Лера Лето

Измена. Я требую развод

Глава 1

— Я требую развод! — я кричу так громко, что, кажется, бокалы на прикроватном столике лопаются, откуда только голос взялся.

Но как не взяться, если на нашей кровати мой, вот уже восьмой год как, муж вбивает в матрац какую-то матрешку! Хрустальная ваза смачно врезается в стену, прямо над спинкой кровати, осыпая осколками все вокруг, заставляя их буквально подпрыгнуть на кровати, перетягивая между собой покрывало.

— Эмма, что ты тут делаешь? — Марк пытается прикрыться, но выходит плохо, и я наблюдаю красные полосы на его груди и плечах. Видно, следы от чьих-то развратных когтей.

— Сюрпри-и-и-з! С днем рождения, чертов предатель!

Я бросаю в него все, что могу нащупать в попытке хоть на секунду сделать ему так же больно, как мне сейчас. Кобель недоделанный! И чего тебе не хватало?!

Зонт, наушники, книжка о Хюгге. Не дочитала, теперь и смысла нет, это же об уюте и комфорте, а какой мне теперь уют?

Меня просто разрывает изнутри, легкие жжет от нехватки воздуха, я буквально задыхаюсь от обиды, злости и шока, а тупая боль в висках туманит мысли и грозит превратиться в мигрень.

Он что-то пытается говорить, я отчетливо вижу, как шевелятся губы, но в ушах только шум, в них марширует невидимый оркестр, так что ни одного разборчивого слова. Да и что тут можно объяснить? Я видела всё своими глазами.

Не могу больше. Не могу это видеть. Я срываюсь с места и просто бегу.

Бегу, не разбирая перед собой дороги, да и неважно куда, только бы прочь из квартиры, которая еще утром была моим семейным гнездом, и вдруг за секунду стала гнездом разврата. Кто знает, сколько он уже мне изменяет? Как цинично, за пару часов до праздника в честь его дня рождения. Тридцатого юбилея. В нашей квартире. На нашей кровати.

Я замедляюсь и, наконец, совсем останавливаюсь. Сердце выскакивает из груди, легкие горят, мне бы перевести дыхание, но я даже не могу сделать вдох. Все тело зудит и вибрирует, и я вдруг чувствую себя вывалянной в грязи. Такое не отмоешь водой, даже с хозяйственным мылом.

Ох, не так, Эмма, не так ты себе представляла сюрприз на день рождения мужа…

Я давным-давно решила, что сегодня закончу пораньше, так что со спокойной душой оставила всё на су-шефа и помчалась домой, чтобы сделать мужу сюрприз.

Приготовить лучший ужин в его жизни, но перед этим станцевать стриптиз в красивом новом белье. Я готовилась несколько месяцев! Думала, самое время разнообразить нашу личную жизнь, ведь восемь лет в браке — это не шутки.

На дворе ранняя весна, холодная и тоскливая, с серыми тротуарами и гололедом под слоем грязи. Температура скачет от минуса к плюсу, и обратно. Я иду, пошатываясь, пытаюсь переварить всё, что произошло. Почему это произошло со мной? Руки мерзнут, волосы рассыпались по плечам неаккуратными мелкими кудряшками. Они — единственное яркое пятно в этой вечной серости.

Беспросветная тоска со всех сторон давит на плечи, и я из последних сил сдерживаю слёзы.

Час прошел или все три, но я замерзаю окончательно и решаю все же вернуться домой. Перед смертью не надышишься… Дома, к моему удивлению, пусто, чисто и убрано. Кто-то сменил постель, убрал осколки вазы и устранил следы побоища.

И, конечно, никаких гостей. Интересно, чем это он оправдался? Ребята, не приходите, меня тут жена с любовницей застала? Потрясающе.

Мысли текут медленно, лениво и со скрипом, как всегда после крупных истерик, так что я просто смотрю на нашу кровать. Смотрю и пытаюсь не плакать, но слёзы душат.

Сколько сотен раз я засыпала на его плече, сколько лет думала, что у нас любовь, крепкая семья. А что постель все чаще использовалась по прямому назначению, то есть для сна, так это у многих бывает. Мало ли, временное охлаждение, привычка, такое может случиться за восемь лет брака.

Я думала, мы же взрослые люди, просто немного соскучимся, немного выдохнем, и всё будет как раньше. Мы же родные, так давно в месте, я знаю все его привычки, могу по морщинке у левого глаза определить настроение…

Но ничего этого больше не будет. Тошнота подкатывает к горлу, и хочется просто сбежать отсюда подальше, прямо сейчас. Забыть всё, как страшный сон.

Но знакомый голос за спиной заставляет застыть на месте.

— Я рад, что ты вернулась, Эмма. Думаю, нам нужно поговорить.

Марк говорит, я смотрю на его губы, и меня опять накрывает волна тошноты, когда я думаю, что еще совсем недавно он делал этим ртом. Чертов лжец. Предатель.

— Незачем. Я требую развод и раздел имущества. А потом вали на все четыре стороны, — выплевываю я, сдерживая злость и обжигающую обиду, которая грозит затопить меня с головой.

Но самое страшное сейчас — тяжелая, душераздирающая тоска по любимому мужу.

Мне бы уткнуться в ворот его рубашки, закрыть глаза и понять, что это был просто страшный сон. Иррациональный, невозможный, ведь мой муж бы так не поступил. Он меня любит, мы с ним навсегда вместе.

Отмотать назад, зайти в прихожую, сбросить сапоги и увидеть, как он выходит встретиться меня. Помогает снять пальто, прижимает к себе и целует в щеку. Говорит, что соскучился, и что я холодная с улицы. Зовет согреться чаем.

Мне бы опять обнимать его ночью, вдыхать запах его кожи и чувствовать все то, приятное и привычное, с чем я только что распрощалась навсегда.

Вот он был, и вот его не стало. На его месте стоит предатель, который надел костюм моего мужа, его кожу, его ботинки, его парик.

Мой муж — мертв, и я уже начала его оплакивать.

— Эмма, мы же взрослые люди. Я мужчина, мы по природе своей не можем быть моногамными. Это ошибка, ну мало ли, с кем не бывает? — его голос спокойный, мягкий и тягучий, он как будто разговаривает с пятилетним ребенком, объясняя ему очевидные вещи.

Только я не ребенок, да и детей мы так и не завели, потому что все восемь лет было «не время». То одно, то второе, то нет денег, то их много, но опять нет.

А теперь он забрал у меня ту единственную семью, что у меня была — себя.

— Я бы тебя ударила, Марк, но, боюсь, это будет жестоким обращением с животными, — чеканю я в ответ и тут же вижу, как он меняется в лице. С него сползает выражение доброго и снисходительного дяденьки, обнажая что-то другое, темное и гадкое. Давай, чудовище, покажи мне своё лицо. Пора нам познакомиться.

— Ну и дура ты, Эмма. Это же всё из-за тебя, — говорит он, и я даже приоткрываю рот от вопиющего возмущения.

Это, конечно, явиновата, что он решил мне изменить, кто же еще. Я, наверное, и любовницу ему привела, и раздела, и в постель положила.

— Посмотри на себя, ты же фригидный сухарь, — он прищуривает глаза и выплевывает эти слова, как будто годами их сдерживал. Может быть, так и было? Может, он ничего и не хотел, но заставлял себя?

Из воспоминаний тут же выплывают стоп-кадры, где он поджимает губы, где говорит «давай потом», где с иронией приподнимает брови, увидев меня в костюме медсестры. Но Матрешка — это, конечно, другое.

— Смотреть на тебя тошно, — продолжает он. — Рыжая, рябая, вечно лохматая. Скучная! Всё на работе пропадаешь, совсем меня не слушаешь. Я мужчина! Самец. Что мне оставалось?

Каждое слово будто забивает мне гвоздь в череп и в крышку гроба нашего брака заодно. Если бы мы были в мультфильме из девяностых, моя челюсть пробила бы пол, а глаза выкатились на метр вперед. Фригидный сухарь? И это говорит мужчина, который сам мне уже месяц не дает? И ведь не в первый раз. Это ведь не у меня болит голова, на минуточку.

Я застываю посреди комнаты и даже не знаю, что сказать. У меня просто пропадает голос, как и опора под ногами.

Этот человек называл меня своей рыжей девочкой, перебирал мои длинные волнистые волосы, восхищался моими веснушками… А теперь я шеф-повар в нашемобщемресторане и торчу там, по его настоянию, на минуточку, до позднего вечера. Пропадаю, потому чтоонпросил. А теперь это оказалось его же обвинением.

А зачем, милый, зачем я там пропадала каждый божий день?

— Чтобы оставаться на гребне волны, — произношу про себя его голосом. Вот и оставалась я. На гребне волны. Пока он русалок своих жарил.

Как же всё это мерзко, Марк, как гадко.

— Изменить мне, конечно, вот что тебе оставалось, — безжизненно повторяю я, обняв себя руками.

— Ты не безнадежна, дорогая, — говорит он, приняв мои раздумья за капитуляцию. Он деловито осматривает меня, о чем-то раздумывает, что-то прикидывает. Я чувствую себя породистой лошадью, Марк разве что зубы мои не осмотрел, даже странно.

— Ну, ничего, тебе просто нужно немного измениться. Может быть, волосы покрасить. Навести марафет или что вы там, женщины, с собой делаете. Похудеешь на пару кило, походишь на фитнес, может быть, сиськи тебе сделаем. И все у нас будет хорошо. Мы же семья, — он так слащаво улыбается, что на зубах буквально скрипит сахар. В какой-то момент мне кажется, что Марк сейчас потянется потрепать меня за щеку, но всё-таки нет. Очень хорошо, не то я бы непременно его ударила.

— Марк, я не смогу после этого с тобой быть, — говорю я, отвлекая его от каких-то своих мыслей.

Мой голос звучит глухо, а выгляжу я наверняка потерянной, но на самом деле я уже всё для себя решила. Сиськи пусть кому-нибудь другому делает, и волосы, и марафет. А я умываю руки.

С лица Марка тут же стекает улыбка. Он, похоже, не понимает, что я серьёзно настроена, но мое сопротивление его бесит.

— Если ты меня не услышала, я повторю. Никакого развода не будет.

Марк разворачивается и выходит вон из комнаты, считая разговор законченным, а я без сил опускаюсь на пол. Ничего. Завтра силы найдутся. Нельзя сейчас спешить, нужно всё сделать правильно.

Развода, говоришь, не будет? Это мы еще посмотрим, блудливая ты свинья.

Глава 2

Половину сознательной жизни меня преследует мигрень, что, конечно, значительно ухудшает ее качество. Выматывающая всепоглощающая боль. Светобоязнь. А от любого, даже тихого звука хочется лезть на стену. Таблетки помогают не всегда, а предсказать причину тоже невозможно.

Но сегодня я нахожу в этом неожиданный плюс.

Этим утром я просыпаюсь рано и делаю вид, что сегодня тот самый адский день. Я симулирую прием таблеток, держусь за виски, прячусь от света под одеялом и ни на что не реагирую.

Какое-то время Марш шуршит на кухне, потом в гостиной, несколько раз бесшумно проверяет, как я. Наверное, побаивается, что я могу выкинуть после вчерашнего.

Под одеялом он разве что силуэт мой различить может, а вот я хорошо вижу в щель его ботинки. Еще и обутый ходит, сволочь, а. Но вида я не подаю, ведь мне очень нужно, чтобы он, наконец, ушел.

Так и выходит. Марк, еще немного повозившись, спокойно собирается и уезжает на работу в ресторан. Видимо, думает, что инцидент исчерпан, раз у меня появились более насущные проблемы.

Так и есть, только мои насущные проблемы заключаются в том, чтобы собраться и поскорее исчезнуть.

Вообще, он очень интересно мыслит, мой будущий бывший муж. Ну, неужели он уверен, что я останусь, и буду пытаться измениться? Прощу его, стану на задние лапки и позволю погладить себя по голове, как собачонка?

Ха. Ха.

Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь в кровати еще минут пятнадцать, для уверенности. А потом быстро встаю и начинаю собирать вещи.

Очень хорошо, что я купила большой удобный чемодан накануне. Будто знала. Тогда я, правда, думала, что возьму его с собой в наше общее путешествие, ведь будет же оно когда-нибудь.

Я представляла высокие горы со снежными шапками. Лазурный океан с бунгало прямо на мостике, ведущем от песочного пляжа. Японские сады с цветущей сакурой. Гондолы в Венеции. Горный Алтай во всем его разнотравье. Бескрайний Байкал.

А получила дырку от бублика.

С другой стороны, теперь меня ничто тут не держит. Мне не нужно оставаться в столице. Чего же моя душа желает? Есть одна занятная идея.

Ну… видимо, путешествию всё же быть.

За окном идет дождь и серость пробирается под кожу, даже если просто бросить беглый взгляд. А когда у тебя в душе такая же серость, что и говорить.

Собирать вещи сложно, с каждой из них связано какое-нибудь воспоминание, так что каждые пять минут я не сдерживаюсь и пускаю слезу, хоть и пытаюсь торопить себя изо всех сил.

Все тело ноет после вчерашнего бега, но душа ноет еще больше. Предательство, наверное, всегда так чувствуется, будто по тебе катком проехали.

И как он предлагает мне жить с этим дальше? Закрыть глаза, сомкнуть зубы и лечь с ним постель, а потом, может, стерпится? Нет уж, я на память не жалуюсь. И эти кадры с ним и тряпкой его отпечатались где-то под веками. Как же мне это теперь развидеть?

Я складываю свитера и майки, джинсы, платья, одно из них — подаренное мужем на день рождения. Черное, как его душа. Другое — серое, унылое, как моя жизнь.

Обида причудливо смешивается со злостью, слезы появляются и высыхают, но я упорно складываю вещи. У меня их совсем немного, но это и хорошо.

Полчаса я перерываю полки в поисках документов и когда всё-таки нахожу их, выдыхаю спокойно. Не додумался забрать, красавчик, значит всё пройдет спокойнее, чем я думала. Паспорт, загран, свидетельство о рождении, полис, страховка, диплом один, второй, свидетельство о браке, грамоты, документы на квартиру… Все верно. Всё своё ношу с собой.

А теперь минутка дружеской поддержки.

— Давид, здравствуй. Дела? Не скажу, что хорошо. Ты нужен мне, как адвокат. Ну и как друг тоже. Да, это полный трэш.

С Давидом Аракеляном мы знакомы с детства, уже тогда у него были задатки дипломата и переговорщика. Он отлично мог отбить моих кукол у вражеской шайки шестилетних девчонок с соседнего двора. Не вступая в драку, что важно, потому что девочек бить нельзя, да и самим девочкам драться не пристало. Пара слов — и конфликт всегда решался в нашу пользу.

Так что никто не удивился, когда он решил стать юристом, а потом и адвокатом. Он всегда шутил, что у нас баш-на-баш — я его вечно кормлю, ничего не прося взамен, так что когда-нибудь он мне профессионально отплатит. Шутки шутками, но этот момент настал.

— Дорогая, зная твоего мужа, разводиться вы будете долго и сложно. Ты уверена?

Мы с Давидом сидим в сетевой кофейне, рядом со мной стоит чемодан, на который то и дело падает его взгляд. Выгляжу я откровенно плохо, хоть и держусь максимально спокойно. Слезы льются уже не сами по себе, а только если начать думать о вчерашнем дне, или о муже, или о чем-то тесно связанном с ним. Вот сейчас я вытру глаза салфеткой, и даже не стану рыдать в полную силу. Это уже прогресс.

— Прости, что вопросом на вопрос, но… Ты умеешь прощать предательство, Давид? — я пристально смотрю на него, продолжая вращать в руках чашку с остывшим кофе.

— Нет, не умею, — он делает широкий жест руками, как будто показывает, что сдается. — Для меня это вопрос чести. Предал однажды — честь потерял, а дальше точно предаст еще раз.

Я несколько раз медленно киваю головой. Да, именно так, один раз предал — второй раз не заставит себя ждать. Сколько этих раз скопилось за последнее время? Думаю, не сосчитать.

— Значит, ты меня понимаешь. Это был его день рождения, Давид. И он сказал, что только я виновата. Что я лохматая, рябая, толстая, да еще и, оказывается, то, что пашу как проклятая — тоже моя вина. Не его просьба, амоя вина, понимаешь?

Давид выглядит ошарашенным. Он судорожно шарит взглядом по моему лицу, но в этом нет неприятной подоплеки, его взгляд даже не оценивающий, он просто судорожно скачет из точки в точку. Это не взгляд человека, который пытается понять, что видит перед собой. Он знает меня так давно, что каждая морщинка на моем лице ему хорошо знакома.

— Толстая? Рябая? Дорогая, но если тебе еще на кило похудеть, ты же анорексию заработаешь. А веснушки тебя очень украшают. Я что-то вообще ничего не понимаю, — растерянно отвечает он. — Так. Ты устала, явно плакала всю ночь, ну, это понятно. Но у меня же глаза есть, и я говорю — ты очень красивая. Ты. Красивая. А Марк твой, конечно, редкий му…

В этот момент мимо кафе проезжает машина скорой помощи, своими сиренами заглушая то, что хотел сказать Давид, а у меня с сердца сваливается огромный камень.

С самооценкой, конечно, еще работать и работать, но мнение со стороны — важная штука.

— Давид, у тебя есть какой-нибудь срочный нотариус? — интересуюсь я аккуратно.

— Нотариус есть, а зачем он должен быть срочным? — удивляется он.

— Я хочу дистанционный развод.

.

Море всегда манило меня своей лазурью. С самого детства я мечтала, что когда-нибудь куплю домик на берегу и буду жить припеваючи, печь огромные шоколадные торты, купаться утром и вечером. Обязательно два раза, какой иначе смысл жить на море!

Ни о какой зиме я, конечно, не думала, да и о том, как совместить мечты стать певицей, актрисой, министром культуры и кондитером, не размышляла. Почему бы министру культуры не сниматься в мюзиклах и не печь торты по вечерам? Уверена, есть такие уникальные люди!

В итоге, на море я ездила редко, хорошо, если раз в пару лет, дом не купила, мультифункциональным политиком не стала.

Стала поваром, а потом, спустя вереницу курсов и стажировок, и шеф-поваром. Вышла замуж и пахала, пахала, пахала. Были у меня и стажировки в Париже, где мой багет, приготовленный для уток, унесла жирная чайка, и курсы в Японии, где я училась готовить суши, которые сама тогда терпеть не могла, и мастер-классы по идеальной пасте в Италии. Вот уж где я оторвалась и поправилась на пару кило.

Но всё работа, работа, подушка, опять работа.

И вот я на море, прямо с чемоданом и местным бомбилой, стою на набережной, кутаясь в шарф, и вдыхаю ни с чем несравнимый запах.

Я совершенно свободна.

Ладно, поправочка, вот сейчас разведусь, и будусовершенносвободна. На этой фразе глаза обжигает солью, но я тут же беру себя в руки, ведь ее тут и без меня хватает. Не сейчас.

Погода тут лучше, чем дома, явно теплее и весна уже чувствуется. Десять градусов выше нулевой черточки на термометре — с этим очень даже можно жить, только вот дождь собирается, а я даже не знаю, куда мне идти.

Мне было не до поиска квартиры, и когда я сошла с трапа самолета, оказалось, что никто меня тут не ждал. Остались либо апартаменты с колоннами и джакузи, которые стоят больше моего годового бюджета, или такие откровенно ужасные места, вроде жилого гаража у черта на куличках, куда я сунуться не рискнула бы даже в самом плохом случае. И все почему-то посуточное, а я так хотела бы разобрать чемодан, выдохнуть и понять, что я тут надолго. Гостиницы к этому совсем не располагают.

Глубоко вздохнув, прошу таксиста отвезти меня в какую-нибудь хорошую кофейню, в надежде сесть там и продолжить поиски. Увы, он понимает меня очень по-своему, потому что, войдя в помещение, я понимаю, что это обычная булочная.

В углу сиротливо ютится пара столиков с ненадежными на вид стульями, а на витрине масса выпечки. В основном это хлеб: багеты, батоны, чиабатты, какие-то круглые пышные хлебины, лепешки и шоти, пара сладких улиток и плюшки сердечками. На барной стойке стоит старенькая кофемашина с табличкой «не работает».

Я унываю еще больше, но покорно становлюсь в длинную очередь. Что ж, Марк сказал, я толстая? Вот и славно, можно не бояться лишних калорий и зажевать горе сладкой булкой с хрустящей корочкой. Или двумя.

— Девушка, миленькая, подскажите, что вот на этом ценнике написано? Совсем стара стала, зрение ни к черту! — колоритно просит бабуля, стоящая передо мной. Ей, наверное, лет семьдесят пять, а одета она, будто очень модные пятьдесят. Приятная такая, лицо доброе, голос мелодичный.

— Пишут, что чиабатта, а вот цены нет, — отвечаю с улыбкой.

— Бесценная, значит, булка-то заморская, — улыбается бабуля в ответ и переводит взгляд на мой чемодан. — А ты приезжая, что ли, милая? Что с чемоданом-то ходишь? Ой, ничего, что я на ты сразу? Подумалось мне, что ж такую молодую девицу на вы, вроде рановато.

— Что вы, я совсем не возражаю. Я только с самолета, да вот квартиру найти пока не удается. Решила кофе попить, а меня в булочную вместо кофейни привезли. Дай, думаю, булку прикуплю, такие очереди лучше любой рекламы.

— Это верно, тут лучшая выпечка в городе, — кивает головой бабуля. — А я уже пару недель квартирантов ищу, да мои объявления, наверное, не находят своих адресатов. Все сейчас в этих ваших интернетах, а я по старинке, пишу да на доску информационную клею…

Случайности не случайны, всегда говорила мне моя дорогая бабушка. Вот и сейчас, почему не воспользоваться шансом? За спрос денег не берут.

— А, может, мне ее посмотреть, ну, квартиру вашу? — говорю я наобум. — Вдруг мне подойдет.

— Посмотри, деточка, почему не посмотреть. Тут рядом, да и соседке я такой бы порадовалась, очень ты на меня в молодости похожа, — улыбается бабуля.

Я покупаю булку себе и чиабатту для Лидии Петровны, и решаю, что попытка не пытка.

Да и бабушка эта выглядит как-то…правильно. Женщина без возраста, между седьмым и восьмым десятком, приятная, интересно одетая, общительная и явно молодая душой. После Марка я уже не могу утверждать, что хорошо разбираюсь в людях, но мне почему-то кажется, что Лидия Петровна — тот самый человек, с которого начнется моя история в этом городе.

Хорошая история, на этот раз.

Глава 3

Дом, в котором сдается та самая квартира, оказывается совсем рядом. Ничего особенного, обычная девятиэтажка, но с непривычно большими окнами. Лидия Петровна ведет меня к дому размеренно, не быстро, будто мы просто гуляем, не смотря на большой чемодан.

По пути я узнаю, что квартиру она сдает на пятом этаже, а сама живет на этаж ниже. Осталась от родственников, а чего пустовать ей? Были у нее разные квартиранты, кто-то в сезон на море приезжал, позагорать, покупаться. Кто-то на осень и зиму, поработать, кто не привязан к месту. Оно-то конечно приятнее поднять глаза от компьютера и на море посмотреть, чем на городской пейзаж. А была еще девушка с особым ребенком, очень милая, так её дочь тут заговорила, наконец. Уже к пяти годам девочке, да не получалось, а тут — оп, и случилось, наконец.

Очень она счастливая домой уезжала.

А теперь вот я иду квартиру смотреть, может и понравится мне, как знать.

Я торможу перед лестницей в попытке поудобнее ухватить тяжелый чемодан, как чувствую столкновение. Неловко взмахивая руками, я судорожно ищу руками опору, чтобы ухватиться. Опорой этой оказывается мужчина, который врезался в меня секундой раньше.

Я удивленно смотрю на него, такого же рыжего, как и я, а он так же разглядывает меня, только выражение его лица выдает еще и раздражение. Ну надо же, сбил меня, еще и злится.

— Егорушка, куда это ты так бежишь? Соседку мне чуть не сбил! — восклицает Лидия Петровна. — Помог бы, Эммушке, ясен сокол. Чемодан у нее вон какой тяжелый.

Егор молча кивает. В секунду мой чемодан отрывается от земли и летит до лифта, будто совсем ничего не весит. Я так и стояла бы с открытым ртом, но милая бабуля берет меня под локоток и подталкивает к лифту, рассказывая разное, пока мы идем.

— Это Егорка, мой троюродный внучек. Или четвероюродный? Дальний, в общем, родственник. Помню его еще вот такого махонького, — она прислоняет руку к бедру, показывая примерный рост малыша. — На лето приезжал сюда, камешки всё на море пересыпал. А, какой вымахал, да?

В самом деле, его рост — метра два. Ух, точно, что ясен сокол. И плечи широкие, крепкие, как в кино про качков. Или про американских лесорубов. Да, точно, такой большой, высокий, бородатый, как раз в клетчатой рубашке.

В теории, они там еще обладают прессом с кубиками и публикуются на разворотах женских журналов с голым торсом. Последнее, правда, в нем заподозрить сложно.

Но мышцы на руках были впечатляющие. Немудрено, что он так легко поднял мой чемодан и затолкал в лифт, а потом спустился по лестнице обратно и был таков. Всё молча и не очень доброжелательно.

— Да, очень высокий молодой человек, — растерянно киваю я.

Квартира мне сразу нравится, она вся какая-то очень теплая и уютная, а главное, видится мне настоящим домом. Настолько уютная, что мне хочется тут готовить, вышивать и вязать спицами, желательно одновременно и прямо сейчас. Это хороший знак, решаю я.

Две комнаты и кухня. Мебель везде раритетная, но это тот случай, когда всё на своем месте. Деревянные стулья с разными подушками смотрятся тут просто отлично, а старый резной кухонный гарнитур — настоящее произведение искусства. Чудесная двуспальная кровать с хорошим матрасом, пара кресел и столик на тонкой ножке у окна. И ни одного дивана, надо же. У нас в каждой квартире обязательно есть диван, а тут нет. Но самое важное — из окна я вижу море.

— Лидия Петровна, кажется, вы нашли свою квартирантку, — я смотрю на нее и широко улыбаюсь.

— Ой, это очень хорошо, деточка. Я много не возьму, всё по-честному. Ну, прямо сейчас и осваивайся, чемодан разбирай. А я тебе молока свежего принесу к булке-то, проголодалась, небось.

Я благодарю бабулю и начинаю разбирать чемодан, а потом ем самую вкусную булку в моей жизни, запивая ее отличным холодным молоком. Даже в Париже мне не было так вкусно.

Из окна я вижу бескрайнее море, к вечеру оно волнуется больше, чем в мой первый визит к нему. И я думаю, что мне тут понравится, ведь за последние несколько часов я и думать забыла о неверном муже.

Вспоминаю о нем зря, тут же возвращается плохое настроение и боль в грудине. Наверное, так болит разбитое сердце, иначе, почему вообще существует такое выражение.

На телефоне от него обнаруживается два пропущенных звонка, но я решаю не звонить и трубку не брать. Какая разница, где я, главное, подальше от него.

Ресторан только жаль, я только и успела, что администратору Наташе написать, что больше не приду, а сколько они продержатся без звездного шефа?

Но теперь это не моя забота. Моя — пережить это всё с наименьшими потерями. Так что вечером я сижу перед экраном, смотрю известный фильм о жизни заново и пока только ем. Молиться и любить мне еще не время. А есть — это всегда пожалуйста.

Я много думаю о том, что делать дальше, много плачу и очень тяжело засыпаю вечером, потому что в груди всё беспокойно мечется, сжимается и ноет. Я несколько часов смотрю в потолок, ворочаюсь и кутаюсь в одеяло, надежда уснуть тает с каждой секундой. Я считаю овец, пою себе колыбельную шепотом, даже читаю книжку на телефоне.

Под утро сну удается меня сморить, и снится мне почему-то этот странный рыжий парень под два метра ростом, который ловко рубит огромное дерево в бесконечном зеленом лесу.

Глава 4

Море утром — это отдельное удовольствие. Я вижу его из окна и планирую каждое утро встречать вот так, с чашкой кофе, созерцая море. Я буду каждый день рассматривать его в деталях, подмечать его настроение, может, когда-нибудь даже нарисую картину.

Эмма и Море. Хорошо звучит.

Сегодня у меня большие планы: есть, спать, смотреть на море и снять мешок денег.

Последние годы я не испытывала потребности в деньгах, а получала очень хорошо, так что сбережений у меня хватает. Конечно, квартиру я купить не смогу, да и смысла пока не вижу, но открыть своё небольшое дело — вполне возможно. Сколько на это может уйти? Миллион? Два?

Понять бы еще, чего мне хочется.

Я из года в год, целыми днями готовила для других людей, забывая о себе. Готовила то, что модно, дорого, экзотично. Не то, что хотела я, а то, что хотел от меня Марк, и никакой роли не играло то, что я точно так же, как и он, владела кафе. Ровно пятьдесят процентов, одна вторая, половина. Но мои желания в расчет не брались, а вот умения эксплуатировались в полную силу.

Еще бы, звездный шеф-повар, Эмма Макушева, в свои двадцать семь успевшая поработать с самыми крутыми зарубежными шефами. Владелица одного из самых модных ресторанов столицы, куда запись в лучшем случае за месяц, а меню больше похоже на картины импрессионистов.

Наше с Марком детище. Единственное, учитывая, что детей мы так и не завели.

Я бросила его на произвол судьбы. Сезон они продержатся, а дальше… Но я не хочу об этом думать. Я всю жизнь всё тяну на себе, пора и честь знать. Дальше — сами как-нибудь.

Выходя на улицу, сталкиваюсь с Егором. Поразительно, как человек может быть таким хмурым, неужели он не умеет улыбаться?

Его брови сведены на переносице так сильно, что образуют широкую ровную полосу. Такая рыжая и бородатая приморская Фрида.

Хмыкаю и получаю тяжелый изучающий взгляд.

— День добрый, — басит лесник.

Подмечаю на нем теплую куртку и с сомнением смотрю на свою, вероятно, слишком легкую.

— Добрый день. Холодно там? — я слегка запрокидываю голову, чтобы вежливо встретиться с ним взглядом, но такого внимания не удостаиваюсь.

— Нормально, — бросает он в ответ, практически сквозь зубы, проходя мимо.

Очень вежливо. Ой, не очень-то и надо было. Закатываю глаза и продолжаю свой путь на улицу.

— Эммушка, дорогая, как тебе спалось на новом месте? — окликает меня Лидия Петровна, идущая к дому с длиннющим багетом под мышкой.

— Добрый день, Лидия Петровна. Сначала уснуть не могла, а потом так здорово выспалась, даже не ожидала, — улыбаюсь ей в ответ. Вот кто тут вежливый и радушный, не то, что этот рыжий недовольный медведь.

Перекидываю с ней еще парой фраз, когда Егор выходит из подъезда, ведя за руку маленькую хорошенькую девочку лет пяти. Она одета в теплую розовую куртку, из-под которой выглядывает настоящая юбка принцессы, а поверх шапки на голове надет ободок с короной.

Она что-то щебечет, дергает его за руку и выглядит совершенно счастливой.

— Привет, Лизонька. Как твои дела сегодня? — Лидия Петровна широко улыбается девочке и та машет ей рукой.

— Привет, бабушка Лида! У меня новая корона и мы с папой идем есть торт! — щебечет малышка, притормаживая. Но руку дровосека не отпускает.

Интересно, как она вообще достает до его руки? Она же совсем маленькая, а он вон какой огромный.

— Это очень вкусное дело, торты кушать, Лизонька. А что за повод? — интересуется бодрая старушка, наклоняясь поближе к девочке.

— Повод? — малышка задумывается на мгновение, но тут же находит потрясающи ответ. — То, что я у папы самая красивая. Да, папа?

Она дергает отца за руку и вынуждает посмотреть на нее. Взгляд его, конечно, нисколько не оценивающий, но на лице у сурового дровосека появляется теплая улыбка.

— Красивее я в жизни своей не видел, — говорит он серьезно и чуть тянет ее руку на себя. — Пойдем, детка, торт себя сам не съест.

Я хмыкаю, но опять удостаиваюсь хмурого взгляда. Да что я тебе сделала, что ты так на меня злишься? Только приехала ведь! Чемодан мой разозлил? Так никто не заставлял его тащить!

Когда эта парочка удаляется, Лидия Петровна всплескивает руками.

— Что это я вас не представила! Не додумалась как-то. Егора ты уже знаешь, а эта девочка — его дочь, Лиза. Настоящая принцесса и тоже моя очень, очень дальняя родственница, — улыбается она.

По дороге до банкомата я все думаю, откуда у такого хмурого отца взялась такая милая и улыбчивая дочь? Очень странно.

.

По пути до банкомата я до последнего переживаю, что Марк успел что-нибудь сделать с моими счетами. Мы супруги, связи у него есть разные, да и сообщений он накидал довольно много. Пока они все примерно одного содержания:

«Эмма, ты поступаешь глупо, возвращайся, и мы всё решим»

Что мы можем решить? Как имущество делить — это пожалуйста, на все остальные вопросы я отвечать не буду. Да и думать не буду.

Ноющая боль опять сковывает голову, и я поспешно засовываю в рот конфету. Однажды услышала, что кому-то при наступлении мигрени помогает сахар и попробовала на себе. Работает не каждый раз, надо правильно выбрать момент, но и это дает мне призрачную надежду на то, что я могу немного контролировать такую стихийную и неприятную штуку.

Банкомат жужжит и тарахтит, но выдает мне сто пятьдесят тысяч. Отлично. Значит, Марк еще не поверил, что я уехала с концами и, видимо, еще не в курсе, что мы разводимся. Как хорошо, что счета у нас отдельные и доступа к моим финансам у него нет.

Всё это дает мне время подумать и снять побольше наличности. Почему-то я уверена, что карты он мне в итоге заблокирует.

Телефон пищит, оповещая о новом сообщении.

«Эмма, заканчивай этот цирк и приезжай домой»

Марк никогда не любил писать сообщения, считая это тягомотиной и тратой времени, но теперь у него нет выбора — на звонки я не отвечаю. Дыхание неожиданно сбивается, я чувствую выступающие слезы, и мир передо мной расплывается.

Мне казалось, что я так хорошо его знала. Восемь лет вместе, абсолютное доверие, полное подчинение, желание сделать его счастливым и быть для него идеальной. Пусть это означает выпрямлять волосы, а потом затягивать их в пучок, каждое утро замазывать ненавистные ему веснушки, носить строгие темные вещи. Если так выглядит женщина его мечты, почему нет? Разве не так поступают все любящие жены?

Горло сковывает спазмом, и я всхлипываю.

Да к черту!

Все к черту: квартиру, ресторан, всю мою жизнь. И его к черту. Никогда не прощу ему такое предательство, наглое, очевидное, на нашей же постели… Никогда.

Вытираю злые слезы, растирая их по щекам, и стремительно иду вперед, к морю. Море — лекарь. Море лечит.

«Я серьёзно, возвращайся, иначе я приму меры»

Ага, уже. Бегу, волосы назад.

Сегодня ветрено, я поглубже кутаюсь в шарф и вдруг, повинуясь какому-то порыву, распускаю волосы. Ветер тут же подхватывает их, развивает и путает, но это чудесное ощущение. Воздух и соль в волосах, которые я полжизни стягивала в узел. Свобода.

Замечаю справа вдалеке знакомую фигуру. Дровосек с дочерью тоже здесь. Он сидит на камне, у самого моря, а дочь бегает вокруг него, срывая свою шапку и, раз за разом, возвращая ее на место. Волосы ее блестят на солнышке как настоящее золото.

Я всегда хотела детей, прямо большую шумную семью, которая собиралась бы за одним столом каждый вечер. Марк говорил, что он тоже очень хочет детей, но что мы можем им дать? Вот именно, нужно подготовить плацдарм. И мы готовили, в прямом и переносном смысле. Вернее, я готовила, круглыми сутками, год, другой… Открылось первое бистро, раскрутилось, было продано, открылся ресторан. И вот тут бы детей, но Марк опять завел песню, что рано, надо теперь поднять ресторан. А когда мы его подняли, оказалось, что без меня он никак не обойдется, а дистанционно дети не появляются.

Но, как оказалось, вполне могут появиться, раз он со своей матрешкой так упорно над этим работал, уж я-то видела.

Издали доносится веселый смех Лизы, а я медленно разворачиваюсь и бреду обратно к месту, которое, надеюсь, станет моим домом.

Глава 5

Я всё больше привыкаю к новому месту, и всё больше нахожу в нем черты настоящего дома. Особенно море в окне успокаивает, волна за волной, будто охлаждает мой воспаленный мозг, забирает мою скорбь по разбитому прошлому и шепчет, что впереди еще что-то есть. Я сплю много и хорошо, наверное, добирая про запас или в счёт бессонных рабочих часов.

Этим утром я просыпалась так тяжело и неохотно, что совершила огромную глупость. На автомате взяла трубку, не посмотрев даже, кто звонит.

— Неужели ты, наконец, ответила?! — кричит трубка голосом мужа.

Почтибывшегомужа, отмечаю про себя, но всё равно внутренне сжимаюсь от предстоящего разговора. Ну что ж, бегать всегда невозможно, когда-нибудь это должно было случиться. Звонил он по пять раз в день, минимум, и это я не считаю незнакомые номера, сообщения слал сотнями.

Вернись, я всё прощу.

Всё пытался давить на жалость, выставляя меня виноватой. Конечно, это ведь я, эгоистка такая, виновата, что всё бросила и уехала, а не он — циничный предатель, осквернивший наш брак.

Всё, выдыхай, Эмма. Нервы тебе еще понадобятся.

— Доброе утро Марк. Не скажу, что рада тебя слышать, — отвечаю я, кривя душой только самую малость.

Я не хочу его слышать, потому что это очень, очень больно. Но, на самом деле, я так соскучилась по его голосу. Я соскучилась по его глазам, по его рукам, мне так хочется сейчас повернуться и увидеть его рядом, без костюма «идеального мужчины», а сонного, растрепанного, босого, в обычных пижамных штанах. Он бы щурился от солнечного света, прижимал меня крепко и целовал в макушку, желая доброго утра.

Ведь все это было еще пару лет назад. Мне казалось, мы были счастливы. Я даже никогда не обижалась на его ворчание, потому что, ну, человек он такой. Это не мешало мне его любить.

Всё это было, но было ли правдой?

И вот теперь я слушаю этот голос, в попытке оставаться холодной и здравомыслящей, а сердце разрывается. Сердцу ведь не прикажешь.

— Объясни мне, что происходит? Какого черта твой адвокатишка лично привез мне повестку в суд?

А, всё понятно, значит, Давид по своим каналам ускорил вручение повестки моему благоверному. БлагоНЕверному. Интересно, это вообще законно?

Хотя о чем я. Давид Аракелян и закон это почти синонимы, почти — только потому, что мой гениальный адвокат знает все ходы и лазейки, так что вывернет всё так, как надо ему.

Надо ему торт испечь. Или два. Боже, когда я получу развод, я испеку им с Мириам все торты мира.

— Марк, после того, как я застала тебя с этой соской в нашей постели, я имею полное моральное право подать на развод. Заниматься этим самой — как в грязи изваляться, видеть тебя больше не могу, — говорю я спокойно и холодно, а внутри воюют огонь и вода. Ярость и слёзы.

Я повторяю, что застала его в постели с другой, снова и снова, вслух, при каждой удобной возможности. Для меня это напоминание, что всё кончено. Для него — причина развода, которую я повторяю снова и снова, чтобы он не смог даже попытаться её обесценить. А обесценить её он, конечно, опять пытается. Но ничего не выйдет.

— Эмма, это полный бред. Ну ошибся, с кем не бывает, да не бывает моногамных мужиков! Все мужчины изменяют женам, все! Да, я виноват, что ты узнала, ну что теперь-то? Восемь лет, Эмма, восемь леткоту под хвост? — его голос из яростной истерики за секунду переходит в режим мягкого убеждения, и моё сердце ёкает. — Вернись, Эмма. Я найду, чем мне загладить вину и всё будет хорошо. Всё будет, как раньше, даже лучше. Ну, хочешь, детей заведем? Не ставь на нас крест, на ресторане…

Внутри растекается разочарование и оно кислое, разъедающее. А я-то, было, уши развесила. Не ставь крест на ресторане.

А как заливал, знал куда бить. Детей заведем! Заведутся они, ага. Так это просто, оказывается, ну как котёнка завести, значит?

А потом что? Сбыть няне, а самой пропадать в ресторане сутками, как он и хочет? Ну, как же, галочку-то поставила, есть ребенок. А где он есть, с кем?

