Стасс Бабицкий

Волошский укроп

I

— Мы завьем венки

Да на все святки.

На все святки,

На все празднички.

Песенка ворвалась с улицы через приоткрытое окно и, конечно же, разбудила девочку. Пробуждение не было резким, какое возникает обычно от петушиного крика или ушата холодной воды. Не тянулось оно мучительно и муторно, как если бы старший брат настойчиво встряхивал за плечо, либо же младший канючил в самое ухо: «Ну вставай уже, встава-а-ай!» От всех подобных случаев просыпаются со стоном, с недовольной гримасой на лице. А в этот раз Анастасия почувствовала, что незамысловатый мотив поднимает ее и ласково подталкивает в спину, словно волны крымского моря.

— На все празднички,

На Духовные.

Она открыла глаза, вспорхнула с кровати и белым облачком полетела к свету. Такую легкость испытывала, что ноги будто не касались пола. Выглянула в окно, но певуньи уже скрылись за большим домом на углу Столешникова переулка. Таяла вдали мелодия:

— На Духовные

Да на венковые.

Анастасия присела на подоконник, жмурясь от ощущения неземного счастья. Вчера она впервые была на исповеди, а сегодня, совсем скоро, примет первое взрослое причастие. Да, да, она больше не станет подбегать к священнику в стайке малышей, пыхтящих и толкающихся локтями, переполненных неуемной энергией, которую не смиряют ни строгие шиканья прихожанок, ни даже суровые взгляды с образов. Нет, нет, теперь ей нужно подходить тихо, опустив плечи и склонив голову, в свою очередь после немощной старухи или дородной купчихи. Ведь теперь она не младенец какой-нибудь, а барышня, ей неделю назад исполнилось целых семь лет.

— Проснулась? Превосходно. Собирайся скорее, не то опоздаем.

В комнату заглянул отец, Николай Устинович Арапов. Гладко выбритый, в парадном, — по случаю праздника, — мундире, застегнутом на все пуговицы. Посторонился в дверях, пропуская старую няньку, та несла отутюженное платье нежно-голубого цвета и в другой руке…

— Ой, нянюшка, веночек! Да какой же чудесный, — позабыв свои рассуждения, она по-детски спрыгнула с подоконника, бросилась к зеркалу, восхищенно приговаривая, — Васильки! Колокольчики! Где же ты их достала?

— Нешто ж я для моей красавишны не расстараюсь?! — улыбнулась старушка и тут же погрозила узловатым пальцем. — Ты прежде оденься да волос расчеши, егоза…

Анастасия нырнула в платье, слегка запуталась в вороте, но не стала капризничать, как обычно, напротив — засмеялась. В такое утро можно ли быть хмурой? Троицын день! Зеленые святки. Сегодня она будет носить венок, не снимая, а ввечеру бросит в Яузу. Поплывет — счастье ждет, а утонет… Нет, не стоит заранее думать о грустном? Голубой веночек непременно поплывет. Даже жалко этакую красоту — и в реку, но все взрослые барышни гадают, значит и ей надобно. Только сперва придется причесаться, чтобы никто не ворчал.

Старуха цепко ухватила гребешок с узорчатой резьбой и несколько раз с силой провела по золотистым локонам — Анастасия пискнула от боли, слезы брызнули из глаз. А нянька уже тащила ее к умывальнику, поливала, терла, чистила и, наконец, вытирала насухо.

Отец сразу ретировался, якобы проверить заложил ли кучер экипаж. На самом деле он, хотя был генералом, служил обер-полицмейстером всея Москвы и наводил страх на разбойный люд, совершенно робел в присутствии этой пожилой женщины. Возможно потому, что она чрезвычайно похожа на кормилицу, которая воспитывала юного Николеньку в Тульской губернии. Причем настолько сурово, что впоследствии и Пажеский Его императорского величества корпус показался курортом, несмотря на строгую военную дисциплину. Даже и сейчас, приближаясь к полувековому юбилею, г-н Арапов все еще с содроганием вспоминал моменты своего детства.

Некая робость могла объясняться еще и тем, что глава полиции не умел общаться с дочерью. Сторонился, откровенно говоря. Когда она, запрыгнув к нему на колени, ластилась, словно котенок, все, на что он мог отважиться — погладить девочку по волосам и сказать: «Полно, полно, беги к маме!» Нежным именем Настенька удосужил лишь однажды, пару лет назад, и то потому, что болела серьезно, а доктор давал безрадостные прогнозы. Любил ли г-н Арапов дочь? Безусловно. Просто весь ее мир был так же далек от него, как, ну положим, Бразилия, и настолько же труден для понимания.

Вот с мальчишками не в пример легче находить общие темы. Племянники обер-полицмейстера сидели на крыльце и развлекались, швыряя камешки на соседский балкон с колоннами, однако завидев дядю, моментально вытянулись, как на плацу. Тот одобрительно улыбнулся. Потрепал младшего, Павлушу, за непокорные вихры и стремительно поцеловал в макушку — со стороны выглядело, будто большая раззолоченная птица зернышко клюнула. Ребенок захохотал от восторга, много ли надо карапузу в четыре года. У старшего, Георгия, вспыхнули уши, заранее сконфузился на случай, если дядюшка захочет повторить и с ним тот же маневр. Г-н Арапов проявил понимание и такт, хоть и нагнулся к мальчику, но ограничился тем, что поправил съехавшую на затылок фуражку — как-никак гимназист десяти лет должен выглядеть солидно и безупречно.

— Здесь всего-то пять минут, по Дмитровке… Может, все же отправимся в карете?

Вопрос этот генерал задал без малейшего проблеска надежды на понимание и согласие — так военачальник почти разбитой армии призывает соперника кончить дело миром. Но дети были непреклонны.

— Конка! Конка! — закричали они и запрыгали вокруг дяди. — Ко-о-онка-а-а!!!

К звонким мальчишеским голосам, которых и без того уже было довольно, чтобы разбудить всех соседей, добавился визг Анастасии. Она выпорхнула на крыльцо и генерал поднял белый флаг.

— Жди теперь, Федор Кузьмич…

Старый кучер, приставленный по службе к казенному экипажу полицейского ведомства, понимающе усмехнулся в бороду. Все повторяется. На Пасху-то ровно эту же сцену разыграли, правда, погода позябче была. Оно и понятно, детворе пряника не надо, лишь бы прокатиться в англицком вагоне.

Г-н Арапов поглядел с тоской на ретивых коней, всхрапывающих и бьющих искры из камней мостовой. Может до Неглинной прокатиться? Нет, пустое. Там не развернуться, афишная тумба помешает. Только время на объезд терять, пешком быстрее. Обер-полицмейстер крякнул и поспешил, нагоняя детей, с гоготом устремившихся вниз по переулку.

Обычно конка на Неглинной улице не останавливалась, имея на то строжайший запрет. Но когда сияющий на солнце вагон появился из-за поворота, Николай Устинович просто поднял руку и лошади вмиг встали пред ним, как сказочная Сивка-Бурка. Их и вправду звали именно так — Сивка и Бурка, хотя сей малозначительный факт к нашей истории отношения не имеет. Пусть бы их звали хоть Гог и Магог, на дальнейшие события это ровным счетом никакого влияния не оказало бы. Лошади встали, кучер и кондуктор вышли, чтобы поклониться большому чину. Г-н Арапов, сделав вид, что не заметил такого почтения, обратился к детям:

— Ну, так я встречу вас у церкви…

Потом, вновь уподобившись раззолоченной птице, коротко клюнул Павлушу и Анастасию. Развернулся на каблуках, пошел быстрым шагом обратно к карете, размышляя на ходу на сколько обгонит конку. Пожалуй, что минут на двадцать. Как раз будет время с супругой перемолвиться. Вера Александровна, вместе с сестрой обер-полицмейстера, еще накануне отправились в храм, на всенощное бдение. Ему же поручили вовремя доставить детей. Вот и прикидывал теперь: успеют ли к причастию. Это объясняло некую озабоченность, с которой он усаживался в карету, да и сон вспомнился не к месту, с четверга на пятницу виденный. Будто бы стоит на холме зеленом, перед обрывом и пытается удержать дочку в вытянутой руке, но силы покидают его, Анастасия падает вниз, оставляя в кулаке только ленточку… Впрочем, глупости. Пусть старые няньки во сны веруют. А ему, человеку просвещенному, не должно на такую ерунду внимание обращать.

Г-н Арапов откинулся на мягкую спинку, вытянул свои нескладно-длинные ноги и скомандовал:

— Трогай, Федор Кузьмич!

II

Мальчишки с азартом рванули к лестнице во второй этаж вагона, который носил гордое название империал. На самом деле гордиться там было особо нечем — две деревянные лавки, сбитые спинками и хлипкие ограждения из железных прутьев. В дождливые или ветреные дни поездка наверху становилась жестоким испытанием, при полном отсутствии крыши и стен пассажиры чувствовали себя неуютно. Но в такое приятное утро, когда вокруг разлиты солнце, небо и благодать, просто не терпелось в них окунуться.

— За билет в империале извольте три копейки, за обычный билет пять копеек, — кондуктор Фуфырев говорил надменно и недружелюбно: затаил обиду на обер-полицмейстера, который не счел нужным даже кивнуть в ответ на его почтительный поклон, вот и отыгрывался на детворе.

Медяки посыпались в кондукторскую сумку. Анастасия тоже хотела пройти наверх, но Фуфырев был неумолим. Не положено барышням на империал, и все тут. Мстительный мерзавец! Помнится, он и на Пасху ее не пустил во второй этаж. Только для мужчин, видите ли. Какие-то пещерные правила, будто бы женщина и не человек вовсе.

А братья… Формально они состояли в двоюродном родстве и следовало называть мальчишек кузенами, но г-н Арапов, известный противник всего европейского, воспитал в дочери отвращение к заграничным словам. Запрещал он также называть детей Полем и Жоржем, на французский манер, как это происходило в других дворянских семьях. Поэтому Анастасия привыкла называть их братьями. Теперь же захотелось крикнуть им вослед: предатели! Как посмели бросить ее одну? Поездка сразу растеряла половину своей привлекательности, девочка надула губки и села в самый дальний угол, отвернувшись от Фуфырева и немногочисленных утренних ездоков.

Она злилась все время, пока конка двигалась по Неглинной. Но когда подъехали к бульварам и появились цветущие каштаны, спохватилась: ох, да что же я такое делаю… Гневаться и так смертный грех, а в праздник, поди, и вовсе за два греха считается. Анастасия вытерла набежавшие слезинки и заставила себя улыбнуться. Так-то лучше.

Конка остановилась возле Трубной площади. Здесь, несмотря на ранний час, уже шумел и суетился рынок. Продавали сразу все: пожухлый бурак и брюкву-саксонку, пряности, страшноватые на вид весенние грибы, чашки фарфоровые, потускневший бронзовый подсвечник, какие-то вещи с чужого плеча… А еще птичек в клетках, которых было ужасно жалко. Вот и все, что разглядела из своего окошка девочка.

Вагон конки пополнился новыми пассажирами. А форейторы в зеленых куртках подвели двух лошадей пегой масти, с полинявшими боками.

— Теперь еще и этих запрягут, а после сразу поедем дальше, — слышались громкие объяснения кондуктора. Он распушил хвост, словно павлин, и не отходил от некой дамы лет тридцати, судя по одежде — гувернантки. Та постоянно отворачивала лицо от Фуфырева, но ее надменный профиль, видимо, распалял еще больше, потому что объяснения продолжались. — Без дополнительной конной тяги вагон по Рождественскому бульвару не поднимется. Видите, как горбится мостовая?

Анастасия знала про сложный подъем. Как и про то, что лошадкам тяжело, даже вчетвером, тащить в горку громоздкую махину, набитую людьми. Их тоже всегда было очень жалко, а все же не так сильно, как птичек в клетках. В обычные дни она бы с восторгом наблюдала, как пегих кобылок запрягают парой, а после цепляют к Сивке и Бурке за длинную… Э-э-э, штуку с крюком? Георгий знает, как называется эта штука. Однако сейчас он на империале, смотрит во все глаза и поддерживает Павлушу, чтобы не упал вниз, а то ведь этот любопытный сорванец всегда перегибается через хлипкое ограждение. Да, в обычные дни…

Но сегодня-то праздник великий. Девочка засмотрелась на большой каштан, весь в цветущих «свечках». Этот старый каштан, великан среди соседних деревьев, изрядно нависающий над дорогой, вдруг напомнил ей храм. Церковь вчера была убран ко всенощной — вокруг икон зеленели березовые веточки, пол устилала скошенная трава. Священник, принимавший ее первую исповедь, также был облачен в зеленое. А кругом горели свечи.

Разумеется, девочка была в полном смятении. Запиналась, пыталась сказать, но слова не шли наружу, застревали где-то в горле, сбиваясь в большой комок. Тогда батюшка наклонился близко-близко и шепнул:

— Боишься?

Она кивнула.

— Чего боишься? Наказания? — продолжал допытываться священник.

Анастасия снова кивнула, не в силах проглотить комок, который мешал уже не только говорить, но и дышать. Ей казалось, что вот прямо сейчас случится обморок.

А бородач в рясе сел рядом, прямо на усыпанный душистыми травами пол, обнял ее за плечи и заговорил тихонько:

— Я тоже на первой исповеди боялся. Думал, Бог не простит, накажет за грехи. Все и всегда именно наказания страшатся. Да что мы с тобой, простые грешники… Даже апостолы боялись, сильно боялись. Их ведь могли казнить, многих христиан в те времена казнили, мучили страшно. И вот в такой же точно день, канун Троицы, сидели они, запершись на все засовы, окна ставнями загородили. Вдруг шум, треск, огонь явился с неба и, представь себе, над каждым апостолом зажегся язык пламени. Это тоже могло напугать. Меня бы уж точно напугало, до обморока.

Девочка знала эту историю, нянька читала ей Евангелие. Но святой отец рассказывал по-другому, простыми словами. Не ощущалось в них ослепительного величия, зато все было понятно.

— А вместе с этим пламенем пришла к ним сила великая, апостолы вышли к народу и стали проповедовать слово Божие, основали церковь Христову. Хотя снаружи-то ничего не изменилось. Мир язычников был все так же жесток к христианам. Их по-прежнему могли казнить. Просто Петр, Павел, Андрей и другие уже не боялись. Святой Дух исцелил их от страха, оставив только веру, надежду и любовь.

Священник трижды провел рукой по волосам Анастасии и ладонь показалась ей горячее пламени.

— Я однажды понял, что вовсе не наказания надо бояться, а греха. Грехи наши тяжкие лежат на душе камнями, давят денно и нощно. Зачем такой груз таскать? Какая в том радость? А покаешься, сбросишь грехи — сразу легче, и дышится свободнее.

— Но потом ведь накажут?! — пискнула девочка.

— Конечно, накажут. Но с чистой душой и наказание легче переносится, — улыбнулся священник. — Разве отец не ставит тебя на горох за шалости? Не кивай, по глазам вижу, что случалось такое. Но потом ведь обнимет и простит, правда? Вот и Господь для нас не только строгий судья, но и отец небесный. Как только ты, отроковица, от грехов своих отречешься, Он примет тебя в объятия и все простит. Не запирайся от Него, отвори двери и ставни души своей, и живи счастливо.

Слова священника, довольно молодого еще человека, глубоко тронули девочку, нет, теперь уже отроковицу — так он назвал. Комок в горле распался сам собой и излился слезами. Анастасия уткнулась в русую бороду и, всхлипывая, пересказала все свои детские прегрешения.

Потом уже, поздним вечером, ворочаясь в кровати без сна, она вспомнила еще несколько грехов, в которых не покаялась. Месяц назад на балу подглядела, как юная графиня Б. целуется с молодым корнетом, у него еще только-только усики пробивались. Позавидовала. А зависть — грех. Потом еще мамин браслет из ларчика драгоценного без спросу брала. Это ведь то же самое, что украла. Нет, потом-то на место положила, никто и не заметил. Но Бог все видит. Значит, считается.

Как же ей к причастию без отпущения грехов этих идти? Вдруг прикоснется она губами к священному вину, а тут затрубят трубы и явятся в золотом дыму ангелы небесные. И громогласно, на весь храм, провозгласят: «Грешница великая! Воровка, завистница и лгунья!» Она ведь прямо там со стыда и помрет. Нет, нельзя такого допустить. Анастасия вспомнила красивое, чуть вытянутое лицо священника, — как его звали? Отец Алексий, кажется. Вот к нему подойдет и про забытые грехи расскажет. Батюшка поймет, у него глаза добрые.

Она перекрестилась, глядя на каштан и тут только поняла, что конка стоит на месте слишком долго. Давно уж ехать пора. Девочка высунулась из окна вагона, пытаясь разглядеть, что же там стряслось.

А стряслось вот что. Лошадь закатывала карие глаза и норовила встать на дыбы. При этом страшно дрожала, словно в лихорадке — кучер похлопывал по правому боку, ощущая пальцами волны мышечных спазмов, перетекающих от головы к хвосту.

— Бурка! Какой бес в тебя вселился?

— Может, мыша увидала? — предположил форейтор, бойкий коротыш лет пятнадцати.

— Сам ты мыша! — осерчал кучер. — Не видишь, пена на губах? А никто лошадку-то не загонял. Не иначе как в сене попалось чего. Борец-корень, синеглазка или ведьмина трава.

Он принюхался к дыханию лошади, словно мог по запаху определить, какую именно отраву та проглотила. Бурка всхрапнула, доверчиво ткнулась мягким носом в щеку кучера, отчего тот засопел и покачал головой.

— Ты вот что, Ерёмка, выпряги ее. Напои хорошенько, успокой. Погуляй подольше, можа и отпустит… А мы как-нибудь уж на трех подымемся. Народу в кузове мало.

Кондуктор, оторвавшийся по такому экстренному случаю от надменной гувернантки, не сдержал усмешки. Старик упорно не хотел употреблять слово «вагон», все по-старинке именовал. Фуфырев же смотрел с позиций просвещенных, а потому ясно понимал, что прогресс неумолим. Уже через три года, максимум через пять, конку протянут по всем центральным улицам и не останется в Москве извозчиков. Совсем не останется. Оно конечно, г-н Дарвин со своей теорией эволюции напутал, где же это видано, чтоб человек произошел от обезьяны? Ну, положим, где-нибудь на далеких островах, может быть и такое. Но у нас-то, в России, известное дело, человек от Бога произошел! Зря все-таки не запретили эту псевдоученую ересь печатать. Но в коммерческом или в промышленном смысле дарвиновская теория работает идеально: кто сильнее, тот и выживет. Вот, говорят, совсем скоро запустят самодвижущиеся вагоны, тогда и у кучеров работы не останется. А кондукторы, те всегда пригодятся. Деньги-то собирать и в чудо-вагонах надобно…

Конка вздрогнула и, покачиваясь с боку на бок, двинулась на подъем. Лошади шли тяжело, оступаясь на каждом третьем шаге. Их могучие загривки лоснились от пота. Кучер отложил кнут, понимая, что в такой ситуации подгонять лучше добрым словом.

— Пошли, ласточки! — понукал он. — Нешто не сдюжим? Пошли, пошли, родимые!

Форейторы тянули за узду, покрикивая совсем другие слова. Непонятно, что именно сработало, но вагон поехал заметно быстрее. Поднялись к Малому Кисельному переулку, остановились у Карамышевской усадьбы. Лошади тяжело дышали и даже забывали отгонять мух взмахами хвостов. Здесь их снова перепрягли, и на двух пегих двинулись дальше, к Сретенской церкви.

У поворота на Большую Лубянку в нетерпении прохаживался г-н Арапов. Вот он просветлел лицом, заметив мальчиков, машущих руками и кричащих с империала. Но тут же снова нахмурил брови: конка прибыла с изрядным опозданием, по этому поводу обер-полицмейстер намеревался отчитать нерадивого кучера. Да заодно и кондуктора — тот ему откровенно не нравился, слащавая улыбочка, угодливый изгиб спины, право слово, будто знак вопросительный.

— Что же вы, черти…, — начал было он распекать, поднимаясь в вагон, да тут же и осекся на полуслове.

Затихли и мальчишки, сбежавшие по лестнице с империала.

Кондуктор Фуфырев прижал ладонь к груди и стал сбивчиво оправдываться, но обер-полицмейстер не слушал. Он сделал пару нетвердых шагов по проходу, озираясь по сторонам, заглядывая за спинки сидений и громко выкликая:

— Настенька! Доченька! Где ты?

III

Сад Эрмитаж этой весной преобразился до неузнаваемости, и потому вся Москва устремилась сюда на прогулку. Возле двух больших прудов ажурные скамейки были заняты разночинной публикой. Беседки, врезанные в тенистые заросли, вдали от основных дорожек, были заполнены смеющимися молодыми людьми. Где-то пили шампанское, которое принес запыхавшийся юнец из ресторации. Где-то играла гитара и чарующий голос напевал цыганский мотив, услышав который Митя невольно пробежался рукой по карманам, всё ли на месте.

Такой небывалый наплыв любителей прогулок на свежем воздухе вызвали не только архитектурные перемены или стриженные по заграничной моде кусты. Новый арендатор парка, г-н Лентовский, обещал прекрасные водевили и иные представления под открытым небом, как раз с Троицына дня. Отсюда и столь огромный интерес к Эрмитажу.

— Зря злословцы утверждают, что столица просыпается рано, а москвичи не покидают постели до полудня. Посмотри-ка ты, только четверть двенадцатого, но уже негде присесть!

Митино брюзжание объяснялось просто: купленные накануне яловые сапоги изрядно жали, особенно правый. Но свободных скамеек на было, приходилось бродить бесцельно вокруг пруда. Почтмейстер заметно прихрамывал, но радость от общения с приятелем, которого не видел почти полгода, искупала все тяготы прогулки.

Упомянутый приятель, литературный критик Мармеладов, человек довольно язвительный по натуре, в ответ заметил:

— Деловитость в сапогах ходит, да только они тебе не по ноге. Что же ты выиграл от повышения, кроме золотого канта на фуражке да неудобной обуви?

— Не скажи, братец. Я, видишь ли, теперь не просто почтмейстер, начальник почтово-телеграфного округа. А это, почитай, 250 рублей в месяц, с учетом «столовых». Выгодное…

Он высмотрел свободную скамейку — влюбленная парочка как раз в этот момент умчалась кататься на лодке, — и поспешил занять ее с самым решительным видом. Хотя при этом походкой он напоминал пингвина, а страдальческим выражением лица — кокер-спаниеля. Плюхнулся, поманил к себе критика и докончил:

— Выгодное дельце!

Мармеладов сел рядом, сложил руки на набалдашнике черной трости, опустил на них подбородок и несколько минут молча смотрел, как лодки скользят по водной глади — одни спокойно, а прочие рывками… Три крепких парня затеяли соревнование и теперь пересекали пруд наискосок, разгоняя остальных громким посвистом.

— Рискну предположить, что в этой фразе должно появиться некое «но», — сказал он наконец. — В современном обществе редко бывает выгодное дельце и без подвоха.

Улыбка почтмейстера облетела, как яблоневый цвет под весенним ливнем.

— Все так.

Критик перевел на Митю внимательный взгляд и с ходу выявил диагноз.

— Перлюстраторы?

— Откуда… — опешил тот. — Я, наверное, никогда не пойму: как тебе это удается?

— Простое умозаключение, — Мармеладов снова вернулся к созерцанию импровизированной регаты. — Когда говорил о выгоде, лицо у тебя перекосилось, а нос наморщился, будто учуял неприятный запах. Стало быть, что-то в этом дельце вызывает брезгливость. Причем ты не можешь это изменить, хоть и начальствуешь в целом округе. Приходится смиряться. А по вашему ведомству самое гадкое и противное — это как раз перлюстрация. Более того, бороться с ней невозможно, поскольку одобрена сия низость на самом высоком уровне. Из наблюдения за твоими гримасами и родился вывод.

Митя восхищенно слушал приятеля, кивал и с нетерпением ждал момента, чтоб подтвердить правильность вывода.

— Верно. У нас в почтовой конторе посадили агента тайной полиции — здоровый детина, пахать на таком можно. Он вскрывает сомнительные конверты и читает, что люди пишут друг другу. И этот самый перлюстратор, — я их называю перехватчиками писем, чтобы язык не ломать, — по природе своей мерзейшая личность. Постоянно хихикает, когда читает. Противно так хихикает, а как найдет что-то неблагонадежное, аж руки потирает от радости. Раздражает он меня, братец.

— Опять морщишься, — откомментировал Мармеладов, — будто слизняка съел. Надо тебе последить за выражением лица, а то как бы не разжаловали обратно. Начальство должно проще относиться к сделкам с совестью, а ты теперь большой чин. Радоваться должен. Человек же работает с азартом, старание прикладывает. Ради безопасности императора, либо московского градоначальника, либо еще кого-то, но непременно во благо государства.

Митя оторопел, даже дышать перестал, но разглядев озорные искорки в глазах приятеля, выдохнул с облегчением.

— Экий ты насмешник… А я уж было подумал, что всерьез!

— Наверное, воздух Европы сделал меня чуточку вольнодумцем. Хотя… Я ведь в самом деле много размышлял, пока путешествовал. И вот что пришло в голову. Давешняя моя теория о том, что можно разрешить себе убийство ради некой «великой» цели, — причем величие здесь непременно стоит заключить в кавычки, поскольку оно мнимое и происходит из заблуждения человека, — так вот теория эта срабатывает на любом уровне. Дробится на более мелкие осколочки. Люди наделяют себя правом на любую подлость — слежку, шантаж, доносы, выколачивание признаний, да вот хоть бы и эту твою перлюстрацию. И вроде бы по отдельности все это не так страшно, как убийство, однако через всю эту мелкую с виду подлость сейчас многим людям страдание выходит. А скольким еще выйдет в будущем?

— Гоняли мы с тобой революционеров, а сами-то, сами, — почтмейстер сдвинул фуражку вперед и почесал затылок в растерянности.

— Что ты, Митя, революции тут не помогут. От них наоборот, еще хуже сделается, поскольку любая смута все низкое в человеке еще больше обнажает, — Мармеладов говорил отстраненно, наблюдая при том, как трое спорщиков развернули лодки и размашисто двинулись обратно, к дальнему берегу пруда. — Тут бы надо каждому внутри себя построить крепость и там заточить все подлое и гадкое, что в нас есть. А тюремщиками поставить совесть и стыд. Отказаться от «великих» предприятий, но только по доброй воле. Тогда, глядишь, и сумеем сохранить нравственный закон внутри нас. Но это так, очередная теория…

Он взмахнул тростью и отбросил маленький камешек в зеленую пирамиду ближайшего куста.

— Трость, надо полагать, дань парижской моде? — желая увести приятеля на более легкий разговор, спросил Митя.

И не угадал.

— Подарок от нашего общего знакомого, полковника Пороха. Прислал к Рождеству, за помощь в поимке бомбистов.

— Похвалил, значит?

— Это как посмотреть. Видишь, на рукояти гравировка: «Иным острым идеям лучше бы никогда не покидать ножны»… Отношения наши по-прежнему далеки от взаимной приязни. Порох и вся столичная охранка, воспринимают меня как меньшее зло и обращаются лишь в том случае, когда не могут сами победить зло более крупных форм и размеров. Не исключаю, что втайне лелеют надежду: не справится однажды Родион Романович с каким-либо преогромнейшим злодеем, так пусть оно его и сожрет… А знаешь, Митя, ну их всех к лешему. Пойдем-ка лучше в трактир и пропьем все, что не пропито в заграницах!

Деньги, уплаченные финансистом Шубиным за успешно раскрытое дело с ограблением, были почти целиком потрачены на путешествие. Зиму Мармеладов провел в Париже, на обратном пути задержался в Вене и Берлине.

— А ты г-жу Меркульеву навестил? — с любопытством спросил почтмейстер, прислушиваясь к ощущениям в правом сапоге. — Она ведь тоже где-то в Европе сейчас.

— Нет. Я долго размышлял — заехать к Луше или нет, но в итоге счел эту затею неразумной.

— Господи, да при чем же здесь разум? — воскликнул Митя. — В таких делах лучше слушать, что сердце подскажет.

— Сердце — лишь мышца, которая двигает кровь по человеческому организму. Такой же простой механизм, как часы. Мозг куда сложнее устроен. В нем могут одновременно уживаться логика, здравый смысл и воспоминания о чудных мгновеньях… Кстати сказать, в Париже я узнал, что французы с восторгом читают Пушкина!

— А других русских поэтов?

— Помилуй, друг мой, да есть ли другие? — улыбка литературного критика вышла кривобокая, как турецкий ятаган. — Но, впрочем, и их читают… Виделся с г-ном Тургеневым, он часто устраивает холостяцкие обеды с Флобером и Гонкурами. Оттого стал несколько шире не только во взглядах, но и в талии. Встречал издателя Суворина — милейший человек, приезжал за опытом. Во Франции продают серию книг для бедных, в дешевых переплетах, но прекрасные произведения. Так вот Алексей Сергеевич затеял такую же библиотеку у нас выпускать. Три дня мы с ним составляли список классических и современных авторов — романы, повести, рассказы и очерки. Томов двести набралось. И тут Суворин говорит: «Дело за малым, теперь надо обучить нашу бедноту грамоте».

Митя захохотал, пожалуй даже чересчур громко, несоразмерно рассказанному анекдоту. Но очень уж хотелось поскорее разогнать осадок от недавнего разговора.

— А самое прекрасное, удалось побывать в доме у Жюля Верна, — Мармеладов взмахнул руками, как бы демонстрируя масштабность события. — Был допущен в святая святых, кабинет писателя. Там огромная карта мира, во всю стену. Веришь ли, на ней вообще нет пустого места! Исчеркана пунктирными линиями, вокруг кружочки, стрелочки. Порою какая-нибудь пустыня исписана целыми абзацами, а рядом верблюд с двумя горбами нарисован.

— Для вдохновения? — уточнил почтмейстер.

— Наивность этого предположения доказывает, что ты, Митя, ничегошеньки не знаешь о писателях. Ты очевидно думаешь, что monsieur Верн любуется закатом, а потом бежит домой и второпях, роняя слезы умиления и восторга, записывает свои мысли и так вот рождается великое произведение? Разочарую тебя. Monsieur Верн, как и многие другие писатели, трудится по десять часов в день. Подобно шахтеру, перелопачивает тонны шлака, чтобы выискать крупицы золота. А уже из них плетет нам сюжеты, в том числе и про прекрасный закат.

Митя глядел недоверчиво, хотя сомневаться в том, что критик лучше знаком с писательским миром не приходилось.

— Зачем же тогда карта? — переспросил он.

— Карта monsieur Верна — это золотая жила, которую что шахтеру, что писателю, удается обнаружить раз в жизни, — улыбнулся Мармеладов. — Французский гений задался целью написать романы о приключениях в каждой точке земного шара и следует ей неукоснительно. Здесь расчет тонкий: книги наполнены экзотикой, которую простой читатель в привычной жизни не встретит, — вроде того же верблюда или ядовитой африканской мухи, — а значит, хорошо продаются. Перенеси он все свои сюжеты на пыльные парижские улочки, мало кто стал бы это читать. Приступая к очередной книге, писатель смотрит на карту: «Так, где мы еще не были… Антарктида? Отлично!» И через месяц продает рукопись за немыслимые деньги.

— Но откуда же он знает про эту самую муху, про Африку или Антарктиду? Наверное, много путешествует, — предположил Митя.

Вот тут уже Мармеладов рассмеялся в голос.

