Летние расследования

Сборник рассказов

Редактор серии А. Антонова

Дизайн обложки Д. Сазонов

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Елена Логунова

• Песнь о Вещей Олеговне •

– Дэн, левую ногу выше! Дюха, правую руку ниже! – командовал брат мой Зяма, приседая с фотоаппаратом. – Вот так, да, отлично! Теперь вы просто идеальная пара, прям Тарзан и Чита!

– Я его все-таки убью, – не поворачивая головы и продолжая обворожительно улыбаться в объектив, доверительно сказала я Денису. – Всегда мечтала быть единственным ребенком в семье. А мечты должны сбываться.

– Но-но, все мечты сбываются только у некоторых! – Зяма, ловко перебирая ногами и не отрываясь от видоискателя, отступил, как и сидел, в низком приседе. – Дэнчик, обними Дюху, да покрепче, чтобы она на меня не бросилась, как дикая пантера!

– Багира и Маугли – это уже лучше, – одобрила я новую пару. – И все равно я тебя, Зямка, убью. Ты меня снизу снимаешь, а у меня ноги с ветки свисают, и ступни на фото будут гигантского размера – на полкадра.

– Да что такое – убью да убью! – обиделся братец. – Денис, хоть ты скажи ей!

– Скажу, – согласился мой любимый.

И ласково молвил мне:

– Милая, если ты собираешься кого-то убить, не объявляй об этом заранее. Тем более – капитану полиции из убойного отдела. Одно дело – бытовая мокруха в состоянии аффекта, и совсем другое – преднамеренное убийство с предварительным оповещением широкой общественности.

– Но ты же меня не сдашь?! – Я чуток отодвинулась от своего любимого мента.

– Не сдам. – Он притянул меня обратно. – Если понадобится, даже помогу спрятать тело…

– Но-но! – Зяма еще попятился и чуть не свалился в ручей. И прятать бы не пришлось. – Предупреждаю: я буду кричать!

– А-а-а-а! – как по команде разнеслось под зелеными сводами субтропического леса.

– Это кто кричал? – озадачился Зяма, выпрямляясь в полный рост и оглядываясь на тропу.

Мы застряли на первом же повороте с дикого пляжа в глубь леса: уж очень красиво смотрелось увитое лианами раскидистое дерево на фоне затянутой плющом скалы. Для полной красоты не хватало русалки на ветвях, и я решила исправить этот недостаток, а капитан Кулебякин, конечно же, полез за мной.

Теперь Денис спрыгнул с ветки и молча устремился вверх по тропе, петляющей вдоль извилистого русла ручья. Я немного помедлила и последовала за ним, пропустив вперед Зяму и папулю, тихо пасшегося в ежевичнике в ожидании окончания нашей спонтанной фотосессии.

– Хватай ее! Поднимай! – донеслось из-за поворота тропинки.

Команды озвучивал незнакомый мне голос. Мужской, но с отчетливыми нотками бабьей истерики.

– Спятил? – возмутился знакомый голос – Зямин. – Сам хватай голыми руками змеюку!

– Да не змеюку! Лисуню! – вознегодовал незнакомец.

Нервно засмеялась какая-то женщина.

Я ввинтилась между перегородившими мне дорогу родственниками и охватила взглядом эпическую картину.

На переднем плане помещалась дама в купальнике и слишком длинной ярко-желтой юбке из легкого парео, рядом с ней – мой любимый капитан Кулебякин. На ухоженном лице дамы читалось недоверчивое изумление, на физиономии Дениса – суровая сосредоточенность. Правой рукой милый лапал собственное бедро, явно пытаясь нащупать на шортах кобуру, и я порадовалась, что табельное оружие бравого опера в число пляжных аксессуаров не вошло. Иначе пальнул бы он в кого-то, не раздумывая, – с таким-то лицом!

Позади дамы застыли еще два персонажа: женщина с гримасой нездорового веселья и бородатый мужчина с полосатым пляжным зонтом, сложенным и направленным вперед на манер ружья.

Я смотрю, не только у Дениса возникло желание пальнуть.

– Замрите и не двигайтесь, – непререкаемым командирским голосом пробряцал папуля – бывший бронетанковый полковник. – Особенно вы, женщина в желтом. И осторожно, не делая резких движений, подберите юбку. Это она волочилась по земле и тем самым побеспокоила рептилию.

– Какую еще рептилию? – встревожилась я, опуская глаза.

– Красивую! – восторженно выдохнул Зяма – известный эстет. – Смотри, она похожа на ручеек вороненой стали!

Я посмотрела, ойкнула и мигом отбежала на пяток метров. Каюсь, попутно тоже испытав желание пальнуть – жаль, что не из чего.

Тонкий ручеек вороненой стали, похожий на молнию, только плавных очертаний, стремительно шурхнул в заросли реликтовых колючек.

– Что это было? – отмирая, заторможенно поинтересовалась дама в желтом.

– Думаю, аспид, – любезно проинформировал ее папуля, снял бейсболку и вытер пот со лба.

– Что за аспид? – Дама отчетливо тупила.

– Такая змея.

– Ядовита-йя? – Окончание слова прозвучало нервным взвизгом: до дамы дошло.

Она покачнулась.

– Лисуня, Лисуня, спокойно! – Бородатый с зонтом подскочил к ней, подпер, удержал. – Конечно не ядовитая! Абсолютно безвредная змейка, совсем не страшная, видишь, она поспешила уползти, наверняка сама нас испугалась.

– Молоденькая еще, – хихикнув, сказала вторая женщина. – Взрослые черные гадюки до двух метров вырастают.

– Гадюка?! Леонид, куда ты меня привез! – Дама в желтом оттолкнула мужчину.

– Это же лес, Лисуня. – Тот развел руками. Наконечник зонта чиркнул по траве точь-в-точь с таким же звуком, как чуть раньше «безвредная змейка», и слабонервные подпрыгнули. – Конечно, тут есть всякая живность. Но, между прочим, ты сама захотела идти на дикий пляж…

Папуля молча обошел эту пару, одобрительно кивнул женщине с редким знанием рептилий и двинулся вверх по тропе, усиленно топая.

«На тот случай, если маленькая черная гадючка была в лесу не одна», – поняла я и шумно вздохнула. От мысли о том, что где-то рядом ползают двухметровые мама и папа змеючки, размягчились коленки.

До выхода из леса капитан Кулебякин нес меня на руках.

– Странные люди, – сказала мамуля, с большим интересом выслушав рассказ о нашей встрече с гадюкой. Она любит страшилки. Не зря прославилась как автор ужастиков. – Как можно было нарядиться в лес, будто на променад!

– Как хорошо, что мы не пошли в этот самый лес, – поежившись, сказала Алка Трошкина – моя лучшая подруга и супруга брата Зямы.

Вообще-то она никогда не была трусихой, но, став матерью, сделалась до крайности осторожной. Их с Зямой сыну, моему племяннику, всего два года, и пойти куда-либо Алка может только вместе с малышом, а о его безопасности она заботится так истово, что, будь ее воля, пылесосила бы песочницу и хлорировала карусельки.

От похода на дикий пляж Алка отказалась наотрез, отправилась с ребенком на цивильный поселковый, и мамуля охотно составила компанию невестке и внуку. Ее новую шикарную шляпу из итальянской соломки на диком пляже толком не выгулять. В шикарных шляпах что главное? Эффект, который они производят на широкую отзывчивую публику.

На диком пляже публика была в дефиците, как широкая, так и отзывчивая. Кроме меня, Дениса, Зямы и папули – пара чаек, крабы и бычки. От бессловесной живности правильной реакции ожидать не стоило (чайки могли и вовсе неправильную продемонстрировать). А мы, родные и близкие, уже имели счастье созерцать великолепную Басю Кузнецову во всех видах, и какой-то шляпой нас было уже не пронять.

Признаться честно, я тоже предпочла бы дикому пляжу культурный, а марш-броску через лес с ручьем, колючками, лианами, плющом, падающими на голову плодами кизила и, как только что выяснилось, змеями – неспешный променад по набережной. Но капитан Кулебякин, которому крайне редко удается вырваться на отдых, ни на минуту не желал расставаться со мной, при этом отчаянно жаждал показать Зяме места, где в детстве и юности выловил бессчетное множество крабов и бычков.

Я проявила понимание и дополнила собой великолепную четверку любителей отдыха на не испорченной цивилизацией природе. Папулю и Зяму Денису уговаривать не пришлось: папа наш по натуре добытчик, и море как источник вкусной и здоровой пищи ему априори интереснее, чем как обычный водоем, полный купальщиков. А братец – эстет и красавчик – просто жаждал пофоткаться на натуре.

– Странные люди – это очень слабо сказано, – проворчал папуля, умудрившись расслышать мамулину реплику сквозь шкворчание сковородки, над которой он совершал финальные колдовские пассы.

Все наше семейство в полном составе, не исключая двухлетнего младшенького, нетерпеливо ожидало ужина.

Мы сидели за большим столом в просторной летней кухне гостевого дома. Остальные столы пустовали – прочие постояльцы предпочитали питаться в кафе и столовых, не утруждая себя приготовлением вкусной и здоровой домашней пищи.

Мы, собственно, тоже себя этим не утруждали: в нашем дружном семействе никто не возражает против того, что бессменное дежурство в горячей точке у плиты несет один папуля. Он делает это по доброй воле и с искренним удовольствием, что всех устраивает.

Впрочем, этим вечером наш родной кулинар-изобретатель кашеварил не в одиночестве – у соседней плиты возился еще один джентльмен. Была бы я феминисткой – порадовалась бы.

– Прошу прощения, вы из Петербурга? – откровенно неодобрительно покосившись на чужую сковородку, спросил коллегу папуля.

– Да, а как вы догадались? – удивился бородач.

Папуля скривился и уже открыл рот для нелицеприятного ответа, но мамуля издали погрозила ему пальчиком, и он удержался, не стал резать правду-матку, проявил тактичность:

– Типичная питерская кухня.

Бородач объяснений не попросил, а я заинтересованно посемафорила папуле бровями: что там такое, в чужой сковородке?

– Эти питерские во все добавляют картофель, – переместившись к нашему столу, тихо сказал папуля и передернулся. – Но как можно заливать яйцами вчерашнюю картошку фри, жуткая гадость получится!

– А как они пихают жареный картофель в шаурму, после чего она превращается в эту их шаверму? – пожал плечами Зяма. – На вкус и цвет, как говорится, все фломастеры разные.

– А утром, – оглянувшись на бородача, хлопочущего над своим ужином, доверительно нашептала бабуля, – я видела, как они разогревали вчерашние макароны с вареным луком и морковью!

– И без мяса?! – тут наконец проняло и Кулебякина.

– И даже без сыра, – подтвердила бабуля и перекрестилась.

– Завтра я приготовлю лазанью с фаршем из телятины, баклажанами, розовыми томатами, твердым сыром и угощу этих бедных заблудших людей, – решил папуля. – И на будущее запишу для них пару простейших рецептов. А вы, когда пойдете с пляжа, сорвите мне на склоне одну душистую травку, я покажу вам фото, она нарядная такая, синенькая, вы не ошибетесь… Ну что? Готовы к приему пищи?

– Всегда готовы! – по старой детской привычке дружно отсалютовали я и Зяма.

– Несу паэлью. – Папуля вернулся к плите и приплыл от нее с вместительным сотейником.

Примерно на четверть часа застольная беседа прервалась, пока благодарные едоки отдавали должное таланту повара. Тем временем бородач тоже завершил свои кулинарные труды, снял фартук, вышел на веранду и, опасно перевесившись за перила, вывернул голову и покричал вверх:

– Лисуня, кушать!

Тут только я узнала в нем утреннего мужика с зонтом.

– Лисуня, все готово, спускайся!

– Не хочу, – донесся со второго этажа гостевого дома капризный женский голос.

– Как – не хочу? Лисуня, надо покушать!

Дробный стук приборов затих: за нашим столом все с интересом прислушивались к переговорам «этих питерских».

– Я не хочу спускаться, неси кушать сюда!

Бородач негромко, но с искренним чувством выругался.

Я оглядела родных мужчин: на их лицах читались сильные чувства в диапазоне от сочувствия (у папули) до возмущения (у Зямы). Чеканные черты Дениса исказило отвращение – он яростно презирает подкаблучников.

Мне приходится очень стараться, чтобы капитан Кулебякин думал, что в нашей с ним маленькой ячейке общества все судьбоносные решения принимает исключительно он один.

– Конечно, Лисуня! – тихо вытошнив последнее ругательство, прежним сладким голосом покричал бородач и потащился в дом со сковородкой.

Некоторое время мы ждали продолжения – оно непременно должно было последовать, поскольку бородатый подкаблучник унес наверх сковородку, но не взял тарелки и столовые приборы. Однако за ними явился не он – по лестнице спустилась дама, составлявшая бородачу и его Лисуне компанию в том марш-броске через лес, который ознаменовался встречей с юным аспидом.

– Всем добрый вечер, – вежливо приветствовала она нашу честную компанию, проплывая к шкафу с посудой. – Приятного аппетита, – добавила, следуя уже нагруженной в обратном направлении.

– И вам приятного, – вежливо откликнулся Зяма – самый куртуазный из нас.

– Ха! – откровенно скептически хмыкнула дама, удаляясь.

Стало понятно, что с традиционной питерской кухней она уже знакома и завышенных ожиданий относительно предстоящего ужина не имеет.

– И кизиловый компот им сварю, – проводив ее грустным взглядом, со вздохом сказал хлебосольный добряк папуля.

Поздним вечером мы с мамулей и бабулей в уютном молчании качались на садовых качелях, дыша одуряющим ароматом цветущих петуний. Алка укладывала спать инфанта, что требовало соблюдения тишины не только в нашем пятикомнатном домике, но и в радиусе минимум десяти метров от него. Мужчины от греха подальше отправились к морю – купаться при свете звезд, жечь костер и, подозреваю, распивать домашнее вино. То есть всем было хорошо.

Визгливый голос, уходящий в ультразвук, пропорол ночную тишь, как острый шампур – нежнейшую баранину. Потревоженный инфант отозвался протестующим басовитым ревом.

Бабуля, даром что старенькая, среагировала первой, спрыгнув с качающегося диванчика а-ля бравый спецназовец. Мы с мамулей еще брыкались, пытаясь десантироваться с получившей ускорение качельки, а наша недряхлая старушка уже пересчитывала тапочками ступеньки винтовой лестницы.

– Мама, не надо! – страшным шепотом крикнула ей вслед мамуля, ибо лицо у бабули в момент решительного старта и в процессе забега наверх было такое, с каким нещадно убивают.

Нашего инфанта очень трудно уложить, а внезапно разбуженный малыш совершенно неутомим и шумен, как противоугонная сигнализация.

– Уважаемая! Я очень прошу вас не орать как резаная! У нас ребенок спит! – донесся сверху строгий голос нашего матриарха.

В ответ успокаивающе зарокотал знакомый бас, создавший ровный фон для громких взвизгов истерического сопрано.

– Снова питерские. – Мамуля узнала персонажей. – Бородач и эта его, как ее? Лысяня.

– Лисуня, – поправила я, хохотнув.

Лисуня имела реальный шанс стать лысяней. Бабуля за правнука, может, и не порвет ее в клочья, но волосы неуемной крикунье проредить может.

Но нет, наша гранд-маман не унизилась до рукопашной. Она сошла к нам с лестницы, сокрушенно покачивая головой, и объяснила:

– Горячая вода у них там, видите ли, внезапно пропала. Гражданка бурно негодует. Я ей сказала: будет орать – лично кастрюлю кипятка принесу и на голову вылью, тогда точно согреется.

– Сурово, но справедливо, – одобрила мамуля и подвинулась, позволяя бабуле занять место на качельке.

Еще с минуту мы обоняли настурции, неспешно пролетая над ними туда-сюда. Потом по лестнице с дробным топотом сбежал бородач, прижимая к груди охапку разнокалиберных флаконов. Он смело канул во тьму, которую вскоре со скрипом прорезал расширяющийся прямоугольник желтого света.

– В уличную душевую побежал, – прокомментировала бабуля. – Не многовато ли шампуней взял?

– Он не для себя, – догадалась мамуля.

По лестнице как раз зацокали каблучки. Обметая пыль со ступенек, во двор сошла дама в длинном шелковом халате, расписанном райскими птицами.

– Лисуня, – шепотом пояснила бабуля, хотя это и так было ясно.

Лисуня уплыла на свет за распахнутой дверью в душевую, которой мало кто пользуется, поскольку во всех домиках имеются свои санузлы.

Еще через полминуты вслед за Лисуней спустилась третья участница трио питерских, и вновь она шествовала не с пустыми руками – тащила стопку махровых полотенец.

– Да кто она такая, эта их Лисуня?! – возмутилась мамуля, и я отчетливо услышала в ее голосе нотки зависти. – Почему они носятся с ней, как свита с королевой?

– Момент. – Бабуля уже отработанным движением ловко соскочила с качелей и прошуршала по травке к хозяйскому домику.

По старой доброй советской привычке она первым делом постаралась снискать расположение хозяйки нашего летнего приюта. Это не составило большого труда: достаточно оказалось сделать презентик (шампанское, шоколадные конфеты, шелковый шарфик, мамулина книжка с автографом), перекинуться разок-другой в картишки – и хозяйка, тоже пенсионерка, охотно зачислила нашу старушку в свои добрые приятельницы.

Я поняла, что бабуля отправилась к новой подружке за информацией.

Вернулись из похода к душевой бородач и дама с функциями оруженосца – уже без полотенец. Тихо переговариваясь, они прошли в пустующую летнюю кухню и даже свет там не включили. Я прислушалась: хлопнула дверца холодильника, издала характерный звук расставшаяся с бутылочным горлышком пробка. Понятно, свите срочно понадобился антистресс. С такой королевой и спиться можно.

В кухне тихо булькнула разливаемая по бокалам жидкость, печально звякнуло стекло. В отдалении бодрым эхом послышалось журчание воды: королева Лисуня приступила к приему водных процедур.

Инфант наш затих, позволяя надеяться, что взрослые члены семьи все-таки смогут этой ночью спокойно поспать.

Ага, как бы не так!

Прошло минут пять, не больше. Внезапно раздался такой вопль, что петунии полегли и даже, кажется, кипарисы пригнулись! Да что там – мамуля, наша коронованная королева ужастиков, малодушно ахнула и чуть не полетела с качелей вверх тормашками, я едва успела придержать ее, не дав катапультироваться. И то сказать, это вышло у меня совершенно случайно: я просто подпрыгнула в испуге и очень удачно завалилась на бок, придавив родительницу.

В доме крайне возмущенно взвыл повторно разбуженный инфант. Загремели, распахиваясь, двери и окна. От хозяйской хаты, в архитектурном плане куда более скромной, чем гостевые апартаменты, донеслось встревоженное:

– Что такое? Что случилось? Кто кричит?

Это был отличный вопрос. Вернее, отличная подборка вопросов. Что такое должно было случиться, чтобы кто-то так кричал, я не смогла придумать. Это нетипично, обычно моя фантазия не пасует. Но тут и Стивен Кинг озадачился бы.

Вопль был такой…

Как если бы на Землю спустились Чужие из самых страшненьких, да прямиком в купальню, где какая-нибудь трепетная беззащитная девица…

Я не успела досмотреть привидевшуюся мне сцену космического хоррора 18+ до конца, потому как здравый ум таки отпихнул в сторону разыгравшееся воображение и папулиным командным голосом рявкнул:

– В душевую!

Качели, окончательно выведенные из равновесия (а кто из присутствующих его не утратил?), помешали мне моментально выполнить полученный приказ. Пока я барахталась, слезая сначала с мамули, а потом с диванчика, который штормило, как тонущий бриг, мимо кто-то проскакал. «Кавалерия!» – обнадежилась я.

Оказалось – всего лишь бородач. Надо отдать ему должное, он безошибочно идентифицировал истошно вопящее существо как свою благоверную и моментально определился с направлением. Когда я наконец восстала с качелей, прощально поддавших мне под зад, отчего я полетела с ускорением, но, к сожалению, не в ту сторону, бородач уже голосил у уличной душевой:

– Лисуня, что с тобой! Лисуня, открой! – и то бился в закрытую дверь, то дергал ее на себя – с одним и тем же нулевым результатом.

Лисуня не открывала и орала.

Потом перестала орать, но все равно не открывала.

Я подскочила к бородачу – он с недоумением посмотрел на металлическую скобу в своей руке. Надо же, умудрился оторвать дверную ручку. Силен мужик! Богатырь! А мы его в тряпки-подкаблучники записали.

– С той стороны форточка есть, – подсказала я и полезла в кусты, окружающие душевую, чтобы заглянуть в упомянутое окошко.

– Там сетка! – крикнул мне в спину богатырь земли русской, начиная новый бой с дверью.

Он и бил ее, и толкал ее, и оторванной железкой ковырял ее…

– Тут нужен ломик! У кого есть? – Я узнала чистый и звонкий голос мамули.

Коллега Стивена ихнего Кинга присоединилась к борьбе со злом.

С чистым злом! Ведь душевая и грязь – вещи несовместные.

Я подобралась к окошку и убедилась, что бородач неточно выразился: проем надежно закрывала не простая сетка – металлическая. Вроде той, из которой делают кухонные ситечки. Эту, надо полагать, установили в борьбе с комарами, которые в курортной местности на редкость приставучи и кусучи. За туманной завесой пара и частой серой сеткой, дополнительно усиленной паутиной, заляпанной трупами отчаянно кидавшихся на амбразуру кровососов и кое-где заржавевшей, разглядеть происходящее внутри не представлялось возможным.

Впрочем, там вроде бы уже ничего и не происходило. Лисуня замолчала и не выдавала своего присутствия ни звуком, ни движением. Только дождик включенного душа уютно шуршал. Это пугало еще больше, чем дикий крик.

Я вернулась к двери – и как раз вовремя. Бородач ее победил, забив в щель у косяка кривулю железной ручки и использовав ту как рычаг. Что-то хрустнуло – наверное, накинутый изнутри крючок, – и дверь открылась.

На выщербленной метлахской плитке некрасиво лежала голая мокрая женщина. Она не шевелилась, а вот ее длинные волосы, разметавшиеся мокрыми лентами, в натекшей на полу луже волновались, как живые. Мне показалось, что одна из прядей устремилась к выходу. Я машинально отпрыгнула и успела понять: не показалось!

Блестящий черный ручеек зигзагом скользнул за порог и потерялся в траве.

Вот тут и я заорала.

Веки поднялись, как театральный занавес, – интригующе медленно.

– Очнулась? – Мамуля потянулась похлопать меня по щекам, но вовремя сообразила, что в руке у нее ломик, а с ним скорее получится усыпить, чем пробудить. – Давай, Дюша, вставай! Не время валяться в обмороке.

– Что, родина в опасности? – съязвила я, садясь на травке.

– Нет, просто пропустишь все самое интересное. – Наша писательница терпеть не могла дыр в сюжете.

– Поднимайся, Инка, – меня потянула вверх Трошкина.

– А где инфант? – спросила я ее.

– Уснул.

– Уснул?! – не поверила я.

– Да, а что? Тихо же стало. – Подруга развернула меня лицом к душевой, которая уже была пуста.

– А где все? – спросила я, озираясь в недоумении.

Первый акт Марлезонского балета с воплями и плясками в душевой и вокруг нее явно закончился. Во дворе было не только тихо, но и пусто.

– Там. – Алка мотнула головой.

Я сориентировалась, прислушалась и с ускорением пошла в указанном направлении.

Все были за воротами, на дороге. Реально все: даже пропустившие первый акт папуля, Денис и Зяма. А вот Лисуня, бородач и их подруга блистали своим отсутствием.

Я встала на цыпочки, глянула поверх голов столпившихся у дороги временных обитателей гостевого дома и увидела, что они провожают печальными взглядами отъезжающий кортеж. Первой катила «Скорая», за ней верным хвостиком – машина, на которой прибыли питерские.

– Лисуню повезли, – объяснила мне Алка.

– Как она? – спросила я.

– Как ты? – меня заметил Кулебякин.

Его вопрос был, бесспорно, важнее.

– Нормально, – я непроизвольно потерла плечо – ушиблась, когда свалилась. – Только испугалась. Боюсь змеюк, ничего не могу с собой поделать.

– Змеюки тут при чем? Или это ты так Лисуню определяешь? – К нам присоединилась мамуля.

– Да, милой дамой эту особу не назовешь. – Семейную группу пополнил папуля.

– Фу, как нехорошо, женщина при смерти, а вы о ней плохое говорите! – пристыдила нас бабуля.

– А, так она еще живая? – Я приятно удивилась. – Думала, гадюки смертельно ядовиты, цапнет – и все, поминай, как звали.

– Стоп. – Денис внимательно посмотрел на меня, и я отметила, что выражение его лица неуловимо изменилось: включился режим опера. – Повторю уже прозвучавший вопрос: при чем тут гадюка?

– А разве это не она ее? Там, в душевой? – Я качнула головой, указывая на место действия.

– В душевой была гадюка?! – шокировалась Трошкина.

– Я видела, как она выползла, – передернулась я.

– Шипя? – с неожиданным интересом уточнила мамуля. – Как у Пушкина?

– У Пушкина в душевой была змея? – Я снова ощутила головокружение.

– Дюша! Это же классика, ты что, забыла? – огорчилась наша писательница. – У Пушкина была «Песнь о Вещем Олеге»!

– «Из мертвой главы гробовая змея, шипя, между тем выползала», – процитировала Трошкина, которая в школе была отличницей.

– Змея, значит, – задумчиво повторил капитан Кулебякин. – Интересно, как она туда попала?

Он отделился от нашей дружной компании и пошел во двор. Я поспешила за ним, догнала и доложила:

– У сетки, закрывающей окошко, загнут угол!

– До того окошка от земли метра два, – напомнил милый.

– Так змеи же ползучие! А камень стен шершавый…

– Еще она могла сначала на дерево заползти, потом с ветки на крышу перебраться, потом на стену, и уже после в окно. – Мамуля, писательница наша, уже сочинила весь сюжет. А, нет, не весь: она остановилась, задумалась вслух: – Только зачем змея полезла в душевую? Что ее туда привлекло?

Мамуля оглянулась. Подоспевшая бабуля, поймав ее вопросительный взгляд, закивала:

– Сейчас я тебе все расскажу, я про змей много знаю.

Бабуля много лет преподавала школьникам биологию.

– Так, предлагаю поговорить за чаем, – не отстал от каравана папуля. – Заварю мятный, он хорошо снимает стресс. Идите все за стол.

Я послушно изменила курс. По пути зацепила под локоть Трошкину, вставшую столбом.

– Не уверена, что наш стресс снимется, если мы будем пить мятный чай под разговоры о змеях, – поделилась своими сомнениями подруга.

– В морозилке еще остался пломбир, можно съесть его с персиками! – Папуля на ходу подпрыгнул и снял с ветки спелый плод.

– Пломбир – это аргумент. – Сладкоежка Трошкина облизнулась и мужественно поборола свои страхи.

Мы протопали в летнюю кухню, включили свет, расселись за столом на веранде. Кого-то не хватало. Я пересчитала присутствующих и выявила отсутствие Дениса, однако вскоре и он подошел.

– Чай. – Папуля водрузил на стол пузатый заварочный чайник и шлепнул по руке потянувшегося к нему Зяму. – Дай настояться!

Мы с Трошкиной накрыли стол к чаю, заодно потихоньку от остальных первыми припали к пломбиру. Его не так много оставалось, если честно на всех делить – маловато получится.

Наконец мы приступили к незапланированной трапезе.

– Так вот, про змей, – напевным голосом народной сказительницы начала бабуля. – Их привлекают любые норы, именно поэтому я всегда прошу вас закапывать следы работы мышей и кротов на нашем дачном участке.

– Как говорил Винни Пух, если я что-нибудь понимаю, то дыра – это нора, – тут же процитировала мамуля.

– Но нора – это не всегда Кролик! – бабуля, тоже знакомая с мультипликационной классикой, не дала себя перебить.

– Мы, кстати, видели нору, в которую шмыгнул аспид в лесу, – покивал папуля.

– Кто это – мы?! – возмутилась я.

Если бы я видела что-то подобное, обязательно потребовала бы змеиную нору замуровать.

– Я, питерские, Зяма. – Папуля взглядом призвал сына подтвердить сказанное.

Зяма покивал:

– Прикольная такая нора! Аккуратная, как тоннель Метростроя. Змея в нее влетела, точно поезд в метро!

– Красиво излагаешь, – похвалила его наша писательница.

– А можно, я продолжу? – недовольно повысила голос бабуля, и все притихли. – Итак, что могло привлечь змею в душевую? Отверстие в решетке – несомненно, ведь оно дыра, а дыра – это нора.

– «В той норе, во мгле печальной…» – пробормотала Трошкина. Вспомнила Пушкина и уже не могла забыть.

– Так ведь не было мглы! – напомнила я. – И тишины не было. Там Лисуня мылась, свет горел, вода журчала! Змеи разве любят воду?

– Этой душевой редко пользуются. Змея могла залезть туда раньше, чем Лисуня, – резонно рассудил папуля. – Не повезло бедной женщине… Кому еще чаю?

– Между прочим, она вовсе не бедная, – возразила бабуля. – Я хозяйку расспросила, она мне рассказала: Лисуня эта, на самом деле ее зовут Елизавета Олеговна…

– О! Вещая Олеговна! – Мамуля, обрадовавшись, подпихнула локтем пушкинистку Трошкину.

– …а мужика ее – Леонид Петрович, а подругу – Анна. Отчество хозяйка не запомнила, к ней так уважительно никто не обращается, – продолжила бабуля, торопясь поделиться информацией. – И не из Питера они, а из Ленинградской области, у Олеговны там свое деревообрабатывающее производство.

– Не женский бизнес, – отметил папуля.

– Какой уж есть, – отбрила бабуля. – Что от папы в наследство досталось, тем и пользуется. Олеговна собственница, а Петрович при ней вроде помощника.

– Прислуги-домохозяйки! – фыркнул Зяма. – Еду готовит, посуду моет, уборкой занимается…

– Уборку тут горничные делают, – возразила Трошкина. – А кто у них занимается клинингом там, в их Ленобласти, мы знать не можем, не фантазируй.

– А я и не фантазирую, – обиделся Зяма. – Вчера сам видел, как Петрович этот их машину пылесосил как заведенный. А его мадам потом пришла, в салон сунулась, вылезла, вот так держа какую-то крошку. – Он артистично показал, как мадам брезгливо держала найденное двумя пальчиками, – и как начала его, беднягу, костерить. Мол, вечно он только грязь развозит, неумеха, черт безрукий… Чистюля такая!

– Ну, чистюлю, похоже, бог наказал, – хмыкнула мамуля. – Послал ей кару прямо в душевую!

– Так я не поняла, змея Лисуню цапнула или нет? – спросила я.

– Никто ее не цапал, сама упала и головой ударилась, – ответил папуля. – Видать, поскользнулась на мокром полу…

– Или на змее, – зловеще подсказала Трошкина.

– Судя по тому, как она дико орала, Лисуня змею увидела, – припомнила я и поежилась.

– Еще чаю? – предложил заботливый папуля.

Мы выпили еще по чашечке и наконец разбрелись по комнатам – спать.

Проснулась я слишком рано и не так, как хотелось бы. Дениса, в крепких объятиях которого приятно понежиться на рассвете теплого ясного дня, рядом не было.

Я выбралась из постели, влезла в шорты и майку и, тихо-тихо прокравшись по коридору вдоль дверей, за которыми посапывали и похрапывали родные и близкие, вышла на крыльцо.

Солнце еще толком не показалось – розовым колобком продиралось сквозь чащу леса. В саду чирикали, свистели, заливались птички, названий которых я не знаю, жужжали пчелки, а с улицы, отделенной от меня стеной соседнего дома, доносились приглушенные голоса. Кто и о чем говорит, было не разобрать.

Я прошла через пустую летнюю кухню и приоткрыла заднюю дверь, которой обычно пользуются, чтобы занести что-то с улицы – например, пакеты с продуктами, привезенные из супермаркета в соседнем селе. У нашей хозяйки просторный участок со входами-выходами на все четыре стороны. Есть основная дверь, есть черный ход из кухни, ворота в боковой проезд, калитка в лес… Можно прокладывать маршруты исходя их того, какой удобнее.

Под забором дома напротив стояла машина питерских. Под навесом открытого багажника кто-то копошился. Я решила, что это подходящий случай справиться о здоровье Лисуни Олеговны, и подошла к чужому автомобилю.

К чужому – ключевое слово, потому что копался в его багажнике не Петрович, как я ожидала, а капитан Кулебякин!

– Что ты делаешь? – удивилась я.

– Тс-с-с! Не мешай. – Денис оглянулся на меня, вынырнул из багажника и закрыл его, явно постаравшись сделать это бесшумно. – А впрочем, раз уж ты здесь, помоги.

– Как? – не поняла я. – Чем?

– Постой на стреме. – Милый кивнул на металлическую дверь, которой пользуются для входа во двор и хозяева, и гости. – Посигналь, если их увидишь.

– Кого? – спросила я, уже открыв ту самую дверь.

– Петровича с подругой. Все, иди, не отвлекай меня! – Милый ловко и бесшумно открыл дверь машины и в глубоком поклоне сунулся в салон чужого авто.

Продолжать что-то уточнять, когда собеседник находится в такой позиции, было глупо. Я решила, что сделаю это позже, вошла во двор, мягко прикрыла за собой стальную дверь и встала за шпалерой виноградника так, чтобы меня не видно было со двора. При этом прекрасно просматривалась дорожка, ведущая к наружной двери. Не вся, только от угла ближайшего дома, но это метров десять, я успела бы посигналить Денису.

Игнорируя поющих птичек и жужжащих пчелок, я пыталась уловить звуки человеческой речи и производимые людьми шумы. Получилось: расслышала стук прикрытой двери, ровное тарахтение колесиков и приближающиеся шаги. Отпрыгнула к калитке, посемафорила Денису, снова спряталась за шпалерой.

Мимо один за другим прошли бородач и Анна, она катила чемодан, он – сразу два. «Свой и Лисунин», – поняла я.

Питерские прошли по дорожке, не заметив меня, выбрались со своими чемоданами со двора. Хлопнула задняя дверь кухни, и я услышала голос Дениса:

– Уезжаете?

Анна что-то ответила, Петрович отмолчался, открывая двери машины и багажник.

– Позвольте, помогу. – Капитан Кулебякин – смотрите, какой галантный! – очевидно, помог даме загрузить чемодан.

Я решила, что уже могу появиться на сцене, и выступила за калитку:

– Ой, здрасьте, вы вернулись? Как чувствует себя Елизавета Олеговна?

– Очнулась, жить будет, но ей швы наложили, и сотрясение сильное, нужен уход, мы к ней поближе перебираемся, – добросовестно отчиталась Анна уже из машины.

– Очень жаль. Пропал ваш отдых, да? – посочувствовала я.

