Хавьер Мариас

Берта Исла

Карме Лопес Меркадер, умеющей внимательно смотреть, внимательно слушать и давать хорошие советы

А также Эрику Саутворту, который всегда и вроде бы ненароком подбрасывает мне великолепные цитаты и с которым мы дружим уже полжизни

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© The Estate of Javier Marfas, 2017

Published in agreement with Casanovas & Lynch Literary Agency

© H. Богомолова, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство ACT”, 2024

Издательство CORPUS ®

I

Какое-то время она не была уверена, что ее муж – это ее муж, так в полудреме мы не всегда можем понять, снится нам что-то или происходит наяву, управляем мы своими мыслями или, утомившись, теряем их нить. Иногда она верила, что да, это ее муж, иногда не верила, а иногда решала вообще ничему не верить и просто продолжать жить с ним, то есть с мужчиной, который похож на ее мужа, хотя и выглядит старше. Впрочем, она и сама стала старше за время его отсутствия, а ведь замуж вышла совсем молодой.

Именно такие периоды бывали самыми лучшими, и спокойными, и отрадными, и безмятежными, но они никогда не растягивались надолго, поскольку нелегко вот так взять и отмахнуться от столь мучительного вопроса и столь мучительного сомнения. Правда, сомнение удавалось отбросить, скажем, на несколько недель, чтобы бездумно погрузиться в повседневную рутину, которой занято большинство обитателей земли – им вполне достаточно видеть, как зарождается день и как он, описывая дугу, клонится к своему завершению. И люди воображают, будто неизбежно должно случиться некое завершение, некая пауза, должна появиться некая линия или граница, отмечающая момент засыпания, хотя в действительности это не так: время продолжает упорно двигаться вперед, изменяя не только наш облик, но и на наше сознание; и ему, то есть времени, нет дела до того, спим мы или страдаем бессонницей, прислушиваясь к каждому шороху, бежит сон от наших глаз или они закрываются сами собой против нашей воли, как у солдата-новобранца, заступившего на ночное дежурство, которое по-испански невесть почему принято называть “глюком” – наверное, потому что потом солдат вспоминает минувшую ночь как в тумане, будто это вовсе не он бодрствовал, пока весь мир спал, если, конечно, и сам не заснул и не попал за это под арест или даже под расстрел, случись такое дело в военное время. Вздремнул ненароком – и за это придется умереть, то есть заснуть навсегда. Любая мелочь порой таит в себе смертельную опасность.

А вот в те периоды, когда она верила, что ее муж – это ее муж, она была не так спокойна и по утрам вставала без малейшего желания окунуться в дневные хлопоты, потому что чувствовала себя заложницей того, чего так долго ждала и что наконец получила, то есть того, чего ждать больше не нужно: но тот, кто привык жить ожиданием, никогда не свыкнется с его завершением – ему вроде как перекрывают воздух. В те периоды, когда она не верила, что ее муж – это ее муж, сон у нее был тревожным, она мучилась угрызениями совести и не хотела просыпаться, чтобы опять и опять не смотреть на любимого человека с подозрением, казня себя за это пустыми упреками. Потому что ее огорчала собственная черствость, или даже низость. А вот в те периоды, когда она решала ничему больше не верить – и когда у нее получалось вообще ничему не верить, – изгнанные сомнения, наоборот, начинали казаться важным стимулом, как и отложенные на потом колебания, потому что эти колебания рано или поздно непременно должны были вернуться. Она обнаружила, что абсолютная уверенность во всем делает жизнь скучной, обрекает на одномерное существование или на то, что реальное и воображаемое срастаются воедино, хотя воображение свою работу все равно полностью не прекращает. Но ведь и вечные подозрения тоже изматывают душу: ты постоянно наблюдаешь за собой и за другими, но в первую очередь за другим, за ним, за самым близким тебе человеком, и сравниваешь свои наблюдения с воспоминаниями, которые никогда не бывают надежными. Нам не дано достоверно воспроизвести в памяти то, что уже исчезло из поля нашего зрения, даже то, что случилось совсем недавно, даже если в воздухе еще витает след того, кто только что с тобой простился, – его запах или его злые слова. Достаточно ему скрыться за дверью и пропасть из виду, чтобы знакомый образ начал блекнуть, потерял четкость или вообще растаял; то же самое происходит с нашим слухом и уж тем более с осязанием. Но можно ли тогда в точности вспомнить случившееся давным-давно? Можно ли непогрешимо восстановить в памяти облик мужа, каким он был пятнадцать или двадцать лет назад, мужа, который ложился в кровать к спящей жене и пользовался ее телом? Такие воспоминания тоже рассеиваются и мутнеют, совсем как память солдата о ночном дежурстве. Пожалуй, они рассеиваются даже быстрее любых других.

Ее мужа, который был наполовину испанцем, наполовину англичанином, звали Том или Томас Невинсон, и раньше он не был таким угрюмым. Не распространял вокруг агрессивное раздражение, застарелую досаду, которую разносил по всему дому и которую нельзя было не заметить. Вместе с ним в гостиной, спальне, на кухне появлялось непонятное излучение. Иногда казалось, будто зависшая у него над головой грозовая туча следовала за ним повсюду, никогда не рассеиваясь. Наверное, поэтому он был немногословен и редко отвечал на вопросы, особенно на вопросы для него неудобные, хотя и на вполне безобидные тоже не отвечал. От первых он легко отделывался, ссылаясь на то, что ему о многом запрещено говорить, и пользовался случаем, чтобы напомнить своей жене Берте Исле: такого разрешения он вообще никогда не получит, даже десятилетия спустя и даже на смертном одре. Никогда он не сможет рассказать ей о своих нынешних поездках, о своих делах или заданиях, о той жизни, которую ведет, разлучаясь с Бертой. Она должна принять это как должное, и Берта твердо знала, что есть некая зона в жизни ее мужа, вернее, некая часть его личности, которая неизменно будет оставаться в тени, неизменно будет недоступна как для ее взора, так и для слуха, и неизменно будут существовать запретные темы, словно Берте приходилось смотреть на все это из-под приспущенных век, или она была близорукой, или вообще слепой, а поэтому многое можно было лишь предполагать или воображать.

– Кроме того, лучше тебе совсем ничего не знать, – сказал ей однажды Томас, поскольку вынужденная скрытность не мешала ему время от времени пускаться в пространные рассуждения, правда вполне отвлеченные, без упоминания конкретных людей и мест. – Знаешь, часто эти истории бывают неприятными, довольно невеселыми, а финалы – неизбежно скверными как для одной стороны, так и для другой; иногда в них бывает что-то занятное, но они почти всегда грязные или, хуже того, оставляют в душе мучительный след. И меня потом нередко терзает совесть. К счастью, это быстро проходит. К счастью, я забываю о том, что сделал, и тут помогает непременная маска, как будто это вовсе не ты участвуешь в таких операциях или ты всего лишь актер, исполняющий очередную роль. Ведь актер снова становится самим собой после съемок или спектакля – а то и другое рано или поздно заканчивается, оставляя по себе лишь смутное воспоминание, как что-то увиденное во сне и далекое от реальности, во всяком случае недостоверное. Но главное, ни в коей мере не свойственное лично тебе, и ты говоришь: “Нет, я не мог так поступить, память что-то путает, там был другой я, это ошибка”. Или ты как сомнамбула не сознавал смысла своих действий и шагов.

Берта Исла знала, что живет отчасти с незнакомым человеком. Тот, кому запрещено давать объяснения по поводу целых месяцев своей жизни, в конце концов внушает себе, будто вполне может не объяснять и какие-то другие вещи. Но Берта считала Тома – хотя тоже лишь отчасти – мужчиной всей своей жизни, то есть чем-то само собой разумеющимся, как, скажем, воздух. А к воздуху мало кто постоянно и дотошно присматривается.

Они были знакомы чуть ли не с детства, но тогда Томас Невинсон был веселым и беспечным парнем – никаких тайн и туманов. Сначала он учился в Британской школе на улице Мартинеса Кампоса, рядом с музеем Сорольи, но она выпихивала своих учеников в тринадцать-четырнадцать лет. Последние классы – пятый, шестой и подготовительный – нужно было доучиваться в другом месте, и часто этим другим местом становилась школа Берты под названием “Студия”. В пользу этой школы говорило то, что она была светской и что мальчики и девочки там обучались совместно, хотя это не было принято в Испании времен франкизма, к тому же школа находилась в одном районе с Британской – на соседней улице Микеланджело.

“Новенькие” мальчишки, если не были совсем уж никудышными, быстро находили общий язык с девочками – как раз потому, что привлекали их своей новизной, и Берта почти сразу же влюбилась в юного Невинсона – слепо и наивно. В такой любви много простодушия и легкомыслия, но также эстетства и самоуверенности (юное существо смотрит вокруг и говорит: “Вот этот мне подходит!”); такая любовь поневоле начинается робко, со случайных взглядов, улыбок и незатейливых разговоров – под ними прячут чувство, которое тем не менее быстро пускает корни и на первых порах кажется вечным. Разумеется, влюбленность эта выдуманная, ничем не проверенная, скопированная из романов и фильмов, похожая на воображаемую проекцию с единственным и статичным образом: девушка видит себя женой своего избранника, а он себя – женатым на ней, и эта картинка не имеет ни продолжения, ни вариантов, ни истории, она только такая, какая есть; ни один из двоих не способен заглянуть чуть дальше, ведь зрелость пока еще представляется им чем-то недосягаемо далеким и никак с ними не связанным; они видят только кульминацию, поскольку порой именно кульминация и является целью – для самых догадливых и настойчивых. В те времена еще было принято, чтобы женщина, выходя замуж, добавляла к своей фамилии частицу “де” перед фамилией мужа, и на выбор Берты повлияли также зрительный и звуковой образ будущей – из далекого будущего – фамилии: куда интересней стать Бертой Ислой де Невинсон, что навевало мысли о приключениях или экзотических краях (в один прекрасный день у нее появится визитная карточка, где будет именно так и написано), чем, например, Бертой Ислой де Суарес, если вспомнить фамилию одноклассника, который нравился ей до появления Тома.

