Ульяна Жигалова

Черный хлеб

Начало. Катерина

— Да, я поеду, Гоша, как ты не понимаешь, и мне нужно, и я должна! Это моя мать! Она сломала ногу и ей нужна помощь!

— Катенок, кто спорит, помочь надо, но почему же не едет твоя сестра. У тебя же маленький ребенок!

— У Лизы тоже маленький ребенок, и с Лизой мы будем по очереди помогать, сам понимаешь возраст — маме уже 56 лет, выздоровление может занять не один месяц. Я побуду две недели, пока Лиза оформит отпуск.

— Ты не думаешь о сыне! Ему всего месяц, а ты поедешь в деревню! Где нет воды, нет канализации! Нет стерильности!

— Ну не месяц, а два так-то! И вообще..

— Какая разница, месяц, два! — опять перебил меня Милый.

И так вторые сутки по кругу. Это мой любимый муж включил привычный «пресс» воздействия, пытаясь удержать меня от поездки в деревню, к родителям. Я «молодая» мама, конечно, относительно молодая, мне уже 27, моему сыну два месяца, мужу на десяток лет больше. Он взрослый состоявшийся маменькин сынок, привыкший, что весь мир крутится вокруг него. Для достижения цели он может часами убеждать меня, имитировать сердечный приступ, изымать деньги, прятать паспорт. Это как раз тот случай, когда проще согласиться чем, убеждать. Да и за недолгий период совместной жизни я уже убедилась — прекратить эти манипуляции просто невозможно. Это все может продолжаться бесконечно — в ход идут честные искренние глаза, и проникновенный задушевный голос, и бесконечное повторение одного и того же.

Обычно, зная, что милый не отступит, я соглашалась, и по-тихому искала обходные пути, либо увы, отказывалась от своих планов.

К сожалению, в данном случае, вариантов у меня не было. Одной рукой укладывая детские вещички в дорожную сумку, на другой я держала спящего лапусика. Мысленно пыталась просчитать все ли взяла, что может понадобится. Дорога с младенцем может стать серьезным испытанием, особенно сейчас, в ноябре 1991 г, когда пол страны в разрухе, транспорт ходит как попало, и нет денег даже на купейный вагон, о самолетах даже мечтать не приходится. Хи-хи, про самолет я, конечно, загнула, в поселок, где живут мои предки, и самолеты не летают, и не ходят поезда. Поэтому, ждет меня 14 часов в плацкартном вагоне местного поезда, в народе именуем «бичевоз», и еще около тридцати километров бездорожья — разбитой грунтовки.

Если бы я знала, что эта поездка станет поворотом в моей, и не только моей, судьбе…

Однако, почти суточные сборы под аккомпанемент «какая ты безответственная мать, ты подвергаешь ребенка опасности…» позади, и я с Антошкой и вещами уже в обшарпанном, холодном вагоне. Позади прощанье с любимым на перроне, суета по размещению под полкой вещей, которые понадобятся не сразу, сортировка того, что потребуется в первую очередь, достать ребенка из комбеза, но одеть в шерстяной костюм, поскольку в вагоне холодно…

Боже мой, когда перрон поплыл за окном назад, я была уже как бегун на финише: волосы мокрые, руки слегка трясутся. Фу, можно выдохнуть. Пока дите спит. У меня самый славный, самый умный малыш — он засыпает рано, где-то в семь-восемь часов вечера. И спит спокойно. Ровно до трех часов утра. Поэтому мой режим пока почти не включает сна. Вечером как-то раньше полуночи улечься не получается, а в три часа мой богатырь хочет есть, потом писать …. и мамочки поймут — день несется как санки с горы.

Я застелила постель сероватым влажным бельем, устроила Тошку, подсунула под край матраса свернутый свитер — чтобы дитенок не скатился на пол, и осмотрелась вокруг. Вроде бы с соседями по плацкарту в этот раз повезло — явных алкашей и бандюков нет.

Напротив меня на нижней полке, грустно смотрела в окно женщина, явно из этих, «новых» русских. Это выражение только стало входить в обиход. Сперва богатеньких называли комерсами, т. е. коммерсантами или кооператорами, но видимо им это показалось мелко, и с легкой руки голубого экрана появились новые слова — бизнесмен, новый русский. Но бизнесмен в обиходе так и не прижился.

На верхних полках разместились два похожих лысоватых командировочных мужика, вполне приличного вида. Посмотрев на Тоху, убедились, что на меня можно положится, уточнили до какой станции я еду, попросили присмотреть за вещами и утопали в вагон ресторан.

Поезд набирал скорость, город уплывал в темноту. За окном потянулись пригородные редкие березовые рощи и густо застроенные дачные массивы, местами уже лежал снег, по большей же части с открытых мест ветра снег выдули, и земля была голой и вымерзшей. В начавшихся сумерках пригородные деревушки и сады смотрелись уныло и безжизненно.

Хорошо, что большая часть пути приходится на ночь, приедем мы где-то к 10 утра. Под стук колес и размеренное покачивание меня потянуло в сон.

Прислонившись к стене, я прикрыла глаза и через ресницы незаметно рассматривала даму напротив. Яркий макияж, черные густые волосы уложены в объемную прическу, с пышным напуском над лбом. Огромные глаза, черные брови, яркие губы. Похожа на цыганку, подумала я. Только одежда дорогая, импортная. Костюм фиолетовый, с широкими плечами и с ярко-розовыми объемными карманами, не так давно вошедшими в моду, явно не для поезда. Здесь все переоделись в треники и футболки, включая и меня, конечно.

Руки у дамы холеные, явно с не дешевым маникюром. На руках дамы кольца, но не вульгарные массивные печатки, а довольно изящные, серьги в комплекте, судя по блеску — с брюликами. Это уже удивило — дама, видимо, не бедствует, отчего в плацкарте-то?

Господи, для большинства людей сейчас — самая круть — спортивный костюм «адидас» с барахолки, пусть и не настоящий, амкитайский. А уж кроссовки той-же фирмы — это все, жизнь удалась..

А тут в обшарпанном плацкартном вагоне дама, можно сказать из высшего света.

Увлекшись разглядыванием, и фантазиями, как и почему птица такого полета оказалась здесь, я не заметила, что сама стала объектом изучающего взгляда.

Дама полезла в сумку, стоявшую рядом, достала огромное красное яблоко и протянула его мне.

— Будешь? — как то тоскливо спросила она.

— нет, спасибо, — стараясь не показать удивления, сказала я.

— Ты уже совсем спишь, — то ли спрашивая, то ли утверждая протянула дама.

— Да забегалась, устала и правда, хочу уснуть.

— Сколько твоему?

— О, нам уже два месяца и неделя, мы уже большие..

— Два месяца, — протянула дама, и опять тоскливо уставилась в окно. Яблоко так и осталось лежать на столе.

Я прилегла рядом с Тошкой, решив, что дама очень странная и лучше от общения воздержаться.

Закрыв глаза, все ж старалась прислушиваться. Соседка чем-то шуршала, по звуку достала сигареты и ушла в тамбур. Не возвращалась она долго, и я задремала.

Проснулась от того, что поезд стоял. Села на полке, посмотрела в окно. Ночь. Мост через реку — какую? Метель. Ветер бьет по мосту порывами, металлические конструкции жутко гудят и вздрагивают. В вагоне совсем холодно, свет отключен. Стало страшно. Как будто мы одни в этой лютой тьме. И никто не беспокоится, пассажиры все спят. В голове лихорадочные мысли — вроде неопасна остановка поезда на мосту, а вдруг… Захотелось чтоб рядом был кто-то живой, и не спящий. Огляделась.

Сверху храп командировочных. Понемногу глаза привыкли к темноте, и я увидела, что женщина напротив так и не ложилась. Сидит, откинувшись на стену, и из темноты под полкой наблюдает за мной.

— Стоим уже полчаса. Проводника на месте нет. Причину узнать не у кого. Вагон остывает. Ребенка укутай, — тихо сказала она.

— Да он тепло одет, — прошептала я, — блин, страшно, какого черта он встал на мосту?

— Думаю электричества нет, — я услышала, что она улыбается.

— Вам смешно, а у меня сыночка, я за него боюсь.

Так завязалась наша беседа, редкими фразами, шепотом. Простояли мы еще часа два, было темно, холодно и страшно, пытаясь побороть страх, я стала необычно разговорчивой.

Потом, вспоминая наш разговор, я отметила, что Натали, так звали мою попутчицу, больше спрашивала, чем рассказывала.

Так, за два часа я рассказала ей практически все о себе, о муже, о работе, о семье и сломанной ноге мамы. В вагоне все холодало, я набросила на плечи зимнее пальто, Наталья легкую дубленку. Продолжая разговор, Натали на полотенце порезала яблоко на мелкие дольки, и мы потихоньку его съели.

О ней же я узнала только имя, что она москвичка, но сейчас едет из города Иркутска, к матери мужа за сыном. Сын, судя по тоскливому взгляду на Тошку, был совсем маленький, и что-то было тут не так. Как странно, мне трудно представить, чтоб внешне благополучная женщина оставила грудное дитя, пусть и у близких, но…

Катюха, стоп-стоп-стоп. Не включай тетку, мало ли что в жизни бывает, подумала я.

Про мужа Наталья не говорила, мне показалось не удобным спрашивать. Для разрядки, я рассмешила ее парочкой анекдотов, из бесконечных манипуляций и приключений любимого. Признаться, я частенько смешила друзей, иронично излагая похождения и сентенции любимого, которых у него было неимоверное количество на любую тему.

— Мой Гошик вообще считает, что женщина — это просто колба для выращивания эмбриона. А ребенок принадлежит отцу. Чушь, конечно, кто смеется, кто молчит, но он в это верит и заявляет с апломбом.

А вот тут недавно был случай. Каждую субботу мой муж с друзьями ходит в спортзал, тягают железо, играют в футбол. После спортзала — святое — баня. И конечно, баня не обходится без пива, и водки. Вот в очередной раз, когда выпито было лишнего, возвращаясь вдвоем с другом, они о чем-то спорили. Резко взмахнув рукой, Гошик стряхнул с руки любимую печатку с рубином. Шел снег, а они упорно искали кольцо. Широкая душа Гоши пообещала прохожим вознаграждение, если кольцо будет найдено. Проходящая мимо женщина нашла кольцо, и мой щедрый муж отдал ей всю свою зарплату. Но как он сам потом рассказывал, смеясь, искали они не там, где он потерял кольцо, а под фонарем. Почему там, спрашиваю — а кто его знает, наверное, потому что там было светлее. А мы потом месяц жили на то, что он заработал, таксуя по ночам.

Вагон дернулся, и понемногу поезд все же начал движение. Через минут пять включился свет, хлопнули двери где-то в конце вагона, наконец то вернулся проводник. Я выглянула в проход, тетка в черной форме железной дороги суетилась около тамбура. Похоже, сейчас затопит печку, и в вагоне станет теплее.

Завозился сынок, я прилегла его покормить, и незаметно задремала. Через полчаса, меняя подгузник, я увидела, что моей собеседницы нет, как и ее сумочки. Были ли у нее вещи, как она уходила — я ничего не заметила.

На ее полке сидели оба встревоженных похмельных командировочных. Вид их показался мне странным, но уточнять что случилось я не стала. Мало ли что приснится после возлияний, судя по амбре…

Было еще темно, я взяла полотенце и пошла в туалет. В вагоне многие не спали, что было странно. У туалета в проходе, качаясь, стоя досыпал парень. Пока ожидала свою очередь, невольно прислушалась к разговору двух бабок неподалеку.

— И главное, в лицо светит, окаянный! Напугал зараза, — я его чуть сапогом по мордам не огрела спросонья, и рожа то бандитская…

— Поди, ищут кого, небось сбег кто от них, можа в карты проигрался. Вот давеча …

Тут подошла моя очередь, и неведомые поиски по вагону и исчезновение Натали, отступили на второй план. Да, и честно говоря, меня больше волновало, что малыш там один.

Утро было занято суетой, накормить, переодеть, сложить вещи к выходу. На перроне меня ждал мой самый лучший папочка, невысокого роста, с улыбкой и его фирменным прищуром, ожидавший, когда я дам ему на руки внука.

Отец подхватил Тоху, щелкнул ему языком «Ч-ка», дождался его беззубой улыбки, я засмеялась — оба счастливы, хоть встретились в первый раз, и мы пошли к машине.

Семья моя родом откуда-то с российских просторов, прадеды приехали в Сибирь на заработки, отец Александр Петрович Тороков простой русский мужик, невысокого роста, крепкий, — за свою жизнь был всем, кем возможно — шахтером, рабочим в геологической партии, маркшейдером, трактористом, механиком.

Он умел все — изготовить нехитрую мебель — табуретки, столы, сундуки, рамы как столяр, мог отремонтировать все — от утюга до трактора, рассказать занимательную историю, заниматься детьми — играть с ними, строить с ними хоть пирамидки, хоть замки, учить их пилить, строгать. И все это он делал с шутками, весело и с душой. Дети всех возрастов, свои и чужие, в нем души не чаяли. У него всегда в кармане была конфетка для ребенка. Скорее всего- не одна. Одного не любил мой отец — лень и слабость, презирал пьющих.

Мама — Анна Ивановна, домохозяйка, занималась детьми и домом. Она не работала — то есть вставала в пять утра доить коров, и ложилась в 11, уложив детей, приготовив гору еды, перемыв и перестирав все что нужно. То есть она работала дома — по дому по хозяйству на огороде. Руки у нее болели лет уже с сорока. Семья у нас большая — пять детей, сейчас все выросли и разъехались. Но все приезжают постоянно, стараются помочь. Правда, с наступлением 90-х, проблемами с устройством нам работу — чаще помощь получаем мы. В виде продуктов, иногда заначки, которую тайком сунут в руку, та папа, то мама.

Две недели пролетели в хлопотах, хотя дел было гораздо меньше, чем я ожидала. Половину домашних дел взял на себя наш папочка, мамуля не могла ходить, но присматривать за деткой в коляске вполне могла. Моя «вахта» до приезда Лизы с годовалым Жекой была больше отдыхом, потому что у себя дома мне никто не помогал с ребенком.

Когда наступило время отъезда, мне так не хотелось домой… По Гошке, конечно, соскучилась, но радость встречи на один час, а разбор полетов дня на два.

Нет, мой Гошка, Георгий Виталич Милый, мужик не плохой. Классная смешная фамилия, и я люблю называть его именно по фамилии. Мой папа шутит, хоть немилый, но Милый.

Внешне — среднего роста, полноватый, как все бывшие спортсмены, серо-зеленые глаза, прямой нос, усы. Все обычное — но в целом весьма хорош собой. В молодости был красавчиком, и любимчиком девушек, что наложило отпечаток на характер и поведение.

С детства Гошик серьезно занимался футболом, и в свои 36 иногда пинает мяч с мужиками по выходным, в зале. Несмотря на то, что служит в милиции, не гнушается в свободное время таксовать на старой шестерке. В эти дикие времена мы выживаем в основном благодаря его калымам, а не зарплате.

Однако помощь по дому он считает не мужским делом — поэтому при грудном младенце у меня все на одних руках — ежедневная влажная уборка (требование свекрови) и глажка детской одежды с двух сторон (требование Спока — это новый бог всех мамочек!) и готовка и стирка пеленок-распашонок, и прочее.

Я же проектировщик, начинающий. Мой путь был извилист, учитывая возможности родителей, я сперва окончила техникум, потом работала и училась заочно. И вот чуть больше года назад закончила институт и получила должность инженера-проектировщика. Да, и имя у меня по документам не Екатерина, а Катерина — тетка в сельсовете по похмелью ошиблась. Но мне это даже нравилось. Как-то более по-русски звучало, как у Островского. Вообще мне нравилось имя Маруся, всегда жалела, что меня так не назвали.

Замуж я вышла «по-залету», без особой любви со стороны мужа. Сперва меня это сильно мучало, я пыталась даже отказаться, но мнение друзей и родных — тебе уже 26, мужик приличный, надо хоть раз сходить — «в замуж», пересилило. Я его любила, прощала, но не понимала.

Наверное, менее чем через полгода я поняла свою ошибку. Однако, тут бахнуло первое апреля 91 года — когда все мои сбережения превратились в пыль. Зарплата стала выглядеть насмешкой, на все декретные деньги — больничный за четыре месяца — я купила одну пару туфель.

В этот момент и захлопнулся капкан моей семейной жизни. Ни денег, ни угла. Родные и подруги перебивались кто чем. Зарплату задерживали, и тетки ехали на работу без билета, не имея ни рубля на проезд. Тогда-то и пошел анекдот — может вход на завод платным сделать? На этом фоне, занудный, но работящий муж был подарком судьбы.

Вот этот подарок судьбы и ждал меня, в ставшем мне родным нашем городе Красногорске, городе на большой сибирской реке Енисей. Телефона в поселке у родителей не было, и чтоб муж меня встретил, пришлось дать телеграмму.

Сборы из дома родителей были еще суматошнее. Кроме моих и детских вещей, мне норовили впихнуть с собой массу деревенских вкусняшек, от домашнего масла, мяса, тушенок-сгущенок, которые здесь были еще почти в свободной продаже, до домашней выпечки и моченой брусники. С большим трудом удалось отбиться от тяжелых вещей, но тем не менее образовалась вторая сумка, с деликатесами для зятя.

Мамуля твердила, ты не хочешь, а зятю возьми, побалуй домашней курочкой. Та курочка, к слову, весила 4.5 кг, и съесть ее одному зятю можно было, минимум дня за три.

И вот я опять в поезде, на прощанье все нацеловались, наобнимались, наобещали летом непременно прибыть, ждать в гости, Тошка получил свой миллион обнимашек-целовашек.

Разместила багаж, устроила котика, он уснул под стук колес. Золото, а не ребенок. Я достала книжку, и до темноты читала. В этот раз вагон был поновее, теплее. Соседи — пожилая пара, с разговорами не приставали. Словом все было мирно и спокойно. Приготовилась ко сну, к одиннадцати свет в вагоне притушили, соседи спали. Мне нужно было дождаться полуночи, чтобы покормить сына. Я смотрела в окно на огни станции — поезд тормозил на узловой станции. Здесь должна быть долгая стоянка — минут тридцать.

Показался перрон, в полумраке группами стояли люди на перроне. Мне показалось, что мелькнуло знакомое лицо.

Поезд остановился, хлопали двери, кто-то выходил, по проходу потянулись замерзшие люди с вещами. В проходе свет стал ярче, и я увидела в начале вагона свою попутчицу Наталью. В руках у нее был ребенок в зимнем комбинезоне, похожем на наш. Кроме дамской сумки, вещей не было. Лицо ее было каким-то линялым, если бы не глаза, я бы ее ни за что узнала. Контраст был просто ошеломительным, плечи поникшие, лицо без косметики, вместо пышной прически — скромная вязаная шапка. Она двигалась как будто через силу.

— Натали, — позвала я ее шепотом, чтоб не разбудить соседей, — иди сюда, здесь верхняя полка свободна.

Надо сказать, что на промежуточных станциях билеты продавались без мест, и пассажиры занимали свободные полки. Мест в вагоне было мало, а вторая полка все же лучше боковушки у туалета.

Наташа подняла на меня взгляд, не узнавая. Подошла ближе. Видимо, с трудом вспомнила. Села на краешек моей полки, выдохнула.

— Можно я положу ребенка?

— Да, конечно, много места не займет.

Она положила ребенка, вздохнула, устало оперлась локтями на колени и опустила лицо в ладони. Просидела минуты две, подняла на меня глаза — вдруг что-то в ее лице изменилось, не ожило, нет, какая-то идея загорелась в ее глазах. Она повернулась ко мне, и горячечным шепотом заговорила:

— Я тебя умоляю, прошу спаси его…его убьют… его отца убили… меня убьют. Спаси моего сына прошу тебя…я не знаю, что он сделал, за что его убили, но меня ищут, мне угрожают…

Было совершенно не понятно, кого убили, кому угрожают. Я попыталась что-то спросить, но она не дала мне открыть рот — не отпуская моей руки, она начал говорить.

— Я найду тебя. Я вернусь за ним. Скоро, как только смогу. Может неделя. Месяц. Умоляю спаси моего сына.

Бабулька на нижней полке пошевелилась, и Наташа замолчала. Ее ледяная рука сжимала мою, дрожь передалась мне.

— Тихо-тихо, разбудишь людей. Успокойся. Я тебе помогу. Раздевайся, раздень малыша, я сейчас схожу попрошу чаю, и мы поговорим.

— Дай мне свой паспорт, — неожиданно попросила Наташа, — дай!

Передавшаяся мне нервозность не дала возникнуть вопросам — на автомате я достала паспорт, лежавший с билетом в наружном кармане сумки, и протянула ей.

Она встала в проходе, где свет был ярче, рассмотрела паспорт, порывисто вернула его мне.

— Я найду тебя, сбереги моего сына, прости, но у меня нет иного выхода — и она быстро пошла по проходу к выходу.

Шок, нелепость… Пока я одумалась и выскочила в проход — она уже пропала. Боже мой, мне в поезде подкинули ребенка!!

Обратится к проводнику, вызвать милицию? Но Наташа была чем то напугана, ее состояние явно не нормальное, тем более она сказала «его отца убили»… За ней явно кто-то гнался, я вспомнила, как в прошлый раз некие «бандюки» светили в лицо пассажиров, явно кого то разыскивая. Вдруг если я привлеку внимание, убийцы явятся раньше милиции?

Чужой ребенок закряхтел. Я испугалась что он расплачется и привлечет внимание, и включила режим мамочки. Быстро раздела ребенка, проверила сухой ли он, достала бутылочку с резервной смесью, и дала малышу. Малыш был видно голоден, смесь всосал буквально за минуту, и закрыл глаза. Я старалась рассмотреть его в полумраке, по виду чуть крупнее моего Тошки, возраст месяца три-четыре. Черты лица, видимо в папашу — ни Натальиных черных глаз и бровей, волосики светлые. В остальном — младенец и младенец, нос пипочкой, рот пуговкой. Уложила его рядом со своим, повесила комбез рядом со своим — удивилась. Надо же совпадение, один в один, только у нас голубые вставки, а здесь синие.

Сама легла головой к проходу, ноги с краешка — чтоб малыши не свалились. Сердце колотилось, в душе паника — как быть? Что скажет Гошик? Как она нас найдет?

Имя-фамилию прочитала, адрес по прописке посмотрела. Найдет конечно, убеждала я себя. Но успокоится не могла. Тут послышался шум, грохнула металлическая дверь в конце вагона, послышался громкий разговор — по проходу шло несколько человек. При чем шли они как-то не так, а с гомоном и остановками. Потом до меня дошло, что они останавливаются в каждом отделении плацкарта. Опять ищут, заледенело сердце. Господи, хоть бы мимо…

От шума проснулась бабулька, села на своей полке, начала в темноте рыться в объемной женской сумке. Когда шаги приблизились в наше купе, я постаралась не открыть глаз. Только бы поверили, что сплю… детки спали… только бы не проснулись.

По лицу мазнул свет фонарика, передвинулся на детей. У меня все скрутило от ужаса… сейчас узнают.

Тут на выручку пришла бабулька, дай ей Бог здоровья!!!Она зашипела:

— Ты что творишь ирод, сейчас дитев разбудишь, они нам тут никому не дадут сна. Только-только уторкала мамка, вишь их двое, то один титьку просит, то другой! иди отсель, ищи своих алкашей в другом месте!

— Ладно бабка, закрой пасть! Уходим мы.

Они отошли метров за пять и остановились переговорить. Слышно было плохо, они спорили о чем-то. Потом один, тихо ступая, вернулся, постоял посмотрел на меня, на детей и так же тихо ушел. Дальше они проверили туалет, купе проводника, и под маты разбуженной сменщицы проводницы, ушли в другой вагон.

Я лежала и ждала каких-то слов от бабульки. Она же четко видела, что садилась я в поезд с одним ребенком. Значит мне не показалось, когда Наталья оставила мне сына, бабка не спала. Все слышала, и просто решила не вмешиваться. Какое же счастье, что вмешалась сейчас…

Я повернулась к ней, прошептала «спасибо», но ответа так и не услышала. До утра я слушала стук колес, и думала. Что я скажу Гошику? Да он меня с чужим ребенком в дом-то пустит? Как я объясню ситуацию?

Так под невеселые мысли поезд прибыл в город. Прибытие было в 6-30 часов, в пять тридцать включили свет и сонный народ потянулся в туалеты умываться, сдавать белье.

Я поменяла детям подгузники, накормила детей грудью. Было странно кормить чужого ребенка. Как от страха молоко не пропало? Но дети ели, хныкали, дремали, и не давали кануть в пучину самокопаний, «о что будет, что будет» как я люблю.

Встречать меня прибыл Гошик, на служебной машине с водителем. Дедушка-сосед помог мне донести до выхода сумки, которые я подала вниз водителю. Гошик так же не поднимаясь в вагон забрал у меня Тоху, и сразу с ним начал сюсюкать — соскучился по малявке.

Сказал мне через плечо — давай быстрее, мне еще на планерку ехать в управу. Отвернулся и быстро пошел по перрону, и не видел, что проводник передала мне подкидыша, и я следом иду не одна. При этом, он громко со мной разговаривал.

— Ну как вы там, как сынок? Подрос? Как деды?

Я не успевала отвечать, ну а ему мои ответы и не требовались. Он продолжал разговаривать с собой и сыном.

— Вот видишь, сынок, мамка у тебя какая. Замучила тебя дорогой, там же в вагонах грязь, антисанитария!

Я, поскальзываясь, старалась успеть за ним, и потому не сразу поняла, что за люди стояли группой недалеко от нашего вагона. Человек шесть бритых качков, ясно дело, в «кожанах» и «голдах» фильтровали глазами поток пассажиров. Ноги стали ватными. До спуска в подземный переход было метров десять… Только бы не обратили внимания, только бы Гошик не оглянулся, не задал вопрос откуда ребенок… Глаза в пол, я боюсь поскользнуться… я только этого и боюсь.

Поравнялась с группой качков. И по закону подлости, именно в этот момент правая нога скользит по льду… Один из мужчин поддерживает меня под локоть, выравниваюсь. Взглянула на него и неожиданно для себя, благодарно улыбнулась,

— Спасибо, скользко очень. — Он ухмыльнулся,

— Не за что, коза! На хрен с ребенком на таких каблучищах?

До перехода осталось метра три… два… один… качающаяся дверь толкает в спину… Ступеньки..

Сама себя уговаривая, тихо-тихо Кэт, еще чуть-чуть, а там машина ментовская, бобик, не полезут. Мне показалось что мы пролетели вокзал насквозь за секунды. Вот уже и служебная машина. Водитель через заднюю дверь ставит сумки, в багажник. Милый устраивает на заднем сиденье Тошку, и поворачивается ко мне. Тут его глаза округляются:

— О, е… твою мать, это что? Это чей ребенок? Ты с ума сошла? Ты украла ребенка? — он теряет дар речи, и его глаза сейчас выскочат из орбит. Я быстро нырнула на заднее сиденье, закрыла дверь, приложила палец к губам и кивнула на водителя, который еще копался сзади,

— Быстрее поехали, дома все объясню. Сейчас молчи пожалуйста.

От страха замирало сердце, видимо лицо у меня было такое, что Милый быстро сел, закрыл дверь, и не стал задавать вопросов.

— Леха, давай домой ко мне, поможешь вещи занести. Видишь, мне теща гостинцев прислала. Водитель глянул на меня с детьми, не понял юмора, завел машину, и мы поехали.

Выдохнуть я смогла только когда за водителем закрылась дверь квартиры. Скинула пальто, сапоги и упала на кресло в прихожей:

— Что? Ждешь объяснений? Не смотри на меня так, я не сошла с ума. Да, мне в поезде подкинули ребенка.