— Ох, чистая душа… Да пойми же ты, успешный роман — это обман. На два-три реальных факта накручивается выдумка. Вот, представь, какой-нибудь досужий сочинитель прочитает в старой газете рассказ о суде по твоему делу. Возьмет оттуда семь строчек. А далее, фантазируя вокруг да около, сотворит сюжет на семьсот страниц, с подробными описаниями и диалогами. Философии туда насыплет, религии накапает… Так и получается роман. Ты сумеешь распознать неправду, а тысячи людей прочтут, даже не усомнившись! Не возьмусь предсказать успех такой истории, не у всех получается одинаково хорошо сочинять. Но из-под пера monsieur Верна выходят настоящие шедевры. А про муху он узнает из посещений музеев, толстых монографий ученых или рассказов путешественников. Мне так целый допрос учинил. А правда ли морозы в России такие лютые? Медведи? Балалайка? О, а что пьют ямщики, чтоб в степи не замерзнуть? Три часа расспрашивал! Наверняка следующий роман про нашу империю напишет.

Помолчали, думая каждый о своем. Мите не давала покоя мысль, что прошли они только половину парка и до трактира еще ковылять преизрядно. Мармеладов же вспоминал забавные случаи из путешествия, которые могли бы повеселить приятеля и скрасить долгую дорогу.

— А ведь есть еще более неожиданные сочинители, — улыбнулся он. — Пока гостил в Вене, успел ознакомиться с изумительной статьей юного г-на Фрейда о выявлении половых различий у речных угрей. Наделал шуму этот студент, должен признать. У него светлая голова и много дельных мыслей, уверен, мы о нем еще услышим… Очень забавные проводит параллели, даже позабористее г-на Дарвина. Вот ты, Митя, даже не подозреваешь, что людей и животных роднит один важнейший инстинкт — влечение самцов к самкам. И наоборот. Как утверждает г-н Фрейд, чем лучше человек это влечение использует, тем более гармоничной личностью себя проявляет…

— С чего бы у человека появились столь низменные инстинкты, как у угря какого?

— Так ведь сказано в одном из псалмов: «Аз есмь червь»… Митя, возьми-ка мою трость, что-то ты тяжело плетешься… Так вот, этот юноша выдвигает смелую гипотезу о том, что не деньги правят миром. А исключительно влечение к барышням!

— Бред какой-то! Когда-то Европа была светлым солнышком, а теперь, похоже, приходит время заката. Как бы они там, в темноте-то, не перепутали, где барышня, а где…

— Угорь? — усмехнулся Мармеладов. — Ладно, что мы все о скользких тварях. Есть более достойные особи. Вот, скажем, тот кавалергард. Смотри, как он идет — ни одной скамейки не пропускает вниманием, во все беседки заглядывает. Влечение, мой друг, оно по весне особенно сильно чувствуется…

Высокий статный брюнет в белом мундире двигался по парку каким-то нелепым зигзагом. Шел он навстречу приятелям, и легко было предсказать, что вскоре их пути неизбежно пересекутся. Митя пробормотал пару замысловатых ругательств.

— За что ты так строг к кавалергардам? — искренне удивился Мармеладов. — Сам же служил в гусарском эскадроне.

— Видишь ли, братец, сперва-то я хотел как раз к белым мундирам, да не взяли. Они там все как на подбор, великаны удалые, а я росту чуть выше среднего. С тех пор недолюбливаю. И потом, гусары в таких боях побывали, страшно вспомнить: в одной только битве на Кавказе подо мной трех коней убили… А эти цацы лишь покои государевы охраняют да на парадах вышагивают.

Незнакомец выглядел так, будто действительно только что прибыл с парада. Посеребренная каска с двуглавым орлом сверкала, привлекая внимание всех дам и девиц, гуляющих в парке. Белые лосины, — узкие, Митя знал это по опыту, надевать их следовало исключительно мокрыми, чтобы сохли уже на ногах, — были заправлены в щегольские ботфорты. Широкий пояс-кушак и красные отвороты на рукавах мундира кавалергард старался выставить напоказ, подчеркивал каждым движением. Подобное позерство свойственно юношам, едва достигшим восемнадцати лет.

— У-у-у, фанфарон, — проворчал почтмейстер с плохо скрываемой ревностью.

Они почти поравнялись с кавалергардом и услышали, как он задал вопрос сидящему на скамейке мужчине с выдающимися бакенбардами.

— Господин Мармеладов? Не вы ли господин Мармеладов?

Ответное покачивание бакенбардов из стороны в сторону ничуть не умерило пылкого напора юноши. Он повернулся, встретился глазами с литературным критиком.

— Мармеладов — это я. Зачем искали?

Кавалергард в два шага оказался рядом.

— Платон Ершов, адъютант по особым поручениям! — отрекомендовался он. — Наконец-то я нашел вас, Родион Романович. Заезжал на квартиру, но там сказали, что вы отправились в сад Эрмитаж на promenade[1].

Митя презрительно фыркнул. Юноша вспыхнул, хотел было сказать что-то резкое, но сдержался.

— Господин Мармеладов, нужна ваша помощь. Дело в том, что сегодня утром, — тут он понизил голос, практически до шепота, чтобы не привлекать внимание зевак, — похитили единственную дочь обер-полицмейстера Москвы!

IV

— …тогда-то г-н Арапов обнаружил, что дочки в вагоне нет. Только смятый веночек валяется под сиденьем.

Адъютант Ершов закончил изложение всей истории в дороге, под стук копыт: у выхода из Эрмитажа поджидала большая карета, вся черная и с черными же занавесками в окнах. Митя нырнул внутрь без вопросов — настолько обрадовался, что дальше не придется идти пешком. Мармеладов же осмотрел экипаж придирчивым взглядом, встретился глазами с кучером, который не ответил на улыбку. Отметил отсутствие гербов на дверцах и фонарей в углах. Сделал для себя некие открытия, явно успокоившие его любопытство. Хотел было тут же поделиться ими с кавалергардом, но тот как раз пересказывал утренние события, а потому критик решил повременить со своими выводами.

История похищения Анастасии, часть которой уже известна нашему читателю, миновала самый драматический момент. Безутешный отец пал на колени, призывая все кары небесные на голову преступников, а выбежавшая из церкви мать девочки прижала венок к губам и беззвучно заплакала.

Конка так и не тронулась с места. Полицейские, коих моментально набежало три десятка, допросили кучера, форейторов и кондуктора Фуфырева, — те ничего не видели, — поскольку хлопотали вокруг вздыбленной лошади, — а также пассажиров злополучного рейса. Таковых было четверо. Показания каждого из них записали в протокол настолько скрупулезно, что с казенного листа будто бы звучали сбивчивые голоса.

Доктор Быковский рассказал, что сидел напротив, через один ряд. Потому подробнее других видел картину произошедшего. Девочка… Для следствия нужно называть правильно, да, да… Анастасия Николаевна сидела все время ровно и строго, по сторонам не смотрела. Потом к ней подошел молодой человек, судя по одежде — гувернер. Нет, не заметил откуда появился. Спустился с империала, а может зашел с улицы — мы же тогда как раз стояли возле Трубной площади. Сказал несколько слов дев… Да, да, простите, Анастасии Николаевне. Та встала и пошла вслед за ним, прочь из вагона. Нет, о чем именно говорили не услышал, но ушла Анастасия Николаевна по доброй воле. Если б гувернер ее силой тащил, разумеется, я бы вмешался и безобразие прекратил! Молодца этого запомнил, безусловно, я ведь достаточно его разглядел. Описать? Извольте. Так-с… Среднего роста, волосы русые, без бороды и усов. Глаза? Темные, пожалуй, что карие. Нос прямой, европейский. Более ничего особенного не разглядел. Возраст? Немного за двадцать, я бы дал двадцать три. Вряд ли старше. Если чем еще могу помочь — всегда к вашим услугам, господа полицейские.

Вдова купца Паланина, почтенная Агриппина Саввична, сидела слева от доктора. В показаниях она путалась, поскольку призналась, что плохо спала давешней ночью. Однако в протоколе указано, что свидетельница была слегка выпивши. Рассказ купчихи совпал с изложением событий г-ном Быковским. Добавила важную деталь: гувернер, прежде чем вывести юную барышню… Да пишите, как хотите, мне до ее имени-отчества дела нет. Пишите, пока вспомнила: прежде чем вывести юную барышню из вагона, гувернер снял с ее головы венок и бросил под сиденье. Ясное дело, знак оставлял. Над родителями безутешными куражился… Но это я теперь понимаю, а прежде думала, воспитанницу забирает на моцион. Что значит, как выводил? А-а-а, нет, не силком. За плечо придерживал, чтоб не оступилась. Галантный молодой человек. Насколько молодой? Около двадцати двух лет. Видно что не из простых. Благородный, хоть и разбойник.

Гувернантка Аксенова сидела спиной к происходящему, но так часто отворачивалась от навязчивого кондуктора, что краем глаза разглядела и похитителя. Да, соглашусь — лет ему не более двадцати трех. Может быть лишь чуть выше среднего роста. Девочка… Не смейте указывать, как мне ее называть! Так вот, девочка доставала ему только до локтя. Волосы светлые, глаза карие и весьма красивые. Лицо приятное, но такое… Обыкновенное. Ничего особенного.

Приказчик Мисимов зашел в вагон аккурат на Трубе… Да, ваше благородие, на Трубной площади. Называть полностью? Эт» как прикажете! Зашел в вагон, сразу его и увидел. Упыря этого. Стоит, руки в боки, лицом чист… Без бороды, ваше благородие. Проще говорить? Эт» как прикажете. Глаза — два каштана, вот ровно такого цвета. Сюртук черный, на шее повязан галстух. Ничего больше не приметил. Анастасия Николаевна? Не знаю такой, ваше благородие… Ах, девочка похищенная. Да я вообще ее не углядел. Закашлялся сильно, как раз, когда они выходили из вагона. Болезный я, лечиться мне надо. Ну как сразу не сказал, да вы же не о том спрашивали. Пошел прочь, зараза? Эт» как прикажете…

Последним на допрос явился городовой Милорад. Узнав о преступлении, служивый поспешил доложить, что видел похитителя! Уводил девочку по Петровскому бульвару. Что-с? Нет, сама шла рядом, тот ее даже не держал. Описание по всем правилам к делу прилагаю: от роду двадцать три года, роста среднего, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой. Приметы особые: таковых не оказалось.

— Таковых не оказалось, — повторил вслух последнюю строчку Мармеладов.

Каждый прочитанный лист он передавал Мите, хотя кавалергард был не слишком доволен присутствием почтмейстера. Но возражения придерживал — пусть начальство разбирается, а его задача сообщить подробности и доставить по назначению.

— Отрядили все наличные силы, прочесали бульвары, вплоть до Арбата. Заглянули в каждый переулок, опросили прохожих, но таинственный гувернер исчез, словно его и не было вовсе.

Окончив сообщение, адъютант Ершов откинулся на подушки и замолчал. Хотя посматривал на критика исподволь, как бы намекая: следующий ход за вами, Родион Романович. Поглядим, насколько преувеличены слухи о вашей наблюдательности и сыскном таланте.

Мармеладов принял вызов, улыбнувшись одними лишь глазами. Сказал же серьезным тоном:

— Давайте теперь изучим письмо от похитителя, которое доставили обер-полицмейстеру в десять часов утра.

Митя, привыкший к неожиданным озарениям приятеля, с нескрываемым злорадством наблюдал, как дернулась голова кавалергарда. Того словно ударили по лицу наотмашь. Ошеломленный и подавленный, он молча достал из внутреннего кармана конверт, но прежде, чем протянуть его, сумел выдавить:

— Дьявольщина! Откуда вы узнали?

— Это же очевидно, — Мармеладов взял конверт в руки, однако не спешил его открыть. — В восемь утра полсотни городовых бегает по всему околотку, а три различных следователя, если судить по почерку в протоколах, допросы проводят. Дело движется. И вдруг ближе к полудню, вы находите меня со словами: «Едем, срочно!» Учитывая время ваших разъездов — от дома г-на Арапова ко мне, на Пречистенку, а оттуда к Эрмитажу. Так я вычислил время доставки сообщения от похитителя. Что касается его содержания, то и тут мое предположение соотносится с уже упомянутыми фактами. Рискну утверждать, что злодей потребовал не обращаться в полицию, иначе девочку он убьет.

— Полно, братец, как можно это утверждать, — не выдержал уже и Митя. — Ты ведь даже в конверт не заглядывал, откуда можешь знать содержание письма?

— Только эта угроза могла подействовать на отца. Полагаю, именно поэтому официальное расследование свернули, но решили обратиться за помощью к частному лицу — стало быть, как раз ко мне. Прав ли я? Так сам и проверь.

Резким жестом он перебросил письмо приятелю. Почтмейстер моментально выхватил листок желтоватой бумаги и прочел вслух:

— Г-н Арапов, в ваших интересах не привлекать полицию к расследованию похищения Анастасии. Иначе ваша дочь сгинет без следа. О выкупе условимся отдельно.

Он перевернул записку, оглядел со всех сторон и добавил:

— Подписи нет и кого разыскивать — непонятно.

Платон Ершов закивал, соглашаясь сразу и с тем, что Мармеладов угадал содержание письма, и с тем, что дальнейших зацепок нет.

— Только на первый взгляд, — произнес частный сыщик после минутной паузы.

Он принял из рук приятеля записку, но не стал читать, вместо этого поднес бумагу к носу и понюхал.

— Знаете, сударь, меня часто сравнивают с ищейкой, — ответил он на возглас кавалергарда, изумленного до крайней уже степени. — Обычно для того, чтобы обидеть, хотя не понимаю, что может быть унизительного в подобном сравнении. Но меня действительно увлекают загадки и тайны, расследование которых занимает ум и наполняет азартом обыденную жизнь. В этом смысле я, безусловно, ищейка и мне интересно идти по следу. А здесь он ощущается вполне явственно. Не желаете ли понюхать?

Адъютант втянул воздух жадно, нахраписто. Поразмыслил немного и покачал головой.

— На духи не похоже. На кельнскую воду тоже. Пахнет, как в кондитерской.

Митя тоже пожелал ознакомиться с таинственным ароматом, но и он не признал.

— Что-то неуловимое, родом из детства. Как будто трава какая, душистая…

— Верно! — Мармеладов хлопнул почтмейстера по плечу. — Мне тоже кажется, что в этот листок была завернута некая трава. Достаточно дорогая, иначе зачем вообще ее в бумагу заворачивать? Скорее всего, это пряность и похититель любит добавлять ее в чай либо в какое блюдо заморское. Мне почему-то кажется, что в турецкое. Ведь не зря же этим делом заинтересовались в министерстве по иностранным делам, куда нас с тобой, Митя, сейчас и везут. Стало быть, придется нам турецкого шпиона ловить!

Кавалергард, совершенно уже раздавленный, схватился за горло, захрипел, но не смог произнести ни слова.

Почтмейстер же блаженно улыбался в усы, дважды удовлетворенный — ведь не только угадал про траву душистую, так еще и увидел, как заносчивого юнца в несколько минут довели до состояния полной растерянности.

— Учтите на будущее, если выпадет вам надобность скрыть место собственной службы, для начала переоденьтесь, — пояснил Мармеладов, без всякой, впрочем, надменности и почти дружелюбно. — Даже я, далекий от воинской службы человек, сразу понимаю — это ваш парадный мундир, а такие в мирное время надевают лишь для появления в высших сферах. Император в последние месяцы Москву не жалует визитами. Балы вот уже неделю нигде не дают, все благородные семьи по дачам и усадьбам разъехались. Остаются министерства — куда еще наряжаться?! Которое из них вы представляете, угадать не составило труда. Тут вас подвела карета. Она слишком заметная. Да, не удивляйтесь, черная кошка в темной комнате неуловима, но при свете дня все только на нее внимание и обращают. При этом экипаж отделан вызывающе богато, а кучер разряжен в бархат и кружева, на гишпанский манер. Для обычного министра это чересчур дорого. Стало быть, хозяин кареты — министр необычный. Князь Александр Михайлович Горчаков. Он уже не первый год руководит министерством иностранных дел, а кроме того занимает пост канцлера Российской империи. Выше только сам государь и горние ангелы.

Теперь уже сыщик откинулся на подушки, показывая всем видом, что партию выиграл именно он. Кавалергард смотрел недоверием, к которому, однако же, примешан был самый настоящий ужас. Митя же, быстро повторив про себя аргументы, обратился к триумфатору.

— Но с чего ты взял, что за этим похищением стоит иностранец?

Мармеладов постучал в потолок кареты, подавая знак кучеру остановиться.

— Ни один душегуб, бандит или убийца в городе не станет похищать дочку главного полицейского чина. Это бессмысленно. Риск слишком высок, пересилит любую выгоду. Случится что с девочкой, отец из-под земли достанет и жестоко отомстит. Вернут живой-здоровой за выкуп — та же ситуация. Неужто г-н Арапов даст им после всего спокойно тратить деньги? Чтобы другие отважились на подобное преступление? Нет, он и в этом случае найдет, пусть даже через год или через пять. Единственный, кто не побоится пойти на такую подлость — шпион. Он разыграет девочку как козырную карту, получит от обер-полицмейстера в качестве выкупа, скорее всего, даже не деньги, а некие секретные сведения и поминай, как звали.

— Все верно, Родион Романович, все верно, — шептал Ершов, чье лицо уже давно и непрерывно горело пурпурными пятнами. — Но как вы поняли, что этот негодяй — турок?

— Здесь, признаюсь, угодил пальцем в небо, а попал сразу в полумесяц, — развел руками Мармеладов. — Просто подумалось, что в святой день ни православные, ни католики на такое не сподобятся. А басурманина это не смутит. Потому нам никак нельзя медлить — кто не побоялся украсть ребенка, тот и убьет не задумываясь.

— Тогда зачем же вы карету остановили? — адъютант только было выкарабкался по отвесному склону к вершинам логических выводов сыщика, как тут же снова рухнул вниз.

— Потому что случайно, а лучше сказать — волею судеб, мы проезжали мимо того места, где сумеем найти подсказку: что же это за трава такая, к которой похититель склонность имеет.

Мармеладов вышел из кареты, давая знак остальным последовать за ним.

— Идемте же скорее, пока запах окончательно не выветрился.

V

Аптекарский огород не слишком подходит для прогулок. Нет, безусловно, здесь имеется приятный маленький пруд, а гостям показывают достопримечательность: три дерева, — ель, пихту и лиственницу, — посаженных самим императором Петром Алексеевичем сто семьдесят уж лет назад. Но знаете, как грядку с редиской не украшай, она все одно останется грядкой. Это место не для праздного шатания, здесь гитару или шампанское не сыскать.

Зато приятная тишина обволакивает всех входящих. Звенящая тишина, и сразу становится понятно, отчего она так называется — воздух буквально дрожит от трепетания крыльев сотен тысяч насекомых, жужжащих на самых высоких нотах, стрекочущих, пролетающих стремительно мимо или накручивающих спирали вокруг цветов.

Митя оглянулся в поисках скамеек и чертыхнулся вполголоса: ни одной до самого горизонта. Что же, придется и дальше ковылять, опираясь на одолженную приятелем трость. Можно было остался в карете… Но нет уж, дудки! Куда интереснее наблюдать, как охваченный азартом охотника Мармеладов раскрывает тайны этого дела одну за другой. Натертые мозоли за это, право, невысокая цена!

— В прошлом сентябре я делал для одного журнала перевод с немецкого. Речь в той статейке шла, помнится, о повальной моде на лечение болезней народными рецептами. Директор-распорядитель этого огорода помог мне тогда консультацией. Надеюсь, сейчас тоже подскажет правильно.

Мармеладов вел своих спутников в самый дальний угол, где заросли были гуще всего. Тут, у небольшой избушки, и обнаружили искомого консультанта. Он стоял на коленях между двумя грядками, густо заросшими зелеными побегами и, поплевывая изредка на пальцы, ковырял почву. Оглядывал обнажившиеся корешки, а после бережно укрывал их землей. Столько искренней любви проглядывало в этом отношении к каждой отдельной травинке, что Митя невольно залюбовался. А вместе с тем задумался: странная штука — жизнь. Один человек гнет спину, колени сбивает, пальцы запачкать готов и все ради того, чтобы эти махонькие цветочки, — да шут его знает, какое там растение, ну пусть цветочки, — крепли и тянулись к небу. Другой — злодей, который людей не жалеет. Девочку, такую же махонькую, может как травинку вырвать, убить без сожаления и раскаяния.

Адъютант же не задумывался. Он в принципе не склонен был к размышлениям, предпочитал действовать, пусть даже и опрометчиво.

— Эй, грязевик! — закричал Платон. — Позови-ка нам директора, да поскорее!

Человек распрямил спину, которая громко хрустнула и близоруко сощурился. Было ему на вид около тридцати лет, однако волосы уже начали выпадать, являя миру обширную лысину. Ершова он вниманием едва удостоил, а вот литературному критику кивнул с радушной улыбкой.

— А это, сударь, и есть директор Аптекарского огорода, — Мармеладов протянул руку, помогая садовнику подняться с колен. — Иван Николаевич, снова требуется ваша помощь.

— С радостью, Родион Романович. Все, что в моих скромных возможностях. Однако боюсь, за рамками ботаники я вряд ли смогу быть полезен.

Услышав о том, что придется распознавать траву по запаху, ботаник воодушевился. Пригласил всех пройти в дом — снаружи-то все цветет, ароматов столько, аж голова кругом, — где уж тут унюхать.

Избенка была без сеней, открывалась сразу в единственную, но довольно просторную комнату. Все в ней говорило о педантичной страсти хозяина к порядку — и бумаги, разложенные в три ровные стопки на письменном столе, и аккуратно застеленная кровать, вжатая в дальний угол. Вдоль стен стояли книжные шкапы, забитые толстыми томами. Мармеладов не сдержал профессионального любопытства. В двух обнаружились старинные травники вперемешку с изящными современными монографиями. Третий, расположенный против единственного окна, обращенного на восход, был доверху забит авантюрными романами.

— Иван Николаевич, вот уж не ожидал в вас такого интереса, — усмехнулся сыщик.

— Студенты таскают, — отмахнулся ботаник. — Мне подобную ерунду читать некогда, но эти книжки для иной цели вполне пригождаются. Гербарии в них сушу.

Он ополоснул руки в ведёрке, стоявшем у двери, вытер их обрывком холстины, висевшей подле на гвозде.

— Так что там у вас за таинственная трава, Родион Романович?

Сыщик подал письмо.

— Только вы уж извольте глаза закрыть, — попросил от двери Ершов. — Содержание записки весьма деликатное.

Иван Николаевич мгновение колебался, словно борясь с желанием прогнать назойливого визитера и отказать в помощи. Только из уважительного отношения к Мармеладову не стал этого делать. Вздохнул тяжело, но плотно зажмурился и стал обнюхивать бумагу.

— Определенно могу заявить, что это Foeniculum vulgare! — проговорил он, возвращая лист. — Фенхель обыкновенный. Известный в народе под названием волошский укроп.

— Без всякого сомнения? — снова встрял кавалергард.

На этот раз директор скрывать своего раздражения не стал.

— А скажите, юноша, способны ли вы перепутать коня донской породы и, скажем, рысака-орловца?

— Исключено! У них ведь разные стати и…

— Так отчего же вы сомневаетесь в том, что я разбираюсь в растениях хуже, чем вы в лошадях?! — негодовал Иван Николаевич. — Впрочем, идите за мной, сейчас я вам докажу.

При последних его словах Митя застонал. Снова идти куда-то было невыносимо. Но и отступать в присутствии этого юного хлыща в белом мундире немыслимо. Придется терпеть…

Длинную оранжерею построили в центре Аптекарского огорода, с таким расчетом, чтобы на нее в течение всего дня падали солнечные лучи. Пройдя от входа шагов десять, ботаник указал пальцем на довольно высокое растение. Темно-зеленый стебель с многочисленными мохнатыми отростками увенчивала желтая корона, состоящая из несметного количества мелких цветков. Аромат, исходивший от нагретого яркими лучами фенхеля, был тот же самый, что и на письме. Адъютант пробормотал извинения, хотя и не слишком внятно, и добавил, что никогда и не думал усомниться в компетенции…

Ботаник эти жалкие потуги игнорировал, повернувшись к кавалергарду спиной.

— Раз этот самый укроп в наших широтах произрастает, стало быть, не такая уж он и редкость, — уточнил Мармеладов.

Иван Николаевич, будучи не только ученым-исследователем, но также и самым молодым профессором Московского университета, имел склонность к чтению лекций. Вот и сейчас подробнейшим образом проинформировал сыщика и его спутников о среде обитания фенхеля обыкновенного и полезных свойствах данного растения.

Оказалось, что в Москве произрастает только этот, единственный экземпляр. Остальные не прижились, как ни старались. Солнца мало. А ему нужно много тепла и света, как и, например, розмарину — вон там неподалеку, видите, цветочки такие голубенькие? Да, тоже только здесь у нас и присутствует. А в природе все это только на юге встречается. Кавказ, Крым, Османская империя… Из тех мест и привозят на продажу, товар-то ходкий, большой доход приносит.

— Вот смотрите, — ботаник выхватил у почтмейстера трость и, не слушая возмущенного ворчания, стал тыкать ею в растение, словно указкой. — Каждая часть фенхеля используется для разных целей. Зелень и стебли идут в пищу, из плодов получают масло, а из корней аптекари делают целебные настойки. Что еще? Барышни заваривают сушеные цветки от бессонницы, а семена — чтобы похудеть. Для доктора это растение незаменимый помощник: лечит глазные болезни, застарелый кашель, нервные расстройства. И для повара в ресторации тоже пригодится. Словом, одна такая травинка, разделенная на части, принесет невероятную выгоду.

Он вернул импровизированную указку, повернулся к кавалергарду и мстительно добавил:

— А вам, юноша, я бы рекомендовал фенхель от прыщей.

Ершов смущенно молчал и прятал глаза. Мармеладов также не произнес ни слова, размышляя о чем-то своем. Напряженное молчание прервал Митя.

— Вы давеча упомянули лошадей, а в том деликатном деле, по поводу которого весь разговор затеялся, одна кобыла вела себя странным образом, — он коротко описал историю с Буркой. — Не может ли это быть реакцией на волошский укроп?

— Ни в коем случае! — покачал головой ботаник. — Растение абсолютно безвредно для людей и животных. Но мне знакомы симптомы… Скажите, спустя полчаса лошадь пала?

Почтмейстер подтолкнул Ершова под локоть. Тот встрепенулся и подтвердил; да, вскорости Бурка упала на бок, из горла и ноздрей пошла кровь и в считанные мгновения все было кончено.

— Сходится, господа. По всем признакам это Aconitum napellus. Аконит, по легенде произошел от яда Цербера, которого Геракл вытащил на свет из царства мертвых. Вот где слюна адской псины на землю капала, там и выросла ядовитая трава. Враки, конечно, но красиво придумано. Растение это смертельно опасно и обычно кони его распознают. Инстинкт самосохранения заставляет выплевывать яд, пока он не причинила вреда. А эта ваша Бурка, получается, съела и не заметила? С трудом верится. Аконит жгучий, стоит проглотить — от горла до желудка огнем полыхает. Если только в ухо впрыснули…

Мармеладов все это время стоявший спокойно, вдруг вздрогнул всем телом.

— Родион Романович, да что с вами? Побледнели сильно, уж не захворали ль?

— Все хорошо, Иван Николаевич, не извольте беспокоиться. Просто с детства не переношу людей, которые способны поднять руку на лошадь. Но это вздор, вздор… Примите искреннюю благодарность за консультацию. А нам пора ехать.

На обратном пути к избушке ботаника, сыщик обратил внимание на одинокий дуб — высоченный и кряжистый стоял он посреди лужайки. Там, куда падала тень мрачного исполина, казалось, даже трава пожухла и прижалась испуганно к земле. Заметив интерес, профессор начал было рассказывать историю дерева, выросшего из желудя, посаженного самым первым директором Аптекарского огорода. Мармеладов прервал его на полуслове.

— Иван Николаевич, позволите ли позаимствовать один из ваших гербариев?

VI

До кареты шли медленно, приноравливаясь к хромающей походке Мити.

— Куда поедем, Родион Романович? — спросил адъютант, окончательно признавая право Мармеладова командовать всем расследованием.

Сыщик прижимал к груди книгу с гербарием и задумчиво шептал что-то себе под нос. Разобрать удалось только «…доктора».

— Неужели ты и впрямь захворал? — переспросил почтмейстер.

Он присел на подножку экипажа, стянул сапог и прилаживал к волдырям подорожник, сорванный в Аптекарском огороде. Поплевал на зеленый лист, а после туго замотал портянку. Обулся, топнул ногой — да, вроде полегче.

— Незаменимый помощник доктора, — чуть громче повторил Мармеладов недавние слова ботаника и перевел взгляд на адъютанта. — Известен ли вам, сударь, адрес г-на Быковского?

— Ну как же, как же, — кавалергард, открыл дверь кареты и достал бумаги. — У меня в протоколах все указано, по каждому свидетелю. Вот-с. Улица Петровка, дом тридцать четвертый. Это напротив Перовских ворот. А зачем нам к нему?

— Сейчас лучше не терять времени. Едем, едем!

Как только черные кони тронулись с места и зацокали по мостовой, сыщик стал энергично пролистывать книгу. Сплющенные и засушенные цветы полетели во все стороны.

— Вспомните, что нам известно о похитителе, — начал он свои объяснения. — Одет как гувернер, молод и хорош собой. Слишком много очевидцев и приметы они описали крайне подробно. Но разве бывает такое единодушие? Попросите трех случайных прохожих описать да вот хотя бы Митю. Один скажет про его усы, другой отметит фуражку и кудри, а третий — необычную походку. Но чтобы складно запомнить все подробности его внешности мало случайного взгляда, нужно долго и пристально всматриваться. Доктор и те, другие… Зачем бы им обращать особое внимание на девочку и гувернера? Тем более, когда поблизости происходили более захватывающие события — лошадь-то отравленная без сомнения громко ржала, а эти, выходит, даже головы к ней не повернули.

— Может быть… — начал было кавалергард, но сыщик обрезал его, даже не выслушав.

— Никак не может! Это противно всей природе человеческой. Заслышав громкий звук, мы всегда оборачиваемся. С древнейших времен в нас живут два инстинкта. Первый — любопытство, тут все понятно. Другой чуть сложнее: если за спиной крик, рев, грохот, — обернись, ведь оттуда может надвигаться смертельная опасность. При наличии столь сильных стимулов, не повернуть голову просто невозможно.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что свидетели каким-то образом замешаны в похищении? — не выдержал почтмейстер.

— Именно так, Митя.

Платон Ершов поскреб по сусекам своего самолюбия и, набрав пару горстей апломба, осмелился возразить.

— Погодите, Родион Романович! Да как же можно? Ведь среди свидетелей достойные люди: доктор, почтенная вдова, наконец, городовой, служитель закона! Против них мало сомнений и этих ваших инстинктов. Железный аргумент нужен!

Мармеладов как раз долистал книгу до искомого места и стукнул кулаком по нужной странице.

— Мне сразу показались знакомыми приметы похитителя, которые описывали свидетели на разные лады. Потом возникло письмо с таинственным ароматом и потеснило верную мысль. Но когда я увидел одинокий дуб, снова забрезжила идея, что свидетели в сговоре и водят следствие за нос.

— Господи! А дуб-то здесь причем? — теперь в голосе кавалергарда появилась плохо скрываемая насмешка.

Митя же, кажется, успел проследить цепь умозаключений приятеля, приведшую к дубу.

— Неужто Пушкин? Ай да сукины дети…

Мармеладов кивнул и прочитал из книги:

— Вот послушайте. «Исправник вынул из кармана довольно замаранный лист,»… Дальше. Вот здесь! «Приметы Владимира Дубровского, составленные по сказкам бывших его дворовых людей. От роду двадцать три года, роста среднего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой. Приметы особые: таковых не оказалось». Не находите ли сходства с протоколами?