Правда, в их классе не одна Берта так пылко и откровенно поглядывала на него, не одна Берта вздыхала по нему. На самом деле переход Тома в “Студию” произвел в этом мирке настоящий переполох, который не утихал целых два триместра, пока не определилась бесспорная победительница. Томас Невинсон был хорош собой, ростом чуть выше среднего, рыжеватые волосы он зачесывал назад по старой моде (как летчики или машинисты поездов в сороковые годы, если стригся покороче, или как музыкант, если отпускал волосы подлиннее; но он никогда не нарушал образа, которому решал следовать; иногда его прическа напоминала ту, что носил актер второго плана Дэн Дьюриа, или ту, что была у знаменитого Жерара Филипа, – кому любопытно, может проверить свою зрительную память); а еще Тома отличала основательность, свойственная только людям, безразличным к веяниям моды и потому свободным от комплексов, которые у подростков годам к пятнадцати обретают самые разные формы, и мало кому удается проскочить этот возраст без травм. Казалось, Том ничем не был связан со своим временем или пролетал над ним, не придавая значения всякого рода рискованным обстоятельствам, хотя к таковым, если вдуматься, следует в первую очередь отнести и день, когда человек рождается, и даже век. На самом деле черты у Тома были не более чем приятными, и никто бы не назвал его образцом юношеской красоты; мало того, в них уже присутствовал намек на некую пресность, которая через пару десятилетий непременно подчинит себе все остальное. Пока от такого впечатления спасали пухлые и четко очерченные губы (по ним хотелось провести пальцем и потрогать – даже больше, чем поцеловать) и взгляд серых глаз – то тусклый, то сияющий и возбужденный, в зависимости от игры света или от назревавшей вспышки гнева, к тому же пытливые и живые глаза были расставлены шире обычного и редко оставались спокойными, что несколько нарушало общее впечатление от его внешности. В глазах Тома проскальзывало что-то не совсем понятное, вернее, угадывались какие-то вероятные в будущем яркие особенности, которые пока затаились и ожидали своего часа, чтобы потом пробудиться, созрев и налившись силой. Нос – довольно широкий и вроде как не долепленный до конца – или по крайней мере не совсем правильной формы. Мощный, почти квадратный подбородок чуть выступал вперед и придавал Тому решительный вид. Все в целом делало его привлекательным – или обаятельным, – но главным был не внешний облик, а ироничный и легкий нрав, склонность к безобидным шуткам и беспечное отношение к тому, что происходило рядом, равно как и к тому, что варилось у него в голове, о чем не всегда имел четкое представление даже он сам, не говоря уж об окружающих. Невинсон избегал выяснять отношения с самим собой и редко говорил с другими о своей персоне или делился своими взглядами, как будто такие разговоры казались ему детской забавой и пустой тратой времени. Он был полной противоположностью тем молодым людям, которым не терпится все выплеснуть наружу, которые анализируют, наблюдают, стараются разгадать себя и спешат поскорее определить, к какой человеческой категории они принадлежат, не понимая, что это не имеет никакого смысла, пока ты окончательно не сформировался, поскольку до того времени серьезные решения принимаются, а поступки совершаются на авось и вслепую, и когда ты себя наконец узнаешь, если узнаешь, будет уже поздно что-то исправлять, будет поздно меняться. Томас Невинсон не очень старался раскрыться перед другими и уж тем более избегал копаться в себе, считая это признаком нарциссизма. Похоже, тут сыграла свою роль английская половина его крови, но в любом случае никто доподлинно не знал, какой он на самом деле. За внешними дружелюбием, открытостью и общительностью таилась зона непроницаемости и скрытности. И главным признаком непроницаемости было как раз то, что окружающие не замечали и почти не догадывались о существовании такой зоны.

Он был в полном смысле слова двуязычным: говорил по-английски, как отец, и по-испански, как мать, и хотя жил в Мадриде с того возраста, когда ни одного слова произнести еще не умел или произносил всего несколько, это не делало его английский беднее или менее бойким; в младших классах он учился в Британской школе, дома у них разговаривали в основном на английском, к тому же каждое лето, сколько Том себя помнил, каникулы он проводил в Англии. Нельзя не упомянуть и про легкость, с какой мальчишка выучил третий и четвертый языки, а также его невероятную способность копировать любые говоры, акценты и манеру речи. Послушав человека самое короткое время, Том без труда и репетиций мог безупречно его изобразить. Это всем нравилось и вызывало дружный смех, так что одноклассники часто просили Тома повторить самые удачные номера. К тому же он очень искусно менял голос, изображая героев своих пародий – а это были прежде всего люди, не сходившие с экранов телевизоров, в том числе вечный Франко и некоторые его министры. Пародии на английском Томас приберегал до поездок в Лондон или в окрестности Оксфорда, то есть для тамошних приятелей и родичей (отец Томаса был уроженцем Оксфорда); потому что в мадридской “Студии”, расположенной в районе Чамбери, их бы никто просто не понял и не оценил, если не считать пары товарищей, таких же двуязычных, как и он сам, прежде учившихся с ним в Британской школе. Слушая Томаса, трудно было поверить, что один из этих языков для него неродной, поэтому его всегда без проблем принимали за своего в Мадриде, несмотря на английскую фамилию. Он знал все уличные выражения и жаргонные словечки и, если хотел, мог ругаться похлеще самого отчаянного сквернослова во всей столице, исключая разве что пригороды. На самом деле Томас был скорее обычным испанцем, чем обычным англичанином. Правда, не отказался поступить в университет на родине отца, на чем тот настаивал, но свою будущую жизнь связывал только с Мадридом, а с некоторых пор – и с Бертой. Если его примут в Оксфорд, он туда обязательно поедет, но, завершив образование, вернется в Мадрид.

Глава семьи Джек Невинсон обосновался в Испании много лет назад – сначала так сложились обстоятельства, а потом он полюбил испанку и женился на ней. Том если что и знал про жизнь отца до Мадрида, то только понаслышке. Жизненным опытом родителей до рождения детей эти последние обычно не интересуются, мало того, он их вроде бы и не касается, пока они сами не повзрослеют, но тогда приступать к расспросам порой бывает поздно. Сеньор Невинсон совмещал должность в посольстве Англии с работой в Британском совете, куда его привел ирландец Уолтер Старки, почти пятнадцать лет бывший представителем этой организации в Мадриде. Он же в 1940 году открыл здесь Британскую школу и не один год прослужил ее директором. Старки слыл страстным исследователем испанской культуры, был бродягой и автором нескольких книг про цыган, включая одну под немного смешным названием Don Gypsy[1]. Джек Невинсон очень старался овладеть испанским языком и в конце концов освоил его синтаксис и грамматику, да и словарный запас накопил достаточно большой, правда, выглядевший чуть старомодным и книжным, но при этом так и не избавился от очень сильного акцента, из-за чего собственные дети иногда видели в нем чужака, непонятно как попавшего в их дом, и всегда обращались к нему по-английски, чтобы он не давал им повода для дурацких смешков и чтобы не приходилось краснеть за него. Они смущались, если принимали дома гостей-испанцев, ведь тогда отец волей-неволей говорил на их языке, а в его устах он звучал почти анекдотично, словно комики Лорел и Харди сами решили продублировать свои старые фильмы для проката в испаноязычных странах (Стэн Лорел был англичанином, а не американцем, поэтому акценты у них были разные, что сразу бросалось в глаза, когда они отваживались переходить на другие языки). Надо полагать, именно то, что Джек при устном общении чувствовал себя не слишком уверенно в приютившей его стране, позволяло Тому относиться к отцу с неприличным высокомерием, как будто собственные способности к языкам и имитации внушили ему мысль, что сам он сможет куда лучше устроиться в нашем мире – покорить его и извлечь из роли победителя максимальную для себя выгоду, – в отличие от Джека Невинсона, человека, который не пользовался большим авторитетом в семье, хотя на службе, судя по всему, имел совсем иную репутацию.

А вот на мать Томас никогда не позволял себе смотреть свысока. Мерседес была женщиной доброй, но очень взыскательной, она всегда пользовалась большим уважением в Британской школе, где вела два класса и являлась членом педсовета. “Мисс Мерседес”, как обращались к ней ученики, слыла знающим педагогом и владела языком своего мужа гораздо свободнее, чем он испанским, хотя по-английски говорила тоже с акцентом. Зато ни малейшего акцента не было у четверых детей Невинсонов: Тома, его брата и двух сестер.