Ярость затапливает меня целиком, слёзы заливают щёки, но это слёзы обиды и бессильной злости, а не потери. Удивительно, но я больше не оплакиваю его. Хватит.

— Иди ты в жопу, Марк! И подстилке своей привет передавай.

Отбрасываю трубку подальше и вытираю глаза ладонью. Какая там ностальгия, какая любовь, что в этом человеке вообще можно было любить? В попытке подкрепить правильные мысли, решаю позвонить Давиду.

— Здравствуй, дорогая, — слышится веселый голос в трубке. — Как ты устроилась?

— Привет, Давид. Всё в порядке. Я из окна вижу море, — говорю в ответ без улыбки в голосе, хоть и очень стараюсь придать ему доброжелательное звучание. Но как тут звучать позитивно, когда восемь лет твоей жизни оказались бессмысленными?

— Мариам передает тебе привет. А что с голосом? — тут же спрашивает он.

— Передавай ей тоже привет. А голос… Так ведь развод. Только что неосторожно взяла трубку, а там Марк, просил вернуться, а потом упомянул ресторан, и мне всё стало ясно.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю в попытке вернуть себе самообладание. Ты на море Эмма, у тебя начинается новая жизнь, без указок, без нытья и манипуляций. Только твоя, классная, веселая жизнь. Да, пока всё грустно, но это пройдет.

— Я вручил ему повестку лично. Ты бы видела его лицо! Никогда не забуду, он раздулся весь, как рыба Фугу и всё рот открывал беззвучно. Жаль не сфотографировал, — Давид хохочет в трубку, и я невольно улыбаюсь.

Фугу — это хорошо. Но, говорят, если ее неправильно приготовить, можно встретить свою смерть. Это очень похоже на Марка, как я теперь понимаю. Ядовитый подводный гад.

— Спасибо, Давид. Я твоя должница.

— Забудь, Эмма. Мы же друзья, — улыбается он в трубку и мне становится очень тепло на душе. — Испечешь нам когда-нибудь торт.

Я обещаю ему все торты мира, а потом прощаюсь. Сегодня мне предстоит еще один поход к банкомату. На большее я пока не способна.

.

Местный лифт совсем не добавляет мне хорошего настроения, он старинный, тесный и скрипящий, прямо чудовище какое-то. Причем, форма еще такая странная, не квадрат, а тесный прямоугольник, я таких еще не видела. Каждый раз думаю, дай пешком пойду, а потом ленюсь, да и быстрее все-таки, чем по плохо освещенной лестнице мимо мусоропровода.

И только я предвкушаю, что сейчас выйду из тесной коробки, как прямо на выходе сталкиваюсь со знакомым высоченным мужчиной. Ни кто иной, как знаковый дровосек, преграждает мне дорогу. Почему я вдруг стала его так называть? Он ведь довольно симпатичный, если глаза открыть, не тянет на железного дровосека из сказки.

— День добрый, Егор. По-моему, у нас с вами привычка сталкиваться, — примирительно говорю я и выдаю подобие улыбки.

— Не знаю, что у вас там за привычки, а у меня таких нет. Добрый день, — бурчит он в ответ в попытке протиснуться мимо меня.

Так, про «симпатичного» беру свои слова обратно. Злой какой-то, недовольный. Я ему фразу, просто по-соседски, а он мне «не знаю, что у вас за привычки». Я перекривляю его голос про себя, растягивая фразы, и улыбаюсь. Ну и ладно, не испортишь ты мне этим настроение, лесоруб.

Увы, видимо, судьба ко мне сегодня неблагосклонна, потому что ровно в этот момент я понимаю, что меня что-то тянет за ним. В смысле, физически тянет, никаких метафор. Я пытаюсь понять, что случилось и, наконец, замечаю шнурок на моей куртке, крепко за что-то зацепившийся.

— Егор, подождите, — мямлю я, вынужденно следуя за ним. Он резко оборачивается и выражение его лица не оставляет меня равнодушной. Он весь пышет гневом. Да что я ему сделала?! Это просто мелкая неприятность, которую можно за секунду устранить.

— Эмма, так вас зовут? Меня не интересуют женщины вроде вас.

— Вас не интересуют женщины? — я пораженно хлопаю глазами, позабыв о шнурке. Женщины? Вроде меня, это какие? В смысле, вообще все женщины?

— Черт, да я не об этом. Мне не интересны ваши этизнакомства, — он тяжело прикрывает глаза своей большой крепкой рукой, и я даже зависаю немного. Вот это ручищи, наверное, вечером с ним ходить очень безопасно. Махнет рукой — любой грабитель отлетит метров на двадцать.

Эта мысль сбивает меня с толку, то ли головная боль сказывается, то ли я выпила слишком много кофе…

— А женщины вам, значит, нравятся, — бессмысленно повторяю я, смотря на него снизу вверх.

— Да нормальный я, черт возьми! Не до того мне, хватит за мной ходить! — выпаливает он грозно, и я даже сжимаюсь в попытке укрыться от его негодования. Ой, если дровосеки из Красной шапочки были такими, понятно, почему волк не выжил.

— Егор, вы меня не так поняли, я просто… — пытаюсь показать ему на шнурок, но он уже не слушает.

— Боже, Эмма, сосредоточьтесь. Не надо за мной ходить, улыбаться не надо. Мне это всёне нужно. Все вы, бабы, одинаковые! Сначала одно, потом второе, потом «помоги, у меня прорвало трубу», а дальше на шею и ножки свесить. Держитесь от меня подальше! Я четко выразился? — он говорит это всё раздраженно, четко и медленно, видимо, чтобы я точно всё поняла. А вдруг отсталая какая-то, надо помедленнее. Он смотрит на меня вопросительно и даже сжимает руки в кулаки.

А мне становится так обидно, так неприятно. Я же ничего такого ему не сказала, на знакомство не напрашивалась. Да мне самой это неинтересно, я вообще-то прохожу через адский развод, мне муж изменил, я в чужом городе, в чужом доме, а тут всякие неотесанные лесорубы мне будут высказывать? Это вообще не честно! Злость, что копилась во мне, начинает выплескиваться через край.

— Да в вашем замке застрял шнурок от моей куртки! Вы бежите, а я у вас на буксире, отцепиться не могу! — высказываю я ему громко. — Не собиралась я с вами знакомиться, тоже мне сокровище какое, злющее и агрессивное. Как бабой назвать да голос повысить, так, пожалуйста, а услышать несколько слов, так нет? Все вы, мужчины, одинаковые!

Я чувствую себя такой оскорбленной, что почти выплевываю последнюю фразу. Егор застывает на месте и, наконец, замечает нашу общую проблему. Его щёки розовеют, и сам он выглядит смущенным. И поделом! Нечего налетать на практически незнакомую женщину с обвинениями.

В полнейшей тишине общими усилиями мы выпутываем злополучный шнурок, и я оказываюсь на свободе. Окинув его хмурым взглядом, я фыркаю и спешу на улицу.

Ну, надо же, какой самоуверенный, прямо пуп земли какой-то. И даже не извинился. Ууу, мужчины, как же вы меня все раздражаете. Ладно, все, кроме Давида. Давид — молодец.

Да и плевать, у меня есть дела поважнее. Например, снять наличку, как вчера и позавчера.

Мой денежный конверт, который я спрятала под скрипящей половицей в гостиной, становится всё более пухлым, а с ним крепчает и уверенность в завтрашнем дне. Я всё смогу.

Знать бы еще, что именно я хочу делать.

Я только и умею, что готовить, но зачем тут, в маленьком приморском городке, пафосный шеф-повар? Да и ресторан открыть стоит заоблачных денег, таких у меня точно нет. Продать квартиру? Это можно, после развода, но ценник на жилье тут совсем не низкий, ведь после Короны многие перешли на удаленную работу и стали жить там, где понравилось. Был бы интернет. Это повлекло рост цен на недвижимость.

Я вот всегда хотела жить у воды, но повар на удаленке — это что-то за гранью.

С другой стороны, на модную молекулярную кухню я уже смотреть не могу, к чему тогда всё это?

Тяжело вздохнув, плетусь дальше, обдумывая, чем заняться, и ноги сами приводят меня к морю. Да, приехать сюда было чудесным решением. Море — это лучшее, что со мной было за последние годы.

Вдалеке я опять вижу хама-дровосека со своей чудесной дочерью, всё на том же месте на берегу. С ней-то он совсем не выглядит хамом, а ведь я не в первый раз вижу, как они гуляют по берегу вдвоем.

Интересно, где же ее мать?

Глава 6

Я в раздражении смотрю на экран ноутбука, а там матрешка с букетом. Нет, серьёзно? Найти ее былотакпросто? Даже как-то обидно. Ой, не хватило ей той вазы, что я метнула, ой, не хватило. Повторить бы, да не возвращаться же из-за этого.

Марианна Корнышева, студентка, блондинка, модель. Прямые длинные волосы, тонкая и худая, твердая четверка под футболкой. Могу поспорить, что под слоем штукатурки нет веснушек.

То есть, вот с ней меня сравнивали, на нее я должна была стать похожей?

Постричь, выпрямить и сжечь самой лютой краской, скорее всего, зубодробильным аммиачным порошком мои длинные рыжие волосы. И обязательно вставать каждое утро на час раньше, чтобы из одуванчика превратиться в нечто приличное. А на работе, видимо, носить шапочку, потому что такое вблизи к пару и влажности иначе не сохранить.

Совсем забыла, Марк же сказал, надо еще грудь сделать, ведь там у нее явно дыни против моих …допустим, крупных апельсинов.

А таких длинных тонких рук я вообще никогда не видела, наверное, ее родство с обезьянами ближе моего, с чего бы им иначе свисать чуть не до колен?

Наверное, я всё-таки злая. С чего мне так методично и негативно оценивать постороннего человека, да?

Да нет, возможно кому-то эта девушка могла бы показаться симпатичной, но не мне. Она спала с моим мужем и этим скосила себе сотню баллов. Ну и губами своими надувными тоже, чего таить.

Да она арбузами своими сверкала прямо перед моими глазами, на моей кровати вдобавок, это ведь делает ее почти родной…

Обидно, что ж так обидно… Такая дешевка по ту сторону экрана пучит глаза и вытягивает губы уточкой, но почему-то лохматая и рябая — я.

А ведь когда-то мне нравились и веснушки, и кудри, да и мужу моему, недомужу, тоже. Только спустя пару лет нашего брака, он стал настойчиво рассказывать, что волосы нужно выпрямлять, собирать, а платья мои цветастые выбросить, ведь что это за ребячество. Черный цвет — всему голова.

И не осталось ничего от смешливой Эммушки. В зеркале стала отражаться серьёзная, печальная Эмма.

Так, стоп. Я опять иду по кругу в своих воспоминаниях, по сотому разу лелею воспоминания, что когда-то всё было иначе. Только вот зачем?

На второй странице ярких фотографий этой Марианны я замечаю знакомое лицо. И тут засветился, мой муженек, и цветы, и объятия, и сочный след от помады на щеке. Полный комплект.

Почти год назад. Значит, уже год он мне изменяет, а я и не вижу, потому что адски занята, голову поднять некогда. Потрясающе!

Ты молодец, Эмма, надо еще пару недель без выходных поработать, только клиенты пошли. Надо опять без выходных, Эмма, там проверка приедет, мне сказали. Надо снова без выходных, Эмма, такое событие, день рождения звезды такой величины!

Эмма, Эмма, Эмма, а сам, значит, отлично сбрасывал напряжение на своем живом тренажере.

Копирую фото, все его сообщения с телефона, и отправляю Давиду, вдруг пригодятся.

«Не дури, Эмма, возвращайся, пока не поздно. Кому ты нужна, кроме меня?»

Это особо веселое сообщения я сохраняю себе, чтобы никогда не забывать. Кому же я нужна? Самой себе, как минимум.

Любовь слепа и я, видимо, тоже была слепой.

Но теперь-то я прозрела. Ежедневно хожу и снимаю деньги, тащу их через весь город в мой новый дом и прячу под половицей. Часто пью чай с Лидией Петровной. Жду развода.

Правда, ни разу ничего за это время не готовила. Надеюсь, это временная тошнота от готовки, иначе непонятно, чем мне дальше заниматься.

— Да чем угодно, милая! Ты молодая, красивая, детей нет. Только тебе нужно научиться заботиться о себе. Или присмотреться к мужчинам вокруг. Вон, к Егорке, например.

Лидия Петровна восседает на моей кухне. Я сама позвала ее на чай, потому что немного скучаю по живому общению. Покупное печенье не такое вкусное, как мое собственное, но имеем что имеем.

— Ой, Лидия Петровна, я же развожусь, смотреть на мужчин не могу. Да и Егор ваш, как бы это сказать… Довольно невоспитанный и грубый, уж извините, — немного хмурюсь я.

Да и какие мне сейчас знакомства? Очень хочется выдохнуть, стать свободной, заблокировать Марка с чистой совестью и просто жить. Читать книги, гулять у моря, радоваться новому дню. Но пока на сердце как будто тяжелая бетонная плита, которая не дает нормально дышать, и ни поднять, ни сдвинуть ее никак не удается. Ноет что-то внутри, всё время ноет.

— Как же так? Никогда за ним такого не замечала! — страшно удивляется моя собеседница, и я рассказываю ей наш разговор у лифта. Запомнила я его практически слово в слово, видимо, от обиды.

Лидия Петровна становится серьёзной и немного хмурится, а потом качает головой.

— О, дорогая, теперь я понимаю. Все дело было в Василисе…

— А кто такая эта Василиса? — интересуюсь я.

— Давай мы с тобой сядем, чайку попьем, а я тебе всё расскажу, идет?

Я выставляю чай с печеньем, мы садимся за стол, и Лидия Петровна начинает свой рассказ. Всё же очень интересно послушать сказку о Железном Дровосеке.

— Мама Лизы была Егоркиной первой любовью. Лена была здешней, местной девочкой, а он приезжал каждое лето. Вот так однажды и познакомились.

Она рассказывает немного о детстве хмурого дровосека, и я очень ярко представляю себе шаловливого рыжего мальчишку, бегущего к морю, бросающего камешки, рассыпающего брызги вокруг, ныряя с разбега в лазурную воду. Хорошее детство было у мальчика, яркое. А тем временем, Лидия Петровна продолжает.

— Ему еще и десяти не было, когда они с Ленкой подружились, всё ходили неразлучники… Он её защищал, дрался даже за нее. Обижали ее сначала, задирали, очень уж она беленькая была, даже ресницы светлые. Когда ребенком была, странно это выглядело. А как выросла — красотка такая стала, глаз не отвести. Лизонька очень на нее похожа.

Я представляю себе маму Лизы и прихожу к выводу, что она должна была быть настоящей красавицей. Правильные черты лица, светлые волосы, свои, не крашенные, гибкая и тонкая. Принцесса, прямо как её дочь.

— Так и жили. Ну и поженились, когда Ленке восемнадцать стукнуло, а ему двадцать. Ох, какая пара была хорошая, какая пара. Молодые, красивые, влюбленные. Он высокий такой, плечи — косая сажень, и она, тростиночка… Долго только деток не могли завести, спустя только пять лет она забеременела да Лизоньку родила. Жили хорошо, так бы и до старости, наверняка, прожили, душа в душу. Но не судьба, видимо… Беда случилась.

Лидия Петровна вытирает глаза цветастым платком, расчувствовавшись, а я смутно вспоминаю Егора и Лизу на пляже, на одном и том же месте, и неприятное предчувствие шевелится у меня в груди.

— Утонула Леночка, когда Лизе было два годика. Пошла на море посмотреть, на свое любимое место, а душно было перед дождем, видно купаться решила. А там, кто его знает, что случилось. Судорога может, или сердце прихватило. Заметили с берега, что девушка тонет, но плавала она хорошо, заплывала глубоко… Вытащили ее, в общем, но не спасли.

Эта новость для меня — как обухом по голове. Бедный Егор, бедная Лизонька… Я не знаю, что сказать, только кладу свою руку на плече старушки и поглаживаю, пока она не перестает всхлипывать. Я не позволяю себе спросить, кто такая Василиса, ведь Лидия Петровна только-только успокаивается, а такие нервы в ее возрасте — это вредно. Но спустя пару минут она все-таки решает продолжить.

— Егор тогда был сам не свой. Год был на свою тень похож, но ребенок требует заботы, так что научился справляться. Он поздний ребенок, родители его ушли рано, родственников особо нет, а что с меня помощи — не угонюсь за этой егозой. Нет, о няне тогда как-то и не думали, чужой человек ведь… Да справились как-то, когда я с ней посижу, когда с собой возьмет, а когда и дома останется. Доченька ведь, единственная. Ну вот, когда Лизе исполнилось три, он уже мог улыбаться опять. Тогда-то и появилась Василиса.

Я доливаю нам чаю, пока она переводит дыхание, и подвигаю ближе тарелку с печеньем, но, видимо, сегодня оно останется невостребованным.

— Егор тогда влюбился, впервые после гибели жены. Я так рада была, думала, Лизоньке будет вторая мама. Такая она красивая была, вся как яблочко наливное, сочная, высокая, волосы черные, до пояса.

Я представляю себе еще одну красавицу, полную противоположность Лизиной маме — жгучую брюнетку с красными губами. Такая себе Белоснежка.

— Полгода она его обхаживала, вся такая ласковая, хорошая, ну и предложил он ей замуж. Много там всего было, счастливыми они такими были, Василиса к ним как-то незаметно переехала. Как-то мудрено, то плащик там оставит, то туфельки, так и весь чемодан вещей к ним перекочевал… И вот готовятся они к свадьбе, уже до нее неделя остается, как слышу вечером скандал, крики, двери хлопают. Что, думаю, за напасть? Прихожу к Егорке, а он в дверях стоит, лица на нем нет, Лизонька маленькая за ногу его держится, а Василиса у лифта с чемоданом. Да лицо злое такое, никогда такого у нее не видела, чуть ядом не плюется.

— Что же случилось? — удивленно тяну я, сопоставляя всё рассказанное с поведение Егора. Видимо, именно тогда перестал он людям доверять, а уж женщинам — особенно.

— Потом Егор рассказывал, что уложил он Лизу спать, Василиса ему стол накрыла, свечи зажгла, да начала говорить. И говорила так мягко, так витиевато, что надо бы девочку в школу отдать, образование хорошее ей дать. Рисует она здорово, надо поддержать талант. Да и выдала, что по ее протекции возьмут Лизоньку в лучший пансионат для девочек.

Сколько тогда было Лизе, года три с половиной? Четыре? И такую малышку в пансионат? Что-то не вяжется такое предложение с доброй мачехой… И Лидия Петровна кивает головой, глядя на мое удивленное лицо.

— Закрытый пансионат для девочек. Интернат, Эмма. Ребенка четырех лет, лишившегося матери.

Это никак не укладывается у меня в голове. Как можно, зная всю ситуацию, пытаться так избавиться от ребенка? Малышка ведь и так пострадала. Еще и так прямо, пансионат и точка.

— Егор вспылил, — продолжает Лидия Петровна. — Сказал, что Лиза с ними жить будет и не денется никуда, а Василиса ему в ответ такого наговорила… И что ноги этого ребенка тут не будет, и что она своих детей хочет, а не чужих воспитывать, и что пусть выбирает, или она, или Лиза. Так была уверена в его любви, видимо… Ну, он ей чемодан и бросил. Сказал, чтоб выметалась, змеища. Да она пока вещи собирала, весь дом разбудила своими криками, и Лизоньку тоже, ей еще наговорила гадостей. А такая добренькая была… Больше у него женщин не было. Шарахается от них, как черт от ладана. А много их таких вокруг ходило, всё глазки строили, мужик-то он видный. А он говорит…

— …все вы, бабы, одинаковые, — продолжаю я фразу и получаю согласный кивок. Мол, да, именно так и говорит.

Поразительно, вот бывают ведь люди… Но, это я, наверное, просто из тех женщин, которые хотят детей, не терпят предательства и физически не могут поступать неправильно, не по совести. А многие так живут и ничего. Дети для них могут быть лишними, а мужчины тех детей могут забыть и бросить…

И меня вдруг затапливает жалость, обида за маленькую Лизу, сочувствие к зачерствевшему дровосеку, понимание, почему он такой хмурый и грубый. Думал, я из той толпы, жаждущих познакомиться дамочек. Он, в самом деле, «видный», высокий, а что дочь сам растит — сразу сто пунктов к рейтингу. Молодец, Егор.

Конечно, хамство это никак не оправдывает, но понимания добавляет.

Мы еще час сидим за чаем с Лидией Петровной и разговариваем на разные темы, но в этот раз более легкие и веселые, но мысли мои каждый раз возвращаются к рыжему леснику. Ну, по крайней мере, пока не приходит новое сообщение от Марка.

«Я этого так не оставлю, рыжая ты дрянь».

Началось.

.

— Давид, что он может сделать?

Я бессмысленно хожу с телефоном по квартире и пытаюсь понять, почему угрозы начались так рано. Я думала, они начнутся после первого заседания, но оно еще не прошло. Что тогда?

— Есть шанс, что он найдет, как заблокировать твои счета. Не очень законно, конечно, но у него хватает связей, это уже видно. Наше заседание прыгало во времени уже два раза. Это, как минимум, необычно. Конечно, я возвращаю его на место, но только потому, что у меня тоже много связей.

Голос Давида напряженный, и это не дает мне покоя.

— Давид, что-то не так?

— Не понимаю, почему он забегал. Это меня напрягает, — я прямо представляю, как он хмурится и меня это волнует. Давид всегда уверен в себе, всегда собран и продумывает шаги оппонента наперед. Такое поведение для него не характерно.

— Всё нормально, я снимаю деньги, как мы и договаривались, понемногу, ежедневно. Все будет хорошо, — убеждаю его с уверенностью в голосе. Но, на самом деле, эта уверенность напускная. Я не знаю, на что способен мой почти бывший муж, но он оказался таким лжецом, что впору позавидовать. Уверена, у него еще много тайн.

Я передаю привет жене Давида, рассказываю, как круто жить на море и минут через пятнадцать отключаюсь, но у самой на сердце неспокойно. Что-то не так, а я не могу понять что.

Но не всё же думать о плохом. Я уже пару недель тут, и за это время у меня выработалась новая привычка. Не знаешь, что делать — иди к морю. Собственно, так я и поступаю.

Сегодня ветрено и влажно, мои волосы опять «лохматые», вьются, как им вздумается, а ветер рассыпает их по плечам. Мне не очень комфортно, но нужно привыкать, ведь я не могу позволить себе такую неуверенность в себе. Раньше я могла сделать вид, что просто делаю приятное мужу, хожу так, как ему нравится, но теперь, когда он оказался таким змеем, это как-то неправильно.

Да, я рыжая. И волосы у меня волнистые, а не лохматые. Надо уже принять себя, к третьему десятку ближе. Так что держусь, не убираю волосы назад, как привыкла, и планирую попробовать кудрявый метод, как дойдут руки. Говорят, с ним волосы лежат лучше.

В профессиональных новостях вижу заметку незнакомого ресторанного критика о том, что наш ресторан сдает позиции, блюда из меню стали «пресными и неочевидными», а звездный шеф-повар, похоже, теряет хватку.

Значит, Марк никому не сказал, что я уехала, думал это скрыть. Свинья какая.

Быстро печатаю сообщение знакомому в один кулинарный обозреватель о том, что я уже давно не работаю в своем ресторане. Будет Марку небольшая шумиха, пусть попляшет.

На сенсацию это, конечно, не тянет, но виртуальный подзатыльник я ему обеспечу.

Тяжело вздыхаю, вглядываясь в горизонт. Почему нельзя просто разойтись мирно? Это же он виноват, так поступил бы как мужчина. Но, видимо, Марк не относится к этому племени.

Вдалеке справа опять вижу Егора с Лизой, и сердце сжимается. Получается, они приходят сюда очень часто не просто так. Где-то тут утонула его жена, а это, наверное, их дань памяти. Или тоска. В любом случае, очень грустная история.

Егор замечает меня, смотрящую на них в упор издалека, и кивает головой. Видимо, это приветствие. Немного смущаюсь, но молчаливо киваю ему в ответ.

Я стою, переминаясь с ноги на ногу, еще несколько минут, а потом с тяжелым сердцем заставляю себя развернуться и идти по делам, ведь деньги сами себя не снимут.

К дому подхожу только через пару часов, с багетом под мышкой, пакетом овощей и фруктов. Чтобы найти ключи, мне приходится взять купленную ранее оранжевую герберу в зубы, а пакеты повесить на одну руку. Не люблю ставить их на землю, тем более влажной весной.

Но, стоит мне добраться до квартиры и открыть дверь, я понимаю — беда!

Глава 7

Ох ты ж едрический корень, откуда столько воды?! Мои любимые тапки проплывают перед дверью, цепляясь за углы стен, следом за какими-то газетами. Чёрт!!! Чёрт, мои деньги под половицей!!!

Я стремглав несусь в гостиную и прямо по пути выдыхаю. Спасибо, спасибо незадачливые строители! Из комнаты в комнату пол переходит ровненько, гуляй себе с закрытыми глазами и останешься цел, кроме гостиной, где я цеплялась и спотыкалась об чужеродный порожек раз двадцать, пока не привыкла.

Вода уже начала переливаться через этот самый порожек, который я так кляла всё время жизни тут, но до моего спрятанного сокровища еще не добралась. Спасибо, спасибо!

После скоростного спасения денег и документов, я озадаченно останавливаюсь посреди квартиры. Что делать-то? Кругом вода, где ее перекрывать — ни малейшей идеи, откуда она бежит — тоже. Решено, надо срочно искать протечку.

Находится она на кухне, как только я туда добираюсь, хлюпая босыми ногами по покрытому водой полу. В тумбочке под раковиной она хорошо так хлещет из железной трубки, которую я тут же пытаюсь обмотать полотенцем. Надо сказать, помогает это не очень хорошо.

Господи, никогда со мной такого не было, и вот он ступор.

Я стою на четвереньках, босая и мокрая от воды, пытаясь зажать протечку полотенцами, и вдруг слышу вежливое покашливание за спиной.

— Думаю, вам нужна помощь? — говорит Егор, а это именно он, видимо зашел через открытую дверь, о которой я напрочь забыла. Он в резиновых сапогах и клетчатой фланелевой рубашке, руки в боки, а я перед ним на карачках, мокрая и, кажется, уже грязная. Отлично, просто отлично.

Кажется, мои глаза достигают размера приличного такого блюдца, когда он улыбается уголком рта. Этот злюка и хам умеет улыбаться, еще и в такой ситуации. Может, его смешит мой жалкий внешний вид?

— Наверное, это «да». Пойду воду перекрою, — говорит он и скрывается в ванной, а мне остается только хлопнуть себя мокрой рукой по лбу. Дожили, ступор у нее, соберись, Эмма!

Я нахожу пару ведер и большую тряпку, пока Егор возится в ванной. И вот, наконец, вода перестает брызгать во все стороны. Хорошо, это очень хорошо, теперь убираем последствия, пока я окончательно не залила соседей снизу.

Дровосек сегодня не так хмур, как обычно, а уж его эта кривая улыбочка совсем сбила меня с толку, но то, что он присаживается на корточки рядом со мной и начинает так же собирать воду, еще больше меня удивляет и даже смущает. Кто этот человек вообще и куда дел дровосека, которого я знаю? Ну, как знаю… так, наблюдаю понемногу.

Тем временем, он спокойно и методично отжимает воду, а потом тянется рукой к моему черному трикотажному платью, в спешке брошенному на стул, сгребает его и начинает вытирать им пол.

Этот день может стать еще хуже?

— Егор, вы сейчас вытираете пол моим платьем, — говорю я несмело.

Я, конечно, понимаю, для мужчины кусок материи — это кусок материи, но спросить-то можно было? А с другой стороны, с чего его жалеть? Это ведь было одно из любимых платьев Марка, плотный трикотаж, не подчеркивающий ничего лишнего. Безликое и дорогое.

— Эта тряпка — ваше платье? — удивляется железный дровосек, останавливаясь на секунду. — Я думал платье — это что-то красивое, цветастое, висящее на вешалке. Вам его отдать?

Он поднимает платье вверх, держа двумя пальцами, и ждет моей реакции. И я неожиданно для себя улыбаюсь, смотря как с черной тряпки, что недавно была платьем, капает вода.

— Нет, вы правы. Платье — это что-то красивое, а это… просто тряпка, — говорю я и возвращаюсь к работе. Егор хмыкает и следует моему примеру.

Он смотрится немного комично, вытирая пол платьем, на маленькой кухне, плечом к плечу со мной. Но это здорово, иметь помощника в момент отчаяния.

Спустя час вода убрана, пол немного вздулся только в коридоре, в уголке, но пока это не создает проблем. А вот обои пострадали значительно сильнее и подскочили, завиваясь, прямо как мои волосы у моря.

— Как вы узнали, что у меня потоп? — спрашиваю я, опираясь о дверной косяк, пока он одевается.

— Я живу прямо под вами, — пожимает плечами Егор. — Когда вода начала капать с потолка, это стало довольно очевидно.

— Черт, у вас там, наверное, конец пришел ремонту. Я всё компенсирую! — начинаю нервничать я и обхватываю руками предплечья, поеживаясь. Все-таки мокрая одежда — не самое приятное, но переодеваться, когда в квартире посторонний мужчина, я не буду.

— Это не ваша вина, забудьте, — махнув рукой, он выходит за дверь, а потом оборачивается. — Пойду куплю кое-какие детали и вернусь, починю. А то сантехника неделю ждать будете.

Егор уходит, а я остаюсь стоять в дверном проеме, гадая, что это было.

.

У меня нет ни одной цветной вещи. Вообще ничего, только черный трикотаж разной плотности, немного кашемира и шерсти. Тоже черных. Единственные синие джинсы одиноко ютятся на краю дивана и выглядят взрывом цвета на этом фоне. Немудрено, что мое платье приняли за тряпку — тряпка и есть. В целом, я никогда особо не гналась за модой, да и у Марка были фавориты — черный и серый цвета, а яркое пятно волос всегда могло оживить мой образ. Ну, вернее, это я так думала.

Сейчас я очень жалею, что одевалась вот так.

Снимаю влажную одежду, натягиваю джинсы и черный свитер и понимаю, что очень, очень хочется цвета. Но не красить же сейчас губы красной помадой, подумает еще, что для него… Опять покроется иголками и будет рассказывать, что ему не нужно внимание. Нет уж.

Но шоппинг вношу в несуществующий список дел жирным красным пунктом. Очень нужно. В конце концов, весна на носу. Вернее, сейчас формально уже весна, но пока я ее не чувствую. Обычно она витает в воздухе, когда начинает пригревать солнышко, но тут — постоянные дожди, сырость и серость. Я даже немного жалею, что погода тут оказалась не такой, как в моих мечтах.

Когда приходит Егор с пакетом, гремящим железяками, я уже переодета, устраняю последние последствия потопа и натужно думаю, чем же его отблагодарить.

— Мне очень жаль, что так вышло. Я бы все-таки хотела оплатить ремонт, — говорю я, смотря на него сверху вниз.

Не знаю, чем еще себя занять, да и уходить в другую комнату как-то неудобно, все-таки человек тут что-то чинит, бескорыстно, так что я наблюдаю за ним, нервно расхаживая по кухне. Егор копошится под раковиной и выглядит это довольно комично, потому что он уж очень большой, а тумбочка — очень маленькая. Но его голос оттуда звучит, будто у меня над ухом и я вздрагиваю.

— Вы же не сами эту трубу прорвали, — и такое у его голоса странное выражение, что я чуть не начинаю убеждать его, что уж конечно это сделала не я. Ну а как бы я сломала трубу? Для этого, наверное, нужен топор или большой молот, как у Тора. Вовремя останавливаю себя и хмыкаю.

— А что, ваши поклонницы подстраивали прорыв труб? — вместо этого спрашиваю я.

— Бывало и такое, — совершенно серьёзно отвечает он, а у меня просто челюсть падает. Я так и представляю себя, под раковиной, бьющую по ней… ну, например, молотком для отбивания мяса. Ну, правильно, у одиноких девушек, вроде меня, не мог заваляться тот самый топор или молот, о которых я думала. Вау! Вот это и правда поклонницы, даже, вернее сказать, фанатки.

— Да вы прямо рок-звезда, Егор, — хихикаю я. — Я не ваша поклонница, честно. Думаю, просто дом старый.

Он откладывает какой-то несуразный железный инструмент, которому я не знаю названия, и поворачивается ко мне. Те несколько секунд, что он рассматривает мен., кажутся вечностью.

— То есть я вам не нравлюсь, верно? — он смотрит на меня, как будто я сказала несусветную глупость, и он процентов на девяносто сомневается в моих словах. Ничего себе, и когда это я дала повод считать, что он мне интересен? Все наши столкновения были исключительно хмурыми и неловкими.

— Я вам очень благодарна, это да, и, возможно, вы очень приятный человек, — я особо выделяю это «возможно», и на этом месте он выдает смешок. Я тоже улыбаюсь. Приятным человеком его назвать у меня язык не повернулся бы до этой минуты. Но даже сейчас — с натяжкой, ведь было что-то такое неочевидное в его фразе о том, что не сама же я трубу прорвала. Ну ладно, опустим.

— Но сейчас я в процессе сложного развода. Так что мне никто не нравится. Я бы даже сказала, что не жалую практически весь мужской род, — я пожимаю плечами и выдаю улыбку-извинение, мол, прости, лесоруб, я не в твоем фан-клубе.

— Принято. Я тоже не заинтересован во всёмэтом, — Егор делает неопределенный жест рукой, и я делаю вывод, что «всё это» — это любые контакты, включая отношения. Но это отлично, я тоже их не ищу, а сосед снизу, который не враждует с тобой, но может помочь устранить потоп — отличная находка. Мало ли, может у меня тут люстра упадет или пол провалится. А он как раз сосед снизу, падать не высоко.

— Значит, мир? — робко спрашиваю я.

Он поднимается с пола и становится ровно напротив меня. Огромный, высокий, метр девяносто, как минимум, а плечи… как такие плечи вообще протискиваются в стандартный дверной проем? Я даже замираю на секунду и скрещиваю руки на груди, в попытке защититься, таким он мне кажется… масштабным. Я его не боюсь, но такая неприкрытая мужская сила, которой от него веет, для меня в новинку. Нам бы пожать руки, как делают в кино, но пока для меня это слишком.

— Мир, — улыбается он уголком губ и тоже скрещивает руки, повторяя мой жест. Ну, посмотрим.

.

Что значит «не везет» и как с этим бороться?

Почему я раз за разом совершаю ошибки, отвечаю на звонки не глядя? Почему я думаю, что с незнакомых номеров мне может позвонить кто-то кроме Марка и службы безопасности банка, которая на самом деле ей не является?

Взрослая девочка, Эмма, а так подставляешься…И будущий бывший муж явно этим пользуется.

— Долго ты будешь меня игнорировать, Эмма?

Голос в трубке очень раздраженный, если не сказать злой. Марк буквально сочится ядом. Я так и вижу его лицо при этом, раздувшиеся ноздри и горящие глаза. Невольно поеживаюсь, но быстро беру себя в руки. Этот звонок не первый и, похоже, не последний.

— Максимально долго, Марк. Здравствуй, — отвечаю я спокойно, зажимая свободную руку в кулак. Силы, мне так нужны сейчас силы, да где их взять? Соберись, Эмма, твоя новая жизнь ждет тебя за углом.

— Давай с самого начала. Я уже извинился за то, что ты видела. Чего ты еще хочешь? Нормально же жили, что тебе еще надо?

— Мне нужна правда, Марк. Уважение. И развод. Больше от тебя мне уже ничего не нужно, — я изо всех сил сохраняю голос спокойным, не даю ему дрожать и срываться, хотя всё внутри уже ходуном ходит.

Не плакать, только не плакать. Не позволять себе вспоминать прошлое, не поддаваться ностальгии. Это не мой муж, не его родной голос, даже не его телефон. Это мерзкий предатель, незнакомый мне человек, который влез в его кожу и теперь хочет жить привычной, спокойной жизнью. Жена, которая пашет в ресторане, и любовница, пока жены нет. Люди всегда стремятся вернуть себе потерянный комфорт.

— Эмма, ты говоришь глупости. Ты перенервничала, потому ведешь себя странно, это бывает. Просто собирай вещи и возвращайся. Ты достаточно уже нас наказала, — говорит он вкрадчиво. Успокаивающе.

Будто говорит с ребенком, в который раз показывая, что он большой и взрослый, а значит, во всем прав. Классная практика. Большой и взрослый мужчина, учитель, правитель, он знает лучше, он не может быть не прав, да? А главное, я наказываюнас.

Кого? Себя я не наказываю, себя яспасаю.

— Нас? — переспрашиваю я.

— Меня, себя, ресторан. Наше детище страдает, Эмма. Я страдаю. Ты тоже страдаешь! Ты в чужом городе, совсем одна, без работы, без друзей. Какой в этом смысл? Возвращайся, Эмма. Возвращайся и всё будет иначе.

Ресторан, опять ресторан, как единственная причина, по которой я ему нужна. Это так выводит меня из себя, что волоски на коже становятся дыбом. Теперь все не будет, как раньше, да, Марк? Всё будет иначе!

Я еще похудею, видимо, заработав анорексию, перекрашу волосы, обмотаюсь в черные тряпки и буду до старости круглосуточно стоять у плиты?

Да пошел он! Яжитьхочу. Дышать свободно, знать, кто я, что мне нравится, в чем смысл моего существования. Растить детей. Быть любимой. Оставить что-то после себя. Когда-нибудь, пусть не сейчас.

Кто я для него? Дешевая и удобная рабочая сила, безмолвная кухарка с мишленовской звездой. Да плевать.

— Смысл в том, чтобы быть подальше от тебя, — взрываюсь я. — Как можно дальше от такого мерзкого предателя, кобеля несчастного, как ты. Ты можешь хоть обзвониться, хоть обораться, хоть тонну лести на меня вылить, но то ничего не даст. Я не вернусь, Марк! Я. Хочу. Развод.

В трубке на мгновение повисает молчание. Но только на мгновение. Когда Марк снова начинает говорить, его голос совсем другой. Чудовище, живущее в коже моего мужа, подает голос. Свой настоящий голос.

— Какая ты глупая корова, Эмма. Не будет тебе развода! Думаешь, я не знаю, что ты слила информацию, что больше не работаешь у нас? Думаешь, не понимаю, чего ты хотела? Ничего не получится! Я обдеру тебя, как липку, испорчу тебе жизнь, ты сама еще попросишься обратно. Оставайся в своей клоаке дальше. И жди, что будет.

В трубке раздаются гудки, а я тяжелым мешком оседаю на пол. Слёзы душат, сердце бьется так быстро, будто я марафон бежала, а спину покрывает липкий холодный пот. Я жила с этим человеком долгие годы, ничего этого не видела, ничего не знала. Как я могла так ошибиться?

Я все еще вспоминаю временами, как любила его, как спокойно мне было засыпать на его плече, пока я еще не знала, что Марк — двуличный подонок. Пока я не видела его с другой женщиной. И мне так больно, так обидно и страшно, что руки опускаются. Но потом я думаю, неужели лучше было ничего не знать? Никогда не быть любимой по-настоящему, никогда не делать то, чего мне хочется, не знать, что за моей спиной они спят вместе и смеются надо мной.

Нет. Это не моя жизнь. Я никогда не прощу его, а он не даст он мне жизни, не даст покоя.

Но ради свободы я готова на многое.

От тягостных мыслей отвлекает звонок Давида, но и он не несет в себе ничего хорошего.

— Эмма, появилось постановление о наложении ареста на твои счета.

Глава 8

Я знала, что так будет, несколько недель ждала, но всё равно оказалась не готова, что моя карта окажется просто бесполезным куском пластика.

Ладно, я успела снять чуть больше двух миллионов, этого мне хватит надолго, так что, пока идет развод, я голодать не буду. И обратно к нему не поползу.

Но грустно, что я просто проем эти деньги. Хватит ли их на открытие своего дела? Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала определиться, что я хочу делать. Готовить — всё, что я умею, но от сейчас от этого физически тошнит.

Я вспоминаю, что вчера очень хотела купить себе новое платье и вдохнуть жизнь в свой траурный гардероб. Мне очень не хватает цвета, и сейчас это кажется почти жизненной необходимостью.

Так что, набрасываю пальто, и иду на охоту.