Кавалергард перебирал бумаги, бормоча уже без всякого апломба:

— Лицом чист… Нос прямой… Дубровский…

— Вероятно, они заучили отрывок наизусть, чтобы не сбиваться и друг другу не противоречить, — продолжал сыщик. — Все говорили своими словами, а городовому просто не хватило фантазии, вот он и цитировал прямо по книге.

— Значит, не было никакого гувернера? — уточнил Митя.

— Нет, конечно. Более того, теперь я не уверен, что девочка сама ушла с похитителем. Могли и силком уволочь, не исключаю, что и сообщников у доктора окажется гораздо больше.

— Отчего же, братец, ты решил, что именно доктор главный во всей этой подлости?

— Из этой пятерки только он подходит. Приказчик и городовой, судя по протоколам, люди малость туповатые. Не годятся на роль шпионов. Трудятся на самом низком уровне, откуда им доступ к тайнам государственным получить? Доктор же вхож во многие дома, пользует благородных господ самого высокого ранга. А через это может и информацию собирать.

— А купчиху и гувернантку ты вычеркнул по доброте душевной?

Мармеладов горько усмехнулся.

— Уж ты-то должен знать, Митя, что моя душа никогда особенной добротой не отличалась. Все выводы я основываю на логических умозаключениях. Шпиона мы вычисляем турецкого, да? А на Востоке отношение к женщинам не ахти. Вряд ли кому-то из дам доверили бы возглавить такую важную миссию… Да и фенхель указывает прямо на доктора, ему та травка полезнее — отвары для больных готовить. Стало быть, запас дома имелся, хранился вот в этой самой бумаге… Больше шансов что именно Быковский записку отправил.

— Погодите! — Платон чесал в затылке, не поспевая за мыслью сыщика. — Но как же доктор их уговорил? Как сподвиг на черное дело?

— Так ведь доктор с людьми каждый день общается, стало быть, человеческую натуру лучше других понимать обязан. Нашёл крючки, связал нитки, — пожал плечами Мармеладов. — Однако меня удивляет, насколько непохожие люди собрались вместе для выполнения злодейского замысла. Должен быть общий знаменатель для всех, но пока я не в силах его угадать: уж слишком много вариантов. Похитители могут быть уроженцами одной губернии, возможно, откуда и пошло их знакомство. Нельзя исключать, что всех объединил почивший купец Паланин. Он мог нанять гувернантку и доктора для детей, приказчика для своей лавки, городовому приплачивать, чтоб прохаживался поблизости и отпугивал грабителей. Либо, что наиболее вероятно, все соучастники в разное время обращались к Быковскому с хворобами, тот их лечил и заодно втягивал в свои темные дела… Могу сходу еще десяток версий предложить. Но зачем? Скоро мы узнаем истину, — сыщик, выглянул в окошко кареты. — Приехали!

VII

Во многих своих предположениях Мармеладов оказался прав. Но кое в чем ошибся. Наскоро выяснить истину не удалось. По вполне банальной причине — доктора не оказалось дома. Его служанка Дуня, угловатая девица с усыпанным веснушками лицом, несколько раз повторила на все лады, что хозяин уехал на срочный вызов и ужин велел подавать в шесть вечера. Ничего сверх этого от нее добиться не удалось.

— Сейчас три с четвертью, — сверился с часами почтмейстер, когда дверь за ними закрылась. — До шести еще много времени. Что предпримем?

Кавалергард снова вернулся в состояние бодрого нахальства, чему немало способствовали томные взгляды и кокетливое хихиканье служанки. Тотчас же решил показать свою удаль:

— Давайте устроим засаду. Посидим с Дуняшей, а как вернется доктор, враз арестуем. Тряхнем за грудки и дознаемся про шпионские дела.

— Вы забываете, что речь идет не только о безопасности государства, но и о жизни невинного ребенка, — заметил Мармеладов. — Как по мне, судьба Анастасии Араповой поважнее будет. А за три часа, пока мы ждем доктора, с ней всякое может случиться. Лучше отправимся к остальным подозреваемым и попытаемся выяснить, где спрятали девочку. Кто ближе всех проживает?

Ершов сверился с протоколами, покрутил головой, определяясь на местности. Махнул рукой в сторону Петровских линий.

— Здесь неподалеку лавка, где работает приказчик Мисимов. Вроде бы там же и квартира у него, во втором этаже.

Лавка была угловой. Две огромных витрины у центральной двери заполнили фруктами, пирожными, шоколадом и другими лакомствами. С торца здания располагался отдельный вход, на той витрине красовались шляпки от модистки, а также отрезы заморского сукна и прочих тканей. Внутри же, как убеждался любой посетитель, продуктовая и галантерейная части соединялись.

Митя распахнул фруктовую дверь и шагнул внутрь, не заметив ступеньки, отчего звон дверного колокольчика смешался с отборнейшей бранью. Тут же появился продавец с льстивыми глазками и румяными пухлыми щеками.

— Чего прикажете-с, господин хороший?

— А нет ли у тебя волошского укропу, на продажу? — произнес Митя заранее заготовленную фразу.

Мармеладов с кавалергардом зашли в лавку через другую дверь. Пока Ершов заигрывал с модисткой, подрезающей ленты на новых шляпках, сыщик прислушивался к диалогу по-соседству.

— Никак не имеется, — лицо продавца приняло огорченное выражение. — Но мы сию приправу при засолке огурцов используем. У нас свои-с, отменные! Изволите на пробу?

— Да чего же просто так пробовать. Ты уж, мил-человек, водки налей, — Митя постукивал тростью, разыгрывая роль скучающего барина, чтобы не вызвать подозрений и не спугнуть Мисимова прежде времени. Так они договорились с Мармеладовым. Даже карету оставили в трех домах, за углом, а то больно приметная.

— Водки не имеем-с, — сокрушался щекастый, надевая еще одну маску, на сей раз трагически-скорбную. — Герб с двери сняли еще в прошлом годе.

— Ладно, сквалыга, давай так.

Митя захрустел огурчиком, расхваливая на все лады. Не только для виду, ему и вправду понравился нежный, чуть сладковатый вкус. К тому же вспомнилось, что толкового завтрака сегодня не получилось, а обед они проездили в суете.

— Кто же такие рассолы вытворяет? Вкуснейшие!

— Наш приказчик, г-н Мисимов. Передам ему слова ваши, то-то обрадуется. Он всего на минуту отлучился, лекарство от перхотки принять. А вот-с, уже возвращается, — продавец прислушался к скрипу ступеней, — сейчас и похвалите.

По лестнице торопливо спускался человек средних лет в простой рубахе. Сюртука на нем не было. Весь его бледный и изможденный вид свидетельствовал о недавно перенесенной болезни, победить которую до конца так и не удалось. Приказчик замер на мгновение, согнулся в три погибели, озираясь вокруг и вдруг закричал. Громко и жутко, хватаясь то за живот, то за горло. Сойдя с последней ступеньки, он рухнул на колени, как бы признавая свою вину, а потом и вовсе упал, ткнувшись лицом в неструганные доски пола. Тут же под его головой стала разбегаться во все стороны кровавая лужица.

Сыщик одним прыжком перемахнул через прилавок, перевернул тело на спину и прислушался к дыханию. Подержал руку на груди.

— Сердце не бьется. — произнес Мармеладов, вставая. — Кончено.

Модистка заголосила, вторя ей начал поскуливать и щекан. В лавке сразу потемнело, словно тучи набежали на ясное небо. На самом же деле, в чем и убедился Митя обернувшись, витрину облепили многочисленные зеваки, которых привлек страшный крик из вполне респектабельного заведения. Подобные вопли, донесшиеся из трактира с потемневшей вывеской, вряд ли кого удивили бы. А тут сразу набежала толпа. Некоторые особенно любопытные прохожие порывались открыть двери, чтобы заглянуть внутрь и задать сотню вопросов.

— Господа, не впускайте никого! — скомандовал Мармеладов. — Натопчут, улик не останется. А этих двоих не выпускать.

Он кивнул на побледневшего продавца и враз замолчавшую барышню. Те вдруг осознали, что во всем этом пренеприятном деле они стали главными подозреваемыми. Щекастый осел на пол, прямо у раскинутых рук Мисимова, но тут же, осознав, что рядом покойник, начал отползать. Тело его стало подобно войлочному шарику, ноги уже совсем не ощущались, а вот паники в лихорадочно бегающих глазах было с избытком. Галантерейщица, напротив, подбоченилась и сверкала глазами из-под шляпки — попробуй, подойди.

Впрочем, адъютант и не собирался этого делать. Он уперся плечом в боковую дверь и старательно закрывал задвижку. Мите же достался центральный вход. Трое или четверо любопытных переминались на пороге, желая узнать подробности ужасной драмы, но трепеща при виде крови. Сзади на них напирали, подталкивая в спину те, кто и крови-то еще не увидел, да шибко хотел разглядеть. Почтмейстер захлопнул дверь, выдавливая непрошеных визитеров.

— А чегой-то они там скрывають? Видать убили кого, да следы прячуть, — послышались возмущенные крики с улицы.

— Батюшки-святы! Да никак они приказчика застрелили? — ахнула мещанка, заглянувшая в просвет между фруктами. — Ироды проклятыя!

— Глупындра! Как бы оне застрелили? — старик с жидкой бороденкой плющил нос о витрину рядом с ней. — Это ж грохот на всю округу стоял бы. А тут токмо крик — и тишина. Не иначе ножом пырнули…

— Грабят лавку, поди, — закричал мальчишка, повисший на фонарном столбе, чтобы хоть что-то разглядеть. — Зовите городового!

А тот уже спешил к лавке, громким свистом созывая полицейских на подмогу. Толпа с еще большим азартом устремилась внутрь, выламывая дверь лавки и оттесняя Митю. И ни за что бы не удержать оборону в одиночку, но тут вовремя оказался рядом Платон Ершов. Вдвоем справились, задвинули засов.

В это время Мармеладов вернулся из-за прилавка.

— Отравление, — констатировал он. — Причем, возьмусь утверждать, тем же ядом, от которого пала лошадь. Смотрите, кровь у приказчика пошла из носа и из горла. Все, как в утреннем случае. Только доза больше. Лошадь еще полчаса мучилась, а этот сразу, даже стакан не допил. Бросил. Я у него в каморке обнаружил осколки и пролитое на пол питье. Видимо, Мисимов почуял неладное. Да и как не почуять, если внутри огонь полыхает — заметили, как приказчик скрючился, как за живот хватался? Он спустился, чтобы на помощь позвать, но яд…

Сыщик оглядел убитого без малейшего намека на сожаление. Его занимали сейчас сразу несколько необъяснимых загадок, которые, как можно было предугадать, сложатся в одну большую тайну. Скорее всего, отвратительную. Но первый из моментов сыщик затеял прояснить тут же, не отходя от коченеющего тела.

— Скажите-ка, — начал спрашивать продавца, но отметив общую обмяклость и мертвенный ужас на округлом лице, переадресовал вопрос модистке. — Скажите-ка, за какой надобностью Мисимов выходил из дома нынче утром? Он ведь и вправду был болен, кровать разобрана, простыни пропитаны потом, да и в комнате дух тяжелый — окно давненько не открывали.

— Мне почем знать?! — барышня стояла все так же, уперев руки в бока. — Поднялся ни свет, не заря. Прошел мимо, не глядя по сторонам, вниманием меня не почтил.

И тут же поджала губы, давая понять всем присутствующим, что добавить ей нечего. Мармеладов сделал знак бровями кавалергарду и тот, понимающе кивнул.

— Помилуйте, Изольда, душа моя, — ах, пройдоха, уже и познакомиться успел, изумился Митя, а Ершов продолжал бархатным голосом. — Ваша прозорливость, уверен, уступает лишь вашей бесподобной красоте. Эти глаза, — осмелюсь ли сравнить их с небесными звездами, ведь даже звезды стократно тускнее, — глаза, способные не только пленять мужчин целыми эскадронами, они ведь также наверняка подмечают незаметные остальным детали.

Вся эта тирада, произноси ее Митя, показалась бы сущим бредом. Да и в язвительных устах Мармеладова не имела бы успеха. Однако юный красавец, приближаясь шаг за шагом к строгой барышне, наполнял слова столь жаркой страстью, что та моментально растаяла.

— Кое-что заметила, как без этого… Знаете, Платоша, а ведь приказчик так никогда прежде не уходил. Мисимов дотошный был, цеплялся ко всем хуже пиявки. Непременно заглянет под прилавок, проведет пальцем — нет ли где пыли-грязи. Указания подробные оставит, кому в долг не отпускать больше, он же книги учетные сам вел, расписки подшивал, векселя… Дверь вот эту… — модистка протянула руку и вроде как теряя равновесие, невзначай вцепилась в мужественное плечо кавалергарда. Ершов подхватил ее за талию сильной рукой, заслужив благодарно-восторженный взгляд девицы.

Мармеладов кашлянул, призывая продолжать, но модистка не обратила на это внимания. Пришлось напомнить:

— Дверь вот эту…

— Дверь? Да-да, сударь, — говорила она по-прежнему глядя лишь на Платона. — Вот этой самой дверью так хлопнул, аж стекла задрожали. Хотя обычно бережно затворял.

— Может быть еще какая-нибудь деталь? — уточнил адъютант по особым поручениям.

— Мисимов сутулился всегда, плечи опускал, а тут, словно подменили: идет прямой, как башня, голову держит высоко. Смотрит прямо, совсем как кавалергард на параде, — модистка уже почти забыла про покойника на полу, смотрела только на Ершова и говорила с придыханием, но тут взгляд ее упал на струйки крови, вытекающие из-под прилавка. — Ох ты Боже мой… Я, признаться, удивилась, куда это он собрался в такую рань. Лавку мы с восьми утра открываем, а тут еще и не собирались даже. Вообще-то в праздник нам работать и не положено, но приказчик велел торговать — говорит, у купца Филиппова будет закрыто, у madame Монклер тоже. А мы соберем всю деньгу.

Митя все еще удерживал дверь, не надеясь на хлипкий засов, который уже поддавался под натиском любопытствующих. Но тут снаружи раскатисто прогремело: «Эт-та-а что за безобр-р-разие? Р-р-разойдись!» и тут же давление на дверь ослабло. Городовой наконец-то протолкался через толпу и настойчиво колотил в дверь.

Мармеладов поспешил уточнить:

— А заметили ли вы, куда пошел приказчик по улице — направо или налево?

— Никуда не пошел, — модистка поджала губы. — Его извозчик ждал, прямо у входа. Сел в коляску и поехал.

Сыщик оставил Ершова объясняться с полицейским, а также улаживать дела с обладательницей пленительных глаз. Сам же, вместе с приятелем, вышел на улицу.

— Извозчик, Митя. Извозчик! — он ходил туда-сюда, три шага вперед и столько же назад, расталкивая галдящих зевак. — Зачем приказчику нанимать коляску, чтобы потом пересаживаться? Это же нелогично! Ехал бы уже до нужного места. Но он опаздывал к намеченному времени, к спектаклю в вагоне конки. Мы снова убеждаемся, что пассажиры просто играли свои роли. А еще из описания следует, что приказчик был подавлен и нетипично хмур.

— Еще бы… На гадкое дело шел, чему же тут радоваться?!

— Верно, Митя, верно! Его тяготило участие в преступном заговоре. Наверняка и доктор это заметил, вот почему решил сообщника отравить.

— Доктор. Ты снова говоришь про доктора. Но откуда такая уверенность?

— Ты разве не слышал, что говорил продавец? Мисимов поднялся к себе в комнату, чтобы выпить лекарство. Болел приказчик, серьезно болел. А если у человека кашель, да такой сильный, что даже в полицейском протоколе отмечен… Наверняка он позвал доктора. А тот ему отраву подсунул.

На пороге появился Платон Ершов, сияющий эполетами и надутый от важности. «Индюк! Чисто индюк», — захихикали в толпе. Следом семенил городовой.

— Все выспрошу, ваше-ство! — блеял он подобострастно. — Дознаюсь и немедленно доложу-с…

Кавалергард сухо подтвердил:

— Немедленно!

После чего проследовал к карете, даже не взглянув на служаку, нервно мнущего в руках фуражку.

Страшная штука — власть, подумалось Мите. Вот юнец, прямо скажем, не великого ума или таланта, но вознесшийся благодаря семейным связям, а может, по иной оказии. Городовой обязан ему подчиняться, хотя в отцы годится и для общества, наверняка, гораздо больше пользы принес на своем посту. Но обязан поклоны отвешивать. И сам почтмейстер, хоть и командует полусотней работников, вынужден этому разряженному бревну кланяться. С зубовным скрежетом и вертя кукиш в кармане, без малейшей толики уважения, а все же придется. Тяжелая, хоть и незримая, десница всея имперской иерархии надавит на затылок в положенный час, тут уж никуда не денешься. А Мармеладов? Станет ли он кланяться высокому чину, задравшему нос? Сыщик не был вольнодумцем, разумеется, однако дутых авторитетов никогда не признавал. Такой не только проигнорирует поклон, но и отпустит пару язвительных замечаний или по-другому спесь собьет. Щелчок по задранному носу обеспечит, уж поверьте.

Другой вопрос: хорошо ли это? Империя всегда представлялась Мите пирамидой, построенной на манер карточного домика. В самом низу крестьяне, распласставшиеся на земле, да фабричные рабочие, сгорбленные под тяжким гнетом. На их спинах покоится вся кабинетная табель о рангах, непременно согнувшаяся в поклонах, соответственно занимаемому положению. Надобно это для того, чтоб конструкция имперская держалась прочно и основательно. Как древние атланты поднимали на плечах небосвод, так и русский народ каждодневно и ежечасно крепит государство своими поклонами. А если кто-то распрямился, встал во весь рост — зашатается пирамида, накренится угрожая падением. Армия и полиция тут же будут брошены на опасный участок, чтобы согнуть строптивца, а если потребуется — изъять и заменить на благонадежного. Мармеладов для людей, сидящих в самых верхних ярусах персона опасная. Скорее всего, приятель прав, предполагая, что главная цель тайной полиции — стравливать его с преступниками, выходящими за грань привычного. Людьми не менее опасными для шаткой конструкции, чем сам сыщик. И пока он побеждает большее зло, дают ему возможность жить спокойно. Не особенно кланяясь.

Окинув мысленным взором нарисованную картину с огромной, уходящей в облака, пирамидой, Митя вдруг почувствовал, как разум кольнула тревожная идея. А если кто-то умудрится всех крестьян и рабочих разом с колен поднять? Тогда ни полиция, ни армия, ни охранное отделение, — всеми силами объединяясь, и то не сумеют удержать империю. Рухнет карточный домик в одночасье…

Мармеладов же всю дорогу до кареты рассуждал о другом. Возбужденное состояние чуть притихло, однако же, никуда не ушло. Обдумывая ситуацию с точки зрения похитителя, он бормотал:

— Срочный вызов… Лекарство от кашля… Слюна Цербера…

Картинка сложилась и у самой кареты сыщик заторопился.

— Смертью Мисимова все не кончится, господа, — говорил он, стараясь не показать своего волнения, но на побледневшем лице читалась тревога. — Я почти убежден, что шпион решил убрать лишних свидетелей, то есть своих соучастников. Прямо сейчас доктор посещает их по очереди и заставляет выпить яду. Силой или хитростью. На его месте я бы поступил именно так. И если мы хотим помешать убийце, надо срочно ехать по ближайшему адресу. Возможно, удастся перехватить.

— Ох, только бы успеть! — пробормотал Митя.

Ему было искренне жаль гувернантку и купчиху, которых наверняка втянули в эту гнусную историю против желания, шантажом или угрозами. Не хотелось верить в то, что женщины могли по своей воле участвовать в похищении невинного ребенка. Хотя за последний год, пережив несколько приключений в компании Мармеладова, он узнал так много нового о преступных наклонностях людей обоего пола, что уже ничему бы не удивился.

— Да-да, мы должны успеть! — с жаром подхватил Ершов, правда, его мотивы были иного характера, — Нам нужен хотя бы один живой свидетель. А лучше двое. Для допроса с пристрастием.

— Разве просто спасти их от смерти не важнее? — спросил почтмейстер, багровея от гнева. — Погодите, Платон, вы ведь еще совсем молоды. Когда же вы успели так загрубеть душой? Неужели вам не жалко этих людей?

— Людей? — презрительно хмыкнул кавалергард. — Если прав г-н Мармеладов и все они — предатели, сообщники врага империи, то для меня это уже больше не люди. Мне плевать, сколько еще погибнет участников этой чертовой банды, лишь бы прежде успеть выбить из них сведения о турецком шпионе и сорвать его планы.

VIII

Гувернантка Аксенова проживала в усадебном доме Стрешневых на Большой Дмитровке, снимала две комнаты в бельэтаже. Скромно обставленные, без всякого изящества, которое можно было предположить, встретив эту даму на улице — столь изысканны были ее манеры, прическа и платье. Кондуктор Фуфырев, так навязчиво и бесцеремонно добивавшийся утром приглашения в гости, был бы крайне удивлен видом этих дешевых ковров, заштопанных в нескольких местах. А дурная мебель, начинавшая скрипеть от первого же прикосновения, пожалуй, вызвала бы у него состояние близкое к обмороку, настолько сильно все это не увязывалось в голове с парадным обликом неприступной красавицы.

Мармеладов же всего этого не замечал. Он видел лишь искаженное судорогой лицо женщины, скорчившейся на потертой оттоманке у окна. Гримаса боли и кровь, стекавшая с посиневших губ, не оставляли сомнений.

— Отравление. Скорее всего, аконитом. А вот и доказательство, — сыщик поднял закатившийся под занавеску стакан, на удивление целый. В нем еще оставалось несколько капель золотистой жидкости и какие-то мелкие семена, прилипшие к стеклу. — Выпила почти все, но почувствовала резь и жжение в желудке. Стало быть, присела вот здесь, среди подушек. Потом ее скрутило от боли, прилегла. Рука разжалась, стакан выпал. Тут и смерть настала. Какая ирония судьбы — умерла на оттоманском диване от руки оттоманского шпиона.

— Но как же доктор убедил ее принять яд? — недоумевал кавалергард. — Если по обстановке судить, так не похоже, чтоб кто-то силком заставлял…

Действительно, в комнатах царил относительный порядок, ясно дававший понять, что никакой борьбы либо другого насилия здесь не случилось. На столе ровной стопкой лежали книги, на комоде — пяльцы с вышиванием и нитки разных цветов. Кровать застелена со всей тщательностью, на которую способны люди педантичной натуры или же горничные-француженки. На дверце шкапа висело платье, приготовленное для выхода — лиловое, с широким поясом и модными накладками на плечах.

— Два факта показывают, что г-жа Аксенова сама выпила отраву, — согласно кивнул сыщик. — Она не стала бы принимать доктора Быковского в одном белье. Даже если предположить их любовную связь, все равно это видится мне маловероятным. Слишком аккуратная… Была. Она обожала порядок. Смотрите, нитки разобраны по оттенкам, книги, хотя их всего четыре, сложены по алфавиту. Пояс от платья с двух сторон свисает на одинаковую длину! Не верю, что женщина с таким размеренным характером будет средь бела дня щеголять перед мужчиной неглиже…

— Интересно, что бы на это возразил юный Фрейд? — пробормотал Митя, хотя это и выглядело не слишком уместно в подобных обстоятельствах.

Но Мармеладов не расслышал, а может только сделал вид соответствующий.

— Второй факт куда менее спорный. Дверь мы обнаружили запертой. Изнутри. Пришлось звать дворника с запасным ключом, чтобы открыл. Стало быть, г-жа Аксенова закрыла дверь за убийцей. Но после того, как она выпила отраву, это сделать было уже невозможно — яд подействовал почти сразу. Вот и выходит, что она по собственному почину приняла аконит. В противном случае остается предположить, что убийца до сих пор прячется в этой комнате, — последнюю фразу сыщик произнес театральным шепотом.

— Где тут спрячешься, — удивился Митя.

— Да хотя бы в том шкапу.

В голосе сыщика звучала откровенная издевка, но никто не улыбнулся. Напротив, почтмейстер и адъютант подобрались, как бы в ожидании опасности. Ершов взял в руку тяжелый подсвечник с комода, Митя замахнулся тростью с тяжелым набалдашником — какое-никакое, а все же оружие. Мармеладов пожал плечами и, спокойно взявшись за обе ручки, распахнул дверцы шкапа.

— Уф-ф-ф! Ну и силен же ты пугать, братец…

Внутри оказалась только дюжина платьев, развешанных в строгом порядке — от светлых тонов слева до двух черных на правом краю.

Мармеладов сразу устремился к этой траурной парочке, сдернул с вешалок, потом быстро просмотрел остальную одежду.

— А вот вам и ответ! — сыщик потряс черным платьем. — Теперь можно точно определить, зачем жертва пила отраву. Не хотите ли взглянуть и вы, господа?

Взглянули, разумеется, но ничего не поняли. Митя предположил, что у г-жи Аксяновой недавно умер близкий человек, оттого и два черных платья в гардеробе, часто носить приходится. Кавалергард же высказал гипотезу, что покойница работала в доме, где хозяева очень строгих правил и потому не допускают вольностей в одежде. Вспомнил он и то, что все его надзирательницы (по одному только этому слову можно заключить, что добрые отношения с гувернантками у маленького Платона не складывались), ходили именно в таком виде, за что и получали одинаковое прозвище — «ворона».

Мармеладов отмел предположения резким жестом, но заговорил примирительно:

— Господа, господа! Вы опять позабыли, что для ищейки самое важное — нюх. Заметьте, что аромат французской воды отчетливо слышен лишь на одном черном платье. Другое пахнет только нафталином, поскольку его давно не надевали. И если вы сравните их внимательно, то поймете почему: второе гораздо меньшего размера!

— Так что же, в этих комнатах проживала еще одна женщина? Помоложе? — переспросил почтмейстер, все еще не понимая, куда заведет цепь логических рассуждений приятеля.

— Нет, конечно. Все эти платья принадлежат г-же Аксеновой. Более того, десять, постой-ка, даже одиннадцать из них имеют небольшой размер. Тогда как два — черное и лиловое, — куда просторнее. Их только она и надевала. Неужели непонятно? Гувернантка в последнее время набрала лишний вес, уж не знаю по какой причине, и пыталась похудеть. Вернуться к своим прежним размерам. Потому и новый обширный гардероб не заводила, и от прежнего не спешила избавиться, верила, что скоро снова сможет надевать все эти платья.

— Отчего вы решили, что дамские секреты связаны с отравлением? — взвился адъютант. — Вы нас нарочно морочите, Родион Романович?

— Имейте же терпение, сударь. Вот Митя привык давно к моим монологам. Я ведь и вправду порой увлекаюсь, подробно пересказываю свои умозаключения, как будто это может быть интересно кому-то помимо меня… Если коротко, так сводится все к тому же волошскому укропу. Неужто только я слушал ботаника? Или вы позабыли его объяснения? Семена фенхеля заваривают кипятком и этот настой помогает похудеть. Учитывая склонность г-жи Аксеновой к размеренному распорядку, предположу, что пила она его в строго назначенное время, между обедом и ужином. Скажем, в три пополудни или в половине четвертого. Стало быть, доктор мог заехать гораздо раньше, привезти отравленные семена, и уехать, пребывая в полной уверенности, что жертва сама примет яд, когда он будет уже далеко от места преступления.

— Ах, ползучий гад! — теперь возмущение Ершова выплеснулось на другой объект. — Как он все продумал, до тонкостей.

— А разве шпионам не платят как раз за подобную изворотливость? — переспросил Мармеладов. — Я с самого начала ожидал, что схватка с ним будет не из простых. Тут ведь не обыкновенный душегуб, а злодей-невидимка. Прекрасно умеющий менять внешность. Мы читали показания доктора, но самого г-на Быковского мы в глаза не видели. Возможно это вы и есть? Отрекомендовались г-ном Ершовым, адъютантом по особым поручениям, но кроме этих сведений, мы ведь о вас ничего не знаем.

— Как вы смеете! — задохнулся от гнева кавалергард.

— А могу ведь и я быть тем самым доктором-шпионом, — не меняя тона проговорил сыщик. — Только сейчас вернулся из заграниц, всем говорю, что в Париже зиму провел, а может статься, обманом явился сюда из Константинополя.

— Родион Романович, к чему вы клоните? — юноша побледнел и, на всякий случай, снова вцепился в подсвечник.

— Хотите начистоту? Извольте. Вы мне, сударь, с самого полудня не доверяете. И я понимаю почему. С вашей службой, наверное, родного брата подозревать начнешь. Но и я не испытываю к вам полного доверия, поскольку здравый смысл подсказывает, что шпионов прежде всего нужно искать в министерстве иностранных дел. Ведь все секреты, до которых алчут добраться враги государства нашего, хранятся именно там. Не исключено, что вы вовлечены в это дело гораздо глубже, чем хотите показать. Но мне не интересны ваши шпионские игры, я здесь лишь для того, чтобы отыскать похищенную девочку. Поэтому если вы скрываете какие-то важные сведения, только потому что на них стоят красные печати — прошу вас, г-н Ершов, прекращайте это паскудство. Расскажите все, что может помочь спасению Анастасии!

— Я не… Ничего не скрываю, — замялся Ершов.

— Платон, у нас мало времени, — увещевал Митя. — Скажите все, как на духу.

— Нечего говорить! — к юноше вернулся давешний апломб. — О похищении Анастасии я знаю не больше вашего.

Почтмейстер вздохнул и отвернулся. Мармеладов пожал плечами, зашагал к дверям, на ходу отдавая распоряжения:

— Сейчас нам, похоже, придется разделиться. Доктор-отравитель опережает нас изрядно, стало быть, нам не нужно рисковать, а лучше навестить одновременно двух оставшихся свидетелей. Мы с Митей пойдем пешком до Страстного бульвара, к купеческой вдове. Вы же, сударь, скатайтесь на карете к городовому Милораду. Есть шанс хоть кого-то застать в добром здравии. А в шесть вечера снова заглянем к Быковскому, как раз ужин подадут.

IX

На обоих адресах сыщиков встретили рыдающие женщины. Сестра Милорада проплакала битый час, припав к груди кавалергарда. Из ее сбивчивых объяснений сложилась такая история.

Сразу после полудня городовой вернулся с дежурства и потребовал закуски. Потому что очень желал выпить — за праздник, за здоровье, да мало ли еще за что: душа просит, понимаешь, Ксенька? Пока сестрица собирала на стол, Милорад заварил себе настой из какой-то травы, он уже два месяца так лечится, говорит — от желудка хорошо помогает. Раньше бывало водки хряпнет и с первой же рюмки корчится, криком кричит — нутряная грызь покою не дает. А от травы этой полегчало, теперь может и три рюмки употребить, без корчей желудочных.