В отличие от него, Берта Исла принадлежала к четвертому или пятому поколению мадридцев (что в те времена считалось редкостью), она была смуглой красавицей, сдержанной, спокойной, хотя красота ее была далеко не безупречной. Если оценивать каждую черту по отдельности, то ни одну нельзя было назвать ослепительной, а вот все в целом – лицо и фигура – производило потрясающее впечатление и делало Берту неотразимой, как это часто бывает с веселыми, улыбчивыми и смешливыми девушками; она всегда выглядела довольной, для чего ей хватало любой мелочи, – или старалась выглядеть довольной наперекор всему; а ведь многие мужчины очень ценят подобное качество, мало того, им часто хочется повелевать женским смехом – особенно при властном характере, – или считать, что звучит он исключительно для них и только они дали к нему повод. Им было невдомек, что улыбка, постоянно сверкавшая на лице Берты и открывавшая чудесные зубы, улыбка, которая притягивала к себе все взгляды, будет сверкать в любом случае, без особой на то причины, и ее следовало считать непременной частью лица – как нос, лоб или глаза. Привычка вечно улыбаться свидетельствовала о хорошем характере, покладистом и невзыскательном, однако такой вывод был бы не совсем верным: Берта смеялась искренне и охотно, но, если для смеха не было достойного повода, попусту притворяться не стала бы; причины для смеха она, конечно же, отыскивала легко, но, если не находила, могла выглядеть и серьезной, и печальной, и сердитой. Правда, с плохим настроением быстро справлялась, как будто ей самой надоедало быть унылой или мрачной и она сомневалась, что это пойдет ей на пользу или закончится чем-нибудь интересным. Затянувшаяся хандра, на ее взгляд, напоминала непрерывно капающую из крана воду – ведро постепенно наполняется, но вода остается водой. Если на Берту что-нибудь и накатывало, она старалась не рубить сплеча, а вести себя разумно. Под внешней уступчивостью, почти добродушием, таились здравомыслие и даже упрямство. Пожелав чего-то, она твердо шла к цели, но не напролом и никого не хватала за горло, а действовала уговорами, просила и убеждала, в чем ей помогал хорошо подвешенный язык, или доказывала собственную незаменимость, но главное – исходила из принципа, что никогда не следует скрывать свои желания, если в них нет ничего грязного и злого. А еще Берта умела походя внушить своим знакомым, приятелям и ухажерам (если, конечно, можно назвать ухажерами ребят подросткового возраста) весьма спорную мысль, что для них нет ничего хуже, чем потерять ее дружбу, или потерять ее уважение, или лишиться ее приятного общества; и точно так же она умела убедить любого, что общение с ней – дар Божий и нет большего счастья, чем сидеть с ней вместе в одном классе, обсуждать свои планы, развлекаться и вообще жить рядом в одном мире. Из этого не следует, что Берта была коварной, как Яго, и манипулировала людьми, подчиняла себе и обманывала, нашептывая им что-то на ухо. Нет, ни в коем случае. Берта, разумеется, сама искренне, хотя и не без самолюбования, верила в то, что говорила, и это было написано у нее на лбу, об этом свидетельствовали ее улыбка или вспыхивавшие ярким румянцем щеки, и она без всякой задней мысли заражала этой уверенностью окружающих. Успех она имела не только у мальчиков, точно так же относились к ней и подруги: стать одной из них почиталось даром небесным, а войти в ее ближнюю орбиту – большой честью; и как ни странно, это не вызывало ни зависти, ни ревности, а если и вызывало, то лишь в самой малой степени; казалось, искренность и сердечность по отношению ко всем на свете служили Берте защитной броней против ненависти и жестокости, свойственных этому изменчивому и капризному возрасту. Берта, как и Томас, вроде бы с ранних лет знала, что она из себя представляет и что из нее может получиться в будущем, и она, пожалуй, никогда не сомневалась в одном: ей предначертано всегда и непременно играть только главную, но никак не второстепенную, роль, по крайней мере в ее личной истории. А ведь есть люди, которые боятся, что им суждено оставаться на заднем плане даже в пределах своей частной жизни, они родились, будто уже твердо зная: да, конечно, история каждого человека неповторима, но только вот их история никогда никому не будет интересна, о ней разве что мельком упомянут, описывая чью-то другую судьбу, полную приключений и более яркую. Их история не пригодится даже для легкой беседы во время затянувшегося застолья или болтовни бессонной ночью у камина.

В конце предпоследнего класса Берта и Том стали признанной парой – и вели себя настолько открыто, насколько это возможно в их возрасте; соперницы с покорными вздохами признали свое поражение и даже смирились с ним: раз уж Берта по-настоящему увлеклась Томасом Невинсоном, он просто не мог не выбрать именно ее, ведь мужская половина “Студии” уже год или два как провожала Берту цепкими взглядами, сталкиваясь с ней на огромной мраморной лестнице или на школьном дворе во время перемены. Берта пользовалась вниманием как одноклассников, так и старших и младших ребят; было несколько мальчишек девяти – одиннадцати лет, для которых Берта Исла стала их первой любовью, любовью на расстоянии, – и это была совершенно поразительная любовь, еще и названия такого не имевшая, поэтому они никогда не забывали Берту ни в юности, ни в зрелые годы, ни в старости, хотя не успели обменяться с ней ни единым словом, а для нее просто не существовали. Даже ребята из других школ бродили вокруг, чтобы увидеть ее у ворот “Студии”, и потом провожали, соблюдая приличную дистанцию, а мальчишки из “Студии” с гордым видом собственников дразнили чужаков и следили, чтобы Берта не попала в сети к кому-нибудь из “не наших”. Ни Тому, ни Берте, родившимся соответственно в августе и сентябре, еще не исполнилось пятнадцати, когда они решили “стать женихом и невестой”, как это тогда называлось, и признались друг другу в любви. На самом деле самой себе Берта призналась в этом раньше, но поначалу старалась скрывать и держать в узде свою наивную и безумную влюбленность – чтобы не оказаться в унизительной роли, чтобы не вести себя бесцеремонно и навязчиво, а выглядеть воспитанной девушкой, как понимали воспитанность в шестидесятые годы прошлого века, точнее, во второй их половине; и чтобы у Тома, когда он решится сделать первый шаг, не сложилось впечатление, будто инициатива исходит не от него, а от нее, а он лишь подчинился чужой воле.

Такие ранние пары, добавим, обречены привносить в свои отношения элемент братской дружбы – хотя бы в силу того, что в самом начале, которое обычно в немалой степени определяет их будущую судьбу, эти пары знают, что должны терпеливо дожидаться часа, когда их любовь, их жаркая страсть заслужит право на кульминацию. В той среде – и в те времена, – вопреки порывам пробуждающейся и порой достаточно взрывоопасной сексуальности, считалось неблагоразумным и опрометчивым опережать события, если самим влюбленным их отношения казались серьезными, а Томас и Берта сразу поняли, что у них все серьезно, то есть речь идет не о мимолетном увлечении, которому суждено закончиться вместе с концом учебного года и даже не через пару лет, когда придет пора расставаться со школой. Том Невинсон был в меру робким и не имел никакого опыта в любовных делах, а кроме того, с ним случилось то, что случается со многими мальчишками: они слишком уважают девушку, которую выбрали в спутницы всей своей жизни – нынешней, будущей и вечной, – и не позволяют себе с ней ничего лишнего, хотя отнюдь не избегают этого лишнего с другими. В итоге они начинают проявлять чрезмерную заботу о ней, чересчур опекают, видя в предмете своей любви идеал, хотя и сделанный, как ни крути, из неуемной плоти и горячей крови, а следовательно, тоже озабоченный проблемами секса. Короче, они боятся осквернить ее и превращают почти в неприкасаемую. С Бертой произошло то, что происходит с немалым числом девушек, которые сами-то знают, что прикасаться к ним можно сколько угодно, а процесс “осквернения” их даже интригует, однако ни в коем случае не хотят выглядеть нетерпеливыми и уж тем более алчущими наслаждений. Поэтому нередко бывало и так: после затянувшегося боязливого ожидания, после пылких взглядов и робких поцелуев, после благоговейных ласк, которые не посягали на запретные области тела и притормаживались при первом подозрении, что благоговейность вот-вот дрогнет, “жених и невеста” впервые доводили дело до пресловутой кульминации по отдельности, то есть со случайными партнерами, находя, так сказать, временно исполняющих обязанности. И Берта и Том потеряли невинность, еще учась на первом университетском курсе, однако не признались в этом друг другу. В тот год жизнь их разлучила – но не насовсем, конечно. Тома приняли в Оксфорд – во многом благодаря хлопотам отца и протекции Уолтера Старки, но также благодаря его несомненным лингвистическим способностям. А Берта поступила на философско-филологический факультет мадридского Университета Комплутенсе. В Оксфорде каникулы бывали длинными – больше месяца между Michaelmas и Hilary, то есть между осенним триместром и зимним, потом столько же между Hilary и Trinity, зимним триместром и Троицей, и еще три полных месяца между Trinity и следующим Michaelmas, началом следующего курса, – то есть перед началом трех очередных очень условных триместров, так что Том возвращался в Мадрид после восьми-девяти недель напряженной учебы и снова окунался в мадридскую жизнь, не успев отвыкнуть от нее, чтобы сделать выбор в пользу оксфордской, и ничего не забыв. Но на эти восемь-девять недель разлуки Том и Берта как бы выносили друг друга за скобки, а пустоту заполняли ожиданием. При этом оба знали: как только они снова встретятся, все вернется в прежнее русло. Когда разлуки предсказуемо сменяются встречами, и те и другие начинают восприниматься как не совсем реальные, в них появляется что-то от Зазеркалья, и тогда каждый вновь наступивший период сразу кажется главным, заслоняет собой предыдущий и отрекается от него, если полностью не стирает из памяти; в итоге ничто из случившегося за это время не становилось фактом посюсторонним, увиденным наяву и действительно имеющим какое-либо значение. Том и Берта не знали, что под таким знаком пройдет большая часть их совместной жизни, вернее, совместной, но проведенной в основном порознь, или совместной, но прожитой каждым по-своему.

В 1969 году Европу захлестнули мода на политику, а также мода на секс, и обе коснулись главным образом молодежи. Парижские волнения мая 1968-го и Пражская весна, раздавленная советскими танками, взбудоражили – хотя и на короткое время – половину континента. А в Испании все еще сохранялась диктатура Франко, установленная более трех десятилетий назад. Забастовки рабочих и студентов заставили франкистский режим объявить на всей территории страны чрезвычайное положение, что было скорее эвфемизмом, способом еще больше ущемить и без того скудные права граждан, расширив права и безнаказанность полиции, развязав ей руки, чтобы она делала все, что хочет, и со всеми, с кем хочет. Двадцатого января умер, находясь под арестом, студент юридического факультета Энрике Руано, которого тремя днями раньше задержала грозная Политико-социальная бригада[2] за то, что он разбрасывал листовки. Официальная версия, все время менявшаяся и грешившая массой нестыковок, гласила, что этот двадцатилетний парень, когда его привезли в здание на нынешней улице Принца де Вергара для проведения обыска, вырвался из рук трех сопровождавших его полицейских и выбросился из окна седьмого этажа. Министр Мануэль Фрага и газета АВС постарались изобразить гибель Руано как самоубийство и ссылались на его психическую неуравновешенность. На первой полосе газеты с продолжением на следующей было опубликовано письмо Руано врачу-психиатру, но из текста письма сделали нарезку и подправили его, чтобы выдать за фрагменты личного дневника. Почти никто не поверил в эту версию, и гибель арестованного сочли политическим убийством, поскольку студент являлся членом Фронта народного освобождения, или попросту “Фелипе”[3], подпольной антифранкистской организации, не слишком влиятельной, какими в силу обстоятельств были почти все тогдашние организации (не слишком влиятельными и непременно подпольными). В официальную версию никто не поверил, потому что все правительства времен диктатуры имели привычку беззастенчиво врать, и вот двадцать семь лет спустя, уже в годы демократии, состоялся суд над теми тремя полицейскими, тело Руана было эксгумировано, и эксперты установили, что у жертвы была отпилена ключица, через которую, вне всякого сомнения, прошла пуля. В свое время результаты вскрытия фальсифицировали, родственникам не позволили увидеть погибшего, а прессе запретили печатать траурное сообщение; затем отца студента вызвал к себе лично министр информации Фрага и убедительно советовал воздержаться от жалоб, а лучше вообще помалкивать. Министр сказал якобы следующее: “Не забывайте, что у вас есть еще и дочь, подумайте о ней”, – имея в виду сестру Руана Марго, которая тоже была замешана в политику. Однако к моменту судебного разбирательства прошло слишком много времени, и уже ничего нельзя было доказать, поэтому с полицейских (их фамилии Колино, Гальван и Симон) сняли обвинение в убийстве, хотя юношу наверняка каждый день пытали, а под конец отвезли в квартиру на улице Принца де Вергара, застрелили и выбросили в окно. Именно так считали его товарищи в 1969 году.