– Ничего, Лисуня поправится – в санаторий поедем, – садясь за руль, сказал бородач и захлопнул дверь машины.

Я подошла к Денису, он меня приобнял. Мы вежливо помахали ладошками отъезжающей машине.

Все, укатили питерские.

– Не посчастливилось им, – вздохнула я. – Особенно, конечно, Лисуне.

– Знаешь, как говорил Суворов? «Раз счастье, два раза счастье – помилуй Бог! Надо же когда-нибудь и немножко умения», – не снимая руки с моей талии, Денис развернул меня, как в кадрили, и повел не в дом, а в лес.

– К чему ты это? – Хотелось понять и цитату, и маршрут прогулки.

– Я на рассвете был в лесу, – сказал милый.

Прозвучало лирично.

– И-и? – подтолкнула я его, начиная надеяться на какой-то приятный сюрприз.

– И посмотрел там на змеиную нору.

Я остановилась. Сюрприз, но неприятный.

– Вокруг нее натоптано. – Денис потянул меня дальше. – Трава примята, кизил насыпавшийся раздавлен.

– И что? – Я совершенно не желала идти в гости к змее. – Ты хочешь навести порядок у жилища гадюки?

– Порядок навести неплохо бы. – Милый не пошел в лес, а повернул к смотровой площадке, где усадил меня на лавочку. – Смотри, какая красота!

Дикий пляж под обрывом еще оставался в тени, прибрежная полоса тоже, но дальше море уже золотилось под солнцем – и впрямь красиво!

– Вода, наверное, сейчас теплая, как парное молоко, – сказала я с намеком.

– Угу. Хозяйка сказала, горячая вода вчера ни у кого не отключалась, – не понял моего намека капитан Кулебякин. – Могла быть только одна причина, почему у них там наверху воды горячей не было.

– Напор слабый? – предположила я, исходя из опыта жизни в многоэтажном доме.

– Нет. Кто-то вентиль повернул и горячую воду перекрыл.

Мы помолчали. Я обдумала услышанное. Какая-то неприятная мыслишка зазмеилась в голове.

– А что ты высматривал в чужой машине, Дениска? – Я развернулась к милому, посмотрев на него с подозрением.

– Ручной пылесос. Тот, которым бородач вчера утром машину чистил, чистил, да не вычистил, из-за чего нагоняй от жены получил.

– Хочешь и свою машину почистить? – не поняла я.

– Хочу понять, куда пропал этот проклятый пылесос. Хотя это ясно: выбросил он его, когда за «Скорой» поехал. Скорее всего, запулил на крутом повороте в пропасть. Фиг найдешь…

В голосе милого прозвучало сожаление.

Вот уж не знала, что ему так хочется иметь ручной пылесос!

– Я подарю тебе такой на Новый год, хочешь? Или просто так, на память, – предложила я.

– Я это дело и так не забуду, – хмыкнул Денис.

Через пару секунд до меня дошло:

– Дело?! Милый, ты о чем? Я думала, мы приехали отдохнуть!

– И я так думал, – Кулебякин покивал, посмотрел на море, на небо с полосой одинокого облака, похожего на аппетитную розовую колбаску, и спросил странное: – Змея же небольшая была, да? Ну, та, из душевой?

– Да прям, небольшая! – Я широко развела руки, как рыбак, показывающий размер выловленной им щуки, но под насмешливым взглядом Дениса сблизила ладони. – Примерно такая.

– Небольшая, – констатировал милый, встал со скамейки и пошел к лестнице, на ходу стягивая через голову майку. – Пойдем, что ли, искупаемся.

Вслед за ним я проскакала через лес, оступаясь на неровных разновысоких ступеньках и напряженно размышляя. Уже на очаровательно безлюдном пляже, сбрасывая с себя одежки, взмолилась:

– Погоди! Объясни! Я правильно поняла, что змея в душевую попала не по собственной воле?

Денис, уже зашедший в воду, поманил меня:

– Ближе!

– Ее туда специально запустили, да?

– Еще ближе!

– А перед этим перекрыли вентиль горячей воды, чтобы Лисуне пришлось идти в общую душевую, верно?

– Уже совсем близко!

– А змею… господи, это ж надо было такое придумать!.. Засосали автомобильным пылесосом и выдули в дырку в окне?!

Я чуть не расплакалась, так мне вдруг стало жалко ее. Не Лисуню – змею!

Она сидела себе тихо в своей уютной норке, никого вообще-то сама не трогала, и тут вдруг – ж-ж-жух! К норе приставили дуло – или как там это называется? – пылесоса! Вытянули змейку, в пыльном тесном пластмассовом узилище понесли прочь, вдаль от родного дома! Вышвырнули в незнакомом месте, а там вода бежит, голая тетка орет – да я бы на месте этой змейки окочурилась от стресса!

И ведь ей даже мятного чаю никто не предложил…

– Ты чего так расстроилась? – Капитан Кулебякин участливо заглянул в мои полные слез глаза и поцеловал в лоб, как маленькую. – Не горюй. У меня, конечно, нет никаких улик против этого изобретательного типа, но это не значит, что ему все сойдет с рук. Предупрежу коллег в Ленобласти, особенно участкового, он побеседует с гражданином и супружницу его предупредит, пусть дамочка крепко подумает и впредь настороже будет.

Я наскоро обмозговала его слова и помотала головой:

– Боюсь, это не поможет.

– Почему?

– Олега тоже предупреждали, а толку?

– Какого еще Олега? – Милый недоуменно заморгал.

– Какого, какого… Вещего! Пушкинского! – Я брызнула на него водой и золотой рыбкой нырнула в синее море. – Догоняй!

Татьяна Устинова

• Что делать?.. •

«Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу» – вот бы научиться!..

Я все учусь-учусь, но пока ни с места. То есть иногда получается так пожить, но уж очень недолго. Часа два, не больше. Эти два часа – да!.. Я живу «просто и мудро» – не скорблю о прошлом, не боюсь будущего. Радуюсь воробышку, которого принесло на наш подоконник, и звукам песни «То березка, то рябина», которую уж седьмой год не может разучить девочка соседей сверху. Я не думаю о том, что будет, когда строительная компания и горсовет воткнут нам под окна еще несколько многоэтажек. Я не прикидываю, где взять денег на отпуск, – если не найдем, опять в этом году без отпуска, ну и ладно, значит, ничего не поделаешь. Я просто живу – варю кофе, пью кофе. Придумываю поворот сюжета в новом романе, глядя в окно, за которым пока еще видно небо, и это прекрасно. О том, что я опаздываю и мне по первое число всыплет издатель, я в этот момент не забочусь. Переживем, и не такое переживали!..

Потом наваливаются дела, и «простота и мудрость» медленно и печально растворяются в воздухе, как кентервильское привидение. Я провожаю их глазами. Я знаю, что дальше.

Дальше я с высунутым языком, как собака на жаре, стану метаться, прикидывая, за что приняться в первую очередь. Роман не дописан – осталось немного, но ведь и это самое «немного» надо дописать, допридумать, доосознать. Если я не успею до такого-то, мне влетит от издателя, а это очень противно, обидно, унизительно! Каждый раз – как будто в первый. Нет, я переживу, конечно. И не такое переживала, но – не хочу. Нужно организовать Тимофею некое подобие летнего отдыха – в отпуск-то мы опять не едем! – и некое подобие занятий, чтобы он за лето окончательно не разложился и не обленился, это он может. Папа затеялся что-то такое возводить на огороде, то ли будку для садового инвентаря, то ли летнюю резиденцию, отговорить его от возведения нет никакой возможности, следовательно, нужно помогать и контролировать процесс, а то он там так уработается, что потом костей не соберем. Старший сын защитил диплом и теперь «ищет работу», то есть сидит за компьютером и изучает спрос и предложения. Я точно знаю, что так работу не ищут, хоть вы мне до завтра рассказывайте про компьютерные технологии, удаленный доступ и молодое поколение!.. Нужно осознать – исключительно головой и никаким другим местом! – какую именно ты хочешь работу, сыночек, и начинать приставать к знакомым, у которых, ясное дело, никакой работы для тебя нету, но зато есть свои знакомые, у которых, может быть, есть еще какие-то знакомые, и после двух-трех десятков собеседований ты получишь работу, вовсе не ту, на которую надеялся, вовсе не за те деньги, на которые рассчитывал, но – с перспективой! Скорее туманной, нежели ясной, но стоит попробовать, стоит.

«Простота и мудрость» жизни в это время никакого значения не имеют, справиться бы хоть как-нибудь.

– Как вы все здесь живете? – спрашивает меня приятельница Валя, и вид у нее при этом заинтересованно-брезгливый, как у начинающего энтомолога, который столкнулся с редкой колонией тараканов и никак не может разобраться в их тараканьем царстве. Приятельница Валя последние лет двадцать пять, чтоб не соврать, живет в Австралии.

Просто и мудро живет там приятельница Валя.

Они оба – Валя и ее муж Васька – родом из города Привзвозного, и Привзвозный в девяностые совершенно пропадал, и жители его пропадали тоже, как же иначе!.. Васька «вырвался» – поступил в физтех, упорно учился, не жалея сил – трудился, очень старался. Голодал в общаге, мерз на картошке, по ночам в пекарне грузил хлеб. У них с моим мужем Женей о пекарне сохранились самые светлые воспоминания – после погрузки всем разрешалось взять свежий батон совершенно бесплатно и съесть его. Целый батон теплого белого хлеба!.. От наступавшей сытости они иногда засыпали на лавочке возле пекарни и опаздывали на первую пару, а первой была военная подготовка, опаздывать никак нельзя, под страхом исключения!

Васька окончил аспирантуру, уехал на стажировку, кажется, в Мюнхен или во Франкфурт, а оттуда до Австралии рукой подать. Валя, самая красивая девушка Привзвозного, работала, по-моему, в парикмахерской или в столовой – в общем, на каком-то хлебном месте, и уезжать в Австралию не хотела решительно. Васька ее долго уговаривал и уговорил, как до этого уговорил выйти за него – она тоже долго не соглашалась. Все же она самая красивая девушка в городе, да еще при хорошей работе, у нее всегда были колготки в сеточку, перламутровые тени, фиолетовая помада, острые лакированные каблучки и начес, а Васька что?! Васька ботаник и заморыш, худой, нескладный, в очках и кримпленовых коричневых брюках! Но – уговорил.

В Австралии, как все хорошо образованные и не ленивые русские, он очень быстро стал «номером один» в той области науки, которой занимался. Появились просторный и прохладный дом над океаном, пара машинок – одна для семьи, другая для удовольствия, бассейн с голубой водой, лужайка с грилем, банковский счет с кругленькой суммой. Появились дети. Появились друзья – не только русские из диаспоры, но и австралийцы, что, как я понимаю, особенно важно для эмигрантов – когда «своими» признают не только свои по крови, но и свои по месту жительства.

Валя раза три наезжала в Москву, а один раз даже и в Привзвозный, и, как истинная австралийка, все недоумевала, как же мы здесь живем?! Мы мечемся как угорелые, все чего-то опасаемся, остерегаемся, куда-то мчимся. То радуемся, как безумные, то негодуем, как придурки; зарабатываем деньги в поте лица, тратим их не задумываясь за пять минут; выстаиваем в пробках по три часа, ездим на дачу за сто километров, чтобы утром опять вернуться в город; учим детей китайскому языку и кататься на горных лыжах, но не можем сдать ЕГЭ по русскому! Тут никакой австралиец не выдержит, спятит!

Васька там у себя в Австралии много работал – видимо, на общем фоне слишком много, неоправданно много! – и Валю это с годами стало раздражать. Все есть (см. абзац про материальные блага), чтобы «просто и мудро» жить, а он все несется на эту свою работу и там торчит! От дома над океаном до научного института, где Васька начальник, ехать аж двадцать пять минут, туда-обратно выходит пятьдесят, и это выброшенные из жизни сладостные минуты! Минуты, которые можно посвятить тому, чтобы жить эту жизнь, жить «просто и мудро», а он посвящает их езде на машине!.. Это ужасно, и с этим нужно покончить. Счет в банке таков, что хватит на всех до глубокой старости, включая старость детей. Кроме того, эта самая работа служит Ваське как бы прикрытием от жизни. Он – раз и смылся от нее, такой прекрасной, на работу и чем-то там занимается.

– Он и детей-то, по-моему, из бутылочки кормил всего раза три за все время, – жаловалась Валя, сердито недоумевая. Мой муж, по азиатской дикости своей, пытался сказать, что по большому счету дети все накормлены-одеты-обуты-гуляют-над-океаном исключительно благодаря Васькиным усилиям, но она не слушала, конечно.

Видимо, она «не слушала» очень активно – она в привзвозные времена была девушкой напористой, – и лет в сорок пять Васька с работы ушел.

– А что же он будет делать?! – ужаснулся Женька, узнав о таком повороте.

– Как что? Как будто делать нечего! Он будет просто жить. – «Мудро» она не добавила, ибо вряд ли знает эту цитату. – Он будет… Ну, вот кататься в волнах прибоя на доске.

Это раз. Плавать в бассейне с голубой водой – это два. Пойдет на теннисный матч в школу к младшему сыну – это три. Еще они слетают в Малибу, и там он тоже сможет покататься на доске в волнах прибоя. И на Бали слетают. Там он сможет немного покататься на доске в волнах. Та-ак. Еще в ресторан французской кухни съездят, это на побережье, оттуда потрясающий вид на океан и на катающихся на досках.

Васька изнемог очень быстро – за год, что ли. Он покатался на доске, сходил на матч, свозил супругу во все окрестные и дальние рестораны. Поплавал в бассейне с голубой водой. Все до единого соседи по пять раз посетили лужайку и отведали сосисок-гриль.

После чего Васька отпросился в Москву, навестить маму. В Москве он моментально нашел себе работу в научном институте, за какие-то жалкие копейки, гроши, хорошо хоть не за батон, который можно взять в конце рабочего дня. На работу он добирается иногда два часа, иногда три – мама как жила в Химках, так и живет, а Ленинградку как не могли отремонтировать, так по сию пору и не могут. Упиваясь сознанием собственной значимости, Васька принял приглашение на научную конференцию в Новосибирске и выступил там с докладом, а потом трое суток морочил нам голову подробными рассказами.

С Валей он развелся. Там, в Новосибе, встретилась ему какая-то такая же чокнутая. Они теперь вместе летают на конференции и добираются на работу по три часа – живут у Васькиной мамы.

Валя впала в тягостное, длинное, нескончаемое недоумение. Все же ведь было так прекрасно! Ничего, ничего не нужно было делать – просто жить! Коммунизм в рамках отдельно взятого дома с лужайкой над океаном был построен, рай готов, принимает желающих!..

…Почему он не пожелал? Почему не научился жить просто и мудро?

Евгения Михайлова

• Приличный брак •

– Ма! Я пришел. Есть хочу – умираю.

Так звучал и выглядел самый главный момент дня Веры на протяжении двадцати лет. Самая приятная фраза и самый сладкий голос, всегда неожиданный и такой желанный с тех пор, как сын Андрюша первый раз отправился в школу один и сам вернулся домой. Он был тогда в четвертом классе. Ему исполнилось девять лет. Вера нашла в себе силы принять решение – не водить его в школу за ручку, он сказал, что над ним в классе смеются. Решение-то она приняла, а смирилась с ним не сразу. И еще довольно долго кралась за сыном, прячась за людьми или деревьями по обочине дороги.

Много тревог, трудностей и преодолений было у них с тех пор, как мальчик вышел в свой первый самостоятельный, короткий и очень важный путь. Он тогда отправился не просто в школу, а в свою сознательно выбранную судьбу. Его профессия – его любовь и страсть. Андрюша окончил факультет информатики и систем управления Бауманки и уже три года работает программистом в крупной IT-компании. Его выбрали из бесконечного множества соискателей, у большинства из которых был солидный опыт в профессии. У всех куча рекомендаций с других мест работы, а у Андрюши – ничего такого. Только Вера ни секунды не сомневалась, что ее сын – гений. Она страшно гордилась тем, что его сразу оценили. Он сам воспринял все спокойно: «А как же иначе, я хотел, я умею, они поняли, что я им нужен».

Вера с сыном жили тихо, скромно, практически незаметно для других. Андрей запойно работал, а его отдыхом был тот же компьютер. Вера после тридцати лет работы районным кардиологом ушла на пенсию. И тщательно скрывала даже от подруг, что наконец испытала настоящее, полное и ликующее счастье. Все, что ей нужно, – с ней. Если пока нет, то через какое-то время откроется дверь и прозвучит: «Ма, я пришел». А она свободна для того, чтобы делать жизнь сына по возможности удобной, уютной, теплой и устойчивой. Вера – человек чувствительный, неравнодушный, ей бывает очень тяжело от того, что вокруг столько горя и боли. Но в этот миг и в существующих обстоятельствах она завоевала свой шанс просто беречь и лелеять своего птенца, который только чужим кажется взрослым.

Вера с тоской и недоумением вспоминает первые годы своего вроде бы приличного брака. Два человека – ей чуть за тридцать, ему немного больше – решили связать свои судьбы по принципу «порядочного человека теперь трудно найти». Она врач, Николай – инженер на предприятии легкой промышленности. Вера очень старалась стать хорошей, правильной женой, торопилась родить. Муж никогда особенно не был влюблен в нее, но она ему явно нравилась. Он не пил, не курил, не интересовался другими женщинами. Достоинства Николая Вера себе и подругам тогда могла перечислять долго. Но сама вскоре поняла, что все то хорошее, что она могла бы о нем сказать, связано только с частицей «не». Не кричал, не бил посуду, не поднимал руку на нее – не, не, не… Так и жили, пока не стала практически катастрофой такая очевидность: этого человека просто нет рядом. Даже хуже, чем нет. Он торчит среди их с ребенком жизни как монумент отсутствия и равнодушия. Когда родился и стал расти сын, Вера ощутила безысходность их сосуществования с ужасающей остротой. Николай присутствовал в жизни жены и сына как физический объект, задача которого – изолироваться от них любыми способами. Муж приходил, молча ел и закрывался в своей комнате, надевал наушники и в то же время включал телевизор. Слушал, смотрел и совершенно не реагировал, когда Вера пыталась что-то ему сказать, о чем-то спросить, попросить. А когда появился Андрюша – все изменения в поведении Николая свелись к берушам. Так, чтобы ни один звук не пробивался наверняка. Он не хотел видеть ребенка, не мог слышать ни плач, ни смех. Этот объект, который не вписывался ни в какие представления Веры о семье, со временем становился все жестче и даже враждебнее. Не было ничего, что интересовало Николая, кроме собственного покоя и пищеварения.

Терпению Веры пришел конец, когда Андрюша заболел тяжелой формой кори. Ему еще не было четырех лет. Ребенок ужасно страдал, но уже тогда изо всех сил пытался терпеть, не плакать, не жаловаться. Вера хлопотала вокруг него, иногда всю ночь носила на руках, чтобы не оставлять малыша одного в пламени температуры, зуда, удушья. И один раз позвала мужа: попросила его подержать сына, пока она приготовит ему ванну. Муж посмотрел на нее непонимающе, пожал плечами и произнес:

– Положи его, в чем дело? Что я могу сделать? Ты же врач.

Воткнул беруши и ушел к себе.

Утром Вера проснулась после сорокаминутного сна с ясной головой. Там была одна четкая мысль: срочно разводиться и разъехаться, чтобы ее золотой ребенок не подумал, что холодное безмолвие их ледяного дома с маячащим силуэтом враждебно-безразличного отца и есть семейная жизнь. Чтобы его нежная душа не застыла на этом холоде нелюбви. Мальчик ведь в присутствии отца явно старается не подавать голоса и спешит спрятаться.

И она со всем справилась. Даже Коля был вполне доволен. За свою трехкомнатную квартиру Вера купила двушку и однокомнатную в старых девятиэтажных домах разных районов. Сама организовала переезды – сначала мужа. От благодарности, что он на все согласился, Вера даже грузчикам помогала таскать мебель в его квартиру. Отдала ему единственный холодильник и, конечно, телевизор.

Она только боялась спросить у ребенка, как он относится к перемене. Андрей вообще никогда ничего не говорил об отце. Да, собственно, что он мог бы о нем сказать? Но опасение у Веры было: мальчикам ведь нужен отец, так считается.

Их новое жилье, конечно, сначала казалось жутковатым: пришлось согласиться на запущенную кватиру, сто лет без ремонта – так дешевле. Они немного осмотрелись, притерпелись, Вера помыла пол, окна, приготовила вкусный ужин, сказала:

– Вот, сыночек, мы теперь с тобой вдвоем. Будем помогать друг другу, да?

– Да! – четко произнес Андрюша. – Хорошо как у нас.

И Вера побежала в ванную плакать от облегчения и счастья.

Много было проблем, сложных решений, но Вера научилась верить себе. Она столько лет ничего не покупала в ту квартиру в старом доме, тратила деньги только на питание, вещи и одежду для сына. Работала параллельно в нескольких местах. Зато получилось что-то скопить. И вот теперь, когда Андрей работает в отличном месте, у него хорошая зарплата, они сумели переехать в новый дом, в удобную, просторную квартиру. Вера отделала ее по своему вкусу, понемногу обставляла, они почти ничего не взяли из старой квартиры. Живут тут третий год, а дел еще по списку Веры полно.

А начала Вера обустройство нового жилища с установки особо надежной двери с видеокамерой, которую Андрей довел до совершенства: с нее можно позвонить в полицию, МЧС и куда-то еще. Вера пока не разобралась.

На этаже были еще две квартиры: напротив и рядом. У Веры никогда не имелось ни времени, ни желания знакомиться с соседями. Просто заметила, что в квартире напротив живет пожилая пара, вполне милые люди с очаровательной собакой. А рядом… Там оказалась ситуация сложнее.

Сразу после переезда в дверь Веры позвонили. На мониторе – незнакомая женщина в домашнем костюме. Вера открыла, не спрашивая кто. Она ведь еще никого в доме не знала.

– Здрасьте, – произнесла гостья. – Я Дарья, ваша соседка. Пришла познакомиться. Вы солью не богаты?

«Предлог как в анекдоте, – подумала Вера. – Верный признак, что будет приходить еще».

Она мгновенно оценила возраст и состояние организма соседки. Они примерно ровесницы, у Дарьи короткая стрижка, волосы то ли совсем седые, то ли выкрашены в такой цвет. Лицо тяжелое, отекшее, глубокие морщины и сетка капилляров. В общих чертах это лицо человека, который ведет не самый здоровый образ жизни.

Вера вынесла Дарье пакет с солью и сказала: «Возвращать не нужно. У меня есть еще».

Через пару дней Дарья возникла опять:

– Вы деньгами не богаты?

– Нет, – ответила Вера, но уточнила: – Сколько?

– Тыщу.

Вера дала ей тысячу рублей, а в следующие два раза дверь не открыла. Не очень приятное соседство, неожиданное для такого приличного дома. Это все, что Вера подумала о ближайших соседях перед тем, как забыть о них. Но самое главное было впереди.

Однажды ночью Вера проснулась от воплей в коридоре. Ей показалось, что это крики о помощи. Бросилась к двери, хотела сразу открыть, но потом сообразила, что это опасно, и посмотрела на монитор. Там возникла картина, как из фильма на телевизионном экране. Дверь соседей распахнута. Вопли издают Дарья и жутковатого вида девица – тощая, с прямыми длинными волосами, которыми она трясла как черным флагом. Они орали друг на друга: то был отборный мат, так что в содержание ссоры не вникнуть. Вера не сразу поняла, чем они еще занимаются. Вгляделась: боже! Дарья ногами выталкивает из квартиры крупного небритого мужика в каком-то тряпье. Тот не подает признаков жизни. Девица одновременно отталкивает Дарью, норовит вцепиться ей в лицо ногтями и ногами же вталкивает мужика обратно в квартиру.

«Это убийство?! – в ужасе подумала Вера. – Надо разбудить Андрея, я сейчас уже не вспомню, как с этой камеры вызвать полицию». Тут же сообразила, что ей проще всего позвонить по телефону, схватила его. Но тут предполагаемая жертва зашевелилась, встала сначала на четвереньки, потом на ноги и тоже заматерилась.

– Мам, ты чего тут стоишь? – раздался за спиной голос сына.

– Посмотри, Андрей… На этих… Я думала, мужчина мертвый, они обе таскали его, как мешок с сеном. А он оказался вполне живой. Слышишь, как образно выражается? Так мне звонить в полицию? Тут кто-то нуждается в спасении, как ты думаешь?

– Я тебя умоляю, мама! Им всем хорошо. Это просто такие люди. И такая личная жизнь. В нее запрещено вмешиваться по закону. Нам надо спать, мне скоро вставать на работу, а у этих впереди только одна песня. Пошли они туда, куда так настойчиво друг друга и посылают.

Вера не могла не согласиться с таким разумным решением. Не хватало еще вписаться в подобную свару. Троица вдруг замолчала и дружно вернулась в квартиру. Вера пошла на кухню, заварила травяной успокоительный чай, даже разогрела в духовке ватрушку для Андрея. Он обожает ночные перекусы с ней, когда не спится. Им сразу стало уютно и спокойно. Но у Веры остался очень неприятный осадок. Понятно же: для соседей это привычные отношения, как верно сказал Андрюша – такая личная жизнь. А они, получается, зрители поневоле. Но соседи – не муж. С ними не разведешься. Только не новая история с другим переездом! Главное, смысла никакого. Не такие это редкие соседи, наверное. Можно обрести еще похуже.

Утром Вера вышла, чтобы сходить в магазин. У лифта встретила соседку Татьяну с йорком из квартиры напротив.

– Доброе утро, Таня, привет, Тяпа, – почти радостно произнесла она, для нее облегчением было видеть нормального человека и собаку. – Вы не слышали шум ночью? Мы с сыном выглянули и не поняли: что это было?

– А. Вы еще не в курсе. Это головная боль всего подъезда. Так вам повезло. Сочувствую. Нам тоже, но мы вроде немного дальше. И не такое еще услышите. Эти люди – чистое отребье, если называть вещи своими именами. Квартиру используют исключительно для пьянок, возможно, торговли наркотиками, хранения краденого и прочего криминала. У них есть другое жилье. У нас Дарья появилась якобы для того, чтобы помочь брату-полковнику, который овдовел. Так «помогла», что он скоропостижно скончался через два дня после того, как привел женщину и сообщил, что собирается жениться. Разные у нас подробности рассказывали об этой смерти. А тогда, конечно, Дашка с дочерью стремительно оформили на себя жилье как наследницы. От Дарьи и ее дочери все шарахаются.

– Дочь – это такая худая девица с черными волосами?

– Она. Нинка. Алкоголичка, наркоманка и тащит в квартиру все, что на улице кажется ей мужиком. Когда Дарья тут, они приносят водку, сначала пьют втроем. А потом, когда парочка начинает требовать деньги на следующую бутылку, Дашка их гонит, они рвутся обратно. Это именно то, что ты наблюдала ночью. Мы уже затыкаем уши, как только у них начинается. Мой совет тебе и сыну: старайтесь отвлекаться, не обращать внимания. Мы когда-то имели глупость вызывать полицию, Нинку с кавалерами чаще всего увозили в отделение, ее затем в психушку – выводить из запоя. Говорят, Даша платит какой-то психушке, которая прячет дочь от возбуждения дел. А потом они все возвращались и устраивали нам травлю.

– Эта Дарья и ее дочь – безработные?

– Нет. Они вроде держат какой-то оптовый вещевой склад. Трудно себе представить, кто им мог что-то доверить и разрешить. Но таскают сюда баулы с тряпками, меняют наряды по нескольку раз в день. Нормальные такие вещи, даже модные. У Нинки машина, с которой тоже постоянные истории с судами.

– Спасибо, – от души поблагодарила Вера. – Всегда надо иметь ясную картину.

Вечером они с Андреем обсудили информацию. Вывод был общий: реакции – ноль, внешне соблюдать нейтралитет и держать дистанцию. Все это, конечно, в пределах возможного.

Чего только не насмотрелась Вера с тех пор по монитору своей камеры! Андрей сначала пытался бороться с тем, что мать бегает к двери на каждый крик соседей.

– Сынок, – мягко объяснила Вера, – я не зевака, не сплетница. Просто в моем порядке вещей крик человека, любого, это призыв о помощи. Это моя профессия, миссия – помогать. Ты же понимаешь, в любой пьяной ссоре могут быть жертвы. А когда человек ранен и страдает – врач не думает о том, достаточно ли этот человек хорош. Мне ничего не стоит подойти к двери и посмотреть: нет ли там крови, к примеру. Рано или поздно что-то очень плохое произойдет, скорее всего.

– Ладно, смотри, – согласился сын. – Только реагируй иначе. Ну, как на мультик, что ли. Я же вижу, что ты начинаешь переживать.

Вера задумчиво посмотрела на него. Она убеждена, что он самый умный, рассудительный и добрый человек из всех, кого она знает. Но он выбрал дело, которое в очень серьезной степени изолирует его от реальности, и обожает его. И он рожден от человека, который может быть эталоном эмоциональной глухоты и запредельного равнодушия. Гены – опасная, мстительная вещь.

Когда Андрюша был подростком, начал увлекаться всем, что связано с программированием, становился все более сосредоточенным и погруженным в решение своих задач и проблем, Вера наблюдала за ним пристально и пристрастно. Не появляется ли в нем желание, как у отца, отстраниться, спрятаться от всего живого: от любви, страданий, боли и, главное, от источников и объектов переживаний, то есть от близких и далеких людей…

Как-то она вернулась с работы. Дверь комнаты сына была открыта, он сидел за столом в наушниках… Не услышал, как она вошла, и, возможно, не хотел услышать. Не хотел, чтобы помешала. У нее вдруг оборвалось сердце: а что, если ее кошмар возвращается в таком, самом болезненном для нее варианте. Николая по крайней мере она не любила. Андрей – смысл ее жизни. Но Вера спокойно прошла в ванную, умылась, помыла руки. Потом тихонько закрыла дверь в его комнату. И она не хочет ему мешать. Повернулась, чтобы пройти в кухню, и тут раздался голос Андрюши, который распахнул дверь:

– Зачем ты закрыла дверь, ма?

– Чтобы тебе не мешать.

– Как ты мне можешь помешать? Пусть будет открыта, я хочу видеть, как ты там суетишься. Ты пришла позже на целый час. Я чуть не позвонил. И не то чтобы я хотел есть, но я хочу. Один не стал.

И Вера опять прослезилась на кухне, как в тот день их новоселья.

Нелепо, конечно, думать о том, что разумный, полноценный взрослый человек, занятый своим делом, станет бросаться с бинтами и утешениями на каждый вопль алкоголиков. А его мать в какой-то ситуации это для себя допускает. Потому что долг по-прежнему зовет, а нервы уже ни к черту.

Как-то после бурной ссоры Нинка выгнала мать, которая уехала в их другую квартиру, а сама появилась с новым мужчиной. Вера открывала дверь своей квартиры, когда они вышли из лифта. Избранник был очень крупным, высоким, с курчавыми темными волосами с проседью. Одет нормально, чисто: темные брюки и модная светлая толстовка с капюшоном, под ней черная майка. Вера поздоровалась, Нинка что-то буркнула в ответ, а ее гость впился в Веру пристальным, подозрительным и напряженным взглядом. Вера быстро вошла, перевела дыхание. Какой странный тип. Ей показалось, что от него несет агрессией и угрозой. А взгляд почти безумный.

Несколько дней жильцы дома молча и сурово наблюдали, как парочка выходила из подъезда (Нинка всякий раз в новом наряде), чинно шествовала, держась за руки, в сторону магазинов и кафе. А через несколько часов возвращалась в состоянии самого безобразного опьянения. Мужик с красным, потным лицом хрипел, плевался и грубо тащил Нинку, как тряпичную куклу, которая могла лишь ползти вдоль стенки и норовила растечься грязным пятном по тротуару. Прямо Золушка: наряд в момент стал тряпьем, волосы слиплись, краска с ресниц и бровей покрыла черной решеткой лицо. Они вваливались в квартиру, чтобы часов через десять все повторить.

Вера видела и слышала больше других. Сначала новый соискатель Нины постоянно признавался ей в любви, причем всегда из коридора и очень громко. Он выходил и орал прямо у камеры Веры:

– Люблю тебя, моя красавица! Целую. Я никогда тебя не брошу.

Тип явно склонен демонстрировать себя во всей красе любой публике. Нинки ему не хватает. Примерно через неделю объяснения из коридора продолжились, но совсем в другой тональности:

– Да пошла ты! Надоела, сука. Выметайся отсюда со своими манатками. Чтобы я тебя не видел, когда вернусь.

Он вызывал лифт, а Нина вылетала за ним, хватала за рукав и умоляла:

– Как ты можешь меня бросать? А если я упаду одна? Я же не могу без тебя.

Он грубо ее отталкивал и уезжал.

Вера слышала, как безутешно повторяет Нина вслед летящему вниз лифту: «Макс, вернись, Максим, как ты можешь…»

Вера видит на мониторе, как Нинка бредет от лифта к двери, держась за стены, и ей кажется, что та именно в эти минуты трезвая. Она на самом деле боится остаться без этого Макса. И пусть простит Веру ее умный сын, но она сочувствует этой непутевой, не такой уже юной и явно нездоровой Нине. Соседи сказали, что ей лет тридцать пять минимум. У нее постоянно серый цвет лица и синеватые губы. Не надо быть кардиологом, чтобы поставить букет диагнозов. Семья Нины – грубая, наглая, алчная тетка, которая в лучшем случае не ненавидит дочь, а лишь терпит. И вот эти снятые на улице бесконечные мужики. И только за одним она бежит к лифту, чтобы удержать, и называет его Максом. Имен предыдущих она никогда не называла в диалогах, скорее всего, не держала в голове. А со всех сторон на нее смотрят с осуждением, отвращением, брезгливостью…

Так уж получалось у Веры: все, что она видела, слышала, переживала, о чем бы ни думала, – все было каким-то образом привязано к Андрею. Она попыталась себе представить детство Нины рядом с такой матерью, как Дарья. Это могло быть только униженное, забитое, зависимое и несчастное существование. Наверняка одна терпела любую боль, разного рода страдания. Из такого детства и плохое сердце, и серая кожа, и единственный выход эмоций, никого не интересующий, – это спиртное и наркотики. Вряд ли и после детства было хоть что-то хорошее. Под сороковой год жизни встретила почти приличного мужчину, удалось затащить к себе, а теперь так страшно, что он бросит, уйдет, как и все его предшественники.

Вере стало физически плохо. И уже не из-за печальной судьбы Нины, а потому что накрыло тем воспоминанием, от которого она много лет спасается и тут же сама возвращается к нему. Оно навсегда осталось ее мукой и казнью.