Но в этот раз вышло по-старому. Охнул, скатился со стула, вроде сказать что-то хотел, да кровь горлом пошла. Девушка бросилась к соседям за помощью, прибежали, а он уж и не дышит. Доконала, видать, хвороба. Дохтур? Не звали. Стыдно сказать, да денег нет, чтоб дохтуров оплачивать… Нет, чужих людей в доме вообще не было. Траву подменить? Точно не могли, брат ее всегда с собой носил, в кармане. Слишком дорого обходится, говорил, чтоб где попало бросать. Да и не бывает никакого ущерба от этих настоев, всегда одна только польза. Вернее всего, что выпил водки он где-то прежде, по пути с дежурства. Вот из-за нее, проклятой, и окочурился…

Вдову Паланину в это же время оплакивали две пожилые женщины — кухарка с горничной, и юная племянница Светлана. Мите пришлось выслушать полное жизнеописание Агриппины Саввичны, урожденной Демидовой. Про детство ее на Урале, где чудом не расшиблась, упавши в заброшенный рудник. Потом еще про сватовство почтенного купца из Царицына и первые годы семейной жизни, омраченные постоянными загулами мужа. Рассказали про переезд в Москву, где супруг то ли прикупил, то ли забрал за долги по векселю две мануфактуры. А спустя всего месяц, волею Божьей, овдовела голубушка наша, осталась одна-одинешенька. Так десять лет и прожила, в достатке и покое. Теперь же и ее прибрал, в праздничный день — добрая это примета: кто на Троицу помрет, сразу в рай попадет…

— Ничего доброго в смерти нет и быть не может. Она всегда зло, хотя и неизбежное, — оборвал причитания Мармеладов, войдя в комнату. — А смерть г-жи Паланиной так и вовсе плохая примета. Для убийцы. Потому что теперь-то мы его точно поймаем.

Он успел осмотреть дом и нашел лист бумаги, с виду такой же, как тот, на коем писано упреждение для обер-полицмейстера. Только этот был свернут конусом, с защипом на конце, а внутри обнаружились душистые мохнатые листочки.

— По какой надобности ваша тетушка пила отвар фенхеля? — обратился сыщик к безутешной племяннице. — От бессонницы, надо полагать?

Та кивнула, не выказав никаких эмоций по поводу прозорливости Мармеладова, столь глубока была ее печаль. А вот служанки зашептались, округляя глаза и рты от удивления.

— В котором часу доктор навещал г-жу Паланину? Судя по свежести листьев, это произошло сегодня.

— Доктор? — переспросила девушка. — Что вы, милостивый государь, Агриппина Саввична с докторами дел не имела и не допускала их присутствия. Только травницам доверяла себя врачевать.

— А листья еще поутру принесла, — встряла в разговор кухарка, которой тоже хотела произвести впечатление своей осведомленностью, пусть и в незначительных деталях. — Каждое воскресенье привозила, уж незнамо откудова, эт» барыня нам допереж не сообщала, а теперь уж и подавно не скажет-то…

Горничная кивнула задумчиво, подтверждая ее слова:

— Ой, ды прямо тряслась над травой этой душистой. Никому не позволяла даже дотрагиваться, сама кипятком заваривала и настаивала под иконами. Говорила, заговоренные они, листья-то эти самые. Магия на них, — тут все женщины осенили себя крестом, а кухарка при этом еще и прибавила: «чур меня!» — Не знаю, что там за ворожба, а только помогали настои: спала от них как медведь в берлоге. Правда, на целую неделю их не хватало, с пятницы в ночь уже ворочалась, а с субботы и вовсе глаз не смыкала — все охала да кларет пила.

— Какая ты, Марфа, языкатая стала, — в голосе племянницы, а судя по всему еще и наследницы купчихи, прорезались гневные хозяйские нотки. — Брешешь все. Ведь люди не так поймут, решат, что Агриппина Саввична и впрямь пьянствовала. А она всего-то три глотка, на сон грядущий. Ну, может и с утра немного, для бодрости. Ничего дурного в том не было!

Горничная зажала рот ладонью и обиженно отвернулась.

На прощание Митя, в который уж раз, выразил сожаления по поводу безвременной и столь трагичной кончины почтенной купчихи. Спускаясь с высокого крыльца, сверился с часами — без четверти шесть.

— Как раз успеем перехватить доктора до ужина!

— Лучше после, — возразил Мармеладов. — Сытый человек более склонен к пространным разговорам, а нам г-на Быковского нужно о многом расспросить. Только во время долгой беседы можно поймать человека на лжи. Если в пять минут ты ни разу себя не выдашь, то уж за час — однозначно, не удержишься.

— Так он тебе все и выложит, — усомнился почтмейстер. — А ну как вообще не захочет говорить? Или, еще хуже, сбежит до нашего прихода. Вдруг его служанка предупредила? Поспешим, братец!

Митя, морщась и вздыхая, перешел на быструю рысь, но приятель придержал его за плечо.

— Тише, тише! Незачем спешить и наживать себе колотье в боку. Ведь, если вдуматься… Для чего доктор похитил девочку? А потом прислал письмо обер-полицмейстеру? По мне, так этот шпион не прочь озвучить свои условия. Помнишь, приписку «О выкупе условимся отдельно»? Так почему не сейчас? Увидишь, когда шпион поймет, что раскрыт, он запираться не станет. Он торговаться начнет.

Уверенность сыщика немного остудила митино беспокойство. Но через квартал он снова сорвался с обычной походки и начал ускорять шаги, позабыв даже про натертую ногу и узкие сапоги.

— А вдруг он как раз в эту минуту Анастасию отравой поит? А мы промешкаем и опять не успеем спасти. Что ему, басурману… На женщин руку поднял, так и на ребенка сможет.

— Сможет, в том сомнений нет. Но сейчас девочка нужна ему живой и здоровой. Она ведь сразу и козырная карта, и ставка в игре, и гарантия, что ему позволят унести ноги и выигрыш, — вновь притормозил почтмейстера Мармеладов. — Сообщников доктор как раз и отравил с той целью, чтоб не выдали тайны, где он удерживает Анастасию. Боялся, что лишится преимущества в этой игре, смысла которой мы, кстати сказать, пока не понимаем. Но это я надеюсь выведать все подробности, так что пусть злодей прежде откушает — разговорчивее будет.

Митя смирился и захромал медленнее.

У поворота на Петровку они увидели знакомую черную карету. Тут уже и сыщик прибавил шагу, в предвкушении — а вдруг Ершов успел застать свидетеля Милорада живым. Но первый же взгляд на серое, словно бы перегоревшее и обратившееся в пепел лицо кавалергарда, разбил всякую надежду.

— Итого четыре отравления за четыре часа, — подвел итог сыщик. — Ловко управился г-н Быковский.

— При этом, судя по всему, еще и аппетит нагулял, — адъютант указал на освещенное окно во втором этаже, не скрывая своей злости. Ему хотелось придушить отравителя собственными руками, особенно когда представлял глумливую ухмылку, с которой встретит их доктор. Платон сам пришел к тем же выводам, что пару минут назад озвучил Мармеладов: пока девочка не найдена, шансы победить в шпионской игре будут на стороне турецкого лазутчика. Осознание этого факта распаляло ненависть еще сильнее.

— Он что же, при свечах ужинает? — спросил Митя, разглядывая бледные колеблющиеся тени на неплотно сдвинутых занавесках. В щель между ними пробивался яркий луч, но тут же рассеивался, поскольку на улице было еще светло. — До темноты еще часа два, а он уж свечи жжет.

— Может, письма сжигает? Расписки компрометирующие? — встрепенулся Ершов, но тут же сам себя поправил. — Де нет, тогда бы ярче горело, дым бы валил…

Мармеладов на окно не смотрел, напротив, повернулся спиной к дому доктора и закрыл глаза. Сыщик силится припомнить важный разговор, мысленно повторял, слово в слово, беседу с ботаником в Аптекарском огороде. А потом задал неожиданный вопрос Ершову.

— Наверняка вам известно, сударь, носит ли Быковский очки?

Адъютант кивнул и уточнил:

— Пенсне. В дорогой оправе. Сам не видел, но в протоколе отмечено.

— Тогда, вполне возможно, что я ошибся, — вздохнул Мармеладов. — Бывает за мной такое: мотивы происходящих событий угадать могу с потрясающей точностью. Детали преступления восстановить — еще скорее могу, потому что для этого нужны лишь умение наблюдать и логические законы, чтоб все увиденное связывать. Но если что-либо не заметил, то и не учитываю. Знал бы прежде, что доктор носит пенсне и вряд ли заподозрил его в шпионских играх.

— Позволь-ка, братец! Но ведь больше некому. Было пятеро соучастников, — сбитый с толку почтмейстер поднял вверх открытую ладонь, загнул четыре пальца, сжимая кулак. — Эти мертвы. Остается один, которому все это выгодно, ты правильно объяснил. Откуда же сомнения?

Митя даже повертел оттопыренным пальцем перед носом приятеля.

— Но очки переворачивают эту историю, примерно вот таким образом, — Мармеладов соорудил из пальцев такую же фигуру, а после свернул большой палец, просунул его между другими и получился кукиш. — Изначально я подозревал, что доктор убивает пациентов, заменяя привычный им настой или отвар ядовитым зельем. Даже вдова Паланина, хотя не доверяла эскулапам, могла принять лекарство из рук сообщника — в виде исключения. Но очки и наличие горящих свечей в это время суток, подсказывают мне, что Быковский и сам лечился! От глазной болезни, именуемой «куриной слепотой». А помогает от нее, конечно же…

— Фенхель! — воскликнули в один голос Митя и адъютант.

— Стало быть, кроме пяти известных нам участников, в банде похитителей, — тут сыщик, в свою очередь, помахал кукишем перед лицами слушателей, — был еще и шестой. Тот, кто подбросил аконит приказчику Мисимову и всем прочим сегодняшним жертвам. В том числе и г-ну Быковскому.

— Так чего же мы ждем? — Ершов сорвался с места и поспешил к высокому крыльцу. — Спасать доктора надо!

Платон трижды дунул в свисток, позаимствованный у городового в лавке Мисимова — как раз на такой случай: позвать полицейских. Странная штука: и пяти минут не прошло, как юноше хотелось убить Быковского. Теперь же тот был чрезвычайно нужен живым. Нет, никакой жалости кавалергард не испытывал. Просто доктор — самый важный свидетель. Да и вообще, единственный, оставшийся в живых… Ценная добыча!

Митя побежал следом, но тут же захромал и обернулся.

— Родион! А ты-то чего стоишь?

Мармеладов покачал головой, глядя, как адъютант колотит кулаком в дверь, а после отпихивает прислугу, — Дуняша аж завизжала от испуга, — и топочет по лестнице сапожищами.

— Бесполезно. Отвар фенхеля выпивают натощак, перед ужином. Скорее всего, доктор уже четверть часа как преставился. Яд действует быстро, мы сами в том убедились.

— Эх, говорил же я, надо было поспешать, — сокрушался почтмейстер. — Глядишь, успели бы перехватить.

В этот момент окно с громким треском распахнулось, а левая створка повисла на одной петле, безжизненно поскрипывая: кавалергард не рассчитал силу удара. Выворотил крепления и шпингалет, высунулся чуть не по пояс и закричал:

— Сюда! Скорее!! Он еще живой!!!

Редкие прохожие, повернувшиеся на зычный голос, увидели, как двое мужчин врываются в дом. А за ними спешат бородатый дворник, усач-городовой и гладко выбритый квартальный надзиратель, этот случайно оказался рядом, прохаживался по соседней улице и примчался, услыхав тревожный свисток. Не разобравшись в чем дело и подозревая грабеж, полицейские вцепились в приятелей, стали выкручивать руки, даже попытались уволочь вниз по лестнице. Но появившийся в проеме двери кавалергард при полном параде скомандовал: «А-ат-ставить!» — чем окончательно смутил стражей порядка. Они помялись немного и встали на пороге дома — отгонять любопытствующих.

Войдя в комнату, Мармеладов убедился, что адъютант неверно оценил состояние отравленного. Быковский умирал, хрипя и страдая от адской, — судя по громким стонам, — боли в животе. Он почувствовал неладное уже после пары глотков и выплеснул отраву прямо на тарелку со щукой в сметане. Затем взболтал пару ложек горчицы в стакане воды, выпил залпом это надежное рвотное средство и попытался таким образом вывести яд из организма. Но жизнь это позволило продлить лишь на несколько минут, а вместе с тем — и мучения. Несчастный скрючился на полу, напоминая брошенную в угол марионетку. Кровавая пена пузырилась на губах его, аккуратно подстриженная бородка дрожала — доктор силился что-то сказать, однако от судорог, пробегающих по всему телу, свело челюсти. Пенсне в посеребренной оправе осталось на обеденном столе, поэтому Быковский подслеповато щурился на вошедших, не узнавая никого, даже Дуняшу.

— В-в-в…

Он ужасно закашлялся, кровь полилась на недавно купленный персидский ковер, добавляя к замысловатому узору новые линии и пятна. Мармеладов наклонился поближе к умирающему.

— В-в-во… — повторил тот. — В-в-вол…

— Волошский укроп, — докончил за него сыщик. — Да, мы знаем, что отраву маскировали под фенхель. Видимо, его стойкий аромат перебивает запах яда. Но кто вам продавал эту траву?

Скрюченные пальцы с неожиданной силой вцепились в рукав Мармеладова. Доктор приподнялся на несколько вершков и попытался сказать более внятно.

— Т-тор-г-говец… Мех-х-х… Мех-х…

— Мехом? — встрял кавалергард. — Этот негодяй торгует мехом? Где? Скажите, где нам его разыскать?

Доктор даже не повернул головы в его сторону. Один глаз уже закатился, дыхание прерывалось горловыми спазмами. Но все-таки, собрав последние силы, Быковский сумел произнести имя:

— М-м-Мехмет-б-бей!

После чего с глухим стуком откинулся навзничь. Сыщику пришлось приложить изрядное усилие, чтобы разжать коченеющие пальцы. На краткий миг он подумал с привычной язвительностью литературного критика, что большинство писателей, даже и не обделенных талантом, передавая эту сцену на бумаге, непременно употребили бы давно навязший в зубах штамп — «мертвая хватка». Но тут же одернул себя. Да, ситуация крайне напоминала авантюрный роман — таинственный отравитель, похищенная девочка, — однако вокруг не страницы книги, а самая настоящая жизнь. Здесь только от самого Мармеладова зависит, сумеют ли они поймать шпиона и спасти Анастасию, или нет. Никакой мифический автор не поможет, не подскажет и не наполнит голову неожиданными озарениями.

— Мехмет-бей, — задумчиво произнес Митя.

— Где теперь искать этого торговца? — вторил ему кавалергард.

Мармеладов подошел к Дуняше, всхлипывающей у дверей. Горничная была расстроена смертью доктора, но еще больше переживала за дальнейшую свою судьбу. Рекомендации ей теперь дать некому, в приличный дом не возьмут, придется возвращаться в Тверь, к тетке, которая поспешит выдать ее замуж за первого встречного, лишь бы самой не кормить. Или как-то устраиваться в Москве? Но то, что может предложить этот циничный город девице без образования и сбережений… Уж лучше замуж за первого встречного.

Отдавшись невеселым мыслям, Дуня совсем не услышала Мармеладова. Пришлось повторить вопрос:

— Знакомы ли вы, сударыня, с этим самым Мехмет-беем? Торговцем специями, надо полагать.

— Нет, нет, — замотала головой служанка. — Доктор не велел мне покупать этот чудо-укроп. Все приговаривал: «Дура ты, девка, обманут тебя на Трубе. А денег травка стоит немалых, нельзя рисковать». Всегда ходил и выбирал самолично.

— На Трубе? — уточнил сыщик. — Верно, и что же я сразу-то не догадался: дочь обер-полицмейстера похитили на Трубной площади, как раз около рынка! Стало быть, там этот торговец и сидит, как паук в паутине. Выбирает доверчивых мушек из числа постоянных клиентов, выспрашивает про них все подробности, а после готовит мерзкие пакости, вроде сегодняшней… Г-н Ершов, куда это вы?

Кавалергард рванул к лестнице, снова перепугав Дуняшу. Мармеладов выбежал из комнаты вслед за ним.

— Да постойте же, торопыга!

Адъютант остановился уже в дверях, налетев на широченную спину квартального надзирателя, загораживающего проход. Тот возмущенно крякнул, но отодвинулся. Однако Ершов уже обернулся к Мармеладову.

— Я поймаю этого бея, немедленно! — в его голос снова вернулась желчная ненависть, да в сущности она никуда не исчезала, кавалергард ополчился против шпиона-торговца с той же горячностью, как и против шпиона-доктора некоторое время назад. — Хватит, покуражился басурман проклятый. Сей же час едем на рынок, арестуем его и в холодную!

— Вы не принимаете в расчет двух вещей, — сыщик спускался по лестнице спокойно и неторопливо. — Любая попытка этой ночью взять под стражу Мехмет-бея поставит под угрозу жизнь Анастаси. Шпион устранил свидетелей и считает, что победа у него уже в кармане. Помните, турок обещал г-ну Арапову некий уговор о выкупе дочери? Стало быть, пришлет новое письмо, скорее всего, завтра. Если спугнуть его сейчас, мы поставим жизнь девочки под угрозу. Уже этого аргумента достаточно, чтобы не торопиться…

— Мне не достаточно! — возразил кавалергард. — Мне нужно спасти империю, любой ценой!

— Тогда примите в расчет второй, и не менее важный аргумент: рынок на Трубе работает только до полудня. Сей же час вы там никого не застанете. Завтра пойдем, к половине восьмого утра. Не рановато для вас?

— Что вы такое говорите. Да я глаз не смогу сомкнуть нынче ночью!

— Напрасно. Нам понадобятся вся сила, бодрость духа и свежесть ума. По домам, Митя? — обратился сыщик к подошедшему почтмейстеру.

Тот притопнул правым сапогом, поморщился, но мужественно сказал:

— Нет, я отправлюсь брата повидать, он ненадолго приехал в Москву с оказией.

— Хорошее дело. Кланяйся от меня Алексею Федоровичу. Г-н Ершов, подбросите нас по пути в министерство?

Адъютант прислушался к рыданиям Дуняши, доносившимся из столовой. Оглянулся на полицейских, которые топтались на пороге.

— Я, пожалуй, задержусь. Надо объясниться с квартальным, да и девицу утешить, — тут кавалергард густо покраснел, отчего лицо его и шея слились с воротником. — Вот что, Родион Романович! Забирайте карету до завтра.

Х

Рынок на Трубной площади или попросту «на Трубе», как называла его вся Москва, собирался с самого рассвета. Здесь не было прилавков и закутков, как на других базарах. Торговцы стекались на открытый участок за домом Внукова стихийно, без определенного плана. Становились на любом приглянувшемся месте. Раскладывали товар прямо на земле, подстилая старую рогожу. Удобство такого метода заключалось в том, что в любую минуту можно было связать узлы подстилки крест-накрест, забросить получившийся узелок за спину и унести нераспроданное до следующего раза.

Продавали здесь всяческое барахло — от краденных сапог до фамильных драгоценностей, зачастую также добытых преступным путем. В этом смысле рынок имел дурную репутацию, оттого здешним торговцам часто пригождалось умение быстро убегать с узлом на плече.

С недавнего времени на рынке стали торговать живностью — щеглами и канарейками, стрижеными кошками, собаками, натасканными на защиту дома. Даже росомаху, помнится, какой-то охотник на цепи водил. Все эти звери да птицы были постоянно голодными, потому шумели, не умолкая: от лая, мяуканья, птичьих трелей гвалт вокруг стоял невообразимый. Потому и торговаться приходилось, повышая голос до крика. Добавьте к этому неудобству смрад от клеток и немытых псин, а потом еще грязь, повсеместно разносимую лаптями, сапогами и калошами. Да в придачу толпы людей, снующих туда-сюда, причем чуть не половина из них пришла лишь с одной целью: незаметно выкрасть у вас кошелек, перстень или часы, чтобы тут же продать их на противоположном углу рыночной площади.

Платон Ершов в привычном щегольском мундире чувствовал себя здесь не слишком комфортно. Хотя и он признавал, что суета эта им только на руку — можно наблюдать через два ряда, без риска быть замеченными, за торговцами специями. На всем рынке обнаружилось только трое таковых, причем все они стояли в одном месте, локоть к локтю — прямо напротив двухэтажного дома с дешевыми квартирами, где проживали студенты и самые мелкие чины.

— Который? — спросил Митя охрипшим голосом, явно страдая от недосыпания. Зато сапоги он сегодня надел старые, растоптанные, предполагая, что вновь придется много ходить. А спасительную трость он еще вчера вернул приятелю. — Кхе-м… Который из них?

Троица различалась не только внешним видом, но и способами торговли. Долговязый молодой брюнет с горбатым носом, выдающим уроженца кавказских гор, и жесткой щеткой усов, держал на плечах коромысло со спиленными концами. С него свисали на тонких бечевках шелковые мешочки разных цветов. Как только покупатель спрашивал мускатный орех или гвоздику, горец безошибочно ухватывал один из мешочков и отсыпал нужного товару. Кроме того, на коромысле болтались какие-то шишковатые колбаски, от которых долговяз постоянно отгонял мух. Время от времени он начинал выкрикивать непонятные слова: «Чурчхела сладкая! По-кахетински, по-имеретински… Ай, пальцы оближешь!» Но такие призывы только отпугивали людей, даже детишки, всегда падкие на сладости, не спешили лакомиться чуч… черх… Вот, и не выговоришь даже. Тогда кавказец замолкал ненадолго, но забывался и снова начинал зычно выкрикивать: «по-мегрельски, по-лечхумски…»

Сосед его торговал молча. Средних лет рыжий кудряш с золотой серьгой в ухе, сидел на перевернутом ведре. Сбоку стоял складной столик, плетеный из ивняка. На нем громоздились вперемешку плетеные же туески, и выдолбленные деревянные плошки, накрытые тканью. Торговец улыбался женщинам любого возраста — от юных служанок до седых старух. А когда покупатель выбирал нужную специю, ловко скидывал с пальца наперсток и отмерял им нужное количество перца, а то и шафрана. Как успел разглядеть Митя, таких наперстков у него было шесть, только указательный и большой пальцы оставались свободными.

— Заметь, в чем хитрость, — наставлял почтмейстера Мармеладов. — На мизинцах у рыжего самые маленькие наперстки, но именно ими он отвешивает наиболее дорогие специи. Хитер, мошенник!

Третий торговец — невзрачный сгорбленный старичок с черной бородой, — носил на шее объемистый ящик, на манер коробейников. На него сыщик и указал своей тростью.

— Этот? — удивился Ершов. — Но почему? Что в нем такого особенного?

Ничего особенного в торговце не было. Серый сюртук, неприметный на вид. Черная борода чуть серебрится сединой. На левом запястье браслет из кожаных ремешков с блестящим полумесяцем. Даже издали видно, что это не золото, обычная латунь. Туфли — бесспорно выдающиеся, с загнутыми носами, но даже они никак не объясняют выбора Мармеладова.

— Из всех троих этот менее всего похож на описание, надиктованное свидетелями. Обычно, когда хотят отвести подозрение, выбирают полную свою противоположность. Каков был Дубровский? Молодой высокий блондин с чистым лицом. Кавказец молодой и высокий, да не блондин, к тому же усат. Рыжий тоже частично подходит под описание. Он бреется и, судя по роже, тот еще разбойник. Но в остальном не похож. А сгорбленный старик — это тот на кого мы бы вообще не подумали. Стало быть, он и есть Мехмет-бей.

— Как-то все это… Неубедительно! — продолжал сомневаться кавалергард. — Сплошные допущения, а не доказательства.

Наутро к адъютанту вернулся прежний апломб. То ли успехи в любовных баталиях, а может похвала начальства, — за доклад спозаранку, в котором он приписал себе большую часть заслуг Мармеладова, — окрылили юношу. Впору было бы парить гордым орлом, однако кавалергард имел внутреннее родство совсем с другой птицей: сейчас он снова ходил индюком, раздуваясь от важности.

— Желаете доказательств? Извольте, — сыщик заметил перемену в поведении Ершова и улыбнулся. — Вы смотрите на старика-торговца не меньше, чем я. Скажите, что самое интересное в его ящике? Только не оборачивайтесь резко, а то ненужное внимание привлечете.

Платон наморщил лоб, силясь припомнить.

— Ящик как ящик. Обыкновенный, обтянут кожей.

— А заметили ли вы, что внутри он разделен на ячейки? — спросил Мармеладов.

Адъютант бросил беглый взгляд на коробейника. Кивнул.

— И наверняка обнаружили, как и я, что в каждую ячейку втиснуты свертки, сделанные в виде конуса, с защипом на конце…

Ершов снова присмотрелся к торговцу и опять подтвердил правоту сыщика.

— Стало быть, вы увидели, что бумага, из которой сделаны свертки, плотная и слегка желтоватая…

В этот раз кавалергард разглядывал товар старика не меньше минуты. Потом, все еще не понимая Мармеладова, грубовато спросил:

— И?..

— Совсем такая же бумага, как в письме, которое похититель отправил обер-полицмейстеру.

Ершов ахнул и побледнел.

— Достаточно ли вам этого доказательства? — без тени злорадства поинтересовался Мармеладов. — А впрочем, есть и еще одно. Я приехал сюда первым рейсом конки, попутно побеседовал с кондуктором, кучером и, что важнее всего, с форейтором Ерёмкой. Именно он вспомнил, как некий прохожий угостил лошадку сахаром, почесал за ухом и пошел себе дальше. А через минуту Бурка стала взбрыкивать и ржать. Так вот, на прохожего Еремей смотрел мельком, опознать вряд ли сможет. Но запомнил накрепко, что у того была длинная черная борода.

«Ощипал индюка, выпотрошил и в суп бросил!» — одобрительно подумал Митя.

Кавалергард вспыхнул, но ответ сдержал. Было заметно, что осерчал на сыщика, который прилюдно выставил его в глупом свете, хотя еще больше злился на себя. Развернулся на каблуках и молча двинулся прочь. Мармеладов удержал его за плечо, шепнул несколько слов и направился в противоположную сторону. Там толстяк в кафтане цвета гороховой каши ловко вырезал из деревянных чурбачков головы различных зверей. Одни только головы, но так натурально, что покупали их охотно. На большой колоде, поставленной вместо стола, раззявил пасть в беззвучном реве медведь, а вот лось — раскидистые рога, пожалуй, с ладонь. Мастер отбросил последнюю стружку и положил рядом с ними ушастого зайчишку.

— Маа-ам, купи-и-и! — захныкала девочка, уцепившись за юбку миловидной дамы лет двадцати пяти.

— Да на что тебе? — отмахнулась та.

— А я платьице сошью, соломой набью и будет куколка, — маленькая рукодельница захлопала в ладоши от предвкушения. — Маа-ам, ну купи-и за-ай-ку-у-у!

Дети точно знают, какую ноту нужно выскуливать протяжно, чтобы это раздражало взрослых до крайности, но при этом, одновременно вызывало жалость и желание потрафить капризу. Мать выдержала несколько секунд, но после дрогнула. Торг с толстяком проходил быстро и без особых неожиданностей:

— Семь копеек? Не многовато ли просишь?

— Да в самый раз.

— Продай за пятак.

— Может и вовсе за так?! Два алтына.

— Ладно, получи.

Мастер смахнул монетки в карман фартука и протянул девочке зайца. Та схватила игрушку двумя руками, прижала крепко к груди. Погладила, как живого, по длинным ушам. Через несколько шагов вдруг сунула пальчик в рот и зарыдала.

— Заноза-а-а!

Мать обернулась к резчику и завопила, на краткий миг перекрывая постоянный рыночный гам:

— Чтоб тебе пусто было, халабруй!

Мастер лишь усмехнулся, подхватывая с земли очередной чурбачок и зажимая его между колен.

— Метит Бог жадину-то, — прошептал он и тут же, повернув голову к Мармеладову, спросил уже в полный голос. — А вы чего изволите, барин? Медведя за двугривенный отдам, а сохатого, уж извините, за четвертак, не меньше. Могу для палки вашей приспособить, вместо оголовья.

Сыщик повертел трость в руках, но вежливо отказался.

— Нет, любезный, меня из всего удивительного мира животных интересуют лишь чудовища. В человеческом облике.

— Ты, барин, шутки шутишь, — насупился толстяк, — а мне некогда тут с тобой. Детей кормить надобно!

— Отчего же шутки… Вон, видишь бородача? Сумеешь его голову изобразить, заплачу рубль. — Мармеладов положил монету на чурбак и сказал удивленному резчику. — А если исполнишь все тихо, чтоб тот не заподозрил, получишь два.

— Сделаем, барин! Приходите через полчаса, все будет в лучшем виде.

Мармеладов и Митя успели съесть пару расстегаев, купленных у торговца вразнос. Теперь же прогуливались по площади, стараясь не терять из виду Мехмет-бея. А тот, похоже, ничего не замечал — спокойно топтался на небольшом пятачке, вежливо беседовал с покупателями.

— Ну и на кой черт тебе сдалась его голова? — поинтересовался почтмейстер у приятеля.

— Представь, что на охоте ты подстрелил тигра. Неужто его голову не повесишь на стену?

— Трофеем похвастать решил? Не похоже на тебя.

— Нет, тут иное, — сыщик говорил серьезным голосом, хотя глаза его улыбались. — Просто на тигра тебе удастся поохотиться лишь раз в жизни, два от силы. А после, глядя на голову побежденного врага, ты будешь вспоминать и переживать заново самые захватывающие моменты этой охоты. Вот и со шпионами расклад похожий. Когда еще нам повезет такого победить.

— Так это надо еще победить, — проворчал Митя. — Пока что мы не выяснили главного: где похищенная девочка?

— А вот тут ты прав. Дело нам досталось заковыристое, куда запутаннее прежних расследований. И враг, который один опаснее целой банды бомбистов. Хотя насчет главного тут бы наш юный кавалергард с тобою поспорил. Для него важнее всего уберечь государственные секреты от посягательств турецкого шпиона. И если ради этого придется пожертвовать жизнью Анастасии, боюсь, рука у Платона не дрогнет.

— Да уж, эти штабные герои… — процедил Митя сквозь зубы, презрительно, но вместе с тем печально. — Для таких как Ершов, смерть всего лишь статистика. Погибнет эскадрон, он просто фигурку с карты смахнет и даже не вздрогнет. Вот вчера мы столько покойников видели, а сегодня он про них даже не вспоминает. Бодрый и свежий, чуть не приплясывает. Я в его годы совсем не так бы реагировал…

— А как, позволь спросить, реагировал бы?

— Пил бы, братец. Три дня, никак не меньше. И то потом бы все эти отравленные гувернантки перед глазами стояли бы долго.

— Но ведь Платон, в отличие от нас, все время сражается, хоть и на незримом фронте. Отсюда и отношение. Война ведь без жертв не бывает, — Мармеладов пожал плечами, как бы изображая реакцию кавалергарда. — Ершов и про спасение Анастасии не думает совсем не из равнодушия или от душевной черствости. Взвешивает мысленно, что важнее. Вот спасем мы Анастасию, а шпиона с секретными сведениями упустим и из-за этого целый полк русской армии вырежут янычары. Стоит ли жизнь одной малышки гибели сотен солдат? Как бы ты выбрал, Митя?

— Это во что же мы все превратимся, если даже возможность такого выбора допускать начнем?! — взревел почтмейстер, своим оскалом более всего в это мгновение напоминая морду давешнего деревянного медведя. — Нечего в этой ситуации выбирать. Надо положить все силы и старания, чтобы спасть и девочку, и полк. Жизнь положить, если потребуется, но не сдаваться заранее.

— Гусар! — уважительно произнес Мармеладов, но после не удержался от дополнения. — А знаешь ли ты, сколько таких гусар стали влиятельными царедворцами? Ни одного. Потому что большое сердце, верная рука и горячая голова не слишком ценятся в кругах, где делается политика. Наш юный адъютант понимает это, хотя еще и до двадцати лет не дожил. А ты, Митя, и в пятьдесят не поймешь. Но это к счастью, разумеется.

Почтмейстер помолчал немного, пытаясь разобраться в том, похвалил его приятель или все-таки высмеял. Но все было так складно переплетено, что пришлось махнуть рукой.