Спустя несколько часов, у меня два больших пакета, в которых нет ни одной черной вещи. Тут и красивое цветастое платье с пышной юбкой, и облегающее красное, и несколько цветных топов, даже сумочку я купила желтую, ведь когда-нибудь наступит лето.

Настроение значительно улучшается. Я даже не обращаю внимания на неприятные сообщения от Марка, ведь это просто буковки на телефоне, плевать на них. Я уже развожусь и доведу это дело до конца. Вернее, Давид доведет. А я просто не сверну с пути.

Видимо, мои рыжие волосы, полуулыбка и красная помада делают свое дело, по пути со мной несколько раз пытаются познакомиться, но я делаю извиняющееся лицо и говорю, что занята. Кольцо я давно не ношу, но какая разница? Мало ли отношений без кольца.

— Добрый день, Эмма, — слышу голос за спиной и очень, очень удивляюсь. Железный дровосек поздоровался первым, поразительно! С улыбкой разворачиваюсь и вижу его за руку с дочерью. На ней теплая розовая куртка, сапоги и неизменная корона на голове. На секунду зависаю, умиляясь этой парочке, да и как тут остаться равнодушной? Высокий, грозный отец и крошечная прелестная дочка, прямо принцесса, охраняемая драконом.

— Добрый день! — отвечаю я с заминкой, и поудобнее перехватываю пакеты, которые не остаются незамеченными девочкой.

— Ух ты! Там платья принцессы? — воодушевленно спрашивает малышка, делая большой шаг вперед, но рука отца немного ее сдерживает.

— Лиза, не нужно совать нос в чужие пакеты, это невежливо, — говорит он, но тоже смотрит с интересом. Я улыбаюсь шире.

— Ну, пара платьев там есть, но, наверное, принцессы носят длинные, а эти разве что до колена мне достанут, — отвечаю я.

— Принцессы теперь носят разные платья, у нас же двадцать первый век на дворе! А вот волосы у них всегда длинные и вьются, вот как у тебя. Ой, а может быть, ты принцесса, Эмма? — щебечет Лиза, не обращая внимания на отца, который закатывает глаза и всем своим видом показывает, как он устал ее сдерживать.

— Ну, разве что заколдованная злым волшебником, — пожимаю плечами в ответ. Интересная идея, можно брак назвать проклятием злого колдуна? Ну, если это Марк, то всё чудесно сходится.

— Тогда надо найти принца, он тебя поцелует, и вы будете жить долго и счастливо! — отвечает малышка и смотрит на меня очень серьёзно, как бы намекая, «ну и чего ты ждешь?», что заставляет меня улыбаться уже непрерывно.

— Я постараюсь, малышка. Спасибо за совет! — улыбаюсь ей во все тридцать два. Очень они милая, конечно, прямо какое-то солнышко.

— Лиза, нам уже пора, — он аккуратно тянет ее за руку, и девочка неохотно идет за ним.

— Пока, Эмма, — оборачивается она, и я машу ей рукой.

Вскоре эта парочка скрывается за поворотом, а я, нагруженная довольная, возвращаюсь домой. Сейчас это место, в самом деле, начинает казаться домом.

.

День обещает быть дождливым и холодным. Небо затянуло темными тучами еще утром, а море волнуется и подбрасывает волны всё выше.

Я планирую сидеть дома, пить чай и смотреть разные мотивирующие фильмы, потому что настроение под стать небу — очень хмурое. Но моим планам не суждено сбыться.

В дверь звонят, это оказывается Лидия Петровна с тарелкой, на которой красуется румяная шарлотка.

— Испекла к чаю, уже с Егоркой поделилась, вот и тебе принесла, Эммушка! — говорит она с порога и, я с улыбкой приглашаю ее в гости. Мне сейчас очень не хватает друзей и тепла, так что гости — самое оно.

Наверное, надо делать это почаще. Присутствие Лидии Петровны греет, будто со мной опять моя любимая бабушка.

— Очень вкусная шарлотка, Лидия Петровна, большое спасибо, — я улыбаюсь, отпивая чай из большой керамической кружки. Старушка удовлетворенно кивает, мол, пожалуйста.

Мы ведем разговоры ни о чем следующие полчаса и это просто отличное времяпровождение, особенно когда за окном барабанит дождь.

— Ох, кондитеры у нас в городе, конечно, совсем необязательные, Эммушка, — осуждающе качает головой Лидия Петровна, после того, как мы выпиваем по второй чашке чая.

— В самом деле? Почему? — приподнимаю бровь я.

— У Лизоньки день рождения завтра, отец ей торт заказал еще месяц назад, то ли с балеринами, то ли с принцессами, какой-то красивый, в общем. А сегодня утром позвонили из кондитерской и сказали, что накладка у них, торта не будет, — всплескивает она руками. — Егор не хочет торт из магазина, да оно и понятно, Лизонька так мечтала о чем-то особенном. Ну не шарлотку же печь.

Я представляю, как Лиза получает на день рождения шарлотку, как она пытается улыбаться, но выходит плохо и ее худенькие плечики понуро опускаются. И так мне жалко ее становится.

Бедная малышка, она наверняка с восторгом ждет своего дня рождения, представляет красивое платье, корону, особенный торт и толпу друзей. Рядом с ней нет мамы, конечно Егор хочет хоть как-то это компенсировать. И тут такой провал.

Я невольно размышляю, как быть, чтобы решить эту проблему, но итог неутешителен. Местные кондитеры не возьмутся за такую работу, сложный торт на завтрашнее утро, при том, что уже середина дня. Мои знакомые могут успеть сделать чудо, но вот доставить его — точно нет.

Конечно, это не моя проблема, но что-то есть в этой девочке такое…ангельское. Ей очень хочется помочь. Ну, звезда я или нет? Зачем было заканчивать пафосный курс у знаменитого французского кондитера, если не для такого особого случая, раз уж раньше не пришлось кстати?

Решено!

— Лидия Петровна, я говорила вам, что выучилась на повара. Но вот что я еще и кондитер, как-то к слову не пришлось, — я хитро улыбаюсь и вижу, как старушка расцветает на глазах. Теперь и у нее появилась надежда на радость.

— Где у вас тут можно купить ингредиенты? — я прищуриваюсь и упираю руки в боки.

— Я всё покажу, Эммушка! Только пальто накину, подожди меня немного! — Лидия Петровна срывается с места, будто ей под сорок, а не за семьдесят, и быстро исчезает в дверном проеме, позабыв на столе тарелку с кексом. Я тоже тороплюсь одеться.

Спустя пятнадцать минут мы очень быстро шагаем в направлении центра приморского городка и выглядим при этом очень воодушевленно. Видимо, настолько воодушевленно, что наш запал почти сбивает с ног железного дровосека, который в этот момент шагает к дому с шуршащими розовыми пакетами наперевес. Наверное подарки для дочери, прикидываю я в уме.

— День добрый, дамы. Куда это вы так бежите? — спрашивает он, кривя губы в легкой ухмылке.

— Творить волшебство, Егорушка, творить волшебство! — восклицает Лидия Петровна, бодро маршируя вперед, а мне остается только пожать плечами, таким образом отвечая на его немой вопрос, и пытаться поспеть за удивительно быстрой старушкой.

И бьюсь об заклад, совсем не хмурый дровосек продолжает смотреть нам в след.

.

Я тружусь весь остаток дня и всю ночь. Мешаю тесто, пеку, взбиваю кремы, ганаши и суфле, темперирую шоколад и варю кули. В итоге торт успевает стабилизироваться всего шесть часов перед тем, как я начинаю его украшать, но должен продержаться. Это все-таки не свадьба, а детский день рождения, он пройдет дома, всего-то этажом ниже. Всё будет хорошо.

Сонная, но очень довольная, я молча взираю на свой шедевр. Кремовое великолепие с оборками и бантами, фигуркой принцессы-балерины на верхушке. Я знаю, он будет таять во рту и точно понравится малышке.

Я чувствую себя такой счастливой в эту минуту, что напрочь забываю о Марке, разводе и заблокированных счетах. Всё, о чем я могу думать — улыбка маленькой принцессы, которую я хочу получить в ответ на торт ее мечты.

Ну, я надеюсь, что именно это — торт ее мечты. Всё ровно так, как рассказала Лидия Петровна, а ей нашептала когда-то Лизонька.

Я успеваю поспать пару часов, а потом, окрыленная, быстро надеваю цветастое новое платье, распускаю волосы и беру в руки торт.

Пора.

Дверь открывает Лиза, потому что у нее день рождения, так что она ответственная за гостей, а хмурый лесоруб стоит рядом, видимо, контролирую каждого приходящего. Логично, его маленькой девочке исполняется шесть, а не шестнадцать, до дверного глазка она пока не достает.

Малышка застывает на пороге с раскрытым ртом, а спустя секунду взвизгивает и подпрыгивает на месте.

— Папа, папа, это же торт моей мечты! Он еще красивее, чем я хотела! Почему ты сказал, что он будет потом? Ты хотел сделать мне сюрприз еще больше? И почему его принесла Эмма? — тарахтит она без остановки, а Егор растерянно смотрит то на нее, то на меня, то на торт.

— Эмма, где ты достала торт? — спрашивает он.

— Испекла сегодня ночью, — улыбаюсь я в ответ. — Маленькая принцесса не может оставаться без торта на день рождения, правда?

Лиза прижимает ручки к груди и восторженно смотрит на отца.

— Папа, она не принцесса, она фея! Эмма, ты — настоящая фея! Тебя не надо расколдовывать, потому что ты сама кого хочешь заколдуешь! Только по-хорошему, — она улыбается еще шире и поправляет пышное розовое платье.

Егор смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, когда я протягиваю ему торт, ведь для его дочери он пока тяжеловат. Он берет его нерешительно, аккуратно, и я улыбаюсь, а потом решаю, что пора и честь знать. Реакцию я получила, а это — самое ценное, можно возвращаться домой.

— Зайдешь отметить с нами? — спрашивает вдруг Егор, и голос его звучит так тихо, что я даже не понимаю сразу, послышалось ли это мне.

— Заходи, Эмма, пожалуйста! — подхватывает Лиза.

Значит, не послышалось. Ну, кто я такая, чтобы отказывать имениннице? Конечно, я остаюсь на чай и выслушиваю еще много ахов и вздохов по поводу торта.

Лидия Петровна тоже сидит с нами, страшно довольна собой, а хмурый дровосек с каждой минутой становится все более растерянным. Дети носятся по квартире туда-сюда, целая стайка маленьких принцесс, но самая нарядная среди них, конечно Лиза. Аниматоры отрабатывают по полной, а в их просторной квартире помещается даже установка для мыльных пузырей. Кстати, надо спросить, почему у меня двушка, а тут аж четыре комнаты. Соединяли две квартиры, что ли? А где тогда вторая кухня?

Когда игры понемногу сходят на нет, а за девочками приходят родители, я решаю помочь с посудой.

— Эмма, я не знал, что ты кондитер, — говорит Егор, когда мы оказываемся на кухне.

— Я шеф-повар, у меня даже была мишленовкая звезда, хоть я и не часто этим хвастаю. Но я проходила курс кондитерского дела в Европе несколько лет назад. С тех пор не пекла ни разу, правда. Но, как видишь, глаза боятся, руки делают.

Я улыбаюсь, складывая тарелки в раковину, и чувствую себя совершенно счастливой. День рождения удался!

— Спасибо тебе за это, — вдруг говорит он совсем близко, будто прямо в ухо, как только так незаметно и бесшумно ко мне подобрался. Я вздрагиваю, но сдерживаю рефлекторное желание отшатнуться. Наверное, это выглядело бы невежливо.

— Все нормально, не стоит. Я просто очень хотела угодить Лизе, — заставляю себя небрежно пожать плечами, хотя наверняка со стороны это смотрится довольно неловко.

— Спасибо. Для меня это было очень неожиданно, но очень ценно, — он опускает свою большую горячую руку мне на плечо, всего на секунду, но этот жар обжигает меня сквозь ткань платья и кожа прокрывается мурашками. Я удивляюсь своей реакции, этот мужчина меньше больше раздражал, чем радовал, и тут вдруг мурашки по коже.

Егор уходит, как ни в чем не бывало, оставляя меня на своей кухне, наедине со своими мыслями и громко бьющимся сердцем. Пару минут я остаюсь на том же месте, и вдруг понимаю — это же так интересно! Совершенно другие эмоции, другие чувства.

Что ж, если такая она, жизнь без Марка, то я очень за.

Глава 9

Новый день застает меня с очень теплым чувством на душе. Как будто я сделала что-то хорошее и теперь моя жизнь проходит не зря. Ну, да, сделала доброе дело, бескорыстно, принесла радость одной маленькой девочке и, кажется, ее отцу тоже. Мысли возвращаются к Егору все чаще и чаще, а его образ, который когда-то сформировался в моей голове, обрастает новыми деталями и оттенками, с каждой секундой становясь все более неоднозначным.

Он ведь не хмурый, не злой и совсем не хам, по крайней мере, пока этого не хочет. Выходит, что это хорошо сформированный щит от надоедливых девиц, который тут просто толпами бегали, как говорит Лидия Петровна. Не совсем понимаю, почему их было так много, хоть он и очень хорош собой, к чему скрывать. Я же в процессе развода, а не слепая. Но с чего начинать за ним охоту? Что такого они в нем увидели?

Наконец, отгоняю от себя грёзы о рыжем лесорубе и иду на кухню. Очень хочется творить, впервые за долгое время, нельзя пропустить это благодатное время!

Я делаю простенькие капкейки с радужной кремовой шапкой и карамельным сердцем. Решаю угостить ими свою пожилую соседку, которая часто наведывается в гости. Я всегда очень рада ее компании, она напоминает мне одну из тез добрый и заботливых бабушек, которые откармливают внуков пирожками и яблочками в своем деревенском домике каждое лето.

Когда, спустя пару часов, я спускаюсь к ней, то застаю на ее кухне дружную компанию в лице Лизы и Егора. Смущение подкатывает к щекам, но я вовремя себя одергиваю. Мне двадцать семь, а не семнадцать, и пришла я не к ним в гости, а к Лидии Петровне. Так что я смело ставлю капкейки на стол.

— Сегодня у меня было вдохновение, так что угощайтесь, — улыбаюсь я, а Лизу тут же хватает одно пирожное и кусает его, испачкав нос разноцветным кремом.

— Ммм, это очень вкусно! Пап, ну это точно, Эмма — фея! Это же о-че-вид-но! Давай заберем ее себе? — она пихает отца в бок, и он давится и долго откашливается. Я смеюсь, как и Лидия Петровна, а вот Егор выглядит смущенным, краснеет и пытается на меня не смотреть.

— Лиза, невежливо так говорить. Взять себе можно домашнее животное, но никак не человека. Прошу прощения, Эмма, — говорит он, наконец.

Интересно, он извиняется за смешное предложение дочери или за отказ забрать меня к себе? Эта мысль заставляет меня веселиться еще больше.

— А что, и на жилье бы сэкономила, и Лизу бы печь научила, — хитро улыбается Лидия Петровна, и я понимаю, что Егор сейчас просто под землю провалится от неловкости. Ладно, выручу тебя, лесоруб.

— Я хотела бы пока сохранить свободу, Лидия Петровна, — улыбаюсь я. — А вот Лизоньку научить печь — это можно. Ты хочешь, ребенок?

Ну, на тему свободы я лукавлю, конечно, ведь развод, а с ним и свободу, я еще не получила. Но ведь однажды это случится, и было бы хорошо побыть одной какое-то время.

— Ух ты! Конечно, хочу! Папа, я буду лучшим в мире кондитером! — Лиза начинает прыгать вокруг Егора и его лицо приобретает еще более страдальческое выражение.

— Конечно, милая. И лучшей актрисой, певицей, археологом и шпионом тоже, — говорит он. И смотрит на меня внимательно, буквально сканируя.

Я долго еще анализирую его этот взгляд, но он так и остается ля меня загадкой. А потом мне становится не до раздумий.

.

Ненавижу службы доставки, прямо-таки терпеть не могу. Особенно когда они решают, что мне самой нужно выйти на улицу прямо сейчас, чтобы забрать заказ. Он, видите ли, слишком мелкий, чтобы с ним подниматься в дом, а там те потрясающие кондитерские насадки для цветов. Никакие уговоры не помогают, даже предложение доплатить, так что я быстро накидываю домашнее платье и прямо в тапках решаю сбегать вниз. Ну что там, спуститься на лифте на первый этаж? Пять минут, не больше, не успею замерзнуть.

Лифт приветливо мигает лампочками, что вообще довольно странно, но я очень, очень спешу. Мои будущие шедевры с кремовыми цветами манят меня, в своих фантазиях я вижу, как загораются глаза Лизы, когда я показываю ей, как из кондитерского мешка вдруг появляется тюльпан, как она делает его сама и подпрыгивает он азарта. Оно определенно того стоит!

Лифт останавливается этажом ниже и являет мне Егора в теплой куртке, который недоуменно поглядывает на мое тонкое платье.

— Не по погоде ты, Эмма. Весна сейчас холодная, а сегодня вообще рекорд — десять градусов на термометре, — говорит он.

— И тебе привет, Егор. Спасибо за заботу, но я только на минутку, курьер попался странный, хочет чтобы я сию минуту вышла за заказом, сам даже за доплату не готов подняться, — пожимаю плечами и выставляю босую ногу в меховом тапке, мол, смотри, не только платье не по погоде.

— Смотри, горячая женщина, не замерзни, — он хмыкает и жмет кнопку закрытия двери.

И это, видимо, оказывается роковой ошибкой, потому что дверь закрывается со скрипом, а спустя пару секунд начинают мигать не только лампочки, но свет в лице видавшей виды лампы на потолке. Старинный лифт рывком останавливается между этажами, а я, взмахнув руками, заваливаюсь на Егора.

Реакция у дровосека явно на высоте, потому что он легко ловит меня, даже в полумраке.

Я зависаю в его руках, чувствуя их жар, как и в прошлый раз, но сейчас холодный воздух создает очень сильный контраст. Черт дернул меня в платье выйти, не иначе. А говорила мне бабушка, будь всегда готова к неожиданностям, детка. У меня всегда был с собой паспорт, загранпаспорт, запасная футболка, колготки и немного наличности. Ну, а вдруг меня внезапно забросит в Аргентину? Ни разу, правда, не забросило. И вот я оделась, как попало, единственный раз в жизни, и тут же в холодном лифте застряла.

— Ты в порядке? — спрашивает Егор, и я киваю. Глаза немного привыкают к разнице в освещении, его лицо очень близко, руки прижимают меня так крепко, что становится сложнее дышать.

— Да, всё хорошо. Спасибо, можешь отпускать, — неловко говорю я, смотря в сторону. Мне вдруг кажется, что смотреть в этот момент на него неправильно, неудобно и вообще, всё это ужасно смущает.

Егор хмыкает и расцепляет руки, так что я оказываюсь на свободе. И свобода эта отчетливо отдает холодным весенним воздухом. Лифт, конечно — одно название. На деле это деревянно-железная коробка, вся в щелях и отверстиях, ей точно не нужна вентиляция, она сама — одна сплошная вентиляция. Идея выйти в платье с каждой секундой сдает позиции, перемещаясь в моей голове от «неплохой» все ближе к «потрясающе ужасной».

Мы расходимся по разным углам лифта, Егор жмет кнопку вызова оператора, а я прижимаюсь спиной к стене и обхватываю себя руками, чтобы согреться.

Ни через минуту, ни через пять, ничего не происходит. То ли операторов нет на месте, то ли кнопка сломана, а по интернету тут вообще Бермудский треугольник, так что найти телефон лифтовой не получается. Решаем позвонить Лидии Петровне, чтобы она вызвала нам лифтеров. Где-то в промежутке звонит курьер, чтобы сообщить, что он не дождался и уехал. Отлично, это уже не просто плохой день, он прямо-таки ужасный.

Еще через десять минут оказывается, что прибудут они только через полчаса, самим дверь трогать нельзя, да и нечем ее открыть, в любом случае. Настроение неуклонно ползет к нулю.

Егор вдруг расстегивает куртку и садится прямо на пол. Благо, он довольно чистый, в нашем доме вообще живут какие-то очень правильные люди, которые соблюдают чистоту, не рисуют на стенах и всегда закрывают за собой дверь в подъезд, что меня очень приятно удивило при заселении. Но сейчас я не думаю о людях, я думаю о том, как огромный дровосек поместится в совсем небольшом лифте. Но он помещается, по диагонали, слегка согнув ноги, и внезапно разводит руки в пригласительном жесте.

— Что? — я растерянно моргаю, а он кривит губы в полуулыбке.

— Ты так простынешь за полчаса. Садись, не бойся, я теплый, еще и в куртке.

Глава 10

Я стою в тонком платье и тапочках, в холодном лифте и отчаянно хочу согреться. А хмурый дровосек сидит на полу и предлагает мне то, что абсолютно точно поможет.

Но как это будет выглядеть? Я, в обнимку с Егором, у него на коленях, на полу. Да плевать, как это будет выглядеть. Кто нас увидит?

Холод не тетка, так что первая часть меня, которая отчаянно требует тепла и на ручки, резво затыкает вторую, которая ноет, что так не делается и это неудобно.

Я неуклюже приземляюсь на колени к Егору, почти не дыша, и аккуратно прислоняюсь к его груди. Даже сквозь плотный свитер он весь пышет жаром, надо же, кто тут еще горячий, я вон совсем околела, а ему хоть бы хны. И пахнет он лесом, домом и чем-то еще, таким знакомым и неосязаемым. Наверное, так пахнет защита и забота, принятая в дар от сильного мужчины.

Он запахивает куртку плотнее, и я оказываюсь в кольце его рук. Это неожиданно приятно.

Все еще неудобно, все еще странно, но приятно, да. Я ловлю себя на мысли, что он тоже дышит слишком медленно, будто задерживает дыхание, как и я. Хмыкаю про себя. Хорошо, значит ему тоже не слишком удобно и, по крайней мере, в этом мы оказываемся похожи.

Осмелев, я вожусь, устраиваясь поудобнее, даже немного сгибаю ноги в коленях, чтобы они тоже отхватили немного тепла, но Егор в ответ просовывает руки под мои коленки и подтягивает их повыше.

Прикосновение к коже под коленями кажется мне так откровенным, что щеки в мгновение ока становятся пунцовыми и я спешу скрыть это, утыкаясь в мягкий свитер. Ну, может, я нос так грею, почему бы и нет?

Сердце частит, дыхание сбивается, что за напасть, как какая-то школьница, а не взрослая женщина. Но ситуация странная, ну ей богу. И объятия у него какие-то… уютные. Широкие плечи, большие руки, я буквально Дюймовочкой себя чувствую. Это так здорово, так неожиданно, что я забываюсь и трусь щекой о его предплечье, а он в ответ гладит меня по голове.

Наверное, тоже забылся. Так бывает с людьми в отчаянном поиске тепла, в прямом и переносном смысле, которые сейчас стеклись в один большой, крупный смысл.

Минут через десять у меня затекает нога и, хоть мне совсем не хочется двигаться, ведь всё это время я представляла, что это объятия моего мужчины и мы просто так сидим, обнимаемся, никуда не спеша, но желание выпрямить ее становится почти нестерпимым. Я начинаю искать правильное положение, передвигая ногу то левее, то правее, и вдруг Егор подает голос.

— Эмма, прекрати ерзать, — говорит он.

Его голос низкий и чуть хриплый, каким и должен быть после долгого молчания, но тон довольно раздраженный. Неужели я тяжелая, и у него тоже затекли ноги? Надо, наверное, извиниться, как-то встать?

— О, прости, я тяжелая, наверное. Все ноги тебе отдавила, — начинаю суетиться я, но он придерживает меня за плечи и не дает двигаться дальше.

— Дело не в этом, — говорит Егор. И тон его из раздраженного перетекает в…смущенный?

И тут я вдруг понимаю. И чувствую. Чувствую, почему он попросил меня не ерзать.

Ох ты ж едрический корень, а у него ведь возникла проблема. Ощутимая, я бы даже сказала, большая проблема. Черт, ну конечно, следовало многого ожидать, уже в первый раз увидев его красивые большие руки… Стоп, Эмма. Это вообще не относится к делу и не надо, не надо об этом думать. Вообще, совсем не надо.

Как теперь выйти из положения красиво, если мы оба сидим, замерев, и сгораем от стыда?

Но, на этот раз, судьба для разнообразия решает побыть ко мне благосклонной, я слышу голоса совсем близко, и между закрытых сворок дверей протискивается какой-то железный предмет.

Нас спасут! Я резво вскакиваю из теплого кокона рук.

Раздается скрип и гул, будто стонет железо лифта, а потом двери открываются. Мы застряли практически там, где сели, так что выйти довольно просто и вскоре я ставлю ногу на лестничную клетку.

Следом выходит и Егор, с курткой, обвязанной вокруг пояса. Я честно пытаюсь на него не смотреть, но в какой-то момент мы встречаемся взглядами и оба прыскаем со смеху.

Да, такое тоже случается, не прятаться же друг от друга вечно. Просто реакция мужчины на женщину, особенно учитывая, как он от них шарахается последние пару лет.

Ничего необычного.

Только взгляд его становится каким-то теплым, когда он прощается. Но, может быть, мне это просто кажется.

.

Курьер привозит мне насадки на следующий день, и тут уж я одеваюсь тепло, да еще и по лестнице спускаюсь, от греха подальше.

Вчерашнее происшествие всё время крутится в голове, ничего не могу с собой поделать. Слишком уж всё было…ярко. Последние пять лет моей жизни были полны работы, открытий, бизнеса, но вот любовная линия была серой и скучной. Ну, вернее, это я сейчас понимаю, а тогда мне казалось, что это у всех так, особенно спустя пару лет.

И теперь я вдруг понимаю, что это не у всех так! И я вот, после такого масштабного предательства, могу чувствовать такие сильный эмоции, что сама себе удивляюсь. И к кому? К человеку, которого считала ворчуном и хамом.

А теперь вот покупаю насадки для цветов, чтобы научить его дочь печь. Да уж, Эмма.

Лиза оглушительно хлопает в ладоши, когда я рассказываю ей о своей идее при встрече. На Егора пытаюсь смотреть не слишком часто и делать вид, что ничего не случилось, но взгляд то и дело прыгает от его глаз к его джинсам и обратно, а губы норовят растянуться в глупой улыбке. Вот глупая, ей богу, сама на себя немного злюсь.

Хмурый дровосек выглядит невозмутимым, но тоже явно пытается смотреть на меня реже, разглядывает молодые листочки на деревьях, Лизину шапку и вообще всё вокруг.

— Папа, папа, когда можно пойти к Эмме? Она научит меня делать пирожные! — взвизгивает Лиза и повисает на руке отца. Он тяжело вздыхает.

— Когда Эмме удобно, моя принцесса. Но только при условии, что вы возьмете меня с собой, — говорит он неожиданно, и я немного теряюсь. Вау, двойного мастер-класса я не планировала, но, так и быть, порадую лесника.

— Тогда увидимся сегодня вечером, ели вам удобно, — улыбаюсь я. — Возьмите с собой фартуки. Большие хмурые мужчины ведь носят фартуки на кухне?

Он криво улыбается и берет Лизу за руку.

— Большие хмурые мужчины носят фартуки, Эмма, не сомневайся, — отвечает он и начинает свой путь к морю.

И тут вдруг я очень резво вспоминаю старинную рекламу, где мужчины варили шоколад и мешали суфле в фартуках на голое тело. Теплый шоколад обволакивал их пальцы, капал со шпателей на руки, а я смотрела на них, как под гипнозом. Ну красиво это было — не оторваться, особенно для сладкоежки вроде меня.

Черт, это просто катастрофа. Вообще не время мне о таком думать! Соберись, Эмма!

И тут, видимо, не найдя времени получше, телефон издает мелодию «Пошел вон», которую я не так давно поставила на звонки от Марка.

Вот и холодный душ.

— Слушаю, — отвечаю я, не желая откладывать неизбежное неприятное.

— Это ты подстроила, дрянь рыжая? Отвечай?!

Марк кричит так громко, что мне приходится убрать трубку подальше от уха, так и оглохнуть недолго. О чем это он? Я тут сижу спокойно, в лифтах вон застреваю, торты пеку, на море смотрю…

— Твой чертов адвокатишка постарался? Не думай, что я так это оставлю! Ты своими ручонками гробишь ресторан, это же и твое детище тоже! Что ты ему пообещала?! В постель к нему прыгнешь, если он меня разорит? Да ни хрена у вас не выйдет, я разморожу свои счета и тогда вы попляшете, мерзкие…

Я решаю не слушать дальше, ведь он явно в ярости и ничего хорошего я там не услышу. Заношу номер Марка в черный список. Интересно, значит, Давид умудрился заморозить и его счета. Или это делается автоматически? Ну, в любом случае, это же хорошо!

Он-то явно был уверен в своих силах и никаких денег не снимал, да и ресторан требует значительно более серьёзных ежедневных финансовых вливаний, чем одна стройная рыжая девушка на окраине мира. Что ж, выясним у первоисточника.

— Давид, здравствуй. Удобно?

— Здравствуй, Эмма. Конечно. До тебя дошли новости о замороженных счетах Марка? — слышится в трубке знакомый голос.

— Да, Марк звонил мне, очень громко кричал, — хмыкаю я в трубку. — Предположил, что я тебе пообещала постель и все тридцать три удовольствия в ней.

Да, мне очень неприятно, сердце бьется сильнее обычного, да и неприятное ощущение где-то под ребрами будто щекочет. Но я чувствую какую-то темную радость, ведь не всё же ему считать себя всевластным. Он такой же человек, как и я. И я все-таки верю в бумеранг, который радостно прошелся и по нему тоже, еще и так быстро.

— Дорогая, ну он же не знает, что я работаю исключительно за торты! Ну, а если серьезно, он просто по себе судит. Для таких людей брак ничего не значит, женщина не может быть другом, моногамии не существует. А для меня все наоборот. Моя семья — самое важное в мире, а ты — мой друг, более того, моя младшая сестра, хоть и другой крови.

Мы с Давидом — особая история. Два лучших друга, брат и сестра, и просто люди, которые всю жизнь идут рядом. И я знаю, что он думает так же, но услышать это — совсем другое дело.

— Ну всё, заканчивай, а то я буду плакать. Это слишком мило и слишком… Читаешь мои мысли, в общем. Расскажи лучше, как тебе удалось прищемить ему хвост?

— По закону нельзя арестовать счета одного супруга, а другого не тронуть. Я аккуратно напомнил об этом кому надо, — говорит Давид, и я чувствую, что он очень доволен собой, в голосе слышится веселье. Но я и сама рада.

Я знала, кому можно доверить свой несчастливый брак. Скоро он закончится, а я стану свободной.

— Спасибо, дорогой. Ты очень меня порадовал. Передавай привет Мириам. И помни, я твоя должница, — улыбаюсь я в трубку.

— Она тоже передает тебе привет. Давай, пока.

Повезло мне с другом всё-таки. А Марку вот с моим другом очень не повезло.

Глава 11

— Кексики! Мы будем печь кексики! — Лиза скандирует примерно одинаковые фразы, пока я раскладываю все ингредиенты на столе. Егор сидит в уголке, насколько смог туда поместиться, и недоверчиво разглядывает все вокруг. Фартук он таки принес, но не надел, и уж рубашку, как в моих утренних мыслях, снимать не стал. Чудненько, мы остаемся в рейтинге 6+.

Железные насадки для крема в итоге заинтересовали и дочь, и отца. Егор, правда, честно делал вид, что не очень-то интересуется, но когда мы тренировались делать тюльпаны, чуть со стула не упал, пытаясь приглядеться поближе. Правда, сам попробовать не решился, на что мы с Лизой обе пожали плечами. Ну, на нет и суда нет.

И вот мы все вместе мешаем густую шоколадную массу для капкейков. Лиза просит подержать миксер и это оказывается роковой ошибкой.

Мы стоим у стола, все в шоколадных брызгах и давимся смехом. Больше всего пострадала рубашка Егора, так что он снимает ее и остается в тонкой майке. И вот тут я понимаю — да, вот что называется хорошей фигурой. Мои фантазии с мужчинами из рекламы, ну, которые с фартуками на голое тело, не так уж далеко ушли! Через эту майку я вполне могу посчитать кубики на его животе и их там… Блин, а столько вообще бывает? У Марка вообще никогда не было никаких кубиков!

Егор усмехается, глядя на меня, явно немного ошалевшую, и посмеивается, поигрывает мышцами рук и вообще начинает напоминать качков из рекламы «посмотри на моего мужчину, а теперь на меня, да, я на коне».

Как неудобно, надо же. Я снимаю передник, но остаюсь в невзрачном сером платье, очень подходящем для такого рода готовки. Ну, или, чтобы его приняли за тряпку в момент, когда труба опять прорвет.

И тут совсем не хмурый дровосек подходит ко мне поближе, буквально нависает надо мной, обдавая жаром и предвкушением, а потом проводит пальцем по щеке, снимая с нее шоколад.

И облизывает палец.

Ну что ж, впору падать в обморок, Эмма. Так быстро ты еще не пьянела, не косела и не превращалась в глупенькую мямлю. Все, что рвется из моего рта сейчас — глупое блеяние.

— Вкусно, — улыбается он и шагает к Лизе, чтобы и с нее снять заляпанный фартук, а мне только и остается, что собрать волю в кулак и не сползти вниз по стене. Все-таки этот мужчина оказывает на меня какое-то очень, очень странное влияние. Вопиюще странное, учитываю всю ситуацию.

Полностью вытряхиваю розовую вату их головы я уже к концу готовки. Руки всё помнят, крепко держат кондитерский мешок, выводя цветы и листочки, хоть голова и забита обрывками слов, шоколада и какой-то мишуры.

Ну, он же флиртует, да? Он флиртует? Как же хочется понять наверняка, но у меня в этом совершенно никакого опыта. Последним за мной ухаживал Марк много лет назад, я уже от всего этого отвыкла, всё забыла…

Ну не спрашивать же его, верно? Так и представляю себе эту ситуацию.

Эй, Егор, а ты со мной флиртуешь, да? А можно еще разок? Я могу себя шоколадом и всю вымазать, только давай еще разок?

Спустя час капкейки стоят на двух блюдах, сверкая румяными боками, а сверху у них кремовые шапки, цветы, разноцветные шарики и шоколадная стружка. Лиза выглядит самым счастливым ребенком в мире, когда папа откусывает маленький кусочек пирожного, а потом отправляет его в рот почти целиком с блаженным стоном. Если он всегда издает такие звуки, я готова каждый день ему печь. Каждый божий день.

— Эмма, ты настоящая фея, я же говорила! — восклицает Лиза, а я улыбаюсь.

— А ты настоящий кондитер, детка, — хвалю ее в ответ, и она вся розовеет от удовольствия.

— Пойдем угощать Лидию Петровну, — говорит Егор, и девочка резво хватает со стола одно из блюд и шагает к двери, но внезапно останавливается и оборачивается.

— Эмма, пошли! — говорит она. А дровосек удовлетворенно кивает.

— Да, да, пошли Эмма, чего зависла? Потом вернемся посуду мыть, — говорит он.

А я чувствую такую теплоту в душе, как будто прикоснулась к чуду, даже пальцы покалывает, как если бы они согревались после мороза.

Ну, вообще, так и есть. Несколько лет я провела на морозе, играя с ледышками, как Кай у Снежной королевы, только она была бородатым мужчиной. А теперь вот меня пригласили в тепло.

Я пока дичусь, мне всё удивительно, но уже привыкаю, отогреваюсь понемногу.

Так что я киваю на выразительный взгляд Егора, счастливо улыбаюсь и следую за ними.

.

Черт, похоже, он мне нравится. Нет, точно, он мне нравится. Этот хмурый дровосек с очаровательной дочерью теперь мелькает в моих мыслях, где-то рядом с передниками и шоколадом. Ну, конечно, я же видела его в тонкой майке, все равно, что без нее… Как ему теперь не мелькать в моих фантазиях?

Меня предали, обидели, я переживаю сложный и долгий развод, а тут вдруг фантазии. Я вообще могу считать себя нормальной, раз всё еще интересуюсь мужчинами после этого всего?

Одним конкретным мужчиной, да. Но еще неделю назад я думала, что вообще никогда ни на кого больше не посмотрю.

— О Егорке задумалась, милая? — голос Лидии Петровны возвращает меня в реальность, и я стремительно краснею. — Не смущайся, ты же молодая женщина, а он, когда иголки сбрасывает, очень даже ничего.

Сбрасывает. Иголки сбрасывает, рубашку сбрасывает, что там под ней? Конечно, кубики пресса, что же еще. Только не время о них думать, Эмма.

— Я же развожусь, Лидия Петровна. Не время, — пожимаю я плечами, а она смеется.

— А любовь не спрашивает, когда время, а когда нет. И симпатия не спрашивает. Так что не красней да улыбайся почаще.

Я благодарю старушку за совет и предлагаю еще чаю. Все-таки такие посиделки очень меня успокаивают и примиряют с новой жизнью. Думала, буду скучать, тосковать по дому, но не случилось. Так, пару недель было непривычно, а теперь я выработала для себя новую привычку.

Не знаешь что делать — качай пятую точки или иди гулять к морю. Что-либо качать мне сегодня лень, так что отправляюсь гулять к морю. Оно сегодня особо красивое, синее, бурное, с пушистой белой пеной на кончиках волн.

— Давид, здравствуй. Есть минутка?

Что может быть лучше разговора с лучшим другом по пути? Только разговор с лучшим другом по пути к морю.

— Конечно, дорогая. Здравствуй, — отвечает он.

— Если я открою кафе, его придется делить при разводе? — спрашиваю я.

— Есть такая вероятность. Я бы подождал пару месяцев, пока бумаги не будут у нас на руках. Марк — темная лошадка, я бы не стал проверять, воспользуется ли он шансом.

— Поняла, Давид. Большое спасибо.

Я немного унываю, хоть еще ничего и не решила, да и готовить заново не начала, вот только кексы да торты начала делать. Но ограничения, одно за другим, неприятно давят.

— Ну, если оформлено оно будет не на тебя, то и придраться не к чему, — вдруг намекает Давид. — Иди пеки себе торты дома, ты же отличный кондитер. Я первый закажу у тебя сладкий шедевр.

Я благодарю Давида и обещаю обдумать всё позже, но тема с тортами не отпускает. Я загораюсь ей, будто спичкой чиркнули и полыхнуло. Хочется скорее идти домой и взбивать белки на бисквиты. Удивительно.

Хочу ли я открывать что-то здесь, в сезонном, курортном городке? Хочу ли тут жить? Да, однозначно.

Иногда люди, прожившие год за десять, устают и начинают мечтать о покое. Я нашла его тут и совсем не хочу отпускать. Тут каждое движение ощущается медленнее и легче, каждый вздох — полной грудью.

И дровосек этажом ниже.

Вдруг, я ему тоже нравлюсь?

А вот и он с Лизой, на том же месте. Наблюдаю за ними издалека, ведь подходить, зная эту грустную историю, я не осмелюсь. Но Егор замечает меня издалека и широко машет рукой.

Что ж, никогда не умела играть в шпионов. Надо подойти поздороваться, раз меня так легко рассекретили.

И я, найдя сразу сотню оправданий «на всякий случай», резво шагаю вперед.

— Привет, Эмма! Смотри, что я нашла, — Лиза разжимает маленькую ладошку и я вижу в ней красивую ракушку. Крупную, розовую внутри, будто резную, такие обычно хранятся на полке с воспоминаниями в каждом доме.

— Очень красиво, малышка. Если ее прислонить к уху, можно услышать, как море шумит.

— Я и так слышу, как оно шумит! Вот же оно, — Лиза указывает пальчиком на синюю бурлящую воду.

Ну да, зачем искать замену шуму волн, если можно пройтись до набережной и послушать оригинал. И эта мысль что-то меняет во мне. Зачем подстраиваться, соглашаться на меньшее, если можно получить то, что ты в самом деле хочешь?

— Мы всегда можем пройтись сюда все вместе, — улыбается Егор. — Море никуда не убежит. А ракушка… она просто красивая.

Глава 12

— Да ты можешь нормально со мной поговорить? — опять кричит мой телефон голосом мужа. Еще немного и мои уши свернутся в трубочки, а это даже не громкая связь.

— Учитывая твои последние заслуги, я и так нормально с тобой разговариваю. Сколько раз ты таскал ее в нашу постель? Пять? Десять? И жалеешь не о том, что это происходило, а о том, что я узнала и осмелилась подать на развод! Марк, ты себя вообще слышишь?

Я совершила очередную ошибку, когда разблокировала Марка. Даже несколько.

