezji. Dramaty. Spółdzielnia Wydawnicza «Czytelnik», Warszawa, 1973

Janicka E. Sztuka czy naród? Monografia pisarska Andrzeja Trzebińskiego. Universitas, Kraków, 2006

Janion M. Płacz generała. Eseje o wojnie. Sic! Warszawa 1998

Kania I. Czesław Miłosz a buddyzm // Dekada Literacka. 2011. № 1–2

Kącki M. Powiększenie. Nowe oblicze znanego zdjęcia // Gazeta Wyborcza. 13.03.2011

Kłoczowski P. Przedmowa // Noty (dodatek do reprintu oryginalnego wydania tomu Głosy biednych ludzi. Warszawa 1943 czy 1944. Biblioteka Więzi, Warszawa, 2011

Kołakowski L. Cywilizacja na ławie oskarżonych. Res Publica, Warszawa, 1990

Konwicki T. Bohiń. Spółdzielnia Wydawnicza «Czytelnik», Warszawa, 1987

Koonz C. Mothers in the Fatherland: Women, the Family and Nazi Politics. St Martin’s Press, New York, 1987

Kosińska A. Miłosz w Krakowie. Znak, Kraków, 2015

Kowalska-Leder J. Mur // Ślady Holokaustu w imaginarium kultury polskiej / Red. J. Kowalska-Leder, P. Dobrosielski, I. Kurz, M. Szpakowska. Wydawnictwo Krytyki Politycznej, Warszawa, 2017

Kremer A. Poetry Performance in the Shadow of History: Polish Poets, Sound Recordings, and Modern Verse, 2020 [рукопись]

Kuczyńska-Koschany K. «Все поэты жиды». Antytotalitarne gesty poetyckie i kreacyjne wobec Zagłady oraz innych doświadczeń granicznych. Wydawnictwo Naukowe UAM, Poznań, 2013

Kurz I. Wagon // Ślady Holokaustu w imaginarium kultury polskiej / Red. J. Kowalska-Leder, P. Dobrosielski, I. Kurz, M. Szpakowska. Wydawnictwo Krytyki Politycznej, Warszawa, 2017

Leociak L. Doświadczenie graniczne. Studia o dwudziestowiecznych formach reprezentacji. IBL, Warszawa, 2009

Libionka D. ZWZ-AK i Delegatura Rządu RP wobec eksterminacji Żydów polskich // Polacy i Żydzi pod okupacją niemiecką 1939–1945. Studia i materiały / Red. A. Żbikowski, IPN, Warszawa, 2006

Matywiecki P. Portrety. Czesław Miłosz (1911–2004) // Literatura polska wobec Zagłady (1939–1968) / Red. S. Buryła, D. Krawczyńska, J. Leociak. IBL, Warszawa, 2012

Miłosz: Wina i kara. Z biografem poety Andrzejem Franaszkiem rozmawia Donata Subbotko // Duży Format. 2011. № 103

Okopień-Sławińska A. «Przedmieście» jako inna «Piosenka o końcu świata». Przyczynek do opisu sztuki poetyckiej Czesława Miłosza // Pamiętnik Literacki, 1987

Pawełczyńska A. Wartości a przemoc. Zarys socjologicznej problematyki Oświęcimia. Test, Warszawa, 2004

Pawilno-Pacewicz M. Flis a sprawa polska, czyli o obrazie flisaków w polskiej literaturze ludoznawczej i etnograficznej. Czarna Owca, Warszawa, 2011

Pocisk z niedobrego kruszcu. Tadeusz Gajcy i środowisko «Sztuki i Narodu» // Kultura Liberalna. 2018. № 27, https://bit.ly/3oEg1vU

Postmodernizm, czyli nowoczesność bez złudzeń. Z Zygmuntem Baumanem, profesorem socjologii Uniwersytetu w Leeds o prawodawcach i tłumaczach, o etyce i moralności, o odpowiedzialności i tolerancji, o przygodności i racjonalności rozmawia Adam Chmielewski, adamjchmielewski.blogspot.com, 9.01.2017, № 1; https://bit.ly/34DrtQE

Quercioli-Mincer L. Dwa wiersze z Szeolu. Zagłada Żydów w okupacyjnych tekstach Czesława Miłosza // Rodzinny świat Czesława Miłosza / Red. T. Bilczewski, L. Marinelli, M. Woźniak. Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, Kraków, 2014

Reszka i Majewski o «Złotych żniwach» Grossów // Rzeczpospolita. 20.03.2011

Reszka P. Płuczki. Poszukiwacze żydowskiego złota. Agora, Warszawa, 2019

Rodak P. Wizje kultury pokolenia wojennego. Funna, Wrocław, 2000

Rudnicki J. Fuck You, Dżerzi // Gazeta Wyborcza, 12.10.2019

Scarry E. The Body in Pain: The Making and Unmaking of the World. Oxford University Press, Oxford, 1985

Shallcross B. Rzeczy i Zagłada. Universitas, Kraków, 2010

Skibińska A., Tokarska-Bakir J. «Barabasz» i Żydzi. Historia oddziału AK «Wybranieccy» // Zagłada Żydów. Studia i Materiały. 2011. № 7 Sławek T. Ciemne światło wojny // Teksty Drugie. 2018. № 4

Sontag S. Regarding the Pain of Others. FSG, New York, 2003

Sontag S. Simone Weil // The New York Review of Books. 1.02.1963

Stawiarska A. Wstyd panicza // Tygodnik Powszechny. 2011. № 27

Szarota T. Czy śmiały się tłumy wesołe? // Rzeczpospolita. 28.02.2004

Szarota T. Karuzela na placu Krasińskich. Studia i szkice z lat wojny i okupacji. Oficyna Wydawnicza Rytm, Warszawa, 2007

Tokarska-Bakir J. Antropologiczne teorie przemocy 1980–2011 // Przemoc antyżydowska i konteksty akcji pogromowych na ziemiach polskich w XX wieku / Red. K. Zieliński, K. Kijek. Wydawnictwo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, Lublin, 2016

Tokarska-Bakir J. Uwalnianie Barabasza // Kim są Polacy / Red. J. Cywiński. Agora, Warszawa, 2013

Toruńczyk B. Poezja i wojna // Zapis. 1977. № 1

Trznadel J. Czesław Miłosz — lewy profil // Arcana. 1999. № 3

Weil S. Iliada, czyli poemat o sile / Tłum. Aleksandra Olędzka-Frybesowa // Res Publica Nowa. 1997. № 6

Weil S. Selected Essays 1934–1943 / Transl. Richard Rees. Oxford University Press, Oxford, 1962

Weil S. Wybór pism / Tłum. i oprac. C. Miłosz. Instytut Literacki, Paryż, 1958

Wojna. Doświadczenie i zapis — nowe źródła, problemy, metody badawcze, red. S. Buryła, P. Rodak. Universitas, Kraków, 2006

Wyka K. Nikifor warszawskiego powstania // Życie Literackie. 1970. № 22

Wyka K. Życie na niby. Universitas, Kraków, 2010

Wysocki G. Kto kogo utopił w kloace? Brutalne ataki na literaturę // newsletter Wyborcza.pl, 24.10.2019; https://bit.ly/323K8mU

Zaleski M. Echa idylli w literaturze polskiej doby nowoczesności i późnej nowoczesności. Universitas, Kraków, 2007

Żukowski T. Wytwarzanie «winy obojętności» oraz kategorii «obojętnego świadka» na przykładzie artykułu Jana Błońskiego «Biedni Polacy patrzą na getto» // Studia Litteraria et Historica. 2013. № 2

Żukowski T. Zmiana reguł komunikacji. Sąsiedzi // Debaty po roku 1989. Literatura w procesach komunikacji. W stronę nowej syntezy (2) / Red. M. Hopfinger, Z. Ziątek, T. Żukowski. IBL, Warszawa, 2017

Выходные данные

Ирена Грудзинская-Гросс

МИЛОШ И ДОЛГАЯ ТЕНЬ ВОЙНЫ

Редактор М. М. Алексеева

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 20.06.2022.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

e-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания редакции

1

Перевод А. Драгомощенко.