Возмущение студенчества было настолько сильным, что в протестных акциях участвовали даже те, кто прежде политикой не интересовался или предпочитал не рисковать и не искать лишних проблем на свою голову. К числу таких относилась и Берта Исла. Друзья с факультета уговорили ее пойти вместе с ними на митинг на площадь Мануэля Бесерры, расположенную недалеко от арены для боя быков “Лас-Вентас”. Подобные акции были под запретом и потому продолжались недолго: разгоном занимался Вооруженный полицейский корпус, служивших там из-за цвета формы называли “серыми”, и они обычно заранее знали о планах протестующих и особенно с ними не церемонились. А если бунтовщикам удавалось образовать плотную колонну и пройти сколько-то метров, выкрикивая лозунги, не говоря уж о швырянии камней в витрины магазинов и стены банков, полицейские – пешие или конные – сразу пускали в ход свои черные длинные и гибкие дубинки (у конных более длинные и гибкие, похожие на укороченные бичи). Надо ли говорить, что среди них нередко попадался придурок или слишком нервный тип, который хватался за пистолет, чтобы нагнать побольше страху на митингующих или поменьше бояться самому.

Как только началась стычка, Берта вдруг поняла, что несется прочь от гвардейцев в толпе знакомых и незнакомых студентов, которые начали разбегаться врассыпную в надежде, что преследователи выберут в качестве жертвы кого-то другого и обрушат свои дубинки на этого другого. Берте было в новинку участие в таких акциях, и она понятия не имела, как лучше поступить: метнуться в сторону метро, или спрятаться в ближнем баре, смешавшись с его клиентами, или остаться на улице, где всегда был шанс оторваться от полицейских, в отличие от закрытого помещения. Зато Берта прекрасно знала, что арестованных за участие в политических протестах ждет ночь в Главном управлении безопасности, а также побои – и это в лучшем случае, а в худшем – суд и приговор к месяцу, а то и к одному-двум годам тюрьмы (в зависимости от настроения послушного властям судьи), не считая немедленного исключения из университета. Знала она и другое: то, что она девушка, и еще совсем молоденькая девушка (она училась на первом курсе), не спасет ее от наказания.

Берта очень быстро потеряла из виду своих приятелей, было уже совсем темно, а тусклый свет фонарей мешал сориентироваться; ее охватила паника, и она заметалась из стороны в сторону, сразу перестав чувствовать январский холод, наоборот, ей стало жарко от близости неведомой прежде опасности; инстинкт подсказывал, что надо отделиться от толпы, и Берта во весь дух побежала по боковой улице, не очень широкой и сравнительно пустой, так как большинство выбрали иные пути для отступления или старались не терять друг друга из виду, чтобы потом опять соединиться и начать все заново, хоть и без малейшей надежды на успех, – студентов все больше слепили страх и ярость, упоение борьбой и огонь в крови, когда об осторожности забывают. Берта летела так, словно за ней гналась тысяча чертей, до смерти напуганная, даже краешком глаза не видя никого ни справа, ни слева, и с одной-единственной мыслью: не останавливаться никогда, вернее, не останавливаться, пока опасность не минует, пока город не окажется позади или рядом не появится ее дом; и тут она внезапно, не снижая скорости, обернулась – наверное, услышала за собой какой-то странный звук, храп или быстро настигающий ее цокот копыт; этот звук почему-то – и весьма некстати – напомнил о лете в деревне, это был звук из детства, – и Берта увидела за спиной, почти над собой, фигуру конного “серого” с уже занесенной дубинкой, которая могла вот-вот обрушиться ей на затылок, или на спину, или пониже спины, и удар наверняка свалил бы ее с ног, оглушив и лишив способности сопротивляться либо снова бежать; и тогда ей было бы не миновать второго и третьего удара, если гвардеец войдет в раж, а может, он поволочет ее за собой, наденет наручники и сунет в фургон, вот тогда-то ее настоящее окажется безнадежно погубленным, а никакого будущего вообще не будет – и все из-за нескольких минут безрассудства и невезения. Она увидела черную лошадиную морду и вроде бы разглядела лицо “серого” под надвинутой до самых глаз каской с высоко поднятым и туго затянутым подбородным ремнем. Берта не споткнулась и не застыла на месте от страха, она из последних отчаянных сил рванула вперед, как обычно ведут себя даже безнадежно обреченные люди, хотя девичьи ноги вряд ли смогли бы соперничать с проворной лошадью, и все равно они бегут – так глупый зверь до последнего верит, что сумеет спастись от более сильного хищника. И тут из-за угла к ней протянулась рука и резко дернула к себе, Берта потеряла равновесие и рухнула навзничь, но рука успела выхватить ее из-под лошади и спасти от беспощадной дубинки всадника. Лошадь по инерции проскакала мимо поворота по крайней мере на несколько метров вперед – ей трудно было так вот сразу притормозить; оставалось надеяться, что полицейский махнет на Берту рукой и выберет себе другую жертву, ведь поблизости были сотни смутьянов. Еще один мощный рывок – и та же рука поставила ее на ноги. Она увидела перед собой симпатичного парня, совсем не похожего на студента и явно не участвовавшего в недавних протестах: бунтари не носили ни галстуков, ни шляп, как этот молодой человек; кроме того, на нем было пальто с претензией на элегантность – длинное, темно-синее, с поднятым воротником. Короче, выглядел он старомодно, а шляпа со слишком узкими полями досталась ему, очевидно, по наследству.

– Давай скорей, девушка! – крикнул он. – Надо рвать когти. – И снова потянул ее, решив непременно спасти, то есть заставить бежать.

Но прежде чем они углубились в переулок, опять возник конный гвардеец, никак не желавший упустить добычу. Он развернул лошадь и пустил в галоп, словно его взбесило то, что от него чуть не убежала уже отрезанная от остальных и почти пойманная студентка. Правда, теперь ему предстояло выбрать между ними двумя – девушкой и парнем, который посмел вмешаться, хотя, если не канителиться и действовать по уму, можно будет сцапать обоих, особенно если на помощь подоспеют товарищи-полицейские, но никого из них поблизости видно не было, большинство свирепствовало на площади, нанося удары направо и налево и не жалея сил, чтобы начальство, не дай бог, не сочло их слишком мягкими и не обвинило в потворстве студентам. Парень в шляпе покрепче сжал руку Берты, но не только не испугался, а, наоборот, с вызовом встал в полный рост, как и подобает человеку хладнокровному, презирающему опасность или не желающему показать своего страха. “Серый” все еще потрясал дубинкой, но уже не так грозно, как раньше, – она крепилась у него к запястью той руки, что сжимала поводья, и он просто слегка раскачивал дубинку, сейчас напоминавшую удочку или тростниковый стебель. Полицейский тоже был очень молод, с голубыми глазами и темными густыми бровями – только это и позволяла разглядеть низко надвинутая каска: у него было приятное лицо, в котором проглядывало что-то деревенское, южное, возможно андалусское. Берта и старомодный парень смотрели на него, не двигаясь с места, так как уже не решались бежать по переулку, который мог оказаться тупиком или иметь неудобный для спасения выход. А может, они вдруг поняли, что от этого всадника можно и не убегать.

– Да не собирался я тебя винтить, девушка, за кого ты меня принимаешь? – вдруг сказал “серый”; и ее удивило, что оба парня обращались к ней одинаково, называя “девушкой”, что было редкостью в Мадриде той поры, особенно среди молодежи. – Просто решил отогнать подальше от тех чудил. Слишком ты еще молодая, чтобы соваться в такие опасные дела. Давай уноси поскорей ноги. А ты, – он обратился к парню, – больше не попадайся мне на пути, в следующий раз так легко не отделаешься, схлопочешь по башке или угодишь на времечко под замок. Считай, что сегодня тебе повезло. Катись отсюда. Я и так слишком долго с вами валандаюсь.

Но парня в темно-синем пальто и со старательно завязанным галстуком явно не напугал грозный тон “серого”. Он по-прежнему стоял расправив плечи и пристально смотрел на всадника, словно хотел прочитать его мысли и угадать намерения, но при этом был уверен, что, если тот решится на них напасть, сумеет сдернуть его с лошади на землю. А “серый”, вопреки своим словам, не спешил с ними расстаться, как будто ждал, чтобы первыми ушли они, те, кого он пощадил, или просто хотел как можно дольше смотреть на девушку и не терять ее из виду, пока она не скроется в переулке и пока глаза, как бы ни напрягались, не перестанут различать ее фигуру. Ни Берта, ни парень ничего “серому” не ответили, и Берта Исла позднее пожалела, что не поблагодарила его. Но в те дни никому и в голову не пришло бы благодарить за что-то “серого”, франкистского полицейского, даже если он того заслуживал. “Серые” были врагами, их презирали, потому что они избивали, преследовали, арестовывали людей и ломали едва начавшиеся жизни.