Первую, когда подумала, ну с чего ему мне звонить. Вторую, когда он позвонил. Я решила, может на этот раз он мне что-нибудь хочет объяснить. И взяла трубку. О, Эмма, вот же дура…

Мало того, что на меня тут же полился поток ругательств, оскорблений и грязи, так он еще и меня умудрился сделать в очередной раз виноватой в своих неудачах.

Как этот человек мог столько лет таиться под маской моего мужа? Я же знала его, я его изучила вдоль и поперек, различала даже угол подъема брови и оттенки настроения, знала, в какой ситуации лучше промолчать, в какой поддержать, в какой просто пора раздеться.

Но когда, как этот человек протиснулся на место моего мужа, почему так незаметно и постепенно?

Я обдумываю это уже тысячный раз, но всё еще удивляюсь.

— Я не хочу делить с тобой ресторан. Он не твой, ты сама это знаешь. Я вложил в него всё, что у меня было, а ты просто готовила. Так что подпиши бумаги, что он отходит мне и будь свободна, раз так этого хочешь.

Наверное, я сейчас напоминаю рыбку, которая выпрыгнула из аквариума на холодный пол. Я открываю и закрываю рот в попытке осознать, что он сейчас говорит.

Сначала у нас было бистро, и деньги там были только мои. И работала там только я. Марк сидел у окошка, попивал винишко, угощал посетителей, разговаривал с ними разговорчики, играя роль щедрого владельца. Но настоящим владельцем, директором, шеф-поваром и душой этого места была я.

Когда мы продавали бисто, Марк продал еще и машину, взял кредит, а потом еще один, и еще парочку на меня. Но все они закрывались как? Правильно, моими деньгами.

Я работала без зарплаты, почти не ела, только и торчала на кухне с утра до ночи. Заготовки, приготовления, холодный цех, минимум помощников. Он брал себе денег, вкладывал что-то в рекламу, в приборы и приспособления, но моими деньгами он гасил кредиты, один за другим. Я даже платье себе ни одного не купила за первые два года. И вот когда все кредиты были закрыты, мы вышли в плюс, заработали репутацию одного из самых модных ресторанов, Марк сделал мне зарплату чуть повыше, чем у моего су-шефа и подарил золотую цепь с подвеской в виде сковороды.

Цепь, которой он пристегнул меня к своей ноге. К дому. К ресторану. Его личная девочка со сковородкой.

Как меня от этого тошнит.

— Этот ресторан мой, а не твой. Я поделю его пополам просто потому, что всё что моё — твоё, а всё твоё — моё. Так что поделим всё, до последней сковородки. И плевать я хотела, что будет дальше. А Матрёшке своей передай, что лишних денежек у папочки не будет. Пусть не сильно старается отрабатывать, — выплевываю я.

Никогда не разговаривала так, ни с кем, ни при каких обстоятельствах. Мне даже не хотелось конфликтовать. Но сейчас внутри полыхает огонь, сжирает мои страхи и «это же неудобно», стирает границы и «я же хорошая девочка». Никакая я не хорошая. Я обычная женщина, с множеством эмоций, которую обидели. Очень обидели. И был бы у меня каток под рукой, переехала бы и его, и девицу его, с удовольствием.

— Вот ты как заговорила. Зря, Эмма, зря. Ты не получишь от меня ни копейки. И квартиру я твою отберу, и счета опустошу. Ни один ресторан тебя к себе не возьмет, даже посуду мыть. А что ты умеешь, что ты знаешь, кроме своих сковородок? Ты никто, Эмма, поняла? Ты никто!

Во мне поднимается волна злости, такая большая, что ей впору снести половину этого города. Откровенная, фильтрованная ярость. Обида. Острое чувство несправедливости. И я вдруг начинаю смеяться в трубку, совсем не своим голосом, с надрывом и сумасшедшинкой, которую тут же улавливает Марк.

— Дура чокнутая, — говорит он торопливо и бросает в трубку.

Ну, ты еще посмотришь, насколько я сумасшедшая, дорогой мой будущий бывший. Я тебе покажу.

Смех прекращается, уступая место решительности. Давид берет трубку на третьем гудке, а во уже мне пульсирует нетерпение.

— Давид, здравствуй. А нам есть чем подпортить Марку жизнь? Я вдруг резко перестала бояться конфликтовать по-взрослому.

.

Мой друг Давид — темная лошадка, потемнее Марка будет. Он имеет связи, знает всё и обо всех, может придумать выход практически из любой ситуации. Cейчас он предлагает мне приложить к делу документы о вложении мной средств в ресторан, все выплаченные кредиты, а еще документы на добрачную квартиру и расписку, которую Марк писал еще до нашего замужества.

Я тогда получила наследство и, помимо покупки квартиры, дала ему денег на машину. Женаты мы не были и он решил, чтобы я не переживала, написать бумажку. «Ведь это по совести», как сейчас помню.

Да, цены тогда были другие, да, денег он мне не отдал, потому что я стала его женой, а какие взятки с «родных людей». Эту расписку я случайно сохранила в шкатулке памятных вещей, которую первой положила в дорожную сумку при побеге на море.

Но вот что важно, машину он потом продал, а деньги вложил в ресторан. Мои деньги.

— Эмма, ты готова к потерям? — спрашивает меня Давид.

— Готова, — отвечаю я и глазом не моргнув.

— Если не будет другого выхода, я спрошу тебя, готова ли ты пустить ресторан по ветру. У нас пока много вариантов, много возможностей, но… Боюсь, к этому всё может прийти.

Голос моего друга напряжен, потому что он знает, сколько всего я вложила в этот ресторан. Сколько я вложила в этот брак. Всю себя, свои деньги, свои таланты, своё драгоценное время.

Давид и его жена Мириам были со мной все это время, помогали, советовали, принимали меня у себя и отпаивали чаем. Я искала опору не в муже, а в них. Только сейчас понимаю, как странно это было.

Я приходила к Аракелянам, когда нас пытались крышевать, когда на нас напустили налоговую, когда всё закрывалось в пандемию, а я думала, что мы не выплывем. Всё это они пережили со мной.

А я все эти годы поддерживала их, когда очередная попытка родить ребенка оказывалась неудачной. Несколько выкидышей, несколько попыток ЭКО и ничего. Совсем ничего в итоге.

Я помню, как Мириам рыдала у меня на плече. Помню, как Давид храбрился, поддерживая жену, а потом сам рыдал в кабинете, пока никто не видел. Мужчины тоже умею плакать и это не стыдно. Это семья, и это важно.

Наверное, люди просто чувствуют друг друга, находят своих и больше не отпускают.

— Давид, я всё понимаю. Ты спросишь меня, если придется, и мы всё решим. Сейчас я склоняюсь к тому, что ресторан больше не моё детище. Что бы с ним не происходило, важно одно — он не должен достаться этому предателю и его подстилке.

— Я спрошу тебя, дорогая. И мы решим. А пока я написал одному ресторанному критику и двум крупным фудблогерам. Сходят инкогнито поесть. Там и платить не придется, такая сенсация, мишленовский ресторан из князей обратно в грязь. Романову помнишь?

Я задумчиво киваю, а потом вспоминаю, что Давид меня не видит, и мычу в трубку. Наша одноклассница, Вероника, как не вспомнить. Большой босс в какой-то световой компании.

— Я её туда отправил недавно, случайно получилось. Но суть в том, что отзывы плачевные.

Я на секунду прикрываю глаза. Конечно, такой черный пиар не сможет утопить наш ресторан, но, по крайней мере, даст Марку понять, что не надо мне угрожать, да и в суде его будет ждать сюрприз. Есть у меня еще кое-что в запасе, но это уж совсем на черный день.

Мы прощаемся с Давидом, а я решаю, что на сегодня мне достаточно переживаний, когда вдруг на телефоне высвечивается незнакомый номер. Да и черт с ним, думаю я, ну не на каждый же чих трубку брать. Но человек по ту сторону оказывается очень настойчивым, так что на четвертый вызов я все же решаю ответить, о чем тут же жалею.

— Ты ему больше не нужна, рябая ты курица! — женский голос в трубке высокий и визгливый, явно разозленный долгими попытками дозвониться.

— Кому? — бессмысленно спрашиваю я собеседника по ту сторону трубки.

Кто эта визгливая мадам и почему ей так важно нести какую-то ерунду, что она упорно до меня дозванивалась? Кому там я не нужна?

Хмурюсь и быстро мотаю головой в надежде понять хоть что-нибудь.

Кто вообще начинает разговор с крика и оскорблений? Хоть представилась бы, мол, я такая-то и такая-то, считаю тебя, Эмма, рябой курицей, потому что… Дальше подставить нужное.

Признаю, в таких ситуациях мой мозг работает очень странно, он просто анализирует информацию, раскладывает ее по полочкам и, как настоящая бабуля, ворчит, что надо было делать вот так, тогда всё было бы понятно и логично. А тут нет никакой логики.

Хотя вот это «рябая» звучит подозрительно знакомо.

И всё за мгновение становится на свои места. Я вдруг широко раскрываю глаза и понимаю, что по ту сторону трубки находится та самая любовница Марка собственной персоной. Ну, здравствуй, Матрешка!

Глава 13

Это ведь просто потрясающе, мне звонит любовница мужа и требует оставить его в покое.

Да меня бы кто в покое оставил, честное слово. Не смотря на растерянность и некоторый шок, в груди опять расплывается боль, такая тянущая, ноющая, как заживающая рана на сбитой коленке, но только значительно масштабнее.

Ну да, я упала всей душой, стесала ее со всех сторон, еще и Марк потоптался сверху. Процесс выздоровления идет медленно, рана кровоточит от каждого движения, но всё же зарастает.

Всё это проносится в голове за одну секунду, но оказывается, я все-таки кое-что пропустила, потому что речь Матрёшки врывается в мою голову сразу с середины фразы.

— …совсем себя не уважать, чтобы удерживать мужчину, который больше тебя не любит! Бессовестная! Ты себя вообще в зеркало видела? — она растягивает фразы и пытается отчитывать меня, пользуясь молчанием в трубке.

Ну, это конечно… офигеть.

— Ты с чего решила, что имеешь право мне такое говорить? — прищуриваюсь я.

Как же я не хотела во всё это лезть, как хотела, чтобы меня оставили в покое. Тихонько отсидеться в провинции, подышать морским воздухом и вернуть веру в людей.

Вместо этого приходится возрождать в себе стерву, потому что иначе с такими людьми разговаривать не получится.

— У нас любо-о-овь, слышишь ты? Или ты там еще и оглохла? Твоё время прошло, — говорит она, растягивая буквы.

Любо-о-овь у нее, ага, маленькая и грязная.

— Если еще раз я услышу твой визгливый голосок, каракатица ты силиконовая, я не просто пошлю тебя, я еще и пару новых исков подам. В суде ваши чудесные совместные фото сыграют мне очень на руку. Вам же не нужны деньги, ресторан мой не нужен, правильно я поняла?

Я улыбаюсь в трубку и улыбка моя почти искренняя, весь сейчас я представляю, как эта дамочка, как там ее зовут, дует губы и никак не может вдохнуть от возмущения.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?! — ее голос срывается, становится всё выше и громче.

Очень хорошо. Не доросла еще играть в эти игры, малолетка.

— Давай заново, раз с первого раза не дошло. Я — законная жена. Ты — подстилка моего неверного муженька. Тебе бы денег и штампик в паспорте, да? Увы, счета его заморожены и останутся таковыми, пока мы не разведемся. А мы разведемся, но вот тут проблемка — он тянет этот процесс, не я. Так что заткни свои вопли в то место, которым думаешь, Матрешка, и иди, ублажай моего муженька, пока он не подпишет нужные бумажки. Это в твоих интересах.

— Но я… — пытается что-то проблеять она, но я не даю ей сказать больше ни слова и вешаю трубку, а потом блокирую и этот номер тоже. Хватит, наслушалась.

Я весь вечер распекаю Марка и его дешевку, вслух, в уме, в сообщениях Мириам. Думаю, не написать ли книгу, но вряд ли кто-то решит прочесть триста страниц оскорблений в адрес этой парочки. Где же этот самый бумеранг, который везде обещают жертвам измен? Ему уже самое время появиться, потому что всё это ужасно нечестно.

В какой-то момент набираю сообщение Марку о том, что если он не уймет свою резиновую куклу, пусть оба пеняют на себя.

Спасает от адского негатива Лидия Петровна, которая звонит ровно в тот момент, когда я готова разразиться очередными ругательствами.

— Здравствуй, Эммушка. Чем занимаешься?

— Если честно, хожу по квартире и громко ругаю любовницу моего мужа, которая осмелилась мне сегодня позвонить, — отвечаю я и морщу нос. — Не очень цензурно и очень громко ругаю. Кажется, скоро пойду искать боксерскую грушу.

— Вот это наглость, надо же, — раздается донельзя удивленный голос Лидии Петровны.

— Не то слово. Никаких границ, никакой логики. Сплошная наглость и губы уточкой. Ну, не будем об этом. Как ваше здоровье? Как дела?

— Всё хорошо, Эммушка. Просто у Егора завтра день рождения и я подумала, вдруг тебе интересно об этом узнать, — заговорщицки говорит она.

— Очень интересно, — киваю я в трубку и вдруг понимаю, что опять буду печь всю ночь, и это отлично.

Отвлекусь от ненужных мыслей, займусь делом, которое мне нравится, ну а завтра, возможно, порадую человека, который мне нравится. Быстро прощаюсь с милой старушкой и прикидываю в уме, какой рецепт подойдет лучше всего.

От моего торта еще никто не отказывался, думаю я. И принимаюсь за работу.

.

Интересно, а не переборщила ли я? Я пекла торт на день рождения дочери, потом мы вместе пекли кексы, теперь вот держу в руках торт на день рождения отца. Если первый случай — спасение детского праздника, второй скорее похож на мастер-класс и «посмотрите, я не только умею печь, но и люблю детей», то третий вообще из ряда вон, потому что больше похож на флирт с железным дровосеком.

Эх, может, всё это зря? Меня никто не звал, про праздник не говорил. Я сейчас очень похожа на одну из девиц, что вешались на него, судя по рассказам моей соседки. Правда, начинаю думать я об этом слишком поздно, уже стоя под его дверью. Ну не уходить же? Будь что будет. Уж лучше жалеть о содеянном, чем о несделанном. Или вообще не жалеть.

И только моя рука тянется к звонку, как дверь волшебным образом открывается и являет мне именинника. Он выглядит примерно как всегда, правда сегодня рубашка не в клетку, а вполне себе празднично белая, неизменные джинсы, но что-то в его лице изменилось. О боже, он сбрил бороду! Вот это событие.

Я буквально шарю глазами по его подбородку, и он тут же почесывает его рукой.

— Ну да, побрился я, не надо так удивленно смотреть. Без бороды я выгляжу не так уж глупо, — посмеивается он.

— Без нее ты выглядишь потрясающе, — не подумав, выпаливаю я и тут же краснею.

Черт, ну это какой-то талант, попадать в неловкие ситуации. Лесоруб выглядит удивленно и явно сдерживает смех, а мне хочется провалиться под землю.

Кто научил меня говорить не подумав? Уже тридцать на носу, а ума как у ракушки. Эмма, соберись, наконец!

— С бородой — тоже потрясающе, — пытаюсь исправить ситуацию я. И, очевидно, с треском проваливаюсь. Хочется просто закрыть лицо ладонью и сделать вид, что меня тут нет.

Егор уже даже не пытается скрывать смех, я стою в дверях, смещенная и пунцовая от стыда, смотрю на свои смешные домашние тапки и сжимаю в руках коробку с тортом.

Ситуацию спасает выскочившая ко мне Лиза. Она начинает что-то щебетать и тянет внутрь, а ее отец, наконец, отходит в сторону.

Неприлично, между прочим, держать людей в дверях. Где твои манеры, товарищ Дровосек? Но на этот раз вслух я ничего не говорю. Достаточно уже сказала, да.

Уже внутри я понимаю, что из гостей у них только Лидия Петровна, которая, увидев меня, начинает сиять как ясно солнышко. Какой-то теплый семейный круг и, внезапно, я. Совсем чужая им женщина.

Женщина с тортом.

— Папа, смотри! — восклицает Лиза, когда я вынимаю его из коробки и ставлю на стол.

Ну да, сегодня я постаралась. Торт представляет собой большой, красочный пень, кое-где на нем растет густой зеленый мох, небольшие травинки и мелкие полевые цветочки, а по центру красуется самый настоящий топор из цветного шоколада. Ну, дровосек же.

Лидия Петровна хмыкает, потому что понимает, что к чему. Однажды я случайно обмолвилась ей, какое прозвище прицепилось к Егору, и она одобрила.

А сам Егор удивленно смотрит на моё творение и, кажется, не знает что сказать. А потом он резко шагает ко мне и заключает в объятия.

Я оказываюсь окружена жаром, лесом и…домом. Почему этот чужой, посторонний мужчина пахнет домом? Почему обнимает меня?

Я стою на носочках, потому что дровосек очень, очень высокий и рука моя повисает в воздухе, потому что я не понимаю, будет ли уместно обнять его в ответ или даже похлопать по спине.

Это нарушение всяких границ, но я же сама об этом думала, верно? Не стоит лукавить, он правда мне нравится.

Можно ли меня после этого считать хорошим человеком? Я всё еще замужем, только-только пережила (а пережила ли?) измену мужа, с которым прожила восемь лет. Могла ли я так быстро разлюбить его? Могла ли отойти насколько, чтобы за несколько недель случайно найти себе новый источник симпатии?

Все эти вопросы вращаются в моей голове долю секунды, только одно, короткое мгновение, а потом вдруг резко осыпаются на пол, сгорев дотла в моем воображении.

Я тоже заслуживаю счастья. Рыжая и рябая, кудрявая, худая, да вот такая, какая есть. И счастья такого, какого сама себе пожелаю. Будь оно мужчиной, городом у моря или собственной кондитерской, не важно. Я заслуживаюсвоегосчастья и делать буду то, что мне кажется правильным.

Я вздрагиваю, но не отстраняюсь, а прижимаюсь к нему на миллиметр ближе. И моя рука послушно ложится на широкую спину железного дровосека в немом объятии.

.

— Что ты сказала Марианне? — говорит трубка голосом моего мужа.

— И тебе недобрый вечер. Не имею понятия кто это, — фыркаю я.

Хотя, на самом деле, я отлично знаю, что это и есть та самая визгливая любовница. Она мне звонит, значит, а я еще и отчитываться должна. Феерия какая.

— Не строй из себя дуру, Эмма. Марианна звонила тебе вчера, теперь она только и делает, что орёт.

Его голос чужой, недовольный и уставший. О, мой бедный Марк. Ты думал, молодая любовница это праздник каждый день? Очень приятно, что жизнь быстро показала тебе, как это на самом деле работает.

— О, так я должна заботиться о чувствах твоей любовницы? Ну, нет, дорогой, разбирайся с ней сам. Угомони свою бабу, Марк, иначе пострадаете оба. Понятно? — мой голос не дрожит и не срывается, я уверена в себе как никогда. Я, в самом деле, могу подложить ему свинью, почему бы и нет?

— И что ты сделаешь, бедная, убогая Эммочка? Поплачешь в трубку? — его тон такой мерзкий, что меня даже передергивает. Фу, будто грязью облили. Если бы услышала его пару лет назад, сбежала бы уже тогда.

— Нет, просто передам ваши совместные фото и видео из нашей спальни адвокату. А еще подам в суд на твою резиновую куклу о том, что она порочит мою честь, достоинство и деловую репутацию. И ты тоже. Да, не сопи так громко, ты ведь скрывал, что я больше не работаю в нашем ресторане. И за клевету тоже ее накажу. Ты вообще читал, что она в сетях пишет, эта пустоголовая?

Я искренне не понимаю, как можно так открыто писать в соц. сетях такой бред, который пишет она. Выставлять фотографии с женатым мужчиной, называть его любимым, пупсиком и заей, а потом во всеуслышание хаять его жену. Так бесстыдно и уверенно, как будто я не заставала их в своей супружеской постели. Будто это я всемирное зло, а они премилые хомячки.

— Прекрати ее так называть! — взрывается Марк, а только смеюсь в ответ. У меня для этой девицы много эпитетов и стесняться в выражениях я не намерена.

— Ты мне запрещаешь? Как мило! Но обломись, у меня слишком много хороших вариантов! Я могла бы называть ее подстилкой, резиновой куклой, матрешкой, силиконовой уткой или, возможно, утконосом, надувной лодкой, шмарозавром, секонд хэндом или комиссионкой, пятерочкой, правда еще не решила, за размер груди или потому, что пятерочка выручает… Я еще в процессе, так что позже пополню список. Так вот, Марк, только суньтесь со своей гусеницей ко мне еще раз, обещаю, поплатитесь. Я хочу жить нормальной жизнью, получить развод и свою законную половину всего. Больше мне от тебя ничего не надо.

Я кладу трубку, не слушая, что он пытается до меня донести. Опять блокирую все номера и с облегчением выдыхаю. Даже дышать становится как-то легче, вот что животворящая сила стервозности делает. Видимо её можно накачать, прямо как мышцу, чем мне и стоит заняться. Надо хорошенько потренироваться!

.

— Лидия Петровна, миленькая, что это вы тащите? — восклицаю я, завидев соседку. Она тащит несколько огромных пакетов, буквально согнувшись под их тяжестью.

— Так вот несу домой продукты, что же еще. Осталось-то всего ничего, метров триста, деточка, — тяжело выдыхает старушка, но очень храбрится, это видно. Вид у нее вполне боевой.

— Ох, да ведь и я это не подниму, а вы-то как тащите? — я берусь за пакет, но даже приподнять его не могу, такой он тяжелый. А ведь их три.

— Тебе и не надо, Эмма, это моя работа. Добрый день, дамы, — Егор появляется как будто из-под земли, внезапно и, как всегда, за спиной. Я практически подпрыгиваю на месте, как это делают напуганные кошки. Вверх на всех четырёх лапах.

— Господи, напугал, — шепчу я на выдохе, держась за сердце.

— Всего лишь Егор, ладно? Господом меня называют в особых случаях, — говорит он, поигрывая бровями, и я тут же краснею. Вот же нахал какой, только вместо возмущения хочет улыбаться. Ага, Егор, подергай меня за косички, и я буду знать, что тоже тебе нравлюсь.

Откуда мне знать, что он имел в виду, верно? Возможно, моя фантазия опошлила и перевернула всё с ног на голову.

Железный дровосек хватает все пакеты и легко их поднимает. Вот это силища! Хотя, с такими руками это не удивительно. Он и меня, наверное, легко поднимет, только думать об этом совершенно нельзя. Так что я беру Лидию Петровну под руку, поправляю сумку, и мы спокойно плетемся домой следом за Егором.

Интересно, мне можно обнять его за помощь? Нет? Как жаль.

.

— Вот это ты секреты хранила в шкафу, Эмма, — восхищенно говорит Давид.

Он получил от меня фото, скриншоты всех неприятных постов и сообщений Марианны и даже домашнее видео измены. Я просто хотела снять со стороны, как получится станцевать, готовила ему сюрприз на день рождения и заранее прикупила камеру. Думала, посмотрю потом и сотру, мне такие архивы не нужны. А чтобы всё красиво выглядело, просто поставила запись с самого утра.

Марк, видно, не ждал подвоха, а его курица пришла с сюрпризом, зная, что меня нет дома. Дальше имеем что имеем. Использовать это пока не стоит, но пусть лучше всё будет в руках Давида, а не моих. Так спокойнее.

— Еще скажи скелеты. Они ведь не мои, — пожимаю плечами, хоть и знаю, что он меня не видит.

— Лишним не будет. Ты молодец, Эмма, очень хорошо держишься.

— Спасибо, — отвечаю я. Давиду не нужно знать, что я до последнего времени рыдала по ночам. Пусть видит во мне сильную женщину, тем более я и сама начинаю считать себя таковой.

Первое время я плакала всё время, буквально убивалась, ведь просыпалась одна, замерзала, не могла нащупать любимого мужа рядом. Птом приняла, что любимый муж — мерзкий предатель, да он и сам хорошо этому поспособствовал. И, кажется, в мой жизни начали происходить приятные изменения. Теперь вот мне снится железный дровосек и это очень неплохо.

Я приняла свои вьющиеся волосы и веснушки, перестала выпрямлять их и затягивать в пучок, купила новые яркие платья. Я начинаю любить себя заново. Я пеку, это такая радость, ведь раньше на это совсем не было времени, а теперь руки делают — душа поёт.

Сегодня я гуляю вдоль набережной и наталкиваюсь на красивый старый дом. Он небольшой, одноэтажный, с потрясающим видом на море, будто стоит на песке у прибоя. Старый, конечно, трещины тут и там, нет части черепицы, кое-где побиты окна, а что внутри даже подумать страшно. Но какое же место, какой же вид… И крыльцо прямо для того, чтобы поставить столики и пить кофе на закате. Ах, мечты, мечты.

— Эмма, Эмма! — по дорожке от дома ко мне бежит маленькая Лиза, а я улыбаюсь. Такая быстрая, платье летит, волосы развиваются. Интересно, почему у нее чаще всего распущенные волосы? Я помню, всегда в детстве носила косы, так было удобнее.

— Привет, Лиза! А где папа? — я оборачиваюсь, но нигде его не вижу, а ведь ребенка бы он не оставил, так что тут где-то подвох.

— А, да он за деревом прячется, хочет тебя напугать, — пожимает плечами Лиза, и Егор с извиняющимся выражением лица тут же выходит из-за большого дуба.

Ну да, с такими размерами только за крупным деревом спрячешься. Удивляюсь, что тут вообще такие есть. И этому ребячеству тоже удивляюсь, но приятно. Прямо как в школе!

— Привет, Эмма. Ну не за косички же тебя дергать, тем более ты их не носишь, — отшучивается Егор, а мне становится так тепло на душе, так весело. Он хотел бы подергать меня за косички? Прямо как в школе! Однако я повторяюсь.

— Эмма, а ты научишь меня печь яблочный пирог? Папа говорит, надо позвать тебя в гости, но не зовет, так что я зову! Нам сегодня будет скучно, делать нечего, а на пирог уже яблок купили.

Лиза тараторит без остановки, а Егор за ее спиной просто закрывает лицо рукой и, кажется, краснеет. О боже, я дожила до того дня, когда железного дровосека смутила маленькая девочка. Жизнь прожита не зря.

— Ну, раз папа не против и даже купил яблок, — я бросаю на Егора быстрый взгляд, и он всем своим видом дает понять, что очень за.

— Он не против, просто стесняется, — припечатывает Лиза и я смеюсь в ответ, смущая его еще больше.

— Тогда я приду к вам вечером, часов в шесть, — бросаю еще один взгляд на Егора, который опять закрывает лицо рукой, а второй демонстрирует палец вверх. — Пока, ребята!

Этим вечером я надеваю яркое платье и заплетаю косы.

.

Мы с Лизой выпекаем отличную шарлотку, она практически всё умудряется сделать сама, даже почистить яблоки специальным приспособлением. Хорошая растет девочка, способная. И очарования в ней столько, что на десяток детей бы хватило. Я всегда хотела детей, потом смирилась, что «не сейчас». Потом Марк сказал, что вообще не готов к детям.

И я часто ловила себя на мысли, как бы это было. Я бы пекла с дочерью печенье, мастерила с сыном поделки, мы бы все ходили гулять в парк, бегали за голубями, они засыпали бы меня миллионом вопросов, пачкали одежду, ели мороженое… И я ни разу не видела в этих мыслях Марка. Я всегда была одна, у меня был ребенок, или два, и нам было очень хорошо вместе.

И девочка в этих мыслях была очень похожа на Лизу. Хотя, может быть, это мозг сам так подогнал образ ребенка под нее, не знаю. Но сейчас я смотрю на нас со стороны и понимаю, что вот так примерно это и могло бы быть. Только тут с нами еще и Егор, тот кусочек паззла, которого в моих мыслях точно не было, и теперь картинка вдруг становится полной.

Небольшая, дружная семья. Папа, мама и дочь, которые хорошо проводят вечер в компании друг друга. Мечты, мечты…

— Лиза, детка, может, хватит уже? Это второй огромный кусок, — говорит Егор.

— Папочка, тебе тоже хватит, не жадничай, — непосредственно говорит девочка, и мы оба прыскаем со смеху.

— Думаю, папа переживает, чтобы у тебя не заболел живот, — объясняю я.

— Тогда я запью все это тёплым молоком! Бабушка Лида говорит, это самое лучше лекарство для животиков. Только я еще слишком маленькая, чтобы греть его самой, — и Лиза выразительно смотрит на отца.

Егор греет молоко для дочери, пока я наблюдаю за ними, доедая кусок шарлотки. Он очень хорошо смотрится на этой кухне с маленькой кастрюлькой, которая в его могучих руках смотрится почти игрушечной. Такой заботливый папа, греет молоко для дочки, помогает ей печь пирог…

Так, хватит залипать на мужчин, Эмма.

— Лизонька, а тебе не пора спать? Такой насыщенный выдался день, ты наверняка устала, — говорю я, потому что она уже украдкой потирает глаза.

— Я совсем не устала! Сейчас я пойду, надену новое платье и покажу тебе, оно очень красивое. Ты же хочешь посмотреть?

— Конечно. Новое платье — это очень интересно, — киваю я, а Лиза, допивая молоко со скоростью метеора, убегает в свою комнату.

— Спасибо, Эмма. И извини, что затащили тебя готовить, Лиза не оставляла меня в покое, — Егор тепло улыбается и пожимает плечами. Он стоит на другом конце кухни, но мне кажется, что даже оттуда я чувствую тепло.

— Все нормально, я люблю готовить. И детей люблю. А Лиза так вообще само очарование.

— У тебя есть дети? — спрашивает он.

— Нет. Будь у меня дети, они были бы со мной. Но, увы, я почти вольная птица, — выдыхаю я с ноткой горечи. Да, с детьми разводиться было бы сложнее, но я бы лучше прошла через семь кругов ада развода и опеки, только бы они у меня были.

— Почти?

— Я развожусь, кажется, я об этом говорила. Не думаю, что тебе это интересно, — пытаюсь я свернуть тему, но Егор не дает мне это сделать.

— Интересно, — говорит он быстро и отрывисто. — Ты долго была замужем?

— Восемь лет. А потом застала мужа с любовницей, сбежала куда глаза глядят… ну и вот, — я даже приподнимаю уголок губ, потому что «ну и вот» понятие глобальное, которое включает море, солнце, выпечку, Егора с Лизой, вот этот вечер в частности.

— Ну и вот, — улыбается железный дровосек в ответ. — Не жалеешь? Хотя, прости, наверное, это не моё дело.

— Да нет, всё нормально. Ты знаешь, я сначала очень страдала, думала, что жизнь закончилась. А потом стали всплывать интересные детали. И теперь я с нетерпением жду свободы.

Он кивает головой, показывая, что понимание меня. А я задаюсь вопросом, где же маленькая принцесса и её платье.

— Что-то Лизы не видно, надо, наверное, проверить?

Спустя минуту, мы находим ее мирно спящей на диване. Чего-то такого я и ожидала, все-таки выпечка плюс молоко вечером равняется хорошему сну, а где он вас застанет — не уточняется.

— Ну что ж, значит пойду и я домой. Спасибо за хороший вечер, Егор, — я улыбаюсь и только собираюсь направиться к двери, как лесоруб хватает меня за руку.

— Может, посидим еще немного, Эмма? Еще совсем рано, в доме есть не только шарлотка, да и за косички я тебя не подёргал, — он улыбается, произнося это, и всё звучит так заманчиво, что я соглашаюсь, всего пару секунд посомневавшись.

— Если только недолго, — киваю я, и мы перемещаемся обратно на кухню.

Когда я сажусь обратно за стол, на нем, помимо чайника с чаем, шарлотки, тарелки с закусками и фруктов, чудесным образом появляется и бутылочка белого сухого.

Магия, не иначе.

.

Хорошо, ладно, он мнеоченьнравится. О-о-очень. Не зря я краснею как школьница, заплетаю волосы в косы и радостно пеку каждый день. Не зря я часто думаю о нем, хочу сделать приятное его дочери и вот сейчас остаюсь на бокальчик белого, несмотря на усталость и позднее время.

Мое первое впечатление было неверным, так что теперь я пытаюсь составить картинку заново. Правда, он мне всячески мешает, подгоняя всякие непрошеные мысли, даже ничего не делая.

— Где ты научилась печь, Эмма? — он усаживается поудобнее, придвигает стул поближе и внимательно смотрит на меня.

Я мечтательно прикрываю глаза и на секунду проваливаю в воспоминания. Они пробегают калейдоскопом, да еще и в ускоренной перемотке: вот профитроли, вот я улыбаюсь в поварском колпаке, вот суфле, вот эклеры, муссовые пирожные, крем-брюле, вот я мешаю шоколад, вот пытаюсь загустить сложный соус, вот я с дипломом. И все запахи, все вкусы из прошлого проносятся передо мной, я чувствую брызги карамели, дождь за окном, горячий воздух летнего Парижа. И открываю глаза, чтобы все это опять потерять.

Но уже не жаль.

— Во Франции. Я училась у известного в узких кругах кондитера, была одной из лучших. Правда, практики потом было всего ничего, — отвечаю я, наконец. Я любила это время и хотела бы жить в нем вечно.

— Почему?

Я задумываюсь. Да, в самом деле, почему? Но, все, конечно, и так ясно. Я стала звездным шефом нашего ресторана и готовила только то, что приносило много денег. С утра до вечера я жарила, варила и парила, без «спасибо» и «тебе бы отдохнуть». Соусы, пены, молекулярная кухня.

А десерты пришлось отложить на неопределенное время.

— Мой муж так хотел. У нас был свой ресторан. Я шеф-повар с мишленовской звездой, работала сутками. В его день рождения ушла пораньше, хотела сделать сюрприз и застала его с любовницей. Ну, я это уже говорила.

Моя речь короткая и отрывистая, последние несколько лет умещаются в тридцать секунд. Все это приносит немного грусти, немного злости, но больше почти не приносит боли. Так, ноет еще где-то внутри, но, наверное, зарубцевалось.

Егор смотрит озадаченно и удивленно, что-то прикидывает про себя, потом молча качает головой и хочет что-то сказать, как вдруг в комнате гаснет свет.

Когда я выглядываю в окно, света нет во всем доме, о чем ему и говорю.

— А мы сейчас свечи зажжем, ты не против?

— Конечно, нет. Свечи это что-то родом из детства, в них есть особая магия, правда?

— Мне тоже всегда так казалось, — отвечает он.

Железный дровосек достает большую коробку и ставит на стол, а в ней находятся свечи всех форм и мастей. Мы расставляем их по столу и подоконнику, потом зажигаем. И я вдруг чувствую себя в сказке, потому что все бликует и мерцает вокруг, уже почти ночь, мы молчим и думаем о своем.

— Наверное, ты совсем не разбираешься в людях, Эмма, — говорит он вдруг.

— Почему? — спрашиваю я, хотя отчасти сразу же с ним соглашаюсь. В мужчинах я совсем не разбираюсь, это правда.

— Только полный идиот мог тебе изменить, — отвечает он мягко, но без тени улыбки. Он, в самом деле, так думает, я вижу. И тут же краснею. Свечи и мужчина напротив что-то со мной творят, что-то…не то.

— Да ну, Егор. Во мне нет ничего особенного. Но приятно, спасибо, — я улыбаюсь в ответ, но пытаюсь на него не смотреть. Неловко.

— Ты ошибаешься. Я когда-то сказал тебе, что мне не нужно вот это вот всё. Несколько лет назад погибла моя жена, я долгое время не думал ни о ком больше. Были разные девушки, что-то хотели, знакомились, но бесполезно. Потом появилась Василиса, в нее я даже влюбился, хотел жениться. Думал, будет Лизе мачеха. Но она решила, что я отдам дочь в пансион благородных девиц. Так что мы со скандалом расстались. После этого я не верил, что существуют еще нормальные женщины. Не только красивые, понимаешь? Без пустоты внутри. Добрые, мягкие, веселые, любящие детей, не только напоказ. Не верил даже когда встретил такую, — я рискую посмотреть на него, а он улыбается.

Мы смотрим друг на друга еще пару секунд, когда в доме вдруг опять зажигается свет, резко ударив по глазам.

Сморгнув волшебство, мы, не сговариваясь, резво убираем свечи, а потом усаживаемся обратно за стол, но атмосфера уже не та. Не тянет на откровения, скорее опять вызывает неловкость.

Так что я спешу сослаться на усталость и попрощаться.

— Спасибо за чудесный вечер, — говорю я, стоя в дверях. — Не разочаровывайся в людях, Егор, ладно? Я вот решила дать этому миру еще один шанс.

Мы стоим на пороге непозволительно близко, он нависает надо мной, но это не чувствуется чем-то неправильным. Я улыбаюсь, он тоже, и всё это еще раз создает тот самый уютный, правильный момент. Я немного медлю, но выхожу, наконец, за порог, что бы подняться на этаж выше, но он вдруг ловит меня за руку.

— Я тоже решил дать этому миру еще один шанс, Эмма. Доброй ночи, — говорит он и целует меня в щеку. Я на секунду даже дыхание задерживаю, так это меня поражает, но потом нахожу в себе силы кивнуть и продолжить свой путь.

Ох, Эмма, ты точно влипла.

Глава 14

Этой ночью я сплю мало, все прокручиваю в голове последние события. Я развожусь. Я живу у моря. Я пеку. Кажется, я влюбилась.

Вау, вот это насыщенная жизнь.

Лидия Петровна сегодня занесла пирожки с картошкой, чтобы я хоть немного поправилась, потому что как тростиночка совсем. И это цитата. А я смотрю в зеркало и, наконец, себе нравлюсь.

Мои волосы вьются, но как-то правильно, не неряшливо, а красивыми, причудливыми волнами. Насыщенные цвета делают меня более заметной и жизнерадостной, я больше никогда не вернусь к платьям, которые принимают за тряпку.

И мне нравятся мои веснушки. Они пока не приобрели какого-то поэтического описания, но, уверена, однажды это случится.

В целом жизнь налаживается, а тут еще Егор подбрасывает головоломки. Хотя, со стороны, скорее всего, виднее, нравлюсь я ему или нет. Мне пока сложно в этом поверить, хоть он и говорит многозначительные фразы.

Но куда мне спешить? Разберусь потихоньку.

Сегодня очень сильный ветер, а значит на море шторм. В самом деле, вижу из окна, как волны разбиваются о пирс, и такие они красивые, что я решаю обязательно сходить посмотреть поближе. Почувствую себя Русалочкой на пять минут, как в детстве.

— Здравствуй, Эммушка. Куда это ты в такую погоду?

Лидия Петровна как раз идет из булочной, у нее из пакета виднеется уголок багета без горбушки. Наверное, кормила птиц, а может и сама откусила. Я всегда так делаю, ведь если краешек хлеба так манит, но зачем ждать?

— Добрый день, Лидия Петровна! Вам помочь? Нет? Ну ладно. О, я всегда любила большие волны, схожу на пирс, полюбуюсь.

Я улыбаюсь, запахивая полы плаща плотнее. Ветер пробирается под ткань, а скоро, видимо, начнется дождь, но мне ничего не страшно, ведь я вооружена зонтом и большим желанием любоваться волнами.

— Осторожнее, Эммушка, не подходи к краю. Старый пирс ненадежный, с сюрпризами, — предупреждает старушка, и я киваю. Конечно, я не стану рисковать, только посмотрю.

Ветер крепчает, когда я забираюсь на пирс, а людей совсем нет. Еще бы, кто еще такой сумасшедший любитель моря, чтобы идти любоваться им в такую погоду.

Волны бьются со всех сторон и развеивают в воздухе соленые брызги, а я застываю в восхищении. Вот это да, прямо как на картинах… Айвазовский бы позавидовал. Жаль, я не умею рисовать, вот такой бы была моя первая работа.

Вокруг ни души, ведь люди, живущие здесь давно, явно перестали ценить то, что видят каждый день. Я слышала, что люди, живущие у моря, даже купаются не каждое лето.

Ну, не знаю, я вот планирую плавать каждый день, когда придет сезон.

В какой-то момент, я решаю подойти к краю поближе. Ну что там, всё же это большой и крепкий пирс, раз выдерживает такие волны. Но, наверное, я его всё-таки переоценила, потому что в какой-то момент камень под моим сапогом хрустит и уходит вниз, а я теряю равновесие.