2

Мария Янион (1926–2020) — польский историк литературы, исследователь культуры XIX и XX веков. Философ, автор трудов о польской идентичности. Критик польских национальных мифов, польского культа войны, солдата, геройства. Критик расизма и антисемитизма. Здесь и далее примеч. пер.

3

Казимеж Выка — польский критик и литературовед (1910–1975), много лет руководил Институтом литературных исследований Польской академии наук.

4

Польск. Andrzej Franaszek (р. 1971) — литературовед, биограф Чеслава Милоша.

5

Польск. Stanisław Bereś (р. 1950) — современный польский поэт, литературный критик, переводчик и историк литературы.

6

Милош Ч. Легенды современности: оккупационные эссе. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. С. 235.

7

Список сокращений см. на с. 182–183 наст. изд.

8

Милош Ч. Легенды современности. С. 440.

9

Милош Ч. Родная Европа / Пер. К. Старосельской и др. М.: 2011. С. 17.

10

Милош Ч. Родная Европа. С. 17.

11

Милош Ч. Родная Европа. С. 18.

12

Милош Ч. Родная Европа. С. 225–226.

13

Милош Ч. Поиск отчизны / Пер. А. Нехая. СПб.: Европейский дом, 2011. С. 36.

14

«Искусство и нация» (польск. Sztuka i naród) — литературная группа молодых писателей, именуемая по аналогичному названию конспиративного литературного журнала организации Конфедерация народа, издававшегося в 1942–1944 гг. в Варшаве.

15

Здзислав Строинский (1921–1944) — польский поэт поколения «колумбов» (см. с. 60 наст. изд.).

16

Армия Крайова — польская подпольная организация времен Второй мировой войны, подчинявшаяся правительству в изгнании. Основная организация польского Сопротивления.

17

Влацлав Боярский (1921–1943) — польский поэт поколения «колумбов», убит во время немецкой оккупации Варшавы.

18

Конфедерация народа (польск. Konfederacja Narodu) — подпольная организация военно-политического характера, действовавшая в 1940–1943 гг.

19

Поколение «колумбов» — поколение польских писателей, родившихся в начале 1920-х гг., взросление которых пришлось на годы Второй мировой войны. Авторство этого термина принадлежит писателю Роману Братному (р. 1921), участнику Варшавского восстания, написавшему о своем поколении роман «Колумбы. Год рождения 20-й», опубликованный в 1957 г.

20

Станислав Леопольд Бжозовский (1878–1911) — польский писатель, литературный критик и «философ труда», чьи взгляды складывались под влиянием Ницше и Бергсона.

21

Милош Ч. Легенды современности. С. 140–141.

22

Милош Ч. Легенды современности. С. 141.

23

Милош Ч. Легенды современности. С. 147.

24

Правительство Польши в изгнании — правительство Республики Польша, действовавшее после бегства из страны в сентябре 1939 г. ее верховного руководства во время немецкой оккупации. Завершило свою деятельность после падения коммунистического режима, когда президентом Польши стал Лех Валенса (1990).

25

Отсылка к драматической поэме А. Мицкевича «Дзяды» (Часть III, сцена VII, действие которой происходит в варшавском салоне).

26

Национально-радикальный лагерь (Obóz Narodowo-Radykalny, ONR) — экстремистская националистическая партия, основанная в 1934 г.

27

Ударные кадровые батальоны (УКБ) — партизанские отряды Конфедерации народа, действовавшие в 1942–1944 гг. (с 1943 г. в рамках отрядов Армии Крайовой).

28

Литературно-художественный еженедельник, издававшийся с 1935 по 1939 г., представлявший крайне правые взгляды движения Национально-радикальный рагерь (НРЛ).

29

Тадеуш Кронский (1907–1958) — польский философ и историк философии; Ирена Кронская (1915–1974) — польский философ, филолог-классик, переводчик. Жена Тадеуша Кронского.

30

Милош Ч. Свидетельство поэзии / Пер. А. Ройтмана. М.: Издательство Центр книги Рудомино, 2013. С. 85–86.

31

Милош Ч. Свидетельство поэзии. С. 89.

32

Погром в Кельце (4 июля 1946 г.) — самый крупный послевоенный еврейский погром в Польше.

33

В знак солидарности с узниками нацизма Вейль ограничила свой рацион до размеров пайка в гитлеровских концлагерях. Это ускорило ее смерть от сердечной недостаточности, вызванной туберкулезом.

34

Милош Ч. Легенды современности. С. 440.

35

Управление безопасности (УБ, польск. Urząd Bezpieczeństwa, UB) — принятое наименование органов государственной безопасности Польши в период сталинизма (1944–1956).

36

В этот день — в годовщину принятия Конституции 3 мая — прошли массовые акции протеста, которые были жестоко подавлены властями. В столкновениях с сотрудниками службы безопасности многие протестующие были арестованы, ранены и даже убиты.

37

Харцерство (польск. Harcerstwo) — польское патриотическое детское и юношеское движение, созданное по образцу скаутского движения в 1910 г. Основателями считаются Анджей Малковский и его жена Ольга Драхоновская-Малковская.

38

«Культура» («Kultura») — польский ежемесячный литературно-политический журнал, основанный Ежи Гедройцем и выходивший в Париже в 1947–2000 гг. Журнал сыграл важнейшую роль в польской общественной и политической жизни как в эмиграции, так и в самой Польше.

39

Первый в истории цирковой слон, получивший всемирную известность.

40

Офлаг (Oflag, Offizierslager) — лагерь для военнопленных офицеров.

41

Национальные вооруженные силы (Narodowe siły zbrojne, NSZ) — польская подпольная военная организация в годы Второй мировой войны, участвовавшая в движении Сопротивления.

42

Польская организация (Organizacja Polska) — тайная внутренняя организация Национально-радикального лагеря, созданная в апреле 1934 г. Состояла из нескольких ступеней посвящения: низшая ступень «S», затем «C» и «Z».

43

Армия Крайова.

Примечания авторов

1

«Война нарастает» — цитата из Мирона Бялошевского. Цит. по: Janion M. Wojna i forma [Война и форма] // Płacz generała. Eseje o wojnie [Плач генерала. Эссе о войне]. Warszawa, 1998. S. 115.

2

Janion M. Wojna i forma. S. 45. Это ее парафраз слов Анри Барбюса.

3

Фрейд З. В духе времени о войне и смерти // Фрейд З. Собр. соч.: В 10 т. Т. 9 / Пер. с нем. А. М. Боковикова. М.: СТД, 2007. С. 34–60.

4

В «Поэтическом трактате» он гуляет там, «где дым от крематория клубится / И где по деревням звонят к вечерне» (Горбаневская Н. Мой Милош. М.: Балтрус, 2012. С. 34).

5

Фьют А. Беседы с Чеславом Милошем / Пер. А. Ройтмана. М.: Балтрус-Новое издательство, 2006. С. 218.

6

Вейль С. Формы неявной любви к Богу / Пер. П. Епифанова. М.: Квадривиум, 2017. С. 158.

7

Там же.

8

Херберт З. Аполлон и Марсий // Херберт З. Обновление взгляда / Пер. А. Ройтмана М.: ОГИ, 2018. С. 275.