Был у нее плохой день. Может, даже самый плохой. Умер многолетний пациент, к которому она была по-человечески привязана, как к близкому человеку. Просто иссяк его ресурс сопротивления смерти. Вера растягивала этот крошечный ресурс отважного и благородного человека как могла. Его вдова начала скандалить и обвинять ее в халатности и непрофессионализме. Главврач, который вышел из себя и наговорил массу ужасных вещей, угрожал уволить. Он обвинял ее в том, что она при всем своем особом отношении к больным пренебрегает их родственниками, не готовит их к потере. А для поликлиники и стационара по большому счету не так важно, насколько комфортно умрет один пациент, прогноз которого очевиден. Медперсоналу важно, как отреагирует родня – с понимаем или враждебно, мстительно. Для Веры вся эта скандальная ситуация была оскорблением ее горя от ухода человека, который стал ей дорогим.

Прилетели плохие вести с разных сторон, как сговорились. Болело сердце и разнылось травмированное колено. Задержали зарплату, на карте почти не осталось денег. В такие дни люди и проклинают судьбу. А Вера хотела только добраться до дома, убедиться, что с Андрюшей все в порядке, и отпустить няню. И пусть этот день просто закончится.

Но получилось не так. Няня оставила на кухне жуткий беспорядок, ребенок пил молоко из грязной чашки. Няня кормила его не тем и не так. Мальчик был возбужденным, неухоженным, капризничал, во время ужина оттолкнул от себя тарелку с творогом, и она упала на пол.

И кто-то вместо Веры закричал вдруг:

– Прекрати! Марш мыться и спать! Я больше не в состоянии все это выносить.

Она помогла сыну помыться, уложила его и быстро ушла к себе. Без сказок, обнимашек, поцелуев и ласковых слов в родное ушко. Выпила несколько успокоительных таблеток, легла. Но они ее не успокоили, не усыпили, они только придавили ее, как бетонная плита, она даже шевельнуться не могла. И в какой-то момент почувствовала, что к ее спине прижалось маленькое тельце, а теплые ладошки гладят ее лицо. А она была не способна на ответ. Ни на что не способна. Андрюша еще грелся у нее под боком, а она как-то неловко повернулась, дернулась, и он скатился с кровати.

Вера увидела это глазами преступницы, которой поздно что-то исправлять. А мальчик быстро встал, посмотрел на нее со страхом и убежал к себе.

И все на свете оказалось ненужной суетой по сравнению с тем, что она совершила. Она отправила в одиночество, в страх и тоску непонимания своего главного человечка, свое сердце, свою душу. Кардиологи знают, что такое «синдром разбитого сердца» – кардиомиопатия такоцубо, – который виден во время операций. Это когда сердце выглядит как разбитая и склеенная ваза. Оно покрыто сеткой тонких рубцов: разбивается в один миг – от сильного стресса. Вера уверена, что тогда у нее был тот самый миг. С той ночи она постоянно ощущает свое сердце. Она просто хороший врач и умеет справляться с собственным организмом.

А в ту ночь Вера долго не могла встать, чтобы утешить ребенка. Она так боялась шевельнуться, умереть и оставить его на ветру страшной сиротской судьбы, что не умерла. Не разрешила себе. Утром целовала родные ручки и ножки с благоговением, как будто ее помиловал бог любви. Малыш сладко потягивался, смеялся и мурлыкал, как котенок.

А у маленькой Нины просто не могло быть материнского тепла.

Тем временем в коридоре вновь стукнул лифт. Макс вернулся. Через час он опять вылетел с оскорблениями, Нина за ним – с просьбами остаться. И он вдруг милостиво согласился:

– Ладно, поехали со мной. Только не проедай мне мозг, а то выкину.

Вера видела с лоджии, как они вышли, он подогнал к подъезду машину Нины, сел за руль, она рядом.

Их не было несколько дней. Соседи по ним, мягко говоря, не скучали.

Явились они, можно сказать, триумфально. Макс вышел из машины – трезвый и в черном костюме с белой рубашкой. Подал руку Нине, и она явилась миру в элегантном черном платье, тоже как стеклышко, с мытыми и красиво уложенными волосами. Он достал из машины корзину с белыми и красными розами и несколько новых платьев на плечиках в прозрачных пластиковых пакетах. Так гордо прошествовали они мимо стоящих и сидящих у подъезда соседей, не удостоив никого взглядом. Впрочем, вечером корзина роз стояла у мусорного бака, цветы оказались искусственными.

К ночи пара вышла на прогулку, он был уже в своей обычной одежде, а Нина – в довольно странном белом платье с очень широкой юбкой. Вернулись трезвыми, чем шокировали дом. На следующее утро Вера, проводив сына на работу, увидела по монитору, как Нина с Максом вышли из своей квартиры. Он опять был в черном костюме, она в белом, уже другом, длинном платье. Макс по обыкновению зычно орал в коридоре:

– Ты не забыла документы? У тебя же память как у курицы.

То была, судя по всему, шутка. Нина радостно засмеялась, а он приобнял ее за плечи.

А потом они вернулись, и Нина громко сообщила соседке, которая стояла ближе всех, что они с Максом поженились. Скромно расписались в загсе, без шума и лишних людей.

И началась практически идиллия, как в сказке. Они выходили из квартиры только вместе, держались за руки. Возвращались тоже таким образом. Обитателей дома больше всего изумляла Нина. Никто раньше не видел, чтобы она возвращалась домой трезвой. Более того, она шла твердой, уверенной походкой. А ведь Нина и без опьянения совсем недавно передвигалась неуверенно и неровно.

– Видно, она стала нормально питаться и спать по ночам, – рассказывала Вера Андрею. – Прошло так мало времени со дня их бракосочетания, а Нина заметно поправилась.

– Да, – не очень внимательно подтвердил сын. – Я вчера шел за ними, обратил внимание, что у нее стал широкий зад. Она же всегда была такая глиста.

– Андрюша, что за выражения, – для порядка упрекнула Вера. – Но да, есть такое. Может, это связано с тем, что она чаще всего ходит в белом платье с очень широкой юбкой или в ярко-лиловых широких брюках карго и розовой свободной майке.

– Да, попугайская расцветка. – Андрей уже что-то читал в своем смартфоне.

– Кстати, – задумчиво произнесла Вера. – В своей семейной жизни Нина совершенно поменяла вкусы. Она раньше носила только черное и белое, все узкое, строгих фасонов. Сейчас – наоборот, все яркое и свободное. Может, именно так влияет на проблемного человека приличный брак, как у людей. Но я никогда не встречала таких радикальных перемен в течение пары недель.

У саги Нины было немало зрителей, но самой неравнодушной, наверное, оказалась Вера. И дело не только в том, что она ближе всех и у нее в кои-то веки появилось время для праздных наблюдений. Еще и в том, что она так ясно представила себе несчастное детство, тяжелое взросление и жуткое самостоятельное существование Нины в поле сплошных провалов и обвинений, что очень хотела бы за нее порадоваться. Но что-то ужасно мешало, постоянно тревожило и в результате просто отравляло ее собственную жизнь. Вере нужен был кто-то, кто помог бы разобраться. К Андрею со своими сомнениями она даже боялась пока сунуться. Решила что-нибудь выяснить у соседки Татьяны.

– Таня, – сказала она, встретив их с Тяпой на прогулке, – что ты думаешь о замужестве Нины? Я смотрю на эту идиллическую картинку и прямо поверить не могу. Как, оказывается, может повлиять на человека приличный брак! Этот Макс сначала казался полным козлом, а стал практически образцовым мужем. И она расцвела, поправилась, даже ходить и одеваться стала совсем иначе. Ты заметила?

– Я, честно говоря, как не могла на них смотреть, так и не могу. Тошнит. Но люди что-то такое говорили. Что поправилась и в основном трезвая. Он вроде тоже. Только ничего нормального с такими людьми никогда не происходит. Бросили пить – начнут воровать. Или что-то еще. Не хочу даже обсуждать это.

«Жестко, конечно», – подумала Вера. Но недоверие к сказочным изменениям сути людей в сторону их противоположностей – это ведь результат опыта и многих наблюдений. Может, этот подозрительный Макс затеял какую-то аферу, которая требует такого имиджа. Опять же, московская регистрация. Он точно не местный. Трудно предположить, что он, к примеру, начнет честный бизнес. Он не похож на человека с образованием и профессией. Явно нигде не работает. Нина тоже перестала даже ездить с матерью на их таинственный оптовый склад. На что живут… Дарья приехала только раз после свадьбы. Поздно ночью долго звонила в дверь квартиры, пыталась открыть своим ключом, но дверь была заперта изнутри. Она немного поматерилась в коридоре и больше не появлялась. Видно, она для Макса не такая респектабельная теща, чтобы пускать ее в уже почти свою квартиру.

И однажды Вера не выдержала. Она услышала, что парочка открывает свою дверь, и тоже вышла с хозяйственной сумкой. Обычно она в таких случаях дожидалась, пока они уедут. Сама мысль оказаться в одном лифте была невыносимой. А тут вышла и впервые без монитора прямо посмотрела в их лица. Макс был умытым, побритым, но это все, что Вера могла сказать о его переменах. По-прежнему из глубоких глазниц смотрели подозрительные, враждебные и почти безумные глаза. Ну не такой взгляд у адекватного человека. А лицо Нины… Оно все то же – продолговатое, с темными глазами и узкими губами. Но даже если есть на нем макияж, то все равно это уже не та, не серая, сухая кожа в мелких морщинках. Кроме того что кожа приобрела здоровый вид, ее цвет – смугловатый, с легким естественным румянцем на скулах.

Вечером Вера после ужина долго придумывала, как начать разговор с сыном. Попыталась зайти издалека, а потом вдруг выпалила в лоб:

– Андрей, наша соседка не Нина. Я практически уверена. Это очень похожая на нее, но совершенно другая женщина. Могу изложить в деталях.

– Господи, ма! – от души расхохотался Андрей. – Мне даже нравится, что ты любишь детективы и смотришь сериалы, но я не думал, что именно на тебя вся эта чушь может так повлиять. Прекращай следить за этими не сильно одушевленными существами, и все наладится. Нинка станет Нинкой, и мы опять будем затыкать уши, когда она вопит.

– Я не сомневалась, что ты так ответишь. Наверное, мне это скажет любой… Но только ты способен додумать чужую мысль, рассмотреть доводы другого человека, даже матери, которая вместо работы смотрит сериалы. Андрюша, ни в чем меня больше не убеждай. Просто дай себе труд проверить то, что я говорю. По мелочам. К примеру: я говорю, что нынешняя Нина ниже, чем предыдущая. И что очень худые женщины не поправляются так стремительно и в таких местах, можешь почитать в Интернете. Например, у этой, которая замужем за Максом, вдруг появилась грудь немаленького размера. У нашей Нины ее не было вообще.

Через несколько дней Андрей произнес за ужином:

– Ехал с ними в лифте. Сознательно вошел, когда они уже были там. Разодеты как макаки в цирке. Трезвые. Тип смотрит дикими гляделками, как будто у него за пазухой граната. Она стояла близко ко мне. Разницы между ней и той оторвой, которая была тут раньше, – не вижу. Но! Мама, Нинка всегда была почти одного роста со мной – то есть около ста восьмидесяти, а эта мне до подбородка. Допускаю, будто дело в том, что туша расплылась вширь за счет высоты. Но я не физик, за такую версию не ручаюсь.

– Спасибо, сыночек, что подумал о том, что я говорю.

– И что дальше?

– Мое предложение. У нас такой приятный участковый Виктор, он твоего возраста. Может, ты с ним поговоришь? У него есть права, он может что-то узнать у той же Дарьи, к примеру. В доме никто с ней не общается, даже телефона ее ни у кого нет.

– Нет, мам, – уверенно произнес Андрей. – Так позориться я не буду. И тебя сумасшедшей выставлять – тоже. Ты представляешь, как они там ржать будут, эти полицейские, которые доверяют только трупам, и то не всегда?

Вера ни на чем не стала настаивать. Что-то во взгляде Андрея ей подсказывало, что он немного встревожен.

И на следующее утро он вошел в квартиру после пробежки и небрежно произнес:

– Я позвонил Вите. Он зайдет к нам сегодня вечером. Давай его ужином угостим, чтобы не сильно нас унижал.

Виктор Николаев позвонил в их дверь ровно в девятнадцать. Это был высокий, худой молодой человек с интеллигентным лицом и приятным голосом. Меньше всего он был похож на лейтенанта МВД.

Пока они немного поговорили с Андреем в прихожей, Вера трясущимися руками достала из духовки запеченное филе утки, которое с утра мариновалось в лимонном соке с медом, порезала, украсила приготовленными овощами. Поставила на стол две бутылки пива из морозилки. Сегодня такой жаркий день, больше тридцати. Наверное, человеку в форме можно выпить стакан чего-то холодного.

Виктор помыл руки, парни вошли в кухню, Виктор сначала поздоровался с Верой, затем с восхищением посмотрел на стол и сказал:

– Класс! Я унюхал еще на площадке. Но, прошу прощения, откажусь. Не положено нам.

– Да брось, Витя, манерничать, – сказал Андрей. – Мне тоже не положено принюхиваться к стремным типам, тем более это совсем неприятно. И я не стукач по природе. Мы тебя пока вообще не как полицейского пригласили, а как друга. Посидим, поговорим, послушаешь, что нам показалось.

– А давайте, – с облегчением произнес Виктор. – Просто посидим по-людски, типа я не по вызову.

– Вот именно, – заключил Андрей.

Парни с удовольствием и буквально за минуты умяли ужин, выпили одну бутылку пива на двоих. Вера с благодарностью убрала пустые тарелки. Они по деликатности сократили срок ее мучений. Она с напряжением ждала момента, когда молодой лейтенант в своем праве начнет ей рассказывать о вреде сериалов для не сильно стабильной дамской психики. Это ведь теперь у всех отскакивает от зубов. Даже родной сын ее не пощадил.

Тем временем Андрей, как всегда, четко и логично изложил суть их сомнений. Вера добавила только, что у соседки Нины всегда были прямые, редкие и истонченные волосы. Сейчас они по-прежнему черные и длинные, но довольно густые и явно волнистые от природы.

– Понял, – произнес Виктор. – Все это, конечно, интересно, но может быть субъективным. Скажу, что пытался проверить. Я сегодня позвонил по мобильному телефону Нины Фоминой несколько раз. Она не ответила. Я послал СМС о том, чтобы она с мужем ожидала меня в восемнадцать тридцать дома. Если не смогут, пусть напишут, когда это возможно. Речь о знакомстве с новым законным жильцом. Ответа не было. До того, как прийти к вам, я довольно долго звонил в их квартиру. Мне не открыли.

Андрей перешел к столу с ноутбуком:

– Какой у нее телефон, Витя? Спасибо, сейчас проверим, у меня есть программы, которые, вероятно, и у вас должны быть… Так. Телефон Нинки сейчас находится по месту ее регистрации. То есть за нашей стенкой. Есть ли кто-то дома, наверное, легко проверить по видеокамере подъезда. Наша квартирная фиксирует изображение только по команде. Давай посмотрим, когда ты послал сообщение. Если они после него не слиняли, возможно, сидят дома.

– Отлично. Потом схожу к охраннику, проверю. У нас, конечно, есть кое-какое оборудование и программы, но не такие, Андрей, как в твоей крутой фирме. А давай ты посмотришь еще кое-что? Да, я звонил и Дарье Фоминой, она разговаривала крайне неприветливо, сообщила только, что о замужестве дочери узнала из ее сообщения: «Я вышла замуж. Пока не приезжай. У нас дела». Но она поехала, даже, говорит, захватила «красненькое», а они не пустили. Вывод ее был нецензурен. С тех пор она обижена и общаться с ними не собирается. А я днем зашел в ЕРЦ – посмотрел там документы этого мужа на регистрацию по случаю законного брака. Вот, паспорт сфоткал. Максим Петрович Дорогов. Посмотрите, это он?

– Точно он, – подтвердила Вера.

– Скинь мне фотку, – попросил Андрей.

Он сосредоточенно поработал, а затем произнес:

– Нашел трех Максимов Петровичей Дороговых с такой датой рождения, но ни один не похож на нашего хмыря. Зато Сеть отреагировала на фото и выдает профили юзернейма Maks-D3. Исключительно на сайтах знакомств. Для того чтобы вскрыть его личную переписку, понадобится время. Но я допущу, что там может быть переписка с дамами, которые похожи на Нинку. Или наоборот: отбор женщин, похожих на постоянную подельницу, к примеру. Такой вывод вытекает из его ходов и наших подозрений.

– Лихо! – восхитился Виктор. – У вас тут просто «Бюро легенд». Вера Васильевна, я тоже не только сапог, сериалы смотрю с удовольствием. Андрюха, что бы ты сделал сейчас на моем месте?

– Я и на своем кое-что могу, – пожал плечами Андрей. – У тебя есть номер машины Нинки?

– Еще бы, – улыбнулся Виктор. – Самый знаменитый номер в нашем отделении. В ДТП попадала не меньше пятнадцати раз за год. Всегда в нетрезвом виде. Вбивай…

– Ок. Мама, ты помнишь, какого числа шерочка с машерочкой после матерного скандала уехали на ее машине?

– Сейчас скажу. У меня отмечено в календаре. В тот день нам должны были привезти новый матрас… Так. Это было тридцатого июля, около четырнадцати часов. Потому что через десять минут позвонил курьер с матрасом. Я посмотрела на часы.

– Неплохо, сержант Вера.

После этого Андрей работал сосредоточенно, напряженно, у него даже на лбу появились капли пота.

– Слушайте, потом смогу составить графическое изображение и распечатать. Тридцатого июля в тринадцать сорок «данное транспортное средство», как говорится в нашей родной ментовке, отъехало от подъезда, что также можно проверить по записи видеокамеры. Телефон Нины был там. Дальше маршрут довольно путаный, но въехали в Калужскую область. С такого-то момента машины нет на шоссе. Рядом калужский бор… Сеть без доступа. Потом вижу эту машину на шоссе. Это часа через два. То есть куда-то вглубь они ехали или шли не меньше часа. Затем машина Фоминой едет к Москве, но не сюда. Остановка где-то на востоке, потом смогу уточнить. Когда они вернулись окольцованные, мама?

– Третьего августа. Это подтвердят все в доме.

– То есть если сейчас тут живет не Нина, то ее стоит поискать в лесу. Это не так уж сложно. От места на шоссе, которое укажу точно, вглубь и в стороны – примерно час пешком. Не на машине же по лесу ехали. Витя, очень прошу, если у нас полный облом и мы просто жертвы воображения – пусть все останется между нами. Не люблю, когда все пальцами тыкают: типа «вон лох пошел».

– Сегодня двенадцатое августа, – произнес побледневший Виктор. – Получается, вторая неделя… Я помчался. Заеду к Дарье, возьму у нее заявление о возможном похищении и вероятном убийстве дочери. Про вас ни слова, не волнуйтесь.

– Дарья может не написать, – почти шепотом сказала Вера. – Они с дочерью терпеть не могут друг друга.

– Подмахнет с удовольствием, – на ходу произнес Виктор. – Я скажу, что Макс попытается выписать ее из квартиры.

Андрей вышел с Виктором, который позвонил охраннику, чтобы приготовил записи видеокамеры подъезда.

– Все как в аптеке, – констатировал Виктор. – Они вышли и сели в машину Фоминой через десять минут после моего сообщения. Значит, есть какая-то хата на востоке. Я буду тебе звонить, Андрюха, если помощь понадобится, ок?

– Какие вопросы? Буду на связи.

Андрей вернулся в квартиру. В кухне бледная Вера капала в рюмку валокордин.

– Я в дикой панике, Андрюша, – посмотрела она на сына глазами раненой лани. – Я втянула тебя в свои фантазии, и в результате мы заварили такую страшную кашу. Виктор все принял всерьез, потому что он очень порядочный человек и считает нас серьезными людьми. Но если они сейчас пошлют полицейских искать где-то по лесу то ли Нину, то ли ее тело, потеряют время, силы, а потом найдут эту парочку и убедятся, что это точно наша поправившая от счастья в приличном браке Нина, то… Это хорошо, наверное, но как нам жить с таким позором? Если вообще нет такой уголовной статьи, как сознательное введение следствия в заблуждение.

– Мама, возьми себя в руки. Беспокойство за ближнего, которым мы просто поделились с Виктором, не есть сознательное введение в заблуждение. У нас нет мотива, кроме тревожного предположения, что тут может скрываться криминал. А Виктор, как ты сама могла заметить, достаточно разумный и профессиональный человек для того, чтобы не послать наугад людей на поиски. Он постарается до того найти парочку и рассмотреть эту спорную Нинку. Приляг, отдохни, а я пока поищу машину Фоминой на востоке Москвы. Район большой.

– Да, попробуй. Хотелось бы уже что-то узнать, пока я в сознании. Сынок, если я вдруг упаду в обморок, ни в коем случае не вызывай «Скорую». Просто побрызгай мне в лицо холодной водой, похлопай по щекам и сунь под нос ватку с нашатырным спиртом. Я его сейчас достану и поставлю сюда. Не хватало еще, чтобы меня отвезли в больницу, накололи всякой дрянью, и я начну рассказывать такое, что меня сразу переправят в психушку.

– Не усугубляй, мама. Мы просто хотим разобраться. Мы просто ждем. Прими снотворное, что ли. Я обещаю тебя разбудить, как только что-то выяснится.

Вера легла, крепко обняла подушку, как родную. Снотворное пить, конечно, не стала. Ни к чему добивать утомленный мозг, который и без того стремится к угасанию. Но глаза послушно закрыла. Слышала, как Андрей говорит по телефону:

– Витя, на востоке – это Гольяново, пиши адрес…

Виктор Николаев оказался не просто серьезным и порядочным человеком, но и достаточно уважаемым в среде коллег. К нему сразу прислушались и следователи, и даже начальство. Операция была последовательной и логичной, несмотря на стремительность организации.

По адресу в Гольянове нашли пятиэтажку, у которой стояла машина Нины Фоминой. Оперативники обошли квартиры, им где-то открывали, где-то нет. Но несколько человек, посмотрев на фото пары, уверенно назвали номер квартиры, в которую они приезжают. Квартиру хозяева сдают. Там не открывали, дверь пришлось вскрыть. В грязном, запущенном помещении на кровати лежала женщина, очень похожая на Нину Фомину. Она явно была в наркотическом или медикаментозном сне. Пришлось вызвать врача. Пока женщину будили, следователи осмотрели ее вещи и сумку. Паспорт Нины Фоминой, ее права и две банковские карты Фоминой. Когда женщина открыла глаза, следователь сделал снимок – крупный план ее лица. Виктор отправил его Андрею. Тот позвонил минут через десять.

– Самое очевидное сходство… нет, не с фото Фоминой. У этой есть индивидуальная примета – крупная выпуклая родинка у носа. Есть и другие особенности. Так вот, поиск выдал только Ольгу Витальевну Косареву, жительницу Ростова.

Виктор подошел к кровати с полусонной, еще ничего не понимающей женщиной и произнес:

– Нина.

Та не отреагировала.

Он позвал совсем рядом с ухом:

– Ольга! Вам лучше?

– Да! – мгновенно повернулась к нему женщина. – Что случилось? Где Макс? Кто вы все такие?

В это время оперативники искали свидетелей того, как Макс покинул дом. Камеры видеонаблюдения там не было. Такой свидетель нашелся. Макс уехал на такси. Есть адрес, время, таксиста нашли легко. Он показал, что отвез пассажира в Шереметьево.

Нину нашли в самом глухом месте Калужского бора. Отдыхающие люди сюда, конечно, не заходят. Эксперт, который был с группой поиска, не сразу поверил в то, что она жива. Посреди высокого, почти непроходимого бурьяна лежало не тело женщины, а скелет, обтянутый почерневшей кожей. Руки и ноги опутаны толстой веревкой, которая туго завязана морскими узлами. Сухой рот – в земляной корке, в зубах – сухая трава, фрагменты корней растений. Она пыталась это есть. Колени и локти – в крови, там глубокие раны. Нина надеялась выползти к людям.

– Страшно представить себе, какие муки испытала эта женщина, – произнес эксперт. – Видно, очень хотела выжить. И должен отметить, господа: мы приехали в самый последний момент. До ночи она бы не дотянула. Не в человеческих это возможностях. Когда об этом узнает пресса, не миновать вам славы. А в идеале премии.

– Как же она далась – такое с собой сотворить, раз хотела выжить? – спросил Виктор.

– Просто. Накачал ее чем-то специалист.

– Доктор, – вмешался самый молодой сотрудник в группе, – вы только не забудьте сказать СМИ, что мы это… в последний момент.

– Все большие молодцы, конечно, ребята, – добавил Виктор. – Но справедливости ради должен заметить, что спасение состоялось благодаря двум неравнодушным людям, которые желают остаться неизвестными. На премию точно не претендуют.

Макса приняли в Ростове в распростертые объятия с наручниками. Он там проходил как подозреваемый в аналогичном деле. Только жертва и подельница были яркие блондинки. Заявление на него написала сама жертва, которую он запер в заброшенной хижине лесника, бросил ком сена под дверь и поджег. До конца не досмотрел и уехал. А жертва сумела выбраться в окно и добрела до дороги. Дело возбудили, но он сбежал. Сейчас был в розыске. И в новом предприятии старался учесть собственные ошибки.

– Мы распространили информацию, – сказал Виктор Андрею по телефону. – Допускаем, что таких историй больше, возможно, есть убийства. У него как минимум четыре фальшивых паспорта на разные фамилии. Настоящая – просто Петров. Так мило. То, какую смерть он выбрал для своей возлюбленной, настолько чудовищно, что снимки покажу только тебе. Вере Васильевне даже не рассказывай. Все совершено с особой, продуманной жестокостью и должно быть рассмотрено без смягчающих обстоятельств. Постараюсь, чтобы все, кто надо, взяли дело под контроль и проследили. Будет огласка по максимуму. Больно ушлый тип. Есть у него, чем платить, – всегда найдется, кому брать.

Через две недели Нину привезли домой на «Скорой» медсестра и участковый Николаев. Вера и Андрей увидели их с лоджии и вышли к лифту. Там уже стояла Дарья. Лицо не так чтобы лучилось радостью и любовью.

Открылась дверь лифта… Вера сдержала возглас ужаса, но произнесла только:

– Очень рады видеть тебя, Нина.

Нина даже не повернула в ее сторону головы.

– Поздоровайся, Фомина, – произнес Виктор. – И поблагодари. Если бы не эти люди, тебя бы точно не было в живых. Возможно, и труп никогда бы не нашли.

– Да пошли они, – без былого задора пробормотала Нина.

– Вот теперь я точно уверен: это наша соседка Нина, – рассмеялся Андрей. – Привет, героиня триллера. Мы без твоей благодарности как-то обойдемся. Вышли пожелать удачи. И поправляйся. Захочешь еще раз выступить в роли рабы любви, обращайся за советом, если будет такая потребность. Боюсь, у тебя проблемы со вкусом и слухом. А выглядишь неплохо. Совсем как живая.

– Это у меня проблемы с такой дочкой! – рявкнула Дарья. – Привела в дом убийцу, который потом и меня бы грохнул. Ее-то понятно за что: за дурость. А меня за что?

– Хорошо пообщались, – мягко произнесла Вера. – Дарья, я сегодня богата полным и вкусным обедом, фруктами. Зайди ко мне, я вам уже все в судки сложила. И принеси список лекарств, которые тебе оставит медсестра. Я могу внести нужные коррективы. Может, что-то у меня есть.

Нина качнулась, чтобы продвинуться к своей двери, и вдруг оглянулась:

– Андрей, – произнесла устало и мирно, – спасибо. Бывают же на свете мужики с мозгами и совестью. Мне все рассказали.

– Ладно, – кивнул Андрей. – Иди отдыхать. И тебе спасибо, что нашлась. Мне тоже рассказали, как ты боролась за жизнь.

Вера выдала Дарье обед в пакете. Вернулась в кухню, где Андрей пил пиво из холодильника, посмотрела с любовью и счастливо засмеялась:

– Знаешь, какая у меня сейчас радость? Не Нина, разумеется. Хотя это хорошо, конечно, что жива. Моя радость такая – даже не пойму, за что небеса послали мне такого ребенка. Такое чудо: был самым сладким, теплым детенышем, стал удивительным и уникальным человеком.

– Ма! Этого еще не хватало, чтобы ты произносила в мою честь речи, как на митинге по поводу открытия памятника. Ты захотела спасти Нину, если не забыла. Я пристроился. А теперь мое предложение: мы снимаем на фиг камеру, набиваем еще слоев пять звукоизоляции на дверь, да и звонок я бы отключил. У нас есть ключи. Мне нужно работать, мы должны жить своей жизнью, а все остальные пусть вошкаются как хотят.

– Что за выражения, – с упреком произнесла Вера. – Но я, конечно, обдумаю твое предложение. Думаю, имело бы смысл и окна забить наглухо. Фанерой и гвоздями. Мне было бы уютно, как медведице с медвежонком в берлоге. Я так скучала по тебе все это время наших испытаний.

– И я скучал. По нормальной маме, которая скучает только по мне.

Анна и Сергей Литвиновы

• Преступники на выпускном •

Удивительный в этом году выпуск, умилялась пожилая завуч. Девушки, как на подбор, красотки, умницы. Мальчишки – милые и серьезные в своих непривычно аккуратных костюмчиках и белоснежных рубашках. И по успехам в учебе школе есть чем гордиться. Очень многие попадут в престижные институты на бюджет, есть и более впечатляющие достижения. Приятно, когда в детях острый ум оттенен милой, юношеской невинностью.

– Они лучше, чем мы, – прошептала завуч. – И жить будут правильнее и счастливее.

* * *

Преступление первое

Леся крутилась перед зеркалом. До чего ей идет приталенное кремовое платье в пол! Туфельки на каблуке тоже очень удачные, ожерелье на шее хоть и бижутерия, но искрится богато. Быть ей на выпускном вечере королевой! В крайнем случае первой принцессой – после одноклассницы Милки. Та тоже красотка, но из богатой семьи. А когда наряды из Франции и в ушах сережки бриллиантовые, конкурировать сложно.

В комнату заглянула мама, сказала неодобрительно:

– Все на себя любуешься?

– А что еще делать? Экзамены сдала, слава богу, а вступительных теперь нет.

– Так по дому бы помогла! Катя вон пироги печет, пахнет на весь подъезд!

Катя – тоже из Лесиного класса, душка-пампушка. На выпускной себе справила наряд – обхохочешься. Одни сплошные рюшечки. Выглядит в нем как праздничный тортик. Зато хозяйственная. И мама не уставала приводить ее Лесе в пример.

– Ма-ам! Ну ты ведь знаешь: у меня тесто не всходит никогда!

– Ну, хоть салат свой фирменный сделай. Не из палочек, а из натурального краба. Разок можем себе позволить.

– Ой, мамуль, ты смешная такая! – Леся подошла к маме, обняла. – Сколько можно хвастаться? И так весь двор знает: ты раз в жизни премию получила! Но все равно краб – это глупости. Я как будущий экономист тебе скажу: шальные деньги нужно инвестировать. Давай лучше в акции вложим? Или в платину?

– Нет, Леся. Не доверяю я всем этим инвестициям. Когда в кубышке – оно спокойнее.

– Ох, темнота, – вздохнула дочь. – Деньги должны работать. А иначе всю жизнь просидишь в нищете.

– Да какие там деньги у меня! Всех богатств – колье бабушкино и накоплений вместе с премией тысяч двести. Вот ты у меня выучишься, замуж удачно выйдешь – тогда и будешь меня баловать.

– Жить гораздо правильнее сегодняшним днем, – возразила Леся. – И позволять себе маленькие радости.

– Опять ты за свое. Не спорь. Я лучше знаю, как надо, – нахмурилась мама.

Леся тоже гневно сдвинула брови, но очередная ссора разгореться не успела. В дверь позвонили.

Дочка выбежала в коридор, посмотрела в глазо́к, доложила:

– Марина Васильевна.

Соседка. Недорогую косметику распространяет.

– А что это она пришла? – удивилась мать.

– Так поставка вчера была. Я сказала, что у тебя дневной крем кончился. Принесла, наверно.

– А, ну раз так – открывай.

Марина Васильевна шумно ввалилась в прихожую:

– Девочки, милочки! У меня для вас столько всего! Лесенька, ты тоже посмотри! И тушь особо стойкая есть, и подводки, и тени!

Прошли в большую комнату. Долго разглядывали, тестировали пробники, набрали тысяч на семь. В благодарность за большую покупку Марина Васильевна подарила маме с дочкой по карандашу для глаз. Мать растрогалась, велела Лесе поставить чай. Суетилась, метала на стол конфеты дорогие из заначки, бутылочку домашней вишни в коньяке открыла.

Марина Васильевна (бесцеремонная она все-таки) чувствовала себя как дома. Пока в комнате никого не было, по-хозяйски достала из серванта альбом с фамильными фотографиями, начала разглядывать, вопросы задавать, где снимок сделан и кто на карточке. Мама обычно не любила, когда посторонние в личную жизнь лезли, но сегодня сердиться не стала, терпеливо отвечала.

А едва Марина Васильевна отбыла, в дверь снова звонок.

– Кто там еще?

– Катька, – доложила Леся. – С пирогом.

– Вот молодчинка! – обрадовалась мама. – Ну сегодня и день! Объедимся до смерти!

Леся открыла дверь, улыбнулась:

– Спасибо тебе, подруга!

Долго пришлось уговаривать Катюху, чтобы побаловала, но все-таки получилось.

Мама тоже в коридор выскочила.

Катя, смущаясь, протянула свой кулинарный шедевр:

– Вот. Только подгорел немного.

– Все равно красотища какая! – Мама после вишневки на коньяке пребывала в благостном расположении духа. – Пошли, милая! Чайку попьем!

– Да мне некогда! Я вас просто угостить хотела!

– И слышать не хочу! Раз ты с пирогом – с нас все остальное.

Снова суета. Мама бегала за новой бутылочкой вишневки, Леся заваривала свежий чай и приносила в комнату чистые чашки. Катя тоже порывалась помочь, но ее усадили на диван и велели отдыхать.

– Ты и так намаялась на кухне сегодня! Вот, посмотри пока журнальчик новый. Я вчера купила.

Катя настаивать не стала: открыла на странице, где кулинарные рецепты, углубилась в чтение. Она собиралась поступать в пищевой институт и потом, с дипломом, открывать собственный ресторан.

Села уже к накрытому столу, конфеты дорогие поглощала куда активнее, чем собственный пирог с капустой. И вишневку оценила. Обычно-то девочкам не наливали, но раз выпускницы, взрослые совсем, – теперь можно. Так что посидели хорошо, весело.

– Удивительный день, – приговаривала мама, – обычно-то в выходной – только уборка да телевизор, а сегодня гость за гостем!

Но, когда Катя наконец ушла, вздохнула с облегчением:

– Ох, сейчас наконец на диванчик!

А тут в дверь снова звонок. Мама в этот раз сама открыла.

На пороге – Али, их дворник, а по совместительству старший подъезда (больше никто «почетную обязанность» на себя брать не хотел, а у Али здесь тоже жилье, пусть и служебное).