Тысяча мыслей мечется в моей голове, пока я лечу куда-то вниз, цепляясь руками за воздух. Мое падение такое медленное, что я успеваю обдумать почти всю свою жизнь.

Ну, все, это точно конец, ведь я лечу в холодную воду, в совершенно ужасный шторм. Людей вокруг нет, меня не вытащат, а сама я точно не выплыву. Жаль, что я умру замужней женщиной, ведь теперь всё достанется Марку. Найдет ли Лидия Петровна деньги в моем новом секретном месте? Я теперь не узнаю, смогут ли Давид и Мириам завести детей. Как жаль, что я и сама не успела родить детей. И как жаль, что не сказала дровосеку, что он мне нравится.

А потом я чувствую сокрушительный удар, ледяная вода проникает в нос и уши, меня раскручивает и тянет то вниз, то в сторону. Легкие горят от нехватки воздуха, а руки колет иглами от холода. Я берегу последний кислород, пытаюсь понять, куда плыть.

Какое-то время я пытаюсь бороться, выныриваю на секунду для вздоха, пытаюсь кричать, но тяжелая одежда, шторм и холод не дают мне ни малейшего шанса.

Мой мир еще раз переворачивается, а потом меркнет.

.

Кажется, я еще не умерла. Иначе, почему я чувствую, как что-то тянет меня из воды, выталкивает на поверхность.

Я делаю судорожный вдох, пытаюсь откашляться и вцепиться во что-то плотное и крепкое рядом, но распахнутые глаза почти ничего не видят, легкие саднят, а руки свело судорогой. Моя борьба продолжается, где-то на краю сознания я слышу рёв воды, толчки и почему-то нецензурные слова.

Потом я понимаю, что меня не просто так выбрасывает к поверхности, к новому и новому вдоху. Меня кто-то буксирует к берегу, не смотря на шторм и холод.

Мозг уже почти ничего не соображает, ему хочется скорее спать, спасаясь от нестерпимого холода, но где-то там, во всеобщей каше, мерцает мысль, что спать точно нельзя. Надо помочь моему спасителю. Или спасателю. Надо выжить.

Нас несколько раз ударяет о столбы пирса, крутит под ним, а потом выносит куда-то влево. И тут я вдруг немного чувствую дно, но совсем ненадолго, ведь каждая новая волна сбивает и закручивает нас, норовя утащить обратно на глубину.

Силы моего спасителя, похоже, тоже тают. Нас раз за разом бросает на камни, но он тащит меня, а я пытаюсь хоть как-то ему помочь, перебирая ногами.

Спустя вечность мы выбираемся и падаем на берегу. Я поднимаю голову, пытаясь проморгаться, и вдруг вижу перед собой Егора.

Он кашляет так же надрывно, как и я, пытается отдышаться, на щеке ссадина, порез на подбородке, но он живой. И он меня спас. Как так вышло?

Я пытаюсь спросить его, что он тут делает, как нашел меня, но выдавливаю из себя только оглушающий кашель, а железный дровосек в ответ подтягивает меня к себе, чтобы обнять.

Нас обоих трясет, но это и понятно, температура не выше десяти, еще и дождь начинается. А мы сидим и замерзаем все больше, только сил встать уже нет. Ни на что вообще нет сил.

Кто-то из нас очень удачлив, ведь вверху, на пустынной набережной появляется какой-то мужчина, и Егор кричит ему вызвать скорую. Тот сразу понимает, что мы мокрые, да и почти лежим на камнях, так что тут же хватает телефон и отбегает к дороге. Наверное, чтобы ветер не мешал.

— Спасибо, — сиплю я, глядя на него.

Он смотрит на меня растерянно, будто и сам не верит, что мы выбрались. А потом вдруг наклоняется и прижимается к моим губам. Крепко-крепко.

В моей голове каша, фейерверки и полное непонимание происходящего. Я упала в воду, тонула, почти умерла. Он прыгнул за мной, спас, а теперь целует. У меня нет сил думать о том, что все это значит. Я вся трясусь, хочу согреться и спать, но Егор не дает мне.

Он и сам трясется не меньше. И целует меня опять и опять, а я отвечаю. И есть в этом что-то спасительное. Он будто делится со мной кислородом, силами и самой жизнью.

— Ты жива. Ты жива, — повторяет он снова и снова, прижимая меня к себе. Так не теплее, но как-то…ближе. Я знаю, что всё, что происходит — это чистый адреналин, ведь мы боролись и выжили, но… Я не одна и это очень хорошо.

Я сжимаю его руки долго-долго, пока не слышу, наконец, сирены. Вот и скорая, мы почти спасены. И в этот момент сознание всё-таки покидает меня во второй раз.

.

Я прихожу в себя в больничных стенах.

Конечно, такой характерный запах нашатыря, моющих средств и чистоты бывает только в больницах, так что я не спрашиваю, где я. Всё и так понятно. Последние события врываются в мою голову со щелчком и скрипом, воспроизводят рев волн, горящие легкие и выламывающий кости холод.

Я содрогаюсь и закашливаюсь, с ужасом думая, что чуть не попрощалась с жизнью из-за какой-то глупой выходки.

Пойти посмотреть на волны поближе. На старый пирс. И ведь меня предупреждали, то там небезопасно. Вот дура! Привыкла считать, что ничего со мной не случится. Только не со мной. А вот и измена произошла, и развод, и теперь вот еще чуть не утонула. Если бы не Егор…

Я тут же вспоминаю железного дровосека, наш поцелуй и его хриплый шепот. Он, должно быть, тоже в больнице. Надеюсь, с ним всё хорошо.

— Эмма Макушева, двадцать семь лет, верно?

В палату заходит пожилая женщина в белом халате. Наверное, доктор, решаю я и просто киваю ей в ответ. Горло адски болит, надо же, только сейчас начинаю это понимать.

— Вам повезло, в межсезонье у нас много утопленников, едва ли не больше, чем в сезон. Что это вас на пирс понесло? Не утопиться же вы пытались? Не поверю, чтобы такая молодая девушка решила свести счеты с жизнью.

Врач смотрит на меня внимательно, а я судорожно качаю головой, распахивая глаза. Вот уж точно нет, у меня только жизнь начинается! Вон какой у меня спаситель нарисовался, сама себе завидую. Кстати, где он?

— Простите, а мужчина, что меня спас… С ним все нормально?

Врач смотрит на меня исподлобья, прикидывая, что мне ответить, а потом неодобрительно качает головой.

— Эх, молодежь… Спасителя твоего хорошо приложило, в реанимации он.

И мир тут же лишается красок.

.

Все, что мне хочется — узнать, что с Егором все в порядке. Но вот уже сутки новостей никаких, ко мне в палату приходят только нянечки и медсестры, выходить нельзя, да и сил пока никаких нет.

У меня множество синяков и ушибов, наверное, все из-за камней у берега: волны поднимают их, вместе с песком и с силой опускают обратно. А тут на пути попались мы с Егором.

О его состоянии мне известно только, что из реанимации он переместился в обычную палату, но деталей никто мне не раскрыл.

Родственников у меня нет, так что никого не пускают, телефон, хоть и остался в кармане пальто, но эту центрифугу не пережил, вымок и больше не включается. Симку я вытащила, но в больничной палате сложно купить новый телефон, так что пока у меня информационный детокс.

Есть и плюсы — не звонит почти бывший муж, а Давиду я написала сообщение с телефона медсестры, потому что была уверена — он поднимает всех на уши, если я пропаду. Вот они плюсы близкой дружбы — я знаю его номер наизусть и это внезапно пригодилось.

Пролежав в больнице пять дней, без новостей и телефона, в полном одиночестве, я получаю хорошую новость.

— Макушева, идёшь на поправку. Завтра можем отпустить домой, если будешь соблюдать постельный режим и придерживаться рекомендаций.

Мой врач, Галина Ивановна — суровая женщина неопределенного возраста. Ей можно дать пятьдесят, но, с таким же успехом, ей может быть и шестьдесят.

Она настоящая звезда этой больницы, все бегают к ней за советами, здороваются по сто раз на дню и стараются не разочаровать неуместными комментариями или вопросами. Сама же она со всеми на «ты», ее юмор нужно научиться понимать, а странную заботу — принимать.

Голос Галины Ивановны уже не такой грозный, как мне казалось, да и смотрит она не хмуро, а вполне оптимистично, правда с подозрением. Наверное, прикидывает, буду ли я соблюдать рекомендации и пить таблетки по рецепту.

Я тороплюсь клятвенно пообещать, что буду всё делать точь в точь, как она скажет. С такими женщинами не спорят, на их волю сдаются и покорно выздоравливают.

— Ладно, Макушева. Поверю на слово и приду с визитом через пару дней после выписки, проверить как ты выздоравливаешь. Смотри мне, ешь хорошо, пей много, надо тебе вес набирать — еле душа в теле держится.

На этом она кивает медсестре Инночке, чтобы та готовила документы на выписку и выходит из палаты. Отлично. Как бы мне теперь узнать, как там Егор?

— Да что ты так переживаешь, сегодня твоего голубка домой отправили, — хихикает медсестра, будто мысли мои прочитает. — Он же тебе одноместную палату оплатил, ты знала?

Вот это сюрприз. И мои совершенно круглые, выпученные глаза, заставляют Инночку смеяться еще сильнее.

Она круглая и румяная, совсем еще молодая девочка, студентка на практике, и называю я ее не иначе, чем Инночка, с самого первого дня. Очень уж она приятная и общительная.

— Вижу, не знала. А я думала, вы встречаетесь!

— Не совсем. Ну, то есть, он мой сосед и…

— И потому прыгнул за тобой в бушующее море? Ой, не лукавь, Эмма. Был бы просто сосед, не прыгнул бы, — она пожимает плечами и прищуривается хитро-хитро. А я вдруг задумываюсь.

Вдруг она права? Была бы я ему безразлична, прыгнул бы он в воду? Все-таки у него дочь, на дворе холодная весна, а на море шторм.

Сложный вопрос.

— Погоди, так он же в реанимации был, почему так рано домой?

— Да просто мест других не было, всё забито, вот его на денек в реанимацию и отправили. Заодно МРТ головы сделали, его там хорошо камнем приложило, но всё обошлось. Голова у него, что камень крепкая. Да и сам, прямо богатырь, даром что рыжий. Повезло тебе, Эмма, — вздыхает медсестра, а никак не могу определиться, кивать ли мне в ответ, что повезло и что богатырь, или отнекиваться, что ничего мне не повезло и мы просто знакомые.

Решаю кивнуть, ведь богатырь — это очень точное описание Егора. Правда, чуть менее точное, чем железный дровосек.

.

На следующий день меня выписывают. Инночка выдает мне бумажку со своим телефоном и пакет с личными вещами. Мою одежду она по доброте душевной постирала, а пальто высушила, так что мне есть в чем возвращаться домой.

Только вот когда я прошу в регистратуре вызвать мне такси, оказывается, что меня уже ждут.

Водитель, присланный никем иным, как железным дровосеком, помогает мне дойти до машины, осторожно довозит домой и провожает меня до самой двери, где вручает большой пакет и уходит.

В пакете я нахожу уйму продуктов, отдельный небольшой пакетик с лекарствами, точно по рецепту, и коробочку с телефоном.

Судя по всему, Егор позаботился, прямо-таки до мелочей.

Я с глупой улыбкой сажусь на пуфик в прихожей и откашливаюсь. Воспаление легких еще до конца не ушло, но это и не быстрое дело, главное пить таблетки, хорошо есть и беречь себя. О первых двух пунктах уже позаботились, осталось выполнить только последнее.

Ох, неужели я ему, правда, нравлюсь?

А с другой стороны, пусть он меня спас, но уж еду и лекарства покупать был точно не обязан, а телефон и подавно.

Я, растягивая губы в улыбке, медленно ползу на кухню, разбирать пакет.

И в лучшее верится.

.

— Да чтоб ты сдохла, рыжая дрянь! Чтоб тебя черти покусали!

Ну вот, приехали. Стоило мне поставить симку в новый телефон, как раздался звонок. Конечно, контакты я еще не перенесла, ничего не настроила. На том и попалась.

Марк орет в трубку, буквально верещит, я прямо вижу, как он брызжет слюной и подпрыгивает от злости. Интересно, что там ему Давид устроил за эту неделю?

Но сил у меня сейчас нет. Я просто держу трубку в руках, подальше от уха и жду, когда он накричится. Вдруг что полезное скажет.

Наконец, я понимаю, что трубка больше не разрывается и не вибрирует.

— …последний шанс. Оставь мне ресторан и я, так и быть, не буду претендовать на квартиру и машину. И кредиты на тебя вешать не стану. Иначе поговорим по-плохому.

Его голос такой звонкий, такой возмущенный, как я раньше не замечала? Он очень похож на свою любовницу. Они же прямо нашли друг друга, узнали из тысячи, по визгливому голосу и, наверное, бровям изумрудным, не меньше.

— А по-плохому это как, Марк? Как ты орал в самом начале или еще громче?

Я немного издеваюсь, самую капельку. Ну как можно серьёзно относиться к его угрозам отжать у меня добрачную квартиру и машину, за которую я выплачиваю кредит с личного счета? У меня же все выписки, Давид ее точно отсудит. Правда, я как не ездила на ней, так и не буду, но уж любовнице её точно не оставлю.

— Не играй со мной, ты даже не знаешь, с кем связалась, Эмма, — теперь он шипит, понижая голос. Но и это совсем не пугает.

— С лживым ничтожеством я связалась, вот с кем. Ты же не мужик, Марк, ты как баба, которая бьется в истерике на полу, с пеной у рта, в конвульсиях бьется, да не сдохнет никак. Прямо как подумаю, что восемь лет на тебя потратила, бок о бок с тобой жила, готовила, спала, так мерзко становится. Так что фиг тебе, а не ресторан. Пополам. Это моё последнее слово. Адьёс.

Я вешаю трубку, удивляясь, как это он меня дослушал. Наверное, в ступор впал от того, как его жена умеет разговаривать, оказывается. Конечно, я все эти годы практически не скандалила, воспринимала всё спокойно и «надо, значит надо». Тащила свою упряжку и не жаловалась. А потом вдруг вырвалась на свободу, которой никогда не хотела, и неожиданно прониклась.

Теперь обратно меня не заманишь.

И вообще, я тут чуть с жизнью не простилась, теперь никакой бывший мне не страшен. Жизнь заиграла новыми красками.

Ну, вернее, заиграет, как только я выздоровею, потому что пока дышать сложнее обычного, всё время накатывает слабость и кашель. Но антибиотики и не с таким справляются, тем более угрозы для жизни больше нет.

Как там Егор, интересно?

Я, вдруг, понимаю, что у меня нет его номера телефона. Вдруг у него постельный режим, а я, еще одна калека, спущусь к нему, и сознание потеряю, например? Что делать-то будем?

От раздумий меня отрывает звонок в дверь.

Тело за это время стало таким медленным, таким слабым, что дойти до прихожей мне кажется подвигом. Я доползаю до двери с трудом, потом и одышкой.

— Эммушка, как я рада, живая, детка! — восклицает Лидия Петровна. У нее в руках кастрюля, а на плече висит явно полная сумка.

— Живая, Лидия Петровна. Тоже очень рада вам, проходите, — я улыбаюсь и отступаю назад, пропуская ее в квартиру.

— Ох, бледная, ох, худая. Еле душа в теле. А я бульон принесла и пирожки. Только от Егора, ему тоже занесла. Герой, мой ясный сокол. А тебя ругать буду. Чего на пирс старый полезла? Чуть не утонули оба, бестолковые, — она смотрит на меня многозначительно и хмурит брови. Но я и сама знаю, что сглупила. Ну ладно, ладно, не просто сглупила, а на всю голову. Дура, другими словами.

То, как я опускаю глаза и вся скукоживаюсь, ее смягчает. Лидия Петровна опять превращается в милую старушку и подгоняет меня к спальне.

— Пойдем, пойдем, у тебя постельный режим, как и у Егорушки. Будешь бульон есть, пирожками закусывать и мне рассказывать, как тебе наша гроза всех врачей.

Оказывается, Галина Ивановна ее давняя знакомая, так что мы некоторое время обсуждаем, как забавно ее боятся все медсестры и врачи. Мировая женщина ведь! Умная, добрая, всё-всё знает, и лечит хорошо, не то, что молодежь сейчас.

— Лидия Петровна, дайте мне, пожалуйста, телефон Егора. Я вдруг поняла, что у меня его нет, — я немного стесняюсь спрашивать, но что делать, вдруг я все-таки осмелюсь написать ему сообщение.

Лидия Петровна многозначительно улыбается, поигрывает бровями и диктует мне номер, а я краснею, как спелый томат. Не умею я вот это вот всё.

После ее ухода, я еще долго думаю и ворочаюсь, да так долго, что вообще в один момент засыпаю. Просыпаюсь где-то среди ночи от того, что затекла шея и понимаю, что сообщение так и не написала.

Значит, не время, думаю я, и решаю поспать еще.

А утром меня ждет сюрприз.

Глава 15

Сюрприз, правда, выходит не из приятных. Мне опять звонит незнакомый номер, я опять спросонья беру трубку и опять сталкиваюсь с любовницей моего мужа.

Ну, сговорились вы что ли? Да я чуть концы не отдала, болею, отлеживаюсь, ну почему нельзя оставить меня в покое?

Однако, на этот раз она не кричит, не пытается меня оскорблять, а просит, именно просит, о разговоре. Интересно.

— О чем ты хочешь поговорить, Марианна? — спрашиваю я максимально спокойно, хотя внутри всё подрагивает. Я разговариваю с любовницей моего мужа, той самой, которую видела голой в нашей постели, с которой некогда любимый человек изменял мне не раз и не два.

Да, сейчас я его презираю, но обида никуда не девается. Эти двое сделали мне очень больно.

— Марк говорит, что ты не даешь ему развод, но я понимаю, что-то тут не чисто. Я слышала, как ты говорила, что наоборот его хочешь. Я просто не понимаю, в чем тогда дело.

Ее голос выдает беспокойство и волнение. Она разговаривает со мной, как с какой-нибудь знакомой, может, соседкой по креслу на маникюре или девушкой, которая заняла соседний шкафчик в раздевалке спорт-клуба. Совершенно обычный разговор. А я просто не понимаю, как же так, почему ее никак не волнует всё это, а менятакволнует. Это что, юношеский максимализм, глупость, просто такое другое поколение? Ей должно быть лет девятнадцать, судя по фото, понятное дело, что между нами — пропасть.

— Не знаю, почему должна с тобой разговаривать и что-то объяснять, но да, я очень хочу развод. И имущество пополам. А он делиться не хочет, но иначе ничего не получится. Вот и вся история.

— Так это же его квартира, его ресторан, почему пополам? — спрашивает она таким удивленным тоном, как будто ее совсем запутали.

Поразительно, и квартира, значит, его, и ресторан, может я вообще так, мимо пробегала? Балабол, какой балаболище! Лишь бы в глаза малолетней любовницы выглядеть богатым и успешным. Чего ты без меня стоишь, Марк? Что у тебя есть своего? Ну вот отсудишь ты ресторан, а потом что?

Интересно, кого ты на кухню поставишь, не её ли?

— Потому что он наглый лжец. Квартира — целиком моя, а ресторан — на пятьдесят процентов. А ты не повар случайно?

— Я? Нет, — тянет она, видимо, все меньше и меньше понимая, что происходит.

— Ну, тогда Марку не повезло, — хмыкаю я и вешаю трубку. Бросание трубок, кажется, входит в привычку. Не вежливо? Извините.

Разговор даже немного поднял мне настроение, хотя ничего такого и в помине быть не могло. Ха, разговоры с любовницей мужа, хоть и развлечение очень на любителя, но всё же не всегда бесполезное занятие.

По крайней мере, я знаю, что он ей растрепал, могу поделиться этим с Давидом, да и просто посмеяться.

Но есть кое-что, что я очень хочу сделать еще со вчерашнего дня.

«Привет! Как твое самочувствие?»

Телефон издает бульк, отправляя мое сообщение одному хмурому дровосеку. Я успеваю подумать о том, что даже как-то странно общаться с человеком, который находится ровно на этаж ниже, с помощью гаджетов, пару раз пожалеть, что я вообще что-то написала, и еще пару раз испугаться, что я навязываюсь, когда экран телефона загорается ответным сообщением.

«Жив, не очень здоров, но это поправимо. Спас тут одну прекрасную девушку на днях, могу претендовать на звание героя»

Сердце ухает в пятки в первую же секунду. Боже, мне ответили! Меня назвали прекрасной! А он вообще понимает, что это я ему пишу? Надо уточнить.

«Это она тебе и пишет, вообще-то. Или ты пачку девушек спас на этой неделе?»

Черт, наверное, это слишком грубо. Фамильярно. Он вообще поймет, что это я так по-дурацки шучу? Я не флиртовала с мужчинами уже лет… никогда? Никогда я не флиртовала с мужчинами! Они флиртовали со мной, а я краснела, глупо шутила в ответ или вообще зависала, не понимая, как реагировать. И вот опять, время ничего не исправило, а только усугубило.

«Я в курсе, Эмма. Я как раз писал тебе, думал спросить о здоровье, но ты меня на пару секунд опередила»

На этом моменте мне хочется одновременно провалиться сквозь землю, потому что я так ужасно поспешила, и растечься сладкой лужицей по полу, потому что он мне писал. Он где-то взял мой телефон и хочет написать мне! Это хорошо, да? О, да это, наверное, Лидия Петровна, та еще сводница, у нее-то точно есть мой номер. Спасибо, дорогая моя соседка, вообще без иронии, спасибо.

Я раз десять печатаю и стираю текст сообщения, пока не останавливаюсь на самом нейтральном. Но и этот текст меня не устраивает, он какой-то… глупый.

«Спасибо, иду на поправку»

Пфф, это ужасное сообщение, оно совсем не передает, что я хочу поговорить, узнать как у него дела. Да что угодно. Но и тут дровосек меня удивляет.

«Тебе привет от Лизы. Вот выздоровеешь, пойдем гулять все вместе»

Я улыбаюсь и прижимаю к себе телефон с лучшим из возможных в мире сообщений.

.

Спустя пять дней антибиотиков, мне все же становится лучше. Слабость немного отступает, а порывистый, тяжелый кашель становится не таким частым явлением. Лидия Петровна ходит ко мне каждый день, сразу после того, как заходит к Егору.

Сегодня она приносит грибной суп, прямо как тот, что я ела в детстве. Густой, наваристый, грибочек к грибочку, а еще основательная ложка сметаны. М-м-м.

— Что это ты, Эммушка, по комнате скачешь? Рано тебе еще, иди-ка ложись.

— Не могу больше лежать, Лидия Петровна, всё тело затекло, так хочется косточки размять. А за суп вам спасибо большое, всё сил не хватало самой что-то полезное приготовить. Ну не признаю я доставки. Видимо, профдеформация.

Мы обе улыбаемся, а потом идем на кухню. Пока я ем ароматный суп, старушка пьет чай и рассказывает мне местные новости, а потом мы как-то внезапно переключаемся на Егора.

— Он встает уже, конечно, но сотрясение мозга серьёзное, да и прихрамывает, вывих же.

Ох, я и не знала. Мы общаемся в мессенджерах эти дни, говорим о разном, но ни разу он не упомянул о последствиях моего спасения. Ну, надо же. Сотрясение мозга, вывих, еще и воспаление легких на закуску. У меня-то только последнее.

— Я так виновата. И понесло же меня на этот пирс… — сокрушаюсь я, но Лидия Петровна гладит мою руку и качает головой. Мол, чего уж, поздно об этом думать.

— Вы живы, это уже хорошо. Нечего жалеть о прошлом. Но вот могли бы уже и съехаться, — надувает губы Лидия Петровна и выразительно на меня смотрит. — Не пришлось бы мне по лестницам ходить туда-сюда.

Я заливаюсь густым румянцем. Пара месяцев — не тот срок, чтобы съезжаться. Я даже не уверена, что нравлюсь ему. Ну, мало ли, поцеловал он меня на берегу, так адреналин, сотрясение мозга, чем не причины? Да и на лифте можно ездить, даже этот один этаж. Но нельзя же мне быть такой неблагодарной, вот и суп мне носят, и одиночество скрашивают. Эх, Эмма.

Когда Лидия Петровна уходит, я вдруг решаю испечь кексы. Чувствую себя значительно лучше, да и руки бы занять не помешало. Вообще, не знаешь что делать — иди и пеки!

А потом с этими кексами я схожу к Егору, ведь меня начало мучить чувство вины. Спасти-то он меня спас, но и сам пострадал очень значительно. Надо сказать спасибо. И накормить. Да, накормить — самое то, моя естественная женская и поварская потребность всегда заключалась в том, чтобы накормить родных, гостей, друзей, да хотя бы и знакомых. А тут целый спаситель, я бы сказала герой!

В итоге кексы получаются такими румяными и аппетитными, что глаз не отвести. Спустя некоторое время я обнаруживаю себя перед знакомой дверью.

Когда она открывается, я замираю на месте и просто пялюсь перед собой, ведь в дверях стоит дровосек. Похудевший, немного осунувшийся и почему-то без рубашки. Этого и так достаточно, чтобы меня немного пришибло, но ведь это не всё! Видимо, чтобы не оставить мне шанса, судьба обрядила его в низко сидящие голубые джинсы, такие мягкие на вид, что хочется их потрогать.

И я вообще-то взрослая женщина, вся из себя умудренная опытом, но мои ноги сейчас — свинец, вросший в пол. Я просто молча смотрю в упор на его пресс и, кажется, сейчас еще и слюну пущу. Раз кубик, два кубик, три…

Шесть? А ниже там прячутся еще два кубика или нет? Я и шесть-то никогда живьем не видела, а тут… Черт, Эмма, соберись!

Дровосек приходит в себя первым, он смотрит на меня, в полной прострации разглядывающую его голый торс, а потом хмыкает. Есть в его виде и вот в этом хмыке что-то мальчишеское, хулиганское и немного самодовольное. Ну, конечно, он знает, как выглядит и отлично видит, какое впечатление на меня производит.

Ну да, тут всё понятно, у него просто появилась еще одна поклонница. Настолько пустоголовая, что даже глаза не может отвести. Ну, правда, совсем не могу отвести глаза!

После долгой борьбы с собой, я все-таки поднимаю глаза, но становится только хуже. Теперь мы смотрим друг на друга, я — растерянно, а он с улыбкой.

Он, вдруг, протягивает мне руку, которую я на автомате принимаю, и тянет меня в квартиру. Перешагиваю через порог безропотно, как послушная овечка, тащу с собой кексы и стараюсь не зацепиться ни за что по дороге. Какой-то абсурд, я вообще не понимаю, что происходит. Скажет он снять платье, и я ведь сниму, скажет — танцуй, и буду танцевать. Что со мной происходит?!

И вот я стою посреди его прихожей, судорожно сжимаю несчастные кексы, которые прокляла уже раз двести, в руках и переминаюсь с ноги на ногу. Наверное, надо что-то сказать. Но и слова тоже покинули мою голову.

Егор, похоже, что-то для себя решает и подходит ко мне вплотную. Тарелка с кексами оказывается сначала в его руках, а потом на тумбочке у двери. Черт, теперь я не знаю, куда деть руки.

Но долго думать об этом у меня не получается, потому что его пальцы вдруг обхватывают мой подбородок и приподнимают его. Я смотрю в его глаза и тоже за одно единственное мгновение решаю для себя абсолютно всё.

Я не знаю, кто к кому тянется первым, но наши губы сталкиваются примерно на полпути и это, честное слово, лучшее, что случалось со мной за последнее время. Да, наверное, за всю жизнь.

Это не мурашки по коже, это просто какое-то электричество. У меня внутри зажигается свет, губы искрят, дыхание сбивается, и краем сознания я понимаю, что это взаимно. Егор судорожно сжимает мои плечи, спускаются на талию и прижимают ближе, крепче. Его кожа обжигает, мышцы будто из стали литы, напрягаются под моими руками. Мы никуда не торопимся, но и замедлиться никак не можем.

Можно это тоже записать на сотрясание мозга? Наверное, нет. Да и плевать.

Я целую его, и это потрясающе. Он целует меня, и это лучшее, что могло случиться со мной когда-либо. Теперь я понимаю, что имели в виду мои подруги, когда говорить «страсть», когда многозначительно говорили «между нами химия». Теперь я знаю, как это.

Все должно было быть именно так.

Теперь всё правильно.

.

Мне ничего больше не хочется. Ну… только, может быть, чтобы он не переставал меня обнимать. Вообще никогда.

Мы не можем разомкнуть рук уже, наверное, полчаса, хотя кто считает. Может быть, прошел целый год, а мы и не заметили.

Я не сразу задалась вопросом, а где же Лиза, но как только эта мысль пришла мне в голову, я попыталась вывернуться из объятий Егор. Но он на то и железный дровосек, что и объятия его практически железные. Он только посмотрел на меня вопросительно, и на моё «Лиза» совершенно серьёзно ответил «у бабушки» и опять потянулся ко мне. Ну а кто я такая, чтобы спорить? Просто слабая женщина, которой сложно устояться перед искушением. Слабая и влюбленная, это важное уточнение.

У меня в голове роятся вопросы и восторги вперемешку, так что в ушах звенит и шумит, но, может быть, это просто влияние одного рыжего великана. Как знать.

— Я тебя смущаю? — спрашивает Егор, переводя взгляд на мои щеки, и я понимаю, что наверняка опять раскраснелась. Но мне не стыдно, если он об этом. Хотя, а что он вообще имеет в виду?

Видимо мое непонимающее выражение лица говорит само за себя, потому что он хмыкает и объясняет:

— Я без рубашки. Тебяэтосмущает? Просто я собираюсь целовать тебя еще полчаса, не меньше, так что привыкай. Тут нечего стыдиться. Ты нравишься мне, я — тебе. Я вообще твой спаситель и жажду достойного вознаграждения.

И в его этой речи смущение угадывается еще больше, чем в моих алеющих щеках. Меня это очень веселит.

— Я не смущена, Егор. Что угодно, только не это. А вот ты чувствуешь себя неловко, ха! Большой железный дровосек смущается, поразительно.

Мне все еще не верится, что сейчас этот мужчина, который казался таким неприступным, хмурым и холодным, обнимает и целует меня. Он какой угодно, только не холодный! Иначе почему у меня рядом с ним мозг плавится?

— Я уже забыл, как это, — он притягивает меня еще ближе и целует в самую макушку. Ох, какой высоченный, мне до него и не допрыгнуть, если сам не наклонится. Но он не просто наклоняется, он удобно сажает меня на тумбочку у двери, двигая забытую тарелку с кексами.

— Погоди, ты мнекексыпринесла, как вознаграждение? — он округляет глаза и посмеивается.

— Это лучшие кексы в мире, чтоб ты знал! — парирую я. Но да, это просто кексы, а он жизнь мне спас. Я не думала о них как о вознаграждении. — А чего бы ты хотел? Ну, как вознаграждение.

Он задумывается на минуту, так и не выпустив меня из своих крепких рук.

— Посиди со мной, попей чаю вот с этими кексами. Поговори со мной. А через пару дней, как с ногой станет получше, пойдем все вместе гулять к морю. Ты, я и Лиза. Не надо убегать, Эмма.

— Я не убегаю, Егор. Вот, поверь мне, это последнее, о чем я сейчас думаю. Скажи только…почему сейчас?

Я сама не знаю, что именно «почему сейчас», не знаю, что между нами происходит, почему он меня целует, почему зовет гулять со своей дочерью. Я не могу во все это поверить, не могу без его подтверждения.

Наверное, мне нужно что-то вроде «Эмма, давай встречаться», как говорили мальчики в школе, классе эдак в седьмом. Тогда всё было понятно, встречаемся — отлично, ты можешь нести мой портфель, гулять за руку, купить мне жвачку, поцеловать в щёку.

Я могу привести тебя домой и познакомить с бабушкой, которая будет говорить «какой хороший мальчик», кормить тебя домашними пирожками, пока мы вместе будем делать домашнее задание. Еще мы погуляем вокруг школы, робея и стесняясь. Вот и вся любовь.

А тут-то что?

— Я понял, что мог тебя потерять, — говорит он коротко, тихо и очень серьезно. И меня как судорогой пронзает, но какой-то приятной. Он говорит это очень…значимо. Это очень короткая, но очень важная фраза, ведь он признает, что я для него важна.

— Ты мне нравишься, я понял это, еще когда мы в лифте застряли. Просто не торопился. В конце концов, у тебя тоже не самые легкие времена. Развод и всё такое, да и ты говорила, что мужчины тебе сейчас не интересны, как и мне женщины.

Ну, вообще он прав, мужчины меня всё еще не интересуют, кроме одного конкретного. Вот этого, высокого железного дровосека.

— Ты поцеловал меня там, на берегу. А потом — ничего. Я думала, что это… нк, не знаю, может. адреналин. Или сотрясение мозга, — улыбаюсь я.

— Тогда было не время, но я не сдержался, — он пожимает плечами. Но мне мало этого ответа. Я хочу еще.

— А теперь? — я смотрю в его глаза, отмечая расширенный зрачок и красивую, бархатную радужку с темным ободком. Такие глаза всегда самые красивые, мне кажется. Или это просто потому, что он мне нравится?

— А теперь — самое время, — он тянется к моим губам. А я и не думаю его останавливать.

Потом мы будем пить чай с кексами, обсуждать всё на свете, ответим друг другу на миллион вопросов вроде любимого цвета или места для отдыха, потом дождемся Лизу от Лидии Петровны.

Но это будет потом. А сейчас я целую его и забываю обо всем.

Глава 16

Так, хватит ми-ми-ми и розовой ваты в голове! Эмма, вернись уже не землю!

Мое внутреннее я нервно подпрыгивает и отчитывает меня, но на самом деле… Как же мне на все плевать. Мне хорошо здесь и сейчас.

Сегодня мы с Егором и Лизой идем гулять. Курс антибиотиков еще не окончен, Егор слегка прихрамывает, но дома сидеть уже решительно невозможно.

За эти пару дней мы общались в сообщениях, я приходила к нему в гости, а он ко мне. Мы пили чай и целовались до опухших губ. Мне очень нравится вот этот счастливый и беззаботный период, когда всё легко, просто и понятно, но планов никто не строит и дальше поцелуев не идет. Идеальное время.

На мне красное платье и пальто, волосы вьются сильнее обычного, но сегодня я чувствую себя красивой. Ну, бывают же такие дни, когда всё так, как надо. Походка сама по себе от бедра, стрелки на глазах ровные и острые, а ресницы такие длинные и пушистые, что взмахни — полетишь. Сегодня у меня именно такой день. И ничего, что от слабости чуть пошатывает, я ни за что не пропущу такой день.

Егор присвистывает, когда я выхожу из дома, а Лиза бежит на встречу, чтобы взять меня за руку. Очень здорово, что мы так сдружились. Я не планировала подкупать ее сладостями, просто люблю детей, но ни о чем не жалею, потому что ее очарование сбивает наповал. Мне кажется, если у нас с Егором всё получится, я могла бы стать ей…мачехой? Плохое какое-то слово, но более или менее похожее на правду. Только я буду не злой мачехой, а самой доброй в мире.

— Привет, Эмма! А мой папа, правда, тебя спас?

Прямолинейный ребенок. Сразу к делу! Но, может, оно и неплохо. Понять бы еще, что отвечать на такие вопросы. Правду, наверное.

— Правда. Твой папа настоящий герой, — я улыбаюсь Лизе и перевожу взгляд на Егора. Он улыбается тепло, смотрит тепло, а когда подходит и берет нас обеих за руки — они тоже теплые.

Лиза с интересом наблюдает за нами, но ничего не говорит, так что у меня вполне есть надежда, что она не против. Дальше я не додумываю, потому что и сама не в курсе, что между нами и против чего она может быть.

Пока мы идем к Луна-парку, который расположился на площади, прямо рядом с набережной, у меня звонит телефон. Знаю, неприлично разговаривать в такой ситуации, я все-таки не одна, но это же Давид и мой развод. Я извиняюсь и принимаю вызов.

— Здравствуй, Давид. Я не дома, мне не очень удобно, — отвечаю я.

— Я на секунду. Марк готов дать тебе развод прямо сегодня, но его условие — ресторан полностью. Тогда мурыжить нас с квартирой он не будет, хотя я все равно ее отобью, это сто процентов, она же добрачная. Машину тоже оставит. Ресторан я пробил, он уже убыточный, но вытащить еще можно. Что думаешь?

— Давид, не готова отдать его этому… плохому человеку, — отвечаю я, поглядывая на Лизу, которая прислушивается к разговору, делая вид, что ей совсем не интересно. — Пополам и всё. Ничего лишнего они не получат.

— Я тебя понял. Поборемся, значит. Скорее всего, еще месяц и еще заседание.

— Хорошо, друг мой. Я уже никуда не тороплюсь.

Я вешаю трубку ровно в тот момент, как вы входим в Луна-парк. Лиза подпрыгивает у кассы, а мы берем много разных билетиков. Ну, Егор берет. Меня подпускают только к сладкой вате, потому что «это не развлечение и не еда, так что ладно». Он вообще не позволяет мне платить, но тут уж я очень настаиваю. Мне нужно что-нибудь им дать, ну хоть что-нибудь, пусть даже это будет сладкая вата кислотных цветов. Лиза ей очень порадуется.

Спустя пару часов, довольные, веселые, а мы с Лизой еще и лохматые, после разных аттракционов, решаем двигаться к дому. Егор опять берет нас за руки и почти вприпрыжку отправляется на выход. Учитывая то, какое внимание ему оказывают женщины, а он даже не замечает, мне становится приятно и неловко одновременно. Такой красавчик, и дочь его — сущий ангел, и я тут… рябая и рыжая. Как же выбросить это из головы? Марк очень хорошо постарался вбить мне это в голову, на самую подкорку записать.

Но голосок Лизы очень быстро приводит меня обратно в норму, а потом вообще в восторг.

— Бабушка Лида читала мне сегодня про равновесие, — говорит она, приподнимая свою руку, зажатую в папиной, а потом подбородком указывает на наши переплетенные пальцы. — Вот это оно и есть.

И я понимаю — девочка права, это и есть равновесие, ведь в моей душе наступило именно оно. Жаль только, что это штиль перед большим штормом.

.

Все следующие дни похожи друг на друга, но не только в хорошем смысле. Я каждый день вижу Егора и Лизу, мы гуляем, ходим друг к другу на чай, иногда готовим вместе, я учу малышку печь.

Но изо дня в день с разных номеров мне названивает Марк, а я зачем-то каждый раз беру трубку. Вдруг это не он, вдруг что-то важное.

Вот и сейчас.

— Эмма, я не понимаю, почему ты не хочешь отдать мне ресторан. Ты уехала, бросила его на произвол судьбы, а теперь не хочешь принять последствия своих действий.

Он заставляет меня развеселиться и разозлиться одновременно. Ну, блин, конечно, это я виновата, я же бросила ресторан и несчастного мужа. И ничего, что он планомерно наставлял мне рога в моей же квартире, пока я не стала этому свидетелем. Хотя, и после тоже.

Феерия! Ладно, хорошо, давай я тебе еще раз объясню, дорогой.

— Это ты не хочешь принять последствия, Марк. А развод — это дележка по-честному. Квартира, половина ресторана и половины машины, хотя она и куплена за мои деньги. Я этого не докажу, как что плевать, пусть пополам.

Я готова махнуть на многое рукой, но просто так отдать свое, заработанное упорным трудом — увольте. Ничего он со своей матрешкой просто так не получит.

— Я нашел расписку, дорогая, где написано, что именно я давал тебе деньги на покупку квартиры. Там твоя подпись. Так что всё пополам, квартиру тоже. Но, так и быть, можешь оставить ее себе, если ресторан получу я.

О, да чтоб тебя черти покусали! Но нет, эмоции такие не нужно показывать, тем более это такое же большое вранье, как и то, что он любил меня. Никогда, ни секунды не любил, это я поняла только сейчас. И то, что я имею в итоге, не только его вина, но и моя.

Я ведь думала, столько времени думала, что и так живут. Ну, нет искры — быт погасил, надо мне постараться, что-то придумать, пойти вот на пилоне научиться крутиться, белье красивое купить… А что и самой уже ничего не хочется — не важно, а что он не старается — так мужчины вообще существа в плане романтики не очень старательные.

Как же я ошибалась. Швырнуть бы меня за шкирку лет на пять назад, я бы многое сделала иначе. Слёзы в кулак, чемоданы за дверь.

Но, с другой стороны, сейчас у меня море и Егор. У меня. Как непривычно и приятно звучит.