9

Sontag S. Regarding the Pain of Others. New York, 2003. S. 44–45. (Русский перевод: Сонтаг С. Смотрим на чужие страдания. М.: Ad Marginem Press, 2013.) См. также: Benfey C. Introduction [Введение] // Weil S., Bespaloff R. War and the Iliad [Война и «Илиада»] / Transl. M. McCarthy. New York, 2005. S. XI.

10

Scarry E. The Body in Pain: The Making and Unmaking of the World [Тело, испытываюшее боль: создание и разрушение мира]. Oxford, 1985.

11

Tokarska-Bakir J. Antropologiczne teorie przemocy 1980–2011 [Антропологические теории насилия 1980–2011] // Przemoc antyżydowska i konteksty akcji pogromowych na ziemiach polskich w XX wieku [Антиеврейское насилие и контексты погромных акций на польских землях] / Red. K. Zieliński, K. Kijek. Lublin, 2016. S. 21–46.

12

Matywiecki P. Portrety. Czesław Miłosz (1911–2004) [Портреты. Чеслав Милош (1911–2004)] // Literatura polska wobec Zagłady (1939–1968) [Польская литература о Катастрофе] / Red. S. Buryła, D. Krawczyńska, J. Leociak. Warszawa, 2012. S. 238.

13

Лаура Кверчоли-Минцер обращает внимание нa подобное перечисление в стихотворениях Владислава Шленгеля «Вещи» («Rzeczy») и Зузанны Гинчанки «Non omnis moriar». См.: Quercioli Mincer L. Dwa wiersze z Szeolu. Zagłada Żydów w okupacyjnych tekstach Czesława Miłosza [Два стихотворения из Шеола. Уничтожение евреев в оккупационных текстах Чеслава Милоша] // Rodzinny świat Czesława Miłosza [Родной мир Чеслава Милоша] / Red. T. Bilczewski, L. Marinelli, M. Woźniak. Kraków, 2014. S. 183–193.

14

В издаваемом в Лондоне журнале «Nowa Polska» (1946. Том 6, тетрадь 3, с. 145). См.: Bem P. Dynamika wariantu. Miłosz tekstologicznie [Динамика варианта. Милош текстологически]. Warszawa, 2017. S. 139–140.

15

Chwin S. Czesław Miłosz wobec powstania warszawskiego [Чеслав Милош о Варшавском восстании] // Teksty Drugie. 2011. № 5. S. 73.

16

Ibid. S. 75.

17

К слову сказать, сам Гайцы написал исполненное предчувствия смерти стихотворение «Прощаясь с матерью» («Żegnając się z matką»). См.: https://polskapoezja.com/gajcytadeusz/zegnajacsiezmatka/

18

Janion M. Wojna i forma. S. 91. Алина Марголис-Эдельман говорила, что в гетто самой тяжелой была судьба матерей. А Анна Павелчинская именно «Матерям» посвятила свою книгу «Wartości a przemoc. Zarys socjologicznej problematyki Oświęcimia» [Ценности и насилие. Очерк социологической проблематики Освенцима]. Warszawa, 2004 (первое издание 1973).

19

Kania I. Czesław Miłosz a buddyzm [Чеслав Милош и буддизм] // Dekada Literacka. 2011. № 1–2. S. 82.

20

Ibid.

21

Ibid.

22

Koonz C. Mothers in the Fatherland: Women, the Family and Nazi Politics [Матери в стране отцов: женщины, семья и нацистская политика]. New York, 1987.

23

Czarnecka E. [Gorczyńska R.] Podróżny świata. Rozmowy z Czesławem Miłoszem. Komentarze [Путешественник мира. Беседы с Чеславом Милошем. Комментарии]. New York, 1983. S. 30.

24

Franaszek A. Milašius // Tygodnik Powszechny. 2012. № 3. S. 31–32.

25

Franaszek A. Miłosz. Biografia [Милош. Биография]. Kraków, 2011. S. 289.

26

Głowiński M. «Przedmieście» Czesława Miłosza. Próba interpretacji. [ «Окраина» Чеслава Милоша. Попытка интерпретации] // Pamiętnik Literacki. 1987. № 1. S. 207.

27

Kurz I. Wagon [Вагон] // Ślady Holokaustu w imaginarium kultury polskiej [Следы Холокоста в польской культуре] / Red. J. Kowalska-Leder, P. Dobrosielski, I. Kurz, M. Szpakowska. Warszawa, 2017. S. 413–445.

28

Czarnecka E. [Gorczyńska R.]. Op. cit. S. 24.

29

Okopień-Sławińska A. «Przedmieście» jako inna «Piosenka o końcu świata». Przyczynek do opisu sztuki poetyckiej Czesława Miłosza. [ «Окраина» как другая «Песенка о конце света». К вопросу об описании поэтического искусства Чеслава Милоша] // Pamiętnik Literacki. 1987. № 1. S. 217–231.

30

Janion M. Otwarcie depozytów [Открытие депозитов] // Janion M. Płacz generała [Плач генерала]. S. 287.

31

Głowiński M. Op. cit. S. 210.

32

Okopień-Sławińska A. Op. cit. S. 225.

33

Конвицкий Т. Бохинь // Конвицкий Т. Хроника любовных происшествий: романы / Пер. К. Старосельской. М.: Радуга, 1995. С. 180.

34

Matywiecki P. Op. cit. S. 238–239.

35

Trznadel J. Czesław Miłosz — lewy profil [Чеслав Милош — левый профиль] // Arcana. 1999. № 3. См. http://www.antyk.org.pl/ojczyzna/czeslaw_milosz_2

36

Stawiarska A. Wstyd panicza [Стыд панича] // Tygo-dnik Powszechny. 2011. № 27. Dodatek «Miłosz jak świat» [приложение «Милош как мир»]. S. 7. См.: https://www.tygodnikpowszechny.pl/wstydpanicza39599

37

Bujnicki T. Przedmowa [Предисловие] // Wilno literackie na styku kultur [Литературный Вильно на стыке культур]. Kraków, 2007. S. 8.

38

Matywiecki P. Op. cit. S. 238.

39

На тему Вислы как литературного синонима польскости см.: Pawilno-Pacewicz M. Flis a sprawa polska, czyli o obrazie flisaków w polskiej literaturze ludoznawczej i etnograficznej [Лесосплав и польский вопрос, или Об образе сплавщиков в польской фольклорной и этнографической литературе]. Warszawa, 2011.

40

Вейль С. Формы неявной любви к Богу. С. 164–165.

41

Должно быть, подобные определения звучали часто, потому что восемь лет спустя Милош напишет: «Французский перевод моего предисловия 1942 года… читается хорошо, и оказывается, что, вопреки твоим нареканиям на мою белорусскость, я могу быть умным». Письмо от 22.01.1988 (LGM, 352).

42

Из беседы Александра Фьюта с Анной и Ежи Турович следует, что между ними и Милошем не было согласия в вопросе его отношения к Варшавскому восстанию. См.: Pan Strach. Rozmowa z Anną i Jerzym Turowiczami [Господин Страх. Беседа с Анной и Ежи Турович] // Fiut A. Z Miłoszem [С Милошем]. Sejny, 2011. S. 55–73.

43

Wyka K. Nikifor warszawskiego powstania [Никифор Варшавского восстания] // Życie Literackie. 1970. № 22. Цит. по: Czermińska M. Opowiedzieć powstanie, opowiedzieć zniszczenie (O «Pamiętniku» Mirona Białoszewskiego) [Рассказать о восстании, рассказать об уничтожении (О «Дневнике» Мирона Бялошевского)] // Literatura wobec wojny i okupacji [Литература о войне и оккупации] / Red. M. Głowiński, J. Sławiński. Wrocław — Warszawa — Kraków — Gdańsk, 1976. S. 283.

44

Звание Праведника народов мира было присвоено Чеславу Милошу и его брату Анджею в 1989 году (номер 4118).