— Вот ты, братец, стараешься посмотреть на любое дело с позиций других людей, — сказал он, подводя итог раздумьям. — Причем не только слегка неприятных, вроде этого Ершова, но и глазами мерзейших злодеев. Да это ведь то же самое, как валяться в грязи, чтобы понять, какими глазами свинья на мир смотрит… Стоит ли пачкаться, чтобы узнать ее взгляды?

Сыщик рисовал концом трости в пыли вроде бы отдельные круги и треугольники, потом соединил их дугой и получилась забавная поросячья морда.

— Именно для того чтобы не оказаться в итоге в грязи, рядом со свиньями, надо знать их мысли. Наперечет. Чего они хотят? Жрать, спать до об забор чесаться для удовольствия. Если я сведу свою жизнь только лишь к трем этим желаниям, то буду ничем не лучше ленивой хавроньи. Стало быть, важно вовремя заметить это и не допустить.

Мармеладов наступил на рисунок в пыли и пошел дальше, увлекая за собой Митю.

— Но и победить свинью довольно легко, лишив ее корыта, грязной лужи и забора. А что до злодеев… Взять хотя бы этого Мехмет-бея. Залезть к такому в мысли и понять, как они устроены невероятно сложно. Я еще могу понять, почему он так спокойно сидит на людной площади среди бела дня. Он уверен, что полиция в этом деле не участвует, а тайный сыщик, если такового и позвали, усердно ищет молодого блондина-гувернера. Думает, раз свидетели мертвы, то про его шпионскую сущность мы ничего не ведаем.

— Так это же хорошо! Вроде как у нас преимущество перед ним… Идем на шаг впереди. Разве не так?

— Нет, не так. Вот сидит он, подобно сфинксу каменному, отрешенный от всего, а нам не ясны дальнейшие намерения этого типа. Зачем ему Анастасия? Какие именно тайны басурман хочет получить в обмен на похищенную девочку? Сколь долго будет готовить следующий ход в шпионской игре? Есть ли у него сообщники, нам доселе неведомые? Видишь, сколько вопросов. А ответить не получается, не хватает пищи для умозаключений.

— Давай тогда о другой пище позаботимся. Еще по расстегайчику? На этот раз с рыбкой, — почтмейстер махнул рукой, подзывая разносчика. — Что тут…

— Каспийский осетр, г-н почтмейстер, — предложил торговец. — А то, может быть, с налимьей печенкой возьмете? Тоже-с всем по вкусу.

— Опять выбирать? Нет уж, не заставите. Давай оба! Эх, пропадать, так сытому.

Митя ловко подвернул свои роскошные усы, чтоб не мешались и принялся жевать на ходу, попеременно откусывая от разных пирожков. Шел он вслед за Мармеладовым, раздвигающим толпу своей тростью. Когда показалась широченная спина резчика, сыщик ускорил шаг, но все равно опоздал.

— Уж простите, барин, — толстяк прижимал мокрую тряпицу к разбитому носу, из которого обильно сочилась кровь. — Я старался поглядывать незаметно, да только раскусил меня бородач. Подошел и говорит: «И какую же цену назначили за мою голову?» Я отвечать-то не хочу, а язык вроде как сам ляпнул: «Два целковых». Тогда он улыбнулся: «А я ведь гораздо дороже стою». И что-то мне протягивает. Смотрю я на его руку, а потом вспышка яркая и дальше ничего не помню. Очнулся с разбитым носом, видимо двинул он меня своим ящиком в харю-то…

— Фигурки, разумеется, и след простыл, — подметил Мармеладов, пристально глядя на чурбан, за которым работал резчик.

Тот уныло кивнул и потянул из кармана серебряную монету.

— Забери, барин, не сработал я даже на грош.

— Напротив, все вышло как нельзя лучше, — сыщик выдал ошарашенному мастеру второй рубль. — Подержи-ка его на холоде, да к носу прикладывай. Быстрее заживет.

— Но голова… — вздохнул толстяк.

— Голову мы у него заберем, непременно. Теперь это уж моя забота.

Митя меж тем успел обшарить глазами половину рынка, но турецкого шпиона нигде не заметил. Однако, видя, что его приятель ничуть не переживает по этому поводу, решил дождаться объяснений. И они последовали, как только приятели отошли на самый край стихийного рынка, к трактиру «Крым». Здесь стояла черная карета, возле которой нетерпеливо вышагивал адъютант Ершов.

— Родион Романович, все вышло, как вы заранее предупредили! — горячо зашептал он, стараясь не привлекать интереса прохожих. — Как только вы обозначили Мехмет-бея, я тут же поспешил к жандармам и привлек двух лучших филеров для слежки.

— Все прошло тихо? — спросил сыщик, также вполголоса. — Не заметил ли турок, как вы указываете на него тайным агентам?

— Какое там! Он так заинтересовался — что же толстяк вырезает, — чуть шею не свернул, на соседний ряд заглядывая.

— Так ты всю эту историю затеял, чтобы внимание шпиона отвлечь? Ну да, этот тюха точно не мог бы действовать скрытно, турок его мгновенно заметил и раскусил, — восхищенно присвистнул Митя и вдруг помрачнел лицом. — Но ведь он запросто мог убить резчика, а у того, как ты слышал, детки малые.

— Не только отвлечь. Важно было столкнуть Мехмет-бея с места. Показать, что мы уже близко и заставить действовать немедленно. Так больше шансов, что он сделает непродуманный шаг. А что до резчика, — тут Мармеладов сжал трость, аж побелели костяшки пальцев, — риск был минимальным. Я все обдумал: не стал бы турок убивать на глазах у десятков очевидцев. Это ему невыгодно.

— Обдумал… То есть так в свою правоту уверовал, что готов был невинной жизнью рискнуть? — продолжал кипеть почтмейстер. — Как вчера с доктором? Однажды ведь уже ошибся. Да как ты вообще знать-то мог?

Мармеладов подошел так близко к Мите, будто хотел обнять, но тот вскинул руки, отстраняясь. Сыщика этот жест очень расстроил.

— Митя, да поверь же мне, не таков наш злодей. Нет, этот Мехмет-бей старается действовать издалека, чтобы не быть узнанным. Потому и поспешил свой портрет забрать. Заметь, он всех ядами травит, хотя мог бы сообщников в каком-нибудь переулке прирезать или дома задушить. Но его василиск…

— Только не начинай сызнова про своих василисков! — бушевал Митя уже не так сильно, однако же из природного упрямства гнул свое. — Ты не мог знать наверняка, как поведет себя турок, если ударится в панику. Ведь съездил же он резчика по морде. А если бы ножом ткнул? Смерть была бы на твоей совести.

Мармеладов помолчал, раздумывая, но лишь короткое мгновение. И вдруг заявил, совершенно вразрез:

— Так ведь шпион резчика не бил!

— Как же… А кровь? — опешил Митя. — Кровь из носа…

— Осмотрел ли ты колоду, на которой мастер резал фигурки? Вряд ли. А я вот проверил и, доложу тебе, на ней тоже была красная лужица. Прямо в центре. Если бы Мехмет-бей ударил кулаком или двинул ящиком в нос, то резчик бы опрокинулся назад. Представил картину? В тот момент вперед помешал бы упасть кулак а уж, тем более, ящик, мы же его видели — огромный короб… Могла ли эта лужица накапать после из разбитого носа? Сомневаюсь, для этого надо было нарочно сидеть в неудобной позе, нагнувшись вперед. Зачем бы резчику вдруг это делать? Нет, вариант тут напрашивается единственный… Лужица эта оттого, что резчик упал лицом на колоду. Помнишь его слова? Яркая вспышка, а дальше ничего не помню.

— Отчего же он упал? — в один голос воскликнули Митя и Платон, крайне увлеченные этой новой версией.

— Тут у меня два вывода: очевидный и фантастический. Например, некий сообщник турка незаметно подкрался и, по знаку Мехмет-бея, ударил резчика по затылку. Свинчаткой или дубинкой, здесь на рынке подобных умельцев много. Вывод это очевидный, да только я в него совсем не верю.

— Отчего же, Родион Романович? — уточнил кавалергард. — Ежели ваш вывод очевидный и простой, значит, так оно и было.

— Не уверен… — Мармеладов еще и для себя не нашел конечный ответ, а потому продолжал взвешивать на весах здравого смысла известные факты. — Вот вас, Платон, били когда-нибудь по затылку? Я говорю не об отеческих затрещинах в глубоком детстве, а так, чтоб со всей силы?

— Не доводилось, слава Богу! — пробормотал адъютант, не представляя, куда клонит сыщик.

— А меня, представьте, били. После того, как придешь в себя, голова буквально раскалывается. Поверьте, от расквашенного носа страдают куда меньше. И то, что резчик держался за нос, а не потылицу тёр, то что он ни разу не пожаловался на боль и ломоту, я принимаю как доказательство иной версии. Я уверен, что турок каким-то образом заставил здоровяка мгновенно уснуть или потерять сознание.

— Это как же… Шпион применил… колдовство, что ли? — удивился Митя.

Сыщик покачал головой и поправил:

— Гипноз.

XI

Двухэтажный дом в Хохловском переулке издавна определен был под архив Министерства иностранных дел. Здесь хранилось столько донесений, рапортов, перехваченных писем и подробнейших карт европейских стран, что не менее дюжины жандармов при полном вооружении ежедневно заступали в караул, дабы не посягнул кто на государственные тайны. Кроме того, князь Горчаков из собственных средств оплачивал дополнительный штат охраны — семнадцать бравых усачей, все бывшие гренадеры. Они поочередно совершали обход, проверяя надежность дверных и оконных запоров, а также заглядывая в подвальные помещения, где железных шкапах пылились бумаги особой важности.

На второй этаж охранники не поднимались. На то был особый запрет. Там, в просторных кабинетах, работали секретные агенты и чиновники столь высокого ранга, что они одним росчерком пера могли создать кучу проблем державам Запада и Востока. Люди, приближенные к князю Горчакову, знали, что вовсе не в парадном здании на Дворцовой площади Санкт-Петербурга, а именно в этом неприметном московском особняке определяется вся международная политика могущественной империи.

Черная карета проехала во внутренний двор. Мармеладов отметил, что деревья по обе стороны забора вырублены, да и сама глухая стена, которой обнесен архив, намного выше всех прочих оград на ближайших улицах. А сверху поблескивает в солнечных лучах нечто острое.

— Что это? — спросил сыщик Ершова. — Стальные шипы?

— Битое стекло. Здесь пару лет назад устроили грандиозную уборку и обнаружили в кабинетах три сотни пустых бутылок, в основном от шампанских вин, купленных в торговом доме Депре, — адъютант мечтательно причмокнул, но тут же одернул себя и продолжал скороговоркой. — Светлейший князь осерчал, приказал разбить их тут же и более в этом доме не злоупотреблять. Потом велел все крупные осколки на стене закрепить, чтоб защита была надежнее. А с другой стороны, чтоб добру не пропадать.

Митя оценил находчивость главы министерства глубокомысленным «хм-м-м». Мармеладов кивнул, соглашаясь с приятелем. Проникнуть во двор особняка не представлялось легким делом.

Ершов провел их между двух жандармов, охраняющих вход в архив. Те козырнули и вытянулись, выказывая почтение. Впрочем, несколько фальшивое — губы их презрительно кривились, сразу стало понятно, что кавалергарда здесь не уважают.

— Эти двое со мной, к Николаю Павловичу, — поспешил сказать тот высокому господину с красным носом, сидевшему за столом в холле. Тот равнодушно кивнул, не удостоив вошедших даже взглядом.

Широкий коридор второго этажа привел их к двустворчатым дверям орехового дерева с золотой инкрустацией. В ответ на почтительный стук изнутри послышалось недовольное рычание, которое тут же сменилось тяжелым вздохом.

— Черт с вами, входите!

Кабинет тонул в бумагах — отдельные документы и скрепленные углом, пухлые папки с завязками, связки конвертов и разорванные письма, даже какие-то экзотические свитки, — они были везде. На столе, трех стульях, в мягком кресле у окна, на подоконнике и столике для курения. Даже за портрет князя Горчакова заткнуты три депеши.

Император Александр Николаевич взирал на посетителей с другого портрета, висевшего на почетном месте. Строго взирал, недоверчиво. С подобным выражением лица встретил вошедших и хозяин кабинета г-н Игнатьев, глава российского посольства в Османской империи. Этот тоже поначалу сверлил их глазами-буравчиками, но потом улыбнулся и встал навстречу гостям. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, дипломат не выглядел грозным или свирепым человеком. Напротив, как только он прятал свой цепкий взгляд, то казался добродушным и простоватым увальнем. Многие могли бы счесть такую простоту признаком излишней наивности. О, как бы ошиблись эти многие! Катастрофически ошиблись бы… Николай Игнатьев слыл умным и тонким политиком, хотя и склонным к рискованным авантюрам. Он ловко ходил по лезвию бритвы и уже одержал ряд блистательных дипломатических побед. Рассорил англичан и французов — союзников в азиатской компании. Убедил китайцев подписать невыгодный договор и отдать России приамурские земли. С недавних пор трудился в Константинополе, что было невероятно опасно, учитывая агрессивные настроения турок.

— Год не был здесь, представьте себе. Третьего дня приехал и погряз в этом мракобесии, — обвел он широким жестом бумажные развалы. — Вынужден разбираться: какие из этих писем еще актуальны, а какие безнадежно устарели.

— Смею полагать, часть корреспонденции уже прибывает устаревшей, расстояния-то в Европе изрядные, — проявил профессиональный интерес почтмейстер.

— Я вам больше скажу, половина всех этих депеш уже через час после отправки устаревает, — сокрушенно покачал головой дипломат. — Время сейчас дикое, безумное, ситуация меняется уже даже не по часам, по минутам. Прибавьте к тому, что часть агентов сообщает недостоверную информацию — кто-то ошибается, других перекупили иноземные разведки… Здесь сам черт ногу сломит!

— Отчего же вы не пригласите помощников? — удивился Митя.

— Секреты, будь они неладны! Строжайшие секреты. Все эти документы требуют только моего личного внимания. Однако же, что это я?! Мы ведь должны обсудить совсем другую историю, — Игнатьев повернулся к адъютанту, — Платон, голубчик, освободите стулья от этого хлама. Да, не стесняйтесь, сваливайте прямо на пол! А вы, господа, не желаете ли чаю?

Кавалергард, успевший подготовить места для гостей, бросился прочь из кабинета. Очевидно, на малейшие намеки начальства здесь было принято реагировать незамедлительно.

— История, которую мы должны обсудить, прескверная. Отвратительная, — Игнатьев снова уселся за стол. Сыщик успел заметить, что в кресле лежали три небольших подушки, видимо, для большего удобства. — Османская империя все никак не успокоится. Со времен Крымской войны, уж сколько лет прошло, а они все сети шпионские плетут.

— Так ведь и мы плетем, — заметил Мармеладов.

— А как же! — улыбнулся в ответ Игнатьев. — Лично вот этими вот руками узелки завязываю… Но мы-то за правое дело. За веру, царя и Отечество.

— А они сербов режут. Наших славянских братьев, крещеных в единой вере! — взорвался Ершов, как раз в этот миг вошедший с чайным подносом.

— Ну-ну, будет, — осадил его дипломат. — Хотя режут, конечно. Святая правда. А мы вмешаться не можем, связаны руки мирным договором. Хотя уже давно пора собрать все славянские народы под одно крыло.

Дипломат выразительно посмотрел на портрет императора. Потом кивнул адъютанту и тот начал разливать чай в маленькие стаканчики необычной формы — стянутые посредине, словно барышня в корсете.

— Но речь-то о другом. Когда турки на Балканах кровь льют, это как бы дело внешнее, тут мы зубами скрипнем, но укусить не сможем. А вот когда в Москве, почитай в самом центре, ребенка крадут — вот тут мы реагировать можем и должны! Ни один мирный договор такого не дозволяет. Шпиона надо поймать, как обычного хитровского лиходея и бросить за решетку. Платон, голубчик, насколько мы приблизились к этой цели?

Кавалергард коротко доложил об утреннем посещении рынка и выявлении подозреваемого. Дипломат согласно кивал, прихлебывая горячий чай из стаканчика. Митя попытался было перенять его манеру, но только обжег пальцы и язык. Мармеладов же к угощению не притронулся, он сидел, положив руки на трость, а сверху пристроив подбородок.

— Большинство турецко подданных в России находится под нашим контролем. Мы их… Как это говорится? Мене, текел, упарсин, — Игнатьев прикусил маленькое рассыпчатое пирожное с блюдца. — Пересчитали, одним словом. Однако есть такие, кто глубоко спрятан до поры, а потом вылезает и вредит.

— Как Мехмет-бей? — Митя, отчаявшийся напиться чаю, отставил подальше стаканчик и заинтересовался разговором.

— Вы правы, этот похититель никогда прежде не состоял у нас на учете. Большое упущение, — Игнатьев стряхнул с усов крошки от печенья и потянулся за новым. — Недоработочка, да-с. Но бывают еще и похуже, натуральные оборотни.

— Оборотни?

— Они самые, — поморщился дипломат. — Живет себе дворянин, безупречно служит на благо государя и всея Руси. И вдруг оборачивается против родной державы и начинает выдавать неприятелю секретные сведения.

— Да с чего же такое происходит? — изумился почтмейстер.

Мармеладов, до того молчавший, поднял голову и включился в разговор:

— Все дело в деньгах, разумеется.

— Однозначно, — Игнатьев снова включил глаза-буравчики и внимательно разглядывал сыщика. — Родион Романович, будь вы турецким… Или любым другим шпионом, кого бы завербовали?

— В первую очередь сластолюбцев и игроков. Среди дворян и высших чинов многие волочатся за прекрасными куртизанками, что требует больших денег. Еще больше тех, кто делает ставки за карточным столом либо на скачках. Оба пути приводят к одному результату: люди вскоре оказываются в долгах по самую маковку. Будь я шпионом, нашел бы адмирала в затруднительном положении, скупил его векселя…

— В самый корень зрите! — обрадовался Игнатьев. — Мне, господин Мармеладов, рекомендовали вас как прозорливого и здравомыслящего человека. Рад в этом убедиться. И с адресом угадали. В этом году уже двух оборотней обезвредили и как раз в Адмиралтействе. Но остался кто-то в самом высшем свете. Через него много штабных тайн утекает к султану. Дознаться кто именно пока не можем, однако будучи в Константинополе, выведал я что негодяя этого турки величают Беяз айы. Белый медведь, значит. Вот бы кого поймать…

— И выпотрошить негодяя! — снова грянул Ершов.

Игнатьев сверкнул глазами и адъютант сразу съежился: такие неловкие моменты возникают, когда плохо воспитанный ребенок врывается в беседу взрослых, хотя его об этом не просили. Впрочем, дипломат тут же сменил гнев на милость.

— Опять прав юноша, не зря говорят, что устами младенца…

Кавалергард залился краской и отвернулся, чтобы скрыть досаду.

«Тонко поддел! Вроде бы булавочный укол, да ведь больно», — подумал Митя с определенным злорадством. Молодой выскочка ему по-прежнему не нравился.

Игнатьев же продолжил, вернув лицу дружелюбное выражение.

— Медведь этот полгода назад обратился к турецкой разведке с просьбой прислать ему на подмогу опытного агента, который мог бы действовать в Москве. Сам-то оборотень присматривать за двумя городами не сумеет. Мы ему в Петербурге хлопот изрядно доставляем, постоянно меняем пароли и шифры, рассылаем фальшивые депеши — поди уследи за всем. Турки расстарались, прислали к нам своего лучшего шпиона по прозвищу Чылгын кюрт, что значит…

— Бешеный Волк, — докончил фразу Мармеладов.

— Вы изучали турецкий язык? — дипломат постарался не выдать своего удивления, и у него это получилось, помогла многолетняя практика ведения переговоров. А вот Митя и Платон выпучили глаза.

— Нет, Николай Павлович, но об этом шпионе я наслышан, — сыщик снова опустил голову на трость и даже прикрыл глаза, выуживая из памяти подробности. — Минувшей зимой в Париже довелось приятно общаться с писателем, г-ном Кемалем. Десять лет назад он собрал группу заговорщиков против султана, но их раскрыли. Многих казнили, ему же удалось скрыться во Франции.

— Как же, как же. Тайное общество «Новые османцы». Мне знакома эта история, — подтвердил Игнатьев. — Но причем здесь Чылгын кюрт?

— Сейчас как раз подхожу к этому, — Мармеладов понял, что сведения крайне важны, раз дипломат такого высокого уровня нетерпеливо постукивает пальцами по пустому стаканчику. — В тайное общество внедрили агента-провокатора, как раз Чылгын кюрта. Ему не доверяли, однако же и не прогоняли. Бешеный волк продолжал посещать собрания и был в курсе всех планов заговорщиков, а впоследствии отправил «Новых османцев» на эшафот. Лишь некоторым удалось сбежать во Францию. Г-н Кемаль описывает провокатора с излишней патетикой, к которой склонны все писатели: будто бы этот проклятый старик впивался в его разум холодными пальцами, выворачивал наизнанку и через это узнавал самые сокровенные тайны… Предполагаю, что речь шла о гипнозе.

— Но ведь и торговец с рынка, Мехмет-бей, — Митя сумел первым из присутствующих сложить озвученные факты, — тоже действует гипнозом!

Мармеладов кивнул.

— Похититель дочери обер-полицмейстера и есть тот самый Бешеный Волк.

— Родион Романович, мы не должны упустить его! — с невиданной доселе страстью в голосе заговорил Игнатьев. — Поймаем мерзавца, а там, глядишь, и берлогу медведя-оборотня через него обнаружим.

— Поймаем, безусловно поймаем! Я приставил лучших филеров, чтобы следить за шпионом, — горделиво отрапортовал Ершов, упустив при этом сообщить, что идею ему подсказал Мармеладов.

— Ну, дай-то Бог…

В дверь кабинета постучали, потом просунулась голова давешнего красноносого господина из холла.

— Николай Павлович, тут жандарм в штатском. Говорит к Ершову с докладом.

— Приглашайте! Немедленно!

Вошедшему было на вид лет тридцать. Точнее сказать сложно: внешность у него была неприметная, хотя в работе наблюдателя это скорее помогало. Отчет предоставил подробный, говорил сухо и по делу. Торговец специями полчаса бродил по улицам вроде бы без всякой цели, затем свернул на Кузнецкий мост и вошел в трактир без вывески. Там он встречался с неким господином — долговязым, прилично одетым. О чем говорили, услышать не удалось, поскольку Мехмет-бей нарочно выбрал стол, к которому трудно приблизиться незаметно. Пару слов удалось разобрать, лишь когда они прощались у дверей трактира. Турок сказал: «Если все произойдет, как вы сказали, то ждите завтра вечером». Второй уточнил: «В целости и сохранности?» Торговец кивнул. Далее разошлись в разные стороны. Филер отправился за долговязым, а его напарник — за Мехмет-беем. Неизвестный прошел до Столешникова переулка и вошел в дом…

— Обер-полицмейстера, — в голосе Мармеладов не было вопросительной интонации, он утверждал очевидное.

Тайный агент кивнул, не выказывая эмоций, или его удивление было настолько же серым и неприметным, как и весь внешний вид.

— Это все? — уточнил Игнатьев. Дождавшись ответного «Так-точно-с», кивнул адъютанту. — Платон, голубчик, проводи и выдай сколько там положено за труды.

Как только дверь закрылась, дипломат встал с кресла и подошел к сыщику.

— Ну и что же все это, по-вашему, значит?

Мармеладов тоже встал, опираясь на трость. Глаза их оказались на одном уровне.

— Все сходится, Николай Павлович. Чылгын кюрт отправил второе письмо г-ну Арапову, скорее всего, сегодня утром. Безутешный отец поспешил на встречу с похитителем дочери, чтобы уплатить установленную цену. В нашем случае, думаю, речь не идет о деньгах. Обер-полицмейстер расплатился ценными сведениями, интересующими турка. Взамен тот пообещал вернуть похищенную Анастасию завтра вечером. Видимо, ему нужно время, чтобы передать донесение по шпионским каналам — или как у вас это называется? — в Константинополь или, допустим, Белому медведю в Петербург. Либо старик хочет проверить информацию и убедиться, что его не обманули… Но я так понимаю, вопрос в другом: почему г-н Арапов сразу не обратился к вам?

— Конечно! — Игнатьев не злился, скорее был чрезвычайно обеспокоен. — Первое письмо от похитителя г-н Арапов передал мне сам, поскольку мы как раз встречались по… Одному важному делу. Теперь же скрыл свою встречу со шпионом. Как же так?

Мармеладов пожал плечами.

— У меня нет детей, потому судить о мотивах отца я могу только в теории. Но смею предположить, что г-н Арапов вчера узнал об отравлении пяти свидетелей по данному делу. Скорее всего от волнения за дочку он не сомкнул глаз целую ночь. А когда утром получил письмо от злодея, супруга смогла легко убедить обер-полицмейстера, что жизнь Анастасии важнее любых государственных интересов… Так что меня совсем не удивляет его молчание.

Игнатьев горестно повесил голову и минуты две молчал. В кабинете стало так тихо, что Митя начал различать тиканье ходиков на стене и осторожные шаги в коридоре.

— Вы правы, — проговорил дипломат. — Я без промедления отправлюсь к г-ну Арапову и заставлю его открыться. Пусть расскажет, какие именно сведения он сообщил Чылгын кюрту, а потом уже сообразим, что нам делать. Может быть, все еще можно исправить.

— Вряд ли вы преуспеете, Николай Павлович, — сыщик поднял правую руку, словно давая клятву. — Г-н Арапов будет все отрицать. Если он ради дочери отважился на измену, то уж дать вам ложное свидетельство и вовсе не постесняется.

Шаги за дверью, к которым прислушивался Митя, стали вдруг быстрыми и громкими, словно кто-то бежал по коридору. Причем бежали, судя по неровности топота, как минимум двое.

— К тому же второй наблюдатель еще не явился, — продолжал Мармеладов. — Может быть стоит прежде выслушать его доклад? А потом уж и к решительным мерам переходить.

Дверь распахнулась без стука, что было вопиющим нарушением не только правил хорошего тона, но и здешних строгих правил. На пороге возник адъютант по особым поручениям. Митя привык, что лицо Платона перебывало за последние дни и бледным, и красным, но теперь он выглядел позеленевшим, как человек с болезненным желудком. Ершов втолкнул в кабинет еще одного невзрачного типчика, на сей раз круглобрюхого.

— Вот, сучий сын… Упустил турка!

XII

Филер начал сбивчиво оправдываться. Он сопроводил торговца, держась на положенном по инструкции расстоянии, до Триумфальной площади. Там шпион зашел в почтовую контору и отправил телеграмму. Достать ее не удалось: сунулся к почтмейстеру, да тот отшил.

«Стало быть, не только я с презрением отношусь к агентам охранки», — подумал Митя и пообещал себе не забыть пожать руку принципиальному коллеге.

У филера не было времени, чтобы добиться своего — турок мог уйти. Потому он плюнул на телеграмму и продолжил слежку. Торговец ковылял медленно, постоянно останавливался, чтобы отдохнуть. Снимал свой короб и ставил на землю. Иногда заходил в лавку, но ничего не покупал. Так кружили они по улицам около часа. Оказались в районе Патриарших прудов и вот здесь-то шпион испарился.

— Свернул он за угол, в переулок какой-то… Я выждал, сосчитал до десяти — как предписывает инструкция, вдруг он проверяет… Повернул за угол, а там никого нет. Либо он убежал, либо зашел в какую-то дверь. Подергал — все закрыто. Пробежался направо, потом налево…

— Упустил! — в гневе повторил Ершов.

— Да погоди, Платон! — отмахнулся Игнатьев. — Сколько времени прошло с того момента, как турок исчез?

Филер посмотрел на циферблат настенных часов.

— Полчаса, не больше. Минут десять он потратил на поиски, а потом схватил извозчика, — по инструкции положено докладывать о провале со всей возможной расторопностью. Велел кучеру нахлестывать коней…

— Эх, зараза! — сорвался теперь уже и дипломат. — Где теперь прикажете искать похитителя?

Мармеладов откашлялся, привлекая к себе внимание.

— Возможно, это подскажет телеграмма, — просто сказал он.

Митя изъявил желание отправиться в почтовую контору на Триумфальной и привезти документ:

— Объясню по-свойски необходимость… Не раскрывая тайны, разумеется! Все же своему товарищу быстрее отдадут…

Г-н Игнатьев с благодарностью поддержал его порыв, рассыпавшись в заверениях, что сам он, а также канцлер и империя этого не забудут. Но рекомендовал взять с собой адъютанта. Настойчиво рекомендовал, повторил трижды. Во время препирательств по данному вопросу, все отвлеклись от филера-неудачника и серый типчик исчез в мгновение ока.

Вскоре Митя согласился с доводами дипломата и бурча себе под нос проклятия, вышел вслед за кавалергардом. Игнатьев прикрыл за ними дверь, прошелся по кабинету, подхватывая письма и бумаги — здесь два, там сразу пять, — сел у стола и стал рвать их в мелкие клочки. То ли дипломат сразу распознал эти документы как не представляющие ценности, то ли таким образом успокаивал нервы.

— Да вы присаживайтесь, Родион Романович! Нет правды в ногах, хотя ее и в головах часто нет… Как думаете, мог турок загипнотизировать г-на Арапова, чтобы тот предательство совершил?

Сыщик сел на стул, подхватил стаканчик с остывшим чаем и выпил одним глотком.

— Рад бы вас утешить, Николай Павлович, но… Это невозможно. Во время недавнего путешествия в Европу, я посетил парижскую школу гипноза. Их эксперименты вызывают живейший интерес, к тому же зимняя Франция не располагает к долгим прогулкам, потому я провел немало вечеров в научных лабораториях гипнотизеров и узнал много неожиданных фактов. Если угодно, перескажу вам кратко.

— Буду признателен, весьма и весьма! Тем более, что мы сейчас ничего не можем делать, только ждать. Давайте я вам еще чаю налью?

Мармеладов вежливо отказался. Игнатьев вежливо не стал настаивать. Они общались подчеркнуто спокойно и даже несколько отстраненно, хотя каждый переживал о побеге шпиона и дальнейшей судьбе его пленницы.

Сыщик поведал в живописных подробностях, как французские врачи оборудовали трехэтажный особняк в уникальную больницы. На первом этаже, в большом зале, принадлежавшем раньше учителю танцев, устраивали собрания с демонстрацией гипноза всем желающим. Во второй этаж допускались только люди, проявившие научный интерес — здесь были устроены лаборатории и проводились настоящие глубокие эксперименты, а не просто показательные выступления. Третий этаж оставался закрытым для посещений, поскольку там располагались пациенты из домов призрения и клиник для душевнобольных. Их пытались исцелить при помощи новомодных методик, но удавалось это далеко не всегда, потому на окнах были установлены прочные решетки, а обитателей этажа держали в смирительных рубашках или вовсе привязанными к кроватям.

— Каждый вечер monsieur Шарко или кто-то из его учеников проводил сеансы гипноза. Любого человека из толпы отключали за минуту, в том числе и отъявленных скептиков. С виду это очень просто: доктор делает пассы руками и отдает негромким голосом приказы: «Вы засыпаете! Вы теряете волю! Вы хотите выполнять только то, что прикажет мой голос!» В это время какой-то араб в уголке выстукивает на барабанах восточную мелодию — легонько, кончиками пальцев. Там-тадам-там-там, тадам-там-там… Убаюкивает почище колыбельной. Бывало, что под нее засыпал не только испытуемый, но и еще несколько зрителей из толпы. Их, понятное дело, всегда успевали подхватить соседи, особенно старались карманники — после такого гипнотического сна можно было очнуться без кошелька.