Женщина расхохоталась:

– Ты-то что пришел? Прослышал, что наливаем сегодня всем?

Али с достоинством отвечал:

– Напитки алкогольные употреблять мне вера не позволяет. А пришел я для того, чтобы получить взнос на озеленение. Ваша квартира единственная не заплатила.

– Ну вовремя, вовремя! – развеселилась мама. – И деньги наконец есть, и пирог остался. Проходи! Покушай пирога, он с капустой, вам, мусульманам, можно!

И опять, в третий раз за день, мама с дочкой кинулись накрывать на стол. А заботливый Али, пока они бегали, по собственной инициативе взялся журнальный столик в порядок приводить, чтоб не шатался. Нашел в кармане деревяшечку, подложил под ножку.

– Выгодный ты гость! – веселилась мама. – Ну все, все, хватит возиться, давай за стол!

Снова чай, опять вишневка, выпечка, конфеты.

Али ел сдержанно, с достоинством. Мама еще один огромный кусок пирога умяла, а Леся только чай цедила.

– Да поешь, пока свеженький! – уговаривала ее родительница.

– Мам, не провоцируй, – сердилась дочка. – У меня завтра выпускной. Хочешь, чтоб я в платье вообще не втиснулась?

…В итоге весь день и прошел – в гостях да хлопотах. Когда дверь за Али закрылась, Леся заботливо уложила маму на диван, сама отнесла на кухню грязную посуду, протерла журнальный столик от пятен чая и крошек. Предложила:

– Таблеточку тебе принести? А то ты сегодня перестаралась: и мучного много, и алкоголь. Может желудок разболеться.

– Да, давай, для профилактики, – согласилась мама. И расчувствовалась: – Хорошая ты у меня дочка! Умная, красивая, хозяйственная! Жаль, что я завтра на сутки, на выпускной прийти не смогу.

– Ничего, я тебе потом фотки покажу.

– А знаешь, что? – Мама внимательно взглянула на Лесю. – Я все-таки подумала… ладно, твоя взяла! Надевай на выпускной мое колье!

– Ой, мам! Ну оно ведь с бриллиантами! И ты ведь сама говорила: не дай бог, потеряю!

– Ничего! Будем надеяться на лучшее!

Поднялась с дивана, открыла секретер. Леся в растерянности смотрела на маму. А та решительно открыла шкатулку и прошептала:

– Боже! Его здесь нет!..

Дочь подошла, тоже в недоумении уставилась в пустую шкатулку, ахнула.

– Вот и доигрались, – сердито сказала мама. – Не зря я гостей не люблю. Ворье поганое!

– Но вроде все свои… – пробормотала Леся.

– Свои – они еще хлеще завидуют, – горячо возразила мама. – Катька глазами злющими в тебя так и стреляла. Понятное дело: в семнадцать лет до пятидесятого размера разъелась. А ты у меня – модель. Тростиночка.

– Мам, но это ведь глупо! – всплеснула руками Леся. – На что Катя могла рассчитывать? Я наше колье не примечу, когда на выпускной вместе пойдем?!

– Может, продать хотела, – буркнула мама.

– Ага, прекрасный бизнес-план! Вещь ворованную в ломбард, а деньги – на массаж для похудения, – саркастически молвила дочь.

– Маринка тогда, – предположила мама. – Она по шкафам лазила, когда мы из комнаты выходили. Альбом вытащила. Могла и колье приметить.

– Марина Васильевна ко всем в доме приходила со своей косметикой! И ничего не пропадало!

– Ну, тогда дворник. Он тоже один оставался. Впрочем, что гадать, – решительно сказала мама. – Надо полицию звать. Пусть отпечатки смотрят на шкатулке.

Леся пробормотала:

– Не будут они заниматься этим!

– Что значит не будут? Я заявление напишу! Не фунт изюма – фамильная драгоценность, миллион почти стоит! Да и участковый у нас молодой, дельный. Не отмахнется.

– Но людей так подставлять! Всех ведь знаем давно! И Катьку. И Марину Васильевну. Али тоже такой человек приятный. У него проблемы точно будут, даже если не брал. Он мне говорил: регистрация кончилась. Если полиция вмешается – его вообще из России вышлют, опять без дворника останемся. Может, просто поговорить? Пусть по-хорошему отдадут?

– Не признается никто, – возразила мама.

И взялась за телефон, звонить.

Леся наблюдала в смятении. Но мама отложила трубку. Сказала задумчиво:

– А вообще, конечно, очень интересно. Гости-то к нам нечасто ходят. Чего они все именно сегодня приперлись? Маринка с косметикой. Катя с пирогом. Да еще и Али. Может быть, неспроста?

И посмотрела внимательно на дочь.

– Катю я сама позвала, – пробормотала Леся.

– А остальных?

Дочь молчала. Мама вспомнила:

– Марине Васильевне именно ты сказала, что у меня дневной крем кончился. И про премию мою всем разболтала. Вот Али и явился: деньги требовать на клумбы.

Леся схватилась грызть ноготь, но вспомнила, что маникюр к выпускному свежий, опустила руку. А мама решительно произнесла:

– А не ты ли – будущая бизнес-леди – выстроила эту хитрую комбинацию?

– Что ты имеешь в виду? – пробормотала дочь.

– Три гостя. Всех ты позвала. И все под подозрением. Колье пропало, которое нужно было именно тебе!

– Ты думаешь, я украсть хотела?

– Позаимствовать без моего ведома – точно.

У Леси из глаз брызнули слезы:

– Мам, прости! Я такая идиотка!

– Доченька, но как ты могла?!

– Мне очень хотелось – настоящую драгоценность надеть на выпускной!

– Ты поступила подло!

– А что делать оставалось? Ты уперлась, колье не давала. Я думала: и не узнаешь ничего! Тихонько возьму, на празднике покрасуюсь – потом обратно положу!

– А зачем тогда цирк устраивать? Людей подставлять?!

– Ну… на всякий случай.

– Эх, Леся, Леся, – тяжко вздохнула мама. – Экономист будущий. Бизнес тоже на обмане станешь строить?

– Нет, мама, нет! Я все поняла!

– Колье верни, – сказала мама ледяным тоном.

Леся ссутулилась. Сбегала в свою комнату. Принесла драгоценность. Положила на стол.

Мать посмотрела внимательно, велела:

– Подойди.

Леся виновато приблизилась.

– Спиной повернись.

– Бить будешь?

– Ага.

Но не ударила – застегнула колье на дочкиной шее:

– Ладно, твоя взяла. Надевай на выпускной. Но больше никогда так не поступай.

* * *

Преступление второе

В этот день, в другой квартире в том же дворе…

Суббота, раннее утро. У детей тихо, жена рядом сладко посапывает, но Артем проснулся, как в будни, – по внутреннему будильнику. Протер глаза и, по традиции, первым делом потянулся к любимой игрушке. Красота! Спешить не надо, никто не дергает – спокойно проведет пару часов в свое удовольствие.

Нажал на логотип игры.

«Ваш рейтинг – новичок», – высветилось на экране.

«Я еще сплю?» – подумал.

Резко сел в постели, прочитал дальше:

«Сила стаи – ноль. Играй больше, тогда твои возможности увеличатся».

Он подскочил. Что за бред, как такое могло случиться?!

Выбрал опцию «сменить аккаунт», вбил имя, пароль.

«Такого пользователя не существует», – отозвалась игра.

– Дьявол! – заорал на весь дом.

– Что такое? – подскочила жена.

– Мой… мой аккаунт! Он исчез!

– О господи! Тоже мне, проблема!

Отвернулась, накрылась подушкой.

А он в отчаянии смотрел на свой новый, безжалостный статус: «новичок». Двенадцать лет жизни псу под хвост!

* * *

Артем служил в банке, звезд с неба не хватал. И внешне – планктон, скромняга. Но имелась у него тайная страсть. Тихий и незаметный сорокалетний клерк входил в десятку лучших в России компьютерных игроков, а в мировой классификации балансировал на грани первой сотни, что тоже очень неплохо.

Начал играть в «Агрессивных пташек» Артем случайно. Помогало утром проснуться, а перед сном успокоиться после дневной суеты. Игра вроде бы примитивная, но хитростей в ней немало. Чтоб побеждать, требовались холодный ум и логическое мышление. Этими качествами Артем обладал. Повышать уровни тоже нравилось. Быстро заметил: его рейтинг, в сравнении с прочими игроками, растет гораздо стремительнее. Вдохновился, продолжал прокачивать свою стаю. Утыкался теперь в телефон при первой возможности. Работе, впрочем, это не мешало. Дома тоже безропотно выполнял как мужские, так и отцовские обязанности. В свободное от телефонной игрушки время.

Прибыли увлечение не приносило, но находиться среди лучших Артему – во всем остальном середнячку – оказалось приятно. И в жизни бонусы приносило.

Имелся, к примеру, в банке коллега, Тимур – из молодых, да наглых. Пришел с явным намерением сделать стремительную карьеру, над «старыми крысами» вроде Артема едко подшучивал. Однажды, когда всем коллективом отправились на бизнес-ланч, подколол в очередной раз:

– Что вы, Артем Семенович, в своей жизни вообще умеете? Кроме как котлетки кушать?

– Я вчера выиграл еженедельный турнир, – вырвалось у него.

– По взаимодействию щеки с подушкой?

– Нет. В «Агрессивных пташек».

– Да ладно врать, – рассмеялся злыдень, – вы только пасьянс раскладывать умеете!

Артем Семенович молча достал телефон. Вошел в игру. Показал свое имя (и аватарку с фотографией) на первом месте в длинном списке участников.

– Блин! Я этот турнир тоже играл. По рейтингу – семьсот какой-то! – опешил Тимур.

С тех пор подкалывать никчемностью перестал, но поглядывал злобно.

Зато дети, восьмилетний Сева и подросток Вася, отцом гордились. Старший, конечно, иронизировал и советовал тратить время на более мужские игры, но младший смотрел, словно на божество. И сердито говорил маме, если цеплялась с домашними обязанностями:

– Ты разве не видишь?! Папа делом занят!

– Тоже мне дело, – ворчала та. – Лучше бы в доме пропылесосил!

Супруга увлечение мужа не одобряла. Минимум два часа в день тратить на глупости, когда и кран течет, и дети постоянно внимания требуют! Но он считал: мужчина, кормилец, имеет право на хобби. Играть в компьютерную игру – ничем не хуже, чем пить пиво в гаражах или ездить на рыбалку.

Когда Артем менял старый телефон на новый, первым делом всегда переносил не контакты, а любимую игру. И ставил на аппарат пароль не из-за страха за мобильные банки, но только из-за того, чтобы посторонние не могли играть на его аккаунте. А то Севочка, младший, залез однажды воскресным утром – захотел популять птичками максимальной мощности. Двадцать игр подряд неопытной рукой – Артем мигом вылетел из топов, пришлось потом долго и нудно восстанавливать рейтинг.

А сейчас – он вообще исчез из числа игроков!

Артем дрожащими руками написал в техподдержку.

Отозвались быстро:

«Ваш аккаунт был удален, восстановление невозможно».

– Кто это сделал, гады?! – завопил он на всю квартиру.

Из своей комнаты выглянул сонный Вася:

– Пап, что случилось?

– Мой аккаунт в «Пташках» исчез!

Он мрачно уставился на сына:

– Ты мой телефон брал?

Старший смутился:

– Да, пап, сорян!

– Зачем?!

– Мы девушку одну хотели разыграть с чужого номера!

– Откуда ты знаешь пароль?

– Подсмотрел. Но «Пташек» я не трогал!

– Когда ты его брал?

– Сегодня ночью, – потупился сын. – Часа в два. Когда ты спал.

– Васечка. – Всегда простодушное лицо Артема сейчас выглядело совсем нехорошим. – Я тебя прикончу!

– Пап! Но на фига мне аккаунт твой удалять?! Я тобой, можно сказать, горжусь!

– Но ты брал ночью телефон! И сегодня – аккаунт исчез!

– Так Севка тоже брал, – возмутился старший. – Он где-то в три проснулся в туалет. А я твой телефон на кухне забыл. В четыре захожу, вижу: он в «Пташек» рубится!

Вместе кинулись будить Севу – тот, ввиду субботнего дня и ночного загула, сладко спал. Да хлопал непонимающе глазами. Но когда пришел в себя, показания дал твердые:

– Да. Играл. Знаю, пап, что запрещаешь и телефон прячешь. Но когда увидел, что на столе и экран светится, пароль вводить не надо, – не удержался.

И возмущенно добавил:

– Я в «Пташек» тоже давно играю и, что ли, дурак? Зачем мне прокачанный аккаунт удалять, сам подумай?

– Из зависти, – вкрадчиво сказал старший. – Сколько раз говорил: «Ну, почему папа такой крутой, а я лох, вечно последний?!»

Артем обернулся к Васе:

– Ты Севку подставить, что ли, хочешь?

– Просто версии выдвигаю, – пожал плечами тот. – Мы оба телефон брали, но я аккаунт точно не удалял. – Предположил: – Может, мама?

– Ей-то зачем?!

– Ой, пап, ты такой дикий! Как зачем? Чтоб ты досуг с ней проводил, а не со своими пташками!

– Я достаточно времени провожу лично с ней, – буркнул Артем. – Вы с Севой – тому доказательство.

Протянул телефон сыну, жалобно попросил:

– Вась, ты ведь программист будущий, в технике шаришь. Посмотри: вдруг можно восстановить?

– Ну… давай. Только над душой не стой, не люблю.

Сын забрал телефон, ушел к себе в комнату.

Артем, расстроенный донельзя, отправился на кухню. Кофе казался горьким, бутерброд в горло не лез.

Вышла супруга, ласково предложила:

– Давай блинчиков сделаю?

– Не надо мне ничего!

Жена (конечно, она слышала, как Артем проводит «разборку» с детьми) пробурчала:

– Ну все. «Пташки» пропали. Жизнь кончена.

– Ничего ты не понимаешь, – в отчаянии отозвался Артем.

– Ну, заново начни играть, – пожала плечами.

– Какой мне интерес: по второму разу проходить элементарные уровни? – взорвался он. – Это дело всей моей жизни было!

…Из комнаты выскочил старший:

– Пап! Я у тебя в телефоне вирус нашел! Жесткий! Не «троян», что-то еще круче, совсем новое. Нужно срочно лечить. Могут и к контактам твоим получить доступ, и к банкам мобильным.

– А откуда он взялся? – растерянно спросил Артем.

– Письмо «левое», наверно, открыл по ссылке. Или сообщение.

– Я никогда такого не делаю!

– Ну, значит, установили. Кто мог пароль знать?

– Никто.

– Ой, пап! Да ты когда ключ вводишь, всем видно! Я, по-твоему, откуда узнал? Значит, и на работе могли подглядеть. Имеются у тебя недоброжелатели?

– Вообще да, – вспомнил Артем. – Один есть, Тимур. Тоже в «Пташек» играет.

– Лучше тебя или хуже?

– Он любитель. Я – профессионал, – с достоинством отозвался.

– Ну вот и ответ!

Жена усмехнулась:

– Ну и банк у вас. Разборки уровня детского садика.

– А что, может быть, – задумчиво произнес Артем. – Тимур вчера весь день возле меня крутился, хотя по работе никакой необходимости.

– А телефон ты без присмотра оставлял? – вошел в азарт старший сын.

– Да. Меня шеф срочно вызвал, а я аппарат на столе забыл. Где-то час в кабинете отсутствовал. Телефон лежал без присмотра.

– Камеры у вас в банке есть?

– Вроде да. Скрытые.

– Звони срочно охране. Пусть вычисляют.

Артем задумался. С Тимура станется – кинуть в телефон вирус. На редкость неприятный человек. К тому же – как раз шеф вчера упомянул – его увольнять собирались. Почему б не нанести коллеге прощальный, подлый удар?

Но как-то и с Васей все странно. Телефон его ночью брал. Мог подстроить, чтоб аппарат – без защиты паролем – в руки младшему брату попал. Да еще вирус очень кстати обнаружил. Может, сам и занес?

– Похоже, я многих людей просто не понимаю… – пробормотал Артем.

Но в банк позвонил. Ничего, что суббота – у службы безопасности выходных нет.

Дежурный охранник, конечно, начал выделываться: «У вас деньги пропали? Ценности? Ах, аккаунт в компьютерной игре?! Да вы смеетесь?»

Артем запоздало понял: разговор он построил неправильно.

Прокашлялся и сказал:

– Не в игре дело, а в том, что в телефоне моем вирус. И установить его мог только тот, кто аппарат трогал. Физически. Руками.

– А зачем без присмотра оставляете?

– Доверял. Думал: родной банк, все свои. Как семья.

– Ладно, – неохотно согласился сотрудник службы безопасности. – Просмотрю записи. Позвоню.

Артем положил трубку. Побродил по квартире, постучал в комнату старшего сына (входить без спроса, как гласила табличка на двери, «запрещалось категорически»).

– Чего отвлекаешь? – буркнул Вася.

– Уроки, что ли, учишь в такую рань?

– Нет. Варики смотрю, как твой аккаунт восстановить.

– Есть шанс? – с надеждой спросил Артем.

– Нет, походу. Но понял одну вещь. Чисто вирусом уничтожить его проблематично. Надо именно в личный кабинет заходить, нажимать «удалить» и потом подтверждение. Наверно, все-таки Севка напортачил.

– У Севки мотива нет, – твердо сказал Артем.

– Значит, коллега твой – не только вирус кинул, но и «пташек» прикончил.

– Тимур, конечно, скотина. Но вроде бы не дурак. Неужели не знает, что у нас в банке камеры везде? Да и права мама: глупо в нашем возрасте и статусе чужие аккаунты в компьютерных играх уничтожать.

Тут как раз и телефон зазвонил.

Сотрудник службы охраны отчитался:

– Просмотрел я записи. Никто не трогал ваш аппарат.

Вася ответ услышал, пробормотал растерянно:

– Может, все-таки мама? Она ведь обижается на тебя. Что ты вечно в своих пташках – а не с ней.

– Знаешь, Вася, – задумчиво сказал Артем, – мы с ней уже двадцать лет женаты. Да, сердимся друг на друга, иногда кричим и пару раз в запале ссоры даже собирались разводиться. Но мама никогда не делала мне подлостей. Как и я ей. А удалить то, что мне дорого, – это именно подло. Я не стану чаще помогать по хозяйству или больше времени проводить с ней, если останусь без любимой отдушины. Мама – умная женщина и прекрасно это понимает.

Он внимательно взглянул на сына, спросил:

– Что за девчонка, которую ты ночью с моего телефона разыграл?

– Да есть одна, – поморщился Вася. – Крокодилина. Синий чулок.

– Кто она, откуда?

– Из нашей школы. Из одиннадцатого.

– И что ты ей написал?

– Ну, типа, прекрасный принц. Давно любуюсь, вздыхаю, а подойти боюсь. И наконец осмелился написать.

Отец посмотрел на сына:

– Там есть на что любоваться?

– Да говорю тебе: крокодил-кродилыч! Вся в прыщах, зубы кривые.

– А куда она собирается поступать? – заинтересовался Артем.

– В Америку, – поморщился тот. – Уже поступила. На халяву, прикинь? Стипендию ей дали и даже за билеты с визой заплатят. Звезда, блин! Аттестат получит – и сразу уедет. Нам ее постоянно в пример приводят. Как нужно добиваться своей мечты.

– И по какому профилю будет учиться?

– В MIT пробилась. Массачусетский технологический институт.

– Его вообще-то Роберт Нойс окончил, – пробормотал Артем.

Встретил непонимающий взгляд сына, уточнил:

– Основатель «Интела». Я так понимаю, эта ваша крокодилка в технологиях тоже разбирается. Она могла получить к моему телефону удаленный доступ?

– Конечно нет! Для этого нужно специальное приложение устанавливать!

– Вам. Лопухам, – веско сказал Артем. – Но не тому, кого в семнадцать лет зовут в лучшем вузе мира бесплатно учиться. – Рявкнул: – Номер телефона ее давай! И адрес, если знаешь. Ну, быстро!

– Папа, да не могла она такого сделать! Подумаешь, девчонка! Еще и страшненькая!

– Ты плохо знаешь женщин, сопляк, – усмехнулся отец.

* * *

Родители, конечно, ей говорили: остерегаться незнакомых мужчин, никогда не вступать с ними в разговоры. Но Юля давно поняла: мужчинам, что знакомым, что посторонним, на нее глубоко плевать. И даже самые сексуально озабоченные парни, едва ее видят, сразу отворачиваются.

Поэтому, когда субботним утром вышла из дома – в десять, чтобы успеть подольше посидеть в библиотеке, – лысоватого дядечки, в костюме и с букетом цветов, совсем не испугалась. Хмуро буркнула:

– Что вам?

Он протянул ей букет. Виновато сказал:

– Я пришел извиниться. Мой сын Василий Лобанов поступил с вами подло.

Она равнодушно улыбнулась:

– Да я привыкла.

– Мужчины опасаются умных женщин. А совсем глупые – такие как мой Васька – им мстят. Возьмите, пожалуйста, цветы. Я искренне вами восхищаюсь. И спасибо, что отомстили так.

– Так – это как? – Она улыбнулась, и ни прыщи, ни кривые зубы ее сейчас совсем не портили.

– Всего лишь кинули в телефон вирус и удалили игру. Хотя могли, конечно, получить доступ к мобильным банкам.

– Я не воровка! – с достоинством отозвалась Юля.

– За то и благодарю. И еще раз примите мои извинения. От меня лично. Я тоже виноват, что плохо воспитал сына.

Она окинула его цепким взглядом:

– Вы, значит, Васькин папа? Телефон неразумно бросили без присмотра? А я, – добавила горько, – и правда подумала, что нравлюсь кому-то. Но заблуждалась не больше секунды.

И вдруг попросила:

– Дайте аппарат.

Он протянул телефон.

Пароль не потребовался – Юля сразу вошла в главное меню. Несколько кликов – и отдала обратно.

Сказала строго:

– Давайте цветы. Хоть раз в жизни кто-то подарил. И прощайте.

Забрала букет, двинулась прочь – нескладная, сутулая, некрасивая.

– Юля! У вас все будет хорошо! – крикнул Артем ей вслед.

Даже не обернулась.

А он открыл телефон и первое, что увидел: свой прокачанный аккаунт из «Пташек» на главном экране.

* * *

Завуч радовалась: с погодой на выпускной повезло. Шикарный летний денек, небо ослепляет синевой, оглушительно чирикают птицы. И птенцы ее, выпускники, до чего хороши! Красивые, юные, чистые! Леся Портнова – вообще принцесса. Платье в пол, на шее колье бриллиантами искрит. Простодушно всем хвастается, что не бижутерия – мама фамильную драгоценность позволила надеть. Как бонус за отличный аттестат.

Катя Кабанова, толстушка в наряде из сплошных рюшей, принесла на праздник птифуры собственного приготовления – оказались настолько вкусными, что мальчишки вокруг так и вьются, а она с видом царицы меняет свои кулинарные шедевры на комплименты.

И даже вечная серая мышка Юлечка Тоскина сегодня выглядела почти милой. Зубки кривые, конечно, не спрячешь и прыщи, как ни старалась запудрить, все равно видны. Но платье эффектное. А главное, на выпускной пришла с кавалером – Васькой Лобановым из десятого. Завуч всегда считала его злыднем и насмешником. Но сегодня тоже преобразился: от Юлечки не отходит, улыбается мило, она щебечет, он кивает.

«Хорошие у нас все-таки дети, – растроганно подумала завуч. – Такие пока маленькие, еще не умеют интриговать, совершать злые поступки. Пусть подольше остаются добрыми и наивными!»

Наталия Антонова

• «Месть изгнанных дриад» •

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

От автора

Молодое лето только-только сменило весну. Соловьи еще продолжали петь о любви, хотя уже свили гнезда и готовились обзавестись потомством.

Высохли чистые капли ночного дождя. Мягкий ветер зашуршал в кронах деревьев.

Мирослава Волгина, хозяйка частного детективного агентства «Мирослава», стояла на крыльце своего коттеджа и любовалась только что отцветшим садом. Она наслаждалась многообразием зеленых оттенков молодой листвы. И радовалась тому, что живет среди этого зеленого царства.

Ей казалось, что она знает в лицо каждую дриаду, неразлучно связанную с тем или иным деревом из ее сада. Она верила в их покровительство и дорожила им.

Краем уха Мирослава расслышала шаги, которых ухо человека обычно не улавливает. Но только не ее ухо! И тут же ее ноги ощутили прикосновение мягкого бока любимого кота.

– Ты проснулся, Дон? – тихо спросила она.

– Мур, – ответили ей.

И почти сразу же за ее спиной прозвучал веселый голос ее помощника Мориса Миндаугаса:

– Да, да, кто-то только соизволил проснуться. А кто-то уже и завтрак приготовил!

– Морис! – Мирослава обернулась. – Доброе утро!

– Вижу, что на самом деле доброе, – отозвался он.

Когда завтрак уже был близок к завершению, Морис проговорил:

– Мне не хотелось бы огорчать вас…

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – перебила она, – по-моему, все прекрасно.

– В общем-то, да, – кивнул он. – Но полтора часа тому назад звонил Шура.

– Шура? – удивилась Мирослава. – В такую рань?

– Да. И у меня сложилось такое впечатление, что он не сомкнул глаз всю ночь. Ну или, по крайней мере, спал очень плохо.

– Морис! Не тяни, – проявила нетерпение Мирослава, – скажи, в чем дело.

– Я и сам этого не понял. Толком он ничего не объяснил, только попросил подготовить почву…

– Какую еще почву?! – недоуменно переспросила Мирослава.

– По-моему, его, как это говорят по-русски, приперло!

Мирослава невольно рассмеялась.

Морис бросил на нее слегка недовольный взгляд и продолжил:

– Насколько я понял, Шура хочет попросить у вас помощи.

– У нас, – поправила Мирослава.

Морис пожал плечами, но возражать не стал, покорно повторив:

– У нас.

Вообще-то Шура, ныне следователь Александр Романович Наполеонов, был другом детства Мирославы. С Морисом он подружился только тогда, когда Миндаугас стал сотрудником детективного агентства имени своей владелицы. И как-то так само собой получилось, что парни подружились очень быстро.

– Он не сказал, когда именно приедет? – спросила Мирослава.

– Нет, – ответил Морис, – но я так понял, что приедет он все-таки вечером.

– Зачем же звонил утром?!

– Что же тут непонятного? – удивился Морис и снизошел до повторения объяснения: – Я же сказал! Чтобы я подготовил почву!

Мирослава расхохоталась, допила чай и сказала:

– Спасибо тебе, дорогой, за чудесный завтрак. Надеюсь, что с посудой ты управишься сам.

– Ну, это уж как всегда, – отозвался он и спросил: – А вы?

– Если ты не возражаешь, я займусь садом.

Морис повел плечами и, ничего не ответив, принялся убирать со стола. Что именно собирается Мирослава делать в саду, он тоже спрашивать не стал. Дел в саду всегда хватало.

Ему же предстояло написать отчет по делу, которое они завершили на днях, привести в порядок всю документацию, позаботиться об обеде, и главное – приготовить полноценный ужин, так как ужином придется кормить всегда голодного Наполеонова. Сегодня же нужно было придумать что-то особенное, чтобы не только напитать физически, но и избавить друга Шуру от упадка духа.

Наполеонов приехал в коттеджный поселок поздним вечером, когда оранжевые отблески заката, падая на садовую дорожку, вымощенную плиткой, превращали ее в венецианские витражи.

– Шура, ты чего так поздно? – тихо спросила Мирослава, встретившая его у ворот.

Он только махнул рукой, в смысле, сама знаешь, как это бывает. Она на самом деле знала, так как некоторое время отработала следователем, почти что плечом к плечу с ним.

– Ты иди, – сказала Мирослава, – я сама твою машину заведу в гараж.

Он благодарно кивнул ей и сразу же направился в душ. Непонятно, почему, даже если устает душа, то теплые струи мягкой воды волшебным образом смывают усталость не только с тела, но и с души.

Во время ужина о делах, как всегда было принято в этом доме, не говорили. Но по умеренности аппетита, не свойственной их другу, оба детектива догадались, что дела у Наполеонова на самом деле неважные.

Наконец после чая Мирослава спросила у него:

– Шура, рассказывай! Ты чего как в воду опущенный?!

– С меня сегодня за день два раза стружку снимали, – тяжело вздохнув, признался Наполеонов.

– И кто же это посмел на тебя покуситься?

– Все шутишь, подруга, – укоризненно проговорил Шура и, немного помолчав, ответил на ее вопрос: – Сначала Солодовников, а потом бери выше! – Он указал пальцем в потолок.

– И чем ты им так досадил?

– Вернее, не угодил, – пробурчал Шура и воскликнул громко: – Но я же не волшебник!

– Ты можешь перестать говорить загадками и перейти к сути дела? – строго спросила Мирослава.

– Могу! – Наполеонов быстро достал свой смартфон и буквально сунул его под нос Мирославе.

– Что это? – спросила она.

– Ты глаза-то раскрой пошире! И смотри! Смотри!

Мирослава взяла из рук Наполеонова телефон, ее палец заскользил по экрану. Чем больше она вглядывалась в изображения, тем сильнее искажались черты ее лица от ужаса, исходящего от страшных кадров. Смотреть на самом деле было страшно. На траве, на асфальте и просто на земле лежали трупы людей с перерезанным горлом.

– Где ты снял это? – машинально спросила Мирослава.

– Тебе нужны конкретные адреса? – спросил он сердито.

– Нет, – она помотала головой, – извини.

Морис взял смартфон Наполеонова из рук Волгиной и после первого же снимка скрипнул зубами. После чего спросил:

– Давно это происходит?

– Что значит, люди живут в замкнутом мире и даже телевизор не смотрят, – выдохнул Наполеонов с нескрываемым осуждением.

– Мир у нас не совсем замкнутый, – ответила Мирослава, – а телевизора, как ты знаешь, у нас нет.

– Зато у вас есть Интернет! – взорвался Наполеонов.

– Мы не читаем криминальные новости, – тихо проговорил Морис.

– Нервы бережете! – продолжал возмущаться Шура.

– Что-то в этом роде, – уже спокойно ответила пришедшая в себя от увиденного Мирослава. – Как давно это происходит? – повторила она свой вопрос.

– С осени, – ответил Наполеонов.

Мирослава присвистнула.

– Не свистите, – машинально проговорил Миндаугас.

– Еще скажи ей, что денег не будет, – поддразнил его Шура.

Морис в ответ только вздохнул.

– Вот-вот, – рассудил его вздох по-своему Наполеонов, – у некоторых куры денег не клюют.

– Не заводись, – одернула его Мирослава и добавила более мягким голосом: – Потому что кур у нас нет.

– Заведите! – огрызнулся Наполеонов.

– Шура! – прикрикнула на него Мирослава. – Ты похож на раскаленный утюг, который умудряется сам на себя плевать и при этом шипеть.

– Тебе слово, ты в ответ десять! – обиделся Наполеонов.

– Лучше скажи, чего ты хочешь от нас.

– Могли бы и сами догадаться!

– Мы не провидцы.

– Ага. Все-то вы провидите, – отозвался он болезненным, точно надтреснутым, голосом.

– Ладно. Расскажи подробней, – примирительно сказала Мирослава.

– Слава! Мне нечего тебе рассказать! Куча потерпевших! Все убиты одним способом! И более того, одним ножом! При этом места убийств разбросаны по всему городу! Людей с перерезанным горлом находят прямо во дворах жилых домов! На прогулочных аллеях! В школьном дворе, в рощице, вблизи супермаркета!

– Может, это маньяк? – тихо предположил Миндаугас.

– Между жертвами ничего нет общего, – возразил Наполеонов, – разный возраст, социальный статус, профессия, внешность.

– Может быть, их хоть что-то связывает? – спросила Мирослава.

– Ничего! – вырвалось у Наполеонова. – Вот, например, домохозяйка, владелица парикмахерской, пенсионер, это собственник строительной компании, – он ткнул пальцем в экран своего смартфона.

– Погоди! – прикрикнула Мирослава на друга. – Кого убили первым?

– Пенсионера Спиридона Матвеевича Ляпина, восьмидесяти восьми лет.

– Ты уверен, что пенсионер был первой жертвой в череде этих кровавых убийств?

– До него подобного рода убийств зафиксировано не было.

– При каких обстоятельствах его убили?

– Деду приспичило выносить мусор в три часа ночи. У него бессонница. Родственники хватились его только во время завтрака.

– Тогда откуда известно, что он вышел на улицу в три утра?

– Его видела соседка из квартиры напротив. Тоже примерно такого же возраста.

– Она что, не спала в три часа ночи и караулила деда?

– Нет! – вырвалось в сердцах у Шуры. – Она сказала, что на ночь переела арбуза и всю ночь бегала в туалет. Услышала, что кто-то шаркает ногами по лестнице в подъезде, поглядела в глазок! А это Спиридон Матвеевич! Она успокоилась и легла спать.

– Кто нашел Ляпина?

– Дворник, таджик! Он сразу в одиннадцатую квартиру побежал!

– Зачем? – удивились детективы.

– От страха!

– И опять же, не поняла!

– Экая ты непонятливая! В одиннадцатой квартире живет сержант Данила Макеев!

– Почему дворник сразу не вызвал полицию?

– Я же говорю тебе! От страха! А сержант Макеев всегда к нему хорошо относился, вот он и побежал к нему со всех ног с криком: «Помогите, убивают!»

– Так убили же уже!

Наполеонов пожал плечами и продолжил:

– Сержант вызвал полицию.

– Дворник вне подозрений?

– Макеев охарактеризовал его с положительной стороны. В этом дворе дворник уже пять лет убирается. Жильцы им довольны. Да и незачем ему убивать пенсионера. Чего брать у старика? Тапочки и мусорное ведро, да и то старое.

– Наследники у Ляпина, как я поняла из твоего рассказа, имеются?

– Да, сын, два внука, ну и сноха.

– Велико ли наследство?

– Доля в старой квартире. Дачу он уже давно на сына перевел.

– Как ладили домочадцы между собой? Не обижали ли деда? Может, он им просто стал в тягость? Такое, увы, случается.

– Нет, – ответил следователь, – деда вся семья любила. Лично я никогда в жизни не видел, чтобы сноха так заливалась слезами на похоронах свекра.

– Не притворялась?

– Чтобы так притворяться, надо было иметь талант Нонны Мордюковой.

– Как я поняла, преступника не обнаружили?

– Нет, – вздохнул следователь.

– Бомжей, что поблизости обитают, опросили?

– Всех, кого смогли найти.

– Обувь, одежду убитого хорошо рассмотрели?

– Обижаешь, подруга!

– И что, на ней кровь только самого потерпевшего?

– Нет, не только, – ответил Шура.

Оба детектива сделали стойку, но следователь их разочаровал:

– На одной из штанин убитого кровь собаки.

– А сама собака убитая или раненая обнаружена?

– Нет, никакой собаки мы не нашли.