Что ж, никаких эмоций, только факты.

— Марк, квартиру я покупала, когда мы еще не были знакомы, а деньги пошли туда из наследства, так что засунь эту бумажку себе в зад. Хотя нет. Не засовывай, я отлично могу засудить тебя за подделку подписи. Приложи ее к делу, дорогой!

— Я всё равно получу ресторан, хочешь ты того или нет.

— А я всё равно получу свободу. Так или иначе.

Примерно на этом моменте мы оба вешаем трубку. Прощаться мы, кажется, разучились, но так тому и быть.

Говорить «до свидания» неправильно, когда не хочешь этого самого свидания, а «прощай» — уж точно не хочется мне его прощать.

«В 20.00 надень красивое платье и будь готова»

Сообщение заставляет меня улыбнуться. Никогда не любила сюрпризы, терпеть не могла, когда мной командуют или не дают выбора. И всё равно это терпела.

А тут терпеть не нужно, потому что от этого мужчины такие сообщения мне очень нравятся.

«Слушаю и повинуюсь. Хотя ты звучишь как тиран и деспот:)»

Я хихикаю, когда от Егора приходит ответ.

«Я ведь железный дровосек, надо оправдывать это звание!»

.

В восемь вечера я стою у порога, в ярком зеленом платье и плаще, потому что весна выдалась прохладной. Волосы решила не собирать, так что они рассыпались по плечам мелкими кудрями.

Мне кажется, сейчас они выглядят лучше, чем когда-либо. Еще бы, они ведь получили свободу.

Егор стучит в дверь через пару минут.

— О, да у тебя настоящая грива! Привет, Эмма.

— Привет. Мне это как комплимент принимать или ты только что назвал меня лошадью? — я посмеиваюсь и целую его в щеку. На большее пока не осмеливаюсь, хоть мы и целовались уже много раз. Почему-то мне важно, что бы этот первый шаг всегда был его.

— Просто констатация факта, что у тебя невероятно красивые волосы, — Егор пожимает плечами. — Ты готова?

После моего кивка, он просто берет меня за руку и выводит за дверь. Мы едем на такси куда-то за город, но совсем недолго, ведь городок небольшой, его весь можно проехать минут за сорок, если не меньше. Останавливаемся у красивого особняка, который будто со страниц сказок сошел.

Небольшой, весь в причудливом старом камне, тут и там оплетенный лозой, какой-то старинный и таинственный.

Когда мы заходим внутрь, я понимаю, что это место так же потрясающе выглядит изнутри. Настоящий крошечный замок на несколько комнат. Окна смотрят на море, тяжелые бархатные портьеры создают уют и одновременно подчеркивают, что это место особенное. Не для всех.

Недалеко от огромного окна, почти во всю стену, стоит небольшой круглый стол, он накрыт на двоих. Вот зачем понадобилось красивое платье! Я гостья, для которой сейчас приготовят ужин. Но, конечно, я сразу же начинаю мечтать о платье в пол, широком, их дорогого тяжелого бархата, как у какой-нибудь графини. Обстановка способствует.

— Что это за место? — я хочу шептать, а не говорить. Кажется, тут только так и можно разговаривать.

— Один из моих домов. Подумал, тебе должно тут понравиться и решил пригласить на ужин.

— О, это прямо на свидание? — я растягиваю последнее слово и чувствую себя школьницей, которая в первый раз встречается с мальчиком, а мама подкалывает её таким неудобным словом «свидание». Свида-а-ание.

— Конечно. Что тебя смущает? — Егор пожимает плечами и явно чувствует себя в своей тарелке. Свидание и свидание, что тут такого. Это я краснею и нервничаю, а он привел меня в один из своих домов.

Стоп. Один из? Своих домов?

— Егор, этот дом, правда, твой? — хмурюсь я.

— Ну да, — в этот момент он как раз наливает мне в бокал белое сухое, и отвечает очень спокойно. А я вот начинаю нервничать.

— И что значит «один из»?

— Это значит, что у меня он не один, — он удивленно смотрит на меня, мол, что тут непонятного.

— А сколько? — ошарашенно спрашиваю я.

И тут воспоминания обрушиваются на меня. Вот он кладет на тумбочку двадцать тысяч, придавливая их шкатулкой. Не многовато ли за торт? Вот мне говорят, что он оплатил мне отдельную палату. Вот Егор присылает за мной машину, вот передает мне пакет с продуктами, лекарствами строго по рецепту и телефоном. Такой телефон стоит тысяч сорок… И потом я пыталась отдать ему деньги несколько раз, он смотрел на меня так, что я мне становилось очень неудобно.

Могли ли его поклонницы охотиться на него из-за денег? Еще как могли. И вот почему Василиса заговорила о дорогущем пансионате для девочек. Видимо, Егор вполне может себе это позволить. А этот дом, сколько он может стоить? Миллионов двадцать? Господи, и это один из его домов.

— Ну, на самом деле, примерно половина города. Тут многое принадлежало моему отцу, потом перешло мне по наследству. Крупные гостиницы, помещения многих ресторанов, частных клиник, несколько домов, как этот, магазины, бутики, частная школа, в которую пойдет Лиза… Много всего. Тебя это пугает?

Это меня пугает? Нет, пугать — не то слово. Но и без внимания такой факт я оставить не могу.

— Немного настораживает. Выходит, ты думал, что я одна из охотниц за твоими деньгами?

— Вроде того. К тому моменту я уже не доверял женщинам, — он растягивает губы, и его улыбка выходит немного кривой и горькой.

— А что изменилось теперь? Ну, кроме того, что ты аккуратно намекнул мне на то, что я сегодня ужинаю с миллионером?

— Я влюбился.

Эти слова буквально как обухом по голове. Я открываю и закрываю рот несколько раз, но так и не нахожу что сказать. Мысли в голове грозят начать лезть через уши, кровь приливает к щекам опять и опять. Он только что сказал, что влюбился. Мне надо что-то сказать? Как-то ответить?

Я даже начинаю паниковать, когда он опускают свою большую ладонь на мою руку.

— Тебе не нужно ничего отвечать, я все понимаю. Еще рано. Расслабься, — он улыбается и смотрит на меня с так, что я теряюсь. Ничего, просто очень много событий. Слишком много. Пара месяцев, а как пара лет.

Судьба решила додать мне то, чего я так хотела? Эмоций и событий. Ну что ж, сейчас я свыкнусь и буду готова.

— И чем ты будешь кормить меня сегодня, товарищ миллионер?

.

А кормил, надо сказать, совсем не высокой кухней, за что спасибо ему огромное. Наготовилась и наелась по самую шею, а он, видимо, навел справки.

Через пятнадцать минут стол ломится от еды, но я не вижу никаких микроскопических яств, пен и съедобных цветов. Всякие пироги сытные, море французской выпечки, блины разными добавками, вроде икры и рыбы. И дорогущее коллекционное шампанское, как звезда вечера.

Ну, и не едой единой.

Потрясающий вечер. Мы много говорим, многое обсуждаем, я рассказываю ему о своих увлечениях, о жизни в целом, о почти бывшем муже.

— …И тут я слышу взрыв. Прибегаю — с потолка свисают коричневые… сопли. Прости, не назовешь иначе. Взорвалась сгущенка, которую я так хотела. И вместо того чтобы готовить орешки и песочного теста, я всю ночь на стремянке потолок отмывала. О, это было незабываемо.

— У меня тоже сгущенка взрывалась, только её не я отмывал, — хихикает Егор.

— Повезло тебе. Она отмывается ужасно, а я еще и ростом не вышла, стремянка старая, шатается. И я на самой верхушке стою, трясусь и тру.

Еще Егор веселит меня историями об охотницах за его деньгами. Он не хвастает, не кичится этим, воспринимает скорее как неизбежное зло. Ну, и как досадное неудобство.

— И тут я понимаю, что меня заливает. Вода просто льется с потолка, а я только стены перекрасил. Бегу в квартиру, где сейчас живешь ты, а там настоящая дама в беде, — он активно жестикулирует, смеется, а я слушаю его очень внимательно. — Всё в воде, она в панике, иду смотреть — труба выглядит так, будто ее пожевали, побили, и еще потом плоскогубцами разгибали по кускам. Открываю ящик, где столовые приборы лежит — точно, молоток для разделки мяса сломан. А она стоит, глазами хлопает, платье такое короткое, что больше на купальник похоже. Ну, я воду перекрыл и сбежал.

— Она была накрашена? — вдруг решаю спросить я.

— Наверное. Я не очень в этом разбираюсь. Но глаза были огромные и губы яркие.

Я улыбаюсь. Это очень мило, что он не понимает, накрашена женщина или нет. Я-то за километр могу это понять

— И прическа, небось, волосок к волоску?

— Не помню уже. Но помню, что она была на каблуках. Прямо такие высокие, острые шпильки.

— О, ну тогда всё понятно, — я хихикаю, представляя, как бы я устраняла потоп на каблуках. Убилась бы на первой паре метров.

— Когда потоп был у тебя, я сразу понял, что это не подстава, — он пожимает плечами. — И потом ты так упорно предлагала мне деньги.

— А ты вытирал воду моим платьем, — притворно возмущаюсь я.

— Ладно тебе, Эмма, вот сейчас ты и правда в платье, оно очень красивое. А то была серая тряпка.

Да, это была серая тряпка, которую платьем считал только Марк. Но думать о нем мне совсем не хочется.

Мой дровосек сегодня очень обходительный и совсем не железный. Он накрывают мою руку своей, а я задумываюсь, специально ли я положила ее на стол, просто автоматически, или это случайность. Наверное, я хотела, чтобы он ко мне прикоснулся. Это было бы логично.

— Я теперь обдумываю каждое свое движение, товарищ Дровосек. Всё из-за твоих историй о голддигершах.

— Ну, этого еще не хватало. О тебе я так не думаю, если ты еще не поняла.

— Справедливости ради, ты был довольно-таки груб в самом начале. Такой циник и сноб, как мне показалось. А сейчас я вижу перед собой совершенно другого человека.

Мне легко говорить с ним откровенно. Нет опасений, что он неправильно меня поймет или надобности подбирать слова, будто по минному полю идешь. Нет, всё очень просто. Есть желание поделиться мыслью — ты ей делишься.

— Наверное, ты сработала Щелкунчиком и расколола мою броню, как орешек.

— Так уж и расколола?

— Ладно, напрашиваешься на комплименты — получай. Ты лучшая из женщин, которых я встречал в последние годы. Потрясающе красивая, очень добрая и внимательная. Настоящая. И да, расколола. В прямом смысле этого слова.

Я недоверчиво смотрю на него, но глаза мои, наверное, сияют. Внутри взрываются сотни фейерверков, сердце бьется так быстро, что в ушах шумит, но до конца поверить в это я не могу.

Ну, с чего такому мужчине быть со мной и вообще говорить такие вещи? Красивый, умный, миллионер. Может, еще мизантроп, пока не знаю. И я, рыжая, рябая… Просто повар.

Может, я выбежала тогда из своей квартиры, застав мужа с любовницей и меня машина сбила? Лежу в больнице, в коме и вижу цветные сны.

— Когда ты задумываешься, так забавно морщишь нос, Эмма. Веснушки на нем, как звезды на небе, тебе говорили?

Рябая, говорите? Ха. А вот мужчина напротив считает, что это звезды на ночном небе, а кто я такая, чтобы с ним спорить? Так-то!

Я улыбаюсь и очень хочу его поцеловать.

Собственно, почему нет? Настроение у меня сегодня какое-то шальное, так что я без лишних раздумий покидаю свое уютное место, ради места получше. Когда я оказываюсь на коленях у Егора, он даже немного удивляются, ведь всё это время я не проявляла какой-то особой инициативы. Но сегодня особенный вечер.

Я целую его сама, мне больше не страшно. И то, как он отвечает, не оставляет меня равнодушной.

Глава 17

У меня первый заказ! Боже мой, первый заказ! Я буду печь за деньги, с ума сойти.

А началось всё с того, что Лидия Петровна сосватала меня своей знакомой, внук которой был на дне рождения Лизы. Он непременно хотел такой же красивый торт на свой день рождения, но только с перламутровыми пуговицами. Ну, вернее, с футболистами.

Мы обсудили начинку, решили, что человечки должны быть из мастики, а вот всё остальное украшение — крем. Раньше я не делала торты по ТЗ заказчика, так что это очень волнительно.

Я перелистываю тысячи страниц в поисках примеров для торта, ведь футбол — не совсем моя тема, в какой-то момент даже Егора подключаю. Именно он советует аккуратно узнать, какая команда у мальчика любимая и сделать всё в ее цветах. Так мы и поступаем.

Я нашла очень хороший кондитерский магазин, хоть и на окраине, хоть и район там — одни гаражи да дороги, но выбор — выше всяких похвал, чуть ли не лучше столичного.

Егор предлагает поехать со мной, но в последний момент я отказываюсь. Зачем ему отвлекаться от дел, ведь я могу и несколько часов выбирать ингредиенты, а что он там будет делать? Вот именно.

Я выхожу из магазина с огромным пакетом, счастливая и довольная, в предвкушении плодотворного вечера, когда из-за одного из гаражей выходит большой и крупный мужчина в кожаной куртке. Он излучает угрозу и смотрит прямо на меня, так что я резко останавливаюсь.

Вот этого еще не хватало, а говорили городок безопасный и тихий. И Егора я отговорила идти со мной. Ох, дура, какая же дура… Так, думай, Эмма, срочно!

До магазина тут всего ничего, у продавщицы наверняка есть тревожная кнопка. Я тут же начинаю пятиться, чтобы завернуть обратно, но сразу же чувствую удар по голове, и сознание меркнет.

.

Прихожу в себя я не сразу, какими-то рывками. Очень болит голова и, по-моему затекло всё тело. Руки не слушаются, колют иголками, как и ноги. И только спустя какое-то время я понимаю, что они просто привязаны к стулу, на котором я сижу. Ну, как сижу. Привалилась к спинке тряпичной куклой, в самой нелепой позе из возможных, прямо в пальто. Рядом аккуратно стоит пакет из магазина для кондитеров.

Это какое-то темное помещение, потолок не очень высоко, окон нет, впереди крупная дверь. Похоже на гараж, вроде тех, мимо которых я шла, где меня и вырубили.

— Очнулась, красавица? — слышу я и вздрагиваю всем телом.

Голос низкий и очень неприятный. Помесь злодея и гопника, лучше наверное и не описать. О, нет, пожалуйста, вот сейчас я с радостью побуду лохматой и рябой.

Резко включается свет, и я непроизвольно зажмуриваю глаза. Проморгавшись, вижу крупного мужчину с бритой головой.

Не могу даже примерно прикинуть сколько ему лет, есть такие люди без возраста, он явно один из них. Никаких явных морщин, никаких заостренных черт или седины. Просто ничего не примечательная внешность.

Он смотрит выжидательно, но что отвечать на такие вопросы, я не представляю.

Отпустите, пожалуйста? Зачем вы это делаете? Что вам нужно? Он и сам мне, наверное, расскажет. Иначе, я бы и не проснулась.

— Что глазами хлопаешь? Не понимаешь, что происходит?

Я медленно качаю головой. Язык не слушается, да и мозг соображает до странного медленно. Как будто включилось резервное освещение в голове, но его недостаточно, чтобы соображать полноценно. Так, пара лампочек, а дальше темнота.

— Я — небольшое напоминание, что тебе не нужен ресторан. Отдай его по-хорошему, и будешь свободна, заживешь себе спокойно. Не отдашь — мы встретимся снова, и я объясню тебе, как наказывают непослушных девочек.

Я громко сглатываю, когда представляю себе, как их наказывают. Наверное, я сейчас согласилась бы на что угодно, только бы меня оставили в покое. Всё вокруг похоже на страшный сон. Темнота, гараж, связанные руки, пакет, аккуратно стоящий рядом, как издевательство.

— Поняла меня? — он буквально кричит, и контраст с тем, как он говорил еще секунду назад, выводит меня из коматоза. Я начинаю всхлипывать и судорожно кивать. Болванчик из меня вышел бы знатный, но я сейчас что угодно готова сделать. Ресторан? Забирайте. Квартира? Дарю! Только отпустите меня, дяденька.

Он удовлетворенно кивает в ответ, а потом делает шаг ко мне.

Я судорожно сжимаюсь на стуле, вжимаюсь в спинку, как могу, но это никак не отдаляет меня от грозного бугая напротив. С каждым его шагом моя надежда выйти из этой ситуации целой и невредимой тает.

Он становится за моей спиной, а потом вдруг пихает мне в лицо какую-то ужасно пахнущую тряпку. Что толку с того, что я брыкаюсь и вырываюсь, как могу? Во мне веса, как в цыпленке, против него. Да и дыхания надолго не хватает, легкие горят и судорожно сжимаются.

Я вдыхаю мерзкие испарения и чувствую, как начинают закатываться глаза.

Кажется, это конец.

.

Я открываю глаза резко и быстро, зрение возвращается в ту же секунду, и я громко вздыхаю, будто из воды вынырнула. Я жива, надо же. Какое счастье, что я жива! Какого черта уже второй раз за последний месяц я оказываюсь на грани жизни и смерти? Это какая-то дурацкая компенсация за спокойную жизнь?

Очень холодно. Я лежу на земле, кажется, даже на асфальте. Решаю повернуть голову и вижу всё те же гаражи, только, кажется, с другой стороны. Рядом, как будто издевательство, аккуратно стоит мой набитый ингредиентами пакет, в нем, прямо сверху, лежит выключенный телефон.

Этот бугай хотел, чтобы я отписала Марку ресторан. Мне дали по голове, отнесли в какой-то гараж, там напугали до икоты, а потом усыпили. И положили всё там же, в районе гаражей.

Я аккуратно сажусь, прислушиваясь к себе. Ноет голова, сама по себе, и отдельно еще шишка справа сзади. Крови нет, но удар был явно сильным. На руках и ногах не осталось следов от веревок, что удивительно, но ноги и руки тоже ноют.

Я включаю телефон. В общем, прошло примерно три часа, за это время я получила несколько сообщений и звонков от Егора и Лидии Петровны. От Марка — ничего. Ну, он ведь и так знал, что происходит. Подумываю о том, чтобы встать, но не решаюсь, так что набираю знакомый номер.

— Эмма, ну наконец-то. Куда ты пропала? — слышится в трубке взволнованный голос Егора. Но я не знаю, что ему сказать и как объяснить, так что ограничиваюсь минимальным набором слов.

— Егор, забери меня, пожалуйста. Это срочно. Геолокацию сейчас сброшу.

.

Спустя два часа я сижу на своей кухне, укутанная в плед, пью чай с малиной, а вокруг меня суетятся Егор, Лидия Петровна и даже Лизонька. Я еще немного в шоке, но уже отхожу. В больнице сказали, что сотрясение мозга есть, но первой степени, не очень серьёзное, отсюда обморок и головная боль. Меня не мутит, но простыть от лежания на земле весной я, вероятно, успела.

Это был самый короткий и самый продуктивный визит в больницу за всю мою жизнь, честное слово. А Егор мог бы получить премию за скоростную трансформацию в холодного богатея без компромиссов и времени, зато с пачкой баксов, и обратно.

Заботливым, конечно, он мне нравится больше, но иногда это довольно выгодно, иметь парня с кучей денег и взглядом, от которого все сразу становятся на уши. Такой мужской вариант холодной стервы. Я тоже, как оказалось, так умею.

Когда хлопочущая и взволнованная Лидия Петровна уходит, уводя за собой Лизу, Егор присаживается рядом.

— Этот гад не попал ни на одну запись камер. Из доказательств, что он вообще был, только твоя шишка на голове и медицинская экспертиза. Никаких отпечатков, никаких следов, даже пакет твой на месте.

— Он сказал, что я должна отдать ресторан. Иначе он покажет мне, что бывает, — я нервно сглатываю, именно на этом моменте у меня пересыхает в горле. — Что бывает с непослушными девочками.

Я подрагиваю, вспоминая весь свой страх, и Егор это видит, так что он просто пересаживает меня к себе на колени.

— Я приставил к тебе охрану. Тебе нечего больше бояться, они будут вести тебя незаметно, так что может показаться, что ты одна. Но это не так, — говорит он и сжимает меня чуть крепче.

— А у тебя есть охрана?

— Да, уже несколько лет. У меня и Лизы. И даже у Лидии Петровны, но она об этом не знает.

— Слушай, но почему ты живешь вот тут? Ты говоришь, у тебя много домов, но сам живешь в квартире в девятиэтажке.

— Поправочка: в четырехкомнатной квартире с видом на море, — улыбается он и я нетерпеливо киваю. Да, квартира у него что надо, но не для миллионера.

— Когда мы познакомились с моей покойной женой, мы были еще детьми. Я не знал, что богат, да и никто не знал, так что у меня было совершенно обычное, но очень счастливое детство. Без запретов и условностей, без ложных друзей, без подхалимов и подпевал. Родители ушли рано, оставив мне наследство. О его масштабе я узнал, когда мне исполнилось двадцать пять.

— А как жил до этого? — я удивляюсь, ведь не могли же они оставить ребенка без должной поддержки до этого возраста.

— У меня было ежемесячное пособие, его хватало на жизнь, без излишеств, но сытую. Стипендия в Университете, квартира, оформленная на опекуна. Они предусмотрели всё. А в двадцать пять я получил наследство и впал в ступор от масштаба. Я уже был женат тогда. В итоге, жена взяла с меня обещание, что наши дети будут расти как все, ничего не зная. Хотела для них такое же детство, как было у нас. Так оно и было. Когда ее не стало, я решил, что и дальше буду так жить, но охрану нам нанял.

Оценил ценность человеческой жизни, значит. Да, бывает и так, я ведь ее тоже только что оценила. Но вопрос всё равно остается…

— Не лучше ли жить в доме? Отдельное жилье, огражденная территория, удобная для защиты. Это ведь вопрос безопасности.

— Говоришь так, будто мы в средневековье, и дом — это крепость, — Егор улыбается. А я понимаю, что у него есть какие-то еще причины, о которых он просто не говорит. Ладно, видимо, просто не время.

— Кстати, о крепостях, — воодушевленно говорю я. — Надо приготовить Графские развалины!

Егор опять хохочет. Видимо, образ сумасшедшего кондитера скоро прочно закрепится в его голове. Ну а что, не оставлять же пакет ингредиентов, который пережил со мной такое. И это лучший способ отвлечься — занять руки. Тогда и голова будет занята.

— Иди пеки свой футбольный торт сначала, — Егор целует меня в лоб и отпускает из плена своих рук.

И я отправляюсь печь. Это единственный проверенный способ не впасть в истерику, потому что мне всё еще до ужаса и паники страшно.

.

Когда коржи для торта испечены и отправляются стабилизироваться, я решаю, что готова поговорить с Давидом. Он должен знать, что происходит, ведь он не только мой адвокат, но и близкий друг. В конце концов, я уже немного успокоилась.

Трубку он берет сразу, выслушивает всё, периодически выдает совсем уж фантастически нецензурные слова и тут же извиняется, всё время спрашивает, правда ли со мной всё нормально.

— Все хорошо, Давид. Я простыла и у меня на голове шишка, ну и перенервничала, конечно. Но всё нормально, могло быть хуже.

— Надо мне познакомиться с твоим Егором. Вроде, нормальный мужик, — говорит он, когда узнает про больницу и охрану.

— Да, мне даже не верится, — я улыбаюсь, но тут же вспоминаю, что мы говорим о покушении, а не о влюбленности. — Егор обещал, что достанет записи с камер, но я уверена, там они не работали.

— Я так понимаю, нет вообще никаких доказательств?

— Никаких. Но он сказал, что мне надо отдать мужу ресторан. Так что, хоть доказательств и нет, это точно Марк.

— Подумаю, что можно сделать, — говорит Давид, прощаясь.

И я очень надеюсь, что он придумает.

Потому что это всё очень страшно. Живешь, живешь и тут вдруг стук по голове, в гараж утащили, угрожали… Где это видано? Я думала, так только в кино бывает. Но в жизни всё значительно хуже.

.

— Как здоровье, Эмма? Ничего не хочешь мне сказать?

Голос мужа в трубке звучит фальшиво, он кажется таким наглым и неприятным, что я морщусь. Запись разговора включена, но я почти уверена, что он ничего интересного мне не скажет.

— У меня всё отлично. И сказать мне тебе нечего. И гопников своих от меня подальше убери, второй раз тебе так не повезет.

У меня теперь охрана, о которой я ему не расскажу, а еще теперь я хожу только в проверенные места с проверенными людьми.

— Не понимаю о чем ты, ерунду какую-то говоришь. Не билась головой в последнее время?

Он посмеивается, и я тут же касаюсь шишки на своей голове. Нет, сама не билась, а вот бить — били. Интересно, это точно он? Ведет себя так, как если бы был виноват.

— Это никак тебя не касается. Запугать меня не получится, счета не разблокируют, пока не решится вопрос имущества, кредиты сами себя не выплатят. Я-то выплыву, а ты? С убыточным рестораном, без квартиры… Поспите первое время в машине, наверное? А что, это выход.

— А вот это уже тебя не касается, Эмма. Твое дело — смотреть по сторонам и быть очень осторожной.

Ну, это точно он. Похоже на угрозу и отсылку к недавнему инциденту.

— Моё дело — жить счастливо, наконец, без балласта в виде тебя.

Конечно, ничего он эдакого не сказал, но и плевать. Я буду максимально осторожна. И теперь я не одна. И Егор в следующем нашем разговоре это подтверждает. Поразительно, день важных разговоров какой-то.

— Мне кажется, тебе надо открыть свой бизнес. Какое-нибудь кафе или малюсенький цех, где ты будешь печь свои торты. Что думаешь?

— Думаю, что пока я не получила развод, ничего и делать не буду, — пожимаю плечами я, и беру моего сурового лесоруба з руку. Мы гуляем по набережной, потому что погода отличная, облачность уступила место теплому весеннему солнцу.

— Ну, ты получишь его через пару недель. Присмотрись пока, поищи помещение, — Егор пинает меня мягко, заботливо, но я знаю, что это всё равно пинок. Все правильно, я же горела кондитерским дело, не мог же удар по голове вытряхнуть из меня всё это.

— Егор, я пока даже не знаю, сколько у меня останется денег, — признаюсь я. Ведь это правда, квартира у меня есть, но жилье бы и тут купить, а ценник тут не особо меньше, чем в столице. Что останется, уйдет на ремонт, а остаток — резерв, заначка на черный день, которую я пока планомерно проедаю.

— Если проблема только в этом, я с радостью проспонсирую твой бизнес. Потому что ты талантливый кондитер, — говорит он уверенно. — И мы встречаемся.

Последнюю фразу он говорит очень быстро. Молниеносно, даже немного неразборчиво.

— Э… а мы встречаемся? — наверное, со стороны я выгляжу растерянной. Ну да, мы много времени проводим вместе, обнимаемся и целуемся, но такое громкое слово «встречаться» я еще даже в своей голове не использовала. А он вот озвучил. Прямо, как я и хотела еще совсем недавно. Вот оно, подтверждение.

— Конечно.

Его ответ звучит как аксиома, он в нем явно очень уверен. А я пока пытаюсь собрать мысли в кучу.

Железный дровосек превращается в щедрого феодала и пытается дать мне денег, даже не пытаясь скрыть факт, что причина в том, что мы встречаемся. Встречаемся! Отлично звучит. Пора мне книги писать, не иначе, ведь какие хитросплетения мне тут судьба готовит. Грех не записать!

— Егор, я не готова брать у тебя деньги, — неуверенно произношу я. Все-таки мы не так давно знакомы, чтобы я уже тянула из него деньги. Чем я тогда лучше его голддигерш?

— Давай ты сначала подумаешь, а потом уже начнешь отказываться, ладно?

— Хорошо. Пойдем уже, сладкую вату хочу, умираю.

Но, на самом деле, я знаю ответ. Я лучше как минимум тем, что денег не просила, он сам мне их предложил. Ну и всем остальным я тоже лучше, отбросим лишнюю скромность.

И вообще, эта сахарная вата — верх моих гастрономических удовольствий на сегодня. А особенно хороша она на губах моего парня.

Глава 18

Мывстречаемся. Какое классное слово! С каждой нашей встречей я всё больше понимаю, что это мой человек. Мой мужчина, вот ровно тот, что мне нужен. Хмурый железный дровосек, в объятиях которого мне так спокойно.

Да, нападение не обошлось просто так, я еще несколько дней просыпаюсь в холодном поту, мне снятся кошмары и это ужасно. Но каждое утро меня встречает море, солнце и знание, что сегодня я опять увижу Егора. Мужчину, в которого я влюблена. Себе я уже призналась, а вот ему пока нет, не могу себя заставить. После Марка это… странно.

Сегодня тот самый день, когда весенние дожди внезапно возвращаются, хотя солнце уже не первый день брало контроль над погодой. Именно сегодня дождь начинается внезапно, вне всяких прогнозов и ожиданий. На улице очень тепло, я в рубашке и джинсах, волосы сегодня распущены, пушатся и кудрявятся пуще прежнего. И дождь, честно говоря, немного спутывает мои планы.

Я уже несколько дней хочу сходить и посмотреть на тот самый домик на набережной. Он красивый и ужасно старый, но вид на море там — ошеломляющий. Я уже почти вижу, как открываю там кафе.

Да, да. После нападения я переосмыслила всю свою жизнь окончательно.

Я не хочу обратно в большой город. Я хочу осесть у моря и открыть маленькое кафе с лучшими в городе пирожными. Я хочу делать красивые торты по своим эскизам, варить ароматный кофе и пить его под крышей открытой веранды. И я всё это могу.

Только я хочу сделать это сама, ведь тогда я буду точно знать, что это дело только моё. Я докажу самой себе, что я чего-то стою и сама по себе, без помощи.

Хотя эту помощь Егор всё время старается мне казать. И если с охраной я согласилась (но в моей ситуации, надо быть дурой, чтобы отказаться), то деньги на кафе я брать не хочу.

Ну, неправильно это! Хотя Лидия Петровна фыркает, что нужно даваться мужчине позаботиться о себе и подарить подарок, если он хочет, когда он хочет и какой он хочет. Но подарить кафе — это слишком.

С Егором мы встречаемся уже у набережной и буквально бежим под крышу веранды того самого домика, что занимает мои мысли уже долгое время.

— Я такой красивой тебя еще не видел, — выдыхает Егор вдруг. И смотрит на меня так, что колени подгибаются.

Мои щеки горят, губы влажно блестят, потому что дурацкая привычка их облизывать, когда нервничаю, никуда не делась. Волосы растрепались, намокли и завились так сильно, что это уже почти неприлично. Но я так счастлива, что это всё вообще не важно. Важно совсем другое.

— Какая красота ходила у меня под носом несколько недель, а я и не замечал. И теперь вот каждый день ты всё красивее и красивее. Куда уж больше, Эмма? Остановись, — говорит он и проводит большим пальцем по моей щеке в незамысловатой ласке.

Надо же. Вместо рябой и лохматой, я опять оказываюсь красивой. Он говорит, что мои волосы — пожар, веснушки — созвездия, а глаза — Марианская впадина, тонуть в них и тонуть. И мне, может, посмеяться бы, может, фыркнуть в ответ на такие странные слова, где-то банальные, но вместо этого я млею и мнусь.

Дом оказывается еще старше, чем казалось снаружи, но полы и крыша — довольно крепкие. Тут точно нужно красить стены, а перед этим еще выравнивать, штукатурить, а где-то вообще достраивать. Нужно менять окна и настил на открытой веранде, хотя, может быть, ее стоит достроить и сделать больше. Крыша тоже не везде в приличном виде, но, на удивление, нигде нет плесени. Я-то думала, от влаги тут всё будет черное, но ошибалась. Строили грамотно, на века.

Нужно оборудовать кухню, где-то добавить окон… И это я еще даже не решила, нужен ли мне этот дом. Ладно, тут я лукавлю.

— Не могу понять, тебе нравится он или нет? — спрашивает Егор, но у меня пока нет ответа для него. Зато есть для себя.

Это лучшее место в мире, мне плевать, сколько это стоит и как тут что чинить. Хочу проводить свои дни вот тут. Хочу тут готовить, принимать гостей, пить кофе.

Я очень хочу вот тут заниматься делом своей жизни

.

Я не могу купить дом, пока я замужем. Не могу открыть дело. Но ведь так хочется.

Формально мне еще пару недель ходить замужней, но если что-то пойдет не так? Что дальше-то?

— Эмма, давай для начала узнаем, сколько хотят за этот дом. Арендовать или купить — будем решать потом. Я же сказал, я готов тебя проспонсировать.

— Егор, ну не хочу я, чтобы ты меня спонсировал. Я хочу сделать всё сама. Я хочу знать, что могу.

Егор смотрит удивленно, он искренне не понимает, что я хочу сказать. Ну, если честно, я тоже не до конца понимаю, как донести до него смою странную мысль. Но я всю жизнь доверяла мужчине, шла за ним, делала что нужно. И к чему это привело? Этот осадок не дает мне сейчас еще раз полностью довериться кому-либо.

— Всю жизнь мне диктовали что и как. Мне так хочется всё сделать, какяхочу, не оглядываясь и не думаю, кто что подумает!

Он вдруг улыбается так тепло, что я удивляюсь.

— Эмма, для этого мне достаточно подарить тебе этот дом. На бумаге, после развода.

И я вдруг впадаю в ступор. Он даже не знает, сколько всё это стоит, но уже примерно представляет план действий, это видно. По сути, он ведь очень богатый человек, я просто не могу уложить это в голове. Для меня богатством было выкупить ресторан, а не арендовать его. А тут — половина города, что ему какой-то небольшой домик на набережной.

— Я не могу так, Егор. Мне… странно.

Он обнимает меня и шепчет, что всё понимает и торопить не будет, а я утыкаюсь куда-то в его воротник. Он пахнет лесом и домом, и соблазном, и немного возбуждением. Я не хочу торопиться, он, похоже, тоже, но… Надо быть с собой честной, это точно скоро изменится.

Он готов ради меня на многое, я обязана ему жизнью, о чем может идти речь? Все дело в моем дурацком разводе. Я просто боюсь до конца доверять людям.

.

Вечером мне звонит Давид.

— Эмма, я думаю, твоего гопника из подворотни не поймают. Слишком там красиво были отключены камеры.

Да, Егор уже обратил на это мое внимание. Все камеры в райне отключились. Технический сбой.

— И что теперь делать? — спрашиваю я. Мне не хочется верить, что Марк останется безнаказанным все-таки я не просто испугалась, я была в полном ужасе и пережила худшие минуты своей жизни в этом темном гараже. До сих пор кошмары снятся.

— Ничего, дорогая, — отвечает он, а я расстраиваюсь еще больше. — Просто жить. У тебя теперь охрана, мужчина, так что я спокоен. И ты постарайся успокоиться. Он звонил мне сегодня, попросил составить договор дарения, который ты подпишешь после развода.

Что? Егор и договор дарения? И Давид? А главное, как Егор узнал кто такой Давид, как получил его контакты? Вопросов больше чем ответов.

— Какой договор? Почему он звонил тебе?

— Договор дарения на какой-то дом. Дорогие подарки, тебе не кажется? — голос Давида спокойный и в нем слышится улыбка. Будто он рад таким дорогим подаркам для меня, а не опасается, как это обычно бывает.

Что ж, я вкратце обрисовываю Давиду ситуацию, делюсь даже мелкими деталями, так что через некоторое время он заявляет, что отказываться не нужно.

— Все серьезно, Эмма. Воспринимай это, как если бы он подарил тебе кухонный комбайн.

Меня тут же разбирает нервный смех. Вот это масштаб, вот это погрешность в расчетах, сразу на четыре нолика, как минимум.

— Да, конечно! Вот только кухонные комбайны не стоят миллионы!

— Тогда стиральную машинку с сушилкой. Премиальную. Представь, что твоя машинка сломалась, а он таким образом решил тебя поддержать. В конце концов, для него масштаб примерно такой, раз он так уж богат.

— Из твоих уст всё звучит слишком просто, — с сомнением отвечаю я. Всё-таки это очень странный совет, и такое же странное сравнение от человека, которого я сто лет знаю. Он всегда дул на воду, не то, что на молоко. — Кто ты, и что сделал с Давидом, которого я знаю?

— Это всё еще я, Эмма, — хмыкает в трубку он. — На самом деле, мне понравилось, что твой дровосек позвонил мне. Сказал, ты только мне доверяешь, так что мне и договор составлять. Так мы с тобой будем точно знать, что подвоха нет.

Да, это похоже на того Егора, которого я начинаю узнавать. И если всё так, то мне очень повезло, знать бы еще за какие такие заслуги мне это.

— Я и так знаю, что нет подвоха, Давид, — отвечаю я и тихонько выдыхаю, собираясь с мыслями. — Кажется, я влюбилась.

— Я догадывался и это очень хорошо, дорогая. Я переживал, что после Марка ты замкнешься в себе, но это… это лучше, чем я мог себе представить. Пути господни неисповедимы, правда?

Его голос теплый и какой-то очень родной. Родственный, как если бы у меня был брат. Это дорогого стоит. Так что я всё-таки расслабляюсь и закрываю глаза на секунду. А когда открываю, точно знаю, что так и есть. И если моя извилистая дорожка привела меня именно сюда, значит, была для этого какая-то причина.

— Правда, Давид. Чистая правда.

.

Я держу в руках ключи и не могу поверить. Рядом стоит совершенно счастливый Егор, держит в руках два договора. Первый — его, где указано, что он купил строение, то есть вот этот самый домик. Второй — дарственная, с его подписью, но без моей. И без нотариуса пока, конечно. Но я даже не пытаюсь думать о том, что он может меня кинуть.

Нет. Этому мужчине я решила довериться. Ну и потом, а что я теряю?

Я понимаю, что не так уж много времени осталось до моей долгожданной свободы, так что решаю пока сделать ремонт, а потом уже оформлять всё. Да и торты я пока пеку просто так, по-соседски, но они пользуются популярностью уже сейчас.

Я выхожу на крыльцо и вдруг понимаю, что всё хочу тут сделать своими руками. Абсолютно всё. Но я не сумасшедшая, так что черновую отделку отдам бригаде рабочих, которую мы собеседуем сегодня вечером, а потом уж буду всё сама. Хотя, по поводу чистовой отделки я пока тоже думаю, но не хочется тратить еще больше денег, да и творчество грает в крови и пятой точке.

В какой-то момент я просто бросаюсь на шею своему дровосеку, а он подхватывает меня, как пушинку, и кружит. Раньше я бы сказала что-то вроде «фу, какая банальная сцена, как из мыльных опер», но сейчас я сама внутри этой мыльной оперы и просто получаю удовольствие.

— Да, Давид, я на месте, договор видела, подпишу, когда получу развод. Как это, заседание перенесли? Почему? Вот гад какой…

Кому это он на лапу дал, чтобы заседание перенесли, они же права не имеют это делать! Было у меня меньше двух недель, а стало больше трех. Злость меня просто распирает, аж руки чешутся подержать почти бывшего мужа за шею. Но в моих силах сейчас только ждать.

В конце концов, нас всё равно разведут. Надо просто заняться чем-то, а дел у меня как раз достаточно. И я же сама говорила, что никуда не спешу. Что за огонь загорелся?

Следующие несколько дней я выбираю мебель, цвет оформления, рисую наброски цветов и волшебных птиц, которые хочу перенести на стены. Но внутри что-то не дает мне успокоиться. И вскоре я узнаю, что не так — в один прекрасный момент мне звонит любовница мужа. Опять.

— Я не стала бы дергать тебя по мелочам, — говорит она тут же, даже без приветствия и мне становится любопытно, как Марк выбрал себе такую невоспитанную особу. Ведь меня он поправлял без конца, края и причины.

— Что тебе нужно? — стараюсь звучать спокойно и холодно. Она и вправду уже не так ранит меня, осталось только брезгливость какая-то, но не больше. Измену я благополучно пережила, видимо.

— Ресторан. Он убыточный, тебе он не нужен, ты же уехала. Оставь его Марку, — говорит она прямо. Знает чего хочет и надеется получить. Поразительная наглость.

— И почему я должна вдруг отдать ему то, что по праву мое?

— Потому что я беременна, — звучит в трубке глухо и я задерживаю дыхание.

Сердце пропускает удар, а потом срывается в пляс. Вот это да.

Меня затапливает боль и непонимание, ведь со мной он детей не хотел, и я из-за него потеряла столько лет! Могла бы уже быть мамой первоклашки. И тут…

— Какое мне до этого дело? — выдавливаю из себя я.