45

Информация с интернет-сайта Яд Вашем. См.: The Righteous Among the Nations Database, yadvashem.org, https://bit.ly/33hYocs

46

Franaszek A. Miłosz [Милош]. S. 342.

47

Ibid. S. 365.

48

Miłosz: Wina i kara. Z biografem poety Andrzejem Franaszkiem rozmawia Donata Subbotko [Милош: вина и наказание. С биографом поэта Анджеем Франашеком беседует Доната Субботко] // Duży Format. 2011. № 103. S. 5.

49

Ibid.

50

Franaszek A. Miłosz [Милош]. S. 295.

51

Wojna. Doświadczenie i zapis — nowe źródła, problemy, metody badawcze [Война. Опыт и запись — новые источники, проблемы, исследовательские методы]. Kraków, 2006. S. 447–448.

52

Rodak P. Wizje kultury pokolenia wojennego [Ви´дение культуры военного поколения]. Wrocław, 2000. S. 268.

53

Ibid. S. 271.

54

Ibid. S. 276–277.

55

Janicka E. Sztuka czy naród? Monografia pisarska Andrzeja Trzebińskiego [Искусство или нация? Писательская монография Анджея Тшебинского]. Kraków, 2006. S. 440–441.

56

Toruńczyk B. Poezja i wojna // Zapis. 1977. № 1. S. 186.

57

Czarnecka E. [Gorczyńska R.] Op. cit. S. 260–261.

58

Целан П. Стихотворения. Проза. Письма / Под общ. ред. М. Белорусца. М.: Ad Marginem, 2013. С. 71.

59

Херберт З. Господин Когито и другие / Пер. В. Британишского. СПб.: Алетейя, 2004. С. 42.

60

Wyka K. Życie na niby [Жизнь как будто]. Kraków, 2010. S. 34, 35, 51, 58–65, 68.

61

Janion M. Wojna i forma [Война и форма]. S. 115.

62

Butler J. Ramy wojny [Рамки войны] / Tłum. Agata Czarnacka. Warszawa, 2011. S. 14.

63

Kołakowski L. Kant i zagrożenie cywilizacji [Кант и угроза цивилизации] // Kołakowski L. Cywilizacja na ławie oskarżonych [Цивилизация на скамье подсудимых]. Warszawa, 1990. S. 69–87.

64

Arendt H. Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil. New York, 1968. S. 298). Русский перевод: Арендт Х. Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме / Пер. С. Кастальского и Н. Рудницкой. М.: Европа, 2008.

65

Miłosz C. Poeta i państwo [Поэт и государство] // Plus Minus. 1996. № 49 (приложение к газете «Rzeczpospolita», 7.12.1996). См. https://archiwum.rp.pl/artykul/116509Poetaipanstwo.html

66

Gorczyńska R., Miłosz C. Podróżny świata. Rozmowy. Czesław Miłosz, Renata Gorczyńska [Путешественник мира. Беседы. Чеслав Милош, Рената Горчинская]. Kraków, 2002. S. 7.

67

Bereś S. Cierń konspiracji [Тернии конспирации] // Miłosz i Miłosz [Милош и Милош] / Red. A. Fiut, A. Grabowski, Ł. Tischner. Kraków, 2013. S. 403–433.

68

Ibid. S. 429–430.

69

Тадеуш Гайцы был сотрудником журнала «Нова Польска» («Nowa Polska»), и на той же странице, на которой он публиковал свои фельетоны, появились анонимные жестокие комментарии на тему краха восстания в гетто. См. запись интервью, в частности, со Станиславом Бересем: Pocisk z niedobrego kruszcu [Снаряд из плохого металла] // Kultura Liberalna. 2018. № 27; см.: https://bit.ly/3oEg1vU

70

Bereś S. Cierń konspiracji [Тернии конспирации] S. 429.

71

См. Janicka E. Op. cit. S. 174–175.

72

См. напр.: Libionka D. ZWZ-AK i Delegatura Rządu RP wobec eksterminacji Żydów polskich [Представительства АК и Правительства Республики Польша об экстерминации польских евреев] // Polacy i Żydzi pod okupacją niemiecką 1939–1945. Studia i materiały [Поляки и евреи во время немецкой оккупации 1939–1945. Исследования и материалы] / Red. A. Żbikowski. Warszawa, 2006. S. 15–208; Skibińska A., Tokarska-Bakir J. «Barabasz» i Żydzi. Historia oddziału AK «Wybranieccy» [ «Варавва» и евреи. История отряда Армии Крайовой «Выбранецкие»] // Zagłada Żydów. Studia i Materiały. 2011. № 7. S. 63–122; Bańkowska A. Partyzantka polska lat 1942–1944 w relacjach żydowskich [Польское партизанское движение в 1942–1944 гг. в еврейских сообщениях] // Zagłada Żydów. Studia i Materiały. 2005. № 1. S. 145–163.

73

Miłosz C. Komentarz [Комментарий] // Teksty Drugie. 2001. № 3–4. S. 258. Автор датировал текст 16.07.2001.

74

См. восторженный отзыв Станислава Береся на обложке упомянутой книги Эльжбеты Яницкой «Искусство или нация? Писательская монография Анджея Тшебинского».

75

Bereś S. Gajcy. W pierścieniu śmierci [Гайцы. В кольце смерти]. Wołowiec, 2016. S. 334.

76

Продолжение высказывания звучит следующим образом: «Кем были мы? Как определяли себя по отношению к ним? Мы, то есть старшие, такие как Выка, как Анджеевский, как я. Беседовать с молодыми не получалось. Мы были для них „господа гуманисты“, и слово „демократия“ на самом деле звучало тогда по-старчески, словно беззубое шамкание» (ZPW, 112).

77

Ręka Opatrzności. Z Czesławem Miłoszem rozmawia Stanisław Bereś [Рука Провидения. С Чеславом Милошем беседует Станислав Бересь] // Czesław Miłosz, Rozmowy polskie 1979–1998 [Чеслав Милош. Польские беседы 1979–998]. Kraków, 2006. S. 688.

78

Фьют А. Беседы с Чеславом Милошем. М.: Балтрус-Новое издательство, 2006. С. 218.

79

См. Trznadel J. Op. cit. Понять позицию поэтов «Искусства и нации» лучше всего помогает книга Эльжбеты Яницкой, op. cit.

80

Херберт З. Послание Господина Когито // Херберт З. Обновление взгляда / Пер. А. Ройтмана. М.: ОГИ, 2018. С. 275.

81

Chwin S. Op. cit. S. 68–69.

82

Samuel Beckett, Waiting for Godot [В ожидании Годо]: «All the dead voices. / They make a noise like wings» («[м]ертвые голоса. / Похожие на шорох крыльев» / Пер. О. Тархановой.

83

См.: Postmodernizm, czyli nowoczesność bez złudzeń. Z Zygmuntem Baumanem, profesorem socjologii Uniwersytetu w Leeds o prawodawcach i tłumaczach, o etyce i moralności, o odpowiedzialności i tolerancji, o przygodności i racjonalności rozmawia Adam Chmielewski [Постмодернизм, или Современность без иллюзий. С Зигмунтом Бауманом, профессором социологии Университета в Лидсе о правообладателях и переводчиках, об этике и моральности, об ответственности и толерантности, о случайности и рациональности беседует Адам Хмелевский] // adamjchmielewski.blogspot.com; https://bit.ly/34DrtQE

84

См. например, его мини-автобиографию в англоязычной антологии польской поэзии: Miłosz C. Postwar Polish Poetry. Berkeley, 1983. S. II, 73.

85

Херберт З. Рапорт из осажденного города // Херберт З. Обновление взгляда. С. 357.

86

Janion M. Płacz generała [Плач генерала]. S. 258.