Берта порвала чулки и в кровь поранила коленку, она все еще не отошла от ужаса после того, как увидела над собой коня и занесенную дубинку, и, несмотря на счастливую развязку, ее била дрожь, лишая последних сил. Она сразу перестала понимать, где находится, не знала, чего хочет и куда должна идти. Парень по-прежнему держал ее за руку, как маленькую девочку, и твердым шагом уводил подальше от опасных мест. Только когда они дошли до арены “Лас-Вентас”, он сказал:

– Я живу тут поблизости. Пошли ко мне, обработаю тебе рану, и ты немного придешь в себя. Нельзя же в таком виде возвращаться домой. Отдохнешь, очухаешься… – Он больше не называл ее “девушкой”. – Как тебя зовут? Ты студентка?

– Да, студентка. Берта. Берта Исла. А тебя?

– Эстебан. Эстебан Янес. Я бандерильеро.

Берта удивилась, она никогда не была знакома ни с кем из мира корриды и даже не представляла себе этих людей вне арены и одетыми по-уличному.

– Бандерильеро – это в бое быков?

– Нет, носорогов… Сама подумай, какие еще бывают бандерильеро. В кого еще втыкают бандерильи?

Шутка помогла ей успокоиться и немного забыть о жуткой усталости; Берта, пожалуй, даже улыбнулась бы, не будь так оглушена недавними событиями. У нее мелькнула мысль: “Он привык иметь дело с куда более опасными животными, чем несчастная послушная лошадь, вот почему не испугался и не растерялся: наверняка сумел бы и сам увернуться, и отпихнуть полицейского от меня”. Берта посмотрела на парня со все растущим любопытством:

– А вот твоя шляпа совсем тебе не идет, но вряд ли ты сам это понимаешь, – выпалила она, рискуя показаться ему бесцеремонной; но про шляпу она сразу так решила, едва увидев парня, и это была одна из тех пустяковых, но навязчивых мыслей, которые застревают в голове, не находя лазейки для выхода, когда голова вроде бы должна быть занята куда более серьезными вещами.

Парень выпустил руку Берты, быстро сдернул шляпу с головы и с интересом стал разглядывать, он разочарованно вертел ее туда-сюда, остановившись посреди улицы:

– Правда? Или ты меня просто дразнишь? Ну и что с этой шляпой не так? Тебе кажется, что она и вправду мне не идет? А ведь вроде хорошего качества… Или нет?

Под шляпой скрывалась густая копна волос с пробором слева, так что справа на лоб падало что-то вроде челки; волос было столько, что трудно было представить, как ему удавалось упрятать их под шляпу, чтобы не выбивались наружу. Без шляпы он показался Берте более привлекательным: выпущенные на волю волосы придавали чертам естественность или делали их выразительнее. Карие глаза со сливовым оттенком были расставлены очень широко, благодаря чему лицо казалось честным и простодушным, бесхитростным и спокойным, без тени тревог или комплексов. Такие лица часто сравнивают с открытой книгой (хотя бывают, конечно, и книги, недоступные пониманию или отвратительные), и они вроде бы не таят ничего, кроме того, что откровенно выражают. Нос прямой и большой, великолепные зубы, челюсть мощная и чуть выступающая вперед – из тех, что как будто живут собственной жизнью, при этом его африканская улыбка, едва вспыхнув, сразу по-особому освещала лицо и внушала доверие к ее обладателю. При виде такой улыбки некоторые думают: “Взять бы ее напрокат, сразу дела пошли бы лучше. Особенно если собираешься подкатить к девушке”.

Берта ответила:

– Нет, она тебе совсем не идет. Для такой тульи поля слишком узкие. Это не для тебя. Голова кажется маленькой и похожей на огурец, а ведь твоя совсем не такая.

– Ну, тогда и говорить больше не о чем. К чертям собачьим эту шляпу. Никаких огурцов! – сказал бандерильеро Эстебан Янес и тотчас швырнул шляпу в ближайшую урну.

Потом улыбнулся и изобразил рукой приветствие, словно только что без промаха вонзил в быка пару бандерилий. Берта ойкнула и почувствовала себя виноватой, ведь она не собиралась своими комментариями приговаривать шляпу к смертной казни. (Или к тому, что она окажется на лохматой голове какого-нибудь бродяги, который наверняка скоро вытащит ее из урны.) Может статься, шляпа вовсе и не досталась парню в наследство и он заплатил за нее приличные деньги. Эстебан выглядел на несколько лет старше Берты, ему было года двадцать три или двадцать четыре, но в этом возрасте деньги обычно не падают с неба, и уж тем более в такие времена.

– Слушай, но ты ведь не обязательно должен считаться с моим мнением. Если тебе самому шляпа нравилась, то какая разница, что думаю про нее я? К тому же ты меня совсем не знаешь. Чего уж так сразу – и в урну!

– А я, едва тебя увидел, понял, что надо тебе верить, о чем бы ты ни взялась судить, даже если чуть перегнешь палку.

Это прозвучало уже как комплимент, если принять сказанное за чистую монету (Берта усомнилась, что хорошо расслышала последние слова, но те, кто не слишком заморачиваются такими вещами, часто охотно и изобретательно что-то додумывают). Правда, ни тон, ни манеры Эстебана не наводили на мысль о желании проявить галантность. Или он делал это опять же так старомодно, что Берта не угадала его намерений: ни один из ее приятелей, даже те, кто ухаживал за ней, даже Том, не изрек бы ничего подобного (уже начинались своенравные времена, когда хорошее воспитание почиталось позорным пятном, как и герб в семейной истории).

– Ладно, пошли, надо заняться твоей коленкой, не дай бог, попадет инфекция.

Войдя в его квартиру, Берта подумала, что с деньгами у него все не так уж и плохо. Мебель была новой (правда, кое-чего еще не хватало), а комнаты куда просторней, чем у тех немногих студентов, которые вообще могли себе позволить съемное жилье. На самом деле студенты редко снимали его в одиночку, и хорошо, если жильцов было двое, а не четверо-пятеро. В квартире Эстебана царил порядок, хотя сразу было видно, что в ней обитает холостяк, одинокий мужчина, к тому же не успевший до конца тут обосноваться. Все находилось на своих местах, все было вроде бы даже продумано, но оставалось впечатление чего-то временного. По стенам висело несколько фотографий и три-четыре афиши боя быков, на одной Берта разобрала имена, известные даже ей: Сантьяго Мартин (Эль Вити) и Грегорио Санчес. К счастью, на стенах не оказалось отрезанной и помещенной в раму бычьей головы в виде экстравагантного горельефа – похоже, головы вручают только матадорам, а не их подручным, хотя Берта мало что знала про обычаи корриды.

– Ты живешь один? – спросила она. – Вся квартира для тебя одного?

– Да, я снял ее всего несколько месяцев назад. Но в ближайшее время не смогу часто всем этим пользоваться, так как редко сижу в Мадриде, хотя денег на нее уходит чертова прорва. Ну да ладно, в последнее время я был на вольных хлебах и хорошо заработал, а ведь куда-то надо приткнуться, чтобы отдохнуть. В Америку меня никто не приглашает. А пансионы и гостиницы уже до смерти надоели.

– На вольных хлебах?

– Сейчас объясню, пока буду лечить твою коленку. Давай садись и снимай чулки. Их теперь только выбросить. Если у тебя нет с собой запасных, я спущусь вниз и куплю новые. Только ты скажешь, где их покупают, сам я понятия не имею. Сейчас принесу аптечку.

Эстебан вышел из комнаты, и Берта услышала, как он открывает и закрывает где-то шкафы и ящики, наверное, решила она, в ванной комнате. Она сняла пальто и кинула на ближний диван, села на указанное кресло и сняла сапоги – на молнии, до колена, – а потом и темные чулки, вернее, колготки, то есть чулки, которые натягивались аж до пояса и которые в те годы уже стали очень популярны. Ей пришлось достаточно высоко задрать юбку, чтобы сдернуть их, потому что юбка была прямой, узкой, короткой и закрывала две трети бедра, может и меньше, что тоже соответствовало тогдашней моде. Присоединиться к акции протеста Берта решила скоропалительно и, выходя из дому, оделась так, будто отправлялась на занятия в университет, не подумав, удобно ли будет в таком виде удирать от конного полицейского. Возясь с колготками, она пару раз метнула взгляд в сторону двери, за которой скрылся хозяин квартиры: он мог вернуться, пока она оставалась полуголой (Берта машинально сосчитала, что в мгновение ока сняла с себя четыре вещи, если включить сюда и шарф, то есть ровно половину: на ней остались юбка, мягкий свитер с треугольным вырезом, трусы и лифчик). Но на дверь она глянула просто так, на самом деле ей было безразлично, увидит ее Эстебан с задранной юбкой или нет; после недавно пережитого жуткого испуга и сменившей его безмерной усталости человек расслабляется, на него накатывает что-то вроде апатии, если не благостного умиротворения, поскольку удалось выйти целым из опасной переделки и теперь вроде бы можно успокоиться. Кроме того, Янес внушал ей доверие, он был из тех, с кем удобно находиться рядом. Быстро сняв часть одежды (рваные колготки так и остались лежать на полу – поднять их у нее не было сил), Берта развалилась в кресле, поставила голые ноги на ковер, бросила равнодушный взгляд на кровоточащую коленку, и ее вдруг потянуло в сон, но тут весьма вовремя вернулся бандерильеро, тоже успевший снять пальто, пиджак и галстук, а также закатать рукава рубашки. В одной руке он нес стакан кока-колы со льдом, который протянул Берте, в другой, как и следовало ожидать, – белую аптечку с ручкой (по всей видимости, у каждого тореро дома есть такая на случай, если понадобится переменить бинты). Янес придвинул низкий табурет и сел перед Бертой.

– Ну-ка, – сказал он, – давай я тебе ее сперва немного промою, это не больно.