— А что же, были такие, с которыми не получалось совладать? — с явным интересом спросил Игнатьев. — Вот вы, Родион Романович, наверняка бы не уснули. Рациональный ум отрицает чудеса.

— Я бы не стал даже пробовать свои силы в противостоянии с парижскими докторами. Это не чудеса и не ярмарочные фокусы. Это наука, и французы настолько сильно продвинулись в ее изучении, что могут подвергнуть гипнозу любого. Вера или неверие, мистицизм или рациональность — все это здесь вообще не содержит никакого значения. Молодой врач-невропатолог Йозеф Бабинский, — сын поляков, которые бежали от восстания в Варшаве, прекрасно говорит по-русски, с ним мы общались теснее других… Так вот, Йозеф утверждает, что для погружения в гипноз можно использовать не только голос и ритмическую музыку, но также определенным образом направленный свет, либо нагретый до правильной температуры металл, либо ароматы цветов и трав. Факторов, усыпляющих сознание человека много. Правда, существует еще одна научная школа, в городке Нанси, и тамошние профессора утверждают, что все это мишура и для успеха важен лишь голос гипнотизера. Если он попадает в определенную тональность, все получится. Если нет — увы… Но парижане считают нансийскую школу сборищем бездарей и не воспринимают всерьез.

— Получается, гипноз — это опасное оружие, от которого ни за каким щитом не укрыться?

— Отчего же? Щит, разумеется, есть, — улыбнулся сыщик. — Бабинский научил меня особой методике. Нужно повторять про себя один стишок, тогда гипноз не подействует сразу.

— Чей же это стих? Да Мюссе? Сюлли Прюдома?

— Не могу сказать.

— Неужто и тут секреты? — удивился Игнатьев.

— Нет, просто это уличное творчество. Стишок составлен из отборнейших французских ругательств. Давайте на ухо, разве что…

Даже опытный дипломат, услышав заветную фразу, покраснел и крякнул:

— Однако ж!

Поразмыслив немного над сказанным, г-н Игнатьев все-таки вернулся к прежнему вопросу.

— Давайте проверим, верно ли я понял. Гипноз не подействует сразу, если мысленно браниться. Но рано или поздно сознание любого человека все равно подчинится гипнотизеру. Так?

— В общих чертах, да.

— Почему же тогда вы отрицаете невиновность обер-полицмейстера?! Разве не мог Чылгын кюрт проникнуть в его разум и выведать все тайны против желания?

— Не мог, в том-то и дело! Усыпленного человека нельзя заставить действовать во вред себе. Можно внушить желание ударить вас по голове, — Мармеладов неожиданно замахнулся тростью, заставив дипломата вздрогнуть. — Хотя и здесь не исключена заминка, так что гипнотизер постарается убедить меня, что голова ваша — лишь тыква. Но нельзя заставить бить тростью самого себя. Или шагнуть с крыши. Или признаться в тайных преступлениях, проступках, пороках. Понимаете? Нельзя заставить рассказать секрет государственной важности. Сработает защита и человек тут же выйдет из-под гипноза. Сумеет удержаться в последний миг.

Сыщик опустил трость и продолжил.

— Я сначала не поверил, но во время сеанса это было доказано. Молодая парижанка лаяла и кукарекала, когда это приказывал monsieur Шарко, но как только ей велели раздеться на публике — моментально пришла в себя. Другой случай возник следующим вечером: солидный банкир, пришедший с женой, впал в глубокий транс. Он пел куплеты из водевиля, так разошелся, аж пританцовывать начал. Но как только задали вопрос: «С кем и как часто вы изменяете супруге?» — отключился. Упал в обморок, однако не выдал себя.

— Все равно выдал, — ухмыльнулся Игнатьев. — Раз отключился, значит есть, что скрывать. Жена, небось, трепку устроила?

— Скандал разразился немыслимый, да. Но вы должны понять: для мозга любая опасность равноценна. Отдайте приказ скинуть платье или шагнуть навстречу несущемуся поезду, — не важно! — у человека сразу сработает спасительный инстинкт.

— Прискорбно и прескверно, — подытожил министерский чин.

Снова надвинулось молчание, подобно грозовой туче, закрывающей сразу половину неба. Тишина нарушалась лишь изредка, когда Игнатьев прихлебывал из миниатюрного стаканчика.

— Вы только не подумайте, Родион Романович, что это нарочно для неудобства гостей задумано, — начал оправдываться он, поймав взгляд сыщика. — Я ведь тоже люблю чаевничать по-нашему, от души, с баранками и вареньем. Но нельзя сноровку терять. В Турции все беседы проходят за чаем, а пьют они его из таких вот немыслимых емкостей… Сейчас я распоряжусь, чтобы вам большую чашку принесли. А может быть, отобедать желаете?

Ответить Мармеладов не успел. Второй раз за день дверь распахнулась без стука. Хозяин кабинета и в этот раз никак не откомментировал бестактное вторжение, напротив, обрадовался вошедшим.

— Ну? Добыли? — и тут же, увидев расстроенное лицо почтмейстера, всплеснул руками. — Неужели, неудача?!

Митя подошел к столу и выложил казенный бланк.

— Привез, привез телеграмму. Но зря мы возлагали надежды на эту улику. Это просто заказ на поставку трав и пряностей…

Игнатьев быстро пробежал глазами короткий текст, потом вчитался внимательнее и с тяжким вздохом откинулся в кресле.

— Ваша правда, Дмитрий Федорович… Обычное деловое послание, — он протянул телеграмму Мармеладову. — А вы что думаете?

Сыщик взял бумагу, прочитал содержание молча, но после повторил вслух:

— «Жду розмарин зпт ваниль зпт корицу Москве тчк Двадцать пять фунтов тчк Мята засохла зпт придется выбросить тчк Использую базилик тчк». Кому адресована телеграмма?

— А Бог его знает, — ответил почтмейстер. — Чыл-мыл-юрт… Или как там, мать его? Шпион отправил ее в Петербург по срочному тарифу. Сказал там уже ждет поставщик, он и востребует.

— Мы пока ехали обратно, раздумывали как лучше поступить, — включился адъютант с предложением. — Сошлись во мнении, что нужно облаву провести, вокруг Патриарших прудов. Помните, свидетели утверждали, что похититель увел девочку в том направлении, по Петровскому бульвару. И от филера он именно там ускользнул. Место совпадает, надо взять сотню городовых и жандармов, все там обыскать.

— Глупости, — тут же отреагировал Мармеладов, не давая дипломату даже обдумать предложение. — Все, что говорили свидетели, по задумке Чылгын кюрта — это туман. Дымовая завеса. Раз упомянут был Петровский бульвар, стало быть, это последнее место в Москве, где он станет прятаться. Скорее уж пойдет в противоположном направлении.

— Но ведь филер… — начал было почтмейстер.

— Бестолочь этот филер! Шпион наверняка заметил его еще на рынке, раз устраивал представление с ахами, охами и бросанием короба на землю. Нарочно пошел в сторону, известную нам из показаний городового Милорада, а там уж обрел невиданную прыть, оставив соглядатая ни с чем. Говорю вам, Милорад и другие свидетели, выдавали нам дезинформацию, которую турок заставил их повторять. Возможно, как раз при помощи гипноза.

— Да неужели злодей способен мгновенно усыплять и внушать определенные мысли? — в голосе Игнатьева осталась последняя капля недоверия — так спрашивают, когда хочется получить подтверждение тому, во что уже веришь, но боишься в этом признаться даже самому себе.

— Гипноз такое же мастерство, как и наблюдательность. Их можно развивать и совершенствовать, — проговорил сыщик, вертя в руках телеграмму. — Вот скажи, Митя, сколько раз ты перечитал этот текст?

— Раз десять или двенадцать.

— И что же, ты в самом деле решил, что Мехмет-бей пишет поставщику пряностей?

— А как иначе понимать этот текст? — пожал плечами почтмейстер. — Тут все просто: надо собрать товар и отправить в Москву. Ничего подозрительного.

Мармеладов повернулся к кавалергарду.

— Вы, г-н Ершов, тоже так думаете? Да? Тогда расскажите, как бы вы действовали на месте поставщика, прочитав телеграмму.

— Собрал бы корицу, розмарин и что там еще… А, еще ваниль! Погрузил в поезд…

— И вас бы ничего не смутило?

— Э-э, к чему вы клоните?

— Признаться, я тоже не совсем понимаю… — Игнатьев задумчиво покрутил усы.

— Турок заказал аж двадцать пять фунтов, — сыщик азартно размахивал почтовым бланком. — Фунтов, господа! Но пряности — это не мука, не мясо. Мы же видели на рынке, что этот товар продают наперстками да свертками малыми. Каждый золотник стоит не меньше полтины, а особо редкие травки идут по три рубля.

— Так может турок на год запасается? — встрял Митя, даже не замечая, что оказался по одну сторону логических баррикад с неприятным ему прежде кавалергардом.

— Тогда ему надобно миллионщиком быть, — хмыкнул Мармеладов. — Но пусть, твоя правда. Так по сколько из этих двадцати пяти фунтов грузить корицы или ванили? Непонятно же.

— Вдруг они заранее договорились: всего в равных долях…

— Держи карман! Коммерция так не делается. Откуда поставщик знает, на что сейчас в Москве спрос? И сколько корицы из прежней партии у Мехмет-бея осталось нераспроданной? Эта телеграмма не от негоцианта, с торговой точки зрения она мало информации сообщает. Скорее тут шифр, который сможет понять только нужный человек.

— Нужно арестовать того, кто придет за телеграммой, и допросить с пристрастием, — воскликнул Ершов.

Его начальник, как человек более всех искушенный в шпионских играх, вмешался в беседу.

— Это ничего не даст. Чылгын кюрт ведь не случайно целый час плутал по закоулкам, таская филера за собой, как пса на сворке. Время тянул. Не хотел подвергать риску сообщников в Петербурге. Наверняка у них заранее оговорен день и время для связи. Белый медведь или его подручный получил телеграмму и ищи-свищи… Но о чем таком турок мог уведомлять?

— О некоем важном событии, которое случится не позднее 25-го мая, — ответил Мармеладов.

— Почему, к примеру, не июня или июля? — переспросил дипломат.

— Зачем бы он стал так торопиться и раскошеливаться… На сколько это по стоимости потянет, Митя?

Почтмейстер прикинул:

— Пять копеек за слово. Итого выходит на семьдесят пять копеек. Все это умножим на три, поскольку срочная телеграмма передается прежде всех остальных и плата за нее взимается втрое против обыкновенной.

— То есть больше двух рублей. Дороговато. До июня успел бы отправить и обычную телеграмму. Опять же, обер-полицмейстеру турок обещал вернуть дочь завтра, к вечеру. Стало быть, нужно понять, что случится завтра днем… Давайте подумаем немного и поделимся умозаключениями.

Кавалергард сдался первым, спустя минуту он замысловато выругался и отошел к окошку. Митя старательно вглядывался в буквы телеграммы, но в голову лезли только мысли о скором обеде — розмарин чудесно сочетается с рыбой, а корицу лучше добавить к десерту… Дипломат же снова перебирал бумаги, время от времени разрывая их и бросая под стол.

Мармеладов, сложив руки на набалдашнике трости и примостив сверху подбородок, являл вид человека расслабленного и ни о чем не переживающего.

— А что, Николай Павлович… Не случится ли завтра в Москве тайная встреча канцлера Горчакова с посланником австрийского императора Франца-Иосифа?

Сыщик задал вопрос буднично, но Игнатьев так и подпрыгнул, уронив подушки с кресла.

— Откуда… Черти драные! Как вы узнали?

— И встреча пройдет при вашем непосредственном участии. Вот истинная цель вашего приезда из Константинополя, — продолжал Мармеладов.

— Но это ведь под строжайшим секретом. Даже адъютант не был поставлен в известность… Кто вам сказал?

— Телеграмма. Не знаю, сколь крепко вы оберегали этот секрет, но Чылгын кюрту и другим врагам Отечества он теперь доподлинно известен.

— Не упоминал… Ни одной живой душе! — кусая усы, бормотал дипломат.

Платон и Митя вовсе онемели.

— Уверен, вы изобрели способ, чтобы никто в министерстве иностранных дел, а также окружении канцлера, не узнал о приезде австрийского посланника. Чтобы Белый медведь не пронюхал. Даже с нами уже два часа в молчанку играете, — сыщик нисколько не оскорбился по поводу столь вопиющего недоверия, но подметил, что у юного кавалергарда заиграли желваки от обиды. — Но смею предположить, что секрет сей известен был обер-полицмейстеру. Ведь доверенные люди г-на Арапова в штатском готовятся охранять безопасность переговоров. Стало быть, похититель потребовал в качестве выкупа за дочку именно эти сведения: дату и место встречи, состав участников. А тот выложил все подробности, поскольку он в первую очередь любящий отец, а только потом — верный сын Отечества нашего.

Митя рассматривал текст телеграммы, водя по строчкам пальцем.

— Братец, я решительно не понимаю, где ты углядел князя Горчакова, г-на Игнатьева и уж тем более, австрияка…

Мармеладов прошелся по кабинету и остановился у портрета светлейшего князя.

— Первое, что мне пришло в голову — вчерашние объяснения ботаника. Вспомните, мы же видели розмарин в Аптекарском огороде. И директор посетовал, что он плохо растет в наших краях, ведь здесь маловато солнечного света.

— Но это совсем ничего не объясняет, — пробурчал Ершов, постепенно отходя от шока, в котором пребывал.

— Вы слишком нетерпеливы, юноша, а я привык объяснять ход своих мыслей в логическом порядке… Дальше я учел тот факт, что противник наш, хоть и шпион заморский, а все же свободно цитировал Пушкина. Устами подставных свидетелей, разумеется. А ведь князь Горчаков — лицейский приятель поэта, именно про него Александр Сергеевич писал: «Питомец мод, большого света друг». Большого света, понимаете! Торговец пряностями уж должен разбираться в том, как выращивают розмарин. К тому же у этого растения цветки голубые. А князь носит орденскую ленту Андрея Первозванного — она тоже голубого цвета!

Все присутствующие посмотрели на портрет, чтобы убедиться в правдивости слов Мармеладова.

— Но откуда турок так хорошо в русской поэзии разбирается? — удивился Игнатьев.

— Я не в курсе, как устроена подготовка шпионов, тут вам лучше знать, — сыщик улыбнулся, глядя в непроницаемые глаза дипломата. — Но я поставил себя на место Чылгын кюрта. Если бы мне велели ехать в чужую страну, где вокруг — одни враги, то чтобы не попасть впросак, я бы первым делом выучил тамошний язык. Важно же понимать, о чем шушукаются за моей спиной. А русский язык удобнее всего учить по стихам Пушкина — там, по сути, все уложено: наша культура, наша история, наши обычаи, традиции и мудрость народная. Кроме того, шифр мог подсказать столичный дворянин, тот самый Белый медведь, возможно — страстный любитель поэзии. Кроме того, он описал турку ваши выразительные усы.

— Откуда это вы взяли, Родион Романович?

Сыщик помахал телеграммой.

— Да все отсюда же. Турок с вами лично не знаком, однако же назначил вас быть ванилью. У нее на стебле, знаете, изрядные усики. А корица — это приближенный Франца-Иосифа. Тут вообще легко угадать, ведь именно ею австрийцы щедро сдабривают и кофе, и чай, и модный торт Эстер-Хази. Я недавно пробовал такой в Вене.

— Выходит, вы все это постигли одной только силой мысли? — на этот раз Игнатьев даже не пытался скрыть своего удивления. — Блистательно! Что же, если вы сами о многом догадались, то мне остается лишь добавить небольшое пояснение. Завтра в Москву с тайным визитом прибывает граф Андраши. Цель его переговоров со светлейшим князем — обсудить политическую обстановку в Константинополе и на Балканах. Меня пригласили в качестве очевидца, который не понаслышке знаком с ситуацией. Если удастся убедить графа, то он поможет организовать официальную встречу австрийского императора и нашего государя-батюшки, на которой, собственно, и будет решена судьба Европы.

— Вы уж простите, Николай Павлович, я как и многие литературные критики, чаще читаю о выдуманных королевствах и фальшивых чувствах, а потому в политике не слишком разбираюсь, — признался Мармеладов. — С какой стати мы зависим в турецком вопросе он австрияков?

Игнатьев удивился еще больше, ведь в их ведомстве это было понятно всем и каждому. Но раз уж обещал объяснения, извольте.

— По окончании Крымской войны мы подписали мирный договор в Париже. Ущерба для России в нем почти не было, кроме одного пункта, который шел под восьмым номером. Стоит нам теперь объявить войну Османской империи, и в поддержку турок сразу же выступят Франция, Англия и Австрия. За годы ситуация изменилась. Французы обескровлены, они совсем недавно капитулировали в битвах с Пруссией, по сути откупились от Бисмарка двумя приграничными провинциями — Эльзасом и Лотарингией. Англичане погрузились во внутренние политические распри, им сейчас тоже не до того. Остаются только австрияки. Если удастся уговорить их не вмешиваться, то мы прогоним турков с Балкан…

Мармеладов кивнул, прерывая речь дипломата.

— Стало быть, османским шпионам выгодно сорвать тайную встречу, — резюмировал сыщик. — Но что еще зашифровано в телеграмме? На кого указывают мята и базилик?

— Выясните это, Родион Романович! — с неожиданной страстью проговорил Игнатьев. — Отменить прием графа Андраши уже невозможно: мы так долго уговаривали австрийцев, что не можем теперь оконфузиться. Иначе все пойдет насмарку. Но мы перехитрим Бешеного волка! Изменим место встречи и усилим охрану. Прямо сейчас я отправлюсь к князю Горчакову и потребую отстранить обер-полицмейстера, чтобы г-н Арапов не узнал новых сведений. А вы уж постарайтесь! — и, перейдя на сугубо деловой тон, добавил. — Платон будет и дальше неотступно следовать за вами, выполняя любые указания. Экипаж также в вашем распоряжении. Поймите, вы знаете слишком много, чтобы отпустить вас совсем без присмотра…

Пять минут спустя, когда они рассаживались в черной карете, кавалергард поинтересовался:

— Куда прикажете ехать?

Ответил ему, вопреки ожиданиям, не Мармеладов, который углубился в размышления, а Митя:

— На Зубовский бульвар! А то все эти корицы с розмаринами… Совсем растравили аппетит. Поехали в трактир, там Алеша, верно, уж заждался.

XIII

Трактирный люд расстарался в честь праздника, на поздний обед выставили двойные щи, судачка в сырном «тулупе», запеченную буженину, студень с хреном и крошеные яйца с чесноком, которые подавались с непременным кувшином кваса. Не обошлось без традиционной троицкой курицы, обложенной золотыми шариками мелкой картошечки, жаренной в масле, да под грибным соусом, да со сметаной. Только ложки стучали…

Первым сдался Алеша, как и положено человеку, по долгу службы являющему пример смирения. Хотя, тут ведь не один только долг. Мармеладов знал, что и по характеру брат Мити скромен, терпелив, а главное, искренне любит всех людей. Даже тех, кто не особо заслуживает этого.

Виделись они лишь однажды, когда молодой иеромонах приезжал в каторгу, повидаться с братом. Алеша большую часть пути шел пешком, вместе с кандальниками — тощими, оборванными, дрожащими от холода и лихорадки. Ободрял их словом Божьим, а то и песней веселой. Он не видел разницы, поскольку в песнях заключена душа народа, а душа — это и есть Господь. Добрести в Сибирь, к далекому берегу Иртыша, на котором серым бельмом высился унылый их острог, обычно удавалось далеко не всем. Тяжела дорога, много по сторонам ее скорбных крестов да белеющих костей в буреломе. Путь этот высасывает все жизненные силы, без остатка. Если и бился в ком из арестантов бунтарский, непокорный дух, так и тот выветривается в выжженных солнцем мордовских степях. Когда же на горизонте встает черно-синий, облепленный туманами, изломанный хребет Уральских гор, тут уж любого жизнелюба надежда покинет…

Священник был, пожалуй, единственным человеком, кто пришел к острогу с улыбкой. Брата заключил в столь крепкие объятия, что здоровяк охнул.

Алеша прожил в каторге всю зиму. Помогал выхаживать больных, служил по праздникам в покосившейся церквушке. Свободное время проводил подле брата, порою даже помогая тому трудиться на кирпичном заводе, валить деревья и сплавлять бревна.

Пять лет прошло с тех пор. Отец Алексий возмужал, стал плотнее и шире в плечах, а борода и длинные волосы завивались в фамильные кудряшки, которые лучше всякой генеалогической грамоты выдавали их с Митей родство. Сегодня при встрече он обнял Мармеладова так же крепко, как прежде брата. Не сказал ничего, да такие моменты и без слов понятны. Ведь именно Алеша повенчал их с Соней, несмотря на запрет настоятеля местного храма. Тот отказался допускать каторжника к святым таинствам, но молодой монах упросил конвоиров, отвел влюбленных на берег реки, едва проснувшейся, но уже хрустко ломающей ледяной панцирь, и неожиданно достал из мешочка венчальные короны. Соня была счастлива, безудержную ее радость омрачало лишь подозрение, что ради них Алеша совершил кражу, граничащую со святотатством. Юноша успокоил все подозрения — просто ему поручили начистить венцы до блеска, вот и вынес их на полуденное солнце, поглядеть ярко ли сверкают. Люди сей союз вряд ли признают, но разве для них таинство совершалось? Нет, для Бога. Он уже осветил ваши души, и пусть в жизни вашей теперь всегда будет весна…

Потом наступило лето и Сони не стало. Схоронили ее на том самом речном берегу…

К тому времени священник уже покинул Сибирь и вернулся в монастырь. Только из писем узнал он печальную новость, а Мармеладова с тех пор встретил впервые. Соболезнование выразил взглядом, но заговаривать на эту тему не стал, чтобы не бередить старые раны.

Сыщик тоже молчал.

Зато Митя, отложив недоеденный кусок пирога, вдруг разошелся:

— По всему выходит, что и я подлец! Вчера только возмущался, мол, читать чужие письма, хотя бы из благих целей — мерзейшее дело. А сегодня сам перехватил телеграмму. Пусть отправитель шпион и убийца, однако же это не меняет сущности моего поступка.

Алеша переводил непонимающий взгляд с брата на Мармеладова. Кавалергарда он не замечал, как, впрочем, и все остальные. Даже половой не спешил принести ему давно уж заказанный сладкий пирог, как у Мити.

— Ты торопишься покаяние принести, но ведь Алексею Федоровичу пока не ясно, в чем состоит твой грех, — Мармеладов налил себе чаю из пузатого самовара. — Перескажи всю историю, а потом он рассудит, кто тут преступник, а кто праведник.

Митя сконфузился, в несколько минут объяснил суть своего прескверного поведения, а после, в ожидании приговора, снова вгрызся в пирог. Священник помолчал немного, поглаживая бороду, потом заговорил, но так тихо, что собеседникам пришлось склониться поближе, иначе не услышать.

— Когда заходит речь о злодеях и праведниках, рисуют две фигуры — белую и черную. Но это изрядное упрощение, в жизни ведь все далеко не так просто. Не бывает людей одноцветных, все мы, как зебры африканские, в полосках ходим.

— Зебры, — хмыкнул почтмейстер. — Ишь, чего выдумал…

— Ничего не выдумал. Год назад, как раз тоже на Троицу, заметил я вора. Ты уж, небось, позабыл нашу церковь? Там справа от алтаря, за колонной, всегда темно, даже если все свечи зажечь. Вот из этой тьмы вынырнул тать и прямо на моих глазах стащил кошель у купца Тараторкина.

— Это который коров на убой закупает, мясо продает, а кожи выделывает? — припомнил Митя. — Так он уже в те года стариком был. Сейчас-то, поди, дряхлый совсем?

— Да, уж за семьдесят годков. Видит плохо, слышит еще хуже. Не заметил он кражи, шуму не поднял. Потому и вор убегать не торопится, стоит среди прихожан, новую жертву высматривает. Тут пришло время проповеди. Я заговорил о покаянии и прощении. Смотрю в глаза мазурика, но ничего кроме насмешки не вижу.

— Что же вы тревогу не подняли? — удивился Ершов. — Указали бы на мерзавца…

Мармеладов приложил палец к губам, и кавалергард осекся на полуслове.

— После службы прихожане разошлись, а вор остался. Подошел ко мне, спрашивает: «Отче, а что это?» — и протягивает четки из малахита. Хвастается, что не только кошелек украл, но и иную добычу. Я ему отвечаю: «Это — твой путь к спасению. Куда бы ни шел, передвигай бусины и приговаривай: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!» Он рожу скривил, но ничего не сказал. Ушел. Через несколько минут вернулся, крикнул прямо с порога: «И что, взаправду помилует?» Я кивнул. Он подошел поближе: «Даже если я кошель в церкви скраду?» Я снова кивнул. Он подошел совсем близко: «И ежели серебряные чаши из алтаря унесу?» Проговорили мы с ним до ночи о том, что Бог не выбирает, какие грехи прощать, а какие нет. Он судит не по тому, что натворил человек, а по тому, насколько сильно тот страдает от содеянного. Поэтому грешник сам выбирает — сбежать с кошельком или с потиром, скитаться во тьме и холоде, опасаясь, что поймают, либо же заслужить прощение.

— И как же его заслужить, братец? — на этот раз не выдержал Митя.

— Для начала нужно себя простить, — Алеша улыбнулся чисто, по-детски. — Вот ты чуть глаза себе не выдавил в наказание за то, что чужую телеграмму прочел. Гадкими словами ругаешься. Судишь себя. А ведь учил Иисус — не суди, да не судим будешь. Покайся перед Богом и выйди на свет. Поверь, здесь жить приятнее, чем во тьме.

— Сколько волку не каяться, а все равно овечкой не станет, — упрямился почтмейстер.

— Овечкой не станет, — легко согласился Алеша. — Только ты забываешь, Митя, что и собака когда-то была волком. Но после раскаялась, стала служить пастырю, жить в его доме и по его правилам. А теперь защищает стадо от хищников и прежние грехи ее не тяготят. Тут главное покаяться раз и навсегда, чтобы больше не возвращаться к волкам.

Мармеладов кусал губы в задумчивости.

— А если и покаялся, и наказан уже, но прощение так и не пришло? — спросил он. — Я ведь тогда, у больничной кровати… У смертного ложа… Всю ночь на коленях простоял. Молился: «Господи, только не забирай ее у меня! Убей меня, — злодея, гордеца, эгоиста, — а чистую и светлую оставь жить»…

— Я бы о том же молился, Родион Романович. И тоже кричал бы: «Меня, меня возьми, а ее оставь». Всякий раз, когда умирает ребенок, о том молюсь, — вздохнул монах. — Но тут уж каждому свое искупление отмерено.

— В тот момент я потерял не просто смысл жизни, а смысл именно праведной жизни, — продолжал сыщик. — Апатия и равнодушие потянули в свой омут, а там, в глубине… Страх. Ужас. Тьма. Мешок с прежним чудовищем, что пожирало душу мою: только потяни веревку и оно снова вырвется. А остановить будет некому, ведь ее больше нет рядом! Так что, хоть я и отгоняю хищников от овец, но по ночам все равно на луну вою. И в темноте меня от волка не отличить.

— Так ведь Он не глазами нас проницает, — Алеша приложил руку к груди. — Он давно разглядел чудовище ваше. Но видит и то, что сейчас вы пытаетесь спасти невинное дитя, попавшее в руки лиходея. Подумайте, может быть он вас тем тернистым и страшным путем вел как раз к этому моменту? Может быть, тогда вы сможете себя простить. Как вор из моей давешней истории.

— Да-да, — поспешил Митя увести разговор на иную тему. Невозможно было смотреть, как страдает приятель, — И что же с ним случилось?

— За полночь ушел. Оставил кошелек с деньгами мне на хранение, а четки забрал. Три дня бродил, метался, молился, на четвертый пал в ноги купцу — прощения просить. Тот выслушал, благословил, а деньги велел раздать голодным да неимущим. Вор же впоследствии стал дьячком и теперь служит в церкви.

Кавалергард, так и не дождавшийся пирога, сверкнул глазами на полового, а раздражение решил сорвать на священнике, самом безответном из всех.

— Сказочка у вас вышла чересчур сладкая, — сказал он, кривя губы. — Не жизнь прямо, а сахарный леденец. Раскаявшийся преступник, великодушный купчина… Все такие белоснежные. Где же эти ваши зебры? Полоски где?

— Это вы верно подметили. Для полноты картины расскажу, что случилось в эти три дня. Объявил я на заутрене, что вора поймал, который деньги из кармана у прихожанина вытащил. Предложил зайти ко мне, опознать кошелек. Явились ровным счетом сорок человек, причем даже те, у кого отродясь ни карманов, ни кошельков не было. Никто ни цвет правильно не назвал, ни сколько денег внутри… Врут, представляете? В храме Божьем врут! Не смущаясь ни на мгновение. А с виду благопристойные люди, перед иконами земные поклоны бьют, ни единого причастия не пропускают. Только я думаю, что для Господа милее один искренне покаявшийся вор или убийца, чем толпа вот таких фальшивых праведников.

Ершов хотел возразить, но тут, наконец, ему подали пирог и адъютант отвлекся. Митя же поймал полового за рукав:

— Скажи, мил-человек, а чего это у тебя сегодня чай такой душистый?

— Дык мы ж, барин, на Духов день завсегда особленную траву тудыть бросаем…

— Это какую же? — неожиданно заинтересовался и сыщик.

— Дык сушеную мяту. От ней-то самый дух и есть.

Мармеладов вскочил на ноги в невероятном возбуждении.

— О! Первая мысль! Понимаете, господа? Первая мысль чаще всего самая правильная и бывает. Зря отмахнулся от нее в министерстве. Я ведь когда телеграмму читал, поначалу тоже отметил, что сухость для мяты не изъян. Напротив, в засушенном виде ее чаще используют. А турок написал, — он торопливо полез в карман и вытащил изрядно уже помятый бланк, — вот здесь… Прочтите, Алексей Федорович!

— «…придется выбросить», — монах озвучил уже известную остальным строчку. — Постойте-ка, вы говорили, что османец торгует пряностями. Зачем же ему избавляться от того, что можно с выгодой продать?

— Гляди ты, святоша, а понимает в коммерции, — процедил кавалергард, ничуть не подобревший от пирога.

Никто не обратил на его слова внимания. Митя и Алеша с нетерпением ждали дальнейших объяснений Мармеладова, и они тут же последовали.

— А все потому, что речь здесь вовсе не о траве. Под мятой зашифрован персонаж женского рода, и я уверен, что это может быть только Анастасия. И теперь я еще сильнее переживаю за судьбу девочки.

— Но похититель пообещал вернуть дочь г-на Арапова завтра вечером, в целости и сохранности, — подал голос Ершов.

На этот раз его удостоили вниманием. Митя проворчал в ответ:

— Своим подельникам басурманин тоже, поди, многое обещал, да кроме смерти они ничего не дождались.

— Это обещание Чылгын кюрта более всего меня и беспокоит, — с жаром подхватил сыщик. — Шпион уже узнал и сообщил подельникам в Петербурге о тайной встрече. Отчего бы не вернуть дочку обер-полицмейстера нынче же? К чему ждать до завтра? Мне в голову приходит только одно объяснение: турок попытается сорвать переговоры, а может быть устроить скандал, чтобы предать огласке тайные планы… В любом случае, ему нужно, чтобы г-н Арапов и вся полиция Москвы не вмешивались в это дело еще сутки. Потому и дал слово не обижать малышку. Но его обещания — пустой звук, тут Митя прав. А слова в телеграмме жестокие: «засохла, придется выбросить».