87

В издании «Собрание сочинений Чеслава Милоша» («Dzieła zebrane Czesława Miłosza»), в томе 1-м, «Стихотворения» («Wiersze», Kraków 2001) имеется подпись «Warszawa 1945». Подпись «Kraków 1945» есть в парижском сборнике «Стихи» («Poezje»), опубликованном после получения Милошем Нобелевской премии (T. 1, Paryż: Instytut Literacki. 1981. S. 124–125).

88

См., например, согласованное с Милошем издание «Poezje» (Ibid.).

89

Заглавие сборника «Ocalenie» было переведено на английский как «Rescue», но, учитывая, что слово «ocaleniec» переведено как survivor, название можно перевести как «Survival». Пожалуй, это было бы ближе по значению, но намного хуже поэтически. Впрочем, неясность заглавия, похоже, преднамеренная; Милош уцелел (спасся) в войне и как человек, и как поэт. Об этой неясности писала и Клэр Кавана (текст не опубликован, в частном архиве).

90

Podróżny świata… [Путешественник мира…]. S. 70.

91

Ibid. S. 64.

92

Ibid. S. 63.

93

Sławek T. Op. cit. S. 177.

94

Цит. по: Fiut A. Powinowactwa nie tylko z wyboru [Родство не только по выбору] // Zeszyty Literackie. 2018. № 1. S. 111.

95

Ibid. S. 85.

96

Например, в уже процитированной беседе с Ренатой Горчинской, а также во многих других беседах об этом стихотворении.

97

Czapski J. O Miłoszu [О Милоше] // Czesław Miłosz — I książki mają swój los [Чеслав Милош — И у книг есть своя судьба] // Zeszyty Literackie. 2011. № 1 (numer specjalny). S. 243.

98

Gross N. Poeci i Szoa. Obraz zagłady Żydów w poezji polskiej [Поэты и Шоа. Образ уничтожения евреев в польской поэзии]. Sosnowiec, 1993. S. 7.

99

Ludzkość, która zostaje. Z Czesławem Miłoszem rozmawiają Jan Błoński, Jerzy Turowicz i Marek Edelman [Человечество, которое остается. С Чеславом Милошем беседуют Ян Блонский, Ежи Турович и Марек Эдельман] // Czesław Miłosz, Rozmowy polskie 1999–2004. Kraków, 2011. S. 648. Цит. также в: Szarota T. Czy śmiały się tłumy wesołe? [Смеялись ли веселые толпы?] // Rzeczpospolita. 28.02.2004.

100

См.: Gross N. Op. cit. S. 84–90.

101

Еще одно место, в котором видны серьезные различия, это концовка стихотворения: «Aż wszystko będzie legendą / I wtedy po wielu latach / Na wielkim [nowym] Campo di Fiori / Bunt wznieci słowo poety». («Когда-то все станет легендой, / Тогда, через многие годы, / Но новом Кампо ди Фьори / Поэт разожжет мятеж» (Пер. Н. Горбаневской, см.: Горбаневская Н. Мой Милош. С. 109). Эти варианты неоднократно обсуждались, в частности в кн.: Gross N. Op. cit. S. 84–90. Павел Бем называет их «диаметрально противоположными». См.: Bem P. Op. cit. S. 22, 34.

102

Leociak J. Doświadczenie graniczne. Studia o dwudziestowiecznych formach reprezentacji [Пограничный опыт. Исследование о формах репрезентации в двадцатом веке]. Warszawa, 2009.

103

Милош вообще редко читал в Соединенных Штатах стихи из «Спасения», по одному разу «Предисловие» и «Предместье» / «Окраина», два раза «Бедный христианин смотрит на гетто», a «Campo di Fiori» никогда. См.: Kremer A. Poetry Performance in the Shadow of History: Polish Poets, Sound Recordings, and Modern Verse, 2020 [Поэтическое представление в тени истории: польские поэты, звукозаписи и современные стихи] (рукопись). О нежелании читать это стихотворение Милош говорит в интервью (впрочем, тоже данном неохотно) для Fortunoff Archive в Йельском университете.

104

Podróżny świata… [Путешественник мира]. S. 76.

105

Janion M. Wojna i forma. S. 68.

106

См.: Brzeska W. Szyby ze starych sztychów [Окна со старых гравюр] // Pieśń ujdzie cało… Antologia wierszy o Żydach pod okupacją niemiecką [Песня уцелеет… Антология стихов о евреях во время немецкой оккупации] / Oprac. M. Borwicz. Lublin, 2012. S. 76–77.

107

Forecki P. Po Jedwabnem. Anatomia pamięci funkcjonalnej [После Едвабне. Анатомия функциональной памяти]. Warszawa, 2018. S. 81–84.

108

Kącki M. Powiększenie. Nowe oblicze znanego zdjęcia [Фотоувеличение. Новый облик известного снимка] // Gazeta Wyborcza. 13.03.2011. См.: https://wyborcza.pl/1,76842,9241381,Powiekszenie__Nowe_oblicze_znanego_zdjecia.html; Reszka i Majewski o «Złotych żniwach» Grossów [Решка и Маевский о «Золотой жатве» Гроссов] // Rzeczpospolita, 20.03.2011. См.; https://www.rp.pl/artykul/629682ReszkaiMajewskioZlotychZniwachGrossow.html См. также: Forecki P. Po Jedwabnem… [После Едвабне…]. S. 81–84.

109

Głuchowski P. To był grzech rąbać te ciała i szukać grosza? Wyjaśniona tajemnica zdjęcia hien z Treblinki [Был ли то грех, крушить эти тела и искать гроши? Разгадка тайны фотографии гиен из Треблинки] // Gazeta Wyborcza. 18.11.2019. См.: https://wyborcza.pl/alehistoria/7,121681,25408644,tobylgrzechrabactecialaiszukacgroszawyjasniona.html#s=BoxOpImg11

110

Reszka P. P. Płuczki. Poszukiwacze żydowskiego złota [Промыватели. Искатели еврейского золота]. Warszawa, 2019. Bohaterowie mojej książki znajdowali się tak blisko epicentrum Zagłady, jak tylko można było. Pawel P. Reszka w rozmowie z Mikiem Urbaniakiem [Герои моей книги находились так близко от эпицентра Катастрофы, как только было возможно. Павел П. Решка в беседе с Майком Урбаняком] // Gazeta.pl, http://weekend.gazeta.pl/weekend/1,152121,25404103,bohaterowiemojejksiazkiznajdowalisietakbliskoepicentrum.html

111

Szarota T. Karuzela na placu Krasińskich. Czy «śmiały się tłumy wesołe»? Spór o postawę warszawiaków wobec powstania w getcie [Карусель на площади Красинских. И вправду ль «Смеялись веселые толпы»? Спор об отношении варшавян к восстанию в гетто] // Szarota T. Karuzela na placu Krasińskich. Studia i szkice z lat wojny i okupacji. Warszawa, 2007.

112

Речь о дискуссии, разгоревшейся в пятидесятую годовщину восстания в варшавском гетто. Kowalska-Leder J. Mur [Стена] // Ślady Holokaustu… [Следы Холокоста…]. S. 262.

113

Kuczyńska-Koschany K. «Все поэты жиды». Antytotalitarne gesty poetyckie i kreacyjne wobec Zagłady oraz innych doświadczeń granicznych [ «Все поэты жиды». Антитоталитарные поэтические и креативные жесты перед лицом Катастрофы и другого пограничного опыта (глава «Wymazywanie. Eufemizm wobec Zagłady» [Вымарывание. Эвфемизм в отношении Катастрфы] Poznań, 2013. S. 29–47.

114

Franaszek A. Miłosz. S. 354.