Берта машинально положила ногу на ногу – отчасти чтобы облегчить ему задачу, а отчасти чтобы резко сузить обзор и помешать увидеть лишнее.

– Нет, поставь ногу на место, так будет ловчей. А эту упри мне в бедро, вот так.

Он старательно промыл рану мыльной водой при помощи маленькой губки, потом легкими движениями вытер колено салфеткой, словно больше всего боялся грубым касанием причинить девушке боль. Потом подул на рану, чтобы охладить, очень старательно подул. Теперь, сидя на низкой табуретке, Янес имел приличный обзор: чуть расставленные ноги туго натягивали ткань короткой и узкой юбки, так что ему был хорошо виден треугольный краешек трусов, а при желании увидеть больше он мог всего лишь сдвинуть свое бедро влево, и тогда лежавшая на нем лодыжка Берты тоже покорно отъедет в сторону. Эстебан так и поступил: чуть заметно отвел бедро, и желанная картинка сразу стала доступней его взору – в результате он мог видеть слегка раздвинутые ноги Берты от лодыжек до паха (а также босые ступни); ноги были сильными, крепкими, но ни в коем случае не толстыми, а мускулистыми и довольно длинными, какие часто бывают у американок, – такие ноги сулят наслаждение и приглашают двинуться дальше, поскольку всегда где-то там, в конце, угадывается заветный бугорок (или скорее холмик, или некая пульсирующая выпуклость).

– Так, теперь нужен спирт, сперва, учти, будет щипать, потом гораздо меньше.

Он взял кусок ваты, как следует смочил, чтобы к ране не прилипали волокна, и несколько раз мягко и осторожно провел ватой по коленке. Снова подул, но на самом деле подул чуть выше раны, словно промахнулся или хотел успокоить кожу там, где и без того не щипало. Лицо Берты исказила гримаса боли (она сжала зубы и закусила губы), но щипало и на самом деле недолго. Она чувствовала себя как в детстве, когда взрослые обрабатывали ей порез или царапину. Было приятно снова отдать себя в чьи-то руки, чтобы эти руки делали всякие полезные вещи, не важно какие; очевидно, что-то подобное ощущают мужчины, когда парикмахер проводит бритвой или машинкой по их затылку, и клиентов начинает клонить в сон, или, например, пациенты в кресле у дантиста, когда тот скоблит или чистит ультразвуком зуб, не причиняя боли; или больные на приеме у врача, когда тот выслушивает, средним пальцем постукивает, барабанит или надавливает и спрашивает: “Здесь больно? А здесь? А здесь?” Есть своя приятность в том, чтобы позволять что-то с собой делать и трогать себя, даже если особой радости тебе это не доставляет, даже если это может причинить боль или напугать (не исключено ведь, что парикмахер ненароком порежет тебе кожу, дантист заденет десну или нерв, хирург нахмурится и заподозрит неладное, а мужчина обидит женщину, особенно если она еще совсем неопытная). Берта Исла почувствовала себя окруженной заботой, ей было уютно и хотелось спать – она совсем размякла, пока Янес заклеивал рану на коленке широкой полоской пластыря. Однако, закончив возню с пластырем, он не спешил убрать руки с ноги Берты, что вроде бы пора было сделать, а вместо этого все так же мягко положил обе ладони на внешнюю часть ее бедер, и это напоминало жест, каким кладут руки на плечи другу в знак поддержки – только и всего, или жестом показывая: “Готово. Только и всего”. Но бедра – это не плечи, даже с внешней стороны они совсем не похожи на плечи, совсем ничего общего. Берта никак на это не отреагировала и смотрела на него чуть мутным из-за сонной одури взглядом, смотрела с любопытством из-под чуть приспущенных век, напрасно пытаясь включить в голове сигнал тревоги и вяло призывая на помощь стыдливость, которая обычно являлась незамедлительно; Берта словно чего-то ждала, сама не зная, хочется ей или нет, чтобы он убрал руки, и пыталась угадать, останутся они лежать там же или передвинутся на другое место – например, к внутренней стороне бедер, где они еще меньше похожи на плечи, и там этот жест якобы дружеской поддержки будет выглядеть уже не столь безобидно, а будет означать, что выдержка Янеса имеет предел. Дальнейшее всегда зависит от обстоятельств и от настроя тех, кто участвует в сцене. За целую минуту – долгую минуту – полного молчания, когда ни он, ни она не произнесли ни слова, руки Янеса ни на миллиметр не сдвинулись с места, они спокойно и почти безвольно лежали все там же, не решаясь погладить или сжать ее бедра, – еще немного, и, наверное, будет трудновато отлепить их оттуда, и от его ладоней на коже останутся красные пятна. Глаза бандерильеро, делавшие его лицо таким честным и простодушным, выдержали взгляд ее затуманенных глаз. Сами по себе глаза Эстебана не выдавали его намерений, не предупреждали о следующем шаге, они излучали полное спокойствие. И тем не менее лицо это о многом говорило, и Берта знала, что рано или поздно незнакомец докажет, что она права, – да, он конечно же был незнакомцем, это она понимала твердо, а иначе, скорее всего, даже испытала бы разочарование. Берта заставила себя вспомнить Томаса Невинсона, которого, вне всяких сомнений, любила, любила упрямо и убежденно; но этот день, вернее вечер, вроде бы не имел никакого отношения ни к нему, ни к их любви. Берта никак не могла связать своего далекого возлюбленного, наполовину англичанина, наполовину испанца, с тем, что происходило сейчас в квартире, расположенной неподалеку от площади Лас-Вентас, у молодого человека, который наверняка участвовал в корридах именно на этой арене – или только мечтал поучаствовать – и не стал объяснять ей, что значило выражение “на вольных хлебах”. Она подумала, что к ней до сих пор так и не вернулись ни способность понимать, что происходит вокруг, ни воля; она все еще была оглушена страхом после встречи с “серым” и его конем, или после участия в запрещенной акции, или после зрелища полицейской расправы, или после всего этого вместе взятого. А ведь нет ничего удобнее, чем убедить себя, что ты лишилась воли, что ты, мягко покачиваясь, скользишь по волнам, ветер гонит тебя то туда, то сюда, и можно целиком довериться течению; или скажем иначе: еще лучше убедить себя, будто свою волю ты вручила кому-то другому и только ему теперь предстоит решить, что случится дальше.

Но тут Эстебан Янес – все с тем же выражением лица и по-прежнему глядя ей в глаза, словно желая поймать малейшую искру протеста или намек на отказ, чтобы тотчас дать задний ход, – в конце этой самой минуты рискнул сделать следующий шаг, то есть повел себя, как и подобает решительному и дерзкому мужчине. И в тот же миг раздался смех Берты, обычный ее смех, который очень многим нравился; возможно, ей показалось смешным, что она находится в месте, о котором еще час назад не имела ни малейшего представления; возможно, ее обрадовала мысль, что вот-вот исполнится еще не выраженное словами и толком не осознанное желание, поскольку как желание оно осознается только тогда, когда начинает исполняться. Ответом на смех Берты стала африканская улыбка бандерильеро, которая имела свойство сразу же внушать доверие и отгонять пустые подозрения, но и эта улыбка тоже мгновенно переросла в громкий хохот. Короче, оба они хохотали, пока Янес медленно, но именно этой медлительностью предупреждая о своих намерениях, протянул руку к нежному бугорку, или нежному холмику, скрытому под трусами, а потом легко отодвинул пальцем влажную ткань. Том Невинсон туда никогда не добирался, вернее, в самых рискованных случаях его указательный палец замирал поверх ткани, не смея продолжить эксперимент – из уважения, из страха или из убеждения, что оба они еще слишком молоды и лучше отложить на будущее то, что пугало своей необратимостью. Но плоть Берты требовала своего и теперь, сразу оценив разницу, была рада новому опыту. Из четырех предметов одежды, которые на ней оставались, Берта, уже лежа на диване, очень быстро избавилась еще от трех – уцелел только один, который незачем да и лень было снимать.

II

Время от времени Берта Исла вспоминала Эстебана Янеса – как в первый период своей семейной жизни, который выглядел вполне предсказуемым и нормальным, так и потом, в период совсем ненормальный, когда она не знала, что и думать, не знала, считать своего мужа Тома Невинсона живым или умершим, не знала, дышит ли он тем же земным воздухом, что и она, но только в каком-то далеком и глухом уголке планеты, или никакой воздух ему больше не нужен, так как он изгнан с земли или принят ею, то есть погребен на глубине в несколько метров, а по поверхности ходят наши ноги, и мы беспечно шагаем, не задумываясь, что таится внизу. Возможно, его швырнули в море, или в озеро, или в широкую реку, ведь если нельзя узнать, что стало с телом умершего, появляются новые и новые домыслы, иногда самые абсурдные, мало того, нетрудно вообразить себе даже картину возвращения человека, которого объявили без вести пропавшим. Живого, естественно, а не трупа и не призрака. Призраки, они если и могут кого-нибудь утешить или заинтересовать, то, понятное дело, только людей, тронутых в уме из-за трагической неизвестности или отказа признать очевидное.

После той январской истории Берта больше не виделась с бандерильеро “на вольных хлебах”. Он под конец объяснил, что так называют тех, кто не принят на постоянную работу и не входит в постоянную куадрилью матадора (или входит туда временно, лишь когда надо кого-то заместить), такие – сами себе хозяева, они принимают выгодные и подходящие им предложения – где-то на четыре корриды, где-то на две, где-то на одну-единственную, а еще где-то – на целое лето. Поэтому они, как правило, не выезжают на зимний сезон в Латинскую Америку и бывают свободны примерно с конца октября до марта. В эти месяцы Эстебан Янес по несколько часов в день тренируется, стараясь отточить свое мастерство, а остальное время бездельничает, ходит по барам и ресторанам, где собираются его коллеги, а также известные люди и агенты матадоров, которые остались по эту сторону Атлантики. Эстебан старается мелькать там, чтобы его запомнили те, от кого зависят будущие контракты. Такая жизнь Янеса вполне устраивает: его услуги пользуются спросом, и он зарабатывает достаточно, чтобы “впадать в зимнюю спячку”, как это в их кругу называется, и чтобы, разумно распределив накопленные деньги, жить без новых поступлений до тех пор, пока не появится работа, то есть примерно до праздника Сан Хосе[4].