— То есть вы хотите сказать… Возможно, душегуб уже… Убил девочку? — теперь и кавалергарда проняло, с него снова слетела вся претенциозная суета, как белые зонтики с одуванчика. Сидит покрасневший, напуганный.

Мармеладов молча кивнул. Алеша же уронил голову на руки и что-то зашептал. Все решили — молитву, но Митя, сидевший к брату ближе всех, вдруг удивленно вскинул бровь:

— Стихи?!

Монах тоже покраснел, от смущения.

— Да вот… Почему-то проплыли в голове строчки, будто бы облака по горизонту: «Цвет жизни сохнет от мучений, печально младость улетит…»

— Пушкин, — узнал Мармеладов. — Из ранних элегий.

— Как-то врезалось прежде в память. Мне все печальное легко удается запомнить, — оправдывался Алеша. — а теперь вот выплыло. Вы сказали «сохнет», я и откликнулся…

Митя смотрел на брата с восхищением.

— Алеша, милый мой, ты гений! Ведь это просто чудо — так угадать. А, Родион? Он-то не знал, что шпионы и раньше цитировали Пушкина для шифровальных целей.

— Я все больше убеждаюсь, что предатель из Петербурга, адресат Чылгын кюрта, является большим почитателем Солнца русской поэзии, — кивнул в ответ сыщик. — Может быть поэт поможет нам определить место, где держат девочку? Ведь очевидно, что на рынке турок больше не появится, мы его место раскрыли. Значит он должен сообщить, где его искать по необходимости и куда передавать весточки. Уверен, адрес конспиративной квартиры зашифрован в последней фразе.

— «Использую базилик». И что это значит? — почесал затылок Митя. — Вот уж не думаю, что у Пушкина где-то в поэмах встречается базилик.

— А может, тут нужна вовсе не ботаника, скорее архитектура? Вдруг имеется ввиду «базилика», — в голосе Алеши послышался азарт, не слишком пристойный для его сана. — В Москве много церквей построенных по такому принципу, с колоннами внутри.

— В церковь турка вряд ли пустят, особенно с похищенной девочкой. Разве только опять гипноз… Хотя нет, сейчас во всех храмах праздничная суматоха, много людей. Не сможет всех скопом околдовать, — рассуждал вслух Мармеладов. — Ладно, отправимся по этому следу, других-то все равно не наблюдается. Давайте вспомним все церкви, что упомянуты у Пушкина и выберем, какая среди них — базилика и там…

В этот момент игривый весенний ветер широко распахнул окно трактира. Откуда-то издалека долетела песенка:

— Мы завьем венки

Да на все святки.

Митя заметил, как замер его приятель с поднятой рукой и остекленевшими глазами, словно с разбегу натолкнулся на кирпичную стену, а та моментально обрушилась, не оставив осколков и известковой пыли. Выглядел Мармеладов довольно потешно, однако никто не улыбнулся.

— Венок, — пробормотал сыщик. — Вот оно… Венок!

Неожиданные озарения редко воспринимают как чудо, обычно люди спешат отмахнуться: подумаешь, случайное совпадение. Однако в Духов день все видится несколько иначе и Алеша, пересказывая потом эту историю, всегда добавлял, что не ветер то был вовсе, а дыхание Господа. Стало быть, нужное для спасения Анастасии слово появилось по воле Его. Оттого он тотчас же вознес благодарственную молитву, от всего сердца, хотя и не переставал прислушиваться к словам Мармеладова.

— Венок, господа. Ключевая улика! В этом деле много загадок, но одна не давала мне покоя: зачем похититель оставил венок в вагоне конки? Девочка пошла с Чылгын кюртом сама, в гипнотическом трансе, никакой борьбы ее было. Веночек упасть с головы Анастасии не мог. Стало быть, турок нарочно бросил его под сиденье. Но для чего?

Сыщик обвел взглядом всех присутствующих, те лишь пожимали плечами или качали головой. Пока никто не догадался, к чему он клонит.

— Мы уже изучили характер шпиона, — продолжил Мармеладов. — Он хитрый, изворотливый, любит и умеет составлять коварные планы. А еще, судя по издевкам над филерами, совершенно не уважает своих преследователей. Венок, оставленный в вагоне — это вызов. Он сразу дал понять, что собирается сделать с Анастасией и предложил нам остановить сей замысел.

— Да что же с девочкой, говори толком! — почтмейстер всплеснул руками, перевернув остывший чай на колени Ершову. Кавалергард зашипел, отряхивая безнадежно испорченные белые лосины, но Митя даже не обернулся.

— А что делают с венками на Духов день? — спросил в свою очередь сыщик.

— Известно что. Юные девицы пускают их на закате по реке, — улыбнулся Алеша, хотя казалось бы, должен клеймить дремучие суеверия. — У кого поплывет венок, год хороший будет, а чей потонет — жди беды или…

— Смерти, — докончил за брата почтмейстер.

Алешина улыбка моментально увяла, монах перекрестился и стал читать новую молитву.

— К сожалению, я пришел к тем же выводам, — кивнул Мармеладов. — Сегодня на закате Чылгын кюрт бросит девочку в реку. Связанную, как венок.

— И она вряд ли сможет выплыть, — мрачно подытожил Митя. — До заката меньше часа. Успеть проверить все реки вряд ли получится, но не будем же мы сидеть, сложа руки?

— Нужно действовать, — поддержал Ершов, забывая о мокрых штанах. — Наймем лодки, поплывем по Москве-реке и по Яузе. Авось, перехватим злодея и спасем Анастасию!

Митя крикнул полового, швырнул тому пригоршню денег, не глядя, не соображая даже, что дает намного больше, чем стоил весь их обед, не слушая россыпь льстивых благодарностей.

Мармеладов остановил обоих решительным жестом.

— Эх, вояки… Вперед, в атаку! Бей-коли врага. Именно такой бесполезной суеты турок от нас и ждет?! Не обижайтесь, но прямолинейность ваших действий предсказать сможет даже гимназист, что уж говорить о хитром шпионе с многолетним опытом устройства интриг. Чылгын кюрт прекрасно понимал, что если полиция догадается про венок, то две сотни городовых и агентов в штатском будут неотлучно патрулировать все известные реки. Склад ума полицейских, боевых гусаров и штабных кавалергардов не особенно отличается гибкостью. Лодки поплывут, кони поскачут, сапоги затопают… И при должном везении, один из ретивых служак мог бы случайно сорвать план басурманина.

— Ничего не понимаю, — опешил Митя, — так значит, это ложный след?

— Нет-нет, самый настоящий. Уверен, турок даже обрадовался бы подобному развитию событий. Тогда в следующем письме г-ну Арапову он мог бы покуражиться: вот, несмотря на все ваши усилия…

— Но зачем же шпиону такой риск? — недоумевал Ершов. — Вы же сами сказали, Родион Романович, что мы могли бы патрулировать все известные реки…

— Он к известной реке не пойдет, — пояснил Мармеладов, наводя собеседников на мысль, которая пришла ему в голову несколькими минутами ранее: так постепенно подкручивают подзорную трубу, чтобы размытое пятнышко сложилось в четкую и яркую картинку. — Он нарочно выбрал такую реку, про которую все давно позабыли и где никакие лодки попросту не пройдут. Более того, на картах ее уже не рисуют, а стало быть, свой подлый план Чылгын кюрт выполнит без всякого риска.

Они не догадывались. Стояли набычившись, сжимая кулаки, более готовые бежать и сражаться, нежели думать. Алеша, не слишком хорошо знавший Москву, переводил взгляд с одного на другого.

— Вспомните, где произошло похищение Анастасии, где работал турок под видом торговца, — подсказал сыщик.

— На Трубной площади.

— Верно. А почему она Трубной называется? Потому что прежде там была труба, по которой текла…

— Неглинка! — ахнул Митя, сообразивший первым. — Да чтоб ему, змею оттоманскому, сдохнуть от собственного яда…

Мармеладов возвысил голос и раскатил зычно, на весь трактир:

— А что, господа извозчики! Кто из вас лучше знает Неглинную улицу?

Реагировали по-разному. Больше всего смеялись и ухали от такого необычного обращения — извозный люд как только москвичи не называли, но вот «хоспадами» впервые, вот те крест! За общим столом по соседству заспорили — пьяный барин аль нет, и стоит ли с такой странной компанией связываться. Наконец из дальнего угла шагнул невысокий дядька лет сорока, с косо стриженой бородой.

— Да кудыть-ты, Матвей! — одергивали его кучера. — Нешто не вишь, яки там погоны? Не ходи, хлопот не оберёшьси…

Кучер покосился на Ершова, но робости не показал.

— Искал, барин? Ну, вот он я. Неглинную знаю вдоль и поперек. Покуда там конку не проложили, часто на той улице и стоял. Клиентов помню наперечет.

Голос у него был невеселый, косоворотка в заплатах. Очевидно, сейчас дела извозчика, как и многих его сотоварищей, шло из рук вон плохо. Конку в трактире обсуждали часто, при этом ненавидели люто. Мармеладов знал, что от безденежья кучера подряжались порой на сомнительные рейсы, сговаривались с бандитами, да и сами нет-нет, да грабили пьяненького пассажира, оставляя того храпеть на пороге дома. А иногда, крайне редко, избавлялись от бесчувственного тела. Ангелов среди них сроду не водилось, но сегодня сыщику нужен был именно такой проводник.

— Доставь нас туда за четверть часа, да укажи одно местечко тайное. Получишь вот это, — он подбросил на ладони золотую монету, выпавшую двуглавым орлом вверх.

— Барин, за полуимпериал тебя любой из нас до Неглинки на собственных закорках потащит, — ухмыльнулся Матвей. — Да только как бы потом в кутузку не загреметь. Там-то мне золото наврядли сгодится.

Брошенный на адъютанта подозрительный взгляд не оставлял сомнений в том, кому именно не доверяет извозчик.

— Не волнуйся, любезный, здесь тебе никакого ущерба не грозит, — успокоил Мармеладов. — Если сомневаешься, так возьми деньги вперед. Только смотри потом, не подведи!

Соседний стол в этот момент решил, что барин не пьяный, а вовсе малохольный — где ж оно видано, так деньгами швыряться. Матвей же с достоинством взял золотой, передал его трактирщику, флегматично жующему крендель: таким образом то ли покрывая имеющийся долг, то ли обеспечивая себе кредит.

— Не боись, барин! Мое слово верное. За десять минут домчим, — и добавил с нескрываемым презрением, — любую конку обгоним!

XIV

Кони рванули с места, будто бы не замечая тяжести четверых пассажиров и кучера. Коляска реагировала на эту компанию иначе — скрипела на поворотах и сильно проседала на осях. Матвей правил по набережной, нахлестывая и постоянно выкрикивая: «Веселей, залетныя!»

— Вот вы все про Пушкина говорите, Родион Романович, а я так, признаюсь, и не читал ничего, — в этом неожиданном заявлении Платона Ершова слышалась даже какая-то странная гордость. — Далек я от всей этой поэтической пошлости.

Мармеладов чувствовал себя неуютно в открытом возке, к вечеру от реки наползала прохлада. Но дрожь его пробила отнюдь не от этого. Представилось, что пройдет всего лет двадцать, — ну пусть тридцать, — и такие вот Платоны, гордящиеся своей безграмотностью, будут управлять империей из высоких министерских кресел. Тогда уж жди беды. Сыщик мог бы сейчас объяснить, почему Пушкин — это наше все: ведь народу нужна не только духовность, но также и душевность. А ей в русской поэзии без Александра Сергеевича просто неоткуда было бы взяться. Однако он не видел смысла тратить время на дискуссию с пустоголовым юнцом. Поэтому просто отвернулся и стал смотреть на купола Василия Блаженного — их еще можно было разглядеть в надвигающихся майских сумерках.

— Хотя Пушкин нашему министерству человек не чужой, — продолжал говорить адъютант. — Известно ли вам, господа, что поэт был допущен в наш архив, тот самый в Хохловском переулке, и изучал там исторические документы, прежде чем писать своего «Бориса Годунова»?!

— Которого вы тоже, надо полагать… — Мармеладов не успел договорить «не читали», поскольку мелькнула мысль, такая яркая, словно молния осветила.

Василий Блаженный…

Василий!

Во всех европейских языках это имя произносится совсем с другой согласной в начале. Французы говорят Базиль, итальянцы — Базилио, немцы — Базилиус. Не правда ли, это звучит удивительно похоже на «базилик»?!

Примем во внимание тот факт, что Пушкин сочинял «Годунова» в архивах дипломатического ведомства. Раз об этом знает даже адъютант, который не любит стихов, стало быть дворянин из Петербурга и подавно об этом осведомлен. Стало быть, Бешеный волк сообщил Белому медведю, что спрячется…

— Он в палатах Шуйских, — сыщик высказал это вслух, затем повторил коротко суть своих размышлений. — Насколько я могу припомнить, Шуйский — единственный Василий в трагедии, да к тому же его хоромы в Подкопаевском переулке, всего в двух шагах от министерства иностранных дел. Согласитесь, это — несомненный плюс для того, кто собрался шпионить.

— Надо срочно ехать к палатам! — воскликнул Ершов. — Турок слишком самоуверен, он не опасается, что мы разгадаем его шифровку. А мы нагрянем, возьмем с поличным, вытряхнем из него имена всех агентов и разорвем в клочья шпионскую сеть! Эй, как там тебя… Поворачивай!

Кавалергард потянулся, чтобы хлопнуть извозчика по плечу, но руку его перехватил Митя.

— Прежде следует позаботиться о девочке!

— Клянусь вам, как только мы схватим турка, я тут же сообщу обер-полицмейстеру, — адъютант взвыл, когда Митя сжал его руку чуть сильнее. — Он соберет городовых, прочешет Неглинку. Да и потом, ведь не факт, что Анастасия там. Это всего лишь домыслы.

— Я домыслам Мармеладова верю больше, чем клятвам иных… — почтмейстер был непреклонен и руку Ершова не отпускал. — К тому же вы сами признаете: шпион не знает, что мы его убежище разоблачили. Значит, никуда не сбежит. Да и поздно уже поворачивать оглобли.

Извозчик почти не соврал, добрались быстро. Зашли в лавку керосинщика на углу за двумя фонарями. Перешли дорогу к дому не то тринадцатому, не то пятнадцатому — Мармеладов не успел заметить точнее, поскольку свернули во дворы. Было их два. По левую руку господский, окруженный живой изгородью. Оттуда доносились голоса и девичий смех. Справа же невыносимо воняло выпотрошенной рыбой, закисшими щами и дрянным гуталином, — такое сочетание встречается на задах кухни и комнаты слуг, где спят вповалку и не особенно часто моются.

— Сейчас тихо, барин! — кучер обращался только к Мармеладову. Кавалергарда он нарочно не замечал, а священника побаивался, так как водились за душой грехи, и серьезные. Митя же хромал, отставая на несколько шагов, поскольку боль от вчерашней раны в натертой ноге становилась уже нестерпимой. — Тихо, чтоб решетка не лязгнула. А то ведь слуги могут городового свистнуть.

Ржавая решетка поднялась, против ожидания, без малейшего скрипа: очевидно, лаз этот использовали часто и потому регулярно смазывали петли.

— Запоминай, барин. Как сунешься тудыть, сперва спуск наискосок пойдет, а потом резкий обрыв будет. Да не расшибетесь поди, — наставлял Матвей, кивая в раззявленную пасть подземелья. — Смрад там жуткий.

— Сильнее, чем тут? — сморщил нос почтмейстер.

— Сильней и ядреней, барин. Вы через рукав дышите, так легче. Здесь обратно не поднимитесь. Надо будет или к Трубе вертаться, против течения речки, оттуда выход в трущобный дом есть, через большой пролом в стене. Сразу поймете, не пропустите. Но там всякая шихоботь по ночам собирается, так что осторожнее… Или уже топайте до Александрова сада, где прямо в Москву-реку выход есть, под Всехсвятским…

Извозчик называл мост по старинке, хотя тот уже лет двадцать, как разобрали, а нынешний, построенный на его месте, именовали Новым или Железным. Видно было, что весь этот новомодный прогресс Матвею поперек горла, потому и избрал он нехитрый метод отрицания происходящих перемен, цепляясь за приметы и названия из собственной молодости, того золотого века, который, увы, остался в далеком прошлом.

Первым в лаз протиснулся Мармелалов, держась обеими руками за липкие стены и постоянно оскальзываясь на каких-то вонючих комьях, — местная прислуга использовала решетку с одной лишь целью: сливали в подземную реку отходы и сбрасывали мусор. Нащупав ногой край, за которым простиралась темная бездна, сыщик спрыгнул вниз, ожидая, что переломает себе все кости, а уж голову наверняка расшибет. Но нет, обошлось. Он пружинисто приземлился, подняв фонтан брызг. Выбрался на каменную кладку вдоль стены подземного тоннеля, проверил — не разбился ли фонарь, предусмотрительно повешенный на шею, запалил фитиль и огляделся.

Своды подземелья зеленели плесенью, а кое-где проступали бурые пятна. Вода в Неглинке казалась черной, сразу вспомнилось второе ее название — Ведьма-речка. Неглубокая, сыщик ощупал намокшие до колен брюки, но уж верно извозчик сказал — смрадная.

На стене зашевелилась тень и в проеме показались митины сапоги. Почтмейстер соскочил не так удачно, болезненно взвыл, ударив и без того больную ногу. Полез на каменный тротуар, отчаянно ругаясь, правда, шепотом.

— Гадство какое! — приговаривал он, зажигая свой фонарь. — Ох и стребую я с турка должок за все мои мытарства, придет время!

Следующим прыгал Алеша. Он предусмотрительно подоткнул рясу повыше, отчего в неровном свете двух керосинок смотрелся довольно комично. Шлепая по воде как гусь, переваливаясь с боку на бок, монах отошел в сторону, чтобы освободить место Ершову. Тот, однако же, все не появлялся. Наверху слышалось отдаленное бу-бу-бу, голоса о чем-то спорили. Потом с громким лязгом, встрепенувшим подземное эхо, захлопнулась решетка.

— Гнилые потроха! — взревел Митя. — Адъютант чертовой задницы! Сбежал, подлец.

Мармеладов пожал плечами, отчего тень его заплясала на стене, сказал негромко:

— Этого следовало ожидать. Платона слишком взбудоражило известие про палаты Шуйских. Хочет в одиночку шпиона поймать и всю славу себе оставить. Да и пусть его. У нас важнее задача.

Коротко обсудили, как дальше действовать. Изначально предполагалось разделиться на пары и обыскать реку в двух направлениях. Теперь, в связи с неожиданным маневром кавалергарда, пришлось изменить планы. Решили, что Митя двинется вниз по течению Неглинки, поскольку из-за вынужденной хромоты своей быстро идти не может. Остальные же поднимутся вверх, до Трубной и, возвращаясь, нагонят почтмейстера.

— А если мы ближе к Трубе девочку найдем, то уж не обессудь, там и выйдем, — глухо проговорил Мармеладов, который дышал через рукав, безнадежно стараясь избавиться от окружавшей вони. — Тогда придется тебе ковылять в одиночестве до Железного моста.

— Небось, не пропаду. А коли мне доведется Анастасию встретить, то я вас у моста дожидаться не стану. Сразу повезу к отцу, в Столешников. Глядите в оба, братцы! Здесь вам не Эрмитаж, — Митя махнул рукой и двинулся вниз по течению.

Первое время он шел, внимательно разглядывая все вокруг, включая каменные своды, достаточно высокие, чтобы идти не пригибая голову. В одном месте кладка слегка расшаталась, несколько кирпичей выпало и Митя довольно отчетливо улавливал уличные звуки. Вот прозвенел колокольчик, так кондуктор упреждает о приближении конки. Лязгнули колеса на рельсовом стыке — раз, два, три… Прямо над ним проходила линия. Почтмейстеру подумалось, что если крикнуть погромче, то снаружи вполне разберут слова. То-то удивятся прохожие голосу из-под земли. Впрочем, вздор. Ребячество.

Русло подземной реки заметно изогнулось, Митя свернул левее и пройдя всего полверсты обнаружил неожиданное препятствие. Поперек тоннеля лежало небольшое дерево, растопырив ветви во все стороны. То ли нарочно срубили и поставили здесь, чтобы задерживало крупный мусор, а может быть, его принесло недавним половодьем и заклинило в узком тоннеле. Вода собиралась у этой плотины в небольшую запруду, но как-то просачивалась на ту сторону — видимо под затопленным стволом была щель, шириной с ладонь.

— А, чтоб тебя… Зар-раза! — ругнулся Митя, разглядывая преграду в желтом свете фонаря.

Не было и малейшей возможности, чтобы Анастасию каким-то образом перенесло течением на другую сторону. Да и сама она на смогла бы перелезть, особенно со связанными руками. Но дальше по улице наверняка есть и другие колодцы, в которые ушлый Мехмет-бей мог сбросить девочку.

— Чтоб тебя, — повторил почтмейстер и стал взбираться на дерево, прикрывая лицо от острых веток.

XV

И в этот раз пробуждение Анастасии было плавным, тягучим, словно заварной крем. Однажды она видела, как кондитер-итальянец украшал торт, сдавливая конусы из промасленной бумаги, под которыми тут же появлялись розы, звезды и изысканные завитушки. Память возвращалась короткими всплесками, будто медленные и ленивые волны проносились в голове от берега к берегу…

Ах, какой же странный сон ей привиделся. Про злого волшебника, который заколдовал прекрасную принцессу, причем так ловко, что она даже сама руки подставляла, пока лиходей их веревкой скручивал. А потом колдун столкнул малышку в какую-то яму и летела несчастная красавица аж до самого центра земли. Ничего себе сказочка!

Девочка с трудом разлепила веки и уставилась в темноту. Неужто еще не рассвело? А ведь засыпала она, помнится, при свете дня. Долго спала. Вот отчего тело так затекло! Бывает такое, проснешься, а ни рук, ни ног не чувствуешь. Надо позвать нянюшку, пусть свечи зажжет…

Анастасия попробовала крикнуть и тут только поняла, что рот ей закрывает тряпица, перевязанная кожаным ремешком. Счастье еще, что пролито на нее было какое-то душистое масло, потому дышалось легко, но сквозь цветочный аромат уже пробивались чудовищные миазмы подземной реки.

Вспомнилось, как во сне колдун глумливо говорил принцессе: «Скручу тебя в венок и брошу в реку. Погадаю, что меня ждет!»

Так, выходит, не сон это вовсе?

Глаза ее начали привыкать к темноте. Анастасия покрутила головой и поняла, что лежит на кирпичном возвышении, а ноги полощутся в вялом течении, явно недостаточном, чтобы сдвинуть с места человека, пусть даже очень маленького, и утащить невесть куда, в страшное подземелье. Девочка рванулась раз, другой, но веревка держала крепко.

Проплакала она целый час. Может больше, а может и меньше. Поди разбери. Потом слезы кончились.

Анастасия решила, что нужно попытаться встать, хотя бы на колени. Легко сказать! Она барахталась и извивалась, стремясь освободиться от пут, стянувших руки и ноги. Но ничего не выиграла, только еще больше сползла в реку.

Невдалеке от ее головы капала вода, неспешно так, размеренно. Ритм все время менялся. Сперва в паузу между каплями с трудом можно было вставить даже два слова: «Отче наш». Потом чуть замедлилось, девочка уже успевала произнести мысленно целое предложение «Иже еси на небесех…» Кап. «Да святится имя Твое…» Кап. «Да пребудет царствие Твое…» Кап. Наконец, падение воды стало настолько редким, что в промежуток стала вмещаться уже вся молитва целиком. Тогда Анастасия начала считать после каждого прочтения, дошла до семидесяти двух, но тут капель прекратилась.

Зато появился другой звук. Противный и, вместе с тем, пугающий. Пи-пи-пи. Пи-пи-пи! Вспомнилась святочная процессия, которую устраивало московское дворянство.

Полсотни саней скрипят полозьями, музыканты играют веселенький мотив, мальчишки барахтаются в снегу. Анастасию везли на большом деревянном гусе, расписанном под хохлому и украшенном красными лентами. А вечером в домашнем театре разыгрывали сказку про Щелкунчика. Маленький Павлуша пищал так же тоненько, изображая Мышиного короля, а гости смеялись.

Теперь же было не до смеха. Испуганная девочка ждала, что из темноты на нее вот-вот набросится огромный грызун с золотыми коронами на семи головах. Ф-фу-ух… Слава Богу! По каменному тротуару приближалось не сказочное чудовище, а обыкновенная крыса, с одной-единственной пастью. Она запрыгнула на плечо девочки, замерла на мгновение, прислушиваясь к прерывистому дыханию, а потом медленно вскарабкалась на лицо Анастасии. Вытянула мордочку, покрутила блестящим носом туда-сюда, принюхалась к спутанным и мокрым волосам, и вдруг резко укусила девочку за подбородок. Та замычала, дернулась от резкой боли, спугнув мелкую хищницу. Крыса в растерянности отбежала, села в сторонке, потрогала лапами мордочку. И с независимым видом запрыгала по камням куда-то в темноту.

Воздух в подземелье был затхлый, но относительно теплый, а вот вода в реке становилась все холоднее. Теперь связанная узница начала замерзать. Она не могла определить, какое сейчас время суток, но по этой перемене температуры поняла: дело близится к ночи. Анастасия была довольно умной для своих лет и к тому же запоминала все уроки, которые зубрил вслух кузен-гимназист. А еще старая нянька, что переохлаждение может убить человека, правда обычно это происходит зимой, в лютую стужу. Но вдруг и сейчас такое возможно? Девочка поежилась, застонала, снова попыталась освободиться от пут, но все было тщетно.

Позади раздался легкий шорох. Невероятным усилием ей удалось перевернуться на спину, утопив связанные сзади руки в водах подземной реки. Теперь можно было поворачивать голову во все стороны, хотя стало куда сложнее удерживаться на скользком от влаги каменном парапете. Анастасия всмотрелась в темноту, откуда доносился шум. Ох, лучше бы не видеть этого мерзкого зрелища: два десятка крыс подкрались уже на расстояние вытянутой руки. Да, да, вот сейчас бы вытянуть руку и разогнать серую стаю…

Она зарычала сквозь кляп, тут же срываясь на визг — крысы набросились все разом, вонзая зубы в ее плечи, шею, лицо. Три самых голодных прыгнули на грудь девочки, еще две стали вгрызаться в живот. От боли, адской боли, перед глазами вспыхивали алые пятна. Анастасия кричала уже непрерывно, однако звук тонул в промасленной тряпке. Дикая сцена сопровождалась лишь голодным повизгиванием и сопением пожирающих ее крыс.

А потом подземные хищники бросились врассыпную. Испугались того, кто надвигался снизу, поднимаясь против течения. Может быть, девочке тоже стоит испугаться? Есть ведь чудовища, пострашнее крыс. По легенде, в Духов день из рек и озер выходят русалки, оживают топляки. Такие не просто погубят до смерти, того и гляди — душу заберут. Будет она потом скитаться тысячу лет в виде болотного огонька, заманивать неосторожных путников в топи и трясины. Нечто огромное приближалось, расплескивая воду и тяжело хлюпая с каждым шагом, словно бы длинным хвостом. Единственный глаз горел огнем, хищно посверкивая во тьме. Заметив девочку, страшилище издало ликующий гортанный вопль и, судя по плюханью воды, перешло на бег. Анастасия крепко зажмурилась и начала, в который уж раз за вечер, шептать молитву.

Когда она открыла глаза, казалось, тысячу лет спустя, то увидела перед собой Спасителя. Может, это все-таки сон? Но нет, вот же кудрявая борода, добрые глаза, переполненные любовью и беспокойством. Повернув голову, она разглядела длинную монашескую рясу, которая все-таки намокла, оттого и хлюпала по воде.

— Жива! — закричал он знакомым голосом отца Алексия. — Жива! Ох, да ведь это же моя давешняя отроковица. Спасибо, Господи, что помиловал и уберег безвинного ребенка!

Священник пытался развязать намокшие веревки, но ничего не получалось. Тут из темноты послышался другой голос, холодный, властный и слегка металлический, как показалось Анастасии.

— Позвольте мне.

Сверкнула шпага. Путы, стягивающие руки и ноги, распались надвое и кровь снова побежала в затекшие конечности. Было больно, но этой боли девочка даже обрадовалась. Она села, бережно поддерживаемая монахом, и смотрела с нескрываемым интересом, как незнакомец прячет потайной клинок обратно в трость, поворачивая набалдашник влево, пока не раздастся щелчок.

— Надо как можно скорее уносить отсюда г-жу Арапову, — сказал этот человек, разом напомнивший Анастасии дюжину персонажей французских романов. — Она вся в крови и дрожит от холода. А здесь кругом грязь и неизвестно какая зараза. До Трубной площади уже недалеко.

Алеша кивнул и легко поднял девочку на руки.

— Освещайте путь, Родион Романович. Я совсем не ориентируюсь в здешних направлениях.

Мармеладов кивнул и пошел вперед с фонарем. Минут через десять, когда руки священника начали предательски уставать, желтый луч керосинки осветил пролом в стене — трещина шла наискосок, разрезая стену тоннеля почти ровной линией. Не исключено, что своим происхождением она обязана не природным явлениям, а зубилу и молотку.

— Сюда! — зашептал сыщик.

— Не забывайте об осторожности! Извозчик не зря предупреждал о разбойниках, — пропыхтел Алеша. — Хотя, с вашим оружием, засады можно не бояться.

Мармеладов перехватил трость поудобнее и, слегка пригнувшись, шагнул в треугольный пролом. Почти сразу вернулся: путь свободен. Они оказались в подвале, где вдоль стен стояли штабеля с пыльными бутылками. Здесь сыщик принял девочку из рук монаха и велел тому взять вина с ближайшей полки.

— Хотите отпраздновать? — растерянно спросил священник.

— Разумеется! — усмехнулся Мармеладов. — Но в свое время. А сейчас нам предстоит подниматься по лестнице, довольно скрипучей, как я убедился. Стало быть, надлежит вооружиться, Алексей Федорович. Трость тут не пригодится. Уроки фехтования вы ведь не брали? Я так и предполагал. Как дубинкой ею тоже не размахнешься, пролеты у лестницы довольно узкие. Остается вот это.

Он кивнул на бутылку в руках монаха.

— В одной парижской харчевне я наблюдал, как бандиты сражаются при помощи обычных бутылок. Первым ударом по голове вырубают самого сильного и опасного противника. А дальше в руке остается горлышко с острыми осколками, которым можно изрядно поранить всех прочих соперников. Французы называют этот прием pétale de rose[2].

— Вряд ли я смогу поднять руку на ближнего, — покачал головой священник.

— Тогда молитесь, чтобы мы выбрались без приключений, — жестко сказал сыщик, пропуская Алешу вперед.

Они поднялись из подвала, прошли мимо приоткрытой двери в первом этаже, за которой пьяные голоса не в лад пели песню о Стеньке Разине. Никто, против ожидания, не высунул любопытный нос, не задал неудобных вопросов. У здешних архаровцев свои понятия — идешь, человече, от Ведьмы-реки, так и ступай себе. А любопытные долго ли живут?

На улице Мармеладов огляделся и узнал задний двор трактира «Крым». Поспешно свернув за угол, они вышли к площади. Вокруг горели фонари, а извозчик высаживал из коляски очередную подвыпившую компанию.

— Вот что, Алексей Федорович! Поезжайте немедля к дому обер-полицмейстера. Там вас примут как родного, а девочку окружат заботой и микстурами, — скороговоркой произнес сыщик, устремляясь к освободившемуся экипажу.

Алеша бежал за ним, путаясь в мокрой рясе, которая липла к ногам.

— А вы куда, Родион Романович? Отчего же не с нами?