115

Ibid. S. 353–356. См. критический анализ текста Блонского: Żukowski T. Wytwarzanie «winy obojętności» oraz kategorii «obojętnego świadka» na przykładzie artykułu Jana Błońskiego «Biedni Polacy patrzą na getto» [Выработка «вины равнодушия» и категории «равнодушного свидетеля» на примере статьи Яна Блонского «Бедные поляки смотрят на гетто»] // Studia Litteraria et Historica. 2013. № 2. S. 423–451.

116

Среди многих из них следует назвать Барбару Энгелькинг, Яна Грабовского, Яцека Леоцяка, Иоанну Токарскую-Бакир, Алину Скибинскую, Дариуша Либёнку, Катажину Хмелевскую, Томаша Жуковского, Эльжбету Яницкую, Анну Завадскую и др.

117

См. также документальный фильм Михала Неканды-Трепки «Karuzela» [ «Карусель»], 1993.

118

См. также интерпретацию Марка Залесского в главе «Rozmowa żywych i umarłych» [ «Беседа живых и умерших»] в его сборнике эссе «Echo idylli w literaturze polskiej doby nowoczesności i późnej nowoczesności» [Эхо идиллии в польской литературе периода нового времени и позднего нового времени]. Kraków, 2007. S. 37–47.

119

Kłoczowski P. Przedmowa [Предисловие] // Noty (dodatek do reprintu oryginalnego wydania tomu «Głosy biednych ludzi» [Заметки (приложение к репринту оригинального издания тома «Голоса бедных людей». Warszawa, 1943 или 1944]. Warszawa, 2011. S. 5.

120

Shallcross B. Rzeczy i Zagłada [Вещи и Катастрофа]. Kraków, 2010. S. 114.

121

Ibid.

122

Статья Блонского вышла в «Тыгоднике Повшехном» (1987. № 2). См.: Forecki P. O czym Błoński powiedział Miłoszem [О чем Блонский сказал Милошем] // Forecki P. Od «Shoah» do «Strachu». Spory o polsko-żydowską przeszłość i pamięć w debatach publicznych [От «Шоа» до «Страха». Споры о польско-еврейском прошлом и памяти в публичных дебатах]. Poznań, 2010. S. 149–165.

123

См.: Postmodernizm, czyli nowoczesność bez złudzeń [Постмодернизм, или Современность без иллюзий].

124

Kosińska A. Miłosz w Krakowie [Милош в Кракове]. Kraków, 2015. S. 255.

125

Ibid. S. 218.

126

Tokarska-Bakir J. Uwalnianie Barabasza [Освобождение Варавы] // Kim są Polacy [Кто такие поляки] / Red. J. Cywiński. Warszawa, 2013. S. 138.

127

Żukowski T. Zmiana reguł komunikacji. Sąsiedzi [Изменение правил коммуникации. Соседи] // Debaty po roku 1989. Literatura w procesach komunikacji. W stronę nowej syntezy (2) [Дебаты после 1989 года. Литература в процессах коммуникации. В сторону нового синтеза (2)] / Red. M. Hopfinger, Z. Ziątek, T. Żukowski. Warszawa, 2017. S. 265. См. также: Forecki P., Zawadzka A. Reguła złotego środka. Kilka uwag na temat współczesnego dominującego dyskursu o «stosunkach polsko-żydowskich» [Правило золотой середины. Несколько замечаний на тему современного доминирующего дискурса о «польско-еврейских отношениях»] // Zagłada Żydów. Studia i Materiały [Уничтожение евреев. Исследования и материалы]. 2015. № 11. S. 408–428.

128

Rudnicki J. Fuck You, Dżerzi // Gazeta Wyborcza, 12.10.2019. См.:. https://wyborcza.pl/7,75517,25297778,fuckyoudzerzi.html

129

См. ньюслеттер Wyborcza.pl от 24.10.2019 авторства Гжегожа Высоцкого: Kto kogo utopi w koace? Brutalne ataki na literaturę [Кто кого утопил в клоаке? Брутальные атаки на литературу].

130

Подробнее: Bohaterowie mojej książki [Герои моей книги…]. Op. cit.

131

Żukowski T. Wytwarzanie «winy obojętności»… [Выработка «вины равнодушия»]. S. 433–434.

132

Вейль С. Формы неявной любви к Богу. С. 158.

133

Sontag S. Simone Weil [Симона Вейль] // The New York Review of Books. 1.02.1963.См. https://www.nybooks.com/articles/1963/02/01/simoneweil/

134

Раввин Саша Пекарич сказал на похоронах поэта: «Милош был поэтом полноты, и его жизнь на-полнилась так, что, как древние патриархи, он ушел от нас, сытый днями». См.: Grudzińska-Gross I. Miłosz i Brodski. Pole magnetyczne. Kraków, 2007. S. 250.

135

«Я заметил, что Оппенгеймер находится под влиянием Симоны Вейль — удивительно, до какой степени вдохновляюще действует эта девушка».

136

Eliot T. S. Preface [Предисловие] // Simone Weil, The Need for Roots. Prelude to a Declaration of Duties towards Mankind [Преамбула к Декларации обязанностей по отношению к человечеству]. London — New York, 1952. S. V–XIII.

137

Гроховская М. Ежи Гедройц. К Польше своей мечты. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017. С. 656.

138

Miłosz C. Postscriptum [Постскриптум] // Teksty Drugie. 1990. № 5–6. S. 119.

139

Вейль С. Тетради. Т. 3: февраль — июнь 1942 / Пер. П. Епифанова. СПб..: Издательство Ивана Лимбаха, 2020. С. 249–250.

140

Вейль С. Укоренение. Письмо к клирику. Киев: Дух и лiтера, 2000. С. 139.

141

Вейль С. Тетради. Т. 4: июль 1942 — август 1943 / Пер. П. Епифанова. М.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021. С. 159.

142

Вейль С. Формы неявной любви к Богу. С. 158.

143

Вейль С. Тетради: 1933–1942. Т. 1 / Пер. П. Епифанова. М.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. С. 334–335.

144

Цит. по: Sontag S. Simone Weil [Симона Вейль].

145

Вейль С. Тетради. Т. 2 / Пер. П. Епифанова. М.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. С. 241.

146

Арендт Х. О насилии / Пер. Г. М. Дашевского. М.: Новое издательство, 2014. С. 78.

147

Ginczanka Z. Powołania [Предназначения]. Стихотворение опубликовано в № 86 журнала «Czas» в 1937 году. См. Ginczanka Z. Poezje zebrane (1931–1944) [Стихотворения (1931–1944)] / Oprac. Izolda Kiec. Warszawa, 2019. S. 326.

148

Dariusz Gawin: Powstanie Warszawskie domaga się uniwersalizacji. Rozmawiał Jan Fiedorczuk [Дариуш Гавин: Варшавское восстание требует универсализации. Беседовал Ян Федорчук] // TeologiaPolityczna.pl, 1.08.2020

149

По словам Терезы Хауке-Пацевич, еще в 2007 году Музей Варшавского восстания не принимал свидетельства гражданских лиц, не участвовавших в боях.

150

Meek J. Nuremberg Rally, Invasion of Poland, Dunkirk [Нюрнбергское ралли, вторжение в Польшу, Дюнкерк] // London Review of Books, 6.09.2001. См. https://www.lrb.co.uk/thepaper/v23/n17/jamesmeek/nurembergrallyinvasionofpolanddunkirk

151

См. с. 13 наст. кн.

152

Szczepański J. Koniec legendy [Конец легенды] // Szczepański J. Opowiadania dawne i dawniejsze [Рассказы старые и прастарые]. Kraków, 1973. S. 106–194.