– На теле Ляпина есть следы собачьих укусов?

– Нет. Да и навряд ли собака стала кусать старика, – проговорил следователь.

– Почему ты так думаешь?

– Внуки рассказали, что дед любил собак, подкармливал их. И они к нему льнули.

– Понятно. Но это могло не нравиться другим обитателям двора, – проговорила Мирослава.

– Может, и могло, но агрессивных собак во дворе не было, и, по словам жильцов, опять же, так никто не жаловался ни на собак, ни на Спиридона Матвеевича.

– Дело Ляпина закрыто? – спросила Мирослава.

– Нет, сначала его приостановили. А потом таким же способом убили домохозяйку из дома напротив.

– Она что, тоже рано утром пошла выносить мусор? – спросила Мирослава.

– Нет. Муж с детьми-подростками уехал к своим родителям погостить. Она одна осталась дома. Видно, ей стало скучно, и она отправилась в гости к подруге.

– Как скоро после первого случилось второе убийство?

– Через три недели после первого.

– Как звали женщину?

– Марина Ивановна Амоскина.

– Чем занималась?

– Я же говорю, домохозяйка.

– Ты сказал, что у нее дети-подростки.

– И что?

– Сколько же ей было лет?

– Сорок пять.

– Не рано ли в этом возрасте записываться в домохозяйки?

– Домохозяйкой может быть женщина любого возраста, – наставительно проговорил следователь.

– Мужу сообщили?

– Тотчас! Благо номер его телефона был у соседа.

– Что рассказали о ней соседи?

– Что баба она была склочная. Сосед сразу заявил: не дай бог, никому такую супружницу.

– А что вдовец?

– Выглядел убитым горем.

– А дети?

– Детей он временно оставил у своих родителей. Позднее я не счел нужным их тревожить.

– Хорошо. Может быть, ты и прав. Как ее убили?

– Перерезали горло этим же ножом.

– Звучит, как траурная песня, – хмуро обронил Морис.

– Шура, ты уверен, что нож тот же? – Мирослава уставилась на друга пристальным взглядом.

– Не я уверен, – поправил он, – а экспертиза! Ты Незовибатько не доверяешь?

– Доверяю, – ответила она, подумав про себя, что уж кому-кому, а Афанасию Гавриловичу она доверяла на сто процентов.

– Шура, а с подругой Амоскиной ты разговаривал?

– Да! Инна Гавриловна Карташова опрошена под протокол по всем правилам.

– Ты не спросил у нее, почему она выгнала на ночь глядя подругу из своего дома? Негостеприимно это как-то.

– В том-то и дело, что Инна Гавриловна божится, что Амоскину она не выгоняла и та ушла от нее по доброй воде в одиннадцатом часу вечера.

– Почему не осталась ночевать, если мужа с детьми дома не было?

– Карташова сказала, что Марина Ивановна не могла спать на чужой постели, только на своей. Так и сказала подруге, когда та уговаривала ее остаться: «Я, Инка, и сама спать не буду, и тебе не дам».

– Почему же они хотя бы такси не вызвали?

– Так идти Марине Ивановне до дома от подруги чуть больше квартала. Видно, деньги пожалела или прогуляться перед сном решила.

– Выходит, что до дома она дошла.

– Выходит, что дошла, вернее, вошла во двор, – грустно согласился следователь.

– Убийца поджидал ее во дворе…

– Скорее всего, он поджидал не именно ее, просто она подвернулась ему под руку, – высказал предположение следователь.

– Под нож, – поправила Мирослава и спросила: – Ты сам-то в это веришь?

– Во что именно?

– В то, что Амоскину убили случайно.

– Не знаю, – признался следователь.

– А я не верю! – твердо заявила детектив.

– Почему ты так думаешь? – спросил Шура. – Только не говори мне про свою интуицию!

– Не буду, – невольно улыбнулась она. – Но ты сам мне незадолго до этого сказал, что у женщины был плохой характер.

– Я сказал, что она была склочной бабой!

– Хорошо, принимаю твою интерпретацию.

– Не пудри мне мозги! Скажи, к чему ты клонишь?!

– К тому, что, имея склочный характер, женщина могла нажить себе врагов.

– Само собой, – согласился Шура.

– Так вот, ты выяснил, с кем она конфликтовала, особенно в последнее время?

– Легче сказать, с кем она не конфликтовала, – отмахнулся Наполеонов. – Слава! Я тебе говорю правду! Например, соседка с первого этажа Шпажникова Анастасия Петровна жаловалась, что Амоскина сорвала веревку, на которой во дворе сушилось ее белье. И вся стирка насмарку!

– Насмарку? – с интересом переспросил Морис. – Как это?

– А так! Было сыро, и белье вывалялось в грязи!

– Шпажникова вывесила белье после дождя?

– Нет! После полива лужайки.

– Веревка растянута на лужайке?

– Типа того, – вздохнул Наполеонов, – между двух деревьев.

– А еще с кем она ссорилась?

Наполеонов тяжело вздохнул и принялся перечислять. Где-то фамилии на тридцатой Мирослава перебила его вопросом:

– Так, может, Амоскина и с подругой своей повздорила?

– Инна Гавриловна сказала, что нет. Но если даже и допустить, что подруги поссорились, не могла Карташова догнать подругу и зарезать ее тем же ножом, которым был убит пенсионер Ляпин.

– Тут я с тобой вынуждена согласиться, – тихо проговорила Мирослава. – Надеюсь, следующие жертвы не были связаны с этим двором?

– Нет. Следующей убили владелицу крошечной парикмахерской Людмилу Александровну Дудинскую.

– Тем же ножом?

– Представь себе!

– Где и когда ее обнаружили?

– Утром возле ее парикмахерской.

– Она замужем?

– Была в процессе развода.

– Не мог ли ее убить муж? Возможно, развод ему был материально невыгоден?

– Нет. У него уже новая семья. Он долго добивался от Людмилы развода. И вот, что называется, уговорил.

– Парикмахерская приносила большой доход?

– Дудинская еле концы сводила с концами.

– Кто теперь ее наследник?

– По закону муж. Но он отказался в пользу матери убитой.

– Мать молода?

– Мать старушка, – ответил Наполеонов. – Еле ходит.

– Насколько я понимаю, после Дудинской еще кого-то убили?

– Ты все правильно понимаешь, – кивнул Наполеонов. – Следующей жертвой стал бизнесмен крупной компании некто Александр Витальевич Музянов.

– Ага, – сказала Мирослава, – у владельца строительной компании должны быть конкуренты.

– Точно! Но пусто. – Наполеонов развел руками.

– Что, ни угроз, ни подкупа?

– Подковерная борьба при получении тендера, конечно, велась, но за рамки закона не выплескивалась. К тому же у обоих его соперников алиби.

– Шура! – Мирослава всплеснула руками. – Не сами же они его убивали!

– Не сами! И нанимать кого-то не было смысла!

– Почему?

– Потому что теперь дело продолжит его сын!

– А у сына был мотив избавиться от отца?

– К сожалению, не было, – вздохнул следователь. – И к тому же, как ты уже могла бы догадаться, он убит тем же самым ножом!

– Приплыли, – вырвалось у Мирославы. – Когда убили Музянова?

– Нашли его утром. Жена стала беспокоиться, что мужа долго нет.

– Он что, без охраны ездил?

– Представь себе – без! Самоуверенный был тип.

– И где его нашли?

– На участке, который собирается застраивать его фирма.

– Что он там делал?

– Спроси что-нибудь полегче, – огрызнулся Наполеонов.

– Еще есть жертвы?

– Как не быть.

– Говори уже!

– Ефим Сергеевич Гольцов.

– Чем он славен?

– В том-то и дело, что ничем!

– Чем занимается?

– Временно безработный.

– Чувствует мое сердце, что его вы как следует не отработали.

– Почему не отработали? – буркнул Наполеонов. – Посетили место его жительства, поговорили с соседями.

– И что?

– Ничего!

– Что-то подсказывает мне, что следующая жертва была более значимой для общества.

– Угадала! – мрачно бросил Наполеонов. – Этот тип не придумал ничего лучшего, как перерезать горло школьному завхозу! Семена Андреевича Бубенцова нашли утром на школьном дворе! Чем ему мог помешать этот безобидный человек, никто в коллективе не может ума приложить!

– Так уж и безобидный? – спросила детектив. – Все-таки завуч школы.

– Так по хозяйственной же части! Нина Васильевна так убивалась! Говорила, что Семен Андреевич был такой хлопотун! И теперь школа без него, как без рук!

– Погоди, погоди, – остановила его Мирослава. – Кто такая Нина Васильевна?

– Директор школы! Нина Васильевна Ларионова!

– А с другими членами коллектива ты говорил?

– Да, пообщался практически со всеми.

– И что?

– Все отзывались о нем хорошо.

– А дети? – спросила Мирослава.

– Что дети? – удивился Шура. – Его дети давно выросли и разъехались по городам и весям. Жены у него давно не было. Вроде бы Бубенцов уже лет двадцать вдовел. По причине своего одиночества он, наверное, и отдавал всего себя школьным заботам.

– Скорее всего, – ответила Мирослава. – Но я спросила не о его детях, а о школьниках!

– О школьниках? – изумился Наполеонов. – Зачем?

– Затем, чтобы узнать, как они относились к завхозу, ладили ли с ним?

– Ты меня, конечно, извини, подруга, – Наполеонов покачал головой, – но вспомни себя! Много ты во время учебы в школе общалась с завхозом?

– Не много, – согласилась Мирослава, – но тем не менее детей тоже нужно было опросить!

– Мы не имеем права, – напомнил ей следователь, – опрашивать детей без присутствия взрослых!

– Никто не мешал тебе поговорить с ребятами, особенно со старшеклассниками, в присутствии кого-нибудь из учителей.

– По-моему, это пустая трата времени! В полиции и так не хватает сотрудников! Если мы будем заставлять их еще и такой ерундой заниматься…

– Занялся бы этим сам! – бесцеремонно оборвала его Мирослава. – Тебе ли не знать, что в следственной работе может пригодиться любая мелочь!

Шура обиженно насупился. Но потом все-таки нашел в себе силы признать:

– Пожалуй, ты права, – проговорил он нехотя.

– Кто еще стал жертвой этого городского сумасшедшего? – спросил Морис.

– Тебе мало этих жертв? – взъярился Наполеонов.

– Значит, пока это весь список? – уточнила Мирослава.

– Вот именно что пока! Славка! Я боюсь! Понимаешь?

– Понимаю.

– Не за себя, что меня с работы выпрут! А за людей! На кого эта сволочь еще точит свой нож?!

– Шура! Так сразу с бухты-барахты ничего сказать нельзя.

– Я понимаю. Надо было раньше попросить тебя о помощи.

– Не факт, что я справлюсь с этим делом лучше тебя, – остудила она его пыл.

– Но если не ты, то никто. – Наполеонов схватился за голову.

– Погоди, Шура, – сказала Мирослава, – нужно все обдумать и разложить по полочкам. Давай запишем все контакты потерпевших и их знакомых.

– Я уже все записал, – ответил он, – вот подробный список, – зная, что она отдает предпочтение бумажным носителям, Наполеонов все скрупулезно, ничего не пропуская, записал на бумаге.

Мирослава взяла лист из его рук и пробежала его глазами.

– Я поеду, – сказал Шура.

– Куда?! – удивились оба детектива.

– В город.

– Нет, мы тебя не отпустим. Ложись в постель. Завтра утром поедешь.

И он покорился. Однако коттедж подруги следователь покинул чуть свет, наскоро проглотив приготовленный Морисом завтрак.

У Миндаугаса сложилось такое впечатление, что большой любитель хорошо и вкусно поесть на этот раз даже не чувствует, что именно он жует. С таким же успехом Морис мог бы выложить на тарелку вместо сочных отбивных столь нелюбимую Шурой брюссельскую капусту. Несмотря на всю ее полезность, Наполеонов, будучи неисправимым мясоедом и сладкоежкой, ее на дух не переносил.

Когда Морис или Мирослава уже в который раз начинали читать ему лекцию о пользе овощей, он просто затыкал уши.

* * *

Мирослава этим утром тоже поднялась рано. Едва «Лада Калина» Наполеонова выехала за ворота их участка, как она спустилась вниз.

– Доброе утро, Морис.

– Доброе, – ответил он и спросил: – Что, не спится?

– Знаешь, как-то не очень, – призналась она.

– Творожная запеканка в духовке. Доставать?

– Доставай.

– На десерт черешня, – предложил он.

– Нет, я, пожалуй, только чай с кусочком шоколада попью, – ответила она.

Морис достал из шкафа плитку темного шоколада «Особый». Уже года два, как Мирослава отдавала предпочтение шоколаду Питерской фабрики имени Крупской и отказывалась от любого другого.

Морис быстро смирился с ее выбором, хотя для себя время от времени покупал «Белорусский горький шоколад».

Допив чай, Мирослава на несколько секунд замерла возле открытого окна. Миндаугас знал, как она любила это короткое время, когда приятное тепло гармонично сливалось с отсутствием изнуряющего зноя, свойственного Среднему Поволжью засушливым летом.

Конечно, в коттедже, утопающем в зелени сада, жара ощущалась не так сильно, как в раскаленном мегаполисе, но тем не менее Мирослава жаркое время года не жаловала.

Продолжая наблюдать за ней, Морис ждал, что вот-вот она озвучит план работы на сегодня.

Но в ту минуту, когда Мирослава начала поворачиваться, зазвонил стационарный телефон. Это заставило ее ускорить свое движение. Вопросительный взгляд лишь на миг встретился со встревоженным взглядом Миндаугаса.

Морис поднял трубку и проговорил, как всегда, ровным голосом:

– Детективное агентство «Мирослава» слушает.

– К черту! – прозвучало яростно из трубки.

– Шура? – полувопросительно произнес Миндаугас.

– Шура! Шура! Слез с абажура!

– Ты… – растерянно протянул Морис, – здоров?

– Как бык! Как слон! Как бегемот!

Морис отвел руку с трубкой подальше от уха и бросил в сторону Мирославы несколько растерянный взгляд.

Она сразу поняла, что случилось что-то очень нехорошее. Взяла трубку из рук Миндаугаса и попросила:

– Шура! Говори по делу! Не засоряй эфир!

Как ни странно, этот окрик мгновенно отрезвил следователя, и он произнес унылым голосом:

– Еще одно убийство.

– Кого убили и где?

– Мать троих детей в собственном дворе.

– Опять во дворе, – тихо проговорила Мирослава. – Ты, конечно, не можешь назвать имя, – начала было она.

– Еще как могу! – перебил ее Наполеонов. – Если бы вы удосужились прослушать утренние новости, то и сами бы уже его знали.

– Тогда говори! – жестко велела она и нажала на громкую связь.

– Таисия Максимовна Огуревич – мать троих детей! Учти, мать-одиночка! Детям теперь одна дорога – в детский дом! А там, сама знаешь, не мед.

– Знаю, – тихо ответила Мирослава и положила трубку. – Слышал? – задала она риторический вопрос Морису.

Он молча кивнул.

Она не стала спрашивать, есть ли у него какие-либо соображения по делу, так как пока их и у нее самой не было, просто предложила:

– Пойдем в Интернете посмотрим на места преступлений.

По пути Миндаугас прихватил ноутбук из приемной, и они вместе прошли в ее кабинет и разместились за столом.

Морис сказал:

– Дайте мне пять минут, я просмотрю сводки криминальных новостей за вчерашний и сегодняшний день.

Мирослава кивнула, давая понять, что подождет. Прошло чуть больше четырех минут, прежде чем он прочитал:

– Ночью убита молодая женщина, мать троих детей. Убийство совершено с особой жестокостью: женщине перерезали горло.

– Почему журналисты не могут обходиться без шокирующих подробностей? – тихо спросила Мирослава.

– Потому что это репортеры криминальных новостей, – так же тихо ответил ей Морис, – работа у них такая.

– Вот поэтому я и не интересуюсь криминальными сводками без особой необходимости.

– Это вы, а на свете, к сожалению, немало людей, которые не прочь пощекотать себе нервы чужими бедами.

– Ты прав, – сказала Мирослава, – хотя в наше время на любом сайте и канале столько негатива, что нервы можно защекотать до полного бесчувствия.

– Я нашел на карте расположение двора, – сказал Морис, – вот, посмотрите.

Мирослава немного подумала и сказала:

– По-моему, это не так далеко от места первого и второго убийств.

– Ну да, – согласился Морис, – ведь два первых убийства совершены в одном дворе.

– Да и школа, в которой работал убитый завуч, в двух шагах от этого двора.

– Можно подумать, что маньяк обитает где-то поблизости.

– А как же правило – не совершать злодеяния поблизости от того места, где живешь?

– Бывают исключения, особенно, если человек не дружит с головой.

– Морис, ты можешь найти виды всех дворов поблизости?

– В принципе, могу, – ответил он, – если надо.

– Надо.

Сначала они долго изучали ближайшие дворы. Потом Мирослава почему-то заинтересовалась тем, как они выглядели год, два назад и совсем недавно. Она о чем-то раздумывала, вздыхала, Морис не спрашивал, что именно ее не устраивает или огорчает. Зачем? Захочет, сама скажет.

Потом, по просьбе Мирославы, Морис отыскал одно за другим все места, где людям перерезали горло.

Затем Мирослава добралась до фотографий жертв и долго их рассматривала. Потом она разложила фотографии в том порядке, в каком были убиты люди, изображенные на них.

– Спиридон Матвеевич Ляпин – пенсионер и домохозяйка Марина Ивановна Амоскина жили в одном дворе, – проговорила она, ни к кому не обращаясь.

Морис на всякий случай кивнул.

– Что их связывало? – теперь детектив точно обращалась к своему партнеру.

Миндаугас, немного подумав, осторожно ответил:

– На мой взгляд, только то, что они жили в одном дворе.

– На мой – тоже, – согласилась Мирослава. – Потом была убита Людмила Александровна Дудинская. О ней нам известно только то, что она владела небольшой парикмахерской. Наполеонов даже назвал ее крошечной.

– Скорее всего, это так и есть, – проговорил Морис. – Мы же с вами видели на сайте, что она находится на первом этаже жилого дома.

– Это так, – согласилась Мирослава, – но мы видели ее только снаружи. И не видели изнутри. Если, например, парикмахерская занимает бывшую трехкомнатную квартиру, то не такая уж она и крошечная.

– Я не пойму, куда вы клоните, – сказал Морис, – вы, что же, подозреваете ее бывшего мужа? Но если бы он рассчитывал получить доход от работы или продажи парикмахерской, то он не отказался бы от наследства в пользу матери жены, тогда еще не бывшей.

– С матерью ему так и так пришлось бы делиться, – ответила Мирослава.

– Вы исходите из того, что она престарелая?

– Точно. И, скорее всего, была на содержании у убитой дочери.

– Не мог же муж убить Дудинскую из-за половины грошовой парикмахерской?

– Как сказать, – пожала плечами Мирослава. – Это для тебя она грошовая. А для кого-то может представлять получение кругленькой суммы.

– Вам не кажется, что Наполеонов, прежде чем сбрасывать мужа со счетов, проверил его материальное положение.

– Уверена, что проверил. Но тем не менее…

– И мы его проверим? – усмехнулся Морис.

– Да. – Она немного помолчала, потом сказала: – Хотя я и не верю в причастность теперь уже бывшего мужа к ее гибели.

– Тогда что? – спросил Морис.

– Ничего. Просто, если мы взялись за это дело, то не должны оставлять белых пятен.

– Согласен, – ответил Миндаугас.

– Теперь Александр Витальевич Музянов, – сказала она, – владелец строительной компании. Он никак не мог быть связан ни с пенсионером, ни с домохозяйкой, ни с владелицей парикмахерской, ни тем более с безработным Гольцовым, который был убит после него.

– Музянов мог знать Дудинскую, – предположил Морис.

– С какого боку? – удивилась Мирослава.

– Он мог ходить к ней стричься.

Мирослава рассмеялась:

– Лариса Александровна бралась наводить красоту только дамам.

– Понятно, – несколько обескураженно ответил Морис. Но уже спустя минуту внес свою лепту: – Дудинская была убита возле своей парикмахерской, которая находится в другом районе.

– Да, от двух первых мест убийств до нее две автобусные остановки, – проговорила Мирослава. – С одной стороны, убийце пришлось воспользоваться транспортом. А с другой стороны, это не так уж и далеко…

– Участок, который собирался застраивать Музянов, и вовсе расположен на окраине города, – напомнил Морис.

– Зато безработный Гольцов был убит в центре города, на приличном расстоянии от мест совершения всех предыдущих убийств, – сказала Мирослава. – Получается, что близость двух первых убийств и убийство завхоза школы все-таки не критерий.

– Не критерий, – согласился Морис, – но все равно это настораживает.

– Да, согласна с тобой, есть над чем подумать. Тем более что до места убийства последней жертвы от двора, где были убиты пенсионер и домохозяйка, можно дойти пешком.

– Придется поездить по городу и поговорить с людьми, которые знали жертв.

– Придется, – согласился Морис.

Но в этот день они так никуда и не поехали. Морис подозревал, что Мирослава ждала, пока полиция снимет оцепление с последнего места преступления. Хотя было ясно, что начнет она не со вчерашнего убийства, а попытается ухватиться за ниточку в самом начале клубка.

Так оно и случилось, на следующий день Мирослава поднялась, едва забрезжила утренняя заря. Морис к этому времени уже был на ногах и кормил кота Дона первым завтраком.

– Я думала, что сегодня опережу тебя, – проговорила Мирослава, входя на кухню, – ан, нет! – В ее голосе прозвучала едва уловимая досада.

Морис едва заметно улыбнулся и ответил:

– Я догадался о вашем намерении еще вчера вечером.

– Хитрец!

– Ничего подобного! – возразил он. – Исполнительный работник!

Мирослава только хмыкнула в ответ.

Подкрепившись легким завтраком, детективы отправились в город.

И тут им, можно сказать, не повезло с самого начала, вся семья убитого первым пенсионера Ляпина, по словам соседа из квартиры рядом, две недели назад уехала отдыхать в Геленджик.

После того как детективы предъявили свои удостоверения, сосед стал словоохотливей, вероятно, приняв их за полицейских.

– Геленджик чудесный городок, – любезно сообщил им мужчина.

Ни Мирослава, ни Морис ни разу не были в Геленджике, поэтому судить о его достоинствах не могли, но зато они оба знали, что на дворе стоит июнь. Начало лета. Море еще не может быть достаточно прогретым.

Именно об этом Мирослава и сказала соседу:

– Вроде бы на море в июне ехать рановато. Не сезон…

– Это буржуям не сезон, – неожиданно сердито ответил мужчина. – А Ляпины, когда Матвею дали отпуск, тогда и поехали. Спасибо, что и Клаву с работы отпустили. Вошли в положение.

– Дети с ними поехали?

– А как же! – воскликнул сосед. – Сашок и Артем, внуки Спиридона Матвеевича, царство ему небесное! Всю жизнь для жены, сына и внуков старался. А какой-то паразит жизни хорошего человека лишил! А вы все его поймать не можете! – укорил детективов мужчина.

У Мориса вертелось на языке, что порицание не по адресу, но Мирослава вовремя наступила ему на ногу, и он проговорил:

– Мы ищем.

– Плохо ищете! – вошел в раж сосед.

– Извините, пожалуйста, – проговорила Мирослава вежливо, – как ваше имя-отчество?

– Валерий Иванович Силуанов я, – ответил мужчина и посмотрел на нее с вызовом, который детектив проигнорировала.

Не думая вступать в перепалку с недовольным работой полиции соседом, она проговорила:

– Валерий Иванович, вы не подскажете, когда Ляпины вернутся с курорта?

– На четыре недели они уехали, – буркнул сосед.

– Вы сказали, что две недели уже прошли с их отъезда…

– Сказал, – кивнул Силуанов.

– Значит, еще две осталось, – проговорила Мирослава как бы для себя, но вслух.

– Точно, две, – ответил сосед.

– Валерий Иванович, – спросила Мирослава, – вы не припомните, Спиридон Матвеевич не ссорился с кем-нибудь в последнее время?

– Спиридон вообще ни с кем не ссорился! Милейший был человек, – отрезал Силуанов.

– Может быть, он мешал кому-нибудь? – рискнула спросить Мирослава.

– Да кому он мог мешать?! – удивился Силуанов, а потом подозрительно покосился на нее: – Вы что же, это на Матвея с Клавой намекаете?

– Нет конечно! – поспешила разуверить его Мирослава. – Может, кто-то из соседей был им недоволен?

– Нет! И еще раз нет! – решительно ответил мужчина и добавил: – Не там ищете!

– Может быть, – не стала спорить детектив и спросила: – Вы знали Марину Ивановну Амоскину?

– Марину Ивановну? – задумчиво переспросил пенсионер, а потом спохватился: – Маринку, что ли? Ту, что вскоре после Ляпина убили?

– Ее самую, – подтвердила его догадку Мирослава.

– Конечно знал, – кивнул Силуанов, – стервозная, между нами, баба была. Хоть про мертвых и не говорят плохо, но… – Мужчина замолчал.

– «О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды», – тихо проговорил Морис.

– Что? – удивленно переспросил сосед.

– Вы привели начало изречения древнегреческого политика и поэта Хилона из Спарты, шестой век до нашей эры, а я закончил его.

– Вот как? – Валерий Иванович выглядел озадаченным. – А вы откуда знаете?

Вместо Мориса ответила Мирослава:

– В юридическом вузе изучение древних философов – обязательное условие. А после завершения вуза что-то да остается в голове.

– Оно так, – задумчиво посмотрев на Мирославу, счел возможным согласиться Силуанов.

– Валерий Иванович, вы не знаете, живы ли родители Амоскиной?

– Понятия не имею, – покачал головой мужчина.

– А с мужем она мирно сосуществовала?

– Тут ответить однозначно сложно. – Силуанов рассеянно почесал затылок.

– То есть? – спросила детектив.

– Тут, видите ли, какая оказия, – проговорил он нерешительно, – Марина, та горланила и поносила мужа на чем свет стоит при любом удобном случае! Не раз свидетелем этому был весь двор. Но в то же время никто не слышал, чтобы Петр Ильич хоть раз ответил жене грубостью. Мне кажется, что он вообще мухи не обидит.

– Вы думаете, что Амоскин сильно любил свою жену?

– Про любовь сказать вам ничего не могу. А то, что не мог бабу свою на место поставить, так это потому, что он интеллигент! Чего с него взять?! Классический!

– Что значит классический? – проявил интерес Морис.

– В очках! И в шляпе! – отрезал Силуанов.

– Ах, вот в чем дело! – воскликнула Мирослава, сделав понимающее лицо. Потом посмотрела на мужчину и спросила проникновенным голосом: – Валерий Иванович, а как вы думаете, Амоскин испытал облегчение от того, что стал вдовцом?

– Да кто же на его месте не испытал бы? – искренне вырвалось у соседа. Но он тут же поправился: – Я бы на его месте плясал от радости. Но про Петра Ильича ничего утверждать не буду. Я ж вам говорю, интеллигент до мозга костей!

– А какие отношения у Марины Ивановны были с детьми?

– Собачилась она с ними постоянно.

– Так они же дети, – вырвалось у Мориса.

– Ну и что, что дети, – взгляд Силуанова, устремленный на Миндаугаса, стал по непонятной причине осуждающим. Но после прозвучавших тут же слов все разъяснилось: – Они же отца защищали!

– Не отец их защищал, а они его? – уточнила Мирослава.

– Так и было, – вздохнул Валерий Иванович.

– Мы слышали, что и с соседями у Амоскиной были трения? – осторожно спросила Мирослава.

– Скажете тоже, трения, – рассмеялся Силуанов, – почти постоянная грызня то с одной соседкой, то с другой! Настю вообще достала! Степаныч так и сказал: «Удавлю гадюку и закопаю на помойке». Ой! – спохватился Силуанов. – Не слушайте меня, старого дурака! Зря я язык распустил, тем более что Маринку и не удавили, а зарезали, к счастью.

– К счастью? – приподнял брови Морис.

– Да это так! К слову пришлось, – отмахнулся от него Валерий Иванович.

– А кто такой Степаныч? – спросила Мирослава.

– Сергей Степанович – муж Анастасии Петровны Шпажниковой. Маринка все нервы Настасье истрепала.

– И ее муж Марину Ивановну чик по горлу, да? – спросила Мирослава.

– Нет же! Я вам уже объяснил! У меня просто с языка сорвалось, а вы и прицепились, как репей к собачьей шерсти.

– Вы не переживайте, – успокоила его Мирослава, – мы и так собирались поговорить со Шпажниковой. Вот от вас сразу к ней.

– Поцелуете пробой и пойдете домой, – насмешливо проговорил Силуанов.

– Это отчего же? – спросила детектив.

– На даче они! Оба! Еще в прошлую субботу уехали.

– А когда вернутся, не знаете?

– Знаю конечно, – уверенно кивнул мужчина.

– Когда?

– Ближе к холодам, в середине октября или в начале.

– Спасибо, – спокойно поблагодарила Мирослава, – вы нам, Валерий Иванович, очень помогли.

– Гражданский долг свой выполнил, – пробурчал им вслед Силуанов и захлопнул дверь.

По силе ее хлопка детективы догадались, что мужчина то ли сердился на въедливость детективов, то ли на себя досадовал за лишнюю болтливость. А, может, и то, и другое вместе.

Когда детективы вышли из подъезда, Мирослава спросила у Мориса, пряча в уголках губ иронию:

– Что же ты не сказал Валерию Ивановичу, что фразу Хилона привел в своих сочинениях «Жизнь, учение и мнения прославленных философов» историк Диоген Лаэртский, третий век нашей эры?

– Зачем? – спросил Морис.

– Чтобы эрудицией блеснуть.

– Я привел эту фразу не для того, чтобы показать «свою образованность», как говорила героиня Чеховской «Свадьбы», а чтобы подтолкнуть Валерия Ивановича к большей откровенности.

– Что ж, можно сказать, что твоя попытка сработала.

– А по-моему, не очень, – вздохнул Морис.

– Не прибедняйся, – подмигнула она ему.

И оба детектива направились к дому, в котором жила не так давно скандальная Марина Амоскина.

Пророчества соседа сбылись с лихвой. Анастасия Петровна Шпажникова с мужем Сергеем Степановичем и впрямь отбыли на дачу на все лето, о чем им поведали сидевшие на скамейке у подъезда соседки. Но была и маленькая удача – одна из них дала детективам номер сотового Шпажниковой. Другая сообщила, что детей Амоскин отправил к своим родителям, благо у них сейчас каникулы.

– Сам он, сердешный, – как выразилась третья соседка, – работает в фирме.

– Должность у него там пустяшная, – снова вступила в разговор вторая, – но деньги, по словам покойной Маринки, платили неплохие. Хотя она мужа своего все равно поедом ела. Никто ее никогда довольной не видел.

– Та еще была зараза, – вздохнула первая старушка и истово перекрестилась.

– Может, вам известен телефон Петра Ильича? – с надеждой в голосе спросила детектив.

– Нет, телефона мы его не знаем, – ответила третья старушка. – Но знаем, что он ровно в час дня ходит обедать в кафе «Кормилица». Это, – начала она, – на Владимирской, от начала улицы третий дом на четной стороне.

– Спасибо, а откуда вы знаете, что Амоскин там обедает?

– Он сам сказал, – ответила женщина. – Я его спросила, где, мол, он ест. Он и сказал: в «Кормилице». А у меня внук живет на Владимирской. Я там часто бываю и знаю, где там что находится. И в «Кормилицу» пару раз заглядывала. А Петр Ильич там не только обедает!

– То есть?!

– На завтрак съест сухомятку, а обедает и ужинает в «Кормилице». Особенно, пока детей нет.

– Понятно. Значит, в час дня мы его там застанем? – уточнила Мирослава.

– Застанете! – чуть ли не хором ответили женщины.

Детективы поблагодарили словоохотливых соседок, и те распрощались с ними так дружелюбно, словно детективы стали их друзьями.

– Что мы имеем? – спросила Мирослава, когда они отошли на приличное расстояние.

Морис пожал плечами:

– Не так и много. Ясно только одно, что убить Амоскину желающих было много.

– В том числе и ее муж, – заметила Мирослава.

– Шура исключил Амоскина из списка подозреваемых, – напомнил Морис, – значит, полиция проверила его алиби.

– Скорее всего, – согласилась Мирослава.

– Да и Силуанов уверен, что Амоскин муху пришлепнуть неспособен. Не то что родную жену.

– А вот тут ты, Миндаугас, не прав, – рассмеялась Мирослава.

– В чем это я не прав? – насторожился Морис.

– В том, что невинная муха и зловредная жена – вещи абсолютно разные.

– Да ну вас! – махнул рукой Морис. – Все-то вы шутите.

– Я серьезна, как никогда, – заверила его она.

– Поедем в «Кормилицу»?

– До часу у нас уйма времени. Давай навестим подругу Амоскиной Инну Гавриловну Карташову. Тем более что ее координатами Шура нас снабдил.

– Поедем сразу к ней домой?

– Нет, мы ей позвоним. Судя по всему, Инна Гавриловна – женщина незамужняя и, следовательно, работающая.

– А замужество и работа как-то связаны между собой? – спросил Морис.

– Наивный ты, Миндаугас, человек, – мягко укорила его Мирослава.

– И в чем же заключается моя наивность?

– В том, что незамужняя женщина не может позволить себе остаться без работы!

– А замужняя?

– Тут когда как. Но некоторые женщины, типа безвременно ушедшей Марины Ивановны, нередко приравнивают мужа к вьючным животным и, выйдя замуж, забираются ему на шею.

– Интересная у вас логика, – усмехнулся Морис.

– Обычная, – пожала плечами Мирослава, – подумай сам, женщине было всего сорок пять лет! Чего ей вздумалось дома сидеть?

– Мало ли, – протянул Морис.

– Вот именно, мало, – ответила Мирослава и стала набирать номер сотового Карташовой.

Инна Гавриловна отозвалась сразу:

– Алло! Кто это? Говорите!

– Здравствуйте, Инна Гавриловна, вас беспокоит детектив Мирослава Волгина.

– Детектив? – донеслось из трубки. – Вы что-то обнаружили?

– Пока нет, – осторожно ответила Мирослава, – но нам очень нужно побеседовать с вами. Вы не смогли бы уделить нам хотя бы полчаса?

– Могла бы! – с энтузиазмом отозвалась Карташова. – Вы сейчас где?

– Мы подъедем туда, куда вы скажете.

– Я работаю на Советской, в офисе, – добавила она поспешно. – Но тут неподалеку есть скверик, и мы могли бы в нем поговорить.

– Хорошо, как только мы подъедем на Советскую, сразу же вам перезвоним.

– Жду!

И когда Мирослава уже собралась отключить связь, донеслось:

– Только не забудьте!

– Ни в коем случае, – заверила ее детектив.