— Надо спешить к палатам Шуйских. Если адъютант кликнул подмогу, то все уже закончилось и шпион задержан. Но есть у меня подозрение, что Платон со свойственной всем юнцам самоуверенностью, сунется к Чылгын кюрту один. А это может закончиться большой бедой… Вон как раз конка спускается, сейчас на повороте в нее запрыгну и вмиг доберусь.

Он аккуратно уложил девочку на сиденье коляски, накрыв своим сюртуком, как одеялом. Потом обернулся к священнику.

— Вы потом сразу возвращайтесь от г-на Арапова с парой городовых, а лучше с тремя. Если Митя будет идти по нашим следам, он может столкнуться с любителями хорового пения. Кто знает, в каком они будут настроении, — тут сыщик посмотрел на бутылку, которую Алеша судорожно сжимал в руках. — Заодно оставите деньги за вино, иначе будете корить себя, что нарушили заповедь «не укради». О, какой хороший выбор. «Дюар-Милон» 1859 года. Да вы гурман, почище барона Ротшильда. Ну все, все. Трогай!

Не слушая возражений Алеши, сыщик бросился через площадь к притормозившей на повороте конке. На ходу вскочил в вагон и сразу поднялся на второй этаж, дабы не смущать пассажиров запахами пропитавшей его Неглинки. Конка снова набрала ход. Мармеладов всматривался в пролетающие мимо дома и мелькающие фонари, но мыслями он был далеко отсюда.

Это не было подозрением. Он точно знал, что кавалергард Ершов не станет просить о помощи и захочет взять турецкого шпиона в одиночку. А учитывая большой гандикап по времени, можно предположить, что он уже ворвался в логово Бешеного волка. Черт бы побрал этого заносчивого гордеца!

XVI

Особняк из красного кирпича выплывал в Подкопаевский переулок, словно корабль, ломая ровную линию заборов. Виделся в этом горделивый вызов, нарушение привычных устоев. Дом будто бы презрительно усмехался в лицо любому незваному гостю.

«Идеальное место для тайного убежища. Все равно, что прятать письмо на самом виду, где никто не догадается искать», — размышлял Мармеладов, подходя к внушительной дубовой двери во двор, окованной железом по краям.

Палаты давно уже не имели никакого отношения к Шуйским. Некоторое время назад их выкупил князь Болконский, затеял капитальную перестройку, да вскоре разорился. По этой причине два первых этажа были разобраны и ободраны до самых кирпичей, флигель стоял заколоченный, а подвалы затопило еще в прошлом году. Только в третьем этаже, под самой крышей, светилось одинокое окно.

Стало быть, там все и закончится.

Сыщик решительно потянул дверь и вошел во двор, заваленный битым кирпичом, кривыми рассохшимися досками и другим мусором. В третий этаж вела отдельная лестница, по которой Мармеладов поднялся, не скрывая своего присутствия. Постучал в хлипкую дверь набалдашником трости.

Послышалось шарканье ног, негромкое покашливание. Дверь открылась. Старый шпион вгрызся глазами в сыщика.

— А вот и вы, долгожданный мой! — турок говорил с едва уловимым акцентом, растягивая гласные. — Входите, входите.

Он попятился, пропуская сыщика в большую комнату. Тот огляделся, предполагая увидеть Платона Ершова. Связанного. Задушенного. Отравленного. Пьющего чай в обнимку с басурманином — если уж все кардинально ошибались на счет адъютанта. Однако случилось то, чего Мармеладов совсем не ожидал.

Комната была пуста.

— Вот как… Стало быть, на этот раз я успел первым, — пробормотал он.

Мехмет-бей зажег еще несколько свечей, чтобы стало светлее. Сел прямо на пол, где среди узорчатых подушек стоял низкий столик. Жестом пригласил гостя присаживаться напротив.

— Не все же вам опаздывать, — усмехнулся в бороду шпион. — Хотя признаюсь, я ждал вас раньше. Но вы, судя по ароматам и мокрым штанам, были заняты поисками моего веночка. И как все закончилось? Опять не спасли?

Мармеладов прекрасно понимал, что турок нарочно обставил декорации для финальной сцены так, чтобы посетитель испытывал сплошные неудобства: либо ему придется сесть слишком низко, в непривычную позу, либо остаться на ногах, наклоняясь вперед, чтобы лучше слышать тихий голос Чылгын кюрта, и выглядеть при этом как слуга перед султаном. Сыщик выбрал третий вариант — шагнул к шкапу из полированного дерева, что стоял в дальнем углу и привалился к нему плечом, в позе скучающего денди. И тут же скрипнул зубами от досады. Шпион предусмотрел и этот случай — теперь оба подсвечника оказались за спиной у Мехмет-бея, отчего лицо его скрыла тень, тогда как Мармеладов оказался против света и принужден был щурить глаза. Да, переиграть столь расчетливого соперника будет сложно. Для начала хорошо бы вывести его из равновесия.

— Отчего же, туда мы прибыли как раз к сроку. Не дали вашему веночку утонуть в Неглинке, — сказал сыщик, стараясь не показывать своей ярости.

— Чудесная весть! — турок и впрямь казался вполне довольным. — Значит, ждать мне счастья в этом году.

— Да какого же рожна… Простите… Какого же счастья вам еще надобно? — сыщик вспомнил свой же собственный вывод о том, насколько сильно шпион презирает всех преследователей. Нужно разыграть раздражение, тупость и все прочие признаки слабости. А как только старик начнет злорадствовать, ослабит бдительность — нанести неожиданный удар. — Вы так ловко похитили дочку самого обер-прокурора, вы разыграли спектакль с подставными марионетками, а потом устранили свидетелей, одного за другим… Я до сих пор не могу уразуметь, как это удалось…

— Что же именно вам непонятно? — превосходство в голосе Чылгын кюрта не только звучало, но и светилось, как начищенные литавры полкового оркестра.

— Да вот, хотя бы такой момент… Откуда вы узнали, что г-н Арапов отправит детей кататься на конке, а сам с ними не поедет? — чувствуя, что турок заглатывает наживку, уточнил сыщик. — Признайтесь, вы подкупили кого-то из прислуги? Или заметили девочку в одиночестве и импровизировали на ходу?

— Нет, оставлять что-либо на волю случая не в моих правилах, — турок закурил папиросу в длинном мундштуке. По комнате поплыл душистый дымок, от которого у сыщика защекотало в носу и горле. — За г-ном Араповым я следил довольно давно. Обер-полицмейстер не особенно любит появляться в храме, даже по большим праздникам. Да и с супругой они живут не в ладу. Поэтому та, как правило, уезжает экипажем на всенощную или к ранней заутрене, а детей позже отправляют конкой. Так было на Масленицу, на Вербное, на Пасху… Отчего же не повториться тому же и на Троицу? Вам лучше других должно быть известно, что люди не меняют привычек, напротив, очень дорожат ими, чаще всего, даже не осознавая этого.

Сыщик кивнул и тут же почувствовал, как сильно он устал за этот день. Голова потяжелела, клонилась на грудь, и поднял ее Мармеладов уже с трудом. Он встряхнулся.

— Признаю, тут вы всех переиграли. Но как вам удалось точно рассчитать время отравлений? Ведь вы всегда появлялись на месте раньше нас и незаметно убивали опасных свидетелей. Тех, кто смог бы указать на вас пальцем при опознании.

— О, вы и здесь не догадались? — в литаврах добавилось меди, а где-то поблизости загудела язвительная дудка. — Это же так просто. Помните сказку про пастуха, который выгонял на пастбище каждую овцу по-отдельности, и большинство всегда оставались голодными?

— Боюсь, мы в детстве разные сказки слушали, — притворно вздохнул Мармеладов и тут же закашлялся от душистого дыма.

— Не трудно угадать в чем мораль сказки. Пастух стал выгонять сразу всех овец на лужайку, и стали они сытыми и довольными, — шпион выразительно посмотрел на Мармеладова. — Вот и я приучил своих подопечных принимать лекарство в одно и то же время: в три часа пополудни. А в Троицу подсунул им яд, который они тоже выпили одновременно. Так что с кого вы ни начали объезд, а живых застать не удалось бы.

— Стало быть, и в ваших замыслах бывают слабые места! — Мармеладов увидел брешь в ироничной невозмутимости собеседника, туда и нанес удар. — Доктор Быковский в тот день уехал на срочный вызов, потому и не выпил яд вовремя. И перед смертью успел сообщить ваше имя.

Глаза шпиона сверкнули злобой, однако он по-прежнему спокойно курил и говорил безоблачным тоном.

— Вы снова ошибаетесь. Тот срочный вызов Быковскому отправил именно я. Разумеется, по фальшивому адресу, где он прождал битый час, да только потерял время, — Мехмет-бей выпустил новую струйку дыма. — Было крайне важно все устроить таким образом, чтобы имя мое вы узнали от умирающего доктора и пришли ко мне рынок.

Мармеладов был обескуражен таким поворотом, но удержал эмоции и не дал им отразиться на лице. Также он скрывал и внезапно нахлынувшую усталость.

— Все это время вы играли с нами. Ловко играли, — сыщик прикрыл ладонью рот, чтобы скрыть зевоту. — Но с какой целью? Вы выяснили про тайную встречу с австрийским посланником. Сообщили по своей шпионской цепочке, весть обязательно дойдет до Константинополя и это уже изрядно спутает карты наших дипломатов. Так чего же вам еще надобно?

Круг замкнулся, беседа вернулась к главному вопросу. И опять, как в первый раз, Мехмет-бей не спешил отвечать, он лишь молча курил.

— Размышления приводят только к одному выводу, — продолжал меж тем Мармеладов, как всегда разговаривая не столько с собеседником, но больше с самим собой. — И вывод этот печален: вы хотите убить австрияка.

— Видите, это нетрудно понять, если хорошо подумать, — турок оскалился в некоем подобии улыбки и снова затянулся папиросой. — Просто раструбить всей Европе о тайной встрече, ну посудите сами, разве это даст результат?! Подумаешь. Дипломаты любых двух стран всегда сговариваются о чем-либо за спиной третьей. В этом и заключается смысл современной политики…

Турок опять выпустил дым, почти докурив свою душистую самокрутку. Поднял левую руку, призывая сыщика быть внимательнее к следующим словам.

— Но убийство в Москве графа Андраши, друга детства австрийского императора и его главного доверителя, — о, вот это наделает шума! Представьте, как сию историю воспримет Франц-Иосиф, когда ему расскажут в красках, как русские заманили и коварно зарезали… Или застрелили, не существенно. Вот тогда вы не сможете даже заикнуться о том, чтобы вмешаться в конфликт на Балканах!

— И вы продолжите свои зверства в Болгарии, в Сербии, в Греции. Опять прольется кровь невинных…

— Вам-то что за дело? — разъярился турок, впервые повышая голос. — Кровь невинных! Будто в Российской империи ее не проливают. Я не знаю другого государства, где власть так люто ненавидит собственный народ. Неужто не замечаете? Вас давят, как клопов. Ежедневно. Ежечасно! Голод, нищета, беззаконие, лихоимство. Поверьте, я всякого насмотрелся. Жить в России — вот самое страшное наказание, которое только можно придумать. В вашей проклятой стране счастливыми могут быть лишь дураки и мерзавцы. Остальным здесь неуютно. Умные люди это понимают, потому и уезжают в Париж, в Лондон, в Женеву. Вы тоже могли бы сделать правильный выбор. Ручаюсь, у нас в Константинополе столь умного и проницательного господина оценят по достоинству. Султан осыплет вас золотом!

— У вашего золота кровавый оттенок, — Мармеладов уже с трудом держался на ногах, комната плыла перед глазами. — Но я все равно не понимаю одного момента. Даже если вам удастся завтра проникнуть на тайную встречу и убить графа, ведь и Франц-Иосиф, и вся Европа узнают, что это сделал османский шпион. Или допускаете мысль, что вас не схватят?

Турок искренне удивился:

— Да кто же вам сказал, что я пойду туда сам?!

Он грациозно поднялся с подушек, расшитых золотыми нитками, взял в правую руку один из подсвечников.

— Разве для того я заманивал вас сюда? — дружелюбности в голосе Чылгын кюрта не убавилось, но слова он стал произносить несколько по-другому, растягивая их на гласных звуках. — Нет, именно вы станете моим новым тайным оружием. Всегда нужно готовить запасной вариант, на случай если основной план даст осечку. Сейчас вы даже не догадываетесь, о чем я говорю, но завтра в полдень все поймете. Все станет предельно ясно. А теперь, будьте любезны, взгляните сюда…

Полумесяц, который висел на кожаном ремешке у левого запястья турка вдруг пришел в движение. Шпион вращал его то влево, то вправо и вот уже, отражая огни пяти свечей, золотой полукруг слился в сияющий шар, от которого невозможно было отвести глаз.

Мармеладов отвернулся, проклиная себя за беспечность. Мысленно запел французскую песенку, переполненную ругательствами. Не поздно ли спохватился? Вот уже веки тяжелеют…

Сыщик только теперь понял, что в папиросу было подмешано какое-то хитрое зелье и, надышавшись дымом, он вот-вот уснет и окажется в полной власти гипнотизера. Нельзя, ни в коем случае нельзя смотреть на вращение золотой безделушки. Именно в ней вся сила Мехмет-бея, увидит человек блеск и все, теряет волю.

Но как же победить соперника, если смотреть на него нельзя? Было что-то такое в недавней книге, которую присылали для рецензии. Там злодейка со змеями вместо волос, обращала всех в камень одним только взглядом. Герой же победил ее, глядя в зеркало. Тогда история показалась глупой, критик разнес книгу в пух и прах. Теперь же он оглядывался по сторонам в поисках зеркала. Но его, как назло, не было в комнате.

Надо спешить! Низкий бормочущий голос, смешавшись с дымом в голове, уже оказывал гипнотическое влияние: Мармеладов чувствовал, как голова становится свинцовой… Бороться! Нельзя, чтобы Чылгын кюрт победил.

Сыщик перешел уже на родные, русские матюги, которые не просто крутил в голове, а выкрикивал в полный голос. Это позволяло оставаться на плаву и не тонуть в гипнотическом облаке. Вот он поймал краем глаза силуэт турка, мелькнувший в полированной дверце шкапа. Тот уже подошел к своей жертве и замахнулся тяжелым подсвечником. Другой рукой он по-прежнему крутил сверкающую сферу…

Не смотреть! Мармеладов понял, что остались лишь считанные мгновения, а дальше его свалит с ног либо гипноз, либо бронзовый канделябр. Повернул набалдашник трости вправо, до щелчка, выхватил клинок и пронзил размытую фигуру за своим плечом.

XVII

Митя разглядывал клинок, наполовину выдвинутый из трости. Отметил четырехгранное сечение — таким удобнее колоть, а не рубить, — проверил заточку. Одобрительно хмыкнул.

— Прекрасный подарок тебе Порох преподнес. И смысл философский в него вложен, и для дела пригодился. Как ни крути, а сувенир полковника тебе жизнь спас!

Мармеладов разглядывал бокал с французским вином, переливающимся глубоким сочным рубином в солнечных лучах.

— Верно говоришь. Благодаря этой шпаге я могу жить дальше и упиваться триумфом. В буквальном смысле, — он сделал глоток и замолчал, наслаждаясь мгновением. — Отличное вино выбрал Алеша, легкая у него рука… Верно он и другое подметил: подарок Пороха не простой, а со значением. Полковник хотел испытать меня на прочность. Представь, раскаявшемуся убийце страж закона подарил оружие, которое всегда будет под рукой. La magnifique provocation[3], разве нет? Это проверка, Митя. А вдруг бы меня потянуло к прежним идеям.

— У нас всегда так — доверяй, но проверяй. Хорошо, что ты басурманина не убил. Прав был, выходит, Алеша насчет покаяния и прощения…

Вчерашний вечер расставил все по местам. Когда Митя с братом ворвались в палаты Шуйских, а по лестнице вслед за ними топотали два десятка жандармов и полицейских, поднятых по тревоге, они обнаружили сыщика крепко спящим, прямо на полу, среди шелковых подушек. А подле шкапа барахтался в луже крови турецкий шпион — левое плечо пробито шпагой, потерял много крови, но жить будет. До приговора суда уж точно дотянет.

— Если честно, я метил в сердце, — признался Мармеладов. — Просто одурел слегка от дыма и гипноза, да и отражение было размытым, вот и промахнулся… Не готов я пока прощать врагов своих. Стало быть, и сам прощения не достоин.

— А, успеется еще, — почтмейстер разлил остатки вина по бокалам.

Уснувшего от дымного зелья сыщика перевезли домой, на Пречистенку. Митя остался ночевать тут же, разместившись прямо на подоконнике — надо сказать, не без комфорта, поскольку успел захватить из логова турка две подушечки. Его брат прикорнул за письменным столом.

— Алеша ушел еще до рассвета. Поезд боялся упустить. Он ведь только на праздничную службу в Москву приезжал, а теперь обратно, в монастырь. Не стал тебя будить, но велел передать на прощание: только вера спасает. В Господа, в ближнего и в самого себя. Человеку, чья вера крепка, не нужны костыли и подпорки в виде философии или логики. Велел передать эти слова, а ты уж правильно поймешь.

— Пойму, друг мой. Рано или поздно…

Мармеладов поднес к губам бокал, да так и замер. Бросил быстрый взгляд на часы. Вскочил, озираясь в поисках сюртука.

— Поспешим, Митя! Сорок минут до полудня, нам надо успеть.

Почтмейстер встал, недовольно поморщился, наступив на больную ногу.

— Да куда успеть-то? Стой, стой, оглашенный! Объясни толком.

Мармеладов вихрем налетел на приятеля и увлек за собой к выходу.

— В министерство! К Игнатьеву. Пока Чылгын кюрт не убил австрияка.

— Постой-ка… Ты ничего не перепутал? — Митя задержал приятеля на крыльце, тревожно вглядываясь в его глаза, словно подозревая помутнение рассудка. — Турок сидит под замком. Шпионские игры закончились.

— Напротив, игра продолжается. И следующий ход — мой.

Сыщик зычным свистом привлек внимание извозчика, вяло плетущегося по другой стороне улицы. Тот мигом развернул коляску и достал из-за пояса кнут, предвкушая лихую гонку.

— Гони в Хохловский, — крикнул Мармеладов, запрыгивая в экипаж. — Гони, будто за тобой бешеный волк гонится!

Митя только успел вскарабкаться в коляску, как кони понесли.

— Я ведь только сейчас окончательно понял, — объяснял по дороге сыщик, — в чем состоял дьявольский план Мехмет-бея. Он все предусмотрел, все просчитал. То, что мы считали ошибками похитителя, на деле было ступеньками, по которым турок нас водил…

— За нос, — мрачно пошутил Митя.

— Именно, что за нос! Он нарочно послал не простое письмо, а с запахом фенхеля, чтобы мы догадались о торговле пряностями. От семян или травы такой стойкий запах получить невозможно, хоть год они там пролежат. Турок капнул укропного масла — потому и бумага сильно пожелтела. Далее, загипнотизировал свидетелей, чтобы они на все лады долдонили приметы Дубровского и таким образом заставил нас заглянуть в томик Пушкина.

— Зачем? — удивился Митя.

— Чтобы впоследствии нам проще было разгадать шифр телеграммы! — уверенно кивнул сыщик. — Разве непонятно? Он хотел, чтоб мы ее прочли, сам нас подталкивал к нужным озарениям. Потому и привел филера к почте. Такой опытный тайный агент, как Мехмет-бей, мог избавиться от слежки в пять минут. Знает хитрые приемчики, наверняка знает. Известны ему также и самые зубодробительные шифры, которые мы бы и за месяц не раскрыли. А вместо этого он в телеграмме загадал простенькие шарады, словно гимназист на семейном празднике! Нет, турок хотел дать понять, что он знает про встречу с австрияком и что готов убить девочку, а главное — подсказал адрес, где его искать.

Извозчик заорал на зазевавшегося водовоза, который перегородил узкий переулок своей бочкой. Тот начал подавать в сторону, но колесо застряло в канаве, а бочка угрожающе накренилась: ни проехать, ни пройти.

— Э-э-эх, башка мякинная! — сплюнул в сердцах извозчик и набросился на водовоза, — Да чтоб тебе почечуй встрял!

Мужик что-то пролаял в ответ.

Мармеладов выпрыгнул из коляски.

— Это у них надолго! Ничего, пешком в три минуты доберемся. Или в пять, — добавил он, глядя как хромает и морщится почтмейстер.

— По твоему рассказу выходит, что Мехмет-бей прямо-таки напрашивался, чтобы его поймали, — вернул нить беседы Митя, чтобы хоть немного отвлечься от боли. — Но ведь это глупость несусветная! Ведь арестованный шпион не смог бы выполнить свой злодейский замысел.

— Вот! Любой бы так подумал и ничего не заподозрил, — сыщик взял приятеля под локоть и настойчиво заставлял ускорить шаг, не обращая внимания на оханье. — Но план турка как раз в том и состоял, чтобы мы возгордились от собственной прозорливости, потеряли бдительность и отправились ловить его по нужному адресу. Туда, где у турка хранится запас папирос с усыпляющим зельем, а все окна плотно закрыты. Стало быть, любой непрошеный гость в этом доме уже через пару минут окажется во власти гипнотического дара Мехмет-бея.

— Неужто гипноз такая сильная штука? — недоверчиво проговорил Митя, уже задыхаясь от быстрой ходьбы.

— В умелых руках — сильнейшая. Настолько, что заставила пятерых совершенно разных людей собраться в определенное время в вагоне, а после рассказать полиции одну и ту же историю. Готов спорить, они не осознавали того, что находятся под влиянием гипноза. Просто проснулись и почувствовали неодолимое желание ехать к Трубной площади, причем именно конкой. А когда описывали приметы похитителя, перед их мысленным взором стоял тот самый высокий блондин, понимаешь? Все эти люди — доктор, вдова, горничная, — были уверены, что видели его, хотя то был лишь морок, наведенный Чылгын кюртом.

Они свернули в переулок, уже показался знакомый особняк, можно было разглядеть голубые мундиры жандармов, замерших у парадного подъезда.

— Но чем басурманин хотел заморочить тебя, братец?

— Он прямо сказал об этом, видимо понадеявшись, что потом сотрет эти слова из моей памяти. Мехмет-бей рассчитывал, что заставит меня ровно в полдень убить австрийского посланника. А это поставит крест на любых дальнейших переговорах между нашими державами. Сейчас без семи минут двенадцать, стало быть, мы еще успеем остановить убийцу.

— Это которого? — переспросил Митя, хотя уже догадался, каким будет ответ сыщика.

— Платона, разумеется, — кивнул на ходу Мармеладов. — Турок сказал, что превратит меня в запасное оружие, на тот случай, если основное даст осечку. А кто прежде меня побывал в тот день в логове Бешеного волка? Только наш неугомонный кавалергард. Я вчера сначала удивился, что не встретил Платона в доме турецкого шпиона. Но потом решил, что он просто заехал переодеться. Тщеславному юнцу не хотелось выглядеть смешным. Сам посуди, арестует он турка, приведет к начальству — герой героем, а штаны чаем облиты. Это вполне логичное объяснение меня устроило. А когда ты передал слова Алеши, тут-то я и догадался. Почему турок выдвинул требование, чтобы полиция в этом деле не участвовала? Потому что когда взвод городовых нагрянет, попробуй всех разом загипнотизируй. Не выйдет ничего! И этот хитрец заранее рассчитал, когда обер-полицмейстер отзовет своих подчиненных, к делу привлекут частного сыщика, не терпящего вокруг себя орды помощников. Или среди сотрудников министерства найдется тот, кто ради ордена и продвижения по службе, пойдет ловить шпиона в одиночку. А на одного или даже двоих навести иллюзию гораздо проще, чем на толпу.

Сыщик остановился у ворот, чтобы перевести дыхание.

— Но почему ты решил, что встреча проходит именно здесь? Г-н Игнатьев вчера намекал на некое тайное место, которое выбрал обер-полицмейстер…

— Турок потому и встретился с ним на Кузнецком мосту, на виду у всех. Показал, что ради дочери г-н Арапов готов на все, даже на предательство. Мехмет-бей просчитал, что встречу с австрияком отменять не станут, но будут вынуждены перенести из места предложенного главой московской полиции в другое, проверенное, с надежной охраной. Куда чужак не проскользнет. А за столь короткий срок подобных мест можно отыскать всего два: либо имение князя Горчакова, — но при тамошнем числе слуг и домочадцев встреча тут же перестанет быть тайной, — либо особняк в Хохловском переулке.

Прежде, чем войти в здание министерства иностранных дел, почтмейстер задал еще один вопрос:

— А как можно вывести человека из гипнотического тумана?

— В парижской школе применяли три способа: хлопок в ладоши, резкий свист или звук колокольчика, — пояснил Мармеладов. — Так что будем импровизировать.

Жандармы у входа ожидаемо затянули: не положено! Однако на громкие голоса выглянул давешний господин с красным носом, сидящий в холле, — то ли секретарь, то ли письмоводитель, да важно ли это сейчас? — он узнал визитеров и велел пропустить.

— Что у вас за дело, господа?

— Проводите нас к Николаю Павловичу, — потребовал Мармеладов. — Безотлагательно!

— Никак не можно-с, — развел руками красноносый.

— Дело жизни и смерти, — напирал Митя.

— Нет, извольте ждать. Сейчас даже доложить о вас не можно-с!

— Послушайте, нам известно о тайной встрече с австрийским графом, — начал увещевать сыщик, — и о том, что она проходит прямо сейчас, в этом здании.

— И незачем тут турусы разводить! — рявкнул почтмейстер.

— У нас всего минута, чтобы предотвратить большую беду, и если князь Горчаков узнает, что можно было остановить трагедию, но вы нас задержали…

Растерявшийся чиновник закивал головой, как китайский болванчик, и повел их в большую обеденную залу на первом этаже. Когда они переступили порог, стенные часы пробили полдень.

Присутствующие дипломаты постарались скрыть свои эмоции, — в конце концов, это был момент профессиональной гордости, — но неудачно. Граф Андраши, удивившись вторжению посторонних, изобразил губами чмокающий звук. Игнатьев, которого прервали на полуслове, вращал глазами от возмущения. Лишь светлейший князь, — высокий седовласый старик, сидевший во главе стола, — смотрел на сыщика с живейшим интересом, ожидая продолжения.

Платон Ершов, адъютант по особым поручениям, стоял у дальней стены, вытянувшись во фрунт. В ожидании этих самых поручений, если они вдруг последуют. Юноша имел вид отрешенный, как и кадушка с засыхающей пальмой, находившаяся в том же углу. К тому же он не понимал ни слова из застольной беседы, поскольку для пущей секретности решено было не приглашать переводчика и все говорили по-немецки. Но одновременно с двенадцатым ударом часов, произошла решительная перемена: кавалергард четким шагом направился к столу, доставая из рукава тонкий кинжал. Глаза прикованы к австрийскому посланнику, губы кривятся от ненависти — какие уж тут сомнения…

Мармеладов хлопнул в ладоши. Никакого эффекта. Он повторил хлопок — без результата. А Ершов меж тем, преодолел уже половину расстояния. Тогда сыщик свистнул, резко и хлестко, с бандитским вывертом — на звук сразу затопали охранники за дверью, побежали, предчувствуя недоброе. Игнатьев, багровеющий от негодования, зарычал:

— Эт-то что за балаган?

Он переводил взгляд с Ершова на Мармеладова, непонятно, чье поведение возмутило посланника больше.

Платон встряхнул головой, но вырваться из навязанного морока не сумел. Сверкая глазами, он прокричал: «Мехмет-бей» и замахнулся на австрияка. Но тут слева от него как из-под земли вырос Митя и от души приложил адъютанта кулаком в ухо. Тот рухнул навзничь, переворачивая кресла.

— Прости, братец, колокольчика я не нашел.

И пусть теперь, кроме правой ноги у него болела и правая рука, но на лице блуждала довольная улыбка.

— Как все это понимать? — спросил князь Горчаков, оставаясь столь же спокойным, невозмутимым и самую малость насмешливым, как на портрете художника Богацкого.

— Erlauben Sie mir, Ihnen alles zu erklären, sehr geehrte Herren![4]

Мармеладов пересказал историю поимки турецкого шпиона на языке, понятном всем трем дипломатам. Митя заскучал уже к концу второго предложения, потому помог прибежавшим охранникам вывести из залы стонущего кавалергарда и определить в подвальную камеру, до дальнейшего разбирательства. Сам же вышел в министерский двор и заковылял к скамейке у цветочной клумбы.

Когда Мармеладов вышел из особняка, почтмейстер смотрел на проплывающие облака. Сыщик присел рядом с приятелем, забросив ногу на ногу.

— После того, как были принесены извинения и пересказана наша коллизия, граф не имеет претензий к принимающей стороне, — сыщик говорил, передразнивая манеру общения дипломатов. — Напротив, г-н Андраши имеет огромные претензии к Османской империи, и обещал поделиться возмущением со своим другом Ференц-Йошкой. Так он называет императора на мадьярский манер. Знаешь почему?

Почтмейстер не ответил, но сделал неопределенный жест рукой.

— Граф происходит из старинного венгерского рода, — разъяснил Мармеладов. — А стало быть, никакого касательства к австрийским пирожным и корице не имеет. Так что с формальной точки зрения, Мехмет-бею надо было загадывать его, — ну не знаю, — паприкой, что ли…

Митя вздохнул.

— Значит, будет война? — бесцветным тоном спросил он.

— Да. Примерно через год, — так же тускло ответил сыщик. — Когда утрясут все формальности.

— И ради чего мы старались? Рисковали жизнями? Чтобы тысячи людей получили возможность стрелять и резать друг друга?

— Посмотри на это с другой стороны… Появился шанс спасти тысячи христианских душ и прогнать османцев с Балкан. Объединить все славянские народы в большую братскую семью, как мечтает г-н Игнатьев.

Митя снова вздохнул, но уже не так тяжко.

— А сообщник турка? Белый медведь из Петербурга. Поймают его, как думаешь?

— Мне это уже не интересно.

Мармеладов нагнулся к клумбе и сорвал цветок. Потом еще один. Повертел в руках, переплетая стебельки.

— Ершова, конечно же, простят? — предположил Митя.

— Скорее всего. Отправят служить при посольстве в Дании или Швеции, чтобы немного охладил свой пыл. Он ведь жертва шпионских козней. Турок внушил ему, что граф Андраши — враг. Платон смотрел на мадьяра, а видел Мехмет-бея. Его и хотел убить, ради безопасности Российской империи. Поэтому, не исключено, что юношу даже наградят. Когда-нибудь после.

— А г-н Арапов?

— Тоже легко отделался. Сегодня утром написал ходатайство об отставке по состоянию здоровья. Поедет с семьей в Италию, у него там вилла… Черт побери! Ничего не получается. Митя, а ты еще помнишь, как плести венки? Мне в детстве сестрица показывала, да совсем вылетело из головы.

Мармеладов вновь нагнулся над клумбой и стал обрывать все цветы без разбору.

— Ты что же, решил Анастасию проведать? — лицо почтмейстера озарила детская улыбка, которая так роднила его с братом. — Беспокоишься. Значит, не все еще пропало. Прав был, выходит, Алеша.

Мармеладов выпрямил спину.

— Разумеется, беспокоюсь. У нее же остался мой сюртук, — добавил он с показной сухостью. — Надеюсь, его уже успели почистить.

Сноски

1

Прогулку (франц.)

2

Лепесток розы (франц.)

3

Чудесная провокация (франц.)

4

Позвольте, я все вам объясню, господа! (немец.)

Content

Стасс Бабицкий
Волошский укроп

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Сноски