— Я жду. Ты обещала объяснить. Кто это? Чей это ребенок и какую бригаду мне взывать — из психушки или коллег?

Торопясь и путаясь в словах и мыслях, я стала рассказывать, как все было:

— Одна странная женщина, Наталья, мы с ней туда ехали, и вдруг случайно вчера встретились. Она очень была испугана, у нее мужа убили, она боялась за сына. Оставила мне, через неделю заберет, может через месяц…Георгий, пойми, она была реально испугана, а потом эти качки рыскали с поисками. Мало ли, а вдруг мальчика хотели украсть и пустить на органы?

Лицо мужа стало непроницаемым, он заговорил очень медленно, тихим и дрожащим от ярости голосом:

— Катерина, ты не дура, ты — идиотка! Если бы эти бандиты что-то заподозрили, тебя бы сняли с поезда, вместе с МОИМ сыном! И я бы никогда не узнал, где вы! ты знаешь сколько людей пропадает ежедневно? Ты подвергла опасности моего ребенка, свою жизнь, пытаясь помочь какой-то попутчице? А если она украла ребенка? Если это не ее сын? Ты видела документы? Свидетельство о рождении, паспорт? Ты подумала о своем сыне? обо мне? Меня вышвырнут с работы, если окажется, что моя жена участница похищения младенца! — тихим голосом, делая упор на каждом слове, говорил Гоша, и глаза его были ледяными.

Осознание стало новым шоком. Почему-то мне не пришло в голову, что Натали может быть преступницей.

— Нет, не может быть, — со слезами начла я, — она не похожа, у нее мужа убили… Господи, Гоша что же делать? Как узнать правду? Прости меня, все произошло так быстро, я не сообразила…

— Как имя этого мальчика? Фамилия? Что она успела сказать тебе о нем? — резонно спросил Георгий.

— Н-ничего… я не знаю… — слезы уже длились сами, я понимала что сделала ужасную глупость, но в той ситуации — какие документы?

Молчание мужа повисло камнем, причем над моей головой. Взгляд Гоши был холодно изучающим, по-моему, он и на самом деле сомневался в здравости моего ума и раздумывал о вызове психбригады.

Пять минут звенящей тишины, руки дрожат все больше, бессонная ночь сказывается, перед глазами начинает плыть окружающее…, с трудом удерживаясь в сознании я все же услышала.

— Так, я на планерку. Потом зайду к мужикам в дежурку. Посмотрю сводки — на какой станции ты говоришь она вошла? Еловая? Проверю заявки на пропажу детей в том районе, и в целом криминальную сводку. Ты! — из дома не выходишь, дверь никому не открываешь. По телефону никому, слышишь — никому не звонишь. Все, я ушел.

Оставшись одна, я упала на кровать не раздеваясь. Да, что же будет?

Басовитый голос Тохи дал понять, что будет — срочно нужно заняться детьми. И понеслась стандартная карусель теперь уже многодетной мамочки….

Наталья. Тупик

Господи, что же со мной происходит? Московская девочка из хорошей семьи, папа во Внешторге, мама археолог, которой уже, увы нет. Москвичка армянского происхождения, Нарине Александровна Ованнисян подарила мне яркую восточную внешность — пышные черные волосы, большие темно-карие глаза. Натура страстная и увлекающаяся — в детстве приехала к родственникам в Ереван, увлеклась историей города, увлеклась так, что стала археологом. Меня родила на последнем курсе, через год уехала в экспедицию. Сперва экспедиции были по югу России, потом статьи в журналах, конференции, новые экспедиции все дальше и дальше от дома — и Европа и Египет, и еще Бог знает что. Причем, как я догадывалась по хмурому лицу отцу, когда пыталась узнать о маме, она увлекалась не только стариной, но и вполне молодыми учеными, и не только.

Сейчас она жива, но увы, ветер с пыльных дорог истории завел ее далеко от семьи и от родины, большой и малой. Где она, жива ли мне неизвестно. Никто не рассказывал, а я теперь и не спрашивала. Отец эти вопросы игнорировал, будто не слышал. Бабушек и дедушек у нас не было. А больше спросить было не у кого.

Детство и юность мои прошли в шикарной квартире в московской высотке для чиновников, няни, репетиторы, домработницы. Я посуду до замужества не мыла ни разу. Лучшие вещи, лучшие фильмы — даже видеомагнитофон, бывший почти чудом техники — все у меня было. Правда никаких Арин Родионовных, никаких душевных кухарок с плюшками и русскими сказками не было. Весь персонал всегда был неизменно доброжелателен, подтянут, безупречен. Даже когда я, в первых подростковых влюбленностях, огорчалась и плакала, закрывшись в комнате — никто не приходил с меня утешать. Горничная могла принести валерьянку, уточнить не нужно мне чего-либо еще, по ходу убрать разбросанную одежду, и уходила, закрыв двери.

Отец всегда был занят, и требовал безупречности во всем. В учебе, в одежде, в манерах. Обиды, слезы или капризы мне были не положены. Сдержанность и доброжелательность. Вот все эмоции, что мне позволялось демонстрировать.

Встречались мы один раз в день — за ужином. Ужин всегда сервировался в столовой, всегда — по полному параду, с кучей приборов, салфеток. Пока я была мала, отец строго следил за тем, как я пользуюсь столовыми приборами. Уже к двенадцати годам мое поведение за столом было доведено до совершенства, и отец перестал обращать внимание и за столом.

Один вопрос — как дела в школе? — один ответ — все хорошо, оценки четыре и пять, троек нет — удовлетворенный кивок — опять в газету. Каждый день. Я привыкла, и никакой близости не ждала. А когда подружки школьницы жаловались на своих родителей, что их пилят за поведение — я радовалась! что меня не пилят, не ругают, не замечают — ну и что.

Выбор профессии так же был сделан отцом — однозначно иняз, только переводчик. Никаких серьезных надежд на меня не возлагалось — серьезные дела будет делать мой муж, а я при нем, так лишь бы чем приличным была занята.

Балагур и весельчак, Игорь Строганов, душа любой компании, игравший и на гитаре, и на баяне, не красавец, но обаятельный пятикурсник типажа Павки Корчагина — брови вразлет, лихая улыбка, серые смешливые глаза — быстро покорил мое сердце — сперва стал моим другом, и еще быстрее любовником. Отец спалил наши отношения буквально через неделю после моего, так сказать «грехопадения».

Игорь был вызван в его домашний кабинет для серьезного разговора. Отец, высокий крупный мужчина, с лицом ответственного партработника — строгое, почти суровое выражение, крупный нос с горбинкой, большие черные глаза под всегда нахмуренными бровями, крупный волевой рот, встретил Игоря в костюме и при галстуке, за огромным столом красного дерева, усадил на неудобное высокое кресло напротив и, пытаясь морально подавить простого, как он думал, паренька, предложил:

— Виски? Сигару? Натали, выйди вон, — не меняя тона.

Игорь если и был поражен манерой обращений со мной, не подал виду, легко произнес,

— Не откажусь, — взял сигару, ловко отрезал кончик и показал мне глазами — все хорошо, не боись, Талка.

Тяжелая дверь закрылась за мной, и о чем шел разговор мне неизвестно. Попытки подслушать под дверью, неизменно прерывалась укоризненным взглядом домоправительницы.

Через три часа меня пригласили в святая святых — отец был слегка выпивши, лицо было красным не то от гнева, не то от виски. Во всяком случае, было видно, что большая гроза миновала.

Отец кратко ознакомил меня со своим решением.

Через три месяца, по окончании второго семестра свадьба, за это время он решает вопросы с квартирой и машиной. Передумать я не могу, его дочь шлюхой не будет. Игорь после диплома идет на работу куда он скажет, я тоже, но лучше, чтоб к тому времени у меня уже был ребенок.

До рождения ребенка никакой прислуги у меня не будет, хотя квартиру он всей импортной бытовой техникой обеспечит.

— Кто-то решил, — резюмировал он, глядя на меня, — что она взрослая — добро пожаловать во взрослую жизнь. До того момента как Игорь начнет зарабатывать, тебе, и только тебе, выделяется содержание — в размере 50 рублей в месяц. Плюс стипендия. Это стандартный оклад в нашей стране. Твоего мужа я содержать не собираюсь, жить здесь вы тоже не будете.

В отношении Игоря услышала скупое — хорошо, что не московский мажор.

На этот приговор я никак не отреагировала — я совсем не понимала, что такое 50 рублей, поскольку деньги я тратила только на кафе с подружками, и то в дневное время. Вечерами учеба и только учеба, и последнее время — встречи с Игорем.

Мы были счастливы, жизнь нам улыбалась — отдельная квартира, двухкомнатная! Недалеко от института! Почти в центре! Все друзья нам завидовали, постоянно кто-то был в гостях. Игорь не сгрузил на меня быт, я по прежнему не ходила в магазин, и не знала сколько стоит мясо. Про хлеб то я знала — 22 копейки. Все складывалось прекрасно, все эти годы — тепло семейных отношений, доверия и заботы, которое я узнала только теперь, захватили меня полностью. Я даже научилась готовить — девчонки показали простые рецепты — мясо под сыром в духовке, макароны по-флотски. Игорю все нравилось, он целовал мои пальцы, и мы шли гулять по Москве.

После института Игорь пошел работать куда его направил отец, потом все время куда-то переводился, что-то изучал, ездил в командировки. В заграничные — иногда брал меня с собой. Вникать в суть его карьеры мне так же не позволяли.

Так, к тридцати годам Игорь стал заместителем генерального директора большого объединения «Союзалмаззолото». Не сразу, но мне пришлось уехать с ним в Сибирь, в город Иркутск. Правда, сибирская погода мне не очень досаждала, теперь средств было достаточно, и я месяцами жила или в Москве, или в Ялте.

И вот. Пару недель назад вся моя жизнь закончилась. Сперва мой Игорь был мрачен и задумчив, неожиданно отправил меня отвезти нашего 3-х месячного сына к его матери на станцию Еловая где-то часах в 5–6 от Красногорска. Причем наш отъезд, как я теперь понимаю, не афишировался.

Я вернулась домой через десять дней, но его не было. Совсем, нигде. Гендиректор по телефону ничего мне не сказал, не знаю— не хотел или не мог. Я поехала в их представительство — результат нулевой. Еле-еле удалось выяснить, что муж уехал в командировку. Но до места назначения не прибыл. При этом, при нем был очень ценный груз. Служба безопасности его ищет. Известно, что вместо Москвы он вылетел в Красногорск и все. Точка. Пустота.

Я позвонила отцу, выяснить ситуацию, но ни один из его телефонов не отвечал — ни домашний, ни служебный. Не отвечал уже вторую неделю. Я осталась одна — женщина, которую мои мужчины ограждали от всего — оказалась брошена одна. Я не знала даже — живы ли они.

С тех пор мои дни и ночи слились в один горячечный, не останавливающийся фильм ужасов. Первая мысль — забрать сына. Я лечу в Красногорск, но по дороге везде — в порту, в самолете, в буфете — натыкаюсь взглядом на высокого мрачного мужчину в сером пальто, в возрасте, седого, с серыми холодными глазами, он как будто специально попадается мне на каждом шагу, и твердо встречает мой взгляд, когда встречает мой взгляд. Сперва я думаю паранойя, но на второй день сомнения пропадают — я вижу его в гостинице, на вокзале, в поезде.

Все мои познания о слежке, ограничиваются парой советских и зарубежных детективов. Однако, я не стала брать билет в купе, боясь оказаться один на один с преследователем. В плацкарте разномастная толпа, и возможно, я смогу затеряться. Так и вышло, в вагоне мой «серый» преследователь не появился.

В вагоне я бездумно наблюдаю за молодой мамашкой лет около тридцати, с ребенком, по возрасту близким к моему Кирюхе. Явно не богатая, скромно одетая, немного полноватая, волосы темные, убраны в хвост, глаза светлые, почти голубые, лицо умное, и полностью поглощена ребенком. Но ее вид, теплый свет, который просто лучится из глаз, делает ее по настоящему красивой, и какой-то умиротворенной. Невольно зависть к этому тихому счастью, стабильности, довольству тем, что есть, без больших денег, без этих высоких должностей и условностей, что навязывались мне сперва отцом, а потом мужем, затопила мне душу.

Молодая женщина осторожна, не сразу идет на контакт. Понемногу удалось ее разговорить, обычная тетка из народа, но то, как она произносит имена своих мужчин — Гошик, Тошик- заставляет мое сердце сжиматься от тоски. Назову ли я своего Игоря по имени? Как там мой Кир?

Среди ночи, тревога достигла предела, сердце тянуло тоской, я вышла на перрон на какой-то маленькой станции. Достала сигареты, отвернулась от ветра, чтобы прикурить, и увидела группу мужчин, в кожаных куртках, идущих развязно, враскачку вдоль поезда, они разделились, и начали заходить в вагоны. Тревога уже не звенела, а просто выла сиреной в душе. Боясь привлечь внимание, я встала в очередь к киоску, торгующему сникерсами, дошираками и сигаретами. Затем сместилась вбок, и медленно шагнула в тень за павильон. Там на ящиках сидели три бомжа, распивающие что-то на картонном ящике. Мое появление осталось без внимания. Там я простояла минут 20, поезд ушел, подошла электричка, следующая дальше, чем мне было нужно. Народу в ней было мало, и сняв шарф, и повязав его на голову для маскировки, я зашла. В вагоне было холодно, около нуля, потолочное освещение не работало, что позволило мне скрыться в темном углу. За полчаса пути я замерзла, и вышла на перрон, съежившись от холода как бабка. Наверное, мне повезло в этом, потому что первый кого я увидела — мой серый преследователь. И он не узнал меня в скрюченной фигуре!

Боже ж мой, что натворил Игорь если его ищет не только служба безопасности, но и явно какие-то бандиты?

В частный сектор к свекрови я ехала на трех такси, называя вымышленные адреса. Ведь в каждом городе есть улицы Ленина, Советская, Мира.

Перед рассветом я постучалась в окно со двора, на освещенное крыльцо боялась выходить. Я же не разведчик, я не знаю, как быть, но страх диктовал свои условия.

Марья Федотовна была дома, удивилась увидев меня. Открыла окно и спросила громко,

— Ты чего здесь? Чего в дверь не идешь?

— Тсс, посмотрите, на улице нет чужих? Свет не включайте, откройте потихоньку, — я надеялась зайти незамеченной.

Возле дома никого не было. Я зашла и мы, не зажигая свет, ушли в другую комнату.

Я быстро, телеграфным текстом рассказала, что Игорь пропал. Свекровь та к же быстро и отрывисто рассказала, то что произошло после моего отъезда.

Оказалось, через день после того, как я оставила Кирюху, Игорь был у матери, всего пару дней, ничего не рассказывал, молчал и курил. Вещей почти не было. Уехал на машине с какими-то людьми, ничего не передавал.

Как сказать пожилой больной женщине, что ее сын пропал с какими-то ценностями? Что уже пять дней его ищут по всей стране? Что в Москву он не прилетел?

Боясь выходить из дома, я просидела в Еланской дней десять. Телефон поставила возле дивана, и все время звонила отцу и ждала звонка. Но тишина нарушалась только таканьем часов — старинных ходиков, да моим дыханием, изредка — Кирюхиным плачем. Этот звук «тик-так» который звучал ржаво, больше похоже на «чак-чак» отсчитывал последние мгновения моей жизни, как мне казалось. Если бы ответил отец — я бы могла улететь к нему. Я боялась прилететь и узнать, что его нет в живых. Наверное Игорь или кто-то более решительный не стал сидеть опустив руки — но я, не приспособленная к жизни избалованная девочка — в душе ждала, что кото-то придет и решит мои проблемы. И все станет как прежде.

В этот день свекровь, придя из магазина, разбирала покупки и ворчала, что обнаглели эти бандиты, чуть не во двор заехали на своем джипе. Занимаясь ребенком, я не сразу поняла, о чем она.

Когда понимание, по чью душу это команда, прокатилось мурашками по спине, я выглянула из-за тюлевой занавески в окно. Возле массивного черного джипа курил мой преследователь, «серый демон».

Страх мутил мозги, дура, досиделась, надо бежать, спасать сына, но ноги не слушались. Дверь в дом открылась с пинка, ввались двое незнакомых бритоголовых парней. Один резким движением схватил Марью Федотовну за шкирку и поднял над полом.

— Бабка, где то, что оставил твой сын? Отдай, или будет хуже, — последовали удары, крики, я опустилась на пол в углу, закусив руку, чтобы не заорать от страха. Но меня никто не искал, в комнату даже не заглянули.

В дом еще кто-то входил, что-то требовали, пинали мебель, гремела посуда. Казалось, это продолжалось вечность. После такой психической атаки в комнату вошел мой «серый демон». Братки втолкнули свекровь, она опустилась на пол рядом со мной.

Тихим размеренным голосом он сказал свекрови:

— Твой сын оставил где-то здесь очень ценную вещь, это металлический кейс небольшого размера с кодовым замком, найди и верни. Мы точно знаем, что до твоего дома вещь была у него. Его взяли сразу же как он вышел от тебя. Но при нем уже ничего не было. Эта вещь где-то здесь. Его ты уже не спасешь. Но здесь, в комнате — твой внук и невестка, если ты хочешь видеть их живыми, отдай то, что он оставил. Мы бы убили тебя без раздумий, но это не поможет найти то, что нам нужно. Залогом твоих поисков будет жизнь невестки и внука. Через неделю, если ты не найдешь кейс, мы убьем невестку, как тебя там — Натали? Через 10 дней — твоего внука.

Он встал, кивнул подручным,

— Объясните девочке, только осторожно и доходчиво, она московская нежная барышня. Через неделю, если результата не будет, мы ее заставим отрабатывать наше время, со всей бригадой, — Серый босс вышел из дома, не закрыв двери. Парни, гадко загоготав, вошли в комнату.

— Я ничего не знаю, не знаю, не подходите! — голос рвался на писк. Меня рванули за одежду, липкие руки были на талии и на попе, больно впиваясь пальцами.

— Ты коза, не пищи, не пугай своего козленка, пока тебя не тронем. Ты слышала, что сказано — ищи. У тебя и твоего сына еще неделя. Жизни, если тебе не ясно. На своего папашку не рассчитывай, время компартии и вонючих бонз прошло, теперь мы здесь власть и мы решаем, кто, сколько и как будет жить, поняла, шваль?

Меня отшвырнули как тряпку на пол, сплюнули чуть не в лицо и вышли, дверь на улицу осталась открытой. В доме холодало, Кирюха заходился плачем, в кухне тихо рыдала свекровь. Через полчаса я смогла встать, закрыть дверь, подняла свекровь. Ее лицо было разбито, руки в крови и синяках. Видимо, когда эти уроды пинали ее в лицо, она закрывалась руками.

— Мама, — впервые назвала я ее, — может скорую?

— Не надо дочка, не поможет. Машина не уезжала, они за забором, все бесполезно.

Она тихо и обреченно завыла,

— Нет моего сыночка, нет моей кровиночки. Будь прокляты ваши деньги, ваши должности, ваши алмазы и золото, был бы лучше трактористом, жил спокойно и счастливо.

Алмазы, алмазы — ведь это была его работа, качок говорил о каком-то кейсе с кодовым замком, неужели Игорь вез алмазы? Почему он? Почему зам генерального — как обычный курьер, без охраны вез алмазы? Я знала, что система охраны при доставке добытых камней и золота полностью исключает возможность нападения банды любого количества бойцов. По крайне мере, муж говорил так. Что ж могло случится, что он повез партию алмазов? Куда и кому? Это же явно, не в Госбанк.

Стало понятно, что ситуация не только страшная, но и фактически безвыходная. Даже за спичечный коробок алмазов нас утрамбуют на два метра под землю в виде мелкого фарша.

Игорь, что ж ты наделал? Ты погиб сам неизвестно ради чего, поставил под удар мать, жену и сына? Кирюха плакал без остановки, его голос уже охрип, а я все сидела, уткнувшись в стену.

Марья Федотовна умытая и в чистом платочке зашла,

— Дочка, успокой сына, не спеши умирать, мы что-нибудь придумаем.

Думали не долго, в двухквартирном доме было общее подполье. Свекровь ушла к соседям, они быстро согласились выпустить нас через свой выход. Через пару часов, я с ребенком, уезжала от дома на скорой — нас вынесли на носилках, укрыв простыней почти с головой. Наблюдателям сказали, что соседке стало плохо— через стену она слышала шум и испугалась. К счастью, уверенные, что зашуганные тетки сидят как мыши, братки не вышли из машины. Чтоб Кирюха не заплакал, свекровь дала ему несколько капель снотворного.

Меня довезли до вокзала, и соседский дед Иван посадил на поезд до Красногорска. Я думала, куда мне идти утром с сыном. До Москвы долететь мне не дадут. В Красногорске мне идти некуда — ни друзей, ни близких знакомых. В любом случае — к друзьям нельзя идти — найдут быстро. Нужен кто-то никак со мной не связанный.

И тут я услышала «Наташа, иди сюда, здесь вторая полка свободна». Это было мое спасение, спасение моего сына.

Новая жизнь. Катерина

Жизнь с двумя детьми не сильно отличалась от жизни с одним. Разве что грязных пеленок и ползунков стало больше. Молока в груди хватало на двоих, изредка добавляла смесь. Подкидыш был спокойным ребенком.

В тот же день Милый проверил, что по ориентировкам дети в районе Еловской не пропадали. Пока было решено оставить подкидыша, на месяц. Я старалась, чтобы дети не беспокоили мужа — Тошка засыпал рано, и он привык проводить вечера спокойно, без детского плача. Подкидыш же был нормальным ребенком — он засыпал после десяти вечера, и мне приходилось заниматься с ним. Это раздражало Гошку — но он пока молчал.

Единственным человеком, которому кроме мужа я рассказала все как есть, стала моя сестра Лиза. Мы устроили посиделки вечером, когда Гошан был в бане. Лиза привезла домашнее вино из черемухи, новый рецепт — мне досталось чуть-чуть как кормящей маме, она же могла себе позволить немного больше. Я расслабилась впервые — до этого у меня внутри был каменный узел. Лизка была как всегда категоричной:

— Катька, ты, конечно, дура, тут твой Гошка прав. Но если так посмотреть — что ты могла сделать? Отдать ребенка проводнику — его тут же забрали бы бандиты. Как ты после этого бы жила? Ну и хрен с тем Гошиком, пусть нос воротит. Дал Бог ребенка, даст и на ребенка — слышала такую поговорку? Мы тебе будем помогать. Кстати, ты заберешь вещи моего Женьки? Там уже пару мешков — вам лет до полутора хватит — носить не переносить.

Дальше она начала рассказывать о своей работе — она работала в магазине, продавала то сумки, то белье. Коллектив был большой — старый универмаг поделили на клетушки, где в каждой была своя хозяйка — у их всегда было много смешных историй. Мы насмеялись, напились чаю. Лизка пошла поцеловать детей и собралась домой. Она уже была в дверях, когда вернулся поддатый Георгий. В дверях они сперва обнимались и здоровались, потом поцапались. Гоша пошел спать, Лизка подарила мне новую помаду, расцеловалась и наконец-то уехала.

Первый взрыв случился вскоре — у мужа появилось романтическое настроение, и только мы приступили к «предварительным ласкам», как раздался рев малыша. Я побежала к нему — пока дала пустышку, укачала — настроение у мужа было испорчено, он демонстративно пошел смотреть кино на кабельном канале. Я попыталась его успокоить — получила только злое шипение.

Через месяц Наталья не появилась. Гошик начал планомерно пилить меня, о том, что мальчика нужно сдать в дом ребенка. Мне было жаль малыша — его мать могла еще появится — это, во-первых, а во-вторых я уже привязалась к нему. Мне всегда казалось кошмаром нахождение детей без мамы в таких местах— вот лежат они, плачут, хотят кушать или им плохо — но никто не подойдет, а мама где-то там живет и ничего не слышит. И своими руками отдать ребенка, где одна нянечка на двадцать человек, я бы не смогла.

Однажды, я сидела на диване перед телевизором, Тошку кормила грудью, подкидыша покачивала ногой в коляске. Закончились местные новости, пошли объявления — и тут я увидела фото Натальи! Она была на фото с каким-то мужчиной. Розыск. Наталья и Игорь Строгановы были объявлены в розыск с формулировкой «ушли из дома и не вернулись». Теперь мне было известна фамилия ребенка.

Гошик обратился к операм, чтобы уточнить обстоятельства, при которых пропали Наталья и Игорь. Его интерес, видимо сочли криминальным. Через пару дней его вызвали в управление собственной безопасности, причем не к рядовым операм, а сразу к начальнику — генералу Коновалову. Ему пришлось рассказать все как есть.

Так нам стало известно, что отец ребенка пропал более месяца назад, возможно убит, однако при нем была крупная партия алмазов, есть версии, что он просто сбежал с ними. Мать Наталью последний раз видели на скорой в тот день, когда она отдала мне ребенка. Больше нигде она не появлялась. Дом в Еловской, где жила мать Строганова был ограблен, старушка убита. Отец Натальи выехал в Швейцарию и больше на контакт ни с кем не выходил. Все.

Кроме того, Георгию было рекомендовано, ни в коем случае никому не сообщать, что ребенка подкинули. Поскольку алмазы не найдены, бандиты все еще ищут ребенка, так как ребенком можно шантажировать, а также алмазы могли быть спрятаны в детских одежках. Раз пока не нашли, шанс есть, что не найдут и дальше.

Второй раз мужа вызвали к генералу примерно через месяц — в этот раза генерал выдал Гошке копию свидетельства о рождении подкидыша — Строганов Кирилл Игоревич, родился 1 августа 91 — го. Мой Антон — 25 августа.

— Георгий, я тебе сделал еще один документ, решай сам. Вот тебе свидетельство, теперь Кирилл твой сын, и родился 25 августа. Если хочешь жить, и сохранить семью, придется молчать дальше. Дубликат спрячь, на работе ни с кем не делись, лучше, чтобы не знали даже родные. Кроме меня никто не в курсе этого дела. Идет глобальный передел собственности, новые хозяева жизни начали раздел крупных предприятий. Многих уже нет, и многих еще не будет. Тебе вот «повезло» так, скажи своей жене спасибо, будешь растить чужого ребенка.

Гошик явился в третьем часу ночи, пьяный до невозможности. Долго, путаясь в пьяном бреду, излагал мне свои претензии, о том, что я плохая мать своему сыну. И так наш небольшой доход придется делить не на троих, а на четверых. Это было начало конца отношений. Я не верила — ведь у нас есть наш сынок. Но будущее показало — трещина произошла здесь и сейчас.

Так мой второй сын обрел имя. Только сейчас я поняла, что называла его малыш, солнышко, обходясь без имени. Но когда ты кормишь ребенка грудью, связь возникает где-то на подкожном уровне. Со временем я все больше боялась появления Натальи, и необходимости отдать Кира.

Наталья не появилась ни через год, ни через два.

Весной я впервые стала выходить на прогулки с обоими детьми. Понемногу все знакомые и друзья привыкли к мысли, что у нас двойняшки. Некоторые узнали, когда детей уже было двое, остальным я сказала, что второй мальчик был слишком болен, лежал в больнице, и мы никому о нем не говорили, так как врачи не были уверены, что Кирюха выживет. Эта версия была придумана для родителей, и моих, и мужа.

Родители мужа жили недалеко, бывали у нас часто. Свекровь Аликанида Семеновна давно не работала, и была чересчур общительна. Дни она проводила на телефоне, общаясь с родственниками, друзьями и соседями по даче. Основной темой разговоров было: первые сериалы, жизнь Георгия, какой замечательный у нее сын, как много работает, и как не повезло ему с женой. Да, она хорошая, дома чисто, приготовлено, и шьет, и вяжет. Но ведь ее сын был достоин самого лучшего, и мог бы найти побогаче, с квартирой и прочими благами. Тема не менялась со свадьбы, сейчас разговоры немного разбавлялись новостями о детях.