Берта Исла еще немного поболтала с Эстебаном, после того как рассталась с невинностью, что не очень ее расстроило и не произвело особенного впечатления (крови было мало, боль оказалась мгновенной и ерундовой, зато память надолго сохранила неожиданно приятное воспоминание), и сразу поняла, что Янес, пожалуй, привлекал ее и внешностью, и даже складом характера – а он, видимо, был человеком здравомыслящим и спокойным, приятным и отнюдь не примитивным, так как запоем читал книги, хотя выбор их был беспорядочным и порой необъяснимым, поэтому с ним было занятно поговорить, – однако Берта и он принадлежали к двум слишком разным мирам, и не было способа состыковать эти миры или хотя бы просто совместить их во времени и пространстве. Очевидно, Берта с Эстебаном могли бы и дальше встречаться от случая к случаю, чтобы заниматься любовью, но ей этот вариант казался неприемлемым: к сожалению, такие редкие встречи обычно бывает трудно отрегулировать, и вдруг является также официальным Днем Отца. выясняется, что вас связывают негласные обязательства и сам собой нарисовался определенный график свиданий, нарушения которого чреваты упреками; кроме того, случившееся в тот необычный день, отмеченный дважды пролитой кровью, ни в малой степени не изменило чувства Берты к Томасу Невинсону и не поколебало уверенности, что ее место будет рядом с ним, как только он закончит свое британское образование и жизнь их вернется в привычное русло, то есть в мадридское русло. Том был для нее “любовью всей ее жизни”, как это многие в душе называют, остерегаясь, правда, произносить такие банальности вслух, и чаще всего их относят к своему избраннику те, чья жизнь только-только начинается, когда нельзя предугадать, ни сколько еще Любовей эта жизнь в себя вместит, ни сколь долгой она будет.

Тем не менее Берта не забыла историю с Янесом – такое никто не забывает, – какой бы ирреальной она ни выглядела. Берта не дала Эстебану Янесу номера своего телефона, и он тоже не дал ей своего. Она не позволила проводить ее до дому на такси, как ему хотелось, хотя было уже довольно поздно, когда Берта двинулась в сторону метро – без колготок, с полоской пластыря на коленке, поскольку Янес не успел спуститься вниз, чтобы купить ей новые. Короче, Эстебан не знал, где живет Берта, и, хотя фамилия у нее была не слишком распространенная, в телефонном справочнике она тем не менее фигурировала раз пятьдесят, и вряд ли имело смысл звонить по каждому номеру, хозяин которого носил фамилию Исла, надеясь исключительно на удачу. Только она сама могла бы восстановить их знакомство, явившись к Янесу домой или послав ему записку. И Берте было приятно сознавать, что такая возможность у нее есть, то есть за ней самой остается право проявить инициативу, но она не сделала этого. Несколько лет спустя Берта, вспоминая Янеса, подумала, что он, скорее всего, уже не живет на прежнем месте, переехал куда-нибудь и, вероятно, женился, а может, даже перебрался в другой город. Ей достаточно было хранить воспоминание о нем в качестве тайного прибежища, все более туманного и далекого, по которому слегка тоскуют и особо отличают среди прочих; куда при желании можно перенестись силой воображения, чтобы утешаться мыслью, что если было когда-то время беспечности и своеволия, легкомыслия и причудливых фантазий, то оно и сейчас должно где-нибудь существовать, хотя вернуться туда становится все труднее и труднее, не призвав на помощь бледнеющую память и мысленную картинку, а та не движется ни вперед, ни назад, а возвращает тебя все к той же сцене, которая повторяется без изменений от первой до последней детали и в конце концов обретает свойства живописного полотна, всегда до отчаяния одинакового. Именно так Берта вспоминала встречу, случившуюся у нее в ранней юности, – как полотно в музее. Любопытно, что с течением времени подробности расплывались в далекой дымке, а черты молодого бандерильеро в воображении Берты начали смешиваться и путаться с чертами конного полицейского, тоже совсем молодого, которого она видела лишь один миг, да еще на бегу, или смотрела на него даже целую минуту и не на бегу, а замерев от ужаса, на него и на дубинку, висевшую, покачиваясь, у “серого” на запястье. Случались мгновения, когда Берта не была уверена, с кем из этих двоих переспала – с полицейским или с бандерильеро. Вернее, так: она отлично знала, что невинности ее лишил Янес, но с каждым разом представляла себе его лицо все менее четко, или оно совмещалось с лицом “серого”, или они накладывались одно на другое как взаимозаменяемые маски: голубые глаза соединялись с широко расставленными глазами сливового цвета, челюсть, словно живущая самостоятельной жизнью, оказывалась на деревенской физиономии южанина, густые брови – над большим прямым носом, каска заменяла шляпу с узкими полями, под которой пряталась копна непокорных волос, – все это сливалось в одно целое и было накрепко связано с тем днем, богатым случайностями.

Зато Берта отчетливо помнила палец, скользнувший под тонкую ткань, а также последовавшие за этим осторожные прикосновения и ласки, а еще помнила поцелуи, скорее старательные или нетерпеливые, чем пылкие, а еще помнила, как быстро они оба избавились ото всей одежды – на ней самой осталась только юбка, уже ничему не мешавшая; а еще помнила странное и желанное ощущение, когда член незнакомого мужчины – неважно, какого именно, ведь и с этим она познакомилась едва ли час назад, – вошел в нее и на время вольготно устроился там внутри, одолев легкое сопротивление и быстро разрушив защиту, которая извечно почиталась охранительницей девственности. Правда, к ней и тогда уже так не относились, а сейчас она и вовсе ничего не значит.

Томас Невинсон, в свою очередь, прошел обряд инициации так, как это часто бывало в Англии в 1969 году. Без особых раздумий и без стеснения – словно выполнил некую процедуру, не стоившую того, чтобы откладывать ее в долгий ящик, тем самым как бы раздувая ее значение, – с одной из знакомых студенток, с которой их связывали свойские отношения; а потом, и весьма скоро, он переключился на местную девушку; но ни ему, ни им обеим и в голову не пришло бы придавать какую-либо важность подобным вольностям или прикидывать, плохо или, наоборот, очень хорошо это скажется на их дальнейшей судьбе. То была эпоха сексуальной свободы, когда активно насаждалась мысль, что нет особой разницы между тем, выпьешь ты с кем-то чашку кофе или ляжешь в постель, одно другого стоило и было сравнимо по последствиям и оставленным в душе следам. (Хотя о чашке кофе воспоминания редко сохраняются, а о том, другом, – непременно и навсегда, даже если с годами они выцветают и истончаются, или скажем иначе: сохраняется память хотя бы о самом факте или уверенность, что это случилось.) К тому же Том, как и Берта, не видел никаких противоречий между своим новым опытом и несомненной влюбленностью в нее. Кроме того, он наконец пришел к мысли, что в одну из их ближайших мадридских встреч им тоже пора было бы проделать то же самое, хотя на самом деле Испания всегда чуть-чуть отставала от других стран во всем, что касалось моды и свободы нравов. Правда, уже произошли кое-какие сдвиги, и продвинутая испанская молодежь гордилась тем, что идет в ногу с новыми веяниями, а Том и Берта числили себя среди продвинутых. В действительности отношения с той девушкой из Оксфорда все-таки повлияли на будущее Тома: они были эпизодическими, но она никогда не исчезала насовсем из его жизни – ни в годы студенчества, ни даже после своей смерти. Девушка работала продавщицей в букинистическом магазине, Том иногда наведывался туда, и каждый раз они непременно уславливались о встрече – в тот же вечер либо в следующий, отчасти поэтому он предпочитал пореже отправляться на поиски старых книг, во всяком случае в тот книжный. Том иногда задумывался, какие чувства она испытывает к нему или на что надеется, если вообще на что-то надеется. Удобнее, конечно, было считать, что ни на что, как и сам он не видел никакого будущего у их отношений с Дженет – так ее звали. К тому же у нее имелся жених или возлюбленный в Лондоне, к которому она ездила каждые выходные. Том не сомневался, что всего лишь помогает Дженет скрасить время, расслабиться или компенсировать отсутствие того, другого. Собственно, похожую роль Дженет играла и в его жизни: нужно ведь находить какие-то привлекательные стороны и развлечения в тех местах, где тебе приходится подолгу, хоть и не постоянно, жить. Он рано или поздно вернется в Мадрид, обязательно вернется, а вот Дженет за все годы учебы Тома в Оксфорде так и не переехала в Лондон, чтобы соединиться со своим любовником или выйти за него замуж. То есть для нее пребывание в Оксфорде, похоже, не было временным, но именно здесь она родилась и выросла, превратившись в весьма интересную и сексапильную девушку.

Для будущей судьбы Тома много значили учеба и общение с некоторыми преподавателями, или донами, особенно с Питером Эдвардом Лайонелом Уилером, он возглавлял кафедру испанистики имени Короля Альфонсо XIII в Эксетер-колледже, то есть был главой департамента испанского языка, как назвали бы в американском университете такую должность, которую он занял после преподавания в Куинз-колледже. Уилер был человеком острого ума и непререкаемого авторитета, одновременно доброжелательным и ироничным; по слухам, когда-то в годы войны он работал на спецслужбы – в те тяжелые времена туда призывали многих. Позднее, уже в относительно мирные дни, Уилер продолжал сотрудничать, так сказать удаленно, с МИ-5, или с МИ-6, или с обеими сразу, в отличие от большинства людей, которые всякие связи с ними утратили, вернувшись на свою прежнюю гражданскую работу, но вынуждены были под присягой хранить молчание о своих преступлениях – единичных, или скорее “сезонных”, узаконенных и оправданных военным положением; они словно выносили за скобки этот период своей жизни, целые страны и войны, долгие смертоносные и кровавые карнавалы, где все шло всерьез и было не до карнавального смеха, где власти давали своим гражданам не только полную свободу действий, но еще муштровали и обучали их – самых блестящих, самых умных, самых ловких и способных, закаляя таким образом их характер и готовя совершать диверсии, устраивать ловушки, обманывать, предавать и убивать, забыв про чувства и совесть.