— Ты не позволишь ребенку остаться на улице. У нас больше ничего нет, так что он не остановится, — отвечает она тихо. — Он пойдет на всё.

— Не вижу связи, — буркаю я в трубку и нажимаю кнопку отбоя.

Но она права, как бы я не злилась, а о ребенке начинаю думать. Больная мозоль, вот как это называется.

Я всё равно сто раз прокручиваю в голове этот разговор в следующие пару часов. Она беременна. Она, блин, беременна. Интересно, как Марк отреагировал? Он же чайлдфри. Или это только со мной?

Да плевать! Ничего я ему не отдам. И вообще, сама виновата, нечего было лезть в постель к женатому мужику. Глядишь, не пришлось бы думать, на что жить.

Но где-то в сердце остается тупая игла, которая колет меня каждую секунду.

Она беременна.

У меня пока нет детей, восемь лет я их хотела, мечтала о них, но получить никак не могла. А она получила всё меньше, чем за год.

Всё, что теперь может меня успокоить — это покраска стен. И именно ее я и выбираю, чтобы отвлечься.

.

Ладно, покраска стен меня вообще не успокаивает. Ни через час, ни через три. Мысли всё время возвращаются к тому, что мне сказала эта девица. И, главное, зачем?

Существует ведь такая категория людей, которым все должны. У тебя красивая куртка, тебе не идет, отдай мне! Я не могу купить, у меня нет денег, жилья, еды, вообще ничего нет, отдай мне свою куртку.

У меня нет квартиры, нет работы, но есть эмбрион в животе, причем от твоего мужа, так что отдай ему ресторан. Что? Что?!

Как это вообще возможно, быть такой наглой и бесцеремонной?

Мне так хочется поделиться этим с кем-то, как вдруг звонит Давид. Это же просто удача!

— Давид, это просто невероятно, любовница Марка беременна и просит отдать ему ресторан! — я восклицаю в трубку сразу, как только слышу его голос.

Благо, он дает мне эти несколько секунд на выражение эмоций и только потом ошарашивает меня другой новостью.

— Есть нюанс, Эмма. Возможно, тебе и правда стоит оставить ему ресторан. Твои счета заблокированы, как и его, не потому, что он с кем-то договорился. На самом деле, вы оба подозреваетесь в отмывании денег. И ресторан в ужасных долгах. Только вот бухгалтерией занимался Марк, и подписи все его. А все твои редкие закорючки я подал на экспертизу и угадай что?

— Что? — завороженно повторяю я за ним.

— Это подделка.

Я с минуту перевариваю сказанное. Конечно, я ничего не подписывала, я же повар, а не генеральный директор. Но я не совсем понимаю, что мне делать теперь. Марк подделывал мои подписи? Он мог, расписку же подделать пытался.

— Марк будет звонить тебе, как пить дать, — продолжает Давид. — Но теперь тебя не испугать такими новостями. А вот беременность его любовницы может вполне удивить его самого, как мне кажется, — многозначительно говорит он. Но в эту секунду мне хочется только чтобы это всё закончилось. Мне не нужен ресторан, мне не нужны деньги. Я просто хочу мою честную, чистую и понятную жизнь обратно, только без темного пятна в лице почти бывшего мужа.

— Давид, вытащи меня из всего этого, — шепчу я в трубку. — Пожалуйста, вытащи. Я хочу с чистого листа, а тут… А тут такая грязь, такая ложь везде…

— Всё будет хорошо, Эмма, — говорит он спокойно и уверенно. — Ты в надежных руках.

Он говорит это так, что я верю. Я это, и правда, знаю, но сердце всё равно стучит о ребра, даже когда мы заканчивает разговор.

Тюремный срок до пяти лет, исправительные работы, огромные штрафы… Боже, пожалуйста, не приведи.

И тут, прямо почуяв мою слабину, звонит и сам Марк. Он кричит, грозит той само тюрьмой и штрафами, о которых я только что думала, прямо слово в слово. Говорит, что я останусь на улице, голой и несчастной, и никому не буду нужна. Что ж, у меня тоже есть, что тебе сказать, милый.

— О, зато ты теперь всегда будешь нужен своей даме сердца, Марк. И ребенку своему будешь очень, очень нужен. Негоже детям расти в неполных семьях.

Я говорю это, и прямо камень сваливается с души. Сваливается, катится, набирая скорость, и пришибает его с размаху всем своим недюжинным весом. Мне кажется, я прямо-таки слышу звук падения.

— Что? Какой ребенок? — голос Марка звучит глухо и растерянно. Пошутить бы сейчас, что я беременна, но это слишком серьёзная шутка. Еще подумает, что это правда, тогда проблем не оберешься.

— Матрешка твоя беременна. Ты разве не знал?

— Марианна, твою..! — кричит он куда-то мимо трубки, очень громко и совершенно не по-мужски, а потом связь обрывается. То ли он уронил телефон, то ли бросил в стену, но это не так уж важно.

Интересно, ей он тоже рассказывал, что очень хочет детей, но только не сейчас? Мой смех истеричный, но вполне себе искренний. Получи, Марк, ответственность. Чайлдфри — не приговор, ведь всегда может найтись такая красотка, которая всё решит за тебя.

И я вдруг понимаю, что вот теперь на душе у меня всё совершенно спокойно. Да, я на адреналине, вся в каком-то нервном воодушевлении, как будто сто чашек кофе выпила, энергия так и бурлит. Но теперь всё правильно.

Всё справедливо.

Глава 19

В наш городок пришло солнце. Эта весна была пасмурной и холодной, к удивлению местных жителей. А мне кажется, что это я привезла ее с собой.

На душе было пасмурно и беспросветно, и погода очень это дублировала. И тут вдруг в моей жизни появилось сразу несколько солнц, так что, почему бы погоде и не подстроиться?

Сегодня мы гуляем с Егором и Лизой, стараемся схватить первые настоящие лучи по максимуму, совсем раздетые и в солнечных очках. Я сегодня в ярко-зеленом платье, которое вызвало у Лизы бурю эмоций. Ее папа тоже остался доволен, судя по тому, как крепко сегодня он держит нас за руки.

Хоть городок и маленький, но всё-таки курортный, так что тут есть самое настоящее колесо обозрения, куда и мы и движемся.

— Эмма, ты не боишься высоты? — спрашивает Лиза.

— Нет, детка. Колесо обозрения меня не испугает, если ты об этом.

— А мы поднимемся высоко-высоко, и папа нас будет защищать, если будет страшно! — выдает ребенок и хитро улыбается.

— Ну, раз папа будет защищать, то я, конечно, самую малость испугаюсь, — отвечаю я и посматриваю на довольного Егора.

Мне всё еще странно видеть его таким, потому что во все наши первые встречи он демонстрировал на редкость угрюмое выражение лица. А теперь вот — душа компании.

Спустя полчаса мы с сахарной ватой наперевес сидим в просторной кабинке, которая поднимает нас вверх. Всё вокруг зеленое и солнечное, прямо сердце радуется.

— Пап, смотри какие смешные, — дочь дергает Егора за руку и указывает на кабинку с другой стороны колеса.

Там семейство с двумя маленькими дочками смеется и явно хорошо проводит время. Мы оба киваем, мол, да, смешные, конечно. Но Лиза на этом не успокаивается.

— Пап, купи мне сестричку! Смотри, там их две, и им явно веселее, чем нам!

Егор удивленно смотрит то на Лизу, то на меня, а потом мы оба начинаем смеяться. Лиза смотрит немного обиженно.

— Что я смешного сказала? Ну, им же весело, а у меня нет сестрички, значит надо ее купить.

Ее детская непосредственность меня очень умиляет, но надо бы, наверное, сказать ребенку, что это не так делается. Или нет? Я смотрю на Егора, которого явно посещают те же мысли.

Как вообще детям рассказывают о том, откуда они взялись? У меня совершенно точно нет в этом опыта. Когда я была маленькой, бабушка сказала, что детей находят в капусте. И я долго потом искала капусту, чтобы поискать в ней сестричку.

Потом одногрупник в саду сказал, что детей аист приносит. Долго же я тогда искала аиста, а когда нашла, пыталась залезть на столб, где находилось гнездо. Конечно, я не смогла туда залезть, но любопытство меня не оставило.

— Детка, а кто тебе сказал, что сестричек покупают в магазине? — спрашивает Егор.

— Бабушка Лида, конечно, — резко отвечает она.

— Ну, бабушка Лида, наверное, забыла. Дело в том, что когда мужчина и женщина любят друг друга, у них появляются дети. Растут они в животе у женщины, а потом рождаются на свет. А в магазине можно купить им коляску, колыбельку или одежду.

Егору явно сложно далась эта речь. Он становится очень собранным, серьёзным и даже немного краснеет. Лиза же задумывается и затихает.

Пара минут проходит в тяжелом молчании, Егор явно размышляет, каким будет ее следующий вопрос, а я просто веселюсь про себя, но очень зря. Потому что Лиза поворачивается ко мне с улыбкой.

— Эмма, тогда ты роди мне сестричку!

Этого я не ожидала. Я смотрю на девочку широко раскрытыми глазами, открываю и закрываю рот, совсем не понимая, что на это ответить. Егор сидит и тихо ржет, потому смехом это назвать неправильно. А Лиза смотрит на меня и ждет ответа.

Я судорожно соображаю, что сказать, но никак не могу понять, чего от меня ждут, как правильно ответить ребенку, да и что об этом думает Егор.

Конечно, я хочу детей. Я всю жизнь хотела детей, только каждый раз Марк находил причину, почему «не пора». И сейчас я почти свободна, напугана немного, но в целом моя жизнь начинает стабилизироваться. Конечно, сейчас вроде тоже «не пора», я только ремонтирую домик для кафе, планирую упорно работать, печь, месить, мешать… Только, почему нет? Чем всё это может помешать, я ведь, в теории, не одна, если Егор в деле. Ну, не прямо сейчас, конечно, но раз он спас мне жизнь, говорил, что влюблен и почти подарил дом, то его намерения похожи на серьёзные.

Наверное, Егор почти видит, как в моей голове вращаются шестеренки, так что решает помочь.

— Мы обсудим это с Эммой, детка. Всё это сложно и долго, но, шанс получить сестричку или братика у тебя точно есть.

Он улыбается и смотрит на меня так, что я мигом краснею и киваю, как болванчик.

— Ну, тогда ладно, — удовлетворенно кивает Лиза, а я смотрю на довольного дровосека.

Иметь со мной детей он явно не против. Только вот до процесса, от которого они появляются, мы как-то пока не дошли.

.

— Смотри, деточка, вот это я, — Лидия Петровна держит на коленях альбом со старыми фотографиями и указывает пальцем на милую девушку в нарядном платье. Она такая же рыжая и кудрявая, как я. Надо же.

— Ух ты! Да вы тоже рыжая, Лидия Петровна!

— Да, прямо как ты была. И подруга моя лучшая тоже была рыженькая, на тебя очень похожая. Что-то фото не могу найти. Ну, потом как-нибудь.

Надо же, и в самом деле у нас есть что-то общее. Рыжие волосы, веснушки. Вполне можно представить, что это моя бабуля.

Меня бабуля и растила, родители ушли рано, как и у Егора, а бабушка осталась и стойко растила меня до шестнадцати. А потом и она ушла, осталась я, одна в ее квартире, под надзором опеки.

Завещание на мой двадцатый день рождения нашло меня уже в объятиях Марка.

Этот день я пытаюсь провести спокойно и радостно, как и вчерашний, и позавчерашний. Солнце светит, море пенится, только ленивый не пойдет гулять, а ленью я уж точно не отличаюсь.

Я немного занимаюсь домом, ставлю тесто на синабоны, оставляя его подойти. Вообще эти булочки с корицей и сырным кремом — моя большая слабость. Бабушка готовила обычный булочки с корице и, мне кажется, после них весь дом пах сказочно. Чем-то добрым и родным, почти сказочным. Я много раз пыталась повторить её рецепт, но не получалось, пока я не нашла где-то статью про синабоны. Они совсем другие, но я всё равно чувствую запах сказки и вспоминаю бабушку, когда их готовлю.

Дальше я немного гуляю по набережной, пока Егор с Лизой отбывают повинность у зубного, а потом держу путь домой. Медленно и неторопливо я иду к дому, даже не смотря по сторонам.

Я уже привыкла чувствовать себя спокойно, так что рука на моем запястье ощущается, как что-то запредельно невозможное.

Стоит мне обернуться, как я перестаю верить своим глазам. Марк стоит передо мной со странным выражение лица, и это его рука держит мою. Но разве может он оказаться тут?

Я в недоумении смотрю на свое запястье, на его пальцы, которые смыкаются вокруг него, а потом перевожу взгляд на него еще раз.

Ну да, Марк. Что ему тут надо?

И тут он дергает меня к себе.

Я от неожиданности почти лечу вперед, но вовремя начинаю тормозить ногами. Упираюсь ими в асфальт и пытаюсь вытащить руку и его плена, то тщетно.

Конечно, от сильнее меня, тут и думать нечего. Но зачем ему тащить меня куда-то?

Я судорожно осматриваю пространство вокруг Марка и понимаю, что он, наверное, планирует тащить меня в машину, что стоит метрах в тридцати от него. От нас. Тридцать метров — это же всего ничего!

Нет! О, нет-нет-нет! Мне нельзя в машину, совсем нельзя! Что он там со мной может сделать? Я уже сидела связанная в гараже, мало ли, что у него теперь может быть на уме. Тем более, глаза его сейчас совсем сумасшедшие.

Я начинаю брыкаться как сумасшедшая, вспоминаю, что за мной должна наблюдать охрана, только вот где она? Где эти сильные здоровые мужики, готовые меня защитить в любую минуту? Не мог же Егор мне соврать.

Тем временем, Марк сдвигает меня уже на несколько метров, и с каждой секундой я становлюсь ближе и ближе к его цели. Черт! Так не должно быть! Не должно!

Но что я, маленькая и легкая, могу сделать против крупного и сильного мужчины? Пусть, он не так высок и силен, как Егор, но разница у нас всё равно значительная, и явно не в мою пользу.

Я понимаю, что надо кричать, но как во сне — не могу этого сделать. Из горла вырываются какие-то писки и хрипы. Нервы сдают.

Я кричу, как могу, брыкаюсь и даже зову на помощь, но почему же никто не приходит? Я почти у дома, всего стометровка до поворота и вот он, красуется, мой дом, моя крепость. Но я не могу преодолеть эту стометровку. Никак.

Уже обе мои руки в тисках, наверняка останутся синяки и ссадины, но какое же мне дело до этого, если моя жизнь сейчас под угрозой. Ну, к чему ему тащить меня куда-то средь бела дня, не иначе с ума сошел. Слетел с катушек из-за беременности любовницы, чем не вариант?

— Пусти, Марк! Пусти, кому говорят! — кричу я звонко.

Но ему все равно, вообще как слону дробина, эти мои редкие удары ногами, брыкания и вопли.

Страх сковывает, проникает под кожу и подмораживает легкие. Тяжело дышать, запястья сводит, как и руки в целом. Но я не сдамся. Я буду бороться до последнего, потому что понимаю, дальше может быть что угодно.

Вот уже и дверь авто. Марк пытается швырнуть меня на сидение, но я вцепляюсь освободившимися руками и ногами в дверцы. Я не пытаюсь сбежать, это бесполезно, он держит меня, а когда отпускает — блокирует пусть вперед.

Мы боремся из последних сил.

Вернее, из последних сил борюсь только я, иногда выкрикиваю бесполезное «помогите». У Марка сил, судя по всему полно, он не устает, не покрывается испариной, его руки всё такие же железные, но я продолжаю пинаться и держаться за проем руками.

И тут я чувствую резкий удар по лицу, скулу обжигает болью, а дверь со всего размаха проезжается по руке, которая не дает ей закрыться. Я автоматически убираю руку, а потом понимаю что она была последней преградой.

Я кричу, понимая, что это конец, вот сейчас он запихнет меня внутрь и закроет дверь. И всё. Моя жизнь, возможно, будет закончена.

Судорожно ищу варианты, но в голову ничего не приходит.

Марк хватает меня, сопротивляющуюся и упирающуюся в открытую дверь, за шею, и мне ничего не остается, как отпустить руки и схватиться ими за его сильные руки, в попытке их разжать.

Я остаюсь один на один со своим агрессором.

.

Правду говорят, вся жизнь пробегает перед глазами в момент ужаса. Вереница ничего не значащих, никак не связанных кадров пробегает под моими веками, хотя я даже не закрывала глаза. Наоборот, я хочу видеть всё, что происходит. Я не хочу пропустить ни секунды, ведь от этого может зависеть моя жизнь.

И правильно делаю, ведь разъяренное, перекошенное лицо Марка вдруг исчезает.

Я оказываюсь в машине одна, никем не удерживаемая, свободная. Бежать! Сейчас же бежать! Резво встаю, хотя откуда бы силам взяться, казалось бы, и решаю срочно выбраться из этой машины, которая сейчас кажется моим персональным окошком в ад, которого я совсем не заслужила.

Но, вылезая, я вдруг понимаю, что бежать уже не нужно. Я вижу, как двое больших и крупных мужчин скручивают Марка, заламывая ему руки. Он лежит на земле, и мелкие камни впиваются ему в щеку раз за разом, когда он пытается брыкаться. А он пытается раз за разом, еще как, и издает при этом такие звуки, что у меня мороз по коже. Раненое животное, которое знает, что сейчас его настигнут охотники.

Но куда ему до этих груд мышц. Вот твой бумеранг, сволочь, твоя очередь трястись от страха.

И примерно в этот же момент я вижу Егора, который с совершенно ошарашенным выражением лица идет ко мне. Ну как идет, почти бежит, на самом деле.

Только оказавшись в его объятиях, я немного успокаиваюсь. Щека пульсирует, сердце вырывается из груди, но вот это чувство, что теперь всё точно будет хорошо, без всяких подвохов, разливается по всему телу. Каждая клеточка и каждый нерв гудят, как после хорошей тренировки и это очень, очень хорошее чувство. Паззл опять складывается, каждый кусочек, каждая эмоция — на своём месте.

— Эмма, ты как? — выдавливает из себя Егор, выдыхая мне в макушку. Он не размыкает рук, и мне даже становится сложно дышать, такие его объятия крепкие, но черта с два я скажу ему поумерить пыл.

Ни-за-что.

— Жива. Что это было вообще?

Мой голос меня предает, я понимаю это с первой же буквой. Никаких интонаций, только сплошные хрипы, еще хуже, чем в моменты паники, когда я пыталась звать на помощь. Ну да, этот гад успел подержать меня за горло.

— Твой муж, — он еле заметно кривится, когда произносит это слово. — Ложная тревога у Лидии Петровны, к ней все бросились и упустили тебя из виду. Какой я идиот, какой идиот! И никто ничего не понял… Я сразу бросился к тебе, как понял…

Я почти ничего не понимаю из того, что он говорит, но этот голос и эти руки, да еще адреналин в сумме с ними творят со мной что-то странное.

— Егор, а с ним что теперь будет? — осторожно спрашиваю я.

Мой железный дровосек хмурится, сжимая меня крепче.

— Сдам в ментовку. Они уже едут. Показания твои будут нужны, побои снять…

И тут я вдруг понимаю, что не хочу ни с кем разговаривать, не хочу сдавать побои и давать показания. Я понимаю, чего мне на самом деле хочется. Что именно вибрирует и звучит во мне, заставляя прижиматься ближе в мужчине, которого я люблю.

Может быть, это стресс, адреналин, посттравматический синдром или сотрясение мозга от удара, но мне сейчас наплевать на причины.

— Егор, а… Лизе все еще нужна сестра?

Егор смотрит на меня непонимающе, совершенно растерянным взглядом и часто моргает.

— Думаю, да, — тянет он непонятливо. Но меня уже не остановить. Я смотрю на него пристально и уверена, что глаза мои сейчас буквально горят, а щеки напоминают два спелых помидора.

— Тогда я согласна. Пойдем делать детей прямо сейчас.

Глава 20

Конечно, никаких детей мы сразу делать не идем. Моё странное ежеминутное желание проходит спустя пару минут, растворяясь в череде неприятных дел.

Я звоню Давиду, стоит нам сесть в машину. Он периодически пропускает такие словечки, что у меня краснеют уши, но, с другой стороны, я бы и сама сейчас наградила ими Марка. Есть у Давида такая слабость к русскому матерному в моменты крайней злости. Но тут он просто превосходит самого себя.

Поговорив пару минут с Егором, которому просит передать трубку, Давид успокаивается и дает мне короткие инструкции о том, что будет дальше и как себя вести. Убедившись, что я жива и вполне здорова, он отключается. Наверное, бежит подавать еще один иск от моего имени.

Мы едем фиксировать побои, давать показания и писать ворох заявлений. Побои, кстати, не того масштаба, который я себе представляла. На шее синяка не осталось, краснота от чужих рук прошла, едва мы добрались до участка. Единственное доказательство нашей битвы оказалось у меня на щеке.

Когда я прошу поговорить с Марком минутку, все смотрят на меня с удивлением.

— Мне надо понять, зачем он это сделал. Мы жили вместе много лет, ну ведь не может человек так измениться! — говорю я Егору, но он качает головой.

— Эмма, если ты очень хочешь, я договорюсь. Но такое часто случается, я бы не стал искать ему оправданий.

— Пожалуйста, Егор. Я хочу поговорить.

И он соглашается. Спустя буквально пятнадцать минут меня ведут к камере. Марк расхаживает по тесному узкому помещению, как пума, которую заперли в клетке зоопарка. Быстро, из стороны в сторону, совершенно автоматически. Завидев меня, он останавливается.

— Здравствуй, Марк, — говорю я, собирая всю свою волю в кулак. Смотреть на него неприятно, да и ощущение от этого места какое-то тягостное. Логично, не каждый день я вижу человека за решеткой.

Марк не здоровается, не кивает, только смотрит на меня внимательно, и от этого взгляда я покрываюсь мурашками. Столько у нас всего было, а теперь вот… Я машинально провожу ладонью по пострадавшей щеке, а он морщится, когда это видит.

— Это я тебя так?

Когда я киваю, он морщится опять. Смотрит на меня, будто видит впервые, рассматривает.

— Прости. Я даже не всё помню.

Его это бесцветное «прости» совсем выбивает меня из колеи. Он столько всего говорил мне по телефону, потом вот в машину пытался затолкнуть, ударил, и теперь вот это извинение, без капли раскаяния в голосе, еще и частичная потеря памяти? Прямо, как в сериалах.

— Как это, не помнишь?

— Состояние аффекта, наверное. Я трое суток не спал, — он закрывает глаза ладонями и сильно их трет. — На мне обвинение в отмывании денег. Ресторан в долгах. Квартира, в которой я живу, видимо, больше не моя. Марианна беременна. Я не хочу детей.

Он перечисляет всё спокойно и обыденно, будто это просто текст в книжке, который нужно пересказать. А тем временем, это его жизнь, которую он сам делает всё хуже и хуже.

— Долг по ресторану достиг его стоимости. А теперь еще это, — продолжает он.

— И ты считаешь, что это моя вина?

— Я хотел поговорить наедине. Ты оставила меня, ресторан и исчезла, — говорит он. И это совершенно точно означает, что он считает меня виноватой. Ну, надо же, оказывается, так просто найти козла отпущения.

— Ты изменял мне с любовницей в нашей постели. Ни во что меня не ставил. Лепил из меня куклу безликую, что должна была выпрямлять волосы, потому что кудри это плохо, носить только серые шмотки, потому что остальное безвкусица, безмолвно тебя обслуживать, работать и делать, что скажут. А потом решил запихнуть в машину против моей воли. У меня не было ощущения, что ты предлагаешь разговор. Ты, Марк, совсем съехал с катушек. И во всем виноват сам. А если еще раз приблизишься ко мне, горько пожалеешь. Меня теперь есть, кому защитить.

— В следующий раз они могут и не успеть, — сипит Марк.

И я понимаю, что разговора у нас не получится, ведь он не просто не раскаялся, но и ничего не понял. Всё, на этом жирная черта и шаг вперед.

— Следующего раза не будет. И если ты хоть немного подумаешь головой, ты поймешь, что на этом всё. Не лезь ко мне, Марк. У меня теперь хватит сил упрятать тебя надолго. А тебе еще детей растить со своей матрешкой.

Между нами повисает тягостное молчание. Я смотрю на него еще один, в последний, надеюсь, раз, и выхожу, оставляя своего почти бывшего мужа за спиной.

.

Я отхожу несколько дней, срываясь то в панику, то в радостное воодушевление. Я рыдаю над грустным кино, потом радуюсь цветам или солнцу так, что окружающие побаиваются моих взрывных эмоций.

Столько сладкого, сколько я испекла за эти дни, я не пекла никогда. Благо, Лидия Петровна, Лизонька и Егор всегда рады помочь устранить излишки.

— Ох, Эммушка, детка, это же шедевр! — восклицает Лидия Петровна с завидной постоянностью, а остальные поддерживают. И я им очень благодарна, ведь я всё делаю от чистого сердца, да и чтобы занять мысли и руки.

Лиза помогает мне печь почти каждый день. Я учу ее мешать, месить и раскатывать, показываю, что делают дрожжи и разрыхлитель, а потом всегда нагружаю корзинкой с выпечкой. У нее много друзей, почему не попить вместе чаю, верно? Тем более, когда к нему полагается то, что сделано своими руками.

Всё хорошо на первый взгляд, но на самом деле Марк и его попытки затолкать меня в машину здорово ударили по мне, не столько физически, сколько морально. На щеке следа почти не осталось, как и на шее, а вот желание закрыть дверь и сто раз проверить, в самом ли деле она закрыта — моя новая фишка.

А еще нежелание выходить из дома, липкое чувство страха при виде любой темной подворотни, неосвещенного куска улицы или намека на гаражи. И сны, страшные и изматывающие, но попытки заснуть в одиночестве — еще хуже. Кажется, что в каждом темном углу кто-то прячется, а под кроватью и подавно. Я пытаюсь прятаться под одеяло, как в детстве, стараясь случайно не высунуть ногу.

Так и засыпаю, изрядно помучившись.

— Всё нормально, Эмма. Ты пока не чувствуешь себя в безопасности после всего, что произошло. На это понадобится время, — говорит Егор, пока мы пьем чай с очередной партией сладостей. На этот раз брауни, лучшие, что я ела, без преувеличений.

— Начинаю подумывать о психологе, на самом деле. И сплю очень плохо, но снотворное пить совсем не хочется, — грустно выдыхаю я.

— Я могу оставить Лизу с бабушкой и переночевать с тобой, — предлагает он. И наш разговор автоматически становится более интересным. Ну, и более неловким, если честно.

Никак не могу понять, откуда появилась фраза про «делать детей» и как я могла ее сказать, но неловкость идет именно от нее. Я прямо вижу, как она висит в воздухе, аккурат над моей головой, искрящаяся и подмигивающая, страшно неподходящая.

Несколько секунд во мне происходит внутренняя борьба, но в итоге я соглашаюсь. Неловкость — это такая штука, которую нужно перешагнуть и пережить, а сон физически необходим.

К вечеру я понимаю, что уже просто вся извелась. Я стою перед зеркалом во фланелевой пижаме в крупную клетку, волосы распущены, глаза на пол-лица, сжимаю руки в кулаки.

Голос Марка в голове шепчет, что я некрасивая, что я рыжая, рябая и лохматая, что я тощая и толстая одновременно и попеременно. Он говорит, что в таком виде на меня никто не посмотрит и единственный шанс — выпрямить волосы, накраситься поярче, замазать веснушки и надеть какую-нибудь шелковую комбинацию. Не важно, что я перестану быть собой.

Может быть, мне так и сделать?

Нет. Выдыхай, Эмма, это не твои мысли. Не в этот раз.

— Пошел ты, Марк, — шепчу я, глядя на себя в зеркало. И улыбаюсь.

Стук в дверь в этот раз не заставляет поежиться или вздрогнуть, ведь я его давно жду. Это Егор и мы сегодня ночуем вместе. Я в очередной раз отодвигаю неловкость на второй план, ведь больше всего я чувствую радость и воодушевление.

Поразительно. Тот самый железный дровосек, что и взглядом меня едва удостаивал, злился и хмурился, теперь идет охранять мои сны. Ну, или не давать мне спать. При лучшем раскладе.

Оба варианта меня устраивают.

Открыв дверь, я застываю в недоумении. Егор и правда там, ждет меня с улыбкой и огромной раскладушкой в руках.

.

Железный дровосек весел и невозмутим. Ему легко держать раскладушку в руке, с такими-то мышцами. А я вот растеряна, насколько это возможно.

Честно говоря, я думала, что мы будем спать вместе, на одной кровати. Ну, то есть, может и не спать, но спать — вероятнее. Мне бы не было так страшно, будь я не одна.

— Это что? — спрашиваю я, рассматривая его ношу. Раскладушка довольно смешная, с цветастым тонким матрасом и пружинами под ним, между двумя железками кто-то примостил комплект постельного белья.

— Раскладушка, конечно, — невозмутимо отвечает Егор, стоя в дверях.

— А зачем? — спрашиваю я, еще более бессмысленно смотря то на него, то на раскладушку. Что ж, вот теперь я точно чувствую себя испорченной девчонкой перед невинной ромашкой. Я намекала на одно, он понял второе, в итоге мы получаем третье.

— Чтобы ты чувствовала себя комфортно и не стеснялась, — он пожимает плечами и заходит, наконец, в квартиру. Я отхожу на пару шагов, чтобы дать ему место для маневров и упираюсь спиной в стену.

Что ж, меня официально загнали в угол, и в прямом и в переносном смысле.

В итоге мы решаем поговорить за чаем с очередной выпечкой, потому что спать еще как-то рано.

Егор чувствует себя, как дома, запивает наполеон чаем и блаженно жмурится.

— Какой у тебя любимый торт? — спрашивает он.

— Какой я люблю печь, или какой я люблю есть? — улыбаюсь в ответ.

— И то, и другое.

Я задумываюсь. Помню, мы с бабушкой пекли наполеон довольно часто, потому что это очень вкусный, но при этом бюджетный торт, особенно если заменить масло маргарином. Помню, как она учила меня делать заварной крем, всегда подчеркивая, что вот в него всегда нужен кусочек масла, нельзя его ничем заменять, иначе всё испортим. Крем в торте — это очень важно.

Мой наполеон

потом смотрим фильм в обнимку, и только спустя пару часов, я стелю ему новое белье на ту самую недокровать. Конечно, она оказывается очень хлипкой и жесткой, но дивана тут отродясь не было.

— Тебе удобно? — с сомнением смотрю я на Егора, который исследует раскладушку, завалившись на нее. Ну, как минимум, она короткая, это сразу видно по тому, как его босые ноги свисают на пол. Я сдерживаю улыбку.

— Не очень, — кряхтит Егор в попытке повернуться.

Кровать издает жалобные скрипы и грозится сломаться прямо сейчас и здесь, но пока этого не происходит, так что я с интересом наблюдаю попытки Егора ее все-таки доломать.

— Это не раскладушка, это такая штука с гвоздями, на которой йоги лежат, постигая страдания, — говорит он, наконец, и в тот же момент раскладушка каким-то невероятным образом складывается вместе с лежащим на ней Егором. Видимо, он неудачно повернулся, а раскладушка поспешила этим воспользоваться.

— Да это какой-то бой за сон, — смеется он, выбираясь из железной конструкции.

— Учитывая, что она тебя схлопнула почти пополам, у нас есть победитель!

Мы еще очень долго смеемся, пока Егор воюет со странной хлипкой конструкцией, но, в конце концов, все-таки опять укладывается спать. Это немного портит мое настроение, а чуть позже я понимаю, что страх темноты никуда не делся. Вот она, клубится в углах, заставляя меня нервничать.

— Егор, мне всё равно страшно, — жалобно говорю я в надежде, что он еще не уснул.

— Давай я лягу к тебе? Не буду приставать, честное слово, — отвечает он через минуту, видимо, что-то обдумав и решив для себя. Но эта фраза меня удивляет на столько, что я отвечаю буквально первое, что пришло в голову.

— Да я вообще жду, когда ты приставать начнёшь…

Я даже зажмуриваюсь, когда произношу это. Куда делась милая девочка Эмма, которая никогда не делала первого шага, считая, что это прерогатива мужчины?

— Серьезно, что ли? — Егор отвечает не сразу, и голос его звучит очень удивленно.

— Блин, ну конечно!

Смех моего дровосека в темноте звучит как награда за старания. Он низкий и какой-то многообещающий.

— То есть, когда ты предложила пойти делать детей, ты это серьёзно говорила? — уточняет он, и я чувствую, как под весом его тела прогибается кровать совсем рядом со мной.

— Ну да. Хотя так себе было предложение, учитывая обстоятельства.

Я говорю это, уже утыкаясь в его плечо, потому что первое, что Егор делает — обнимает меня, поворачивая к себе. И это очень правильно, очень, ведь мне очень хочется прижаться поближе и согреться. Я только что поняла, что все эти годы мне было очень, очень холодно. И только сейчас с ним я чувствую тепло изнутри.

— Вообще-то отличное было предложение, Эмма, — отвечает он, прижимая меня крепче, и я молчаливо с ним соглашаюсь.

Да, предложение очень хорошее, но почему же «было»?

.

Проходит пять минут, а может быть и целый час, время в его объятиях идет в каком-то своем собственном темпе и он точно отличается от того, к которому я привыкла. Мне кажется, я что-то упускаю.

Уже ночь, темнота скрывает меня под своим покрывалом, как и одеяло, которое у нас одно на двоих. Егор дышит спокойно и размеренно, будто спит, но мне кажется, что он просто очень старается, чтобы я так решила. Зачем? Я ведь четко обозначила своё настроение. Или недостаточно четко? А может быть, он и правда спит, и только я тут маюсь в раздумьях?

А настроение-то у меня игривое как никогда! Я даже не помню, чтобы с бывшим мужем оно когда-нибудь таким было.

Поползновения вроде«а может быть мы..? нет? ну ладно» в последние годы, конечно, были. Все с моей стороны и все какие-то вялые, ведь сложно активничать, если знаешь, что всё в любом случае обречено на провал. Но тут совсем другое дело. Пусть мне страшно, пусть я боюсь опять почувствовать себя ненужной и нежеланной, но раньше всё было иначе с самого начала, потому что я была другим человеком. В темноте, рядом со своим мужем я становилась робкой, не знала, что делать и как к нему подступиться. Ничего кроме неуверенности и страха быть отвергнутой я уже и не чувствовала.

А тут я вся покрываюсь мурашками, горю предвкушением и нетерпением, ведь вот этот недоступный, хмурый железный дровосек уже не просто в моих объятиях, но еще и в моей постели.

Чувствую себя какой-то… роковой растлительницей что ли. Будто я на его невинность покушаюсь, а он не знает, что же делать. Но это такое приятное чувство, что я решаю отбросить свои страхи. Будь что будет.

Моя рука начинает медленное путешествие по его груди, миллиметр за миллиметром сдвигаясь ниже, к заветным кубикам пресса, о которых я так долго думала. Они там есть, я помню, я их видела, но пока мне не приходилось их не потрогать. Страх отступает полностью, уступая место шальной решительности.

Ха, сейчас я узнаю, какие же вы наощупь!

Но моя рука, двинувшись к цели увереннее, тут же попадает в плен большой горячей ладони. Конечно, Егор не спит, я оказываюсь права.

— Эмма, что ты делаешь?

Его голос — музыка для моих ушей, хриплый, какой-то горячий и срывающийся на шепот. Голос может быть горячим? Наверное, может, раз меня тут же бросает в жар. Хочется сбросить с себя одеяло, а потом и клетчатую пижаму.

— Пристаю к тебе? — ни то утверждаю, ни то спрашиваю я, пытаясь рассмотреть его в темноте. Что он думает об этом, чего хочет?

— Я думал, тебе страшно, ты отходишь от…последних событий, потому держал себя в руках. Притащил раскладушку. А ты, значит, решила посмотреть, насколько нравишься мне?

Я оказываюсь прижатой к нему близко-близко, и это больше не целомудренное объятие, а очень интимное. Он будто отчитывает меня и смеется одновременно, но смех в его голосе меня не обижает, не отталкивает, наоборот, я неожиданно расслабляюсь и сама хмыкаю.

Ну да, в теории мне бы сейчас не думать о мужчинах вообще, отходить от череды вопиюще странных и неправильных событий моей жизни, от нападения, от бывшего мужа, от развода вообще, а Егор такой милый и внимательный, пытался дать мне на это время.

Поразительный мужчина. Потрясающий.

Но я не хочу больше ждать.

— Вроде того, — выдыхаю я ему в ключицу и выгибаю спину, прижимаясь еще ближе. О, да, я ему очень нравлюсь. Очень и очень.

— Я тебя люблю, Эмма, — говорит он тихо, но уверенно, и во мне всё завязывается в узел, чтобы потом взорваться фейерверком.

Я так ждала этого, я же догадывалась, и он говорил, что влюблен, но… Влюбленность и любовь — разные вещи, совсем разные. О боже, так вообще бывает? Так может быть?

Я не знаю, что сказать. Я больше не знаю слов, букв и даже звуков, они все потерялись и перестали существовать.

Но Егор не ждет моего ответа, он просто целует меня так, что я забываю, кто я, где и зачем. А потом показывает, как это, быть на самом деле любимой женщиной.

Опять и опять.

И опять.

Глава 21

Так вот какое оно, счастье. Я лежу в постели, дожидаясь утреннего кофе в постель. Чувствую его по запаху и не до конца верю, что вот сейчас мой железный дровосек принесет его прямо сюда. Полжизни убеждала себя, что это очень банально и так только в сериалах делают, но так хотелось. И вот, вероятно, моё желание исполнится.

Кажется, это лучшее утро в моей жизни. Ну, по крайней мере грозится таким стать.

Когда Егор заходит в комнату с чашкой, я улыбаюсь. Он в пижамных штанах, которые то и дело сползают, и вот они, кубики. Нет, всё-таки Кубики. Ох, что ж мне так повезло-то?

— Извини, тут нет подноса, так что вот тебе кофе и большая тарелка под него, — он выдает мне всё описанное и потом наклоняется, чтобы поцеловать. — Доброе утро, красавица.

И это еще один приятный сюрприз для меня. Растрепанная, только из постели, я кажусь ему красивой.

Я вижу, что он расслаблен, как никогда, и явно доволен. Это хорошо, моё настроение передается и ему, или его — мне. Мы валяемся и нежимся в постели еще какое-то время, отставив чашку на прикроватную тумбочку, я то и дело обнимаю его, а он тискает меня. Раньше я не позволяла себе такого времяпровождения. Вернее, мне его не позволяли, ведь это «напрасная трата времени». Что ж, Марк, выкуси. Это отличная, самая лучшая в мире трата времени.

Кажется, ничто не может омрачить это утро. Но, конечно, я ошибаюсь.

У Егора звонит телефон, и он спешит ответить на этот звонок, уходя на кухню. Я слышу только самое начало его разговора.

— Мир твоему дому, Нодар, — говорит Егор, и полностью скрывается на кухне.

Подслушивать не в моих правилах, так что я застилаю постель, переодеваюсь и даже успеваю выйти на балкон, вдохнуть теплый морской воздух.

— У меня есть один не очень приятный разговор, Эмма. Вообще не хочу об этом говорить, но и ждать нельзя, — Егор выглядит озадаченным, немного хмурым, но подумать, что я что-то сделала не так, я не успеваю, получая объятие и поцелуй в висок.

Я усаживаюсь на постели поудобнее, и всем своим видом показываю, что готова слушать.

— У меня есть один давний друг, которого я попросил узнать о твоём ресторане. И ситуация не очень хорошая.

— Ну, я знаю, что он на грани банкротства. Давид говорил, спасти еще можно, — отвечаю я, но Егор качает головой.

— Там замешана очень неприятная компания. Я бы сказал, банда. Их деньги Марк отмывал. По сути, он владеет рестораном только на бумажке.

Это немного выводит меня из равновесия. Выходит, все мои потуги забрать свою половину, были бесполезными с самого начала. Я получила бы половину, меня бы заставили ее отдать. И тут поразительная догадка буквально меня ослепляет.

— Егор, так это был их человек? Тот, что связал меня в гараже?

— Да. Это не Марк.

И мне вдруг становится легче. Всё же, я хоть капельку, но вернула себе веру в людей. Да, он мог в состоянии аффекта заталкивать меня в машину, но, возможно, у него не было совсем уж плохих намерений. Не он нанимал того страшного человека. Это очень хорошо.