С детьми свекровь общалась на уровне — сделать козу, свекор — деда Ваня — в детях души не чаял. Он не спускал их с рук, когда приходил в гости. Буквально второе слово после мама стало — Деваня — так Тошка искажал слова, свекровь смеялась — диваня ты. Бабушку дети звали Бабаля — сокращенно от баба Аля.

Гошка у меня мужик запасливый, как бурундук. В период высоких цен и дефицита продуктов, он ездил в дальние деревни, скупал по дешевке овощи, мясо, мог припереть сразу ящик сливочного масла, полтуши теленка, или купить со склада огромную упаковку детского питания.

Проблемы питания у нас не стояли благодаря Гошику, детям было что предложить — труднее их убедить это съесть. Антон плохо ел фрукты и не пил соки, Кирилл не ел импортное детское питание.

Когда детям было по шесть месяцев, Кир научился вставать на ножки, Антошка задержался. Врач в панике отправила нас на стимулирующий массаж. Ездить было не очень далеко, но попробуйте влезть в автобус с двумя детьми, зимой, когда они одеты в объемные комбинезоны. Первый же опыт был катастрофическим: в поликлинику я приехала буквально вся в мыле, обратно пришлось ловить такси.

Вечером я описала эту проблему мужу. Он молчал, затем скривился,

— Это же твой выбор, ты говорила справишься сама, и на меня не будешь складывать проблемы.

— Но ведь это и твой сын! Массаж нужен Антону, а не Кириллу!

— Если бы он был один, ты могла ездить на автобусе! — упорствовал он, лишь бы испортить мне настроение.

Тем не менее, теперь он отправлял служебную машину, когда это было возможно.

В другие дни я обращалась ко всем, кому можно: пару раз приезжала Лиза, несколько раз я оставляла Кира у соседки, у нее была девочка близкого возраста.

Почему я не обращалась к свекрови? Аликанида вела себя как дама, которая никогда в жизни не прикоснется к, о ужас, обделанным пеленкам, и рассчитывать на нее было бесполезно. Вся помощь закончилась одним единственным разом, после чего мне было сказано:

— Ну милка моя, мы своих сами вырастили, давай сама!

В следующий раз мне просто не окрыли двери. Хотя наш дом подвергался инспекции раза три в неделю — проверялось все: чистота посуды и пола, порядок в шкафах, чем кормят ее сыночку. Ни одна из этих проверок не обходилась без страданий, как неудачно женился ее сын. И какие прекрасные варианты у него были раньше — у той мама главбух на базе, у другой папа директор мясокомбината. В советское время это были хлебные места, и обеспеченные люди.

Дети росли, к 11 месяцам они дружно пошли, вскоре Бабаля и Деваня сменились на дедВаня — и как не странно — на бабулю, всякие бибики и бакаки сменились сперва словами, и вскоре целыми фразами. Развивались пацаны ровно, внешне почти не отличались, что я специально подчеркивала стрижками и одеждой. Жизнь в деревне научила меня и стричь людей — примерно как стрижка «ветерок», когда все волосы на голове стригутся одинаковой длины. Так я стригла в деревне и отца, и соседа, и девчат и мальчишек. До самой школы мои сынки ходили с «ветерком» на голове.

Осень была теплой, мы гуляли в соседнем дворе — у нашего дома двора не было — где было много детей, качели, песочница, дорожки для велосипедов. Я садилась на скамью под деревом, дети бегали, как могли, за голубями. Часто падали, но уже сами вставали. Было так хорошо, желтые листья, солнце, детские голоса — наверное те самые минуты счастья. Возвращались мы чумазые от песка, уставшие, но довольные. Мылись, кушали и до сна дети играли на ковре, а я вязала и приглядывала за ними.

Однажды вечером я наблюдала картину, от которой сердце сжалось. Муж редко проводил время с детьми, но в это вечер он играл с Тошкой, сидя на полу. Кир, которому тоже хотелось внимания, подобрался к нему, и протянув мужу обглоданную печеньку, сказал:

— Папа! — протянул ручки, вложив обмусоленную печеньку в руку мужу и требуя, чтобы его тоже взяли на руки. Гошка, подскочив на ноги, брезгливо побежал мыть руки, испачканные обмусоленной печенькой.

Я попыталась отвлечь детей мультиками, но эпизод не забылся. Я знала, что Гоша не собирался быть отцом приемышу, но наивно думала, что время сотрет неприятие, ведь невозможно жить рядом с ребенком и не полюбить его. К сожалению, это видимо касается только женщин.

Другие проблемы тоже, конечно, были, но мне они не казались слишком большими. Время было тяжелое для всех, продукты дорожали, детские вещи тоже. Мне, как всем моим подругам, приходилось для детей многое вязать, шить. От бабушки Гошки вместе с квартирой нам досталась уникальная швейная машина — Зингер начала двадцатого века. Простая в использовании, она могла шить хоть кожу, хоть капрон. Вот на ней то я работала — иногда до часу ночи- шила постельное, ночные рубашки, халаты.

И как-то незаметно все получалось, везде успевала. От момента, когда приходила идея сшить ребяткам куртки, до первого выхода в обновке, редко проходило больше недели. Помогали сестры — детскими вещами, подарками. Родители из деревни присылали овощи, мясо, сметану.

На фоне хронической занятости не сразу заметила, что мой Милый начал отдалятся. Задержки и выпивки сперва стали еженедельными, потом чуть не ежедневными. Когда я попыталась поговорить, услышала неожиданное.

— Я никогда не смогу полюбить чужого ребенка. Я поддержу тебя до 3-х лет, когда ты выйдешь на работу, и мы разведемся. Квартиру оставлю тебе, но подпишем соглашение — ты никогда не претендуешь на алименты.

С тех пор мы жили как соседи, в разных комнатах. Он приносил продукты, я готовила на всех, он ужинал и уходил в свою комнату. Дети его не интересовали. Что странно, ярая нелюбовь к чужому ребенку — полностью убила любовь к собственному. Дети привыкли, что заходить в его комнату нельзя.

Нужна была подработка, средств на еду хватало, и дети были одеты, но мне-то одежда все ж была нужна. Что-то износилось, что-то стало мало, так как при кормлении вес у меня, увы, неуклонно поплыл.

С работой было сложно. Проектный институт погибал, люди разбегались, многие уходили в бизнес, тетки подались в челноки и ездили в Турцию за товаром, у некоторых получалось.

Торговой жилки я в себе никогда не ощущала. Обошла всю округу, рассматривала все варианты, включая нянечек в детских садах, лишь бы получить место детям, но безуспешно. Из возможных было только мытье подъездов по ночам, когда детки спят.

Я уже была морально готова к такой работе, но тут мне повезло встретить хорошую приятельницу Владиславу. Она работала проектировщиком в маленькой частной конторе, и они выполняли небольшие проекты. Эта работа стала для меня спасением на многие годы — чертить и считать я могла вечерами и ночами, день полностью посвятив дому и детям. Мы делали проекты свалок, хранилищ отходов, и многое другое, как официально, так и неофициально, в виде «калыма». Иногда калым был больше моей мизерной годовой зарплаты. Но на сон мне оставалось около 5 часов, чего мне всегда было мало.

Понемногу я обустраивала наш дом — поменяла обои, своими руками — это люди в отпуск едут отдыхать, а я делаю ремонты, — даже купила недорогой кухонный гарнитур.

Чем больше я зарабатывала, тем меньше было участие Милого в делах семьи. От вечной нагрузки я давно забыла об отношениях, мне было некогда было сходить на маникюр, на стрижку. На голове я носила косичку «ручеек», маникюр и педикюр делала сама. В зеркале я видела замученную тетку, и ждала момента, когда дети пойдут в сад.

Милый приходил с запахом алкоголя и хороших духов, в пьяном угаре начал совершать глупости — то на пари нырнул в бассейн в одежде, и приехал домой в мокрых брюках — и это в марте! Хорошо была оттепель. В другой раз Гошик, придя домой в невменяемом состоянии, потерял ключи от машины. И я ночью с фонариком искала ключи на стоянке возле дома. Нашла, к счастью.

Я уже догадывалась, что у мужа есть женщина. Потом случайно узнала — и далеко не одна. Находясь в раздрае, он вспомнил молодость — женщины, выпивка, друзья. Мои разговоры натыкались на вопросительный взгляд — это твой выбор. Но мне казалось, чужой ребенок тут не при чем — это просто повод вести свободную жизнь.

Его терпение лопнуло раньше намеченного срока — через свои связи он выбил места в детском саду, и растаял как парус в тумане. Квартиру пока оставил нам, но документы не оформлялись.

Так, Антоха в свои два с половиной остался без отца, а я встретила свое тридцатилетие одинокой многодетной мамашей. Сказать, что мне было больно и горько, это мало. Я не впала в депрессию только потому, что рядом были мои крошки. Вечернее купание, потом чтение сказок и стихов Чуковского было удовольствием не только для пацанов, но и для меня. Вечерние стихи и сказки превращались у нас в театральные и цирковые представления, особенно после мультфильма про муху-цокотуху. Дети заучили стихи очень быстро, и больше декламировали, чем слушали.

Я была разведенкой, но не была одинокой. С детским садом нам повезло, воспитатели были профи, питание сносным, дети болели редко. Жизнь прочно вошла в колею. Мы были счастливы с мальчишками, и время летело как скорый поезд.

Меня поддерживали мои подруги — у нас образовался клуб матерей-одиночек. Так вышло, что одна родила без мужа чуть раньше меня, вторая развелась как я же. Им было чуть легче вырваться в гости — обе жили вместе с мамами. Поэтому собирались мы обычно у меня, иногда приходила Лизка со своим сыном — дети закрывались в комнате и играли в солдатиков и Лего, мы отрывались на кухне.

Ленка Полицмейстер бывала редко — ее мама как цербер, не давала ей выйти из дома, да и у нее всегда было по три работы — она так же работала проектировщиком, вечером мыла полы в своей же конторе, по ночам делала набор текстов на компе, Господи — за шесть рублей лист!

Санина, у нас была самая крутая, она как-то умудрилась купить задешево гостинку, и продать очень задорого — с тех пор она помимо работы занималась недвижимостью. Покупала убитые квартиры, сама их ремонтировала, потом продавала. Квартиры все дорожали, и теперь она строила себе дом за городом. Мы ждали новоселья. Пока у нее была готова баня, в черновом виде, она звала нас — ну куда с детьми в недостроенный дом?

Дети были разных возрастов — мы постоянно менялись вещами и игрушками. Точнее, нам как самым маленьким, перепадало чаще других.

Из всех нас одна Санина постоянно крутила романы — вечно у нее в любовниках были то какие-то полковники, то врачи. Ну и выглядела она, соответственно лучше нас — всегда при параде, стройная до худобы, рот до ушей, да и энергии в ней было на троих. Посмотрев на нее при параде, никто бы не поверил, что она сама кладет плитку и штукатурит. Но — время было такое, все так жили.

В этот раз у меня на столе были цыплята — Гошик привез нам с птицефабрики, видимо вынужденный забой — целый пакет мелких, грамм по 400 розовых тушек. В пакете они выглядели как большие креветки. Я приспособилась жарить их как цыплят-табака, получалось красиво, правда костей было больше, чем мяса.

Я с гордостью выставила блюдо с цыплятами, Санина привезла бутылку текилы — мы ее никогда не пробовали, Лизка принесла всяких нарезок в упаковке. Получился пир горой.

Санина, как всегда, начала первой,

— Ну девки, за нас! Пусть плачут, те кому мы не достались! Пусть сдохнут те, кто нас не захотел! — она показала нам, как лизнуть соль, и выпить текилу.

Напиток оказался крепким, быстро все раскраснелись, и разговоры пошли на пикантные темы. Санина нас все поучала, ей казалось, что без мужика жизнь не в жизнь:

— Ну вот что вы сидите, зажимаетесь? Когда ваши дети вырастут, вы на хрен никому не будете нужны! У тебя Катька, был нормальный мужик, не могла удержать. Девки-и, время идет, мы стареем! Надо успеть пожить для себя!

— Ага, поживешь для себя, у меня вон очередной сожитель сбежал, сука все из дома вывез, — присоединилась Лизка, — даже собаку спер.

— Мне вот только мужика и не хватало, три работы, да меня мать из дома выпрет, квартира то ее, — грустно добавила Полицмейстер.

Я посмеивалась, глядя на них, у меня прививка от семейной жизни надолго:

— Да мой-то Гошик вне конкуренции. Помнишь мой первый калым? Как он поехал в Москву — и опа — на все мои деньги купил себе кожаное пальто. Не мне, заметь! По приезду я взяла в стирку его рубашку, в нагрудном кармане презик. Я его спрашиваю — это что? Он мне говорит — да это Петька, брат в Москве придарил мне три штуки, с шипами. Я такая — а где тогда еще два? Он смотрит как идиот, и молчит. Одно радует, что заразы боялся — изменял, но с защитой, — подруги ржали над тем, как бывший сам себя спалил, но мне, увы, было не очень смешно.

Разошлись уже за полночь, Лизка осталась у меня, обе Ленки вызвали такси. Обнимались и целовались, клялись собраться снова. Ночью я не спала — все думала — я неправильная женщина, не смогла удержать мужа, вспоминала хорошее, что было у нас поначалу. К рассвету задремала, но настало утро — и думать стало некогда — правильные с неправильными включились в круговорот — дети, работа, дом, готовка.

Первая странность случилась, когда детям было по пять лет. Мне пришло приглашение в дошкольную английскую школу при лучшем лицее города, который специализировался на языках, и особенно — на английском. Как оказалось, обучение детей было оплачено на два года. Кем — неизвестно. Радости я не испытала. Несколько ночей не могла заснуть, страх, что сперва найдутся родственники Кира, а потом и бандиты, вгонял в панику, и я задумала бежать.

Запланировала поменять квартиру, подала на обмен мест в детском саду, сменила фамилию мужа, которую раньше мне было лениво менять, взяла фамилию своей матери. Менять работу я не рискнула, слишком удачно там все складывалось.

В английскую школу мы не пошли. Через пару месяцев после приглашения, ко мне на работу пришел незнакомый импозантный мужчина в возрасте. Мои коллеги, дамы среднего возраста закатывали глаза в восхищении. Я вышла с ним в коридор.

— Где мы можем поговорить без свидетелей? При этом нежелательно, чтобы нас видели в общественных местах.

— У меня начальник в командировке, я сейчас возьму ключ, и мы сможем спокойно поговорить.

Я сбегала на вахту, взяла ключ, и запыхавшись, вернулась.

— Проходите, здесь нам никто не помешает, хотя я искренне не понимаю, что Вам от меня нужно.

Мужчина забрал у мня ключ, закрыл дверь, и выложил на стол небольшое устройство.

— Это — диктофон. Наш разговор будет записан. Мне нужно будет предъявить запись заказчику. Я адвокат, вот моя карточка. Мой заказчик — родной дед вашего Кирилла. Он живет в Европе, имя и место его жительства вам ни к чему. Он следит за жизнью внука, и хочет, чтобы он получил лучшее образование. По прошествии времени, он планирует забрать его к себе. Поэтому вам нечего боятся, отследить, кто оплатил школу невозможно, все платежи проходят от имени вашего бывшего мужа. Он в курсе и получает свою долю. Более того. Мой заказчик желает установить вам ежемесячную выплату, под видом алиментов. Не надо пугаться и убегать. Теперь дайте согласие и расскажите о Кирилле.

Разговор занял больше часа, я рассказывала под запись, адвокат задавал вопросы. Обо всем, первых шагах, первых словах, детских болезнях.

Так наша жизнь начала меняться. Алименты были больше моей зарплаты. Все окружающие взахлеб хвалили Гошку. Дети ходили в воскресную английскую школу, я перестала работать ночами.

И летом мы впервые поехали на море.

Наталья. Семь кругов ада

Оставив сына в поезде, я быстро пошла на выход. В том, что меня будут искать, я не сомневалась. В тамбуре вагона никого не было. Дверь была открыта, неподалеку, в накинутых на спортивные костюмы куртках, курили пассажиры. Побоявшись выйти на перрон, я открыла дверь на противоположную сторону, здесь перрона не было. Небольшая полоса земли и рельсы следующего пути. За ними, на сваях, перрон первого пути. Перебежав через рельсы, я нырнула под перрон, было тесно, темно и наверняка грязно. Но жизнь дороже. Перрон был достаточно высоким, я могла передвигаться, согнувшись почти вдвое.

Дальше… Перебегая от одного темного угла до другого, я покинула территорию вокзала. Как могла отряхнула дубленку, взяла такси и поехала назад, к свекрови. Я надеялась, что мы сможем сбежать вместе. Побоявшись зайти с улицы, остановила машину за углом и пошла через огороды.

Дверь была открыта, и ветер открывал и закрывал ее со скрипом. В доме было темно. Машины с бандитами не было. Я зашла, щелкнула выключателем — и остолбенела. Все было перевернуто, разбито, на полу обломки мебели, посуды, какие-то крупы, сахар. В комнате разбросанная порванная постель, разрезанные подушки. За общим разгромом я не сразу увидела Марию Федотовну. Она лежала свернувшись, как будто ее пинали в живот, а она пыталась защитится. Я упала на колени, подползла к ней — дотронулась до руки, лица. Все было кончено. Она была уже холодной. Слезы текли по лицу, грудь сжимало, воздуха не хватало.

Шаги сзади я услышала поздно, меня подняли за шиворот.

— Вернулась сучка, куда щенка дела? Где алмазы? — удар в лицо отбросил меня к стене.

— Стоять! — послышалось от входа, — ты Косой, распустил руки, двое уже никому ничего не скажут, нам нужны алмазы, а не трупы. Судя по голосу, это прибыл «серый демон».

Он присел рядом со мной.

— Девочка, ты сделала ошибку…Мы все равно получим свое, но теперь ты будешь заложником пока мы не получим алмазы. Скажу сразу — цель операции все равно достигнута, нам нужно было сорвать сделку по приватизации объединения Союзалмаззолото. Соглашение расторгнуто, сделка сорвана. Взятка не дошла до нужных людей, а бесплатно никто шагу не сделает. Более того, заинтересованы многие сильные люди, чтобы раздробить и приватизировать объединение по частям. Твой папаша сбежал за границу. Эти алмазы — наша премия за проделанную работу, и мы не отступим. При этом, деньги там такие, что мы не будем спешить, мы будем держать тебя хоть годы. Но рано или поздно, мы найдем твоего сына, под угрозой его жизни, ты заговоришь.

Обдумай, стоит ли упрямится. Если ты все равно отдашь алмазы нам, рано или поздно, так зачем тебе мучится в заложниках? Отдай и я лично посажу тебя на самолет в Женеву, к отцу.

Говорить, что я ничего не знаю было бесполезно. Так я стала пленницей подвала ужасов.

Меня везли с завязанными глазами, кололи в плечо через одежду, после чего я отрубалась на долгие часы, в минуты пробуждения я нем могла сфокусировать зрение, хотелось пить, все время болела голова.

Очнулась в комнате без окон, кровать, стол, кружка. За низкой перегородкой унитаз, раковина. И потянулись дни моего заключения. Считать дни я перестала быстро — без окна, без смены дня и ночи, не выключающийся электрический свет, дезориентировали. После уколов, допросов и побоев, счет времени потерял смысл. Меня преследовал бред — во сне я видела свекровь, сына и давно уже путала реальность и сон. Я столько раз повторяла мучителям, что бросила сына где-то под забором, что видела это картину перед глазами, и сама поверила этому. Я не мечтала о смерти — мне было все равно.

Мне угрожали «сывороткой правды», опять кололи, не знаю, что за препараты, не помню что я им рассказывала. Похоже мой бред, повторенный неоднократно, убедил их что я сошла с ума.

Мою камеру перестали запирать, и потом даже отвели в соседнее помещение. Там на такой же койке лежал изможденный мужчина с седой головой.

— Ну смотри, шваль. Это твой муж, он уже полгода овощ. Узнаешь? Хочешь стать такой же?

— Я не знаю этого человека. Это не мой муж. Мой муж Игорь Строганов. Он молодой, ему 35 лет, а этот человек…

Потом меня поместили рядом с этим лежачим полутрупом, велели разговаривать с ним, звать по имени. Мне было все равно, и я монотонно читала по бумажке:

— Игорь, я твоя жена Натали, у на есть сын Кирюша, ради сына скажи, где алмазы? Скажи, где алмазы и мы поедем домой. Наш сын ждет нас.

Я повторяла это сотни раз. Полутруп смотрел на лампочку, или закрывал глаза, ничего не отвечая, никак не реагируя.

Препаратов мне кололи все меньше, туман иногда прояснялся. Теперь я знала, что реакцию полутрупа фиксирует камера, охранники регулярно проверяли запись. Однако я видела, что охране это все надоело, они стали выпивать на смене, иногда мы слышали веселый гомон и женский визг.

Потом мне стало казаться что полутруп и есть мой муж Игорь. И когда на меня окончательно махнули рукой, фармакологический туман схлынул. Я поняла, где я, увидела свои бледные старые руки. Зеркала не было, наверное, к счастью. Ощупала голову — там был колтун. Присмотрелась к лежащему человеку, и наконец-то узнала Игоря.

Ночью свет не выключался. Реакции Игоря я боялась. Но тем не менее, не могла удержаться от слез, прилегла рядом и тихонько целуя его, говорила, что мы хотя бы умрем вместе. Я шептала ему что наш сын жив. И потом увидела, как от его глаза вниз по виску бежит слеза.

Кошмар закончился неожиданно. Охранники не поделили проституток с ментами, завязалась драка, начался пожар. Я слышала шум, потом запах гари, думала нам конец. Кто-то вызвал пожарных, вот пожарные и нашли нас, и вызвали скорую и ментов. Нас увезли в заштатную районную больницу — похоже мы были где-то в сельской местности. Нас начали лечить, Игоря положили в другую палату — я билась в истерике, чтобы на не разлучали.

Старая санитарка прикрикнула на меня,

— Не ори, давай! Сейчас псхушку вызовут, и ты пойдешь в лечебницу, а его еще куда отправят. Лучше по-хорошему проси врача — разрешит днем сидеть с мужем.

Я послушалась — и мне разрешили. Теперь я спала в своей палате, день находилась рядом с мужем, кормила его с ложечки. Еда была ужасна — серые каши и серые же супы.

Мне кололи, видимо, успокоительное, Игорю — капали много чего, он немного порозовел. Мне остригли волосы почти налысо, я боялась зеркал, и видела себя только в отражении стекол окон и дверей. К нам приходил помятый участковый с местного отделения милиции, расспрашивал, что-то писал, потом приходил снова.

Через месяц меня нашел представитель отца. Еще через неделю нас вывезли через Казахстан в Европу.

Увидев меня, отец встал на колени передо мной. Обнял меня за ноги, прислонился головой к коленям и плечи его затряслись.

— Прости доченька. Прости. Я не мог сразу вас выкупить. Нужно было время, выйти на нужных людей и предложить им соответствующий выкуп… прости.

— Ничего, — ровно сказала я, — я жива. Теперь помоги Игорю. Найди моего сына, верни его мне.

— Я все сделаю, лучшие клиники мира, его поставят на ноги. И Кирилла я найду, обязательно. Ты только расскажи мне все, куда ты его дела?

— Помни. Ты обещал. — рассказ о наших мытарствах занял несколько часов. Я впервые разрешила себе вспомнить имя женщины, которой отдала сына. Господи, ему уже два года, а я не могу прижать его к себе, увидеть даже издалека.

Для нас с Игорем начался второй круг ада. Клиники, обследования, и по капле умирающая с каждым днем надежда. Полгода мы с Игорем провели в клиниках. Масса операций у него, восстановление физической формы у меня. Более-менее удалось восстановить нормальный вес, нарастить мышцы, отросли волосы. Психологически же я оставалась в состоянии пассивного безразличия. В отношении Игоря положительных результатов не было совсем.

Обследование выявило повреждение головного мозга, шейного отдела позвоночника. Если бы помощь была оказана сразу, возможно, результаты какие-то и были бы. Энцефалограмма показывала активность мозга, иногда просто бешеную, но на контакт он не выходил. Не было достоверно установлено, слышит ли он звуки, зрачок на свет реагировал и только.

Клиника рекомендовала перевести меня в обычные условия, в надежде что какие-то впечатления, раздражители выведут меня из отрешенного состояния.

Отец забрал нас обоих, и поселил в небольшом особняке на тихой окраине небольшого городка. Название его меня не интересовало. В доме была сиделка для Игоря, кухарка и приходящая горничная. Мне было все безразлично, я не запоминала их лиц. Если меня приглашали на завтрак или обед, я съедала, то что передо мной ставили. Сиделка отправляла меня на прогулку, я бездумно ходила по дорожкам парка. Забирал меня из парка обычно отец.

Ингода он просил почитать Игорю книгу, я читала; иногда просто поговорить — я говорила. Но больше я не видела ни слез, ни иных реакций. Так прошло почти три года. Отец иногда пропадал по нескольку дней, надолго ли, или на день-два, так же ускользало от сознания.

В этот раз отец приехал не один. С ним было двое мужчин, разговаривали они на немецком, которого я почти не знала. Интереса они не вызвали.

Но буквально на следующий день для меня началась следующая фаза лечения. Применяли гипноз, кололи какие-то лекарства, со мной постоянного вели беседы, заставляли вспоминать прошлое — хорошее, плохое.

Возобновились кошмары, я опять видела сына и мертвую свекровь, кричала по ночам, но эти живодеры-психиатры были довольны результатами. Они все время твердили отцу, что нужно снять блок, советовали шоковую терапию. Все это изматывало, но давало результаты — я приходила в себя.

Вскоре я обратила внимание, что сиделка Игоря больше похожа на тюремщика, в комнате постоянно работают камеры. Возможно, и развилась у меня мания преследования, и все объясняется заботой, но я все же обратилась к отцу.

Он даже был рад этому вопросу, полагая, что я возвращаюсь к жизни.

— Наталья, ты должна знать, на каких условиях мне помогли вас вызволить. Ты не знаешь, но партия алмазов, которую вез мне Игорь, оценивалась тогда на сумму в двадцать миллионов долларов. Такие деньги пропасть не могут. За ваше освобождение я должен отдать половину. И тот господин уже теряет терпение. Наташа, наши жизни по-прежнему в опасности. И если ты думаешь, что хорошо спрятала сына — ты заблуждаешься. Если хорошо возьмутся, его найдут. Наташа, ты помнишь, что у тебя есть сын? — отец говорил с горечью.

— Помню, теперь я каждый день вижу его в кошмарах, благодаря тебе. Но что я могу сделать? Я не знаю, куда Игорь спрятал посылку. Твои спецы помочь не в состоянии? На него гипноз не действует? Или они только меня мучают?

К этому разговору мы возвращались неоднократно. Менялись спецы, иногда доступ к Игорю был для меня закрыт.

Затем отца вызвали, он весь вечер перед отъездом курил и думал, но новостей для его кредитора не было. Приехал он через пару дней, постаревшим, и ссутулившимся.

— Наталья, завтра ты едешь в Россию. Не кричи, ты поедешь не одна. Сейчас за тобой никто охотиться не будет. Нам пришлось вступить в переговоры с твоими похитителями. Наш кредитор порешал с местными деловыми — тебя не тронут. Да и там многих уже нет в живых.

Решено, что ты лучше знала Игоря и можешь понять ход его мыслей. Вы проедете весь его маршрут, если нужно — неоднократно. Наташ, нужно найти эти проклятые алмазы. Я подсчитал все, что смогу собрать, у меня нет десяти миллионов долларов. Нам не хватит средств откупиться от кредитора, да и ему не нужны деньги, он хочет камни. Выход один — искать.