153

См. Miłosz M. Rok myśliwego [Год охотника]. Kraków, 1991. S. 89: «Ян Юзеф Щепанский дал мне вчера книжку […]. Есть там кое-что и обо мне. […] [Щепанский „Kadencja“:] „Милош приехал 5 июня. Встречи с ним я ожидал с беспокойством. Отношения между нами не были хорошими. Мы познакомились много лет тому назад в имении жены Ежи Туровича, где под одной крышей провели последние недели войны, он как переселенец из Варшавы, я как `барыга` в отпуске из леса. В одном из моих ранних рассказов я описал последнюю военную новогоднюю ночь, пережитую в этом сельском доме. Прообразом одного из персонажей рассказа был Чеслав Милош. Поэт почувствовал себя глубоко уязвленным этим сходством. Во время нескольких моих пребываний за границей он отказывался со мной встречаться, а когда встреча наконец состоялась, в Беркли в 1979 году, он, правда, уверял, что не стоит поминать былое, но я чувствовал, что обида сидит в нем по-прежнему“. […] [Милош: ] Рассказ Щепанского оттолкнул меня не тем, что в нем есть, а тем, чего в нем нет. […] Всегда неприятно рассматривать свою внутреннюю сложность, упрощенную до типажа, как у поэта Вельгоша, который, впрочем, оказался последовательным. Если уж мне быть Вельгошем, то книгу Михника [Из истории чести в Польше, Михник обсуждает в ней „Конец легенды“ Щепанского] я хвалю, но лишь потому, что безопасно проживаю в Америке. При более близком рассмотрении книга показывает абстрактность деления на черное и белое».

154

Высказывание Анны Турович процитировано: Franaszek A. Miłosz. Biografia [Милош. Биография]. Kraków, 2011. S. 362, цит по: Boniecki A., ks. To nic, że czasem nie wie [Ксёндз Адам Бонецкий. Ничего, что порой он не знает] // Czesław Miłosz. In memoriam / Red. J. Gromek. Kraków, 2004. S. 76.

155

Szczepański J. Koniec legendy [Конец легенды]. S. 152.

156

Ibid. S. 153.

157

В других местах «заостренный нос интриганки». Ibid. S. 149.

158

Ibid. S. 166.

159

Ibid. S. 141.

160

Ibid. S. 140.

161

Franaszek A. Miłosz… [Милош…]. S. 360.

162

Ibid. S. 363.

163

Szczepański J. Koniec legendy [Конец легенды]. S. 141.

164

Franaszek A. Miłosz… [Милош]. S. 342. Цит. Грудзинская-Гросс. См. c. 52 наст. кн.

165

Miłosz C. Resztki i początki, z cyklu Przejażdżki literackie [Остатки и начала, из цикла Литератуные поездки] // Dziennik Polski, 18.03.1945. Цит. по: Niziołek G. Polski teatr Zagłady [Польский театр Катастрофы]. Warszawa, 2013. S. 146.

166

Ibid. S. 175.

167

Историю Пенчины, мужа которой убили польские партизаны за четыре дня до освобождения, а также историю убийства ее семьи в окрестностях Климонтова, в большинстве своем поляками, я описала в главе «Последствия Холокоста в еврейских сообщениях и в памяти польской провинции в свете этнографических исследований» в книге «Okrzyki pogromowe. Szkice z antropologii historycznej Polski 1939–1946» [Погромные крики. Очерки по исторической антропологии Польши 1939–1946]. Wołowiec, 2012. В сообщении также появляется информация о том, что более ранней жертвой элегантного командира, который так вежливо поблагодарит за поданное солдатам молоко, была «красивая и богатая еврейка», скрывающаяся в окрестностях.

168

По фамилии Лиза Шайдхауэр-Янкова, немецкая поселенка из Ягерндорфа в Судетах.

169

Сообщение Песли Пенчины, AŻIH 301/1525. Благодаря Дагмаре Свалтек я вышла на след отряда «Молния» из батальона АК «Скала», который побывал с визитом в усадьбе Садовских в Збыднёве 28.07.1944. «Зофья Садовская была острижена за поддержание дружеских отношений с немцами, муж ее Михал Садовский, которому должны были назначить наказание в виде порки, сбежал». См. https://www.bochenskiedzieje.pl/zrodla/wspomnienia/25-kalendarz-zdarzen-1939-1945-cz-1?start=5

170

Яцек Тшнадель упрекал Милоша в том, что в «Поэтическом трактате» он не находит «трагедии народа, который утратил свободу прежде всего из-за позорного сговора и, подвергнутый уничтожению, героически и трагически боролся со злом. […] Собственно, единственным трагическим элементом в „Поэтическом трактате“ является еврейская трагедия. Это она составляет повторяющийся мотив главной части поэмы. Выпячивание прежде всего этой трагедии симптоматично на фоне неприятия поэтом всего польского подпольного движения, его традиций и идейных течений». См. с. 42 наст. кн.

171

См. с. 21, 33, 38, 40 наст. кн.

172

См. с. 35 наст. кн.

173

См. с. 103–104, 108–111 наст. кн.

174

Auerbach R. O «Wielkanocy» Otwinowskiego [О «Пасхе» Отвиновского] // Nasze Słowo. 10.11.1946. Цит. по: Niziołek G. Op. cit.

175

Рассказ, выдержанный в жанре партизанских воспоминаний, касается эпизода расстрела группы власовцев, хотевших присоединиться к польскому партизанскому отряду. В первом томе «Дневника» Ян Юзеф Щепанский так вспоминает рецепцию этого рассказа: «Я прочитал множество писем, полученных по этому вопросу редакцией. Письма полны оскорблений в мой адрес. Их авторы считают меня подлецом, циничным вредителем и т. д.» (Szczepański J. Dziennik. T. 1: 1945–1956 [Дневник. Т.1: 1945–1956] / Oprac. T. Fiałkowski. Kraków, 2009. S. 109).

176

AIPN Kr 00_100_277, k. 11.

177

Werner A. Wysoko, nie na palcach. O pisarstwie Jana Józefa Szczepańskiego [Высоко, не на цыпочках. О творчестве Яна Юзефа Щепанского]. Kraków, 2003.

178

Nasiłowska A. Jan Józef Szczepański, czyli odwaga świadectwa [Ян Юзеф Щепанский, или Отвага свидетельства] // Gazeta Uniwersytecka UŚ. 2002. № 7; см.: https://bit.ly/38pyEhF

179

AIPN Kr 00_100_277, k. 19.

180

См. Bychowski J. List do ojca [Письмо к отцу] // Zeszyty Literackie.pl, см.: https://bit.ly/2Iiqsom. Отец Быховского, Густав, был психоаналитиком, учившимся в Цюрихе и Вене, он среди прочего автор работы «The spiritual background of Hitlerism»/ [Духовная подоплека гитлеризма] // Journal of Criminal Psychopathology. 1942. № 4. S. 579–598; см.: https://bit.ly/38pyEhF

181

Lewandowski J. Wokół biografii Krzysztofa Kamila Baczyńskiego. Szkło bolesne, obraz dni… Eseje nieprzedawnione [Вокруг биографии Кшиштофа Камиля Бачинского. Образ дней, печальное стекло… Неустаревшие эссе]. Uppsala, 1991; см.: http://www.jozeflewandowski.se/texter/Wokol_biografii_Baczynskiego.htm

182

AIPN Kr 00_100_277, k. 20.