С ними можно воевать, но это будет стоить дорого. И я не только деньги имею в виду, — продолжает Егор. — Ты должна это понимать, прежде чем принимать решение.

И прежде, чем я до конца осознаю, что он хочет этим сказать, Егор задает вопрос, от которого меня кровь стынет в жилах.

— Ты хочешь крови, Эмма?

Глава 22

Марк.

Вот же, какая меркантильная дрянь попалась мне в жены. Восемь лет, целых восемь летона скрывала свое настоящее лицо, и тут вдруг взбрыкнула.

Она еще приплатить мне должна, что женился и человека из нее сделать пытался. Рябая, лохматая, палка палкой, волосы еще эти! Я взрастил ее талант, ограждал от ненужных контактов.

Подняли бистро, потом ресторан, а ей детей всё подавай. Ну, какие нам дети? Терпеть не могу детей. Бесполезные крикуны и манипуляторы. А если они бы на нее были похожи?

Кстати, о детях.

— Марианна, ты где? Опаздываем. Сама хотела посмотреть на ресторан, — кричу в недра съемной квартиры.

Ну конечно, мою-то женушка отжала. Бывшая.

Нормальная двушка, ремонт мог бы быть и получше, но на это «получше» денег пока нет.

Кому скажи — не поверят, Марк Фридман, успешный предприниматель, и на мели. Да развод все соки выжал, а счета заморожены. Чертова уголовка за отмывание денег светит. Хорошо, что в последний момент эта курица решила отдать ресторан. И заявление забрала. Да что с нее взять, испугалась, наверное.

Ну, ничего, скоро всё наладится.

— Иду, милый!

Марианна не выходит из комнаты — вылетает, бесконечные ноги почти паркета не касаются. Вот это женщина! Блондинка, идеальная кожа, жопа как орех, сиськи — загляденье, и не постная физиономия, а улыбка! Вот это я понимаю. Ну а что денег каждый день просит, так на платье не жаль, мне же его потом снимать.

Спустя час по столичным пробкам, мы выходим у здания некогда известного ресторана. Моего детища. Сейчас он пуст, внутри пыльно и пахнет не очень. Наверное, это горы грязной посуды на кухне…

— Ой, а почему тут так воняет? — зажимает нос Марианна.

— Персонал бастовал, когда я перестал платить зарплату. Стащили остатки алкоголя, продукты и часть столовых приборов, сволочи, а посуду грязную оставили.

— А… почему ты не помоешь? — она смотрит на меня, подняв брови.

Это я должен посуду мыть? Директор? Вот же тупая баба.

— Сама мой, если что-то не устраивает, — бросаю я в ответ и иду осматривать масштабы бедствия.

Скрип открываемой двери меняет мои планы. В дверях показывается мой деловой партнер, и не один, а с компанией. Крупные парни в черном, часть — бритоголовые. Плохо дело.

— Рашид, ты что тут делаешь? — говорю сощурившись.

— Привет, Марк. Так ты приветствуешь друга? Не рад меня видеть, смотрю.

— Не ожидал, брат, — нервно сглатываю. — Осматриваю ресторан, удалось отжать у бывшей. Теперь он полностью мой.

Его следующая фраза заставляет меня облиться холодным потом.

— Нет, Марк, теперь он полностьюмой.

Качки, что стояли за его спиной, шустро оказываются возле меня, а двое подходят к Марианне. Рашид тоже идет ко мне, медленно и с улыбкой, протягивая какую-то бумагу.

— Подпиши, Марк. И разойдемся мирно.

Я вижу документ купли-продажи и ручку, но мешка денег что-то не вижу. Зато у одного из его дружков в руках бита. Подписываю, не читая. Торговаться мне не дадут.

— Женщину мою отпусти, — выдавливаю из себя, протягивая ему документ. Мне всё равно не поздоровится, а ее еще можно спасти.

— Твоюженщину? — улыбается Рашид. — Думаю, ты хотел сказатьмоюженщину. Одну из них. Иди сюда, цыпа.

Рашид только шевелит пальцем, а Марианна тут же послушно, с улыбкой идет к нему и становится рядом, получая шлепок по заднице.

Морщусь. Вот же дрянь. Что ж мне по жизни попадаются такие стервы?

— Она беременна от меня, идиот, — выплевываю я и тут же сгибаюсь от боли.

Удар под ребра, а потом еще один — явно плата за «идиота». Ну, сам дурак. Моя жизнь теперь ничего не стоит, ведь у меня больше ничего нет.

— Она не беременна, Марк. Не стоит так переживать. Иди домой.

Рашид кивает на дверь, и я выдыхаю с облегчением. Сдохну я, видимо, не сегодня.

— А ты, — он поворачивается к Марианне, — иди, отмывай посуду.

— Что? Но милый…

За тем, как отвисает ее челюсть, открывается и закрывается рот, даже немного приятно наблюдать. Смотрю на нее напоследок, прежде чем выйти из помещения.

— Хотела ресторан — иди, отрабатывай, цыпа, — последнее, что я слышу перед тем, как за мной закрывается дверь.

Так в один день я теряю всё.

Глава 23

Почти месяц назад я получила развод. Отдала ресторан и уже осознала, что он больше мне не принадлежит. Как, впрочем, и Марку.

Егор рассказывал, что его очень быстро отжали братки, что-то там восстановили, так что теперь он опять работает. С прежним названием, ужасной кухней и почти без посетителей, но, видимо, большего им не нужно.

Я получила обратно свою квартиру и пустила жить квартирантов, всё же деньги лишними не бывают, даже если твой парень — миллионер. И мне спокойнее — никто не вломится туда пожить без моего ведома. Да и квартира в столице — хороший актив, однажды туда может переехать Лизонька. Всё-таки хорошее образование в виде приличных университетов там прямо под боком.

Хотя, о чем тут думать, Егор всегда может решить проблему с жильем, он же у нас миллионер. Я теперь иногда подшучиваю над ним, называя Золотым Дровосеком, вместо железного, а потом хихикаю над тем, как он поскрипывает зубами.

Лето подходит к концу, скоро начнется лучшая часть года — бархатный сезон. Ремонт в кафе закончен, и я иду именно туда, работать. Только теперь моя работа — это что-то потрясающее. Полет фантазии, творчество и съедобные шедевры. Да, да, это даже не я говорю, и не Егор! Так говорят посетители.

— Здравствуй, Давид! Что нового?

И какая же радость, смотря на экран с глупым фото Давида (потому что должно быть в человеке хоть что-то нелепым, хоть фото на телефоне), не содрогаться заранее, ожидая плохих новостей по моему разводу. Развод окончен, финита ля комедия, Давид опять мой друг, а не адвокат.

— Ты, помнится мне, хотела крестной стать, — раздается его голос, даже без приветствия.

— Ну да, было дело, — растерянно начинаю я, но резко понимаю, о чем идет речь. — Стой! Ты хочешь сказать…

— Годы упорных трудов не прошли даром!

Он звучит счастливо и немного самодовольно, но я знаю, что за этим прячется. Давид и Мириам лет пять пытались завести детей. Обошли толпу репродуктологов, но итог был один.

Все врачи хором говорили, что у них всё хорошо, совместимо и нет никаких патологий. Ждите, и да воздастся, как говорится.

— Какой срок? Что врачи говорят?

— Восемь недель, пока всё в норме. Борюсь с желанием запереть Мариам в комнате оббитой подушками и привязать к кровати, — Давид нервно хихикает, а я вот смеюсь очень искренне.

— Папа-наседка, отпусти женщину. Беременным нужны умеренные физически нагрузки, свежий воздух и хорошие эмоции. И еще, наверное, жди ремонт через полгодика.

— Какой ремонт? — недоумевает Давид.

— Это называется «гнездование», погугли, — широко улыбаюсь я, и в голосе моём эта улыбка передает в сто крат. — Дорогой мой, я так за вас рада. Так долго вы ждали. Я уверена, что всё пройдет хорошо.

— Спасибо, Эмма, — и звучит он так искренне, так трогательно, что мне хочется заплакать. — Так что, будущая крестная обеспечит нас тортами на бэби-шауэр или как оно называется, день рождения и крестины?

— Пфф, спрашиваешь! На все праздники обеспечу, лет на десять вперед. Ты ж мне жизнь спас, радость моя!

Остаток дня я провожу в потрясающе хорошем настроении.

У меня своё кафе. Оно даже по бумажкам моё, Егор настоял. За окном море, я могу смотреть на него, пока мешу тесто или вывожу кремовые розы. Я скоро стану крестной. Мой любимый мужчина (и когда-нибудь я ему об этом скажу) только что зашел поздороваться. Соскучился, наверное, с самого утра меня не видел.

— Вот она, моя кондитерская фея. Я уж думал, твои зефиры поглотили тебя целиком, — Егор ухмыляется и протягивает ко мне руки, в которые я влетаю без раздумий. Самые лучшие руки в мире, без преувеличений.

— Соскучился? — улыбаюсь так широко, что скулы сводит. Подружки из моей прошлой жизни посоветовали бы съесть лимон.

— А как же. Пришел получить жаркие объятия и всё, что ты можешь мне предложить.

Егор смотрит на меня так, что я чувствую себя особенной. Каждый раз. И в такие моменты я сначала не верю своему счастью, потом пытаюсь себя ущипнуть, потому что больше похоже на сон вперемешку со сладкой такой мыльной оперой. Но, к моему счастью, не просыпаюсь, так что эта отвратительно сладкая мыльная опера — моя жизнь. Ха. Я ее заслужила, между прочим. Не хватает только финального штриха.

— Ну, тогда могу предложить смелое признание, — я немного розовею, немного смущаюсь и очень, очень боюсь, но сколько уже можно молчать об этом. — Я тебя люблю. Всё, я это сказала. Ты хорошо услышал? Не уверена, что смогу повторить это в следующие пару недель, потому что буду прятаться в панике и смущении где-нибудь в темном, незаметном углу.

Выдав эту тираду, я замираю, уткнувшись в широкую грудь моего дровосека, а потом всё же решаю посмотреть на него. А он безмятежно улыбается.

— А я-то всё думал, когда ты мне скажешь, — хихикает он. — Видел, как ты тренировалась перед зеркалом в ванной.

Я хмурюсь, но на самом деле не злюсь. Долго я собиралась с силами, это правда. Очень боялась по старой привычке.

— Ну, раз ты осмелела до такой степени, тогда есть шанс, что в обморок и теперь не упадешь.

И Егор отпускает меня, отходя на шаг назад, копается в карманах своих неизменных джинсов, а потом резво встает на одно колено.

Речь покидает меня, бесповоротно и окончательно, щеки краснеют, а по черепу одновременно начинают бить тысячи маленьких молоточков. Едрический корень, меня, кажется, замуж зовут. Опять.

— Эмма, выдыхай, — улыбается Егор, но я вижу, что он тоже смущен, что руки его даже немного трясутся от напряжения, от чего кольцо в небольшой коробочке ловит всё новые и новые лучики солнца и искрится так, что глаза болят.

У меня ступор, но совладать с лицом всё-таки удается, и губы мои всё же растягиваются в улыбке. Ну, это радостное событие, хоть и шокирующее.

— Я тебя люблю, ты знаешь. И если ты скажешь «да», я обещаю, ты никогда не пожалеешь об этом.

— Я и так знаю, что не пожалею, — отвечаю я тихо и киваю головой. — Конечно, Егор. Да.

Спустя секунду к нам выбежит Лиза, и Лидия Петровна, и медсестра Инночка, которая всё это снимала на телефон. И все будут улыбаться, громко нас поздравлять, обниматься.

Но это будет потом, а сейчас я смотрю на моего железного дровосека, моего хмурого спасителя, который сейчас совсем не хмурый и не железный. Я вижу, как он улыбается, как светятся его глаза, как он замирает на мгновение, задерживая дыхание. И это именно то, чего я ждала всю свою жизнь.

Да, я (абсолютно точно, честное слово) никогда об этом не пожалею.

.

Я все никак не могу поверить, что выхожу замуж. Ну, не сейчас, мы еще и дату не назначили, но это колечко на пальце — намерение, обещание и план на будущее.

Когда мы говорим об этом с Лизонькой, она не удивляется, но становится немного растерянной.

— Ты меня будешь любить, пап? — спрашивает она с очень серьезным видом.

— Конечно, детка. Это никогда не изменится, обещаю. Просто мы станем жить все вместе и, возможно, однажды у тебя появится братик или сестричка, как ты и хотела.

При мысли, что у нас могут появиться дети, у меня сжимается сердце. У меня как-то не было времени еще это обдумать, и вот сейчас мысли вдруг налетают со всех сторон. Такие радостные и счастливые мысли, что теряюсь.

Лиза рассматривает отца, потом меня, о чем-то раздумывает. А потом по-взрослому кивает.

— Тогда ладно, я вас прославляю.

Егор смеется, смотря на маленькую дочь, и я тоже не удерживаюсь от улыбки.

— Может быть, благословляешь, Лизонька? — уточняет Егор.

Она задумывается на секунду, а потом взмахивает рукой, мол, так и быть, приму вашу версию.

— Ну да, я так и сказала.

.

Когда я рассказываю о последних новостях Лидии Петровне, она не удивляется, только лицо ее приобретает выражение «ну, я же говорила».

— Я была почти уверена, что так оно и случится, Эммушка. Было у меня чувство, что вы друг другу подходите, — говорит он с улыбкой. — От судьбы не уйдешь, она тебя везде найдет.

На днях я случайно нашла за диваном потерянный фотоальбом, когда помогала делать генеральную уборку. Тот самый, что Лидия Петровна долгое время не могла найти. И вот сегодня дошли руки его полистать за чаем и кексами из моей кондитерской. Самыми вкусными в городе, между прочим.

— О, как я рада, что он нашелся! Это мой любимый альбом. Вот это моя лучшая подруга, смотри Эмма. Она на тебя чем-то похожа.

Я застываю над альбомом и даже перестаю дышать. Ну конечно, похожа, ведь на фото я вижу свою бабушку! Молодая и красивая, она сидит рядом с такой же молодой Лидией Петровной.

Она когда-то рассказывала мне, что жила в маленькой деревушке у моря. Говорила, как любила плавать, как бегала обрывать персики в большие казенные сады, как они с лучшей подругой лазили через забор и собирали самые вкусные в мире яблоки, что росли в местном колхозе. Они были огромные, белые и, если посмотреть на свет, можно было прямо косточки в них увидеть. Никогда больше она не ела таких вкусных яблок.

Годы были голодные, выживали, как умели, обе без родителей. Но, конечно, говорила мне каждый раз, что так делать нельзя, плохо это.

А подругу ее лучшую, подельницу и хулиганку, звали Лидкой, и была она рыжая, как и сама бабушка.

В эту секунду я поражаюсь — куда иногда людей может завести судьба, и как она может быть изобретательна!

— Лидия Петровна, вы только не волнуйтесь. Но это бабушка моя.

Старушка замирает на минуту, будто прошлое пролетает у нее перед глазами, а потом удивленно смотрит на меня.

— Марина Горьева? Твоя бабушка?

И столько надежды я вижу, что могу только улыбнуться.

— Она самая. Увы, её давно уже с нами нет, но она о вас рассказывала… — тут я опускаю глаза и немного хмурюсь, ведь эта тема всегда была для меня болезненной. — Я только и подумать не могла, что её лучшая подружка, рыжая Лидка — это вы.

На глаза Лидии Петровны наворачиваются слёзы.

— Ты не зря на нее так похожа… Но я и подумать не могла… Да, все рыжие и кудрявые чем-то похожи, но чтобы такое совпадение! Судьба, Эммушка, ну точно ведь!

Мы еще очень долго разговариваем, выясняли детали и подробности, Лидия Петровна плачет, смеется, а я думаю, ну как так может быть?

Как может бабуля из булочной, в которую меня случайно завез таксист, оказаться лучшей подругой мой родной бабушки? Спустя столько лет, спустя столько километров… Как после этого не верить в судьбу?

И сейчас я очень в нее верю, ведь задержись я тогда на работе — и коротала бы свой век с Марком.

Не попала бы в ту булочную, не влюбилась бы в море, не поселилась бы в нашем доме, не встретила бы Егора. И в него бы тоже не влюбилась. У меня не появилась бы чудесная дочь, Лизонька. И сейчас я не пыталась бы примириться с мыслью, что скоро выйду замуж.

Подумать страшно.

.

Я подумала немного и решила, что нам нужна нормальная свадьба. Пусть порадуется Лизонька, ей наверняка захочется поучаствовать в выборе платья для меня и для себя. Ну и своего внутреннего ребенка мне стоит порадовать.

И потом, я очень хочу идти к алтарю в красивом белом платье и видеть при этом лицо Егора. Мой железный дровосек уже не раз доказывал, что любит меня, но я очень хочу увидеть это еще раз, когда буду выглядеть принцессой, прямо перед тем, как он наденет мне на палец кольцо.

Лиза, как я и думала, воспринимает идею с восторгом, так что спустя пару недель мы с ней идем в большой салон свадебных платьев. Всё сияет и блестит, обстановка какая-то сказочная и торжественная, а знание, что на платье у меня — любая, даже самая невероятная сумма, греет изнутри и придает уверенности.

Мы пересматриваем множество платьев, Лиза предлагает несколько тех, что понравились ей, я беру еще несколько своих фаворитов. И все они совершенно разные, и все их мне нужно примерить.

Когда я выхожу в самом первом платье, большом и пышном, с кружевом и длинным шлейфом, малышка просто открывает рот, не в силах сказать ни слова.

— Ты даже не фея, ты похожа на ангела… — шепчет она.

Я поворачиваюсь к зеркалу и улыбаюсь. Мне нравится то, что я вижу в зеркале, как иначе. Оказывается, я очень хотела настоящее свадебное платье.

— Вам очень идет это платье. По-моему ваша славная доченька тоже так думает! — говорит консультант, и мы с Лизой вдруг смотрим друг на друга, немного напряженно, что-то про себя прикидывая. Я не планировала заменять её маму, всё-таки мама у неё только одна и мы, конечно, всегда будем о ней помнить.

— Да, мама в нем похожа на ангела, — говорит Лиза тихо, смотря мне в глаза, будто пробуя это слово на вкус.

И мне становится так тепло на душе, так это трогательно, так неожиданно, что сл1зы на глаза наворачиваются. Я не думала, что это случится так быстро.

— Спасибо, детка, — говорю я Лизе и обращаюсь к улыбчивой девушке-консультанту. — Вы не могли бы принести нам с дочерью воды, что-то в горле от волнения пересохло.

Лиза, которая напряженно на меня смотрела эти несколько секунд, выдыхает. И делает вид, что так всегда и было. Мы покупаем то самое первое платье, потому что оно потрясающее, а еще потому, что у нас обеих появилась приятная история, связанная с ним.

К разговору о маме мы возвращаемся вечером, когда я укладываю малышку спать. Егор уходит греть ей молоко, потому что без него уснуть не получается, а я остаюсь читать сказку про Храброго Бобра.

— Эмма, ты не против, что я назвала тебя мамой? — вдруг спрашивает она.

— Конечно, нет, детка. Мне это очень приятно, — улыбаюсь я.

Я решаю, что не буду спрашивать её не о чем, захочет — сама скажет. И она тут же говорит.

— Я знаю, что у меня есть мама. Но она ушла, когда я была маленькой. Я её не помню совсем. Но у всех есть мамы, это не честно, что у меня её нет. А ты выходишь замуж за папу и… Я подумала, что здорово было бы иметь такую маму, как ты.

Лиза говорит отрывчато, её щёки пылают, она очень нервничает. В этот момент в комнату входит Егор с кружкой молока, и я понимаю, что он всё слышал. Он садится на корточки у кровати дочери и гладит её по голове.

— Детка, твоя мама была бы рада, что тебе очень нравится Эмма. И это нормально, если ты будешь называть её мамой. Не надо печалиться, у всех деток одна мама, а у тебя теперь целых две.

Лиза молча кивает и берет из его рук молоко. Хорошая привычка, на самом деле, только придется вытаскивать её и теплой постели и загонять в ванную, зубы чистить. Да, я такая зануда.

— А можно мы теперь будем ходить на наше место втроем? — вдруг спрашивает малышка

Наверное, это то самое место на пляже, куда они довольно часто ходят. То самое, где я наблюдала за ними с самого начала. А нормально ли это?

— Я думаю, твоя мама не была бы против. Эмма уже часть нашей семьи, а сколько будет гордо называться твоей мачехой, — улыбается Егор, но Лиза хмурится.

— Нет, мачехи злые и нехорошие. Я буду называть Эмму мамой. Да, Эмма?

Лиза смотрит на меня своими невозможными глазищами, как будто просит подтвердить все еще раз. Ну, на всякий случай. Но реакция Егора мне нравится еще больше.

Он смотрит на нас обеих и не может найти слов. Переводит взгляд с одной на другую, с дочери на невесту и, видимо, до него только сейчас доходит, что мы, в самом деле, поладили. Возможно, вспоминает Василису или то, как рассказывал мне у лифта, что ему не нравятся женщины. О, эту историю я буду рассказывать нашим детям, в особенности Лизе, когда она немного подрастет.

— Я вас так люблю, девочки, — вдруг говорит он шепотом.

А мы знаем. Я знаю. Потому что тоже их люблю.

Эпилог 1

Полгода спустя.

За последний год я столько раз говорила «это лучший день моей жизни», что даже страшно.

Сегодня очередной такой день, потому что это моя свадьба. Сама себе не верю.

Год назад я подавала на развод, уезжала к морю и пыталась начать с чистого листа, и вот я опять выхожу замуж.

Первая моя свадьба была росписью в местном ЗАГСе в милом белом сарафане, потому что не было денег, времени, а у бывшего мужа — и желания.

И, казалось бы, в этом тоже могла бы быть романтика. Добавить букет полевых цветов, венок, взять билеты на электричку, палатку и лучших друзей — и обычный день превратился бы в сказку. Но ничего этого не было. Мы расписались и уехали работать. Даже вечером просто легли спать, как обычно. Ну, подумаешь, штамп. Ничего особенного.

Теперь я стою в своем кафе, украшенном живыми цветами от пола и до самого потолка. На мне потрясающее белое платье из тюля, с ручной вышивкой и длинным шлейфом, а на ногах скромные кружевные балетки, потому что идти к алтарю мне предстоит по гальке, которая на самом деле больше напоминает огромные булыжники.

Арка с цветами, где меня ждет жених, находится прямо на пляже. Сейчас весна, уже тепло и не дождливо, но сезон не начался, так что вокруг только наши гости, а набралось их аж тридцать человек.

Я иду навстречу своей судьбе, дороги как таковой нет, но зато мой путь проходит мимо стоящих по обе стороны, дорогих моему сердце людей.

Впереди идет Лизонька в пышном розовом платье, она рассыпает лепестки роз, потому что увидела такое в кино и очень, очень хотела. Как можно отказать ребенку? Тем более, ангелочек с лепестками роз — слишком уж милое зрелище, чтобы от него отказываться.

Вот прижимает платочек к глазам кругленькая и милая Мириам. Она на восьмом месяце и каждый день (а тут она гостит уже полтора месяца) получает личное, особенное пирожное. Я сразу сказала — какое хочешь, хоть со скусок селедки со сливками. Но пока её вкусы не столько скандальны. Вчера пирожное было с беконом и карамелью, а позавчера с голубикой и копченым сыром. Дамы в положении, они такие, жаждут любви и странной еды.

Вот счастливый Давид обнимает ее, успокаивая. Бедняга смог расслабиться только тут, потому что жена хотела «торт, Эмму и море» и получив всё это, успокоилась.

Вот Инночка, медсестра из больницы, и Галина Ивановна, мой врач и давняя подруга Лидии Петровны. Мы часто встречаемся за чашкой кофе в моей кондитерской и слушаем разные смешные истории из больницы. Моя любимая о том, как главврач прятался от нее под кроватью пациента и опрокинул на себя утку.

А еще тут много друзей Егора. Вот его бывшие одноклассники, Алиса и Дима, которые недавно сошлись и тут же поженились. История у них покруче нашей, меня-то в машину Марк запихивал, но не запихнул, а вот Алису перед свадьбой, в самом деле, украли… Бррр, мурашки по коже. Но сейчас они такие счастливые, улыбаются мне, пока я иду… почти к алтарю.

Лидия Петровна выглядит самой довольной из всех, но это и понятно, она всё время за нас болела, еще когда я считала Егора хамом, а он меня — охотницей за его богатством.

Я смотрю на Егора и отмечаю, что сам он тоже нервничает и не знает, куда деть руки. Мой смешной железный дровосек переживает даже больше, чем я.

Я иду к нему неуверенно, на трясущихся ногах. Ну, не каждый день замуж выходишь! И когда через пару минут нас спрашивают о желании вступить в брак, я чуть не шучу, что хорошее дело так не назовут. Да уж, посмотреть бы на лица наших гостей, ляпни я такое на собственной свадьбе.

Останавливаю себя, только хмыкаю неловко. Смотрю на наших друзей, на Лизоньку и ее бабушку, на Егора, который статуей застыл в ожидании моего ответа, и радуюсь. Ну, какой же я все-таки счастливый человек! Сама судьба меня сюда привела и в ручки дровосека аккуратно положила, мол, вот тебе, Егорушка, подарочек, не урони.

Кстати, о женихе. Егорушка, ясный сокол, как мне его представила Лидия Петровна в нашу первую встречу, очень взволнован молчанием невесты.

Смешной какой, будто я его теперь куда-то отпущу. Ха, не дождетесь.

И я отвечаю «да».

Эпилог 2

Еще год спустя.

Как можно так близко ставить машины? Я стою и задумчиво смотрю на щель сантиметров в пятьдесят. Ну, может быть, не совсем щель, но маловато, чтобы спокойно пройти. Как они двери-то открывают, чтобы выйти? Парковщики от бога, блин.

Сто метров до моей цели, классного лофта, где мы отмечаем одно приятное событие, а как настоящая полоса препятствий. То светофор, то пешеходный переход, теперь вот машины эти. А еще надо пережить лифт, чтобы благополучно добежать до туалета.

Ну, нет, я точно тут просто так не пройду, вообще никаким образом. Так, хорошо, может тогда бочком, бочком…

Поворачиваюсь боком и понимаю, что в профиль я еще объемнее, чем анфас. Ну да, вообще-то я на седьмом месяце и больше всего сейчас напоминаю дирижабль. Или планету. Или воздушный шар. Только всё время об этом забываю.

Ох, хорошо, что торт сегодня пекла не я, и несу тоже не я. Такой неповоротливой дамы свет еще не видывал…

Ладно, какой смысл стоять, придется обходить. Спина ноет, ноги тоже устали, но нельзя же всё время сидеть и лежать. Еще пару недель назад я бегала, как заведенная, а теперь живот вдруг увеличился и потяжелел.

Елена Владимировна, мой врач, говорит, что это нормально, просто пришло время, да оно и понятно, мой любимый муж ростом под два метра, а у меня не просто крупный ребенок, а целых два крупных ребенка в животе.

Видимо, судьба решила, раз беременность случилась только в мои двадцать девять, то надо выдать мне сразу несколько маленьких счастий. Не то, чтобы я жаловалась, на самом деле это и правда огромное счастье и возможность сходить на роды один раз, а детей оттуда принести двоих. Очень удобно! Но это не отменяет того, что двигаться мне откровенно тяжело, да и гормоны играют. Всё время хочется арбуз, селедку, желательно попеременно, и грызть мел.

А вчера я проснулась ночью и перекопала весь холодильник. Мне нужно было срочно и обязательно съесть лимон, почистив его как мандаринку. Егор, собственно, за этим занятием меня и застал в темноте на кухне. Даже удивился, что на этот раз такая банальная хотелка, обычно я выдумываю что похлеще.

Вообще на его долю в последнее время выпадает много испытаний, которые он героически переживает и преодолевает. Не могу назвать себя капризной женой, но, по-моему, я транслирую желания близнецов, а не свои.

Селедка, арбуз, мел, «хочу понюхать ежа», пойдем гулять к морю в три часа ночи, в дождь. Хочу съесть кусочек нашей зимней резины, потому что она вкусно пахнет, и рыдаю, потому что ее есть нельзя.

Это не так уж часто случается, самые странные причуды — примерно раз в две недели, но от них у Егора начинает дёргаться глаз. Хотя, он вида не подает и стоически терпит.

Когда Лиза узнала о том, что в моем животе «завелись» дети, и даже сразу целых двое, она подняла настоящий шум, всё скакала по дому от счастья, ведь давно просила сначала купить ей сестричку, а потом родить ей сестричку. Причем, в конце это походило на самый настоящий шантаж.

— Вы женаты, мы живем все вместе, в чем проблема родить мне сестру? Это не логично, что я совсем одна. Я не хочу учиться, мне не для кого это делать. А вот будь у меня сестра, я бы училась, что бы потом ей помогать, — говорила подросшая Лиза.

В какой-то момент она резко превратилась из принцессы в диктатора и маленького манипулятора. Но любовь у нас с ней взаимная, с самого начала. Случайно выпечкой подкупила, с тех пор дружим.

Сегодня мы как раз и узнаем пол ее будущих родственников, все вместе, этому и посвящен праздник.

Егор, конечно, мечтает о сыне, в лучше двух, а в идеале — о целой футбольной команде, потому что дочь у него вроде как уже есть. А вот Лиза, узнав, что сиблингов будет двое, хочет сразу двух сестренок.

— Две сестренки — это четыре косички, которые я в перспективе буду заплетать, — ответила на мой вопрос она. У них с Лидией Петровной новая мода, учить сложные фразы и использовать их в разговоре. Так её речь приобрела особый шарм, а «в перспективе», «априори» и «феерично» стали её обязательными атрибутами.

И вот, все затаили дыхание, пока Егор пытается разрезать торт. Он потрясающе красивый, весь в кремовых кружевах, с фигурками младенцев и аистов. Было где развернуться, ведь торт трёхъярусный, потому что я не смогла выбрать начинку и хотела их все. Теперь у нас три разных торта в одном, и это отлично.

Нож входит в сливочный крем легко и быстро, но руки моего железного дровосека подрагивают.

Голубой или розовый? Мальчик или девочка?

— У меня сестра!!! — внезапно громко кричит Лиза, подпрыгивая, когда торт являет цвет середины.

— У меня сын!! — одновременно с ней басит Егор в порыве эмоций.

Ну а я что? Я совершенно спокойна, потому что Инночка заранее мне всё сказала, опасаясь рыданий на празднике. Гормоны дело такое, непредсказуемое.

У меня будет и сын, и дочь. Через два месяца у меня появятся два очаровательных малыша, еще и разного пола. Ровно так, как я и мечтала.

Девять лет назад, когда я выходила замуж в первый раз, я не могла себе представить того счастья, которое свалилось на меня сейчас.

Я — мама чудесной маленькой девочки, а скоро еще и мамой близнецов стану. Я крестная мама Давида младшего, на крещение которого я испекла такой торт, какого еще свет не видывал.

У меня чудесный муж, который даже сейчас носит меня на руках, ничуть не напрягаясь. Железный дровосек, что с него взять.

У меня работа мечты и никакой больше необходимости думать о том, где взять деньги и что будет завтра. Моя кондитерская стала самым популярным местом нашего курортного городка, и теперь я часто вижу тут гостей из столицы.

Недавно даже наших постоянных столичных клиентов тут встретила. Вот уж они удивились. Рассказали, что ресторан со скандалом закрылся полгода назад, в лучших традициях криминальных комедий: с полицией, стрельбой и полным грехопадением.

Ну… туда ему и дорога.

У Марка тоже всё не очень радужно. Давид рассказывал, что по уголовному делу он в итоге значился свидетелем, смог договориться со следствием и сдал всех братков. Но они смогли откупиться, так что теперь он страдает от паранойи.

Мой бывший муж теперь живет в крохотной съёмной комнате в коммуналке. Он отделался двумя годами обязательных исправительных работ, так что теперь метет дворы и помогает чистить канализации. Нормальная работа ему если и светит, то с очень небольшой вероятностью и только через год, когда наказание закончится. А вот вечером он из дома не выходит, боится мести. И, мне кажется, не зря, ведь прецеденты уже были. Переехать в другой город он не может из-за общественных работ, так что пока ходит по краю.

А надолго ли хватит его удачи — большой вопрос.

Матрешка работала посудомойкой в ресторане, пока он не закрылся. Братки, видимо, решили, что это весело, если она будет и хозяйкой ресторана, и посудомойкой одновременно. Ну, я не могу их в этом винить.

О ее судьбе после закрытия мне ничего не известно. Да и какая разница.

— Ты не устала, любовь моя? — слышится голос Егора у меня за спиной, и я поворачиваюсь к нему всем телом.

— Устала, мой хороший. И хоть там только один мальчик, но в футбол любят играть оба ребенка, — я кладу его ладонь на свой большой круглый живот, и он тут же вздрагивает, потому что чувствует довольно ощутимый удар.

— Ого, да это даже не футбол. Это какие-то бои без правил! — удивляется Егор. — Как ты это выдерживаешь?

Ну, как-как, молча и с улыбкой. Пинки, ежеминутная изжога, которая делает меня огнедышащим драконом, перепады настроение и очень прерывистый сон по ночам. Ежечасные побеги до туалета и обратно, странные желания, возможность заплакать за три секунды, без особой причины. Но это же такая мизерная плата за счастье стать, наконец, матерью.

— Я всю жизнь мечтала о детях, — улыбаюсь я. — Если для этого мне надо быть тренером и учебным пособием пары боксеров, так тому и быть.

Я все больше расплываюсь в улыбке, когда думаю о будущем. Пинки скоро закончатся, а вспоминать о них я буду всю жизнь и только в хорошем ключе. Когда еще у меня будет такое единение с моими детьми?

Только вот очень хочется домой. Мы переехали из квартиры в дом, куда Егор позвал меня на первое свидание, полгода назад. Там потрясающий вид на море, надежный забор и будет достаточно места для нас пятерых. А еще там мебель, которую я выбирала сама, и кухня моей мечты.

— Поехали домой, моя храбрая девочка, — обнимает меня муж, поглаживая по пояснице. — Я купил тебе арбуз.

— И селедку? — с надеждой смотрю я на него.

— И селедку, — кивает он.

Лучший мужчина на свете. Сама себе завидую.

Бонус 1.

— Орлова, вы тут живая? Будете детей на сон отдавать? — деловым тоном уточняет медсестра, заходя в послеродовую палату.

Я окидываю взглядом детей, которые пока не особо-то и плачут, просто лежат, немного скривившись, в больничных колыбельках. Ну конечно, не скривишься тут, забрали из уютного и теплого места и выпихнули в большой, незнакомый и яркий мир.

У них крохотные пальчики, рыжие волосы и браслетики на ручках и ножках. У Евы — розовые, у Никиты — голубые. Пока их имена еще не вписаны в свидетельство о рождении, да и надевают их сразу после рождения, так что там красуется моё имя. Эмма Орлова.

В этот раз я решилась взять фамилию мужа. Орлова — хорошо звучит, мне нравится, да и Эмма Макушева была другим человеком. А Эмма Орлова — крутая мать, счастливая жена и талантливый кондитер.

— Я живее всех живых, — улыбаюсь я. Ну, на самом деле, ужасно измучена сутками родов, но жива — это точно, ведь отоспаться в реанимации двенадцать часов — это просто бесценно.

— А на сон не нужно забирать, я так не хочу с ними расставаться, — провожу пальцем по розовой пяточке дочери и улыбаюсь. Нет, пусть будут рядом, мои сладкие малыши. Я пока немного побаиваюсь брать их на руки, такие они хрупкие. Но это всё дело опыта и практики.

— Долго не получалось? — неожиданно мягко улыбается медсестра, прислоняясь к дверному косяку.

Ну, если по делу — очень долго. Бывший муж-тиран, не желающий детей, бистро, ресторан, выматывающий развод и постоянно «не время». Но, как только мы с Егором поженились, время настало, не смотря ни на что.

— Я их девять лет ждала.

Ласково окидываю взглядом две прозрачные высокие кроватки. Очень странный дизайн, космический какой-то, но зато детей в них очень хороши видно.

— Они тут у вас единственные такие, с прическами. Да рыжие какие! Прямо два солнышка. Очень на вас похожи.

Улыбаюсь. Это еще вопрос, на кого похожи будут, такие крепыши. Как я их на свет произвела, такая тощая и невысокая — просто загадка.

— У нас и папа рыжий. Как-то так получилось.

— Это правильно, рыжим надо держаться вместе, — улыбается медсестра, и я вижу, как из-под ее косынки выпадает рыжий локон.

У нас теперь целая рыжая семья. И блондинка-Лизок, но должно же быть исключение из правил. Хотя, её волосы отливают золотом и на коже появляются первые веснушки, так что как знать.

А мы, рыжие или нет, уж точно будем держаться вместе.

Мы ведь самая счастливая в мире семья.

Бонус 2.

— Ань, у меня уже несколько лет не болит голова, — рассказываю я своей подруге, когда мы, наконец, встречаемся.

Я приехала в столицу проверить дела с квартирой, заодно и давних друзей навестить решила. Одна ночевка в одиночестве — огромное для меня событие, потому что детьми я еще ни разу не расставалась. Так что Егор каждые полчаса присылает фото-доказательство, что с ними всё в порядке. Ну и много сообщений, как ему без меня тоскливо, на которые я отвечаю сердечками.

Аня работала у нас в ресторане в те времена, когда я еще была шеф-поваром. Она была и посудомойкой, и помощницей на кухне, и на ресепшене потом работала. Такой себе мультифункциональный специалист. Мы успели хорошо сдружиться, прежде чем она уволилась и переехала, так что контакты я не потеряла.

— Ну, это же отлично, Эмма. Я помню, какие у тебя были мигрени. Думаешь, это связано с климатом?

А мигрени-то правда были знатные. Я помню, как лежала под одеялом, укрывшись с головой, и вздрагивала от каждого звука, даже самого тихого. Казалось, даже стук собственного сердца отдается болью. Но, стоило мне уехать от Марка, как головные боли прекратились. Волшебство!

— Думаю, это связано с неудачным браком, — хихикаю я. — Зато с Егором у меня голова никогда не болит, и в прямом, и в переносном смысле.

— Ну, видишь, первый блин комом, а второй — хоть на выставку. А у меня вот сразу идеальный брак, — говорит Аня хитро. — Я своего мужа никогда не видела.

У Ани фееричная история фиктивного брака, но я её и так знаю, чтобы опять пересказывать.

Мы обе хохочем, пьем кофе и рассматриваем фото моих рыжих разбойников. Они сейчас разносят дом под присмотром Егора и Лидии Петровны, а проснутся утром — мама уже рядом. Отличный вечер, но еще лучше будет возвращение домой. Как я соскучилась!

Предвкушаю, как я обниму близнецов, Лизоньку, и как Егор всех нас возьмет в охапку и будет тискать. Ах, вот оно, счастье.

.

Люблю ранние рейсы, так что в шесть утра я уже жду такси у подъезда. Ночевать в гостинице всё еще не люблю, но Алиса с Димой, школьные друзья Егора, с удовольствием меня приютили.

Ощутимо холодает, так что я укутываюсь в широкий палантин и рассматриваю всё вокруг. Высокие дома, небольшие дороги, детские площадки и парковки. Всё это кажется таким знакомым, но таким далёким. Столица больше не ощущается домом…

Боковым взглядом я вижу, как дворник вытаскивает мусорный бак из маленькой двери слева от подъезда и тащит его куда-то по дорожке вдоль дома.

К своему ужасу, в этом угрюмом мужчине в грязной спецовке я узнаю Марка.

О боже. Марк Фридман подметает дворы и выносит мусор. Знать, что это происходит — одно, но видеть воочию… К этому меня жизнь не готовила.

Я быстро опускаю глаза и укутываюсь в палантин по самые глаза, от греха подальше. Но он даже не смотрит по сторонам, просто идет, смотрит себе под ноги и выглядит смирившимся. И смиренным.

Тут, к счастью, подъезжает такси, куда я быстро загружаюсь и прошу трогать поскорее.

Я хочу уехать подальше отсюда, потому что вся эта сцена, вся обстановка вдруг становится невыносимо давящей.

Я в последний раз смотрю в окно такси, прощаясь с человеком из прошлого, и мы поворачиваем на шумное шоссе. А Марк просто тащит свою ношу, контейнер с одним сломанным колёсиком, дальше и дальше, не поднимая головы, пока не скрывается из виду.

На столицу опускается туман.

Content

Лера Лето
Измена. Я требую развод

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог 1

Эпилог 2

Бонус 1.

Бонус 2.