При том, даже если я откуплюсь от партнера, заинтересованные лица в России без его защиты — все равно будут пытаться найти алмазы. Их действия непредсказуемы, в России сейчас дикий капитализм, процветает рэкет и бандитизм. Во многих схемах рейдерских захватов и приватизаций участвуют силовые структуры. А этим, ты сама понимаешь найти тебя и твоего сына труда не составит.

Так я стала детективом-любителем на коротком поводке у бандитов.

Катерина. Родственники

Мы прилетели в Анапу около пяти вечера, заселились в номер уже около девяти. Дети трещали о море, требовали идти туда немедленно, но я не рискнула идти к морю так поздно. Из-за разницы во времени, у нас уже была ночь, я боялась, что дети устанут и захотят спать.

Попыталась уложить мальчишек спать, и сто раз пожалела. Сна не было, они бесились, лезли к окну, и поднялись утром по сибирскому времени. Т.е в пять утра по-местному. До завтрака было еще три часа, и мне пришлось идти с ними на море.

Территория была просто огромной, с роскошным парком, открытым бассейном, несколькими прокатами детских велосипедов и машин, и пляжем — обустроенным деревянными лежаками с зонтами, домиком спасателей, кафе, медпунктом, террасами для лечебного сна. Влажный морской воздух, запах цветов и можжевельника, утренняя свежесть сделали прогулку фантастической. Детей удивляло все — они еще не видели пальм, и это их увлекало — ого! Мама, смотри! — слышалось без конца.

В этот ранний час парк был пустынным, пропускной пункт на пляж был закрыт. Нам пришлось пройти немного дальше, до дикого пляжа. Там тоже было мало людей — редкие головы пловцов в воде, две-три кучки одежды.

Реакция детей на море была разной: Антошка вырвал у меня руку и стремительно, в одежде и обуви, забежал в воду почти по пояс. Я бросилась за ним, достала и поставила на песок.

— Сейчас мы разденемся, оденем купальник и плавочки, и потом все вместе пойдем в воду.

— Нет, — ответил Кир, — нет, я не пойду.

Сперва я пыталась уговорить его, потом поняла, что он просто боится. Чтобы не пугать его еще сильнее, я одела на Тошку надувной круг, и зайдя метров на пять в море отпустила его на волнах. Легкая волна потихоньку прибивала его к берегу. Через три-четыре раза и Кир согласился попробовать.

Санаторий работал в системе МВД, потому отдыхающими были работники милиции с семьями, буквально со всей страны: мои соседи по столу были из Новосибирска — папа хмурый СОБРовец, мама-домохозяйка и двое пацанов-погодков 10 и 9 лет. Мои мальчишки были для них неинтересны по возрасту, на пляже мы познакомились с москвичами, северянами.

Основная масса отдыхающих была с детьми, поэтому общество для пацанов всюду находилось моментально: и на прогулке в парке, в бассейне, на пляже. Пока детям было весело в кругу друзей, мне было скучно на лавочке. Я нашла библиотеку, где по санаторной карте можно было взять книги. И, ура — там были любимые авторы — Полякова, Маринина.

Утром мы шли на пляж, дорогой покупали с лотка фрукты, потом обед и сон у детей, потом бассейн и парк до самого вечера, сперва мы второй раз ходили на море, но было далековато идти, и дети перегрелись. В парке у меня появилась любимая скамейка, на пляже — постоянный уголок.

Вот там то меня и настигли слова, заморозившие на минуту и душу и тело.

— Добрый день, Катерина Александровна. Я дедушка Кирилла, — я подняла голову от книги, блин, во начиталась детективов. Рядом на пластиковом шезлонге сидел пожилой, лет 60, но весьма хорошо сохранившийся мужчина, явно с какими-то южными корнями. Крупные черты лица, большие черные глаза, проседь на висках, крупные ухоженные руки. Одет только в плавки, полотенце на шезлонге с эмблемой отеля Редиссон, расположенного поблизости. Дорогие часы, которые он не снял, собираясь купаться.

— Ведите себя так, как будто я за вами ухаживаю. Позовите детей, — почти приказал он.

— Антошка, Кир идите сюда, — я послушалась на автомате, еще не успев прийти в себя.

Пацаны строили замок вместе с тремя малышами, прибежали веселые, даже буйные, все в песке. Из бутылки я вымыла им руки, достала и порезала грушу, чтоб чем-то их занять.

— Дети, давайте знакомиться! Меня зовут Лев Александрович, можно называть дядя Лев, сказал мужчина.

— Дядя Лев, ха-ха, король Лев — как в мультике ррр, — начали кривляться дети, которым явно попала смешинка в рот.

— Они у вас так дурно воспитаны? — не понравилось подобное серьезному господину.

— Дети, нельзя так дразниться! А если дядя будет называть вас Антошка- картошка и Кирюшка-болтушка? А девочки будут смеяться? Быстро извинились. Вы не думайте, они не такие, — сказала я уже Льву, — свобода, море, вот и разбесились.

Дети, прожевав грушу, не впечатлились выговором, быстро протараторили,

— Извините, дядя Лев! Мама можно мы пойдем, там Ксюша с Настей, мы замок строим! Нам Ксюшин папа помогал, вокруг замка ров сделали. Теперь надо мост делать! — я кивнула, и они унеслись к друзьям.

— Они и вправду похожи очень. Дружат?

— Не просто дружат, они друг без друга не могут. Когда Кирюшку положили в больницу с ангиной, года в 4 это было, Антон обнял их любимую игрушку — волка Акелу, лег на диван, отвернулся и со мной не разговаривал, и от еды отказывался. Я с трудом справилась. С тех пор они не расстаются ни на день. Дерутся вместе на площадке, хулиганят вместе.

На море случился шторм, к пляжам нанесло целый поля водорослей. Так что метров пятьдесят мелководья надо было брести по каше из водорослей до середины бедра. На жаре через сутки водоросли стали горячими, забродили распространяя не очень приятный запах.

И Антон, и Кирюшка категорически отказались идти в воду. Я пыталась нести их до чистой воды на руках, но это сработало один раз. Антошка вообще легко мог вызвать у себя рвоту- если ему не нравилось лекарство, например, и как только появился тошнотный запах, мы почти бежали с пляжа под его спазмы «уэ».

Из развлечений остался только открытый бассейн и парк. Лев Александрович предложил поехать в город, погулять и просто провести время.

— Нам все равно нужно делать вид, что я ухаживаю за Вами.

Все оставшиеся две недели Лев Александрович действительно ухаживал за мной. Цветы, поездки в город на прогулки, концерты, рестораны. Вечером мы гуляли по самому длинному в России терренкуру. Аллея, усаженная местными раскидистыми соснами, была заполнена отдыхающими. Воздух пах кипарисами, морем, цветами. Прогулки, благодаря вечерней прохладе, были на самом деле приятными — мы шли пешком, а дети ехали на прокатных велосипедах, всем было хорошо.

Соседка по столу активно намекала на мой «роман», желая услышать подробности. Даже предлагала посидеть с детьми вечером, чтоб они нам не мешали. Я же не могла сказать, что в этих встречах центром вселенной был Кир.

Для конспирации мы перешли на ты. Лев много снимал нас с детьми, но на всех фото в центре была я, или Тошка, Кир же всегда был на втором плане, видимо из осторожности.

Кирилл мальчик осторожный, Льву не удалось его ни разу взять за руку, пообщаться лично. Мой сынище сразу заявлял — а мама? А Тоха?

Поэтому общение проходило вчетвером. На вопросы, чтобы он хотел — игрушку ли, мороженое — Кир брал за руку Тошку, и заявлял:

— Мы хотим вертолет, и пломбир, да Тоха?

— Нет, мы не любим английский, да Тоха? Тоха, прочитаем дяде стишок? — и они хором читали стихи, которые выучили в воскресной английской школе.

Способности у них были хорошие, оба были лучшими в группе, но увы, они действительно не фанатели по английскому. Хотя я покупала мультики на английском, они смотрели и переводили мне, о чем там речь. Больше они любили машинки, солдатиков и Лего.

О Наталье ее отец говорить отказался.

Перед отъездом Лев Александрович предложил мне увеличить содержание на Кирилла, поскольку понимал, что средства идут на обоих детей поровну. Я отказалась, не хочу баловать — это раз, и самое главное — не хочу привлекать внимание.

— Вам кажется, что он истощен? Для своих лет он прекрасно развит и физически, и интеллектуально. Он одет, обут. Они уже начинают читать, буквы мы знаем с лет с 4-х. Дальше перегружать я их не буду, пусть у них будет детство. У них огромное количество Лего, я регулярно занимаюсь с ними — мы собираем и Лего, и трансформеры, и паззлы, у нас много детских книг. Дорогой Лев Александрович, в этом возрасте детям нужны не деньги, а мамкина любовь и забота. Вот вы знаете кто такие трансформеры? Герои мультфильма, это огромные роботы, они собираются из машин.

— Да, у меня есть — Первый, он превращается в самолет — включился Антошка,

— А мой любимый Оптимус Прайм, — запрыгал Кир.

В подарок пред отъездом я получила ноутбук. Это было роскошно, великолепно, потрясающе. Он стоили бешеных денег, и позволить себе ноут я не смогла бы при всем желании. Правда и компьютерная грамотность у меня была на уровне печатной машинки.

Мы вернулись домой, загорелые и довольные. А дома нас ждал сюрприз…

Наталья. Поиски

В Москву мы летели как семейная пара, я и мой сопровождающий. Фамилию в паспорте написали самую обычную — Смирнова, имя поменяли на Татьяну Семеновну, «муж» Петр Алексеевич. Прописка была указана иркутская.

Мой так называемый «муж» был весьма обаятелен, высок, подтянут, явно военная выправка привлекала взгляды женщин. Одет дорого, но неброско. Взгляд цепкий. Рядом с ним мне постоянно было страшно, я чувствовала, что за мной наблюдают непрерывно — за эмоциями, взглядами.

Однако окружающим это внимание казалось проявлением любви. Моя соседка в самолете улилась слюнями — какой мужчина, как вас любит, просто глаз не сводит.

Я вежливо улыбалась и молчала. Чем Петр был слегка недоволен. При первой же возможности я получила жесткий выговор — мне велели вести себя естественно и изображать нормальную жену. О боже, мне даже предложили пилить «мужа» за любые поступки, лишь бы достоверно изобразить семейную пару.

Артистизмом я не была богата, потому далее взяла на вооружение один сценарий — на людях я капризничала, потом как будто обижалась и прекращала разговаривать.

Еще двоих «попутчиков» я заметила далеко не сразу. Точнее не заметила совсем, пока мы не прибыли в квартиру отца в Москве. Туда мы прибыли вдвоем, ключи были у «мужа», двое мужчин появились через полчаса после нас.

Квартира все эти годы стояла закрытой, домработница периодически приходила навести порядок, потому в доме все было как в моем детстве. Тихо, чисто и пусто.

Петр собрал нас для дачи указаний. Бойцам было поручено отработать с прислугой и соседями — на случай доставки посылок. Я должна была проверить почту, все возможные тайники в доме.

— Пока у нас нет оснований думать, что кейс здесь, мы искать не будем. Но есть вероятность, что твой муж отправил кейс почтой, или спрятал, но оставил указание, где искать. Смотришь каждую открытку, каждое письмо, даже если это чужой почерк.

Почты за годы было много, каждый конверт или открытка рассмотрены под лупой. Вскрыты все сейфы отца, оказавшиеся пустыми. Значит у него было время перед побегом забрать ценности и уничтожить или спрятать документы, подумала я.

Кроме того, я мило общалась с соседями, звала их на кофе, ходила к ним с шарлоткой, но увы, никто ничего полезного не сказал. На все ушло две недели.

Петр принял решение ехать в дом матери Игоря. Все-таки по их данным Игорь вместо Москвы улетел в Красногорск, откуда на электричке поехал в Еланскую. Чрез два дня его взяли, когда он с вещами вышел из дома, собираясь уезжать. Дом обыскали неоднократно, причем не только те бандиты, которые держали нас в заложниках, но и теперешние партнеры отца.

В Красногорск я летела с душевной болью. Здесь живет мой сын, и он будет жить, пока я не приведу к нему смерть. Даже если я рискну издалека посмотреть на него, этого может быть достаточно для разрушения легенды.

Самолет прилетел рано утром, несмотря на начало июня было холодно. Я куталась в вязаный кардиган, держа лицо невозмутимым. Как мне казалось, я хорошо с этим справляюсь.

Однако я, как наивная дурочка, была открытой книгой для Петра.

— Что у тебя связано с этим городом? Я много раз слушал записи твоих допросов, в том числе и под гипнозом. При упоминании Красногорска ты впадала в истерику, кричала «нет» и рыдала. Эту линию никогда не отрабатывали, и я думаю напрасно.

Меня бросило в жар, мысли крутились разные — что придумать, ничего в голову не приходило.

— Не старайся ничего врать. Ты не умеешь, — усмехнулся Петр — мы вернемся к этой теме позже.

В Еланскую мы ехали на двух машинах. Хорошо, что это были не крутые джипы, иначе их появление на окраине Еланской в частном секторе было трудно бы скрыть от любопытных глаз.

— Для соседей легенда такая: ты приехала оформить дом, сделать косметический ремонт и продать его. Про мужа и сына говоришь все хорошо, они в Москве.

Бойцы, имена которых мне было знать не положено, приехали на второй машине, они были одеты в строительные, слегка потертые спецовки, поругиваясь матом, выгружали какие-то стройматериалы, словом, соответствовали легенде.

Первой пришла тетя Маша, живущая за стеной, она видимо и присматривала за домом. Поскольку братки не знали, что она помогала нам с побегом, я боялась, что она скажет что-нибудь, чем выдаст себя.

Но русские женщины проницательнее бандитов, увидев рядом Петра, она скорее всего, поняла что что-то не так, и промолчала. Я весело изложила то, что велено, тетя Маша как бы поверила. Пригласила меня на чай, посетовала на смерть соседки. Одну меня, конечно, не отпустили.

Далее парни методично обыскивали дом. Раньше уже были вскрыты все матрасы, подушки. Теперь же — разобрана мебель, сняты обои и штукатурка. Под лупой рассмотрены все бумаги.

Я опять вместе с «двоюродным братом», как представила Петра соседям, ходила в гости, накрывала чай во дворе, расспрашивала их о жизни. Петр жарил шашлык, наливал купленную у соседей самогонку, задавал тему разговора, выуживая информацию. Разговор неизменно сворачивал на Игоря, «мой зятек мне как брат», нахваливал его Петр, придумывая правдоподобные детали. Иногда я поражалось, как мастерски ему удавалось вести разговор, люди вспоминали детали, рассказывали все что знали, по-моему, даже не отдавая себе отчет.

Из всего удалось выяснить, что Игорь прибыл с небольшим дипломатом, был всего два дня, никуда не ходил, к нему никто не приезжал. Играл с сыном, был расстроен, совсем зазнался и с соседями выпить отказался.

В доме ничего не нашли, и начали вскрывать полы. И вот тогда то, под полом в паре метров от кошачьего лаза, на земле нашли кейс.

Кейс был металлической плоской коробкой, размером с книгу малого формата, с одной стороны небольшое окно, как на калькуляторе, только на 6–8 цифр. Замка снаружи не было.

Бандиты с оживлением собрались у стола. Петр протер тряпкой грязную поверхность, достал коробочку, из которой извлек не то проволоку, не то иглу. Нашел на торце кейса отверстие и стал вставлять иглу. Экран засветился и погас.

— Черт, батарея села за столько лет. Но это однозначно он, — медленно проговорил Петр.

— Может вскроем? Сейчас несем инструменты, — нервно приплясывал один из «работяг»

— Придурок, этот металл не вскрыть. Нужно вызывать спеца.

Тут Петр вспомнил обо мне, и меня отправили на улицу. Дальнейшие действия мне были не известны, но через два дня приехала машина, явно бронированный джип, с группой безликих «товарищей». Они работали над кейсом часа два.

Разочарование всех этих бандитов принесло мне дикое удовлетворение, хотя это было и не в моих интересах, но почему-то я была рада их неудаче. Кейс был пуст!!

Начались переговоры по спутниковому телефону. Я впервые видела эту огромную штуку. Говорили и на русском, и на английском. Из отдельных обрывков фраз мне стало ясно — Игорь ни при чем. У него не было шифра для вскрытия кейса. Бандиты остались с носом, все мучения, которые мы перенесли были напрасны.

Когда бригада спецов уехала, Петр ударил кулаком по столу и заорал:

— Идиотка, ты чему радуешься? Сейчас бы была свободна! А так, твой папаша все еще должен моему боссу десять лимонов баксов, плюс затраты на поиски. Еще пара лет, и долг папаши вырастет вдвое. Сама знаешь, столько у него нет. А ты пойдешь отрабатывать бабки в турецкий или арабский бордель!

Катерина. Развод

Дома нас ждала наша «потеря». Георгий, у которого по-прежнему были ключи от квартиры, «вернулся» в лоно семьи.

— Дорогая, я решил вернуться. У нас общий ребенок, ты же понимаешь, у ребенка должен быть отец! Да и ты — вряд ли сможешь найти себе мужика, с двумя-то детьми. Катенок, годы идут, ты не молодеешь. Посмотри на себя — ты выглядишь не ахти, а могла бы! Подумай, кому ты нужна — полная тетка с прицепом.

Я подумал, и решил смириться с чужим ребенком. Тем более, я знаю, что ты на него получаешь неплохие деньги. Я тут узнал, кем был его дед, и при желании ты можешь получать от него в разы больше. Конечно, ты глупая баба, тебя любой может обвести вокруг пальцы, шесть лет пашешь на чужого человека, почти задаром, разве ты сможешь чего-то добиться! Я сам возьмусь за это дело. Так что, я думаю ты будешь рада, что мы опять вместе. Мы же любили друг друга раньше! Кроме того, квартира моя, оформить ее ты так и не удосужилась.

Ясно, этот хитрый хрен в расчете на чужие деньги решил хорошо устроиться, но характер его был таков, что при этом, я должна была рыдать от счастья, и целовать ноги бывшему за сделанное одолжение.

— Георгий, а как бы тебя не смущает, что мы в разводе? Что ты лично не платил алименты? Что алименты от твоего имени платит неизвестно кто? Ребенок тебя не помнит толком? Как ты собираешься вымогать деньги с деда Кирилла, если ты пацану слова-то ни разу не сказал? За что тебе-то будут платить? Кроме того, ты не знаешь главного — у меня нет обратной связи с дедом Кира. И искать я его не буду.

— Вот об этом я и говорю! Ты ничего не можешь! Я сам его найду, сам все решу! — энтузиазм так и пер из моего бывшего.

— Гоша, ты играешь на чужом поле. Где отец и мать Кира? Почему их нет в живых? Ты хочешь исчезнуть так же? Дед Кира выходил на связь один раз, через адвоката. Чтобы сохранить тайну нахождения внука. Если ты полезешь в это дело, сохранить тайну не получится. Ты погубишь себя и нас. Успокойся и заработай деньги сам.

— Я продал машину, а деньги у меня украли, — признался он убито, теперь ни доехать, ни закалымить.

— Блин, Гоша! Где украли? — я была в шоке.

— На работе. Я примерно знаю кто, но не докажешь же, — Гошке было неприятно признаваться, что он облажался.

— А скажи Милый, на хрена же ты деньги носил с собой? Тебе было круто понтоваться с пачкой баксов в кошельке? Сколько там было?

— Три тысячи долларов. Я забыл, что они в барсетке и вышел из кабинета, не закрыв дверь.

— Супер! В ментовке доблестные коллеги подрезали бабки! — поверить было сложно.

— Катерина! Мне нужны деньги. Если ты не хочешь брать их у деда, отдай свои. И жить я буду здесь, мне надоело жрать в столовках, — разозлился бывший.

— Что ж твои любовницы тебя не кормили? Денег на машину у меня нет.

Разговоры были бесполезны. Георгий занял бывшую свою комнату, которая раньше была нашей спальней, теперь там была игровая. Игрушки лично перенес детям в спальню. Был неестественно оживлен, разговорчив. Без конца лез к детям. Дети не могли понять, чего хочет от них этот вроде бы смутно знакомый дядя.

— Тоха, сынок! Иди папка тебе покажет, как надо мяч набивать! Ты знаешь как твой папка в футбол играл. Ну и ты Кирилл, тоже иди сюда.

Через пять минут дети были признаны тупыми и неуклюжими, и отправлены смотреть мультики. Я посмотрела, вздохнула и пошла готовить ужин на всех.

Я вышла на работу, дети в сад. Георгий по-прежнему жил дома, денег не давал, но покупал продукты. В мое отсутствие он обыскал весь дом, каждый ящик — искал или деньги, или сведения, которые помогли б ему найти деда Кирилла.

Через месяц Георгий просто исчез. Я посмеялась, что недолго музыка играла и забыла.

Перед исчезновением у нас состоялся необычный разговор. Георгий был в «философическом» настроении, и необычно для него краток.

— Знаешь Катька почему у нас ничего не вышло? Потому что ты — ты такая простая, обычная, правильная аж зубы сводит, ты — вот как ржаной хлеб. А мужику хочется чего-то эдакого..

— Ага, сперва белую булочку, бронзовую вафельку, черную шоколадку и поп-корн, — ехидно вспомнила его увлечения.

— Да, да! Может и воздушную кукурузу! А не черный хлеб постоянно!

— Твое право, — пожала я плечами.

Но хоть я и не показала вида, было обидно. В субботу мы собрались с девчонками у меня на посиделки с вином. Пришла сестра Лиза, обе Лены, Санина и Полицмейстер, невестка Галия.

Мы пили вино, я рассказала о выводах Гошика — что я пресный черный хлеб, а ему хочется воздушной кукурузы. Лиза была резкой, как всегда,

— Козел твой Гошик, и я не хочу о нем говорить.

— А вы-то сами? Вы себя кем считаете? Вы такой же ржаной хлеб, пашете как лошади, тянете одни детей, вот только у Галии муж путний, так у нее и детей двое — работа-дом-музыкалка-художка.

Кто из вас может позволить себе салон красоты? Дорогое белье, чтобы порадовать мужика? Кто тут может показать себя загадочной и сексуальной? Все мы из СССР, где секса не было. Ленка Санина, самая пробивная из нас, заржала

— Нет девки, я вам не черный хлеб — я горчица! Я со своим мужем уже четвертый раз развелась и выгнала его.

Рассудительная Полицмейстер пожала плечами и удивилась,

— а тебя волнует, что он думает? Ты хотела бы быть пироженкой? Чтоб на раз — побаловался, и ушел? Да, я черный хлеб, но я не хочу лишать своего ребенка чего-то ради любого мужика. Ты что, купишь себе кружевные трусы вместо мороженого детям? Были бы у нас нормальные мужики, а то я на трех работах кручусь, чтобы одеть и прокормить свою дочь.

Мы еще долго развивали эту тему, всем знакомым придумали «кондитерские» прозвища, хохотали, пока животы не заболели.

Еще через месяц позвонила свекровь и долго плакалась на одиночество, она то и сообщила мне, что Георгий продал машину и гараж, и уехал за границу. Так бы все и забылось, но вскоре на меня вышел то же адвокат Льва Александровича.

Оказалось, Георгий нашел дубликат свидетельства о рождении Кирилла на фамилию Строганова, о котором я совсем забыла, перебрался в Болгарию, и уже оттуда явился шантажировать Льва Александровича.

На первый раз, или для отвода глаз, он все же получил приличную сумму денег, уехал на Кипр. Мне было сказано, что рисковать внуком Лев не желает, платить тоже. При еще одном проколе я заплачу головой, своей и сына. А Кира спрячут в другом месте. Я клялась, что ни при чем, и просила прощения.

Мне ничего точно не сказали, но я поняла, что Георгия нет в живых, и несмотря на то, что он не раз показал себя козлом, было горько. Ведь до этих поганых девяностых, он был порядочным человеком, работящим и вполне адекватным. Но на фоне общего лихого обогащения всей страны, когда совесть стала анекдотом, всю страну захлестнула жажда наживы, алчность — он потерял границы личности и сгинул за «бабло». Когда-то я его любила, видела его эгоизм, но он был не больше, чем у других мужиков. Проплакала всю ночь.

Теперь оба моих мальчика были сиротками.

Наталья. Находка в аду

После неудачи братки вместе с Петром напились в хлам. Пили сперва хороший виски, потом водку «черная смерть», потом самогон.

Я прятала голову под подушку, чтоб не слышать музыку и пьяный гам. Но ближе к трем ночи, Петр решил меня осчастливить, и полез ко мне в постель.

— Натаха, ты ж красивая баба, молодая, а одна, тебе ж мужик нужен! — от него пахло спиртом, салом с чесноком, сильные лапы лезли под рубашку. Сопротивление его возбуждало, он рычал и рвал одежду и простыни.

Отбиться от пьяной скотины не удалось, слов он не понимал, силы были неравны. Как бы я ни кричала, ни плакала — с кухни доносилось ржанье и гогот:

— Упирается, сучка, счастья своего не ценит! Давай Петруха, мы сейчас подтянемся!

В шоке что изнасилование станет групповым я сдалась. Петр был пьян настолько, что кончить долго не мог и все вдалбливался в меня с громкими шлепками.

— О дает мужик! Молоток Петруха! А какого хрена мы ждем? Пошли к девкам, я знаю где, — они шумно вышли из дома, загудела машина, и козлы уехали.

Петр, так и не кончив, свалился с меня и захрапел. Я встала, завернулась в покрывало и пошла в баню, отмыться от грязи. Баня была не топленой, вода холодной, но мне было все равно. Я намыливалась, наверное, в пятый раз, когда в баню кто-то пришел.

— Наташа, это я, тетя Маша. Видела, что эти уроды уехали. Наташа ты прости, через стенку все слышно было, но мы люди старые, сама понимаешь… Давай помогу, обработаю царапины и синяки.

Слезы бежали, смешиваясь с мыльной водой. Даже когда я была в заложниках у тех отморозков, насиловать меня не давали. А тут, не бандит — явно бывший силовик, человек с двумя языками и психологическим образованием, и вдруг — такое грязное, глупое насилие.

Под успокаивающее бормотание тети Маши все царапины были обработаны перекисью, волосы и тело отмыто до скрипа. Она увела меня домой к себе, заваривала травы, умывала и читала наговоры:

— … и как на море-окияне, да на острове Буяне лежит камень Алатырь… да со семи дворов, да со семи ветров, да со семи мертвецов… — по это бормотанье я уплыла в сон.

Утром тетя Маша сидела рядом и ждала моего пробуждения.

— Проснулась? Ты, девка, не убивайся, я тебя отчитала, боль уйдет на время. А потом — не зря говорят, душа забывчива, тело заплывчиво. Перемелется, мука будет. Пойдем чай пить, я блинков напекла. А то скоро твой насильник явится, слышно встал уже. Гремит, ищет. Эти то два, что уехали, говорят разбились на машине, туда им и дорога.

Мне и правда стало легче от ее слов, чистой постели, от чаю с блинами и медом. То состояние отстраненности, когда все как будто не с тобой происходит, и из которого меня частично вытащили психиатры, вернулось опять. Мне было спокойно, не страшно. Мне было все равно.

Тетя Маша, глядя на меня, вытирала слезы.

— Терпи девонька, это пока крест такой, иначе не выживешь. Потом приезжай ко мне, когда все будет позади. Я разбужу ее, твою душу.

С грохотом открылась дверь. Петр, по возможности приведший себя в порядок, но с ужасающим перегаром, испытал облегчение, увидев меня в почти в нормальном виде.

— Машина придет через тридцать минут. Мы уезжаем. Одевайся и собери вещи.

Я попрощалась с тетей Машей, она крестила меня и плакала.