– А что, собственно, вы хотите узнать от нее? – спросил Морис, когда их автомобиль повернул в сторону Советской улицы.

– Все! – ответила Мирослава.

– В смысле, все? – недоуменно переспросил Миндаугас.

– В прямом смысле, Морис! Я сколько раз тебе говорила, что ближайшая подруга любой женщины – это кладезь информации! Она столько тебе выложит, только успевай слушать.

– Расскажет даже то, чего не было, – усмехнулся Морис.

– Бывает и такое, – согласилась Мирослава. – Но на то мы и детективы, чтобы уметь отличать зерна от плевел.

Миндаугас больше не сказал ничего. А когда они подъехали к скверику, очень похожему на тот, о котором говорила Карташова, Мирослава сказала:

– Ты высадишь меня здесь, а сам отъедешь за угол.

– Зачем? – удивился он.

– Так надо.

– Хорошо. Воля ваша.

– Я позвоню тебе, когда закончу разговор с Карташовой.

– Угу, – ответил Морис и, высадив Мирославу, поспешил скрыться из виду.

И сделал он это вовремя, так как с другой стороны быстрым шагом к скверу приближалась женщина, не уставая беспрестанно оглядываться по сторонам.

Мирослава набрала номер Карташовой, и телефон в руках женщины ожил.

– Алло! Алло! – тотчас закричала она в трубку. – Это вы?

– Я, – ответила Мирослава, пряча улыбку.

– Где вы?

– Здесь.

Женщина подняла голову и закричала еще громче:

– О! Я вижу вас!

– И иду на сближение, – пробормотала Мирослава тихо.

– Что-что? – не поняла ее слов Карташова.

– Давайте, говорю, идти друг другу навстречу.

– Конечно! – ответила Инна Гавриловна и буквально побежала навстречу Мирославе, идущей к ней обычным шагом.

– Вы Мирослава Волгина? – спросила Карташова и, не дожидаясь ответа, схватила детектива под руку и потащила в сквер. Мирослава решила не сопротивляться.

Инна Гавриловна дотащила ее до скамейки возле фонтана, тут же плюхнулась на нее, увлекая за собой Мирославу со словами:

– Тут нас никто не услышит.

Собственно, слышать их действительно было некому, так как в сквере, кроме них, не было ни души, не считая, конечно, птиц, бабочек и белок.

– Вы хотели поговорить со мной о Марине? – с нескрываемой надеждой в голосе проговорила Карташова.

– Да, – кивнула Мирослава.

– Значит, дело не закрыто?

– Нет.

– А я уж думала…

Мирослава не дала Карташовой договорить и спросила:

– Как вы думаете, вашу подругу мог убить муж?

Инна Гавриловна аж поперхнулась.

– Что вы такое говорите?! – с выпученными глазами закричала Карташова. – Да Петя он же букашку несчастную и то раздавить не может! Взять хотя бы вот эту живность. – Нога Карташовой шевельнулась в направлении пробегающего мимо и не догадывающегося о грозящей ему смертельной опасности «солдатика».

Мирослава на автомате резво дернула женщину за руку, отчего та подпрыгнула на скамье, подобрав ноги. Жизнь насекомого была спасена.

– Вы чего? – обиженно спросила Карташова.

– Не нужно давить ничем не угрожающих вам насекомых.

– Да я и не собиралась! – возмутилась Карташова.

Мирослава ей не поверила. Повторила свой вопрос:

– Петр Ильич не мог убить Марину Ивановну?

– Точно нет, – ответила Карташова.

Мирослава и сама знала, что Амоскин не убивал свою жену, потому что его в это время не было в городе. Но ей было необходимо уточнить, какие все-таки были отношения между мужем и женой. Со слов соседа, они были далеки от идеальных.

Однако Карташова заверила детектива, что Амоскины жили душа в душу.

– То есть ссор между ними не было? – спросила Мирослава.

– Я не знаю, что вы подразумеваете под словом «ссоры», – несколько пренебрежительно проговорила Карташова, – небось вам соседи напели в уши невесть что.

– У них был повод.

– Не было у них никакого повода! – перебила ее Инна Гавриловна. – Просто они все дружно ненавидели Марину!

– Вот как? – переспросила Мирослава. – И за что же?

– Они ей завидовали! – выпалила Карташова, а потом нехотя признала: – Да, у Марины был сложный характер. Она резала правду-матку в глаза.

– И поступала так как ей заблагорассудится, не считаясь с мнением других?

– Иногда, – уклончиво ответила Карташова и тут же заявила: – Но Петю она любила! Бывало, что и накричит на него, но это, опять же, любя. А Петя никогда Марине в ответ не грубил.

– Терпел?

– Можно сказать и так, – недовольно ответила женщина.

– Но ведь всякое терпение может рано или поздно закончиться?

– Только не Петино, – уверенно проговорила Инна Гавриловна. – Вы не знаете Петю, – повторила она как мантру. – Он чистый ангел.

– А как относились к Марине Ивановне ее дети?

– Вы только детей-то сюда, ради бога, не приплетайте! – рассердилась Карташова.

– Я всего-навсего выясняю, какой эмоциональный климат был в семье, – строго проговорила детектив.

– Понятно. Мальчики – подростки. Иногда дерзили матери, не без этого. Но Марина любила их, а они ее.

– У Марины Ивановны, кроме вас, были подруги?

– Нет. Ей и меня одной было достаточно.

– Вы не знаете, почему она не работала?

– Потому что у нее была семья! – Карташова посмотрела на детектива укоризненно.

– Семьи есть у большинства женщин, и, несмотря на это, подавляющее большинство работают.

– Марина – не подавляющее большинство, и она могла позволить себе заниматься только семьей, не заморачиваясь работой.

– Как вы думаете, где можно найти недоброжелателей вашей подруги?

– Я думаю, что только во дворе.

– Она что, ссорилась со всеми, кто там живет? – спросила детектив.

– Ну почему со всеми, – поджала губы Карташова.

Мирослава догадалась о невысказанном продолжении фразы: «но с большинством».

– Я поняла ход ваших мыслей. – Губы детектива тронула ироничная улыбка.

Инне Гавриловне это совсем не понравилось, и она проговорила отрывисто:

– Я знаю, кто убил Марину! Я говорила об этом следователю! Но он даже не задержал их!

– Кого их? – спросила Мирослава.

– Шпажниковых!

– Почему вы думаете, что супруги Шпажниковы причастны к убийству вашей подруги?

– Потому что Анастасия Петровна все время цеплялась к Марине!

– Может, наоборот, Марина Ивановна цеплялась к Шпажниковой? – спросила Мирослава.

– Нет, – замотала головой Карташова, – Марина рассказывала мне, что соседка постоянно выискивала причину для ссор. А муж ее, Сергей Степанович, и вовсе грозился удавить Марину.

– И вы не сомневаетесь, что Шпажников выполнил свое обещание?

– Я ни минуты в этом не сомневалась. И Пете говорила!

– А что же Петр Ильич?

– На полном серьезе ответил, что Марину не удавили, а зарезали!

– Логично, – проговорила детектив.

– И вы туда же! – укорила ее Карташова. – Какая разница, как именно убили Марину, важно то, что ее нет в живых.

– Может, вы и правы, – сказала детектив, поднимаясь со скамьи.

Она поняла, что от Карташовой ей больше ничего не узнать.

Мирослава уже подошла к выходу из сквера, как ее догнала Инна Гавриловна и, дотронувшись до руки детектива, спросила:

– И что же теперь?

– Мы еще раз все тщательно проверим, – заверила Волгина подругу Марины Амоскиной и поспешила от нее отделаться.

Она даже не стала звонить Морису, пешком пошла за угол, где, по уговору, он ждал ее в машине.

Морис встретил ее словами:

– Вы решили пройтись пешком?

– Типа того, – ответила она, забираясь в салон автомобиля, – хотела поскорее отделаться от Карташовой.

– Она сообщила что-то полезное?

– Не думаю. Мы и без нее знали, что Амоскина была скандалисткой и не упускала случая досадить соседям.

– Об этом вам сказала Карташова? – несколько удивленно спросил Морис.

– Нет, – улыбнулась Мирослава, – Инна Гавриловна всячески пыталась обелить подругу. В итоге все закончилось тем, что она перевела стрелки на Шпажниковых.

– Поедем к ним на дачу? – спросил Морис.

– Пока нет. Раз уж мы в городе, то нужно поговорить с родными других жертв.

Морис признал ее решение разумным и молча ждал, когда она скажет, по какому адресу они отправятся первым делом.

– Сколько там времени? – спросила Мирослава.

– Без двадцати час, – ответил Морис.

– Тогда дуем в «Кормилицу». Амоскин, думаю, вот-вот прибудет туда.

В том, что они узнают супруга Марины Ивановны Амоскиной, Мирослава не сомневалась. Всех причастных к этому преступлению они не только мельком видели в телефоне следователя Наполеонова, но и хорошо изучили их лица на изображениях в Интернете.

* * *

К «Кормилице» они подъехали без пяти час.

– Думаете, Петр Ильич уже пришел? – спросил Морис.

– Не исключено, давай заглянем.

– Давайте.

В кафе большая часть столиков уже была занята. По-видимому, многие офисные работники приходят в обеденный перерыв именно сюда.

Не найдя Амоскина в зале, детективы собирались снова выйти на улицу, сделав вид, что они что-то забыли в машине. И тут Мирослава увидела Петра Ильича, входящего в заведение. Она осторожно толкнула Мориса локтем в бок.

– Да, я заметил, – тихо ответил он ей.

Они проследили взглядом за тем, к какому столику направляется Амоскин, и после того, как он разместился на стуле, быстро заняли два свободных за этим же столиком.

Петр Ильич поднял на них глаза и проговорил нерешительным голосом:

– Извините, пожалуйста, но в зале есть и другие свободные столики.

«Интеллигент», – промелькнуло в голове Мирославы, и она сказала как можно вежливее:

– Это вы нас извините, Петр Ильич, но нам нужно поговорить с вами.

– Разве мы знакомы? – удивился Амоскин и перевел внимательный взгляд с Мирославы на Мориса. – Нет, я что-то не припомню, – проговорил он нерешительно.

– Мы незнакомы, – успокоила его Мирослава и развернула перед его глазами свое удостоверение.

Мужчина, едва взглянув на него, вздохнул и проговорил:

– Вот оно что.

– Петр Ильич! Вы разрешите задать вам несколько вопросов?

– Конечно, задавайте, раз нужно.

– Вы ведь тоже хотите, чтобы мы нашли убийцу вашей жены?

– Хочу. Но не верю.

– Во что не верите? – спросила Мирослава.

– В то, что вы его отыщете.

– Почему?

– Потому что это был, скорее всего, случайный человек.

– Почему вы так думаете, Петр Ильич? – заинтересовалась Мирослава.

– Мне так кажется, – уклончиво ответил вдовец.

– Какая причина могла быть у постороннего человека для убийства вашей жены?

– Мариночка, – проговорил мужчина и снова вздохнул, – была задиристой и невоздержанной на язык. Она вполне могла сделать нелицеприятное замечание, например, пьяному человеку.

– Допустим, – согласилась Мирослава, – но как тогда объяснить тот факт, что в вашем дворе точно таким же способом был убит пенсионер Ляпин? Он тоже был невоздержан на язык?

– Спиридон Матвеевич? – искренне удивился Амоскин. – Нет! Он был безобидным человеком.

У Мирославы чуть не сорвалось с языка: «Как и вы?» Но вместо этого она сказала:

– Вы, Петр Ильич, не предполагаете, что вашу жену убили за то, что она видела убийцу Лапина?

– Я не знаю. – Амоскин бросил на детективов беспомощный взгляд, потом добавил: – Не думаю.

– Почему?

– Если бы Марина что-то увидела, она тотчас бы раззвонила это по всему двору.

– Не мог кто-либо из соседей затаить обиду на вашу жену?

Амоскин почесал подбородок и сказал то, что думал:

– Затаить могли многие, но убить – навряд ли.

– Инна Гавриловна Карташова считает, что вашу жену убил Сергей Степанович Шпажников.

– Да за что же это? – всплеснул руками Амоскин.

– Говорят, что ваша жена часто обижала его супругу Анастасию Петровну.

– Не слушайте Инку! – неожиданно сердито проговорил Амоскин. – Она та еще болтушка! А старик Шпажников никого убить не мог!

– Отчего же?

– Маринка была здоровая молодая женщина! А Сергей Степанович уже старик! – отрезал Амоскин.

Глядя на него, Мирослава подумала, что жизнь Петра Ильича с Мариной Ивановной ох и несладкой была. Подумала, а потом взяла и спросила:

– Петр Ильич, а вы никогда не думали о разводе?

– О разводе? – удивился он.

– Да, ведь жить с такой женщиной, как ваша жена, наверное, было тяжело?

Амоскин помолчал, а потом ответил:

– Конечно, были моменты, когда хотелось бросить все и бежать куда глаза глядят.

– Почему же не бежали?

– Куда? – Петр Ильич беспомощно развел руками. – У нас же дети. Марина никогда не отдала бы мне детей.

– Через суд…

– А то вы не знаете наш суд, – горько усмехнулся Амоскин, – наш самый гуманный суд всегда на стороне матери. Тем более что Марина не пила.

– Она не работала, – напомнила Мирослава.

– Она могла устроиться куда-то фиктивно. А деньги все равно тянула бы из меня.

– Вы могли бы ограничиться на первое время только алиментами.

– Что вы! – Амоскин посмотрел на детектива с искренним испугом. – Разве мог я так поступить со своими детьми?!

И оба детектива поняли, что Амоскин так поступить на самом деле не смог бы. Он скорее бы протянул ноги сам, чем оставил бы своих детей без заботы и помощи.

– Что ж, – сказала Мирослава, – извините, Петр Ильич, что отняли у вас время.

– Ну что вы, – ответил он, – разве ж я не понимаю.

И больше он ничего не сказал. Детективы попрощались и отошли от столика. Уже на самом выходе они оглянулись. Амоскин сидел, опустив голову, так ничего и не заказав себе на обед.

– Вот бедняга, – вырвалось у Мориса.

– Остается надеяться на то, что сыновья оценят по заслугам любовь и заботу своего отца и будут его утешением.

– Я тоже на это надеюсь, – тихо ответил Морис.

* * *

– Давайте посмотрим на здание, в котором была расположена парикмахерская Дудинской. А потом попробуем дозвониться до бывшего мужа Людмилы Александровны.

– Шура ведь сказал, что из родных у нее больше никого нет. Кроме старенькой матери.

– Так и сказал.

– В соцсетях мне тоже никого из ее родственников найти не удалось. В то же время у них могут быть другие фамилии.

– Могут, – согласилась Мирослава, – но лучше в этом вопросе поверить поискам полиции. У них все-таки возможностей больше. К тому же на тот момент муж Дудинской не стал бы скрывать от полиции наличие у жены других родственников, кроме матери. Да и с матерью следователь говорил.

– Да, вы правы. Что-то меня фантазии стали обуревать, – пожаловался Морис.

Мирослава в ответ рассмеялась.

Помещение, в котором некогда располагалась парикмахерская, на самом деле прежде было обычной квартирой в жилом доме.

Детективы представились потенциальными арендаторами, и их пропустили вовнутрь. Комнат было три. По-видимому, в одной, самой большой, располагался зал. Поменьше, смежная с большой, предположительно была холлом, где посетители дожидались своей очереди, если пришли раньше срока или вовсе без записи. Здесь же, судя по всему, были стойка администратора и касса. А самая маленькая комната, по соседству с кухней, скорее всего, была служебным кабинетом, вмещающим в себя и бухгалтерию.

Помещение, на время оставшееся без хозяев, выглядело унылым. Его хотелось как можно скорее покинуть. На окнах уцелели шторы, а вот горшков с цветами не было. То ли их кто-то пожалел и унес или Дудинская обходилась без озеленения.

Мирослава подошла к окну и выглянула наружу. Она увидела клумбу с давно не поливавшимися цветами, не успевшую состариться скамью и почти вплотную к ней пень не так давно спиленного дерева.

– Интересно, – произнесла она вслух.

– Что интересно? – спросил Морис.

– Пойдем, выйдем на улицу.

Морис кивнул и устремился следом за ней.

Выход из парикмахерской был специально проделан в стене, чтобы дверь и вывеска были видны со стороны улицы. Подъезды жильцов выходили во двор.

Мирослава посмотрела наверх и увидела стоящую на балконе второго этажа пожилую женщину, внимательно рассматривающую детективов.

– День добрый, – сказала Мирослава.

– Может, и добрый, – не слишком любезно отозвалась женщина и спросила: – А вы что же, хотите арендовать жилплощадь?

– Не совсем, – ответила Мирослава и спросила, в свою очередь: – А вы давно здесь живете?

– Лет сорок уже, – ответила женщина.

– Вы не знаете, какое дерево здесь росло?

– Знаю, – ответила женщина, – ясень.

– Он болел?

– Кто? – удивилась женщина.

– Ясень.

– Нет. Здоровый был.

– Так зачем же его спилили?

– Об этом спросите у того, кто спилил! – Неожиданно лицо женщины стало суровым. – Хотя у нее вы уже ничего не спросите, – добавила она с едва уловимым удовлетворением в голосе.

– У кого у нее?

– У парикмахерши, чье помещение вы смотрели.

– Вы хотите сказать, что ваш ясень спилила Людмила Александровна Дудинская?

– Она! А кто же еще! Взяла разрешение у домоуправа местного, а он за деньги родную мать продаст, прислал, шкура продажная, рабочих. И нет ясеня! – горько выдохнула женщина.

– Чем же он помешал Дудинской?

– Ей, видишь ли, дизайнер посоветовал на этом месте скамейку поставить и разбить клумбу. А от ясеня тень на ее вывеску падала. Чтоб ей гореть в аду! – Женщина по-мужски сплюнула вниз и ушла с балкона.

– Не дама, а верблюд, – проворчал Морис.

– Скажи спасибо, что в нас не попала, – пошутила Мирослава.

– Обойдется без моей благодарности. Куда теперь?

– К Дудинскому.

Дозвониться до Дудинского им не удалось, и детективы, махнув рукой на приличия, отправились к нему домой, благо адрес у них имелся, Наполеонов постарался снабдить подругу всеми имеющимися у него сведениями, надеясь на то, что она хорошо поработает над делом, под обломками которого он может оказаться.

Дверь детективам открыла симпатичная молодая женщина – худенькая брюнетка в шелковом халате, по вишневому фону которого были разбросаны тонкие ветки с кистями белых экзотических цветов.

– Я почему-то представлял ее блондинкой, – успел шепнуть Мирославе Морис.

Ответить Мирослава не успела.

– Вам кого? – удивленно спросила открывшая им дверь женщина.

– В общем-то, Святослава Павловича Дудинского. А вы, вероятно, его жена Любовь Артемьевна, – ответила детектив.

– Да, – протянула женщина, – я жена Святослава Дудинского. А кто вы?

– Мы детективы. Я Мирослава Волгина, он, – Мирослава кивнула в сторону своего помощника, – Морис Миндаугас.

– Но чем мы обязаны вашему визиту? – удивленно спросила Дудинская, даже не посмотрев на предъявленные ей удостоверения.

– Мы занимаемся расследованием убийства первой жены вашего мужа.

– А разве дело еще не раскрыто?

– Увы, нет.

– В таком случае заходите. Святослав скоро придет. – Любовь Артемьевна отступила на два шага, пропуская непрошеных гостей в прихожую.

– Мы пытались дозвониться до вашего мужа, – проговорила Мирослава, проходя за хозяйкой в комнату.

– Святослав поставил свой смартфон на зарядку и ушел без него. – Поймав недоверчивый взгляд Миндаугаса, она пояснила: – Иногда нужно отдыхать от гаджета.

– Ну да, – согласилась Мирослава, – чтобы не чувствовать себя собакой на цепи.

Дудинская бросила на нее благодарный взгляд, оценив понимание детектива, и сказала:

– Он только в аптеку и до дома бывшей тещи. Она попросила привезти ей лекарства.

– А что, у нее нет родных?

– Есть две сестры и куча племянников, но все они живут в разных городах, далеко отсюда.

– Понятно.

– Младшая сестра зовет ее жить к себе. А Вера Андреевна все раздумывает.

– Наверное, ей бы следовало принять предложение сестры. Все-таки, когда родные люди рядом, жить легче, – осторожно заметила Мирослава.

– Я тоже так думаю, – согласилась Любовь Артемьевна, – но пусть все-таки Вера Андреевна сама решает.

– Она не решилась на продажу парикмахерской дочери?

– Насколько мне известно, оборудование она все продала, а помещение хотела сдавать в аренду. Но с этим у нее что-то не заладилось, и она попросила, чтобы Ярослав нашел ей риелтора, который поможет продать помещение.

– Вере Андреевне повезло, что ее зять оказался благородным человеком и других наследников не нашлось.

– Да, наверное, – согласилась вторая жена Дудинского и неожиданно предложила: – Хотите, я позвоню Вере Андреевне на домашний телефон и скажу Славе, что вы его ждете.

– Нет, не нужно, – ответила Мирослава.

– Мы и от вас уже узнали все, что хотели. Извините, что потревожили.

– Нет, ну что вы! – Любовь Артемьевна развела руками. – Вы, что же, не будете ждать Славу?

– Пожалуй, нет. – Детективы попрощались и направились к выходу.

– Почему вы отказались от предложения Любови Артемьевны позвонить на домашний телефон бывшей тещи Дудинского?

– Потому что я сама позвоню туда, – ответила Мирослава.

– Не понял!

Но Мирослава уже набрала номер и попросила пригласить к трубке Святослава Павловича.

– Так он только сейчас за дверь вышел! Домой поехал. Хотя подождите! Он, наверное, еще спускается по лестнице. Я сейчас ему крикну.

– Спасибо, – поблагодарила Мирослава отзывчивую женщину. – Мне известен его домашний номер телефона.

– Ну, если только так, – растерянно отозвалась женщина.

– Еще раз спасибо, – поблагодарила Мирослава и отключила связь.

– И что это было? – спросил Морис.

– Я хотела узнать, как обстоят дела с наследством, и узнала это от Любови Артемьевны.

– Зачем же вы звонили его бывшей теще?

– Чтобы удостовериться в том, что Дудинский у нее.

– Вы что же, заподозрили, что Дудинский и второй жене изменяет? Сказал, что пошел к теще, а сам пошел налево? – Морис вопросительно изогнул правую бровь.

– Ничего такого я не думала, – усмехнулась Мирослава, – но, как говорили древние: «Доверяй, но проверяй».

– Теперь, надеюсь, Дудинский вне подозрений? – спросил Миндаугас.

– Отчего это ты так за него переживаешь?

– Я за него не переживаю. Просто хочу заострить ваше внимание на том, что далеко не каждый мужчина станет заботиться о бывшей теще.

– Эх, Морис, Морис, как многого ты не знаешь.

– Например?

– Да хотя бы того, что бывших тещ не бывает! Бывают только бывшие жены.

– Хорошо, я возьму это на заметку, – серьезно пообещал он и спросил: – Куда теперь?

– Давай поедем, посмотрим, что представляет собой участок, который предстояло застраивать компании Александра Витальевича Музянова.

– Давайте, – легко согласился Морис. – Только я думал, что сначала вы захотите связаться с его наследником.

– Ты имеешь в виду его сына?

– Да.

– С Егором Александровичем я всегда связаться успею, – ответила Мирослава, думая о чем-то своем.

Морис пожал плечами и обратился к навигатору с просьбой построить маршрут.

Место, куда они собирались прибыть, называлось Городская роща. Миндаугас считал, что в городе рощи быть не может, поэтому настроился на поездку за черту города.

Но, к его удивлению, Городская роща все-таки находилась в городе, она рассекала на две почти что равные половины большой район, который когда-то считался окраиной. Но город разросся, появились новые районы. Район, разделенный рощей, так же постоянно застраивался на протяжении нескольких десятилетий. Роща занимала большую площадь и была лакомым кусочком для застройщиков. Но никто не решался до поры до времени на нее покушаться. И вот рощу все-таки продали Музянову. И этот ушлый застройщик, недолго думая, решил пустить это городское сокровище под топор. Или, правильнее сказать, под экскаватор. Собственно, это и было изначальной целью его покупки.

Подъехав к месту назначения, детективы вышли из машины и увидели, что никакого строительного ограждения вблизи рощи нет, спиленных деревьев тоже видно не было. Зато прямо у входа в рощу к самому краю заасфальтированной дороги притулилась будка. Судя по всему, в ней обитал сторож.

– Вот он-то и введет нас в курс дела, – пробормотала себе под нос Мирослава и зашагала к двери будки. Морис поспешил за ней.

Когда до цели оставалось меньше двух шагов, дверь неожиданно распахнулась. Из будки вышел высокий, сильно сутулящийся мужчина и, посмотрев на детективов оценивающим взглядом, проговорил:

– Ко мне никак гости пожаловали?

– Можно сказать, и так, – дружелюбно улыбнулась Мирослава.

– И кто вы такие? – спросил мужчина.

– Детективы Мирослава Волгина и Морис Миндаугас. А вы?

– Я – Яков Михайлович Лаврентьев. Охраняю то, что теперь в охране не нуждается. Но мне-то что, – сердито проговорил он, – я сижу, а зарплата мне капает.

«Хорошо устроился», – подумал про себя с улыбкой Морис.

– То есть вы хотите сказать, что участок с рощей больше не нуждается в охране?

– Может, и нуждается! Но уж точно не в моей!

– Это почему же?

– Потому что мой нынешний хозяин не является больше владельцем этой рощи!

– Яков Михайлович, вы не могли бы рассказать поподробнее, – вежливо попросила Мирослава.

– Да чего тут рассказывать! – махнул рукой Лаврентьев. – Не успел Егор Александрович вступить в права наследства, как выставил участок на продажу, и притом по смехотворной цене.

– Небось покупателей набежало?

– Набежало, – согласился сторож.

– И что же?

– А ничего! Музянов-младший передумал продавать участок и подарил его городу!

– Широкий жест.

– С условием.

– С каким? – заинтересовались детективы.

– Здесь будет заповедный участок с прогулочной зоной.

– Отличная идея! – похвалила Мирослава.

– Идея, может, и отличная, – проворчал сторож, – но отец Музянова ее точно бы не одобрил.

– Вы имеете в виду Александра Витальевича?

– А кого же еще?! – воскликнул Лаврентьев.

– Теперь, к счастью, Егору Александровичу одобрение отца не требуется, – тихо произнесла Мирослава.

– Что вы хотите этим сказать? – удивился сторож.

– Только то, что уже сказала, – ответила детектив.

– Ну вы даете! – то ли с удивлением, то ли с восхищением глядя на нее, протянул сторож.

– Я, честно говоря, тоже не понял, что вы хотели сказать, – заметил Морис, когда они уже сели в машину.

– Ты видел рощу? – спросила его Мирослава.

– Конечно видел.

– Тебе никогда не приходило в голову, что роща и, вообще, лес – живое существо? Вернее, каждое отдельное дерево, если даже не личность, то субъект, который имеет право на жизнь.

– По-моему, это уже философия, – пошутил Морис.

– Никакая это не философия, – отмахнулась Мирослава, – просто большинство человеческих особей настолько очерствели, что неспособны видеть страдания и боль умирающего дерева. А ведь оно стонет! Кричит! Просто мы остаемся слепыми и глухими.

– Я не знаю, что вам ответить, – честно признался Морис.

– А я знаю! – резко ответила Мирослава. – Благодаря смерти одного-единственного зажравшегося буржуя спасены сотни деревьев! Живых существ! Которые ничего не отнимают у людей, а только отдают им.

– Что же?

– Да хотя бы чистый воздух! Плюс эстетическую красоту! То есть облагораживают человеческие души, дарят им гармонию. Уводят молодое поколение из виртуального мира в реальный! Так как слушать соловья по гаджету и в живой природе – это две абсолютно разные вещи.

– Может быть, вы и правы, – согласился Морис, – но все-таки это жестоко.

– А уничтожать сотнями деревья, чтобы на их месте возводить людские скворечники и зарабатывать на этом немалые деньги, это не жестоко?!

– Соглашусь с тем, что это непорядочно. Даже аморально.

– Что ж, и на этом спасибо, – грустно усмехнулась Мирослава. – Но поклонникам золотого тельца наплевать и на порядочность, и на мораль.

– Поедем навестить сына? – спросил Миндаугас больше для того, чтобы не вступать в спор.

Мирослава покачала головой. И Морис вспомнил слова Наполеонова о том, что сын убитого Александра Витальевича Музянова Егор Александрович Музянов не хочет заниматься строительным бизнесом.

«Может быть, этот Егор думает так же, как Мирослава?» – промелькнуло в голове у Мориса.

– Ефим Сергеевич Гольцов – проговорила между тем Мирослава, – жил один, родственников, со слов Шуры, у него нет, соседи с ним не общались и ничего толком о нем сказать не могли.

– Это и неудивительно, – ответил Морис. – Соседи сейчас не то чтобы общаться, они нередко в лицо друг друга не знают.

– И то верно, – согласилась Мирослава. – Знаешь что, поедем-ка мы в местное отделение полиции и разыщем участкового. Может, он что-то знает о ничем не примечательном Ефиме Сергеевиче Гольцове.

– Вы что же, думаете, что полиция не говорила с участковым? – удивился Морис.

– Говорить, скорее всего, говорила. Но могла неправильные вопросы задавать.

– А вы знаете правильные? – невольно улыбнулся Морис.

– Я вообще много чего знаю, – на полном серьезе заверила его Мирослава.

Участкового Максима Викторовича Гурьянова им долго разыскивать не пришлось. Молодой долговязый парень смотрел на них несколько секунд растерянным, ничего не понимающим взглядом. Но после того, как Мирослава вежливо растолковала ему свою просьбу, он воскликнул:

– Так его же зарезали!

– Именно поэтому мы и просим вас рассказать о Ефиме Сергеевиче Гольцове все, что вам известно.

Участковый взмахнул несколько раз своими светлыми ресницами, почесал в затылке и нерешительно спросил:

– Как я понял, вы частные детективы?

– Точно, – сказала Мирослава и добавила, понизив голос: – Частные, но надежные.

– В смысле? – не понял парень.

– В том смысле, что вы можете расспросить о нас следователя Александра Романовича Наполеонова. Вы ведь его знаете?

– Знаю, – вздохнул участковый.

По его виду Морис догадался, что Шура уже успел достать парня.

Не утруждая больше себя сомнениями, участковый сказал:

– Гольцов правоохранительным органам не досаждал. В смысле, не буянил, соседи на него не жаловались. В старые времена, – проговорил с нескрываемым сожалением участковый, – его можно было бы привлечь за тунеядство. Не любил Гольцов работать. Перебивался случайными заработками. В основном подрабатывал грузчиком.

Мирослава понимала, что о «старых временах» участковый знал от старших товарищей и, возможно, от своих бабушек и дедушек, но в глубине души она в какой-то мере разделяла его сожаление.

– Вот еще! – неожиданно воскликнул участковый. – Гольцов все-таки привлекался!

– И что он натворил?

– Спилил ель на газоне в одном из дворов. Думал, что никто его ночью там не увидит! И по своей самонадеянности попал сразу на две камеры. Одна во дворе, видимость так себе. Но, когда Гольцов выходил из двора, его засекла камера наблюдения банка.

– И что с ним сделали?

– Что в таких случаях делают? – пожал плечами участковый. – Гольцова оштрафовали.

– Спасибо вам большое, Максим Викторович, – проговорила с чувством Мирослава, – вы нам очень помогли.

– Да не за что, – растерялся участковый, а потом отчеканил: – Служу России.

Мирослава пожала ему руку, и парень смутился еще больше.

* * *

– Может, поедем домой? – спросил Морис без особой надежды в голосе.

– Нет, в школу!

– В школу так в школу, – покорно согласился Миндаугас. – Только вам не кажется, что мы с вами как-то кругами катаемся?

– Так надо, – ответила Мирослава.

– Надо так надо. – Больше Морис не обронил ни слова, пока они не оказались возле школы, в которой работал убитый завхоз Семен Андреевич Бубенцов.

Охранник, выслушав просьбу Мирославы поговорить с руководством школы, посмотрел на удостоверения детективов и сразу взялся за свой смартфон и через некоторое время уже говорил в трубку:

– Нина Васильевна, здесь детективы пришли, хотят с вами поговорить.

Вероятно, руководство поинтересовалось, о чем именно хотят говорить детективы, так как охранник повернулся к детективам и сказал:

– Нина Васильевна спрашивает…

Мирослава не дала ему договорить:

– Мы расследуем ряд убийств, в том числе и завхоза вашей школы.

– Они насчет Семена Андреевича, – уныло проговорил в трубку охранник и через полминуты, уже обращаясь к детективам, добавил: – Проходите. Кабинет Нины Васильевны на первом этаже, четвертая дверь по коридору.

– Спасибо, – поблагодарили детективы.

Директор школы Нина Васильевна Ларионова уже ждала их в своем кабинете. Дверь директорского кабинета была приоткрыта, и едва Мирослава и Морис подошли к ней, изнутри раздался голос:

– Проходите, пожалуйста.

Мирослава вошла первой, поздоровалась с порога. Морис последовал ее примеру.

– Прошу садиться, – сказала Ларионова, – и давайте сразу приступим к делу. Что именно вас интересует?

– Ваш завхоз был склочным человеком?

– Ну что вы! – чуть ли не воскликнула директриса. – Семен Андреевич был человеком спокойным, я бы даже сказала, тихим. Он давно овдовел и все свое время посвящал школе. Вот взять хотя бы яблоневый сад!

– Какой такой яблоневый сад? – переспросила Мирослава.

– Ну как же! Разве вы не слышали, что городская администрация предложила превратить пришкольные участки в яблоневые сады.

Мирослава посмотрела на Мориса.

Тот покачал головой, и она ответила за обоих:

– Нет, эта инициатива прошла мимо наших ушей. А что же ваш завхоз?

– Бубенцов сразу же решил воплотить эту идею в реальность!

– И что же ему помешало?

– Смерть помешала, – грустно ответила Нина Васильевна. – Только и успели спилить пару кленов.

– Простите, а зачем надо было пилить клены? – спросила Мирослава.

– Чтобы посадить яблони.

– То есть завхоз решил спилить растущие на школьном участке деревья, чтобы вместо них посадить яблони?

– Да, – кивнула директор. – Иначе никак нельзя было. Теперь вот вырубка приостановлена. Тут многие учителя вообще предложили не трогать оставшиеся клены и тополя. Бог с ними, с яблонями, – вздохнула Ларионова.

– А как до начала вырубки школьный коллектив относился к идее завхоза?

– Некоторые были против, кому-то было все равно.

– Правильно ли я поняла, что «за» никого не было?

Директриса вместо ответа пожала плечами.

– А родители учеников?

– Мы решили собрать родительский комитет и проголосовать.

– Собрали?

– Нет.

– Скажите, Нина Васильевна, вашему завхозу поступали угрозы?