183

Ежи Едлицкий не вернулся в школу, так как его семью выследили шантажисты, и ей пришлось переехать. Цит. по: Bikont A. Jerzy Jedlicki nie żyje. «Ty to chyba Żydek jesteś?» Nieznana rozmowa z zmarłym wybitnym historykiem [Умер Ежи Едлицкий. «Ты-то, знать, еврейчик будешь?» Неизвестная беседа с умершим выдающимся историком] // Gazeta Wyborcza. 3.02.2018; см.: https://bit.ly/3leKZJ0. Следует помнить, что профессор Едлицкий обнародовал эту историю в контексте обвинений, которые посыпались на Эльжбету Яницкую за ее текст о «Камнях для окопа», обвиняющий в антисемитизме харцеров из Серых шеренг. См.: Dr Janicka z PAN: mit «Kamieni na szaniec» domaga się analizy [Др. Яницкая из ПАН: миф «Камней для окопа» требует анализа] // Dzieje.pl, 4.04.2013; см.: https://bit.ly/3p4X45U

184

См. например, номера журнала «Młody Narodowiec» [ «Молодой националист»] за 1938 год в собрании Силезской цифровой библиотеки, https://bit.ly/2J24k2w

185

AIPN Kr 00_100_277, k. 46. Сохранена орфография оригинала.

186

AIPN Kr 00_100_277, k. 43.

187

Речь о майоре Тадеуше Богушевском, псевдонимы Вацлав и Виктор. До 1939 года профессиональный военный в звании капитана, в 5-м пехотном полку в Кельце; деятель Национальных вооруженных сил (НВС), член Польской организации уровня Z (Zakon). После организации штаб-квартиры Краковского округа НВС вернулся в 1943 году в Варшаву, где исполнял обязанности оперативного руководителя Главного командования НВС. После Варшавского восстания, будучи военнопленным в звании полковника, находился в лагере в Ожарове, а затем в Германии.

188

Эугениуш Мухневский (псевдоним Анджей Маевский), до 1939 года сотрудник уездного управления в городе Пётркув-Трибунальский, затем руководитель II отдела штаб-квартиры Краковского округа НВС (до ее ликвидации гестапо в мае-июне 1944 года); Мухневского подозревали в сотрудничестве с гестапо, после войны он сбежал за границу.

189

См. также: Żaryn J. O Janie Józefie Szczepańskim [О Яне Юзефе Щепанском] // Szaniec Chrobrego. 2003. № 64.

190

Инженер Анастазы Спрусинский (1909–1944), псевдоним Настек, заместитель политического комиссара НВС в Командовании Краковского округа, «идейный руководитель Национально-радикального лагеря на территории Кракова» (AIPN Kr_0_174_216_t1, k. 8). Биографическая справка в: Wojciech Jerzy Muszyński. Duch młodych. Organizacj Polska i Obóz Narodowo-Radykalny w latach 1934–1944. Od studenckiej rewolty do konspiracji niepodległościowej [Дух молодых. Польская организация и Национально-радикальный лагерь в 1934–1944 годы. От студенческого бунта до конспирации борьбы за независимость]. Warszawa, 2011. Przyp. 122. S. 130.

191

Юлиуш Сас-Вислоцкий, псевдоним Виктор Кульчинский, сестры Францишка и Станислава, родился в 1909 году в городе Домброва-Тарновска, адвокат, член Польской организации, до конца 1945 года политический комиссар Гражданской службы нации (AIPN Kr_0_174_216_t1, k. 11). Биографическая справка в: Wojciech Jerzy Muszyński. Op. cit. Przyp. 20. S. 28.

192

Доктор Казимеж Глузинский (1900–1969), уже до войны член «Национального закона» Польской организации и, вероятно, также Политического комитета (уровень A; AIPN Kr_0_174_216_t1, k. 21). Биографическая справка в: Wojciech Jerzy Muszyński. Op. cit. Przyp. 123. S. 130.

193

AIPN Kr_0_174_216_t1, k. 49.

194

См. в этом контексте замечания Эльжбеты Яницкой, касающиеся самого понятия пассивности: Obserwatorzy uczestniczący zamiast świadków i rama zamiast obrzeży. O nowe kategorie opisu polskiego kontekstu Zagłady [Наблюдатели, участвующие вместо свидетелей, и рамка вместо каемки. О новых категориях описания польского контекста Холокоста] // Teksty Drugie. 2018. № 3. S. 138.

195

Żaryn J. Polemika «ołtarz i tron». Pułapka interpretacji [Полемика «алтарь и трон». Ловушка интерпретации] // Rzeczpospolita. 17.01.2004; https://archiwum.rp.pl/artykul/469230Pulapkainterpretacji.html См. также: O Janie Józefie Szczepańskim [О Яне Юзефе Щепанском]. Op. cit.

196

Автор сообщения пишет о «внуке брата Стефана Жеромского», что, скорее, невозможно, поскольку у писателя были исключительно сестры. В том числе по этой причине я считаю имя, указанное автором сообщения, псевдонимом.

197

Сообщение AŻIH 301/406, Protokól o wydarzeniach w Ostrowcu k. Kielc w czasie niemieckiej okupacji. Przekazała Helena Kalecka [Протокол о событиях в Островце возле Кельце во время немецкой оккупации. Передала: Хелена Калецкая].

198

См.: https://www.academia.edu/40235162/Sprawiedliwi_z_Giebułtowa._NSZ_w_walce_z_Żydami [Справедливые из Гебултова. НВС в борьбе с евреями].

199

Этот дневник я цитирую в главе «Я, стрелок Ас», см.: Tokarska-Bakir J. Pod klątwą. Społeczny portret pogromu kieleckiego. T. 1 [Под присягой. Социальный портрет погрома в Кельце. T. 1]. Warszawa, 2018. S. 215–216. Стоит, однако, помнить, что Щепанский присоединился к отряду спустя полгода после описанных в дневнике событий.

200

Такой псевдоним носил Эугениуш Антони Боровский, командир батальона 16-го пехотного полка Армии Краевой «Барбара», о котором пишет, в частности, Ежи Лонтка: Łąntka J. Bezkarni zabójcy Basi Binder [Безнаказанные убийцы Баси Биндер]. Warszawa, 2018.

201

Michnik A. Z dziejów honoru w Polsce i inne szkice [Из истории чести в Польше и другие очерки]. Warszawa, 2019. S. 160.

202

Lewandowski J. Op. cit.

203

Из письма к Ежи Анджеевскому после прочтения книги «Пепел и алмаз»: «Нужно принять во внимание, что литература имеет власть бóльшую, чем нагая, и беззащитная, и хаотичная действительность, и что правда о 1945 годе будет такой, какой была литература о нем». Miłosz C. Zaraz po wojnie. Korespondencja z pisarzami 1945–1950 [Сразу после войны. Переписка с писателями 1945–1950]. Kraków, 2007. S. 82.

Content

Ирена Грудзинская-Гросс
Милош и долгая тень войны

Благодарности

Введение

I. Насилие

Тело

Мать

Вера

II. Гражданское лицо в оккупированной Варшаве

Война, или Ножницы

Город конца света

Картины войны: Тамка и окраина

Комментарии к «Окраине»

Банальность зла

Город равнодушия и унижения

Филологический поляк

Павшие и убитые

Восстание

Поэты «Искусства и нации»

Поколения

Военные переживания

III. Восстание и сила павших

История нарастает

Сила павших

Вина и наказание

Мужчина на сквозняке

IV. «Говорю с тобой молча»

«Campo di Fiori»

Вопрос языка

Карусель, или Брешь неправды

Молчание виновных. О стихотворении «Бедный христианин смотрит на гетто»

V. Страдание невинных: Симона Вейль и Чеслав Милош

Зузанна Гинчанка. ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ

Иоанна Токарская-Бакир. Postscriptum к эпизоду

Быть человеком в новогоднюю ночь 1944/45

Ян Юзеф Щепанский: «Высоко, не на цыпочках»

Гимназия им. Стефана Батория в Варшаве

«Аполитическая организация»

«Военная организация»

«Воздать должное видимому миру»

От автора

Перечень сокращений

Библиография

Выходные данные

Примечания редакции

Примечания авторов