Зашла в дом. Вонь, объедки, пустые бутылки, мусор и общий разгром, следы насилия. Конец очередного этапа поисков, несущих разрушение всему до основания.

В машине я молчала, Петр спал на первом сиденье. На первой же заправке он ушел похмелится и поесть. Я выходить из машины не стала. Водитель принес мне бутылку воды и булочку.

Дорогу я не знала, куда едем, меня не просветили. По указателям стало понятно, что в Красногорск мы не будем заезжать, машина ушла на объездную. Дальше мог быть только Иркутск. Поиски подходили к концу — и возвращались к началу последнего пути моего любимого.

Дорога до Иркутска заняла почти 18 часов, учитывая, что трасса местами была похожа на шахматную доску — колдобины чередовались слева-справа. Скорость на таких участках не превышала тридцати км в час. Дорога летом была очень красива — начало июня, цветение жарков, местами еще отцветала черемуха. На середине пути начались сосновые боры, светлые и торжественные. Я впервые увидела поля цветущего багульника — довольно высокий кустарник, цветет фиолетовыми цветами. В результате поляны в лесу покрыты фиолетовой дымкой, не хуже цветения лаванды на полях. Обстановку вокруг мозг фиксировал автоматически. Красиво, да. Но радости и эмоций нет.

По дороге дважды останавливались в придорожных забегаловках. Я пила только кофе, три в одном, из пакетика. Причем пакетик явно делили не на один стакан. Есть беляши и шашлык в таких местах я бы не рискнула.

Возле одного из таких павильонов, несмотря на мое состояние, невольно улыбнула своеобразная антиреклама. Возле уличного мангала, на разделочном столе для мяса был воткнут нож, а рядом сидела крупная дворняга, прозрачно намекая, какая именно баранина пошла на шашлык.

К концу пути сил сидеть уже не было. Хотелось встать, лечь — да хоть угодно что, лишь бы не сидеть на отбитой пятой точке.

Петр не пытался со мной говорить, только периодически наблюдал за мной в зеркало заднего обзора. Мне было безразлично, что он там себе думает. Я не боялась повторения произошедшего, в груди было пусто, хотелось просто спать.

В город мы приехали далеко за полночь. Машина уверенно подъехала по адресу нашей квартиры. Ключей у меня не было, Петр явно был намерен вскрыть замки. Пока он возился с дверью, открылась соседняя дверь слева. Выглянула женщина, точно же, это Валя, мы же общались пару раз.

— Хотела уже милицию вызвать, смотрю в глазок — это ты. Ты забыла, что оставляла мне запасные ключи? Вот они, — проговорила женщина, кутаясь в халат. — Намучалась я с вашей квартирой, раз пять ее вскрывали, не знала где вас искать. Ты мне должна, я за свой счет каждый раз двери ремонтировала.

— Хорошо, Валюш, давай я завтра загляну, устала с дороги.

В квартире явно прошел не один обыск. Все что могло быть разбито, отломано и прочее, просто отсутствовало. Видно было, что соседка просто подмела обломки.

Я прошла в комнату — заглянула в шкаф, чистое белье имелось. Взяла комплект, кинула в общей комнате на диван. Быстро застелила себе постель в спальне и упала, идти в душ не рискнула. Мужики бубнили на кухне. Ночью ко мне вернулись кошмары. Я опять ползла с ребенком под полом, мне помогала мертвая свекровь, потом я сидела под перроном, держа на руках полумертвого мужа. Дважды я просыпалась от крика, и будила своих мучителей. Во второй раз Петр вколол мне что-то в предплечье и ухнула во тьму.

Проснулась уже в час дня, на кухне меня ждал Петр. Видно, что он выпил уже не одну чашку кофе. Даже мне подал кофе — кинул в кружку ложку растворимого кофе и налил кипятку.

— Я не буду извинятся за случившееся, знаю, это бесполезно. Я виноват, перебрал, да и … Это больше не повторится. Тем не менее, поблажек не жди. Камни не найдены. Все запуталось еще больше. Ты пока не свободна. Программа та же. Ищем бумаги, письма. Обойдешь соседей, теперь одна. Запоминаешь все, анализировать буду я. Все ясно?

— Все ясно, белый господин. Могу я принять ванну? — без эмоций, но с сарказмом сказала я.

— Не кривляйся, тебе еще весело? — аж дернулся Петр.

— А то что? Белый господин накажет? Побьет? Изнасилует? — все это я произносила монотонно — так мне уже все равно. Можешь убить, я буду рада.

— Я могу посадить тебя на иглу. И ты будешь шелковая, и сделаешь все за дозу, — зло бросил он мне в лицо.

— Тогда ищи сам все что хочешь. Наркоша тебе ничего не найдет, мозги не те. Но я бы не отказалась, любая хрень лучше этого ада.

После ванны я, не торопясь, оделась, вышла на кухню. Петр нервно курил. На столе стояли пакеты с судками с едой. Я открыла один — доставка была из китайского ресторана. Молча поела.

— Я у себя в комнате. Почту принеси туда.

— Почты нет. Тут видимо из ящиков тащат все, и газеты, и рекламу. Наталья Львовна, в ваших интересах быстрее найти что-то. Ну ведь были у вас какие-либо милые секретики? Подарочки? Может вы оставляли где-то записки с любовными признаниями? Нам нужна любая зацепка, что прольет свет на пропажу брюликов.

— Ничего такого не помню. Конфетно-букетный период у нас был Москве. Здесь я жила мало и редко.

Так мы прожили до сентября. Поиски результатов не давали, меня не трогали. Петр все время психовал, но сдерживался. Мне разрешили одной гулять по городу. Я бродила по улочкам центра — старая застройка, улицы узкие, много исторических зданий, гордость иркутян — деревянное зодчество. Ничего красивого я не видела, если честно. Потом выходила на набережную, здесь можно было гулять вдоль Ангары. Народа на набережной было обычно не много. Вспоминать из прошлого мне было нечего — с Игорем мы по городу никогда не ходили, так посетили пару ресторанов, и то на Байкале в Листвянке. Так как я мало времени проводила в Иркутске, я его плохо знала и не любила.

В один из вечеров мой тюремщик куда-то ушел. Меня закрыли без возможности выйти. Учитывая, что поиски меня не сильно увлекали, я лежала на диване и тупо щелкала по каналам телевизора. Что-то интересное было только на кабельных каналах.

Невольно я начала вспоминать как мы здесь жили. Как Игорь приходил с работы, а я беременная на восьмом месяце бежала его встречать. Во время беременности у меня началась аллергия на цитрусовые, красные яблоки и шоколад. А шоколад я любила безумно, он мне даже снился.

И тогда Игорь покупал мне бананы и конфеты — сливочная коровка. А я тайком на прогулке покупала шоколад и прятала его в шкафу, в объемном кармане летнего платья-халата в стиле милитари. Так же тайком я съедала сперва — по одному квадратику в день, потом по два, а потом меня покрывала красная сыпь. И мой тайник был раскрыт, теперь, уходя Игорь проверял нет ли там шоколада. Это была игра полтора последних месяца беременности.

Я достала из шкафа платье. На карманах были заглажены складки, кроме того, сверху отстроченные клапана с металлическими фирменными пуговицами. Я провела ладонью — на ощупь вроде ничего нет, привычным жестом сунула руку внутрь. Так и есть, листок.

Дрожащей рукой я достала страницу из обычной тетради в клетку. Такую тетрадь я держала возле телефона, для записи номеров или просьб «передать Игорю».

Листок был исписан рукой Игоря. Мир взорвался, все мое безразличие рухнуло. Я держала в руках последнее письмо Игоря. Как бы я не пыталась, я не могла читать, листок плясал в дрожащих руках, слезы застилали глаза. Кое как справившись с собой, я прочитала:

«Талка, прости меня. Я крупно попал, и вряд ли уйду живым. Лети к отцу, уезжай немедленно.

Твой отец организовал акцию по приватизации всего Союзалмаззолота. Для прикрытия, большим людям в Москву должна была уйти партия неучтенных редких необработанных алмазов. Утром мне сказали, что на курьера с охраной напали, и поручили срочно отвезти камни в Москву. Чисто случайно я узнал, что кейс пуст, похоже наш генеральный играет против, похоже замешаны местные силовики. У них свои планы на «прихватизацию» объединения. Меня выбрали козлом отпущения. Я приеду в Москву без камней, меня грохнут. Не приеду — убьют вас всех. Доказать подставу мне нечем. За мной следят. Я буду путать следы, у тебя будет всего два-три дня. Спеши. Мать привезет Кирилла в Москву. Прощай, моя душа. Твой отец был прав. Я тебя довел до беды. Был твой Игорь.»

Последний привет через года… Если бы я прочла письмо тогда и успела сбежать с отцом. Да, мы бы спрятались где-нибудь в Бразилии, но мой сын попал бы в руки к бандитам, или погиб бы весте с бабушкой.

Я долго ревела, так и уснула с письмом. Проснулась от включенного света, письмо было уже в руках Петра. Я вышла вслед за ним на кухню, он уже говорил по телефону.

— Пошла вон — махнул мне рукой — и сиди тихо, не лезь никуда.

Следующие два дня квартира стала штабом прилично одетых, интеллигентных мужчин. Сверху лоск и дорогие костюмы — внутри те же дикие звери, что при потере вожделенных миллионов готовы изнасиловать женщину, убить ребенка.

На третий день прилетел отец с охраной. Меня перевезли в тихую гостиницу.

Потрясение вернуло мне саму себя. Я вспомнила все — все мучения, и жажда мести закипела в моей крови. Кроме того, жалость к мужу, шесть лет живущему «овощем», жалость к себе, своей изуродованной судьбе. Кроме всего, теперь я думала о том, что запрещала себе все годы, что не выдала даже под «сывороткой правды» — забрать сына у женщины, которой я сама его отдала.

Я ждала отца, чтобы уехать в Красногорск, забрать сына, и улететь в Швейцарию, к Игорю. Не может быть, чтобы, увидев, и услышав сына он не очнулся. Ему просто пока не для чего бороться, но я обязательно донесу до него, как он нам нужен.

Все это я выложила отцу, который приехал ко мне в гостиницу. Мы ужинали в кафе на первом этаже, стилизованном под русскую избу, я начала излагать свои планы. Отец резко прервал меня. Взяв салфетку, якобы вытер рот, мимоходом показав мне указательным пальцем у губ «молчи».

Тут же начал свой рассказ, о том, как отдыхал в Анапе, познакомился с женщиной из Красногорска. У нее два мальчика 5-то лет, и он думает женится на ней. Я была в шоке от подобной бестактности. Какие женщины? Он забыл о внуке?

— Я тебе покажу их фото, они в ноутбуке. Сейчас поднимемся в номер, у меня много фото. Тебе надо привыкать, доча, все же будущая мачеха, — его глаза пытались мне что-то сказать, но я не понимала что.

Недоумевающая я, и словоохотливый отец поднялись в его номер. Он написал на салфетке «меня прослушивают, молчи и ничего не говори», закурил и сжег салфетку в пепельнице.

Позвонил администратору, заказал чай в номер, и достал ноутбук. Пока ноут грузился, принесли чай. Я тоже закурила, усевшись в кресло возле окна, пила чай и ждала. Отец нашел в компе нужную папку и позвал меня.

— Иди садись ближе. Смотри, вот эта женщина. Ее зовут Катя. — он внимательно смотрел на меня.

Я всмотрелась в лицо женщины. Подняла на отца вопросительный взгляд. В ответ он мне кивнул — «да». Я помотала головой «не может быть», в ответ «да, да, да», а вслух отец начал рассказывать,

— А вот ее дети, это Антон, а это Кирилл — опять взгляд на меня.

Я выхватила ноут и жадно всмотрелась в лицо мальчика — мой сынок, моя кровиночка, жив, здоров! Светлые волосы, серые глаза, — так похож на Игоря! Я стала листать фото — вот они в море, вот на велосипедах, вот хохочут на карусели, вот перемазаны мороженым.

— Это в кафе, мы ели черничное, все мордашки выкрасились, — глаза отца запрещали плакать, но горючие слезы застилали глаза, воздуха не хватало.

Отец забрал ноут, зажег сигарету и продолжил предупреждающим тоном:

— Я думаю эта женщина мне подходит. Когда мы выпутаемся из этой ситуации, — подчеркнул он, — я женюсь и заберу их к себе. Пока я не хочу рисковать ее жизнью. Да, Катерина ничего не подозревает. Для нее я просто чудаковатый старик, который месяц ухаживал, но даже за ручку не держался.

Натали, мне надо задержаться, а ты лети к Игорю, занимайся его лечением. Когда я завершу все дела, мы поговорим обо всем. Письмо вину с Игоря снимает, но это может быть игрой, к тому же камни не найдены, долг на мне по-прежнему висит. Дальше уже начинаются не только криминальные, но и политические игры. Не мешай мне, не давай козырей моим врагам, и все будет хорошо.

— Ты знаешь, что Петр напился и изнасиловал меня? даже когда меня держали в заложниках и кололи черт знает чем, меня не насиловали. Я хочу отомстить, — мой голос дрожал от гнева и стыда.

— Знаю, он сам мне сказал. Просил прощенья. Не обольщайся, что те отморозки были лучше, они знали, что с меня получат больше за живую, не то ты давно уже была…, - он махнул рукой, — пока не мечтай о таком. Пока он не только твой, но и мой тюремщик. Чувство вины, которое он испытывает, может когда-то сыграть нам на руку, забудь, — его лицо и глаза говорила совсем другое, и я поняла, что всех этих козлов настигнет возмездие.

Взяв салфетку «я написала можно ли мне фото сына?» — отец печально покачал головой, скомкал и поджег салфетку, показал на ухо — и на моих глазах удалил все фото с ноута, затем очистил корзину, журнал операций. Словом, уничтожил все следы. Посмотрел на меня с жалостью и написал «Он счастлив. У него хорошая мать, брат. Он в безопасности. Не делай из него мишень!»

Я сжалась как от удара. Мишень. Это я помню, каково быть мишенью, как мы бежали через ночь и метель. Как я отдала его женщине, которая не просто растит его как родного сына, но и спасает его жизнь.

Утром я улетела в Москву, а затем в Женеву. Через месяц я увезла Игоря на лечение в Штаты.

Катерина. Дети

После пропажи Георгия, свекровь Аликанида Семеновна, бухгалтер на пенсии, считающая себя белой костью, стала звонить мне ежедневно. Спрашивала про детей, пересказывала бесконечную Санта-Барбару, в заключение приберегая стенания:

— Да где ж Жорка то? Он тебе не звонил? — да как же это, мать бросил, детей бросил! — а ты почему сидишь? Почему не ищешь? Ты в милицию писала заявления? Или квартиру себе захапала, с прости господи чьими-то выбл. ми, а Жорка пошел на хрен?

Да, теперь дети, причем оба — стали для нее нагулянными, видимо старость проницательна — Кирилл был ей чужим, а раз я говорю, что они двойняшки — так и Тошка потерял бабушку. Тем не менее, в выходные, она регулярно приходила, приносила пахнущие нафталином, ненужные ей и мне вещи. Пила чай, говорила с пацанами. Добрый Тошка звал ее бабулей, показывал свои книжки, рассказывал о садике. Острожный Кирилл подходил, здоровался за ручку, как мужик, смеялась бабка, и уходил. Усаживался поодаль и следил внимательно. Даже мне иногда было не по себе от его недетского взгляда.

— Мама, зачем бабушка к нам приходит? — спросил он меня однажды, — ведь она нас не любит. Совсем. Она никого не любит. И папа нас не любил. Почему он сбежал от нас? Он хотел одного мальчика, а родились двое? Он не хотел, чтобы я был?

— Ну что ты, родной мой! Просто папа у нас вырос, а по уму остался маленький. Он уехал в другую страну — искать новую хорошую жизнь. Знаешь, есть такие страны, где круглый год лето, море всегда синее, и можно не работать. Вот папа и ищет такую страну.

Да, дети растут, отвечать на вопросы все сложнее, теперь не отвлечешь чупа-чупсом.

Дальше наша жизнь покатилась на прежних рельсах: подъем, бегом детей в сад, работа, в перерыв магазины, вечером с сумками в детсад, готовка, занятия с детьми.

В выходные дети по-прежнему ходили в воскресную школу, рисовали, танцевали, учили английский. Теперь их группой возили в цирк, на каток, на какие-то экскурсии. Я была свободна все выходные для домашних дел, и себя лично. Недалеко от дома был бассейн, в котором создали группы здоровья, началось повальное увлечение фитнесом. Один раз в неделю я начала ходить на занятия. Было тяжело, организм отвык от нагрузок, но я не давала себе поблажек. Начала учится плавать, спортивным стилем, держаться на воде то я всегда могла. Плавала «в размашку», оказалось, что плавать нужно совсем иначе. Переучиваться было непросто.

Я получала переводы якобы от Георгия, адрес не был указан. Свекровь бесилась, хотя я ей предлагала часть денег. Но в деньгах она не нуждалась, а вот отсутствие внимания ее бесило. И опять я могла только молчать.

Наше благополучие было разрушено дефолтом 98 года. Доллар подорожал с 6 до 22 рублей, многие разорились, на работе приостановили все заказы. Проекты стали никому не нужны. Два месяца нас держали на минималке, потом сократили.

Сестра Лиза, потеряв работу в магазине пошла работать на рынок, продавать вещи. Зарплата мизерная, на проценте, но каждый день. Были и «жирные» дни, но увы редко, и на все дыры их не хватало. Я попробовала один день, но не получилось, видно отчаяние на лице не является двигателем торговли.

Ленка, которая Полицмейстер, нашла приличную работу — ее взяли на фирму, которая делала окна и двери. Платили прилично, но на двоих — только еда и одежда, а работал она по 12 часов.

А я оказалась на бирже труда. Первые три месяца мы провели в деревне у родителей, выплаты были 75 % от среднего заработка. Родители мои были не молоды, больше не могли держать скотину, остался только огород, пенсию стали задерживать по три месяца. И если раньше, мама продавала молоко и сметану, и у нее были средства на хлеб, то теперь хлеб она пекла сама. Лизка помогала, чем могла, от голода не умирали, но все ж жили трудно.

Через полгода настали для нас совсем трудные времена. С биржи труда отправляли в активный поиск — т. е. когда тебе предлагали любые вакансии — хоть уборщика, хоть банкира. За неделю нужно было обойти не менее 10 мест, получить печать на бегунке, причем отказать должны были мне, я отказаться не имела права. Я просто с ног сбивалась, объезжая различные промбазы на окраинах города. Зачастую идти приходилось пешком, так как городских маршрутов не было. Такси было не по карману.

Смотреть в будущее было страшно. Неожиданно, Кирюхины «алименты» выросли в несколько раз. Я испугалась сперва, потом поняла — видимо Лев переводил сумму в долларах, а я получала в рублях по курсу, вот сумма и выросла. На троих этих денег хватало на выросшую коммуналку, оплату детского сада, и на скромное питание. Мне было стыдно, что мы «объедаем» ребенка. Что я не могу купить ему вкусную еду, хорошую одежду, что мы трое фактически живем на его содержание.

В результате активного поиска я и оказалась в отделе кадров большой промбазы, торгующей лесом. Обязанности были разнообразные, от ведения трудовых книжек до подготовки договоров. Разобралась я быстро. Недостатком было то, что расположена база была на окраине города, возили служебным автобусом. Посадка на автобус на моей остановке была в 6-30 утра. И если я опаздывала на автобус, то добраться могла только на такси, чего моя мизерная зарплата просто бы не выдержала.

Вечером уходить вовремя было не принято, поэтому я уезжала со второй сменой рабочих, а это было в уже восемь вечера. Дома я была только в девять. А детей надо было забирать до семи. Эти полгода до выпуска из детского сада стали просто адом — свекровь ходить за детьми отказалась, сестра жила далеко, соседка за коробку конфет приводила и оставляла их одних дома.

Наконец, в мае сад отметил выпуск шикарным выпускным, на котором мои пацаны показывали спортивные достижения — и «колесо» и шпагат, пели английские песенки. Нам вручили диск с записью выпускного.

И на все лето я отправила ребят в деревню к родителям. Там собралась большая компания — сын Лизы Женька, который окончил 1 класс, сын одного из братьев Матвей, выпускник второго класса. У бабушки собралась вся банда, активные, подвижные, и честно говоря, прожорливые, как саранча.

Моя мамулька сошла бы с ними с ума, но сперва на месяц приехала Лиза, потом невестка Карина, к августу выпросила отпуск и я.

Дети в деревне одичали полностью — загорелые, поцарапанные, с выгоревшими волосами до плеч. У Антона вихры стали завиваться кольцами, и кожа от загара становилась смуглее. Кирюха выгорел добела, загар к нему приставал слабо и быстро смывался. Теперь сходства между ними почти не осталось.

Дед учил пацанов забивать гвозди, работать с пилой, они все время крутились возле него в гараже, руки и одежда вечно были в мазуте. Они ходили играть в заброшенные дома, ездили с дедом в лес на мотоцикле. Старших дед учил водить мотоцикл — ноги уже доставали до педалей, значит можно.

Домой мы приехали за неделю до школы. Одежду для первоклассников я всю купила на китайском рынке, впрочем, как и все.

Мы первый раз сходили в парикмахерскую, до этого я стригла их сама. Прически сделали ребят взрослее. Ногти мазутные и обломанные, отмачивали в ванне, кое-как привели в порядок. Цветы для букетов привезла с дачи свекровь.

И наступил наш самый волнительный день — первый раз в первый класс! Отвели детей мы вместе со свекровью, вместе плакали на линейке. Вместе накрыли дома стол для родственников — такая уж у нас традиция. Детям надарили школьных наборов с канцтоварами, они были счастливы.

Сентябрь выдался удивительно теплым — днем температура поднималась до тридцати градусов. И, придя из школы, дети одевали шорты и футболки и бежали во двор. Домашних заданий еще не задавали, и мы ловили последние летние деньки.

Водить детей в школу я смогла только первую неделю, а дальше — мне пришлось выти на работу, и они ходили самостоятельно. Я переживала ужасно — на пути у них был переход через оживленную улицу.

Я думала, Лев приедет на первое сентября, увидеть внука в первом классе, но никто не появился, никаких известий не было. И тогда я тихо радовалась, что никто не заберет моего мальчика.

Лев Александрович. Причины и следствия

Всегда считал, что нужно уметь проигрывать. В первый момент, когда мне сообщили что курьер не прибыл, я еще на знал, что крах будет сокрушительным. Не знал, что курьером отправили зятя, что его подставили как цыпленка.

Я спокойно уехал за границу, по моим расчетам моя семья должна была остаться в стороне. Однако жизнь внесла свои коррективы, и жизнь превратилась в кошмар.

Мы полагали провести цивилизованное акционирование, без остановки предприятия и увольнения рабочих. То, что началось в стране, не зря потом назвали «бандитским капитализмом» — предприятия рвали на части, банкротили, людей выбрасывали на улицу тысячами. Тот подросший класс молодых и зубастых предпринимателей, не хотел по-прежнему варить джинсы и торговать катайскими пуховиками. В ход шло все — шантаж, подкуп, убийства.

И в этом кошмаре осталась моя дочь, внук. Про зятя я долго не знал, жив ли он. За два года, пока я их смог выкупить, на меня выходили раз пять, выкуп требовали в десятки миллионов, и не рублей. Таких денег у меня не было. Однако бандитские войны проредили первых и вторых братков, на их место пришли другие. Люди менялись, аппетиты сохранялись.

Потом на меня сам вышел человек, новый миллионер, проживающий в Англии, чье имя плотно связывалось с криминалом. Он и предложил вернуть мне дочь и зятя за половину утраченных алмазов. При чем деньги его не интересовали, он знал, что там были уникальные камни, и хотел именно их. Выбора не было, то, что Игорь вез кейс, был факт, камни пропали — тоже факт, и я согласился.

Первые годы, пока дочь лечилась меня не трогали. В это время я отправил в Россию детектива, который, не привлекая внимания должен был заняться поисками внука.

Неожиданно быстро внук был найден. Педантичный немец русского происхождения, начал с обычного ЗАГСа. Где и выяснил, что спустя пару месяцев после событий, запрашивался дубликат свидетельства о рождении, Красногорским ГУВД. Запрос был подписан начальником одной из служб, с известным мне именем. С бывшим генералом, теперь пенсионером, я связался сам. Сперва организовал ему путевку в Карловы Вары, куда приехал лично. Он не удивился, сказал, что ждал меня раньше.

Информацию дал бесплатно, но просил быть острожным, не нанести вреда женщине, которая растит внука как родного сына. Было сложно решиться отправить к ней адвоката. Ведь если только его свяжут со мной — пацану не жить.

Я создал специальный экологический фонд то-ли помощи каким-то краснокнижным животным, то-ли охраны природы на Марсе, через который оплачивались все посредники, как активисты экологического движения. Дальше — на счет мужа этой бабы, с которого она получала алименты от его имени. Сам муженек получал почти столько же.

Я так расслабился, что решился на встречу. В Анапе я познакомился с внуком, и его вынужденной матерью. Простая женщина лет 30–35, волосы каштановые с завивкой, полненькая, с большой грудью, симпатичное лицо — смуглая кожа, прямой нос, светлые глаза, красивые губы всегда строго поджаты. Типаж русской крестьянки. Она оказалась проектировщиком, довольно неглупой, с широким кругозором. За почти месяц, я не нашел к чему мог придраться, эта обычная русская тетка любила внука как родного. Ни разу, ни в чем не промелькнуло, что один ребенок ей чужой.

Когда выяснилось, что алмазы надо искать у других людей, псевдо-английским заказчиком мне было сказано — твои проблемы. Уговор есть уговор. Теперь я оказался на плотном крючке. И моя дочь — разменной монетой. Я не мог обеспечить ей безопасность. И я остался в Иркутске вместе с бандитами искать вора. Почему вора? Так на предприятие, или в госхран камни не вернулись.

Бандиты теперь носили английские костюмы, у них были импортное оборудование для шпионажа, в допросах они не боялись замарать руки. Потому мое участие в розыске, по-сути, было излишним.

Наталья улетела, я настоял на переезде в Штаты на лечение. Хотя вердикт врачей давно поставил крест на выздоровлении Игоря, и большая часть американских медцентров отказалась принять его на лечение, удалось договорится с госпиталем Джона Хопкинса. Видя состояние Натальи, я хотел, чтобы у нее был смысл в жизни, пусть и такой пока, и мне надо было убрать ее подальше.

Месяц ушел на восстановление каждой минуты событий, нашли, выкрали и допросили всех. Якобы заболевшего курьера, охрану, даже водителя, что вез Игоря в порт. Самым разговорчивым оказался обиженный помощник генерального, которого кинули при акционировании разрозненных шахт и приисков.

Собственно, всех участников аферы легко было установить по списку первичных акционеров. За пять лет их состав неоднократно поменялся, не все живы.

Но алмазы так и нигде и не всплыли. Было установлено, что Романовский, бывший гендиректор был единственным лицом, который имел доступ и мог подменить кейс с алмазами.

Теперь он был крупным политиком, заседал в областной Думе, собирался стать губернатором. Конечно, выкрасть можно и будущего губернатора, но и риск выше. Операцию свернули, за Романовским установили тотальную слежку — с целью выявления связей и поиска компромата.

Я вернулся в Швейцарию. Оставалось только ждать. Мой кредитор потребовал проценты в размере миллиона долларов. Мне пришлось продать часть акций. Такими темпами через пять лет мне придется отдать последнее, либо сейчас все бросить и начать зарабатывать деньги.

Наталья. Надежда

В Штатах я была впервые. Перелет был сложным, несмотря на помощников, лететь с лежачим больным очень сложно. А Нью-Йорке я даже не поехала смотреть город. Переночевала в отеле, на город смотрела только через окна отеля и машин. Впечатлений от страны особых не было — огромные загазованные муравейники городов, людей очень много. После сдержанно-унылых русских, кажутся неприятно развязными.