– Ну что вы в самом деле! Какие угрозы! – всплеснула она руками. – У нас все-таки школа, а не бандитский притон.

«Одно другому не мешает», – с грустной иронией подумала Мирослава и спросила:

– Что же вы решили насчет яблоневого сада?

– Мне теперь не до сада, – вздохнула директор. – Пусть остается все, как есть.

– Я думаю, что вы, Нина Васильевна, приняли мудрое решение. Извините, что побеспокоили.

– Вы что же, уже уходите? – удивилась директор, не надеявшаяся так быстро избавиться от непрошеных гостей.

* * *

Как только они оказались за порогом школы, Морис хотел спросить Мирославу: «Куда теперь?» – но не успел. Зазвонил ее телефон.

Мирослава сразу же включила связь:

– Да, да, я вас внимательно слушаю.

Через некоторое время она переспросила озадаченно:

– Кто?

Голос из трубки зазвучал так громко, что стало слышно Морису:

– Это Силуанов! Вы оставили мне свою визитку и велели позвонить, если что! Вот я и звоню!

– Да, Валерий Иванович! Я вас прекрасно помню и хорошо слышу. Что-то произошло?

– Соседи вернулись!

– Ляпины? – недоверчиво спросила Мирослава.

– Да нет же! – нетерпеливо прокричал Силуанов. – Шпажниковы! Что из дома напротив!

– Так они же на даче.

– В том-то и дело, что уже нет! Наверху у соседей авария! И к ним потекло. Вот сосед их с перепугу и вызвал.

– Странно, – проговорила Мирослава, – обычно вызывают тех соседей, что сверху.

– А он перестраховался. Так что старики сейчас дома. Воду вычерпывают. Приезжайте скорей!

– Спасибо, Валерий Иванович! – искренне поблагодарила Мирослава бдительного соседа, прежде чем отключить связь.

– Не за что, – отозвался Силуанов.

– Нам, кажется, повезло, – сказала Мирослава Морису.

– Я слышал, – ответил он, – а вот Шпажниковым, по-моему, не очень.

– Не буду спорить, – отозвалась детектив и поторопила напарника: – Но поехали скорей!

И точно! Шпажниковы были дома. Их затопил сосед сверху. Вернее, его самого затопили соседи этажом выше, когда его не было в квартире. Вернувшись домой и увидев потоп, он понял, что и к соседям под ним протекло, поэтому, не мудрствуя лукаво, он позвонил на сотовый соседки, который она оставила ему на пожарный случай.

Случай произошел водный. Но тем не менее! Приехавшие Шпажниковы устраняли в четыре руки следы затопления, когда к ним в дверь постучали детективы. Несмотря на не лучшее расположение духа, Анастасия Петровна нашла в себе силы не только выслушать Мирославу, но и ответить на ее вопросы.

– Скажите, пожалуйста, – спросила детектив, – что было основной причиной ваших ссор с Амоскиной?

– Моя привычка вешать белье на улице. Мне так удобнее было, – пояснила она виновато, – белье как бы у меня постоянно перед глазами.

– А где вы натягивали веревку?

– Между двух деревьев, что тут росли.

– И где же теперь эти деревья?

– Так ведь злыдня спилила оба дерева!

Мирослава поняла, о ком речь, и уточнила:

– Сама?

– Нет! Наняла за две бутылки паленой водки забулдыг, они и спилили ночью мои деревца, одни пеньки остались, – горько заплакала старая женщина.

– И никто ничего не слышал?

– Мы с дедом оба плохо слышим, еще и снотворное принимаем, вот и не слышали ничего.

– А те, у кого со слухом все нормально?

– Не захотели вмешиваться, кому надо ночью на улицу выходить, – сокрушенно вздохнула женщина.

– А как вы узнали, что это она наняла людей, чтобы спилить деревья? – При этом Мирослава не стала упоминать имя Амоскиной, чтобы лишний раз не нервировать старую женщину.

– Так она сама же и раззвонила по всему двору, – ответила Шпажникова, – еще и хвалилась, что управы на нее нет.

Анастасия Петровна поспешно отвернулась в сторону, и Мирослава догадалась, что она плачет.

– Простите, пожалуйста, что потревожили вас.

– Ничего страшного, – ответила Шпажникова. – Но просить о том, чтобы вы нашли того, кто убил эту злыдню, не стану. А вот Спиридона Матвеевича жалко. Кому он мог помешать?

– Вы о Ляпине?

– О нем, – кивнула Шпажникова.

– Надеюсь, что он не пилил никаких деревьев?

– Что вы! Конечно нет! – воскликнула женщина.

«И тем не менее первым убили именно Спиридона Матвеевича Ляпина, – подумала детектив, – а затем уже этим же ножом всех остальных».

Краем уха Мирослава продолжала слушать, как соседка по двору расхваливает Ляпина.

– А уж как Спиридон Матвеевич любил собак! Подкармливал их, даже шалаш соорудил, чтобы им было где прятаться от дождя.

– Никто из жильцов не сердился на него за это? Все-таки стая бездомных собак – не лучшие соседи для детей, да и для взрослых.

– Собак было всего три, – ответила Шпажникова, – и все были смирные. Потом двоих из них Спиридон Матвеевич пристроил в частный сектор в хорошие руки. Оставался только Ромчик. Добрейшей души пес. Вроде бы и его на днях хотели забрать.

– А где сейчас этот Ромчик? – спросила Мирослава.

– Пропал, – развела руками Шпажникова. – Сашок, внук Спиридона Матвеевича, хватился, искал пса. Но так и не нашел.

– Спасибо вам, Анастасия Петровна, что нашли время поговорить со мной, несмотря ни на что.

– Да что там, – перебила ее Шпажникова, – разве ж я не понимаю, что вы не из любопытства, а ради дела.

И тут Мирослава спохватилась, что Мориса ни рядом, ни в машине нет.

«Вот это номер, – усмехнулась она про себя, – пока преступника искала, помощника потеряла».

Вздохнув, она набрала номер смартфона Миндаугаса, но тут же увидела его выходящим из подъезда.

– Ты где был? – спросила она.

– Сергею Степановичу помогал. Но тут пришла Анастасия Петровна и погнала меня.

– Что, помог хоть немного? – спросила Мирослава, пряча улыбку.

– Помог, – кивнул Миндаугас и добавил: – По-хорошему, им надо линолеум перестилать на кухне. У меня есть на примете дельные мастера, позвоню им, и они все быстро сделают.

– Ты думаешь, что старики потянут этот ремонт? – спросила Мирослава, краем глаза в зеркало наблюдая за выражением лица Миндаугаса.

– Ерунда, – отмахнулся он бесстрастно, – я сам все улажу.

– Ну-ну, – только и обронила Мирослава, которая теперь сидела за рулем.

– Куда едем? – спросил Морис.

– В одно место, – неопределенно обронила она.

– Разве не домой? – В его голосе на этот раз едва уловимой тенью проскользнуло недовольство. Не удержавшись, он добавил: – У нас, между прочим, кот голодный сидит.

– Потерпит.

Наградой ей был возмущенно-укоризненный взгляд.

– И все-таки куда мы едем?

– К Огуревич, – соизволила ответить Мирослава.

– Зачем? Там же никого нет.

– Я просто хочу узнать, не пилила ли Таисия Максимовна незадолго до своей смерти деревья?

– Чего не делала? – чуть ли не подпрыгнул на сиденье Морис.

– Может, она нанимала кого-то, чтобы спилили какое-то дерево? – пробормотала себе под нос Мирослава.

– Все равно не понимаю! Вы можете выражаться яснее?!

– Могу. Ты обратил внимание на дворы, в которых мы побывали?

– И что?

– Ничего, до этого мы рассматривали эти же дворы в Интернете!

– Да!

– Ты заметил разницу?

Миндаугас задумался, потом проговорил неуверенно:

– По-моему, в них стало меньше зелени, в смысле, деревьев, – поправился он.

– Вот! – воскликнула она. – Старые пятиэтажки сносят в столице нашей Родины, а в губернской столице они находятся в ужасном состоянии.

Мирослава с энтузиазмом принялась рассказывать, что во времена ее детства дворы утопали в зелени, а теперь деревьев все меньше и меньше.

– Я еще на снимках, принесенных Шурой, заметила, как убого стали выглядеть многие дворы, без зелени, которая прикрывала их старость, они стали выглядеть плешивыми! Я еще тогда невесело подумала про себя, что не отомстят за себя дриады.

Морис вопросительно посмотрел на нее, и Мирослава попыталась объяснить:

– Как известно из легенд, большинство нимф бессмертны. А дриады нет. Существовало поверье, что дриады неотделимы от дерева, с которым связаны, и, как только погибает дерево, умирает и его дриада.

– Грустная история, – вздохнул Морис.

– Очень. Но это не все! Люди раньше знали…

– Верили, – поправил ее Морис.

– Неважно! Факт остается фактом, дриады помогали людям, которые сажали деревья и ухаживали за ними. Древесные нимфы не только не давали таким людям заблудиться в лесу, но и покровительствовали им по жизни, прогоняли невзгоды и приманивали удачу. Тем же, кто безосновательно повреждал деревья, а тем более уничтожал их, они жестоко мстили. Могли лишить не только руки, ноги, но и разума.

– А в нашем случае они лишают жизни, – подсказал Морис и недоверчиво спросил: – Вы что же, в самом деле верите, что дриады наказывают смертью всех тех, кто погубил дерево?

– Во всякой легенде есть доля истины, – неопределенно отозвалась Мирослава.

По приезду во двор, где жила мать троих детей Таисия Максимовна Огуревич, детективы осмотрели его на предмет недавно срубленных деревьев. Невыкорчеванный пенек торчал прямо перед окнами осиротевшего семейства.

Мирослава поднялась на площадку, где проживала семья Огуревичей, и поинтересовалась, кто и зачем срубил дерево.

Соседка, уже немолодая женщина, вероятно, занималась приготовлением выпечки. Она не стала спрашивать у Мирославы, кто она такая и почему интересуется этим вопросом, просто ответила:

– Огуревич говорила, что дерево заслоняет им свет, в квартире, мол, постоянно темно. Обратилась в управляющую компанию, заплатила деньги, те прислали рабочих, и они спилили несчастное дерево.

– Спасибо, – поблагодарила детектив.

Сев в машину, Мирослава пересказала рассказ соседки Морису.

– И теперь вы думаете, – спросил он, – что ваша догадка о том, что причина смерти всех этих людей в погубленных ими деревьях?

– Почти что, – ответила она. – Но все дело в том, что пенсионер Ляпин никаких деревьев не уничтожал. Однако все последующие убийства совершены ножом, которым убили Спиридона Матвеевича.

– И что же нам делать? – спросил Миндаугас.

– Нам нужно найти того, кто напал на Ляпина.

– И у вас есть какие-то идеи? – недоверчиво спросил Морис.

– Есть, – ответила она. – Но сейчас мы едем домой кормить голодного кота.

Морис облегченно перевел дух.

* * *

Кот на самом деле был голодным! Как, впрочем, и они сами.

Наполеонов в этот день им не звонил и приехать не обещал. Поэтому поздний обед они совместили с ранним ужином, с вегетарианским меню. И только кота накормили куриной грудкой.

Вечером детективы сидели на крыльце и слушали птичьи трели. Особенно старались два соловья, они точно соревновались друг с другом. Внезапно они оба умолкли, и были слышны только бормотанья лягушек на пруду.

– О чем вы думаете? – тихо спросил Морис.

– О собаке, – так же тихо ответила Мирослава.

– О какой еще собаке? – удивился Морис.

– Кровь которой нашли на месте преступления.

– Она, наверное, убежала, – предположил Миндаугас.

– Не исключено, – согласилась Мирослава. – Но вопрос в том, кто и зачем хотел ее убить?

– И у вас есть ответ на этот вопрос?

– Понимаешь, – начала издалека Мирослава, – когда-то у моей прабабушки была дача. И через несколько домов от нее на даче жил старик, который был болен застарелой формой туберкулеза.

– Ничего себе соседство! – не выдержал Морис.

– Да, – согласилась Мирослава. – Но дело не в неприятном соседстве, а в том, что этот старик ловил по ночам собак и ел их, чтобы вылечиться.

– Вы что же, думаете… – недоверчиво протянул Морис.

– Почему нет, – пожала плечами Мирослава.

– Медицина в наше время так далеко шагнула!

– Но темных людей, склонных верить всяким небылицам, пруд пруди! Например, асоциальные личности.

– Шура сказал, что они проверили бомжей.

– Он мог быть пришлым. Или вовсе даже не бомжом, а просто опустившимся человеком.

– И как вы собираетесь его искать?

– Будем надеяться, что, оставшись без собачьего жира, еще и убив человека, он предпочел скрыться в больнице.

– Вы думаете, что этот тип убил Спиридона Матвеевича?

Мирослава кивнула.

* * *

Прошло два дня. Мирослава ничего не говорила по делу. Морис не спрашивал. И вдруг утром на третий день она объявила:

– Мы едем в больницу.

– В больницу?

– Да, нашелся подозреваемый. Нужно поговорить с ним.

Морис так никогда и не узнал, по каким своим каналам Мирослава искала человека, охотившегося на собак и убившего человека.

Туберкулезника звали Лаврентий Эдуардович Коржов. Он не был бездомным, хотя бродяжничать любил.

К тому же ей удалось добиться свидания с этим человеком.

Морис был вынужден остаться ждать ее в машине.

Оказавшись наедине с Коржовым, детектив спросила его прямо:

– Лаврентий Эдуардович, зачем вы убили пенсионера Ляпина?

– Ляпина? – переспросил Коржов и тут же усмехнулся. – Не хотел я его убивать, но он вырвал у меня из рук собаку и ударил меня, я и полоснул его ножом, после чего бросился бежать.

– Что стало с собакой?

– Откуда мне знать? Мне уже не до нее было. Поскорее бы ноги унести.

– Вы никого не видели?

– Видел! Какой-то мужик бросился мне наперерез.

– Почему же вы его не ударили ножом?

– Нож я выронил.

– Выронили?

– Да.

– Вы можете описать мужчину?

– Нет, я не рассматривал его. Помню только, что он сильно хромал.

– Что ж, спасибо и на этом.

– Меня посадят? – спросил Коржов.

– А вы как думаете? Вы же невинного человека убили.

– Я не хотел его убивать! Так вышло.

Мирослава, не проронив больше ни слова, покинула палату.

Выслушав ее, Морис спросил:

– И как вы собираетесь его искать?

Вместо ответа она сказала:

– Поехали к Силуанову.

Валерий Иванович, вникнув в ситуацию, клятвенно пообещал молчать. И сообщил, что в их дворе живет один-единственный хромой. Пенсионер Семен Лукьянович Агеев.

– Кстати, Семен Лукьянович помогал Спиридону Матвеевичу.

– И чем же Агеев помогал Ляпину?

– У Агеева машина, и он помогал Ляпину отвозить собак в ветеринарную клинику.

– В какую именно?

– Да тут, в двух кварталах «Любимый малыш».

– Спасибо, Валерий Иванович. И не забывайте держать язык за зубами.

Силуанов прижал палец к губам.

Ветеринар в «Любимом малыше» вспомнил, что хромой мужчина действительно привозил раненную ножом собаку.

– Что произошло с ней дальше?

– С собакой?

– Да.

– Мужчина оставил мне деньги и попросил пристроить собаку после выздоровления в приют.

– Вы пристроили?

– Нет, собака еще находится у нас на лечении в стационаре.

– Замечательно.

Ветеринар посмотрел на нее удивленно.

– А вы можете узнать мужчину, который привез вам собаку?

– Конечно!

Мирослава разложила на столе привезенную с собой пачку фотографий разных мужчин. Фото были скачаны из Интернета и почти всегда находились в ее сумке.

Ветеринар, не задумываясь, выбрал одну из них.

«Скорее всего, это и есть Агеев», – решили детективы.

Из ветеринарной клиники они сразу же поехали в Следственный комитет и передали следователю Наполеонову всю собранную информацию и фотографию, выбранную ветеринаром.

Результат своего расследования они узнали спустя две недели.

Семен Лукьянович Агеев признал, что тем утром он увидел, как бомж убегает от истекающего кровью Ляпина. Помочь Спиридону Матвеевичу он ничем уже не мог. Поэтому решил спасти хотя бы собаку.

В машине Агеева обнаружена кровь Ромчика.

Мужчина сообщил, да, нож он подобрал и убивал им потом людей, срубивших или собирающихся уничтожить деревья. Всю жизнь он проработал лесником. На пенсию вышел после несчастного случая и переехал жить в город. Как узнавал о том, что человек срубил дерево или имеет такое намерение?

Агеев ответил, что узнавал о них разными способами. Например, Марина Амоскина сама рассказала. О парикмахерше Дудинской услышал в магазине, жиличка из того дома жаловалась на нее продавцу. О Гольцове прочитал в Интернете. Музянов выступал по местному телевидению и делился своими планами срубить рощу и застроить это место жилыми многоэтажками. О том, что завхоз Бубенцов собирается срубить растущие возле школы деревья и посадить яблоневый сад, услышал от двух девочек в сквере. Они разговаривали между собой, а одна из них не могла сдержать слез, так жалко ей было школьные деревья.

– Вы даже мать троих детей не пожалели, – укорил старика следователь.

– А разве Огуревич пожалела здоровое, полное сил дерево? Какими после ее поступка вырастут ее дети?! – гневно возразил Агеев.

– А теперь они останутся сиротами!

– Нет, у них есть отец. Я узнавал. Он их любит, просто Огуревич не давала ему с ними видеться и всем говорила, что он отказался от детей, хотя алименты от бывшего мужа получала исправно.

– Неужели вы ни в чем не раскаиваетесь? – не выдержал следователь.

– Раскаиваюсь, – ответил Агеев, – вернее, жалею.

– И о чем же?

– О том, что не сумел найти и покарать убийцу Спиридона Матвеевича.

– Его нашли другие, – ответил следователь. – И жить ему осталось недолго.

– Тогда все хорошо, – ответил Агеев, потом добавил: – Мне тоже не больше полутора месяцев осталось. Именно так мне сказал врач.

Все это рассказывая детективам, Наполеонов постоянно косился на Мирославу и, не выдержав, спросил:

– Ты его не осуждаешь?

– Шура, я не судья, – ответила она и добавила тихо: – Но я на стороне дриад.

– Что и требовалось доказать, – пробормотал Наполеонов.

Ольга Баскова

• Без срока давности •

Глава 1. Бирюлево, 1956 г.

Мария Степановна опаздывала на работу без предупреждения, и это не укладывалось в голове. Дело было не только в том, что женщина работала учительницей русского языка и литературы и готовила кабинет к первому сентября, но и в том, что Мария Степановна поражала своей пунктуальностью. Вот уже много лет она приходила в школу в одно и то же время – 8.00, и неважно, в рабочие или выходные дни. Для нее будто не существовало отпусков и воскресений. Летом женщина появлялась в пустующем здании, брала ключ и шла в свой кабинет, только уже не готовила к уроку доску, а отчитывала рабочих за грязь и настаивала, что парты нужно выкрасить в темно-зеленый цвет. Сначала о таком поведении учительницы судачили, но быстро перестали. Если ты один-одинешенек на белом свете и школа для тебя словно родной дом, как поступать иначе? Весь коллектив привык, что Мария Степановна на работе уже с восьми – минута в минуту.

Но сегодня учительница опаздывала, и десятый класс сиротливо подпирал стенку напротив двери, выкрашенной белой краской. На дворе стоял душный, влажный август, лето не подходило – мчалось к концу, и учительница вызвала своих выпускников раньше на неделю: нужно было отрепетировать линейку 1 сентября, для этого мероприятия десятиклассники вместе с первоклассниками готовили стихи и песни.

– Такого еще не было. – Староста Таня Ратушнова покачала головой. – Нужно бы завуча, Марфу Захаровну, предупредить. А вдруг заболел человек, лежит и пошевелиться не может?

– Предупреди, – согласился комсорг класса Андрей Иванов. – Всякое случается.

Таня побежала в учительскую, толкнула дверь и оказалась перед завучем, женщиной средних лет, с гулькой на затылке.

– Что ты хотела, Ратушнова? – строго осведомилась Марфа Захаровна, и Таня затараторила:

– Мария Степановна… Ее до сих пор нет. Она нас вызвала на репетицию. Не знаете, что с ней?

Завуч нахмурилась:

– И дверь в кабинет закрыта?

Девочка закивала. Марфа Захаровна явно не отличалась доверчивостью. Глянув на часы, она помчалась в обитель Марии Степановны, чтобы проверить, не обманули ли ее ученики.

Дверь действительно никто не отпирал, сторожиха Клавдия Ивановна подтвердила, что сегодня учительница не брала у нее ключ.

Завуч забеспокоилась.

– Танюша, – обратилась она к девочке, – сбегай к ней домой. Это недалеко, за пять минут управишься.

– Да знаю я. – Староста выбежала из школы и помчалась к двухэтажному строению, где в коммунальной квартире обитала Мария Степановна.

Взбежав на крыльцо, она оказалась в темном, пахнувшем сыростью коридоре и, отыскав квартиру номер три, забарабанила в дверь. Ей открыла пожилая женщина.

– Что стучишь-то в такую рань? Ты кто такая?

– К Марии Степановне. – Внушительные габариты дамы отбили у ученицы желание повысить голос. – Она дома?

– Вот выдумала, – усмехнулась соседка. – Да в школе она. Где ж ей еще быть?

– Да нет ее в школе, – замахала руками Таня. – Прошу вас, давайте пройдем к ней. Может быть, человеку стало плохо.

– Ей-то плохо? – усмехнулась женщина. – Да она всех переживет.

Тем не менее она дернула дверную ручку учительницы, вошла в комнату и в ужасе завопила. Ратушнова, вбежавшая вслед за ней, закрыла глаза и присоединилась к воплю. На полу в луже крови лежала Мария Степановна, а возле нее валялись куски разбитой хрустальной вазы.

Глава 2. Бирюлево, 1956 г.

Михалыч, пожилой эксперт-криминалист, со стоном поднялся с пола – он давно уже жаловался на боль в коленях.

– Ну, с орудием преступления все понятно, – отрапортовал он следователю, майору Петру Петровичу Мартынову. – Удар был нанесен хрустальной вазой. Убийца попал в висок, в общем, мгновенная смерть.

Худой, остроносый Петр Петрович хмыкнул:

– Это я и без тебя понял.

– Тогда я рад за тебя. – Эксперт взял со стола чемоданчик. – Может быть, что-нибудь покажет вскрытие, но на это особо не рассчитывай.

Мартынов пожал плечами:

– Как скажешь.

Хмурые санитары положили тело на носилки и торопливо вынесли из комнаты. На полу остались кровавые пятна, и соседка Сапожникова с ужасом смотрела на них.

Следователь подошел к ней:

– Варвара Анатольевна, в каких отношениях вы находились с Марией Степановной Лагодой?

Соседка ответила не сразу.

– Да в нормальных. – Ее грубый голос звучал неуверенно, и Петр Петрович решил поднажать.

– Что, никогда не ругались? – Он ободряюще улыбнулся. – Знаете, мы с женой недавно получили отдельную квартиру, а до этого тоже ютились в коммуналке. Некоторые писатели говорили о дружбе и сплоченности жильцов коммунальной квартиры, но я этого не припоминаю. Зато припоминаю мусор в кастрюлях, фекалии в выварке с бельем… Поэтому не нужно рассказывать о любви к Марии Степановне. Ну что, я прав?

Варвара Анатольевна вздохнула:

– Да, правы, конечно. Училка была стерва еще та. – Она вскинула голову и с вызовом взглянула на следователя. – Только я ее не убивала. И мой Федя тут ни при чем, хотя Машка и грозилась отправить его в тюрьму.

Мартынов заморгал:

– В тюрьму? За что?

Пальцы соседки нервно пробежались по вороту старой вязаной кофты.

– Да за пьянки его, – в сердцах бросила она. – Скажите, разве рабочему человеку возбраняется выпить? За это разве сажают?

– Нет, не сажают, – успокоил ее следователь. – Но я бы хотел поговорить с вашим мужем. Где он работает?

– Слесарем на нашей обувной фабрике, – спокойно ответила женщина. – Через пару часиков должен прийти на обед. Лучше бы вам с ним здесь поговорить, товарищ следователь. Негоже на работе его отвлекать. Да и начальство невесть что подумает.

– Возможно, я зайду вечером, если не дождусь его, – заверил ее Петр Петрович. – Варвара Анатольевна, вы часто бывали в комнатах Марии Степановны?

Она усмехнулась:

– Да где там! Гостям эта грымза никогда не радовалась. Да и они ее не жаловали.

– А как получилось, что ваша семья ютится в одной комнате, а Марии Степановне выделили целых две? – поинтересовался Мартынов. – Дали за заслуги, что ли?

– Ой, и не говорите, – запричитала женщина. – Два года назад мы вообще втроем жили. Потом сын женился и квартиру получил. А она, стерва, в хоромах боговала. Наверное, влиятельные ученики ей пособили. – Она подошла вплотную и прошептала в лицо следователю: – В той, второй комнате тоже муж с женой жили. Знаете, потом как-то пропали в одночасье. Подробностей не ведаю, нас здесь еще не было, но добрые люди рассказали. А с жилплощадью… Ясное дело, ученички грымзы постарались. Они у нее везде: и в милиции, и в райисполкоме.

– Давно это было? – поинтересовался Петр Петрович. – Ну, когда соседи Лагоды куда-то исчезли?

Соседка наморщила лоб:

– Да больше десяти лет будет. Мы как раз и въехали. Третья комната тоже освободилась, там товарищ один военный жил, его куда-то на Север перевели.

Мартынов подумал, что надо бы узнать о семье, которая вдруг спешно покинула квартиру, и обязательно их найти. Может быть, убийство связано с событиями десятилетней давности и эти люди что-то знают?

Следователь решил озадачить этим оперативника Гришу Орловского, довольно пронырливого молодого человека, с блеском выполнявшего все задания.

– Понятно. – Он зачем-то потрогал руками стену, испачкав пальцы в побелке, и продолжил беседу с соседкой: – Но иногда вы к ней заходили, правда? Скажите, пропало ли что-нибудь из ее квартиры? Разумеется, я не имею в виду деньги в тайниках – вы о них не знаете. Так, навскидку: все вещи на своих местах?

Варвара Анатольевна огляделась.

– Да вроде все. – Она покосилась на разбитую вазу и хлопнула себя по лбу: – Нет, не все. Здесь копилка стояла, бело-голубая свинка. Вот ее я не вижу.

Петр Петрович поблагодарил соседку, дал ей расписаться в протоколе и отправился в школу, где работала покойная.

Глава 3. Бирюлево, 1956 г.

Мартынов ступил на порог школы с некоторым благоговением. В его памяти сразу возникли довоенные картины учебы, беготня по коридорам с одноклассниками, домашние задания, регулярно проверяемые родителями… Казалось, все это было очень давно.

– Вы куда? – Сторожиха в синем халате возникла внезапно, как тень отца Гамлета. – Не велено впускать.

Петр Петрович вытащил удостоверение. Женщина нацепила очки в толстой роговой оправе и внимательно все прочитала.

– По поводу Марии Степановны, – догадалась она.

– Верно, – кивнул следователь. – Вы ее хорошо знали?

Сторожиха задумалась:

– Да, почитай, с год точно. Мы с мужем год назад в этот город переехали.

Мартынов обратил внимание на черный платок у нее на шее. Она поймала его взгляд.

– Да, он месяц назад умер.

– Мои соболезнования. – Мужчина сочувственно посмотрел на нее. – Так что насчет Марии Степановны?

Сторожиха напряглась.

– Да многие ее не любили, – наконец сказала она. – Мария Степановна требовательной была, спуску детям не давала. Просто так ни за что хорошую оценку не поставит.

– Понятно, – кивнул следователь. – А с коллегами она ладила?

– Не всем нравилась ее принципиальность, – пояснила женщина и вдруг засуетилась: – Извините, но мне работать надо. Сегодня техничка заболела, и мне поручили помыть полы на втором этаже. Как-никак скоро первое сентября.

– Спасибо вам, – поблагодарил ее Петр Петрович и вдруг улыбнулся: – Скажите, а как вас зовут? А то мы и не познакомились даже, неудобно как-то.

Сторожиха тоже улыбнулась.

– Клавдия Ивановна я, Милентьева. – Она подхватила ведро и швабру и поспешила на второй этаж.

Мартынов отправился к директору, искренне надеясь, что, несмотря на продолжавшиеся каникулы, она будет на работе.

Ему повезло. Директор Елизавета Максимовна, высокая стройная шатенка средних лет, с высокой прической, встретила его не очень любезно, но предложила сесть и даже угостила чаем.

Петр Петрович не стал отказываться: он не успел позавтракать и с удовольствием пил чай вприкуску с сахаром. Елизавета Максимовна открыла шкаф и достала пустую тарелку.

– Секретарь у нас заболела, – виновато сказала она. – Выйдет только первого сентября. Мы, правда, здесь никогда разносолов не держали, но Марина заботилась, чтобы и конфетки, и печенье были. А сегодня мне и угостить вас нечем.

– Спасибо, этого достаточно. – Петр Петрович допил чай и отставил чашку с отбитой ручкой. – Меня интересует покойная Мария Степановна. Что вы можете о ней сказать?

Директор поджала губы.

– Скрывать не стану, не все ее любили, – буркнула она. – Знаете, про таких говорят, что они рубят в глаза правду-матку. Или то, что в их понятии является правдой. Разумеется, не всем это нравилось. Некоторые ученики ее откровенно не любили, были неприятные инциденты…

Мартынов подался вперед.

– Какие именно?

Елизавета Максимовна махнула рукой:

– Не особо серьезные, не переживайте. Один раз чернильницу опрокинули на ее столе, другой – кнопку на стул бросили. Хорошо, что она сразу на него не села. Заметила, смахнула рукой и всех родителей вызвала. Ну и всыпала на собрании по первое число. Хорошо, родители у нас достойные, среди отцов много бывших фронтовиков. Думаю, ремнем своих деток оприходовали.

– Значит, сильно ее не любили, – констатировал следователь, но директор замотала головой:

– Что вы, не настолько, чтобы убить. Уверена, наши ученики и их родители тут ни при чем. Не там копаете, товарищ следователь. – Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. – Извините, перед первым сентября работы много. Если у вас все… Мне больше нечего сказать.

– Понятно. – Петр Петрович тоже встал. – Не подскажете, как мне найти вашего завуча?

– Марфа Захаровна в пятом кабинете, – ответила Елизавета Максимовна. – Только напрасно ее от дела оторвете. Она вам не больше моего скажет.

– И все же мне бы хотелось с ней побеседовать, – настоял Мартынов.

– Да без проблем, – сдалась директор. – Выйдете из моего кабинета, повернете налево – и через три двери кабинет завуча.

– Я не прощаюсь. – Петр Петрович задержался на пороге и немного потоптался на влажной тряпке. – Вы мне еще можете понадобиться.

Женщина пожала плечами, всем видом говоря: ну что с вами поделаешь?

Мартынов торопливо пошел по коридору. Дверь в пятый кабинет была приоткрыта. Следователь прочитал на табличке имя и фамилию: Марфа Захаровна Пеструева.

Завуч, полная блондинка маленького роста, разговаривала по телефону. Краем глаза заметив посетителя, она торопливо произнесла:

– Я не одна. Завтра договорим.

Следователь почему-то представил ее почтенной матерью семейства. Такие успевают все: оформить документы, промыть мозги ученикам и приготовить обед из трех блюд. Несмотря на грузность, они очень подвижны и расторопны.

– Извините, что прервал ваш разговор. – Петр Петрович виновато улыбнулся и вытащил удостоверение. – Работа, знаете ли.

– Понимаю, – ответила Марфа Захаровна. – Вы хотите поговорить о Марии Степановне? Ужасная, невосполнимая потеря для школы.

Что-то фальшивое послышалось в ее высоком голосе, и Мартынов произнес:

– А мне говорили, характер у нее был не сахар.

Завуч поджала накрашенные розовой помадой губы.

– И что с того? – удивилась она. – Помните, что мы работаем в школе, сеем разумное, доброе, вечное. Наша задача – дать хорошие знания. – Женщина вздохнула. – Без строгости это невозможно, ученики сядут на голову. Знаете, они не обязаны нас любить. А мы обязаны выполнять свой долг.

– Скажите, а Мария Степановна любила учеников? – поинтересовался Мартынов. – Я вот второй раз за день слышу о ее строгости и профессионализме, но пока никто не сказал о взаимопонимании между учительницей и детьми.

Марфа Захаровна вскинула голову, и из высокой прически выбилась прядь волос. Она упала на лоб, и завуч раздраженно смахнула ее.

– Разумеется, было взаимопонимание, – ответила она недовольно. – Иначе мы приняли бы меры.

– То есть заставили ее любить? – удивился Петр Петрович.

Пеструева оставила его вопрос без ответа.

– Мне больше нечего сказать. – Она демонстративно развязала узелки картонной папки и принялась перебирать бумаги. – Извините, но мне нужно работать.

– Думаю, наша встреча не последняя, – «обрадовал» ее Мартынов и, кивнув, вышел из кабинета.

Он почувствовал, что под пиджаком взмокла рубашка, и не от жары. Последние дни августа выдались вовсе не жаркими: дождливыми и ветреными. Осень по-хозяйски вступала в свои права, сушила и золотила листья, гоняла их по улицам и лесным тропинкам, приветствовала дарами леса первых грибников.

Петр Петрович подумал, что за полдня не продвинулся ни на шаг. У него не было даже кандидата в подозреваемые, кроме разве что соседа-алкоголика. Но этот кандидат тоже висел на волоске. Вряд ли Мария Степановна впустила бы пьяного соседа к себе в комнату, а убийцу она впустила, следовательно, не опасалась его.

Уставший следователь спустился по ступенькам – и наткнулся на Таню Ратушнову, переминавшуюся с ноги на ногу.

– Товарищ следователь. – Девочка нервно теребила пуговицу на кофточке. – Товарищ следователь, можно с вами поговорить?

Мартынов улыбнулся. За полдня первый человек сам пожелал дать показания. Или он ошибся?

– Конечно можно. – Майор посмотрел на окна директорского кабинета и увидел, как дернулась желтая занавеска. – Только давай выйдем со школьного двора.

– Давайте.

Оказавшись за забором, они присели на скамейку под кленом, узорные листья которого уже начали желтеть.

– Вы пришли в школу, потому что кого-то подозреваете? – Таня сделала ход конем, и Мартынов поспешил ответить:

– Разве я не был обязан это сделать? Как-никак Мария Степановна – ваша учительница.

– Если вы подозреваете кого-то из учеников, то зря теряете время, – отчеканила Ратушнова. – Несмотря на старческие чудачества, мы хорошо относились к учительнице. Ну, подсмеивались, ну, порой грубили – и не больше. Ни один из наших ребят никогда бы не поднял на нее руку. – Она по-взрослому вздохнула и задумалась. Петр Петрович не перебивал, давал ей время оформить мысли, которые крутились в девичьей головке. – Знаете, Мария Степановна ни с кем не дружила, – наконец выпалила девочка. – Странно, правда? Во всяком случае, для меня. Не представляю, как можно было жить без друзей.