Поразило количество толстых людей. В кино я видела только формат фотомоделей, общее же впечатление — особенно в медцентре Джона Хопкинса в Балтиморе — основной состав медработников особенно средний и младший персонал — был чернокожим, жизнерадостным и весьма толстенькими, с ярко выраженными формами. При этом, одевались без комплексов, в то, что нравиться, а не как у нас — куда на такую ж. у джинсы напялила.

Игоря положили в клинику, я поселилась в отеле неподалеку. Не смотря на привезенные результаты обследований, как видимо в любой больнице, в центре Игоря начали обследовать с нуля. Анализы, рентген, энцефалограммы и прочая.

Но с первого дня, меня смущали какие-то непонятки, взгляды, фразы. Мое знание английского не позволяло свободно общаться на американской форме этого языка. Не сразу я поняла, что языковой барьер не причем, просто медики что-то от меня скрывали.

Уточнить ситуацию я решила, выбрав одного из врачей — Том Хардли, старший ординатор, рыжеватый блондин с мягкой улыбкой, показался мне перспективным для прояснения ситуации. Я знала, что больших денег у отца больше нет, и решила, что нам хотят отказать из-за высокой стоимости лечения.

Я пригласила Тома на ужин, и, так как я приезжая, и не знаю город, попросила его выбрать тихий ресторан для встречи. Том привез меня в район, называемый Маленькой Италией, где множество кафе и ресторанов итальянской кухни на любой вкус.

Выбранный им ресторанчик был не особо пафосным, но интересным — граффити на наружной стене, внутри почти галерея — картины на стенах, деревянная мебель под-старину. Мы заказали итальянское кьянти, которое мне всегда нравилось, салат с морепродуктами и пасту.

Том был очень мил, рассказывал о городе, говорил комплименты, называл меня «Натали, ми дарлинг» но стоило перевести разговор на Игоря, как разговор сразу сменил тональность.

— Натали, дорогая моя, вам надо подождать, лечащий врач вам скажет все на еженедельной встрече. План лечения еще не выстроен, и мне не корректно выдавать вам какую-то ни было информацию. Извините, — положив приборы, мягко, но настойчиво он поставил точку.

— Я и слышу со всех сторон «сорри» и ничего больше, — грустно пошутила я.

— Как вы проводите время, Натали? Наш город не безопасен для прогулок одной женщины, особенно на окраинах и вечером. Я мог бы составить вам компанию, у нас много исторических памятников, думаю вам будет интересно — предложил Том.

— Не знаю, не хочу, мне нужно думать о муже, — как всегда вздохнула я.

— Натали, простите меня, можно я вам скажу одну вещь? Ваш муж болен, давно и может надолго. Вы не бросаете его, это отлично. Но вы Нат, вы то живы! Вам нужно начать жить, я не думаю, что ваш мужчина хотел, чтобы вы годами сидели у его постели, да? — так же мягко, но настойчиво говорил Том.

— Может быть, я попробую.

Постепенно мне стало легко с Томом, мы болтали уже обо всем. Он бывал в Москве, Праге и Париже. Мы сравнили свои впечатления. Оказалось, что и ему и мне Прага показалась показушной открыткой, Париж не оправдал ожиданий. Москва же ему показалась серой и унылой, люди мрачными. Я пыталась защитить свой город, но увы.

За неделю про состояние мужа мне ничего не сообщили, уехали сопровождающие — и врач и охранник. Зато отец нанял мне гида, переводчика и компаньонку с одном лице. Русская женщина, Тамара, лет 40, вышла замуж по переписке, развелась и теперь работала с русскими, которые как правило, не знали ни языка, ни местности, но рвались в магазины и ночные клубы. Она работала не в Балтиморе, больше в городах на побережье. Ко мне же приехала специально.

Тамара была пухлой сорокалетней блондинкой с карими глазами, общительной, организованной и очень подвижной. С ее приездом моя жизнь изменилась. Она таскала меня по магазинам, кафе, достопримечательностям.

В Балтиморе большое количество церквей разных конфессий, старинных и не очень, в разных стилях, весьма интересных для архитекторов, наверное, мне — лишь бы убить время. Самое запомнившееся мне — оно же самое известное — устремленное в небеса здание Первой пресвитерианской церкви в Маунт-Верноне. В целом же город показался мне мрачным и депрессивным. В модные ночные клубы я не пошла, алкоголь и танцы не привлекали.

Дни строились однообразно — завтрак, поездка в медицинский центр, полчаса у постели безучастного мужа, ланч, поездка по городу. Не знаю планировала ли Тамара заранее, обычно она просто останавливалась, и говорила — сегодня мы посмотрим это, или погуляем здесь. И обычно получалось незаметно убить время. Мы посетили внутреннюю гавань, исторический центр, осмотрели небоскребы — не такие уже и небоскребистые, если честно, бесчисленные церкви и памятники, гуляли по аллеям с красными кленами, пили кофе и она отвозила меня в отель.

Несколько раз мы выходили в город с Томом, он возил меня есть местный знаменитый крабкейк, один раз уговорил пойти в ночной клуб. Тамара всячески старалась поддержать интерес к Тому, но пока он мне не стал даже другом. И он не вел себя так, как будто ухаживает — не дарил цветов, конфет, не пытался прикоснуться. Потому мне было легко с ним.

Лев Александрович. Заклятый друг

Время шло, результатов не было, трудно было сдерживать беспокойство. Организованный трастовый фонд начал работу, мы сделали вложения в два перспективных направления — фармакологию, и айти-технологии. Но все эти вложения принесут результат нескоро, а деньги могли потребоваться быстро. Мы искали сферу, где прибыль можно было получить быстро, решено было отработать китайский рынок, как самый быстроразвивающийся. Штат фонда рос, росли затраты, свободных средств почти не было.

В Китай я летел с группой работников, рассматривали два направления — автомобилестроение и айти-компании. Переговоры прошли успешно, договора были подписаны, мы инвестировали все свободные деньги — более пяти миллионов долларов. На текущие расходы должно быть достаточно текущей прибыли от моей сети аптек, удачно купленной в России после дефолта.

По возвращению я получил джек-пот, откуда не мог ждать. Слегка прикормленные активисты фонда защиты природы, в целях спасения озера Байкал слили компромат на Романовского и группу товарищей — тут и незаконная торговля лесом в Китай, и полулегальный туризм, и добыча минералов.

Осталось все это проверить, и, если подтвердится — можно выходить на Романовского. Сомнения были в том, сможет ли моя только что созданная служба безопасности провернуть все это скрытно? Или мне придется слить инфу «английскому другу», и ждать, что меня кинут.

Начальник службы безопасности, подполковник в отставке Алексей Петкин, бывший кгб- фсб- эшник, прошедший Афган, давал гарантию, но поскольку он не был проверен, сомнения были.

Решение помог принять помощник «спонсора» — позвонивший и начавший пренебрежительно пенять на просрочку сроков по договору, пугать процентами, угрожать поставить на счетчик.

Раздраженный разговором, я дал отмашку Петкину начинать операцию. В Иркутск вылетели три человека, потребовались деньги, опять деньги и немалые.

Дочка звонила, жаловалась на врачей, говорила, что скучает, город навевает на нее депрессию. Я слушал ее, утешал, и понимал, как далека она от тех проблем, что приходится мне решать, чтобы она могла «скучать» в Штатах. Но после того, что я пережил, когда потерял ее — был готов, слушать и вытирать слезы сколько угодно.

Вспоминая ее детство — сейчас думал, как мало уделял ей времени, сколько потерял, не видя, как она растет. Думал нагнать с внуками, и вот опять — не вижу, как растет, не могу прикоснуться, обнять внука. В конце разговора добавил:

— Наташка, помнишь я тебе рассказывал об одной знакомой? У нее еще двойняшки. Мне прислали видео, с выпускного в детском саду. Правда год прошел, но все равно мило.

— Пап… как … мальчики? — ей изменил голос

— Хорошо, здоровы, веселы, выросли, все больше похож на отца.

— Я рада… за твою знакомую…,- она всхлипнула.

— Наташа, все хорошо. Я приеду к тебе на неделю. Мне нужно переговорить с врачами. Жди, — я бросил трубку, не в силах слышать сдавленные рыдания.

Через пару дней я был в Балтиморе. Наташка два дня крутила 40-минутное видео с Кириллом, где на выпускном в детсаду они пели на английском — не много ни мало — а «еллоу субмарин», танцевали, делали «солнце» на руках.

Это позволило мне одному встретится с врачами. Вердикт был тот же. Игорь никогда не встанет, не заговорит, мозг частично погиб, поврежден спинной мозг в шейном отделе, удаление долей мозга, поврежденных кровоизлиянием бессмысленно.

Рекомендовали поместить в приют для безнадежно больных, и забыть. Процессы зашли далеко, начались деформации конечностей — тело принимает позу эмбриона, характерное для кататонии. Видеть это будет тяжело и страшно.

Я сидел в номере, пил виски и думал, убьет ли это мою дочь. Но, вспомнив, как она пережила плен, потом изнасилование — понял, что выжить то выживет, но как бы опять не ушла в себя лет так на пять. Выход был один — сказать об Игоре, когда можно будет забрать Кирилла, чтобы компенсировать плохие эмоции хорошими. А забрать я его смогу, когда отдам алмазы. Так что, деда Лева придется играть дальше.

Я договорился с врачами, что оплачиваю услуги госпиталя как хосписа, они обеспечивают уход — и ничего, совсем ничего не говорят Наталье.

Она, увлеченная мечтами о сыне, ничего не спросила о муже, вид был нездорово-одержимый. Пришлось переговорить с Томом, который стал ей вроде как другом. Я попросил его уделять ей как можно больше внимания, он как практикующий нейрохирург, имел специализацию по психиатрии — и не должен был пропустить опасные симптомы. Я был готов платить ему как за консультации.

К моему удивлению, Том от денег отказался.

— Мистер Ламберг, мне нравится Натали, я бы хотел с ней встречаться, если вы не против? Клянусь, я не сделаю ей ничего плохого, и, если она будет против — тут же оступлюсь, — его тон был спокойным и деловым.

— Том, мне главное, чтобы она была здорова. У нее был срыв, когда она ушла в себя на два года. Не хочу повторения, — с сомнением сказал я.

На этой волне я и улетел в Россию, решив проверить на месте, как идут дела у моих детективов.

Иркутск встретил меня дождем. Ребята ждали меня в гостинице. Результаты были, подтвердилось кое-что, хотя не все, о чем писали активисты охраны природы.

Я дал команду готовить встречу с Романовским. Через неделю Петкин, с помощью своих коллег по службе, встретился с ним в подземном паркинге в его же доме. Один из охранников стоял на страже, второй отключил камеры видеозаписи.

Место для встречи Романовский выбрал сам. У него на Байкале была небольшая частная гостиница, где гарантированно не было прослушки. Там же у него были легкие яхты для рыбалки и прогулок.

Мы сняли номера и оплатили полный комплекс — рыбалки, бани и экскурсий. Пятидневная прогулка по озеру была неожиданно шикарной. Нам показали Байкал в его лучшем виде, в прекрасную погоду. Мы прошли до северной части острова Ольхон, ловили рыбу — правда почти ничего не поймали. Капитан яхты каждый день, либо у рыбаков прямо с лодок на озере, либо заходя в деревни. покупал нам свежую рыбу.

Готовили на берегу — коптили в специальной сборной коптильне, навроде мангала, запекали на решетке, варили уху. Ночевали в палатках, вечером у костра сидели в куртках — с озера дул ледяной ветер. Вода для купания была не просто холодной — обжигающей. Леха, выпив водки, начал бахвалится

— Я сибиряк, я в Енисее купался, — разбежался и нырнул с борта. Через секунду выскочил с воплем.

— Бл… дольше летишь! Протрезвел сходу, наливайте скорее — ему налили, дали бушлат.

Местные ухмылялись. Им такие лихие туристы были знакомы, каждый второй лез в воду и вылетал как ошпаренный — вода то 16 градусов в июне, немного прогреется к июля-августу, но и то местами, в мелководных заливах.

Утром мы зашли в небольшой порт, на яхту неожиданно поднялся Романовский, один, без охраны, в рыбацкой робе.

— Ну, здравствуй Петр Сергеевич, вот и свиделись…

— Здравствуй, Лев Александрович, зови как прежде — Петром, чай не на приеме. Я ждал, что ты приедешь еще восемь лет назад… Где поговорим?

Для разговора нас высадили на пустынном берегу. Нам раскинули тент от солнца, накрыли столик, поставили складные походные шезлонги. Яхта ушла от берега. Мы налили виски, молча выпили.

— Так как вышло Петр, что алмазы повез Игорь, ты предал нас, и себя в том числе? Рассказывай, хочу понять.

Петр сгорбился, потер руки.

— Давление было на меня со стороны местной власти, я думал справлюсь, не говорил тебе. А здесь прихожу домой, а моей дочери нет, — он помолчал, — а ей было 12 лет. Я не знал куда бежать, а мне в дверь звоночек — кассету привезли. А там моя девочка, полураздета, и кабан перед ней штаны снимает. У меня седина полезла, сердце чуть не взорвалось. Жена в обмороке. Через пять минут звонок на домашний, а там это быдло отвязное:

— Ну что папаша, кино понравилось? Хочешь продолжение? Нас здесь много, твоя лялька пойдет по рукам, — голос мерзкий.

— Что вы хотите? Я заплачу, не трогайте мою дочь!

— Заплатишь папашка, куда ты денешься. Готовь 200 тыщ баксов. А пока бабло собираешь, сделай, о чем хорошие люди просили. Сразу бы сделал, и твоя малолетняя сучка была цела, и бабло бы был цело. Теперь с тебя штраф. И молчишь, понял, козлина? Если предупредишь своих корешей, твою ляльку пропущу через всю бригаду.

На следующий день с утра ко мне пришли. Ты же видел первый состав? Товарищи из серого дома говорили кратко. Курьера не посылать, три дня сидеть дома, телефон и телевизор не включать.

О том что планы поменяются, и решено отправить твоего Игоря, я не знал. Кейс подменил не я. Только, Лев Александрович, это ведь не все.

Был запасной вариант. Мы с начбезом просчитывали варианты, и он сделал «куклу» где алмазы были на самом деле. В кейсе их не было изначально. Я не смог дать отмашку отменить запасной вариант. Когда они обнаружили что кейс пуст, Лев, мою девочку … мою дочь… в 12 лет, насиловали пять мужиков… Ты знаешь, что моя жена покончила с собой после этого? Дочь до сих пор не пережила, живет под охраной в Германии.

Куклу, как мне сказал начбез, он отдал Игорю в аэропорту. Прямо сказать, что это такое он не мог, когда обнимались на прощанье — он сунул ему во внутренний карман куртки игрушку. Детскую игрушку, которые вешают младенцам на колыбель, мягкий голубой медвежонок, сантиметров 12 всего.

Он похлопал его по плечу и сказал — а это тебе самое дорогое. Думал, что догадается, ведь если хорошо прощупать, можно было понять, что в силиконе что-то есть. Начбез пропал через неделю. И труп не найден.

Внутри, Лев, было десять камней. Все крупные и чистые, но редких только два — большой желтый с лесной орех, и продолговатый голубой. Это был спецфонд, для подарков бонзам из страны советов, знаешь еще в восьмидесятых любили это дело — и Щолоков, и Галина, да и потом жены первых, да и вторых — все хотели что-то необычное. Они никогда не учитывались. Но документы есть, у меня есть копии.

Так что, Лев, мы пострадали оба. Я за свое предательство заплатил. Да и кого я предал? Тех, кто просрал страну, схватил что мог, да и сбежал за границу? Ты понимаешь, ты видишь теперь — нас с тобой все равно бы кинули. Я знаю, ты налаживал каналы для вывода «золота партии» — ну и где оно? Ты аптекарь, тебе уже семьдесят скоро, а ты крутишься как пацан, бабло косишь.

Дальше я рассказал, что знал. Что понял Игорь, уже не узнать. Но явно, что он не допер. По логике, если игрушка и он подумал, что это не «самое дорогое», а «для самого дорогого» — для сына. Игрушка должна была быть у ребенка, в Еланской. Но там все перетрясли через сито.

Я опять был в тупике, и в самом начале. Душа ныла, это конец, думал я. Найти нелепую детскую игрушку через 8 лет? В целой стране?

Однако Петр был уверен, что игрушка цела и алмазы там:

— Пойми Лев, два камня уникальных, они бы все равно всплыли где-то на черном рынке. Раз не всплыли — значит «кукла» цела, ищи.

До сумерек мы сидели у костра, пили и смотрели на волны бескрайнего озера. Говорить было не чем.

Расставаясь, я отдал Петру компромат. Не моя забота, тем более я не уверен, что за этим не стоят иные лица. То, что Петр сломлен, и работает на кого то, было ясно.

Катерина. Тихая жизнь

Первый класс дети закончили на отлично. Оценки ставили только во втором полугодии, но мои пацаны учились ровно и успешно. Я каждый день вечером после работы проверяла уроки, слушала чтение и стихи, смотрела тетради. После этого шла готовить на завтра еду, проверять и гладить одежду ребятам на завтра.

Дети видели, как я устаю, старались помочь. Они уже ходили в магазин — хлеб и молоко это была их обязанность. Мыть посуду за собой. Даже пылесосить научились.

Потом меня перевели из филиала в центр, зарплата выросла, жить стало полегче. На работе за мной начал ухаживать один «крендель», как звала его Лиза. Мы встречались изредка, выходили куда-то. Большого оптимизма эти отношения не вызвали, так, «для здоровья», как тетки говорят.

Надо было думать куда отправить детей летом. Вариантов как бы и не было — в деревню к бабушке. Тут неожиданно мой приятель пригласил нас поехать с ним в Крым, у него в Судаке были родственники. Учитывая, что планов на совместную жизнь у меня не было, знакомится с родственниками не хотелось.

Билеты на самолет были дороги, прямой рейс в продаже не появлялся, выбор был — через Москву или через Питер. И так, и так перелет на троих был мне не по карману. Поэтому, я обещала подумать, зная результат заранее. Очень хотелось отвезти детей на море, вот просто до ужаса.

Детей отвезла к родителям, сейчас они переехали поближе, теперь всего 3 часа езды на автобусе. Деревня махонькая, название ужасное — Черная, зато в доме вода и электроотопление, что для стариков важнее всего. На участке соток в 30 стоял почти целый старый домик, который стал детям игровой комнатой.

По рассказам местных жителей, недалеко был пруд, куда мы отправились в надежде найти место для купания. До пруда вела заросшая грунтовка, вокруг смешанный лес. В начале июня поляны в лесу были ярко-оранжевыми от цветущих жарков. Я любовалась природой, дети торопили меня — им хотелось купаться. Пруд обнаружился вскоре, он был построен давно, и ни разу не чистился, зарос водорослями. Вода была буро-зеленой, и к купанию непригодной. Разочарование мальчишек было катастрофическим. Мордашки грустные, идти назад не хотят, еле-еле нога за ногу. Пришлось для поднятия настроения сперва организовать бег наперегонки, и потом большую экспедицию по окрестностям.

Ушли мы довольно далеко, и тут налетела летняя гроза — дождь стеной, гром и молнии. Укрылись от дождя в каких-то развалинах — остатки каркаса и часть крыши. Только добежали, и тут молния ударила рядом, метрах в пятидесяти, гром оглушительно бабахнул одновременно с разрядом, как мне показалось — прямо над моей головой. Взвизгнув от страха, я присела, закрыв голову руками. Детей это ужасно рассмешило — всю обратную дорогу они меня дразнили, «ой мама, ты испугалась да? А я нет!», «и я нет!».

— Ваша мама тоже девочка, а девочкам можно боятся!

Нагулявшись, мы вернулись к бабушкиным пирожкам. На завтра дав наказ слушаться бабушку, я уехала.

Лето пролетело как одна неделя. Поездка к морю не удалась, нужно было собирать детей в школу. В душе поклялась, что буду весь год копить на следующее лето.

Вестей от Льва Александровича не было, чему я была тихо рада, страх, что заберут сына не отпускал. Однажды приходил от него некий мужчина, просил фото и видео Кира. Видео у меня было одно, только с выпускного в детском саду, я отдала диск, и попросила, чтобы мне сделали копию. Купить видеокамеру мне было просто не по силам. Никто не вернулся, копию я не получила, было жаль, что памяти об этом дне у меня не осталось. Ну что ж, им нужнее, убеждала я себя, но было обидно.

Время полетело незаметно, мне казалось, что праздники мелькают, как столбы за окном вагона. Ребята закончили второй класс, мы съездили в Судак. Мой друг договорился с родственниками что меня поселят в летнем домике, но сам не поехал. Думаю, его не устроила компания двух непоседливых пацанов.

Нас разметили в крохотном домике во дворе, две кровати, стол, маленький холодильник и плита, летний душ. Зато цена была очень низкой.

Благодаря помощи друга, готовить в домике мне не пришлось. В сезон работало множество летних кафе, ресторанов. Детям полюбился один крохотный уголок, где подавали изумительные чебуреки, тоненькие, хрустящие, с безумно вкусным мясом. Пройти мимо не удалось ни разу, хотя я понимаю, что чебуреки детям не здоровая еда. Днем мы обедали на открытой террасе кафе на берегу, с видом на море.

Мы ходили на экскурсии в Генуэзскую крепость, по тропе до Нового света, на берегу ели мидий, собранных прямо в бухте. Все было замечательно — кроме жары. Жара начиналась уже в 9 утра, днем на пляже было невыносимо, и ночью спать было можно только под вентилятором.

У детей было масса впечатлений от крепости, от теплого моря, за месяц мы загорели, накупались, наелись фруктов. Приехали мы к началу занятий в школе.

Никто нас не беспокоил, и я надеялась, что так будет всегда. Но тут заболела свекровь, сдала она очень быстро, и мне пришлось забрать ее к себе. Несколько времени она еще передвигалась, потом пару месяцев сидела в коляске, затем совсем слегла.

Наталья. Находка

Жизнь в Балтиморе мне надоела, хотелось слышать вокруг русскую речь. Лечение или не проводилось, или было бесполезным. Игорю становилось все хуже, теперь его кормили чрез зонд. Его перевили в другое отделение, мне говорили — мы делаем все что можем. Я устала от всего — от безнадежности, от чужой страны.

Том начал за мной ухаживать. Сперва я не хотела принимать эти новые отношения, но в какой-то момент увлеклась. У нас начался роман — странный для русских, с какими-то полу деловыми чертами. Встречались мы четко по графику — с пятницы по субботу, иногда у него, иногда у меня, в воскресенье он отдыхал пред рабочей неделей, и по средам встречались на ланче. Я смеялась над такой любовью по часам, а Том искренне не понимал, над чем я смеюсь.

Следует признать, это было удобно, в остальные дни я почти не вспоминала о нем. А его продолжительные беседы действовали на меня успокаивающе, за что я была ему очень благодарна.

Но все когда-то кончается. И хорошее, и плохое. Закончился этот период неопределенности, и для меня — неожиданно, оглушающе — сердце Игоря остановилось. Как я думала — внезапно, как выяснилось — ожидаемо врачами. Прилетел отец, взял на себя организацию похорон. Везти в Россию тело смысла не было, в Швейцарию, где жил отец — тоже вроде ни к чему.

Так Игорь Строганов, подающий надежды экономист, мой муж, родившийся в сибирском городке, навсегда остался на муниципальном кладбище Балтимора.

Все прошло как во сне, и спустя неделю я была в Швейцарии. Расставание с Томом не задело моей души совсем. Отец дал мне три дня, и вызвал для серьезного разговора.

— Дочь, я все понимаю. Тебе тяжело, но ты должна знать, ситуация у нас не радужная. Тебе нужно брать себя в руки и приступать к работе, я все решил — ты пойдешь работать в мой фонд, пока займешься внешними связями и прессой, будешь вникать во все. Я не вечен, мне скоро 70, тебя оставят без штанов за год-два после моей смерти. Хватит киснуть и ныть. Ты моя дочь, а я не сдаюсь никогда.

Работа в фонде мне неожиданно понравилась. Много молодых, энергичных людей, идеи и предложения фонтанируют, как из источника. Поездки на предприятия, много нового.

Я ждала, когда отец расскажет мне о ходе поисков алмазов — ведь от этого зависит встреча с сыном. Но не дождалась и решила потребовать.

— Папа, сколько можно молчать? Я уже не хочу больше ждать. В следующую поездку в Россию я поеду в Красногорск, и будь что будет.

— Нет, никуда ты не поедешь.

И он рассказал мне все что узнал от Романовского, о трагедии с его дочерью.

— Ты хочешь поставить ребенка под такой удар? Пока я окончательно не откупился, мы будем скрывать Кира. Я работаю в этом направлении, некоторые вложения уже приносят неплохой доход, еще пару лет, и я смогу выплатить долг. Потом мы вместе поедем и заберем Кирилла.

— Ты мог бы пока наладить связь? Почему мы не можем получать фотографии и информацию постоянно? Есть же электронная почта, скайп?

— Дочь, ты вроде умная женщина, пойми — если связь будет постоянной, ее быстро отследят. Кирилла не нашли до сих пор, пусть так и останется. Может я перестраховался, но пока это работает, я не буду ничего менять.

В рассказе что-то царапнуло, но я не обратила внимания. Ночью мне приснился Игорь, он ходил вокруг кроватки маленького Кира в костюме ростовой куклы и напевал «Тедди беа, Тедди беа».

Я проснулась в недоумении, долго лежала, вспоминая последние дни с сыном. Медвежонок, Тедди беа — так Игорь называл сына. И вдруг я вспомнила — голубой медвежонок! Он же висел над кроваткой, такой маленький, силиконовый внутри и сверху матерчатый. Киру он нравился, он пытался тянуть ручки к нему. И когда Кира усыпили, я одевала его сонного, чтобы к него было что-то родное в случае чего, я сунула этого медвежонка внутрь комбинезона!

Алмазы вместе с Киром все это время были у Катерины. Я побежала разбудить отца — он спросонья не мог поверить. Его спецы искали в доме в Еланской, спрашивали соседку тетю Машу, но спустя десять лет никто ничего не помнил. Дом просмотрели под лупой, а тут оказывается.

Пороть горячку отец не дал. Две недели ушло на подготовку, и вот мы летим в Красногорск! Я увижу и смогу обнять сына!!

Катерина. Не отдам сына!

Вернулась с работы, бегом переоделась и пошла проверять свекровь. Сменить памперс, помыть покормить. Все это сопровождалось ее нескончаемым монологом. Она давно утратила связь с реальностью, и каждый день я была для нее другим человеком. Иногда — мама, иногда соседка, но чаще племянница Анна.

— Анька, бесстыжая, что делаешь? Как пришла и лезет туда! — так сопровождалось подмывание, к ужину я уже была мамой.

— Я знаю кто ты, ты моя мама. Мама ты где была?

Ну мама так мама. Дала таблетку, что выписал психиатр, и которая давала передышку на ночь, и пошл проверить детей.

Дети пришли от репетитора по английскому, что в нашем лицее было негласным правилом — иначе на пятерку не рассчитывай. Они стояли у окна и о чем-то тихо переговаривались.

— Ну что отличники? Как позанимались? Какие оценки сегодня? — я обняла их сзади сразу двоих.

— Мам, подожди. Видишь машина? Она давно здесь, и днем мы ее видели. Мама, за нами следят.

— Ну что вы выдумываете? К кому-нибудь гости приехали, да и все! — я попыталась их подбодрить, хотя в груди дрогнуло.

— Нет мам, мы эту машину возле школы видели, и утром, и днем. Приходим домой — а она уже возле подъезда. Это точно за нами следят.

— Так дети, вы помните наш уговор на случай нападения?

— Да, мама, мы одеваемся, берем пакет в шкафу, идем в спальню, вылазим через балкон на магазин, и бежим до любого открытого балкона. Там говорим, что заело замок, а нам надо на секцию и просим выпустить в подъезд. Прячемся на детской площадке, и, если ты через два часа не приходишь за нами, мы едем к тете Лизе. Правильно? — Кирилл был серьезен, как никогда.

Видимо дети испугались больше, чем показывают. План у нас действительно был, я опасалась, что Кира найдут бандиты, как меня всегда запугивал муж. Отходной путь был придуман уже года два — у нас второй этаж, и балкон-лоджия выходит на пристройку — магазин по всей длине девятиэтажки. Можно легко выйти на крышу магазина — я так окна мыла в лоджии — и пройти вдоль дома. Спуститься на землю детям было невозможно, но так как далеко не все лоджии были застеклены, можно было влезть на чужой балкон, и попросить выпустить.

Придумала я это когда потеряла ключи, хорошо было лето, и лоджия была открыта. Сосед-старичок удивился, но меня пропустил, и я легко попала в свою квартиру.

Мы пошли ужинать, периодически поглядывая на припаркованную черную машину.

Звонок в дверь раздался, когда я мыла посуду. Детям махнула рукой — готовсь! Они взяли куртки и ботинки и ушли в лоджию, закрыв все двери и шторы.

Я вышла в прихожую. На экране домофона я увидела Льва, за ним была женщина и двое мужчин. Я переключила на вторую камеру — спасибо Гошику — за углом на лестнице стояли еще двое. Руки в карманах явно держат пистолеты.

— Катерина Александровна, откройте пожалуйста! Не бойтесь, это Лев, мы вам не сделаем ничего плохого, — услышала я в домофоне.

Я открыла замки, задвижку. Толкнула дверь,

— Входите. Вы так неожиданно.

Вошел Лев, женщина и один из охранников. Второй остался за дверью, те двое пошли по лестнице — один вверх, другой вниз. Дальше дверь закрылась, и я больше ничего не увидела.

Женщина кинулась ко мне, сжала мои ладони и запричитала,

— Это же я, Наталья, неужели ты не помнишь меня? Я так изменилась? Где мой мальчик?

Лев отодвинул ее от меня, пожал мне руку.

— Мы пройдем? Мы по делу.

— Да кончено, раздевайтесь, там внизу тапочки. Чай, кофе?

— Спасибо, ничего не надо. Где мы можем поговорить? — Лев сразу перешел на деловой тон.

— Да у нас кабинетов нет, вот — зал или кухня. Тут детская комната, там спальня — там лежачая свекровь.

Лев и Наталья прошли в зал, сели в кресла. Охранник остался в прихожей. Разговор начал Лев.

— Катерина, когда к вам попал чужой ребенок, вы же знали, что рано или поздно его будут искать? Что за ним придут, и для подтверждения личности могут понадобиться вещи ребенка?

— Разумеется знала, и даже ждала первый год. И разумеется, я все сохранила. Что вам предъявить? — безнадежно сказала я, вставая.

— Все, абсолютно все, до ниточки.

— Хорошо, — я пошла в спальню свекрови, где далеко на антресолях хранилась невзрачная старая сумка, чтобы не привлечь внимание детей.

Я взяла стул, хотела на него влезть. Тут меня отодвинул охранник, быстро шагнул на стул и открыл антресоль.

— Там за зимним одеялом серая потертая спортивная сумка, ее достаньте.

Он подал мне одеяло, какие-то пакеты с вещами, за ними увидел сумку, вытащил и подал не мне, а Льву.

Лев вернулся в зал, открыл сумку — сверху лежала спортивная форма Георгия, далеко не новая, посему и забытая им у нас.

Мне стало неловко под вопросительным взглядом Льва, я быстро нагнулась, забрала футболку, трусы и гетры.

— Это чтобы дети не нашли случайно, — пояснила я.

Дальше Лев достал и положил на журнальный стол комбинезон, тонкую трикотажную шапочку, детский костюм, ползунки и распашонку с зашитыми рукавчиками.

— В кармашке костюма соска-пустышка — говоря это я достала соску, показала Наталье. И да вот еще, — в комбинезоне внутри была мягкая игрушка, она там и лежит.

Лев резко расстегнул комбез, буквально выхватил медведя с погрызенными ушами и носом, весьма замызганного, и начал его мять.

— Дети его любили, он мягкий, всегда с ними в кроватке был, вот и погрызли его первыми зубками, — начала я пояснять, не понимая в чем дело.

— Дайте ножницы, там что то есть, — проговорил Лев.

Я достала с полки косметичку, дала ему маникюрные ножницы. Лев сел, осторожно разрезал медведю живот и вытащил небольшой замшевый мешочек.

Тут в прихожей раздались шаги, шум борьбы, быстро прекратившийся.

— Значит, ты их все же нашел, вот была мысль, что надо искать пацана, не проверили, — раздался незнакомый голос, и в комнату вошли новые лица — высокий седой мужчина в расстегнутом длинном кашемировом пальто, за ним два охранника с каменными лицами.

Один из вновь вошедших подошел, взял у остолбеневшего Льва мешочек и подал его кашемировому.

Тот потянул за завязки и высыпал на ладонь два камешка, понял брови и взглянул на Льва.

— Я объясню, — начал Лев.

— Да не надо, ваши откровения с Романовским я внимательно прослушал. Слышал про направленные микрофоны? Позабавили вы меня, старички. А ты значит, и к «золоту партии» руки приложил? Знаешь, как у вас, евреев, говорят — если ты такой умный, почему такой бедный? — он кивнул охраннику, и в комнату пропустили еще одного мужичка. Он сел к столу, достал маленький очень яркий фонарик, профессиональную лупу и начал разглядывать камни, время от времени крякая.

— Ну что там? — нетерпеливо дернул щекой кашемировый.

— Это они! Никогда не видел ничего подобного! Этот — он отложил один камень — голубой, то есть имеет слабый голубоватый оттенок, а второй желтый. Это те алмазы из спецфонда, я уверен. Конечно, надо бы проверить вес — но следов повреждения нет. Да, я могу подписать заключение, что это те самые камни.

— Ладно, давай сюда. Документы потом, — он бережно сложил камни назад в замшевый мешочек, затянул завязки, и положил его во внутренний карман пиджака.

— Итак Лев, твой долг закрыт. Прости, подстраховался. Вдруг бы тебя бес попутал. За охрану извини — через пару часов очухаются. Вам мадам, всего наилучшего, — он подчеркнуто ехидно на секунду склонил голову в сторону меня и Натальи, развернулся и вышел. Охранники пропустили ювелира и вышли следом. Все двери были открыты.

Мы все молчали. Я понимала, что алмазы найдены, видимо опасность миновала, и теперь Кирилла заберут. Как я скажу моему мальчику, что он не мой? Что ему надо идти с этими чужими людьми, которые их так напугали.

Первым пришел в себя Лев. Вышел на площадку, увидел лежащих охранников, повернулся ко мне,

— Их бы надо занести в квартиру, не будут же они два часа лежать в подъезде?

— Делайте что хотите, — махнула рукой и ушла на кухню. Посмотрела на часы — дети должны были быть уже на детской площадке. Идти их забирать или пусть едут к Лизе? — во что надо было решить.

Сделала три чая, поставила на поднос сахар и печенье, понесла в зал. В детской на полу лежали охранники — Лев подмышки тащил последнего. Закрыла двери на все замки, вернулась в зал. Все молча держали кружки с чаем и смотрели на меня.

— А где Кирилл? — наконец то спросила Наталья.

— Дети сейчас едут к моей сестре, это у нас план на подобный случай, и не вернуться, пока я за ними не приеду, — на всякий случай солгала я.

Наталья истерично подскочила, но Лев тут же усадил ее кивком, и она как будто подавилась всхлипом.

— Катерина, нам нужно многое вам рассказать, а также вместе подумать, как не травмировать нашего мальчика. Мы же все его любим, и желаем ему счастья.

Я угрюмо молчала, мое материнское сердце не могла поверить в любые обстоятельства, на протяжении десяти лет удерживающих мать вдалеке от сына. Тем более меня пугало нервозно-истерическое состояние Натали.

Говорил Лев долго, закончился чай, потом очнувшийся охранник принес из машины виски и бутерброды, на улице стемнело. Охранники ушли в машину. В дверь позвонили. Я побежала открывать, конечно же, мои «взрослые» сыновья никуда не уехали, они сидели в домике на детской площадке, наблюдали за подъездом и пришли спасать маму.

— Мам, ну ты зачем на задвижку то закрылась? Мы войти не можем? А где эти? — загомонили мои защитники, — все нормально? Тебя не обидели?

Они с шумом ворвались в зал, и замолчали.

— Дядя Лев? А что вы здесь делаете? — дети вдвоем встали в дверях.

— Кирилл, сынок! — Наталья кинулась к Киру, упала перед сыном на колени, поглаживая его по плечам, рукам, касаясь лица, — сынок, ты жив… я нашла тебя…

Кирилл пятился, пытаясь вырваться,

— Мам, чего это она? Кто эта тетя? Мама убери ее! — уже со слезами в голосе протестовал он.

— Наташа не пугай его, отойди и сядь, — голос Льва был усталым и замученным — выслушай нас, Кирилл, нам надо многое обсудить.

Знакомое упертое выражение лица Кирюшки говорило о том, что сейчас с ним говорить бесполезно. Он сел, дернув плечом от моей руки и отодвинувшись от меня, Антошка тут же сел с ним рядом, на его лице был вызов и готовность биться за брата.

Пока Лев и Наталья наперебой говорили, Кирилл все больше замыкался. Потом поднял на меня глаза, полные сдерживаемых слез.

— Значит, ты не моя мама? Ты мне все время врала — я не твой сын и ты меня не любишь! — он вскочил и убежал в детскую. Я бросилась за ним.

— Сыночка, ну прости меня! Да, это не я тебя родила, но ты со мной с месяца, я тебя люблю, и ты мне родной! Ты мой сыночек, ты моя жизнь, вы оба! — я плакала, пытаясь его обнять, а он отталкивал мои руки.

— Теперь ты отдашь меня этим людям! — его горе и испуг были как нож в мое сердце. Антон стоял рядом, не зная к кому кинуться вперед.

— Нет сынок, я тебя никому не отдам! Пока ты сам этого не захочешь! И если ты откажешься, мы будем жить по-прежнему втроем!

Кир разрыдался, и они вдвоем кинулись ко мне в объятия,

— Не отдавай меня им, я не хочу, я их не знаю, — торопливо говорил Кир сквозь слезы.

— Мама, ты же не отдашь Кирюху, — вторил ему Антон, — он мой брат и я не хочу без него!

Немного успокоив детей, я вернулась к Льву и Наталье. Их лица говорили, что они все слышали, и не ожидали такого отказа от десятилетнего мальчишки.

— Думаю на сегодня хватит. Вы все слышали, я повторю — сына я вам не отдам без его согласия. Не надо травмировать ребенка, давайте отложим разговоры на завтра. Детям в школу, им еще уроки делать, поэтому — вам пора, — стараясь быть твердой, дрожащим голосом сказал я.

— Я хочу остаться, — попросила Наталья, — я ждала этого десять лет, — ее слезы уже не трогали меня. Меня больше волновало, как там дети.

Лев попытался войти в детскую, но был встречен нахмуренным Антоном.

— Кир не хочет с вами разговаривать, уходите, — сказал он закрыл дверь перед носом Льва.

Растерянные Лев с дочерью смотрели на меня.

— Мне нечего вам сказать. Я понимаю вас, сочувствую и все такое… но мне дороже мой сын, его состояние. Дайте ему привыкнуть. Приходите завтра, я работаю до шести, в семь буду дома. Но говорю сразу — у него непростой характер, и сели вы заберете его насильно, он вам никогда этого не простит. Вы потеряете сына. Если вы хотите заслужить его доверие, надо двигаться постепенно. Со временем может быть он и полюбит вас. Не надо следить за ним на улице, не пугайте его этими машинами, охранами… я так понимаю ваша проблема решена? Алмазы найдены? Ему больше ничего не угрожает?

— Не все, — вздохнул Лев, — найдены только редкие, которые нельзя продать тихо, еще восемь камней были украдены. Но я думаю, это уже другая история, и искать будут другого человека. Но все же, на пару недель я оставлю охрану. Мальчики их не увидят больше, тут вы правы. Мы придем завтра. Мы сделаем все, чтобы Кирилл признал нас. Вы не переживайте, воровать его никто не будет

Наконец то я закрыла за ними двери. Пошла в детскую, где была подозрительная тишина. Пацаны о чем-то тихо шептались, и замолчали, увидев меня.

— Индейцы планируют побег, — вслух подумала я, — и побегут они куда? А в деревню к бабушке, а как быстро их там найдут? Дня через три, — продолжила я, глядя как лица детей вытянулись.

— Они богатые люди, у них видишь сколько охраны? Какие возможности? Если ты сбежишь — тебя точно отнимут через суд.

— Тогда мы убежим не к бабушке! Мы убежим совсем! — бросать идею с побегом мальчишкам было жаль.

— Никто никуда не побежит. Я же обещала — и Лев подтвердил, если ты не захочешь, тебя никто не заберет, а теперь уже поздно — мыться и спать. Уроки можете не делать, — скомандовала я.

Настороженные глаза сыновей показали мне, что я тоже на грани доверия. Но сегодня переубеждать их было бесполезно. Да и мне нужна была передышка.

Я ушла в зал, достала из дивана постель. Включила телевизор, закрыла дверь и выключила свет, ожидая, когда мальчишки освободят ванну.

Когда все улеглись тишина была настолько напряженной, что я не выдержала и тихонько включила телевизор, на музыкальном канале. Мне нужно было выплакаться, и не хотела пугать детей.

Я плакала в подушку, кусала себя за руки, стараясь не слишком шуметь, и затыкая рыдания рукой.

По плечу меня погладила рука, — я подняла голову. Тощие, в своих растянутых пижамках, стояли мои сыночки, сжимая кулачки.

— Мама не плачь, мы не убежим, и я ни к кому не уеду, — твердо сказал Кирилл.

Я обняла их, и так мы уснули на диване, все втроем, как раньше, когда им было по пять лет, и мы часто бесились на этом диване допоздна.

На завтра началась осада Кирилла новыми родственниками. Они пришли до моего прихода и ждали в машине.

Наталья занесла кучу пакетов из дорогих магазинов, и попыталась подкупить Кирилла обновками — крутые джинсы, свитера, кроссовки. Все в одном экземпляре. Что Кирилл просек сразу же, и отказался не только мерить, но и взять в руки. Наталья растерянно смотрела на меня, я пожала плечами. Думайте господа, я вам не поддержка.

Понял в чем дело первым конечно же Лев. Взгляд, которым он одарил дочь, был более чем красноречивым. Он видел детей на море, знал как они дружны, и всегда все им покупал в двойном размере. Он понимал, что иначе — Кир не возьмет даже мороженое, не то, что джинсы.

— Убери все, — резко сказал он дочери — я думал ты умнее! А ты балованная дура, думаешь купить его за тряпки!

— Папа, ну что ты говоришь… — Наталья опять ударилась в слезы, которые всех достали.

Лев махнул рукой и ушел в детскую. Закрыв двери, он долго разговаривал с мальчишками.

Через пару дней Лев уехал. Наталья сняла квартиру в нашем доме, и теперь каждый вечер проводила у нас. Дети ее игнорили по полной. Я не пыталась помочь — не хочу своими руками отдавать ей расположение сына, пусть сама ищет пути.

Она совсем не умела на разговаривать с детьми, не вникать в их интересы. То она давала им деньги на видеосалон, куда они убегали вдвоем, едва буркнув спасибо. То купила плейстейшен с двумя джойстиками — и опять они играли вдвоем, а она курила на кухне.

Мне некогда было внимать ее страданиям — вечером нужно было стирать белье на всю семью, включая лежачую свекровь, готовить еду на весь день, убрать, проверить уроки.

Я не знала, как мне вести себя, и в один их вечером мы собрались нашим женским клубом. Поскольку у меня собраться было нельзя, мы приехали в загородный дом Ленки Саниной. Была суббота, в планах была баня и ночевка.

После бани, когда мы сидели в кухне за чашкой вина, я рассказала подругам историю Кирилла. Мои девушки были в шоке, первые пять минут была тишина. Потом кто-то начал задавать вопросы, а Санина заорала:

— Блин, Катька, и ты столько лет от нас скрывала?

— А что бы изменилось если вы знали? А если б проболтались, нечаянно? — ответила я, — чего орать, лучше скажите, что мне делать. Отдать Кирилла? Мне Антон этого не простит, да и Кира жалко, у него одна мать — я. И не отдать тоже не могу.

— Ну дед там похоже нормальный — не давит, да и помогал всегда, не выгонишь. А вот мамку надо еще хорошо рассмотреть, что за баба, — это Лизка решила.

— Ты не лезь в их отношения — пусть сама ищет подход к сыну, а ты держи нейтралитет, вряд ли она справиться — дети не любят дерганых, — Полицмейстер, как всегда, прагматик.

— Пошли их всех на хрен, где они были десять лет? — это крутая Санина.

Словом, мнения разделились, мы еще кричали часа полтора, потом опять пошли парится. В итоге ни к чему не пришли, но для меня ближе всех стало мнение Полицмейстер — я решила ни в чем не помогать Наталье.

Однажды, придя с работы я увидела Наталью на кухне.

— Мне нечем было заняться, я приготовила ужин. Вот, лазанья. Все по рецепту, мне кажется, получилось вкусно, — как бы оправдываясь, сказала она.

Дети поели, вежливо поблагодарили и ушли в свою комнату. Наталья отвернулась к окну и закурила.

— Кури под вытяжкой, ни детям, ни больной старухе дым не полезен, — не выдержала я. Я сама тоже курила, но вынужденно пряталась от детей, не подавая им плохого примера.

— У меня ничего не получается, — грустно сказала она, — все бесполезно. Но я не могу оставить сына и уехать. Что мне делать? Я хочу его обнять, а он обходит меня за метр.

— А ты думала, что он за месяц забудет десять лет и бросится на шею? Терпение, дорогая моя. Только терпение и внимание. Не себя жалей — а думай о нем, как тяжело ему. Он отдаляется от меня, но не приближается к тебе. Теперь он был бы одинок, если бы не Тошка. Время, дай им время.

Неожиданно произошло еще одно событие — вернулся Георгий, которого я давно уже похоронила. Оказалось, ему хорошо дали понять, что шантаж не пройдет, но первую-то сумму он получил, что и дало ему возможность остаться на островах. А там нашлась одинокая мадам…. Короче, как всегда. Лев велел разыскать его, и сообщить о болезни матери.

Георгий забрал мать, поселился с ней в ее квартире, нанял сиделку, устроился на работу — в ЧОП, к бывшему коллеге. Я через день заходила проведать свекровь, и проверить работу сиделки.

Конечно, надолго Гошика не хватило, он начал ныть, что ему тяжело, за что ему такое и так далее. Потом начались истерики, что я виновата во всем — нашу жизнь порушила, мать довела до болезни. Выпив, он мог явится и в два и три часа ночи.

Наталья, которая теперь жила в комнате свекрови, наблюдала это с презрением. Я боялась, что его дебоши станут поводом к насильственному увозу ребенка.

К счастью, она просто вызвала охрану, Гошика увели и больше он не вернулся. Домой к нам. Зато приходил ко мне на работу, звонил и ныл. Я его жалела, оставалась со свекровью вечерами и в выходные, когда ему надо было выйти проветриться. Так что дети много времени стали проводить с Наташей, она возила их к репетитору, в кино, на кружки.

Ожидаемо, к Новому году Кирилл дал согласие поехать к матери в Женеву.

Наталья летала на крыльях, Кир смущался меня, Антон дулся — весь букет. Потом решили, что поедем все вместе на новогодние каникулы, и, если Кирилл решит, он останется, а мы вернемся. Билеты, визы и паспорта оформлял Лев Александрович.

Жизнь внесла свои коррективы — умерла свекровь, мне пришлось остаться, дети улетели с Натальей. Я старалась не плакать, убеждая себя, что он уедет к родной матери, но сердце все равно разрывалось.

Антона привезли 11 января, Кирилл остался с матерью. Наша квартира опустела, Антон мало делился впечатлениями от поездки. Мы не говорили о Кире, но скучали сильно.

Закончились каникулы, началась работа и школа. Нам пришлось привыкать. По привычке я звала обоих детей,

— Антошка, Кирюха идите ужинать! — выходил Тошка, смотрел с упреком.

— Сынок, он сам так решил. Мы должны понять, он хочет узнать своих близких, а мы будем его ждать.

Лев подарил Антону мобильный телефон, что еще было редкостью, тем более у детей. На ноуте установили скайп, и дети могли общаться. Разница во времени делала разговоры поздними, я не разрешала говорить после полуночи.

Так прошел месяц. На разрыве эмоций, с горечью в душе и сумасшедшими надеждами. Однажды вечером Тошка, привалившись ко мне, смотрел телевизор. А я гладила его по голове, распрямляя его отросшие кудри.

— Мам, а можно Кирюха домой вернется? Ему там плохо, он домой хочет, — сказал он.

— Плохо? Его обижают?

— Нет, но школа новая, все на английском, и математика, и история, ему тяжело. Кроме того, везде надо ходить с охраной, тетя Наташа его все время обнимает и тискает как девчонку, и он скучает. Друзей там нет, и скучно, вообще.

— Конечно сынок, пусть возвращается. Мне поговорить с Львом Александровичем?

— Нет, он сам сказал поговорит. Он боится, что ты обиделась и не возьмешь его обратно.

— Глупости какие! Скажи, что мы его ждем! — сильно то не верилось, но у вдруг?

Больше об этом мы не говорили, я думала, что Кирилл не решился сказать такое матери, но к концу февраля Наталья привезла его назад. Нашей радости не было предела — мы обнимались, пацаны наперебой говорили, потом я кормила детей, Кир уплетал «мамины» пирожки и жмурился от счастья.

Наталья смотрела на нас и молчала. Когда дети ушли к себе, и мы слышали только их возбужденные голоса, пришлось обсудить дальнейшую жизнь.

Было решено купить квартиру побольше, но не далеко от лицея, и жить всем вместе. Мне этого не хотелось, но выбора не было, как мать она имела право быть с сыном.

Переезд занял почти три месяца — пока подобрали вариант, пока оформили, обставили новой мебелью. Старую квартиру оставили как есть, я понимала, что Наталья рассчитывает через год-два уехать, и нам придется вернуться обратно.

Когда с переездом было закончено, придя в новую квартиру, я застала некую девицу в форме горничной.

— Господи, Наташа, что это? — еле нашла слова от удивления.

— Это — домработница, Марина, она будет убирать и готовить. Я хочу выйти на работу. Кто-то же должен покормить детей днем? — ее уверенность была непоколебима, для нее это была норма.

— А сами они не могут включить микроволновку? Убрать свою одежду? Им нужна нянька? Они взрослые парни и как-то раньше справлялись! — я была против растить барчуков, и дети были приучены к нехитрым домашним обязанностям.

Битва за право воспитывать детей, так как я считаю нужным, длилась три дня. Дети меня поддержали, им не нужна была дома чужая тетя. Тем более днем, когда к ним приходили друзья и они бесились без взрослых. Я знала эту «страшную тайну», но никогда не запрещала приводить друзей, если дома поддерживался порядок. Мое мнение — дома лучше, чем слоняться по улице и по подвалам. В конце концов мы победили.

Наталья вышла на работу, дети успокоились. Потихоньку наша жизнь вошла в колею. К сожалению, подругами с Натальей мы не стали — слишком разный менталитет, слишком разные возможности и желания.

У нее была ее работа в папином фонде, встречи, рестораны, поездки. Подготовка к этим мероприятиям занимала время — салоны красоты, магазины.

Мы втроем жили отдельно от нее, своим кружком, часто оставаясь, как прежде, одни. Тогда мы собирались на кухне, дети делали пиццу — это было новое увлечение Антона, пили чай, смеялись, обсуждали школу и успехи.

Лев Александрович. Счастье было почти возможно…

Находка камней сняла с моей шеи кабалу. Но и появление «английского спонсора» так своевременно, дало мне понять, насколько я под колпаком, что вся моя охрана подкуплена.

Алексея Петкина я уволил, хотя он клялся, что ни причем. Какая разница — если не сам сдал, значит хреново работа в службе поставлена.

Пришлось принять меры — все службы, и фонда, и предприятий были реформированы. Встречу с Романовским, чтобы обсудить ситуацию, пришлось провести без подготовки — я просто приехал к нему домой.

Я хотел узнать все о его начальнике службы безопасности, который передал Игорю «зайца», учитывая пропажу 8 камней, пусть не эксклюзивных, но достаточно крупных, ценой не менее десяти лимонов баксов, что делало его гибель сомнительной.

Петр не поддержал меня в стремлении найти и вернуть камни.

— Они украдены у объединения Союзалмаззолото, которого уже нет, но не у тебя и не у меня. Те твои «покровители», которые должны были их получить, хапнули достаточно. Я не буду включаться в эту гонку, я потерял достаточно, — отказался он.

— А я потерял зятя, мой внук не хочет знать свою мать, я хочу компенсацию за те годы, когда я дрожал за их жизнь!

— За камни купишь расположение внука? У тебя же есть деньги, что ж не купишь то? пацану 10 лет, свозил в диснейленд и он твой.

— Тут другое, это не тот разговор. Дай мне сведения о своем начбезе, а там можешь не участвовать.

Данные на пропавшего начбеза я получил назавтра, мне просто принесли его личное дело из архива.

Я смотрел на фото, мужчина лет 30–35, явно военный, лицо суровое. Ксенофонтов Виталий Петрович. Год рождения 1955. Образование — высшее военное училище, служба в армии, Афган. Уволен в запас по ранению. Два года не работал, жил на пенсию. Потом — с 88-го — три года начальник службы безопасности в объединении. Семьи нет, родителей нет.

В справе из дела по поиску пропавшего без вести из ментовки — после исчезновения из имущества осталась машина копейка, и однокомнатная квартира. Друзья — только в союзе воинов афганцев. Женщина, некая официантка из кафе Спиридонова Татьяна, о пропавшем ничего не знает. Слежка за ней результатов не дала, дело закрыли.

Вызвал нового начальника безопасности — того самого русского немца, Виктора Нусса, что искал мне внука. Обсудили, наметили направления — уточнить судьбу мадам Спиридоновой, судьбу недвижимости. Определились с составом группы, средствах.

Виктор с двумя детективами вылетели в Иркутск, я не ждал быстрых результатов — везти бесконечно не может.

Дома проблемы не решались так просто. Моя дочь не могла найти общий язык с сыном — это меня злило и раздражало. Но, боясь нарушить ее психическое состояние, вынужден сглаживать все ее ляпы. Удивляло все — что она не может придумать тему для разговора, ее невнимательность, отсутствие какой-то чуткости. Я решился на разговор с ней, и то, что услышал, ввело меня в ступор:

— Чуткости? Спросить, как дела в школе? Откуда мне взять чуткость? Мамы у меня, как помнишь, не было, твоей прислуге до меня дела не было. Ты всегда был занят. Ты помнишь мое детство? Мою юность? Я всегда была одна, пока у меня не появился Игорь. И я правда не знаю, не умею строить отношения с детьми, — горечь ее была неподдельной.

Я как-то тогда и не задумывался как ей живется — сыта, обута-одета, присмотрена. Школа, музыка, репетиторы — оценки мне всегда были известны. Она не приходила ко мне с детскими проблемами, и я думал их нет. Оказалось, моя дочь выросла очень одинокой.