– Почему ты думаешь, что она ни с кем не дружила? – удивился Мартынов.

Таня пожала плечами:

– А как еще? Я никогда не видела, чтобы она возвращалась из школы в чьей-нибудь компании. Женщинам ведь свойственно поболтать, посплетничать, чайку попить. Так вот, Мария Степановна все это не любила. В кабинете одна сидела, домой одна возвращалась. Разве это нормально?

– Люди бывают разные, – ответил Петр Петрович, подивившись ее наблюдательности.

Староста покачала головой:

– Такие – большая редкость.

Он не стал с ней спорить, просто пожал руку, как хорошему товарищу.

– Спасибо тебе, ты мне очень помогла.

Глава 4. Бирюлево, 1937 г. Он и она

Они познакомились в тридцать четвертом. Ей было всего пятнадцать, но она не могла не заглядываться на рослого, красивого парня, пожалуй, самого красивого в станице. Сначала его это забавляло, а потом он стал все чаще и чаще проходить мимо ее дома, смотреть через забор, пытаясь разглядеть хрупкую фигурку, копошащуюся в огороде.

– Вырастешь – пойдешь за меня? – поинтересовался как-то парень, схватив ее за руку возле сельского клуба.

Она улыбнулась:

– А если пойду?

Он улыбнулся в ответ:

– Тогда расти быстрее.

А по вечерам его пилила мать.

– Знаю, что на Фомичеву заглядываешься, – цедила она, поджимая и без того тонкие губы. – Да только не пара она тебе. Мы староверы, и девушку тебе этой же веры нужно. Я уже присмотрела. Женишься на Гале Кузнецовой.

– Да не мила мне она. – Молодой человек отмахивался, отнекивался, но родня наступала, настаивала – и он сдался.

Вечером перед свадьбой долго караулил ее у забора, а когда вышла – потянул за собой в заросли черемухи и осыпал лицо поцелуями.

– Тебя люблю. Все равно с тобой буду, вот увидишь, только подожди.

И она ждала – а что ей оставалось? Ждала целых два года, пока он с чемоданом не переступил порог ее дома.

– Примете?

Мать девушки засуетилась, побежала в погреб за соленьями и окороком.

Когда молодые поставили ее перед фактом – жить будут вместе, – взвыла:

– Да где же это видано – неженатыми жить! Грех-то какой!

– Сейчас новое время, – заверил он и шепнул на ухо любимой: – Уедем отсюда в город. Я уже знаю, в какой.

И они уехали в Бирюлево. Устроились на фабрику, а когда его жена прислала развод, поженились. Сначала получили комнату в общежитии, а потом дали собственную – просторную, прямо мечта молодой семьи. Он узнал, что в соседнем городе, всего в пяти километрах, есть техникум.

– Век живи – век учись, – сказал мужчина молодой жене, и они вместе поехали подавать документы. Она – в медучилище, а он – на механика. Им очень хотелось детей, но они не торопились. Впереди была долгая и счастливая жизнь.

Глава 5. Бирюлево, 1956 г.

Оказавшись в кабинете, следователь налил в кружку холодную простоквашу и с наслаждением выпил. Он понимал, что в школе придется побывать не один раз. Все – от директора до сторожихи – что-то скрывали, и Петр Петрович догадывался, почему. Мария Степановна явно не была святой, даже наоборот, и коллектив решил не выносить сор из избы. Конечно, за это их стоило похвалить, но такое решение мешало следствию.

Мартынов достал платок и вытер вспотевшую голову. Он мечтал скорее освободиться, пойти домой и завалиться спать, но это ему не светило. Случай из ряда вон выходящий, первый на его памяти. Петр Петрович никогда еще не расследовал убийство учителей, людей самой уважаемой профессии, и сейчас, размышляя над словами Тани, склонялся к мысли о бытовухе.

– Мечтаешь? – Криминалист Михалыч, как всегда, входил к нему без стука. – Небось, об этой учительнице думаешь?

– Ты прямо провидец, – усмехнулся следователь. – Рассказывай, что там у тебя.

– Женщина убита хрустальной вазой, об этом ты уже знаешь, – начал эксперт. – Думаю, убийца – мужчина.

– То есть насчет дам ты настроен категорически? – уточнил Мартынов.

Михалыч задумался:

– Представь себе, совсем не исключаю. В наше послевоенное время, когда многие женщины взвалили на себя мужскую ношу, появились эдакие бой-бабы. Ну, про которых Некрасов говорил: «Коня на скаку остановит». Вот такая, пожалуй, могла бы убить.

– Понятно. – Мартынов помрачнел. – Значит, тут мы не сдвинулись с места, кроме разве одного. Убийца не планировал лишать ее жизни, иначе принес бы орудие из дома, а потом бы благополучно избавился. Но это нам мало что дает. Преступник оказался ушлым и стер все отпечатки. Если подытожить, все равно получается: улик кот наплакал.

– Обижаешь, начальник. – Эксперт поджал губы. – Есть еще время убийства – от половины двенадцатого до полуночи. По-моему, ты все же сможешь сузить круг подозреваемых. Старушка, судя по всему, была консервативна и в позднее время никого не пускала на порог, а убийцу пустила.

– Да, есть над чем поразмыслить, – согласился Петр Петрович и поднял трубку телефона. – Орловский, зайди ко мне.

Гриша Орловский слыл лучшим оперативником в управлении и, по мнению коллег, мог отыскать иголку в стоге сена при условии, что она там действительно есть.

– Гриша должен был поговорить с участковым, – пояснил следователь. – Если хочешь, посиди, простоквашу могу предложить.

Михалыч замахал руками:

– Нет, простоквашу только по вечерам пью. Сейчас бы чем-нибудь основательным подкрепиться. Бутербродика у тебя нет?

Петр Петрович покачал головой:

– С утра не успел сделать. Я тебе говорил, что мои уехали в деревню к Тосиным родителям? Так что теперь я вроде холостякую.

– Если бы я знал, то обязательно принес бы тебе перекусить, – сказал криминалист и встал. – Завтра будут тебе бутерброды.

Мартынов хотел отказаться, но маленький, пухленький Михалыч ринулся к двери, шутливо поклонившись стройному, спортивному Грише Орловскому. Григорий подмигнул эксперту и поспешил занять стул.

– Только вернулся после разговора с участковым, – виновато начал он, словно оправдываясь, что следователю пришлось его вызывать. – Ничего особенного не узнал, кроме того, что Мария Степановна была страшной жалобщицей. Она забрасывала кляузами и его, и другие инстанции.

– Что же нервировало старушку? – поинтересовался Мартынов.

Орловский сразу выдал ответ:

– Да все и все. На своих соседей по коммуналке, Сапожниковых, она целый мешок писем настрочила. Дескать, Варвара шьет по ночам, а стук швейной машинки мешает уснуть, а глава семьи постоянно приходит пьяным. Строчила она и на коллег, просила проверить, на какие доходы муж завуча приобрел «Запорожец», а директриса – беличью шубу?

– Выяснили? – поинтересовался Петр Петрович, не ожидая, впрочем, услышать что-нибудь из ряда вон выходящее.

– Выяснили, – кивнул Гриша. – Муж завуча – инвалид войны, у него после отравленной пули пальцы на ноге загнивают. Он давно стоит на очереди на машину, вот и пришло время. А беличья шубка директрисы – наследство от матери. В семье ее берегли, надевали только по торжественным случаям, она и как новенькая. Похоже, учительнице просто нравилось строчить кляузы, неважно, на кого и по какому поводу.

– Так. – Петр Петрович сдвинул брови. – А есть такие, кому кляузы испортили жизнь?

– И про них я тоже спрашивал, – сразу ответил Орловский. – В Бирюлеве есть некто Степан Прохоров. Старуха настрочила на него участковому, тот взял парня под пристальный контроль – и на тебе, попался на воровстве дефицитных инструментов. Отсидел два года, вышел досрочно за хорошее поведение, женился, родился ребенок. Сейчас вроде ни в чем таком не замечен.

– А это мы узнаем. – Петр Петрович посмотрел на будильник, стоявший у него на столе, и поднялся: – Дай мне адрес этого Степана. Сначала я наведаюсь к соседям Лагоды, Сапожниковым, поговорю с хозяином. И вообще, не мешало бы провести обыск. Я все больше и больше склоняюсь к тому, что это убийство на бытовой почве. Марии Степановне отомстили за ее кляузы или непреклонный характер. В противном случае квартиру бы ограбили, но, кроме копилки, в которой она вряд ли хранила огромную сумму, ничего не пропало. Вор в первую очередь взял бы не копейки, а приемник.

– Да, верно, – согласился с ним Гриша. – Тогда, Петр Петрович, бегите к прокурору и просите санкцию на обыск.

– Да, уже бегу. – Мартынов рванул к двери.

Глава 6. Бирюлево, 1945 г. Он и она

Она преданно ждала его до Победы, и он вернулся. Израненный, хромой, с изувеченной ногой, но живой, по-прежнему молодой, красивый и такой желанный. Она суетилась возле него, старалась приготовить что-нибудь вкусное, хотя в те годы это было сложно, молодой муж смеялся:

– Если бы ты знала, как я скучал! Постоянно думал о тебе и поэтому остался жив. Помнишь, как у Симонова: «Не понять не ждавшим им, как среди огня ожиданием своим ты спасла меня».

Она обнимала его за плечи:

– Как ты выжил, будем знать только мы с тобой. Я тоже очень скучала. Если бы ты погиб, я не стала бы жить.

Он гладил ее русые густые волосы:

– Теперь все будет хорошо. Мы нарожаем много детей.

Женщина кивала:

– Да, да, конечно.

Муж не стал засиживаться дома, пришел на маленький консервный завод, недавно открывшийся в городе. Диплом механика позволил ему получить неплохую должность, и они зажили так же, как до войны.

А вскоре она забеременела. Он безумно обрадовался, носил ее на руках, а по вечерам они придумывали имя будущему ребенку. Если родится мальчик – будет Виктором, если девочка – Виктория. Ему очень нравилось имя Виктория – Победа!

Оба верили: впереди долгая и счастливая жизнь. Но их мечтам не суждено было сбыться: однажды ночью за ним пришли. Она кричала и металась, как зафлажкованная волчица, но представители органов с каменными лицами переворошили все в комнате и увели его.

В тот день для нее началась другая жизнь. Она обивала пороги тюрьмы в ожидании суда, ходила к следователю, но добилась немногого: ей сказали, что муж обвиняется в шпионаже и она не увидит его очень долго. За такое преступление обычно дают десятку лагерей.

Она бегала по инстанциям, собирала его характеристики, доказывала, что этого не может быть. Он фронтовик, имеет боевые награды. Какой шпионаж? Однако следователь с желтым лицом и красными от недосыпа глазами игнорировал ее просьбы.

Она надеялась на советский суд – самый справедливый в мире, и поэтому как громом прозвучал приговор: восемь лет лагерей.

Женщина не помнила, как все это пережила. Кажется, в полном одиночестве, ведь друзей у нее теперь не было. Приехали мать с отцом, стали уговаривать развестись.

– Это можно сделать без проблем, – настаивала мать, раньше времени постаревшая в колхозе. – Иначе на тебе останется клеймо члена семьи изменника Родины.

Она запротестовала:

– Ну и пусть. Он ни в чем не виноват, и я его не предам.

– Ты дура или блаженная? – сокрушалась мать.

Отец лишь крякал в сивые усы и курил вонючую папиросу. А она продолжала обивать пороги, чтобы узнать, в какой лагерь отвезут его. Когда узнала, тут же собрала весь нехитрый скарб и поехала следом.

Там, в Сибири, она сняла комнату и устроилась уборщицей в маленький магазинчик недалеко от лагеря, чтобы быть поближе к нему. Страдания, беготня и суровый сибирский климат сделали свое черное дело: случился выкидыш. Окружающие поражались ее спокойствию и вере, что в конце концов мужа оправдают. Но его не оправдали, он оттрубил от звонка до звонка: сильно постаревший в свои сорок с лишним и больной туберкулезом. Кашлял сипло, с кровью, говорил, что скоро умрет, но она поила его разными отварами, не забывала давать лекарство.

– Мы выстоим, любимый.

И в это женщина тоже верила. Ну не может их семья взвалить на свои плечи еще одно испытание.

– Ты не против, чтобы мы вернулись в Бирюлево? – однажды спросил он. – Я хочу умереть там.

Она кивала:

– Конечно, мы вернемся. Но ты не умрешь. Родина всегда лечит.

Когда они покидали Сибирь, обоим хотелось думать, что это действительно так, что им отведено хотя бы несколько лет пожить для себя, без детей. Не потому, что они их не хотели – просто уже не могли.

Глава 7. Бирюлево, 1956 г.

Когда Мартынов явился к Сапожниковым с санкцией на обыск, глава семьи, Федор, был дома. Он валялся на кровати, курил и стряхивал пепел прямо на пол. Следователь поморщился от едкого дыма, наполнившего комнату.

– Ты бы жену свою пожалел, – укорил он хозяина. – Сам травись сколько угодно.

Сапожников встал и уставился на него масляными глазками. Его лицо испещрили красные прожилки хронического алкоголика.

– Я рабочий человек и веду себя так, как считаю нужным, – отчеканил он. – А вы, гражданин начальник, потрудитесь объяснить, зачем пожаловали. Мы люди честные, супротив закона не идем.

Взгляд Петра Петровича задержался на стеклянной копилке – белой с голубым лягушке. Он взял ее в руки и повертел.

– Откуда у вас эта вещь?

Варвара встрепенулась и бросилась защищать мужа:

– Товарищ следователь, это не та копилка. Здоровьем детей клянусь, не та.

Федор удивленно заморгал:

– Какая – не та?

– У вашей покойной соседки была такая же, – пояснил Мартынов. – Сдается мне, это она и есть.

– Убивец ее унес, – сокрушалась Варвара. – А это наша, товарищ следователь. Вы кого угодно спросите. Давно она у нас.

Сапожников поднял вверх большой палец:

– Мы грамотные, тоже кое-что понимаем, – заявил он не без гордости. – Ежели это копилка старой грымзы, на ней должны сохраниться ее отпечатки. А там их нет. Забирайте и проверяйте. – Он посмотрел на жену: – Значит, меня подозревают в ее убийстве? На кой черт мне сдалась эта старуха?

– Участковый говорил, что она писала на вас, – невозмутимо ответил следователь. – Конечно, для честного человека такие кляузы не страшны, а вот, если рыльце в пушку…

Федор сдвинул брови:

– Вы на что намекаете?

– Может быть, за вами водились грешки? – не унимался Петр Петрович, видя растерянность собеседника.

Сапожников сжал кулаки:

– Рабочего человека оскорбляете. Нет за мной ничего. И не убивал я старуху. Мало ли, на кого она писала. Пожалуй, во всем Бирюлеве нет человека, который не стал ее жертвой. Степка вон вообще грозился свести с ней счеты. – Он вдруг оборвал себя и сунул палец в рот, как ребенок.

– Это какой Степка? – сразу уцепился за его фразу Мартынов.

Федор молчал.

– Сказал «А», говори и «Б», – не отставал Петр Петрович.

Орловский говорил про какого-то Степана, попавшего в тюрьму по милости учительницы.

– Да что ты этого пьяницу выгораживаешь? – покосилась на него Варвара. – Степка Прохоров, дружок его, живет в соседнем доме на первом этаже. Да, грозился он Марии Степановне отомстить, я сама слышала. А она, между прочим, правильно погнала вас с детской площадки. Взяли манеру водку там распивать.

– Чё ты мелешь, дура? – накинулся на нее муж. – Степка никого не убивал, хотя мог бы настучать старой карге по башке. Она все грозилась посадить его второй раз.

– Значит, первый уже был? – уточнил Мартынов.

Он уже знал ответ, но хотел услышать его от Федора.

Сапожников опустил глаза:

– Мне это неведомо, гражданин начальник. Знаю, что был Степка на зоне, а виновата ли в этом старуха – понятия не имею.

– Да вы у него и спросите, – вмешалась женщина. – Или с его женой поговорите. Татьяна – она баба правильная, все вам расскажет.

– Учти, с тобой мы не закончили. – Следователь поднялся и вышел в коридор.

Варвара бросилась за ним.

– Товарищ следователь. – От быстрой ходьбы она запыхалась, и тучная грудь вздымалась под ситцевой цветной кофточкой. – Не хотела говорить, но… Подруги мы с Татьяной. Если бы вы не подозревали моего непутевого, я бы промолчала. А так… Видела я Степку поздно вечером возле нашего дома.

Петр Петрович покачал головой:

– Хорошо, что ты мне об этом рассказала. Между прочим, статья имеется за дачу ложных показаний.

Варвара приложила руку к сердцу:

– Да все из-за этого ирода моего. Пьяница проклятущий. Когда трезвый – золотой человек, все для семьи делает. Добрый он и слабый, потому и пьет, отказать собутыльникам не может. Это я к тому, чтобы вы поняли: не мог Федор убить.

– Давай не будем делать поспешных выводов, – отрубил Мартынов. – Федора твоего в ближайшее время я в покое не оставлю. А копилку вашу отдам эксперту, пусть пальчики снимет. Если вы правду говорите, никто вас не тронет. Ну, бывай, Варвара.

Он спустился по ступенькам, а женщина, вытирая слезы, смотрела ему вслед.

Глава 8. Бирюлево, 1955 г. Он и она

Он пытался устроиться на работу, несмотря на плохое самочувствие, но ничего не выходило. Ей удалось получить место санитарки в больнице. Они едва сводили концы с концами – маленькой зарплаты еле-еле хватало на продукты.

– Надо писать во все инстанции, – говорила она, утешая мужа. – Надо добиться реабилитации. Ты же ни в чем не виноват.

Он поднимал исхудавшую желтую руку – кость, обтянутую кожей, словно защищаясь от проблем:

– Ничего не выйдет. Вот умру – тогда и добивайся. Ты еще молодая и крепкая, можешь замуж выйти.

Она качала головой:

– Не смей об этом!

Каждый вечер она садилась за стол, клала перед собой чистый лист, пыталась вывести строчки, крутившиеся в голове, – и не могла. Работа в две смены добивала, лишала сил. А любимый медленно умирал, и ему ничто не помогало.

Глава 9. Бирюлево, 1956 г.

Степан с женой и маленьким сыном жил в соседнем двухэтажном доме. Мартынов без труда нашел его квартиру и постучал в обшарпанную дверь. Ему отворила симпатичная молодая женщина с годовалым ребенком на руках.

– Вы к кому? – спросила она, приветливо улыбаясь, однако Петр Петрович успел заметить страх в васильковых глазах.

– К Степану из милиции, – пояснил он. – Муж дома?

– Кто там, Таня? – раздался хрипловатый голос, и женщина поспешила ответить: – К тебе.

– Тогда зови за стол.

– Проходите, мы чай пьем. – Татьяна пригласила его в комнату, очень маленькую для трех человек. Такая же была и у Сапожниковых, и следователь в который раз подумал о Марии Степановне. Как ей удалось получить вторую комнату?

Открытые окна не спасали от духоты, обычно бывавшей перед грозой, и Прохоров восседал возле самовара в застиранной майке, демонстрируя волосатую мощную грудь. Увидев Мартынова, он осклабился:

– А, наша милиция пожаловала. Что же вас привело? – Степан несколько раз постучал по груди кулаком. – Я чист перед законом.

– Неужели? – улыбнулся Петр Петрович. – За что же тогда сидел?

Хозяин не моргнул и глазом:

– А по молодости, начальник. По молодости многие попадают. Знаете, голова горячая, а ума мало.

– Говорят, старушка Лагода тебя туда определила, – спокойно заметил следователь. – И недавно тоже грозилась на нары вернуть.

Степан хлопнул в ладоши и крякнул:

– Училка, что ли? Да куда ей, кишка тонка.

На его кирпичном лице не дрогнул ни один мускул, и майор подивился выдержке Прохорова.

– А чего ж тогда грозился счеты с ней свести?

Степан присвистнул и весело посмотрел на жену.

– Федька сболтнул по пьяни? Вот дружок, называется. Так по пьяни чего не ляпнешь, товарищ следователь. Ну разоралась она на нас, а чего, спрашивается, разоралась? Нешто рабочему человеку на скамейке и выпить нельзя?

– Почему же не в квартире, а на детской площадке возле школы? – уточнил Петр Петрович.

Хозяин развел руками:

– А там удобнее. Воздух, знаете ли, свежее. Вы же сами видите, как мы тут ютимся.

Он посмотрел на ребенка, возившегося в углу с какой-то игрушкой.

– Да и при дитяти-то неудобно.

– Неудобно – так не пейте, – парировал Мартынов. – Но я так от тебя и не услышал, почему в своих бедах ты винил учительницу.

Степан вздохнул:

– Ладно, так и быть, расскажу. Она, эта Мария Степановна, терпеть не может, когда кому-то хорошо. Старуха меня учила и прочила тюрьму, а я возьми, да и поступи после школы в техникум. Потом на завод устроился мастером, вот Татьяну встретил. Как-то столкнулись мы с этой Лагодой на базаре, я возьми и скажи: «Дескать, Мария Степановна, ошибочка вышла, в люди я выбился». Она зыркнула так недобро и пробурчала: «Цыплят по осени считают». А вскоре меня загребли. Ну, вынес я в тот день металлические уголки с завода, в комнате ремонт делал. Думаете, я один такой? Только накануне старуха донос написала, и старший мастер во все глаза на меня смотрел. Короче, получил полтора года, отсидел, вернулся к Татьяне, сын родился.

– Все это правда, – вставила женщина. – Степа – хороший муж. Ну, выпьет иногда, а кто же не пьет?

– И вчера она вас с другом застукала, – подсказал Мартынов. – А ты что-то про старые счеты буркнул.

– Я повторяю, по пьяни, – настаивал Прохоров. – Вам доводилось выпивать, товарищ следователь?

Петр Петрович и не подумал ответить на этот вопрос. Впрочем, хозяин и не настаивал.

– Когда ты пьян, – он пытался объяснить слова, так опрометчиво вылетевшие на площадке, – о многом не соображаешь. Да, я сказал, но не собирался делать ничего плохого.

– Тебя видели возле дома Марии Степановны, – спокойно заметил следователь. – Что ты там делал?

Степан задумался. Вертикальная морщина на лбу говорила о серьезной работе мысли.

– Ладно, – он махнул рукой, – признаюсь. Хотел старой ведьме окна побить, нечистый попутал.

– Отчего ж не побил? – поинтересовался Мартынов. – Только не нужно гутарить, будто совесть заела.

– Да не совесть. – Прохоров, решивший говорить правду, пока не пытался кривить душой. – Тетка какая-то из дома вышла, ну, я и ретировался.

– Тетка? – удивился Петр Петрович. – Не врешь ли? Что-то про нее мне никто не рассказывал.

– Дык ведь поздно было, – предположил Степан.

– Описать эту тетку сможешь? – Мартынов не надеялся на положительный ответ, и Прохоров укрепил его предположения.

– Не разглядел я ее. Ну, высокая, плотная, походка такая мужская. В кофте и юбке. Юбка, кажись, черная, но я не уверен. Если бы знал, что это мое алиби, разглядел бы получше. А так… Встречу – не узнаю.

Майор поднялся, собираясь уходить.

– Из города не уезжай, – напутствовал он хозяина.

Тот пожал плечами:

– И не собираюсь.

Петр Петрович вышел из квартиры Прохоровых растерянным. Если Степан говорил правду, незнакомая женщина вполне могла быть убийцей. Но кто ее видел, кроме этого пьяницы? Может быть, Варвара Сапожникова?

Мартынов решил ковать железо, пока горячо, и зашагал к соседнему дому. На его счастье, Варвара с тазом стираного белья вышла из квартиры и принялась развешивать платья и рубашки на веревках, натянутых между столбами.

– Снова вы? – недобро буркнула она, увидев следователя. – Что еще надобно?

– Ты, Варвара, следствие не путаешь? – Мартынов сдвинул брови. – Тут говорят, кроме Прохорова еще и какую-то бабу видели.

– Видели, – испуганно пролепетала женщина.

– Почему мне об этом не сказала?

Варвара тяжело задышала.

– Так ведь Марию Степановну мужик убил, – сообщила она с придыханием. – Бабы – они разве убивают? Я и подумала, что баба тут ни при чем.

– Кто она, знаешь? – не отставал Петр Петрович.

Женщина задумалась.

– Было что-то знакомое в ее фигуре, да только в темноте не признала. Извините, товарищ следователь, больше помочь не могу.

– Напомни своему муженьку, чтобы не уезжал из города, – вместо прощания сказал Мартынов. – Еще увидимся.

Он сделал несколько шагов и вытащил руку из кармана, подставив ладонь моросящему дождю. Вот уже который день дул порывистый ветер, моросил дождь, и становилось жалко летнюю жару, видимо, ушедшую безвозвратно. Может быть, их ждет еще бабье лето?

Вздохнув, следователь направился в отдел.

Григорий Орловский ожидал его в кабинете.

– Помните, вы хотели узнать все о людях, живших с Лагодой в одной квартире? – спросил он и протянул листок бумаги. – Мне это удалось с большим трудом, но все же удалось.

Петр Петрович почти вырвал бумагу из его руки и впился глазами в строки, написанные черными чернилами.

Смазанная картина преступления теперь обрела очертания и стала простой и понятной. Он понял, какую женщину видели Прохоров и Сапожникова.

Глава 10. Бирюлево, 1956 г.

Клавдия Ивановна ожидала Мартынова в маленькой подсобке для уборщиц. Возле столика стоял старый-престарый чемодан с треснувшей пластмассовой ручкой.

Петр Петрович взглянул на него и понял, что не ошибся.

– Так и знала, что вы сегодня придете, – прошептала Милентьева и провела рукой по лбу. – Я уже устала ждать. Пусть скорее все закончится. – Она села на один из табуретов и закрыла глаза, а майор прислонился к стене. Он ожидал печальный рассказ, признание – и не ошибся. Женщина вздохнула и силой воли вызвала в памяти тяжелые события.

Клавдия и Иван

Клавдия много работала, приносила лекарства – в больнице ее жалели и помогали, но Иван потихоньку умирал. В конце концов, он впал в забытье. Женщина сидела рядом с ним, держала за руку, словно хотела передать оставшиеся у нее жизненные силы.

– Милый, милый, как же так! – шептала она горестно. – Почему жизнь так к нам несправедлива?

За несколько часов до смерти Иван пришел в себя, погладил ее ладонь.

– Как я счастлив, что у меня такая жена, – прошептал он.

Клавдия уткнулась в его грудь:

– Мы еще поборемся!

Она сама не верила в то, о чем говорила. Муж попытался улыбнуться, чтобы подбодрить ее, но улыбка вышла слабой и жалкой.

– Я не хотел тебе говорить, – каждое слово давалось ему с трудом. – Но ты должна знать… Ты не раз спрашивала, кто написал на меня донос.

Она закивала:

– Да, да, кто, умоляю, скажи, кто?

– Мария Степановна, – выговорил Иван, тяжело дыша. – Наша соседка по старой коммунальной квартире.

Женщина дернулась:

– Этого не может быть! Она же учительница!

Он сжал ее руку:

– Следователь не раз махал этой бумагой перед моим носом.

Клавдия Ивановна побелела:

– Но зачем? Зачем?

Вдруг она охнула и прижала пальцы ко рту. Неприглядная картина десятилетней давности предстала перед ней. Как-то раз в тесной кухне учительница недовольно заметила:

– До чего у нас у всех маленькая жилплощадь! Разве можно здесь полноценно жить? Вот если бы мне досталась еще одна комната…

Тогда Клавдия не придала этому значения. Почти все советские люди мечтали о собственных квартирах или нескольких комнатах в коммуналке. Но погубить из-за этого человека…

Иван смотрел на нее печальными серыми глазами.

– Ты все поняла?

Она кивнула:

– Это очень жестоко, Ваня. Учительница разрушила нашу жизнь, и ей нет прощения.

Он ничего не ответил, повернулся к стене.

В этот день она стала вдовой. На похороны никто не пришел. А Клавдия и не хотела никого видеть. Придя с кладбища, она помянула своего Ванюшу и поклялась отомстить.

Полгода женщина горевала и собиралась с силами, а потом уволилась из больницы и устроилась работать в школу, поближе к обидчице. Та, разумеется, ее не узнала. Цветущая молодая женщина превратилась в выработанную пожилую особу, не снимавшую траурный платок. Учительница не догадывалась, что каждый час, каждую минуту уборщица и сторожиха обдумывает план мести, и ей было наплевать на свою дальнейшую судьбу. Пусть расстреляют! Жизнь без Вани лишалась всякого смысла.

Сначала Клавдия хотела убить Марию Степановну в школе. Она знала, что та засиживается в кабинете до темноты – и в учебное время, и в каникулы. Женщина хотела задушить ее черным платком, но потом передумала. Учительница должна была умереть в той самой комнате, ради которой погубила семью.

Однажды Клавдия зашла к ней в кабинет вечером.

Мария Степановна что-то писала в тетради, и сторожиха подумала: «Очередной донос». Ей удалось выдавить из себя любезную улыбку, а внутри все клокотало и жаждало мести.

– Мария Степановна, вы меня не узнаете? – Она поправила волосы, и учительница прищурилась:

– Я должна тебя знать не только как нашего сторожа и уборщицу?

Клавдия кивнула:

– Я та самая Клава Милентьева, которая когда-то была вашей соседкой.

Мария Степановна крякнула:

– На тебе! А я-то думала, откуда мне знакома твоя фамилия. Значит, ты ее не поменяла? А почему? Нравится быть ЧСИР? Кстати, как тебя взяли на работу? Директор знает, что твой муж – изменник Родины?

Клавдия еле сдержалась, чтобы не бросить: «К этому вы приложили руку!»

– Разве это имеет значение? – произнесла она как можно мягче. – Я ведь не преподаю, а просто сторожу и мою полы.

Учительница брезгливо сжала губы:

– Что тебе нужно?

Клавдия заплакала:

– Мария Степановна, я потеряла мужа и осталась совсем одна. Время, когда мы жили вместе с вами в одной квартире, кажется мне самым счастливым в моей жизни. – Она встала на колени. – Позвольте мне иногда заходить к вам, чтобы побыть в нашей комнате хоть несколько минут!

Мария Степановна скривилась:

– Еще чего!

– Я согласна в этот день убирать вам квартиру, – умоляла женщина. – Ну что вам стоит?

Учительница немного подумала и согласилась:

– Ладно, завтра часов в одиннадцать вечера.

Милентьева понимала: женщина и сама могла убрать жилье, но ей нравилось унижать, чувствовать свое превосходство.

На следующий день она поспешила к Лагоде. Та уже выставила ведро и швабру.

– Давай сразу начинай, время уже позднее, – приказала она.

Милентьева потрогала рукой когда-то родные стены, а при виде копилки, которую соседка оставила у себя как трофей, по щекам потекли слезы.

Учительница это заметила:

– Нечего тут сырость разводить. Пришла убирать – убирай или убирайся.

Клавдия покорно бросила в ведро тряпку. Она мыла полы, вытирала пыль, а в голове крутилась одна и та же мысль: эта грымза не должна жить.

Но странное дело, Клавдия, как могла, оттягивала момент убийства. И, возможно, так бы и не решилась на него, если бы не Мария Степановна. Оторвавшись от стопки тетрадей, она сняла очки, немного помусолила во рту дужку и победоносно посмотрела на сторожиху.

– Как же ты постарела, Клавдия. И не узнать. А была такой цветущей красавицей. И поделом тебе. И муженьку твоему поделом.

Милентьева заморгала:

– Что же мы вам такого сделали?

– Мой давай и не заговаривайся, – буркнула Мария Степановна. – В деревне родилась и в ней помрешь. Я все равно добьюсь, чтобы тебя уволили. Поезжай и паси коров. А то понаедут тут! А их еще и жилплощадью государство наделяет. Всех бы пересажать!

Взгляд Клавдии упал на тяжелую вазу, и она решилась. Выждав момент, когда Лагода погрузилась в проверку, она замахнулась.

В последнюю секунду Мария Степановна почувствовала опасность и стала медленно поворачиваться. Тяжелый хрусталь ударил прямо по височной кости. Учительница сползла со стула и растянулась на полу, а сторожиха, затерев свои отпечатки и немного прибравшись, схватила копилку и выбежала из квартиры.

Мартынов слушал ее с жалостью. Сколько раз в его практике бывали случаи, когда он больше жалел убийцу, чем потерпевшего. Пожилая учительница, безусловно, заслуживала сурового наказания за сломанные судьбы, но суд, самый гуманный в мире, вряд ли возьмет это за смягчающее обстоятельство.

– Я ни о чем не жалею, – устало сказала женщина. Выговорившись, она словно поникла и похудела, но глаза сверкали, на лице читалось удовлетворение. – Лагода убила двух человек – Ваню и еще не родившегося ребенка. И все это из-за комнаты, понимаете?

Петр Петрович все понимал. Да, это так, но несчастной Клавдии светила десятка. Выдержит ли она годы заключения?

Милентьева словно прочитала его мысли.

– Мне много дадут, да? – спросила она с поразительным спокойствием. – Но моя жизнь после смерти Ивана потеряла всякий смысл. Мне все равно, где доживать – в комнате или в тюрьме.

Она встала и выпрямилась:

– Арестовывайте меня скорее. Где ваши наручники?

– Думаю, обойдемся без них. – Петр Петрович подхватил старенький чемодан. – Пойдемте со мной.

Они вышли из школы. Дождь прекратился, и их окутало духотой уходившего августа. Пахло мокрой землей и грибами. Клавдия шагала твердо, как человек, выполнивший свой долг, и Мартынов невольно залюбовался женщиной, до конца остававшейся преданной своему мужу.

Любить – значит, страстно вести бои

За верность и словом, и каждым взглядом,

Чтоб были сердца до конца свои

И в горе, и в радости вечно рядом…

Content

Летние расследования
Сборник рассказов

Елена Логунова • Песнь о Вещей Олеговне •

Татьяна Устинова • Что делать?.. •

Евгения Михайлова • Приличный брак •

Анна и Сергей Литвиновы • Преступники на выпускном •

Наталия Антонова • «Месть изгнанных дриад» •

Ольга Баскова • Без срока давности •

Глава 1. Бирюлево, 1956 г.

Глава 2. Бирюлево, 1956 г.

Глава 3. Бирюлево, 1956 г.

Глава 4. Бирюлево, 1937 г. Он и она

Глава 5. Бирюлево, 1956 г.

Глава 6. Бирюлево, 1945 г. Он и она

Глава 7. Бирюлево, 1956 г.

Глава 8. Бирюлево, 1955 г. Он и она

Глава 9. Бирюлево, 1956 г.

Глава 10. Бирюлево, 1956 г.