— Отец, я не хочу, чтобы мой сын рос также как я, одиноким в своей семье. Я увезу его назад к Катерине, ты же видел их отношения? Как они сами, без расспросов, делятся всем? Он был счастлив там. У него в комнате гора нераспечатанных подарков, твоих кстати, тоже. Так что, дед ты не далеко от меня ушел, чуткий ты мой!

И мой дом опять опустел. Наталья улетела с сыном, решила жить в Красногорске, учится быть матерью.

Мои мысли опять начали работать в направлении забрать их всех. Только Катерина просто так не поедет, она не такая. Так и так, я приходил к мысли, что мне нужно на ней жениться.

С таким предложением я и приехал на майские праздники. Выслушав меня, Катерина начала хохотать:

— То есть вы думаете, если поставить штамп в паспорте, я побегу за вами и буду жить на ваши бабки? Стану таскаться по салонам красоты и брошу работу? Лев Александрович, я думала вы меня лучше знаете! — сказала она, просмеявшись.

— Мы же были на ты? То есть, ты меня за мужчину совсем не считаешь? Я знаю, у тебя никого нет, а мне нужен мой внук. Я готов обеспечить и тебя, и Антона, если ты дашь возможность мне стать ближе к Кириллу.

— Хорошо, пусть на ты. Прости, но тебе 67? 68? А мне 38, я женщина, я еще надеюсь на любовь, на секс, на семью. Я еще мечтаю родить девочку. Да пока никого нет, но это же не навсегда. Нет простите, я не могу уехать из страны. Здесь мои родители, сестра, братья, моя работа в конце концов. Для вас это пустяки — но это моя жизнь.

Пришлось оставить как есть. С трудом выторговал право, на все каникулы отправлять обоих пацанов в поездки по миру. Здесь возражений не было, они учили в школе уже два языка — а практика им была нужна.

Поездки были удачей для дочери — Катерина не могла уезжать так часто, сопровождать детей нужно было Наталье. Я рассчитывал, что так они быстрее подружатся.

Надежды мои не оправдались в первой же поездке — моя дочь не могла относится к обеим мальчикам одинаково, она постоянно выделяла Кирилла, забывая про Антона. В каком-то музее она вообще потеряла его. Вернулась сразу же, Кирилл не дал далеко уйти, но сам факт ребят обидел.

Кирилл всегда с аптекарской точностью следил, чтобы его брата не обидели. За каждый промах матери, он обижался и заслужить прощение было сложно. Наталья приехала дерганая, уставшая.

— Пап, я не Катя, я не могу любить чужого ребенка, мне тяжело делить его не только с Катей, но и с братом. Она такая упрямая — ничего не позволяет сделать. Все не так. Сама пашет по дому, а домработницу нельзя. Машину не берет. Я уже тихо ненавижу их, они так мне мешают, — пожаловалась она, — давай заберем Кира, привыкнет, куда он денется?

— Решай сама, тебе потом расхлебывать. Ты уже один раз отвезла его назад? Сейчас будет хуже.

Дочь опять улетела в Красногорск, где они жили одной «семьей», именно в кавычках. Дети с Катериной — семьей, а моя сбоку припека. Я уже видел, что Натальи надолго не хватит, так и вышло. Выдержала она всего два года.

Катерина. Уроки понимания

Два года совместной жизни вымотали душу всем — и Наташке, и мне, и детям. Ее нервозность, порывистость, обиды и приступы любви с подарками и слезами, не приводили к покою. Дети росли, у них появились свои проблемы, подростковые. В школе появились наркотики, и я боялась за детей. Зачем им нервозность дома? У них добавились предметы, а так как мы всегда были отличниками, добавились и репетиторы. Пацаны, кроме того, хотели на спорт, но все не могли выбрать секцию. То гимнастика, то дзюдо, то лыжи. Я не вмешивалась, выбор должен быть их. Наталью это раздражало — ей в детстве выбора не давали, потому она считала, что вправе навязать свое мнение — гимнастика и все. Я же считала, что вправе лишь дать совет. Выбор секции вышел в трехдневное выяснение отношений. К спору подключился Гошка — его выбор был только футбол. Дети же выбрали капоэйру. Я их поддержала. На меня обиделись и Наталья, и Гошка. Наталья даже накричала на меня, что я подыгрываю детям, зарабатывая дешевый авторитет. Кирилл потом просил прощения за мать, и даже сказал — лучше бы ее не было! — Что ты, сынок! Она же не плохая, просто ее так вырастили, она другого не видела! Мы не выбираем родителей, жалей ее, у нее вся жизнь — горе и потери. Ревнует она тебя ко мне, к Антону. — Но меня-то она нашла? Где ее радость? Нет мам, нам без нее было лучше. Потому я решила, что мы уедем на свою квартиру и определим время встреч Натальи с Кириллом раз в неделю, как-то под натиском этих ежедневных стычек, все мое сочувствие растаяло. Набравшись сил, я сказала ей о своем решении. — Я знаю, что я вам только мешаю. Я уже купила билеты. Я уезжаю. Я не бросаю сына опять на тебя — я буду частно приезжать. Я хочу, чтобы наше общение с ним было праздником, эта рутина ежедневных споров, что одеть, как подстричься, чем заняться, убивает все — так он никогда меня не полюбит. Есть скайп, — печально проговорила она, — а где жить, решай сама — эту квартиру я записала на Кирилла, хочешь живите, хотите сдавайте. Прощаясь в аэропорту, Кирилл обнял мать, все-таки у него уже были какие-то чувства к ней, от неожиданности она расплакалась. Кир отстранился, Наталья тут же вытерла слезы. — Нет-нет, сынок я не плачу. Дай я тебя обниму, будь умницей, слушай маму, и разреши мне приезжать. Вернувшись домой, мы устроили посиделки с пиццей и свечами. Пиццу теперь мы заказывали с доставкой, у детей начался подростковый «жор», и они могли съесть большую пиццу вдвоем. Ура! Жизнь наладилась! Когда Кирилл понял, что насильно его никто не будет забирать, потихоньку начал оттаивать, их отношения с матерью начали налаживаться. Они все чаще общались по скайпу, потом он поехал к ним один.

Виктор Нусс, детектив

Поиски сбежавшего Ксенофонтова затянулись на полгода. Из группы, занятой в поиске, об украденных камнях знал только я.

Единственной ниточкой была его женщина — Татьяна Спиридонова, на тот момент тридцатилетняя блондинка с начесом из пергидрольных волос. По фотографиям — красотка с кошачьей подводкой глаз, длинными ногами, и разочарованием в личной жизни, написанном на лице.

Сперва выяснилось, что через год подружка Ксенофонтова по доверенности продала его квартиру, машину. Потом убыла в неизвестном направлении. Теперь искали уже ее. Ни родственники, ни друзья ничего о ней не знали.

Я пришел на ее работу в кафе, осмотреться. Мне нужно было найти тех, кто с ней работал, а учитывая, что прошло уже почти десять лет, найти коллег было непросто.

Кафе было чуть выше среднего уровня, с монгольской кухней и элементами декора. Кроме неизвестных монгольских блюд в меню имелись и обычные — салат цезарь, стейки. Я заказал салат, какие-то монгольские маленькие чебуреки, стакан пива. Официанты в основном были молодые мальчишки до 30 лет, а вот бармен был постарше. К нему я подошел с фото Спиридоновой. Увидев фото, он резко нахмурился,

— Ничего не знаю, не помню, и вообще идите отсюда, или я вызову охрану! — рублеными фразами сказал он. Тут подошла женщина лет 45, одевающая на ходу форменный фартук официантки,

— Добрый вечер, Борис, я опоздала, с этим односторонним движением вечно пробки! О, опять Таньку ищут! И чего эту корову все ищут? И не найдут никак, — посетовала она.

— Маргарита, иди работай! У тебя все столики заняты, ребята не успевают! — прервал ее бармен, и повернувшись ко мне, продолжил:

— Нас уже допрашивала милиция, все что мы знали, сказали. Прошу вас не мешать работать и удалиться.

Я сел за столик, заказал еще кофе. К несчастью, «заклятая» подружка обслуживала другие столики. Мне пришлось ждать, когда бармен отлучится. Я вложил в салфетку свою визитку и тысячу рублей, и проходя мимо, сунул в кармашек этой Маргариты.

Позвонила она в тот же вечер.

— Вы же понимаете, что информация для вас не будет бесплатной? — с ходу, помявшись сказала она.

— Ее цена зависит от того, что вы можете сообщить.

Встретиться договорились на следующий день, в два часа, возле гостиницы, где я жил. Место она выбрала сама.

Маргарита ждала меня в сквере возле гостиницы, при дневном свете — стареющая женщина, дорого одетая по российской моде — в кожаное пальто и меховую шапку, со следами былой красоты, кругами под глазами, замазанными тональным кремом. Мы вышли на набережную и пошли вдоль Ангары. Весна уже растопила почти весь снег, асфальт был сухим, за бордюрами просевшие сугробы, река же была без льда и довольно широкой.

— Да у нас Ангара и зимой не замерзает, здесь же ГЭС, — на мое удивление, сказала Марго.

Они с Татьяной действительно были подругами, до поры до времени. Пока Татьяна не увела у Марго мужика — извечные женские проблемы, как будто мужик теленок на веревочке!

Из рассказа стало ясно, что увела она как раз Ксенофонтова, чем и породила в душе Марго вечную ненависть.

— Я их познакомила сама, он пришел ко мне на работу. У меня в тот вечер было много людей — я всегда обслуживаю линию вдоль окна, там людей больше, места удобнее. А у Таньки народу было мало, вот она все к нему и подкатывала — то кофе принесет, постоит поулыбается, то пепельницу сменит, то присядет на минутку. Дальше он перестал мне звонить, а через пару месяцев я их увидела вместе.

Так вот, когда Виталька пропал, она плакала и все твердила, что ничего не знает. Только я-то ей не верила. Когда дело закрыли, она где-то через год уволилась и уехала. Да только перед отъездом она продавала Виталькину квартиру, по доверенности. В милиции она про доверенность не говорила. Узнала я случайно — моя знакомая квартиру эту купила. Так что вместе они, в бегах. Он же на золоте работал, тогда предприятия разваливались, спер что-нибудь, настоящий полковник блин.

— Он же не полковник? — улыбнулся я.

— Да нет конечно, майор в отставке. Но в Афгане служил, у него шрамы на теле, ранения были в грудь сквозные, как выжил то.

А Танька после этого за границу поехала, по турпутевке. Моя племянница работает в турагенстве, видела бумаги, мне позвонила, говорит, подружайка-то твоя в Таиланд взяла тур, на два месяца. Она потому обратила внимание, что все берут неделю-две, а тут тур продолжительный. Глядь, фамилия знакомая. Вот так-то, земля круглая, не затеряешься.

Розыск дальше вели уже по всему миру. Следы были найдены в Гонконге, где Спиридонова получила гражданство. И нашли ее голубушку, на Бали, где она проживала с мужем, гражданином французского острова Таити, неким Полом Баттерли. Небольшой городок, где туристов почти не было, съемная двухэтажная вилла с выходом к пляжу. Филиппинка прислугой «за все» — и уборки, и готовка. Общества никакого — все время посвящено алкоголю и воспоминаниям. По постаревшей Татьяне было видно, что не такой «рай на земле» она ожидала.

На фото Пол был не похож на Ксенофонтова, но рост, общий типаж были схожи. Похоже, данный типчик изменил не только имя, но и внешность.

К нему выехали вместе с детективами. Это все-таки оказался он, Ксенофонтов, что стало ясно при слежке — с Татьяной они говорили по-русски, только доказать его вину в краже алмазов было сложно. Осталось надавить психологически.

Давление особо не понадобилось, он знал, что имеет дело не с бандитами и убивать его никто не будет. Бравировал своим удачным делом, ничего не отрицал, на все вопросы отвечал — докажите.

Проверка его счетов, расходов показала, что больших денег у него нет. Либо он не продал алмазы, либо деньги потрачены бесследно.

Личная встреча, кроме пьяной бравады — эта страна была мне должна, я кровь литрами проливал, толку не дала. Про деньги он говорил, что перевел все бывшим афганцам.

Их организацию мы проверяли в самом начале, и там действительно были анонимные поступления. Только не миллионы, как бахвалился майор, по факту, помощь ограничилась малыми суммами, не превышающими в общем-целом даже сотни тысяч, о чем я ему сообщил.

— Я так понимаю, ты продал один-два камня, сильно продешевил. Дальше продавать боишься. Теперь, я тебя уверяю, тебя возьмут на продаже. Ты будешь плотно под колпаком, а еще — я могу организовать утечку инфы тем людям, которые считают эти камни своими. Знаешь, что с тобой будет?

— Три, я продал три алмаза. Должен был получить порядка 3-х лимонов, получил всего один. Осталось пять камней. Я бы с тобой договорился, если ты мне отдашь половину хотя бы, — пошел он на попятную.

— Из-за тебя, майор, человек последние 8 лет пролежал овощем, женщина почти два года провела в плену у уродов, еще два лечилась в психушке, дочь Романовского в 12 лет изнасиловали пять мужиков, а ты считаешь себя ни в чем не виноватым? Если бы я мог, я бы закопал тебя на два метра. Верни камни, и моли Бога, что жив! — по его лицу я понял, что он был не в курсе, к чему привела его кража.

Камни хранились в лучших традициях бульварных детективов — в гостиной съемного дома, в бронзовой статуе Будды, которые на Бали практически везде.

Я высыпал камни на ладонь, выбрал самый маленький, кинул этому «Афганцу»,

— Скройся! — и ушел. Думаю, шеф не надеялся найти даже эти 4 камня, скрывать свой поступок я не собирался. Но мужик реально воевал, а у нас там многим крышу подорвало, пусть будет на что ехать домой.

Алмазы отвез Ламберту. Дело было закрыто. Он разложил их на столе под лампой, и сказал задумчиво,

— И вот я держу в руках эти проклятые алмазы, и что? Ни удовлетворения, ни счастья. Знаешь Виктор, наверное, мне нужно отомстить, хочется, чтобы эти ублюдки, что мучали мою дочь, страдали. Ты знаешь, я хочу отомстить всем. Найти всех тех, кто еще жив, и отомстить по полной, включая этого «Петра Смирнова», который изнасиловал мою дочь.

У тебя будет новое задание — ты будешь собирать сведения о том деле. Я знаю, что ты руки марать не будешь — и сразу говорю, — не придется. Будем собрать материалы для возбуждения уголовных дел. Я не мясник, убивать не буду, хотя и зарекаться не буду.

Наталья. За темным днем — восход

Я вернулась к отцу. Два года попыток найти общий язык с сыном привели к обострению депрессии. Мне стала не интересна работа, пропал сон и появилась раздражительность. Я прониклась мыслью — что я плохая мать, глупая и неосторожная, и все произошло по моей вине. Я вечно выстраивала иные сценарии жизни, где Игорь был жив, и Кир был всегда с нами. Я все думала — вот если бы Игорь не пошел на работу к отцу…, вот если бы я не уехала к свекрови…, если бы вернулась на два дня раньше… И я все дальше тонула в чувстве вины, все дальше уходила от реальности. Киру надоедало слушать мои извинения и просьбы простить, он нервничал и бросал трубку. Отец, как всегда, не хотел отвлекаться от своих дел и вызвал Тома Хардли, предложив ему работу личным врачом. Представляю, сколько ему было обещано, если он прибыл буквально через неделю. Теперь мы гуляли с Томом по Женеве, потом по его рекомендации уехали в Париж, в Италию. Мне по началу было все равно — лишь бы был скайп, переговорить с сыном. В Италии мы провели полгода — жили по неделе, иногда месяцу в разных городах. Гуляли по Риму, обедали в небольших кафе, где подавалась извечная пицца и паста, а бутерброды модно назывались брускетта. Посетили Пизу — как же без падающей башни? Но в Пизе мне много больше понравилась крошечная беломраморная кружевная церковь, почти часовня — церковь Санта Мария делла Спина. Побывали в Неаполе — на развалинах Помпеи, на острове Капри. В Помпеях удивил один момент — на сохранившихся дорогах колесами в булыжниках выбиты колеи, глубиной ну может, сантиметров в пять. Сколько сотен лет нужно было ездить по эти улицам, чтобы образовалась такая глубокая колея? В ясную погоду мы любовались неаполитанским заливом — невообразимым, потрясающим и великолепным. По заливу мы прокатились на кораблике, когда ехали на Капри. Острова, как пышные зеленые шапки, казалось, таяли снизу в синеве. Капри — потрясающий остров, и красивейший город у скал, разноцветные дома, множество белых яхт на синеве, которую невозможно передать словами. Я бы осталась там жить — это невообразимая красота, солнце и безмятежность. Столько света я видела только на картинах Винсенте Ромеро. Конечно, посетили Милан с его, популярными в России, магазинами. Мы не планировали маршрут — просто брали карту, тыкали пальцем, и ехали. Так внезапно мы посетили Падую и Болонью. Из обязательной программы — конечно Венеция, с ее грязноватыми каналами и облезшей штукатуркой домов. С Венецией меня примирила только морская прогулка, когда вид города не портит зеленая вода каналов. Впечатления так же портили нескончаемые потоки туристов, забитые речные трамвайчики — вапоретто. Главная визитка Венеции — поющие гондольеры оказалось фикцией — гондольеры в ярких костюмах, жадные как таксисты во всем мире, не поют. Гигантские цены на прогулки на гондолах, короткие маршруты по узким вонючим каналам, не впечатлили. Бесконечные соборы — во Флоренции, Риме, Милане, замки, музеи, картинные галереи. Балкон Джульетты — отстояв безумную очередь. Колизей — и в Риме, и в Вероне. Галерея Уфицци — на целый день. Дневные экскурсии, ночные экскурсии. Гастрономические туры. Индустрия туризма в Италии готова удовлетворить любой вкус, но и утомить до полусмерти любого. И какое-то невообразимое количество мраморных статуй во всех музеях — мальчика, достающего занозу из ноги, я видела в трех или четырех экземплярах. Похоже, итальянцы на каждом огороде откопали десятка два скульптур. Том нашел сходство в моем лице с внешностью древнеримских мраморных матрон. Иногда мы уставали от музеев и несколько дней валялись в номере, заказывая вино и клубнику, и разговаривали — иногда на балконе, иногда на полу возле телевизора. Том много говорил со мной, сперва я только слушала, потом начала рассказывать свою жизнь. Постепенно были рассказаны тяжелые моменты, я плакала, Том меня слушал и утешал, иногда долго говорил, что нужно забыть прошлое, радоваться жизни и миру. Учил замечать хорошие моменты, ценить их, и улыбаться. Про Кирилла он тоже много говорил — такое поведение часто встречается у брошенных детей. Нужно терпение и любовь, говорил он. Понемногу уходила боль, сны стали спокойнее, на душе было легче и теплее. Учил слушать сына, радоваться мелочам, которыми Кир со мной поделился, радоваться каждому слову. Я стала применять знания на практике — и действительно, напряжение в разговорах ушло. Сын стал смешить меня школьными историями, и я видела, что он рад моей улыбке и смеху. Тома он принял нормально, обычно Том подходил поздороваться, и попрощаться. Сперва этим и ограничивались, потом разговоры стали длиннее, и вскоре Кир улыбался ему и махал радостно рукой: — Привет, дядя Том! Не скажу, что я была счастлива — но наконец-то я была спокойна. Непривычно спокойна. Без потрясений, стабильно, скушновато, но предсказуемо. И мне это нравилось все больше. Наши отношения с Томом были близки еще с Балтимора, здесь близость не сразу, но возобновилась. Его цель мне стала ясна, когда, обнаружив у себя задержку, я купила тест и узнала, что беременна. Том был счастлив — он тут же сделал мне предложение. Не знаю любовь ли это с его стороны, но как мне кажется — выгодная партия. Первая мысль была отказать, сделать аборт, у меня же есть Кир, зачем мне другой ребенок? Однако, бессонная ночь привела к другому решению — я не растила своего малыша, не держала на руках, не видела первых зубов, первых шагов. По сути, я предала одного сына, оставив его чужой женщине, и вот опять собираюсь предать другого ребенка — который ни в чем не виноват, и даже еще не родился. К утру идея стать матерью, исправить все ошибки, пережить все радостные моменты, захватила меня полностью. Я дала Тому согласие, он был на седьмом небе, и мы поженились в муниципалитете города Вероны, где находились в тот момент. Так неожиданно для себя я вышла замуж. Сыну говорить не стала, потому что не знала, как сказать. Отложила все новости до его приезда следующим летом. Однако, дядя Том не удержался, и проговорился. — Кир, у тебя будет сестра! Сегодня на УЗИ нам сказали, что у нас девочка! — радостно сообщил он. — О, класс! У меня будут и брат и сестра! Мама Наташа, поздравляю! Мы с Тохой всегда хотели еще одного ребенка, но мама с Гошей не соглашались. Мама Наташа, как ты себя чувствуешь? С тех пор первым вопросом стало мое самочувствие, потом Том докладывал о моем питании, витаминах, прогулках. Сын радовался вместе с ним, а я-то — я была по-настоящему счастлива. Из Тома выйдет отличный папаша, да и то, как он заботился обо мне во время беременности, убедило меня, что я любима.

Лев Александрович. И все же — счастье!

Виктор привез четыре алмаза. Как компенсация Наташе за страдания, это было мало. Теперь я это понимал. Но раз уже камни у меня — могу сам распорядится. Я пригласил Романовского в гости, и вручил ему два их них, с рассказом о его бывшем работнике.

Петр был зол, он теперь понимал, что запасной сценарий был реализован Ксенофонтовым не случайно — а значит, его вина во всех событиях велика.

Я сказал, что Виктор, как бывший афганец его пожалел, и оставил ему самый маленький камень, дополнительно к трем проданным.

— Я бы ему пулю в лоб оставил, а не алмаз.

— Тогда ищи его сам, на Бали его уже нет. Ты же сам говорил, что тебе камни не нужны. Ну а я не палач, раз Виктор так сделал — пусть так и будет.

— Лев, на хрена мне камни? Деньги не вернут здоровье дочери, — угрюмо бросил он.

— Благодаря им ты сможешь купить лучших врачей, я Наташке нанял личного психиатра, причем молодого и симпатичного. Пока процесс идет нормально, она уже улыбается. Я знаю, что они спят кроме лечения, но это пусть. Лишь бы ей было лучше. Бери на вооружение. Или сам живи с ней рядом, и каждый день разговаривай.

Петр уехал от меня к дочери, сильно задумавшись. Я думаю, он оставит свою политическую карьеру, тем более в губернаторы ему не пролезть, другие люди имеются. С моей точки зрения — это лучший выход.

Первая месть свершилась почти случайно. «Петра Смирнова», а на самом деле Михаила Проскурина, нашли на Филиппинах. Сложнее было узнать его настоящее имя — как бывший сотрудник спецслужб, он не фигурировал ни в одной из баз данных. Предположив, что, судя по уровню образования и некоторым оговоркам, он окончил МГИМО, мой начальник службы прошерстил выпускников этого вуза. Добраться до альбомов выпускников было тоже не просто, но нашлись в архиве и там корыстолюбивые люди. Листали альбомы две недели. Там, в альбоме за 78 год знакомое лицо и было обнаружено, дальнейшее было проще — выявить место жительства, удостовериться что не ошиблись.

Зная законодательство Филиппин, Проскурина было просто подставить в аэропорту Манилы. В наружный карман чемодана подкинули дозу наркоты. Мужик сел пожизненно. Осталось сообщить ему, за что именно.

Его английский босс сразу же понял откуда ветер дует, мне позвонили, соединили с ним:

— Лев, я считал, что мы с тобой разошлись по-хорошему? Ты, по-моему, берега попутал, я за своих людей отвечу, — начал он, вальяжно растягивая слова.

— Я в своем праве, он изнасиловал мою дочь, когда они были в Еланской. Ты не знал? Я тебе доверил свою дочь, твоим людям, — не сдался я, — а она потом чуть опять в психушку не загремела! Тебе нужны свидетели? Легко, ее соседка лечила от побоев!

— Стоп, стоп! Не в курсе был, уточню. Если ты не врешь, я добавлю этим шавкам от себя, чтобы знали, на кого можно пасть разевать! Но если не подтвердиться, к тебе претензия. Будь готов.

Через неделю на улице мне отдали конверт. В конверте было фото Проскурина с перерезанным горлом.

Команда детективов плотно работала в Еланске и Красногорске. Сведения покупались, зачастую с братками, не поднявшимися выше обычных быков, или отошедших от дел, было достаточно бухнуть в бане с девками. Они развязывали языки по-пьянке, и топили, топили друг друга.

Все допросы, все встречи писались на видео. Я смотрел часы этих мерзких пьяных исповедей, слушал этих нелюдей, и мне было гадко, гадко от них и от себя. Там было много пострадавших — мой зять и дочь еще содержались «в шоколаде». Другим приходилось хуже — их били, насиловали, включая «щенков», как говорили эти упыри.

Что делать с ними потом, я не решил. Мочить всех подряд я был не готов. Как бы там не было, убить человека, даже такое дерьмо, я не могу, не палач.

Тут моя дочь сообщила, что вышла замуж и ждет ребенка! Боже мой, благодарю тебя! На радостях, я дал команду спецам передать все материалы в милицию, прессу и проследить, чтобы они все прочно сели и свернуть операцию.

Катерина. Спустя годы…

Сегодня я жду приезда моих сыновей. Они должны приехать на Новый год. Мы первый год как расстались, и я очень тяжело это переживаю.

После окончания школы, с золотыми медалями, между прочим, Антон поступил в Московский физико-технологический, Кирилл увлекся программированием и учится в Англии, по выбору деда.

Я по-прежнему жила в Красногорске, у меня неплохо сложилась карьера, чего и следовало ожидать — когда дома никто не ждет, и все время и силы отданы работе. Неожиданно для себя я втянулась и полюбила свою административную работу — мне казалось, что на любом месте человек может помогать людям. Иногда тем, что просто делает свою работу хорошо.

Кирилл до окончания школы жил с нами, и до сих пор считает меня мамой, Наталью он тоже стал звать «мама Наташа», но уезжать отказывается систематически.

После того, как у Наташи родилась дочь, она стала более нормальной, что ли. Подругами мы так и не стали, несмотря на попытки Натальи, я ей не доверяла, но ровные приятельские отношения поддерживать научились.

И вот на выходе из аэропорта показались два моих сыночка: Антон, высокий, крепкий и темноволосый, с усиками, блин! И Кирилл, ого! выше его уже на полголовы! светлый и тощий, челка на глазах, как обычно.

— Мама! — они подбежали ко мне, Антон подхватил меня и покружил вокруг себя.

— Пусти Тошка, дай Кира обнять! Ой, как повзрослели, как выросли! И усики, Тошка! Как у Лермонтова!

— У меня тоже усики, мама, только светлые и их не видно! — смеется Кирилл.

Разве может большее счастье для матери — как видеть своих детей счастливыми и здоровыми? Разве не это цель и смысл ее жизни? Пусть я осталась одна, зато мои дети здоровы и счастливы. И я вместе с ними. Ну и пусть, я простой черный хлеб, скушный и обыкновенный. А вы попробуйте без него прожить.

Content

Ульяна Жигалова
Черный хлеб

Начало. Катерина

Наталья. Тупик

Новая жизнь. Катерина

Наталья. Семь кругов ада

Катерина. Родственники

Наталья. Поиски

Катерина. Развод

Наталья. Находка в аду

Катерина. Дети

Лев Александрович. Причины и следствия

Наталья. Надежда

Лев Александрович. Заклятый друг

Катерина. Тихая жизнь

Наталья. Находка

Катерина. Не отдам сына!

Лев Александрович. Счастье было почти возможно…

Катерина. Уроки понимания

Виктор Нусс, детектив

Наталья. За темным днем — восход

Лев Александрович. И все же — счастье!

Катерина. Спустя годы…