Поговаривали, будто Питер Уилер прошел жестокую подготовку в 1941 году в Учебном центре спецопераций в Лохайлерте на западном побережье Шотландии и что там он попал в серьезную автокатастрофу, в которой сильно пострадали его лицевые кости. Их ему восстановили в больнице города Бейзингстоук, где он провел четыре месяца, но и после нескольких операций на лице навсегда осталось два шрама (они постепенно бледнели, рассасываясь в этой бледности) – один на подбородке, второй на лбу; правда, шрамы ни в малейшей мере не вредили его несомненной мужской привлекательности. Рассказывали также, будто еще в период выздоровления Уилера жестоко избили, и били его бывшие шанхайские полицейские в замке Инверайлерт, реквизированном в то время то ли Военно-морскими силами, то ли УСО (Управлением специальных операций)[5], – били ради закалки, чтобы выдержал пытки, если попадет в плен к врагу. На следующий год его назначили шефом службы безопасности на Ямайке, а потом он занимал разные должности в Западной Африке, где воспользовался секретными рейдами на самолетах Военно-воздушных сил, чтобы с высоты птичьего полета изучить детали ландшафта, которые позже послужат ему подспорьем при написании книг “Английские вторжения в Испанию и Португалию в эпоху Эдуарда III и Ричарда II” (1955) и “Принц Генрих Мореплаватель: жизнь”, начатой в 1960-м; в Рангуне (Бирма) и в Коломбо (Цейлон) он получил звание подполковника, затем служил в Индонезии – уже после капитуляции Японии в 1945-м. Про него рассказывалось много всяких историй, но от самого Уилера никто никогда ничего не слышал, поскольку, вне всякого сомнения, он был связан подпиской о неразглашении, которую дают все, кто посвящает себя шпионажу и секретной работе, то есть все, чья жизнь навсегда останется тайной. Он знал, что среди его коллег и учеников ходят всякого рода занятные выдумки о нем, но не обращал на это внимания, словно они его не касались. А если кто-то решался задать ему вопрос в лоб, спешил отшутиться либо отвечал суровым взглядом – в зависимости от обстоятельств – и сворачивал разговор на “Песнь о моем Сиде”, “Селестину”, переводчиков XV века или на Эдуарда Черного принца. Эти слухи привлекали к нему особое внимание немногих студентов, их слышавших, и Том Невинсон был из числа тех, кто не без пользы для себя наматывал на ус такого рода перешептывания и сплетни, хотя они, как правило, циркулировали лишь среди так называемых (на церковный манер) “членов Конгрегации”, иначе говоря преподавателей и администрации. К тому же с людьми вроде Тома окружающие любят откровенничать, даже если сам он ничего не старается выведать, – он вызывал симпатию, не прилагая к тому никаких усилий, был отзывчивым и умел великолепно слушать, изображая искреннее внимание, что неизменно вдохновляло собеседников, если, конечно, самому Тому не хотелось избежать разговора, но тогда он ловко его обрывал. Невинсон внушал полное доверие, и мало кто задумывался, какого черта ты вот так с бухты-барахты открываешь перед ним личные тайны, хотя тебя никто об этом не просил и за язык не тянул.

Его незаурядные лингвистические способности сразу же обратили на себя внимание преподавателей, и в первую очередь это касалось бывшего подполковника Питера Уилера, которому тогда еще не исполнилось и шестидесяти и которому любознательный и живой ум в сочетании с очень и очень долгим опытом служили весьма чуткими антеннами. Ко времени поступления в Оксфорд Томас уже безупречно владел большинством наречий, диалектов и говоров двух своих родных языков и мог скопировать характерные акценты, интонации и произношение, а также почти безупречно говорил по-французски и довольно бойко по-итальянски. В университете он не только невероятно усовершенствовал свои знания, но и, последовав настоятельным советам наставников, стал изучать славянские языки – на третьем курсе, в 1971 году, в двадцать без малого лет, он почти без ошибок и затруднений пользовался русским и мог справиться с польским, чешским и сербскохорватским. Было понятно, что в этой области он обладал фантастическим даром, из ряда вон выходящим, словно сумел каким-то чудом сохранить восприимчивость, свойственную маленьким детям: они умеют овладевать всеми языками, на которых с ними говорят, и не только овладевать, но и пропускать через себя, поскольку для таких детей каждый является как бы родным, то есть любой может стать родным в зависимости от того, куда их занесет ветер и где они в конце концов станут жить; дети легко фиксируют языки, различают их в памяти и очень редко путают или смешивают. Подражательные способности Тома тоже успешно развивались, а однажды на пасхальные каникулы он решил не возвращаться в Испанию, а проехаться по Ирландии, что дало ему возможность без труда выучить основные наречия и диалекты острова (каникулы продолжались почти пять недель). Том уже и прежде хорошо знал особенности речи в Шотландии, Уэльсе, Ливерпуле, Ньюкасле, Йорке, Манчестере и других местах, поскольку с раннего детства постоянно слышал их речь во время летних наездов – то тут, то там, в том числе по радио и телевидению. Все, что достигало его ушей, он легко понимал, без усилий запоминал, а потом точно и виртуозно воспроизводил.

Томас Невинсон учился на четвертом курсе и думал о скором возвращении в Испанию, ему был двадцать один год, выпускные экзамены он выдержал с самыми высокими отметками, и диплом бакалавра искусств был у него считай что в кармане. Тогда все происходило куда быстрее и стремительнее, чем сегодня: молодые люди были более скороспелыми и, вопреки расхожему мнению, рано начинали чувствовать себя взрослыми, готовыми работать всерьез, чтобы упорно карабкаться к мировым вершинам, набираясь опыта уже по ходу дела. Они не желали чего-то выжидать и лентяйничать, не желали надолго растягивать годы детства или отрочества с их безмятежной неопределенностью – это считалось свойством людей малодушных и бесхарактерных, хотя в нынешние времена именно таких развелось на нашей земле столько, что оцениваются они уже совершенно иначе. То есть они стали нормой, как нормой стало изнеженное и ленивое человечество, которое сформировалось необычайно быстро после многих веков совсем иных установок, когда ценились активность, дерзость, отвага и нетерпение.

Уилер прекрасно владел испанским, что было естественно при его специальности и высоком научном авторитете, но при письме у него могли возникнуть сомнения, поэтому, закончив статью, предназначенную для публикации, он просил Тома как носителя языка, которому полностью доверял, просмотреть готовый текст и отметить погрешности или неудачные обороты, подшлифовать формулировки, хотя и вполне корректные, но порой звучавшие не слишком гладко или слишком расплывчато. Томас приходил в профессорский дом у реки Черуэлл, где уже давно овдовевший профессор обитал вместе женщиной, ведущей его хозяйство, и помогал Уилеру охотно и с чувством гордости. (Давняя смерть жены Уилера по имени Вэлери выглядела загадочной, сам он изредка мог упомянуть о жене в разговоре, но никогда не рассказывал об обстоятельствах и причине ее кончины, вообще ни слова об этом не говорил; и, как ни странно, совсем ничего не знали о ней в городе, любившем не только выдумывать и хранить секреты, но и сплетничать, их распутывая.) Том вслух читал статью, профессор благосклонно слушал, но чтение сразу прерывалось, если что-нибудь резало им слух, в первую очередь, разумеется, Тому. Он считал честью для себя эти визиты и личное общение с профессором, не говоря уж о возможности первым познакомиться с его новыми научными работами, хотя они касались высокоумных материй, не слишком интересовавших Тома.

Во время одной из таких встреч, в самом начале Trinity, то есть третьего так называемого триместра, они сделали перерыв в работе, и Уилер предложил Тому выпить вместе с ним, словно не принимая во внимание его юный возраст, после чего приготовил и ему тоже джин-тоник. Уилер какое-то время характерным жестом поглаживал большим пальцем шрам на подбородке. Шрам начинался у левого уголка губ и опускался вертикально – или чуть по диагонали – до нижнего края подбородка, из-за чего казалось, будто эта сторона лица никогда не улыбается (даже когда она улыбалась), что делало его выражение чуть грустным или даже мрачным. Уилер, конечно, знал это и всегда старался по возможности повернуться к собеседнику правой стороной. Однако на сей раз ему было не до подобных мелочей, он прямо смотрел на Тома своими голубыми глазами, всегда чуть прищуренными, как если бы не мог отказаться от привычки взирать на все с подозрением; при этом взгляд у него был таким пронзительным, что буквально искрил, и даже чудилось, будто голубизна глаз переходит в желтизну, как у сонного, но не теряющего бдительности льва или другого представителя семейства кошачьих. У профессора были густые вьющиеся и уже совсем седые волосы, а когда он улыбался или смеялся, открывались редковатые зубы, что придавало ему ироничный вид. Ироничность в его характере, разумеется, была, как у всякого слишком умного человека, который не может не подмечать комичное в других людях, ведь они выглядят тем смешнее, чем заносчивей, чопорней или напористей держатся. Однако в душе Уилер был очень доброжелательным. Наверняка он за свою жизнь совершил достаточно злых дел и решил остановиться, если только польза от зла не будет настолько очевидной, что сможет его искупить. В конце концов, никогда не известно, действительно ли ты навредил кому-то или, наоборот, помог, пока история жизни того человека не завершится, а этого иногда приходится ждать очень долго.

– Скажи, Томас, а ты уже подумал о том, что будешь делать дальше? После университета. Как я понял, ты хочешь вернуться в Испанию. – Уилеру нравилось называть его испанским именем Томас, хотя обычно они разговаривали по-английски. – Но ведь там у тебя будут весьма скромные возможности. Преподавание, издательская работа… Или ты хочешь пуститься в политику? Франко рано или поздно умрет, и думаю, у вас появятся политические партии, только вот когда это случится и какими окажутся эти партии… Коль скоро нет соответствующей традиции, все будет делаться с бухты-барахты и сумбурно. Если, конечно, по se arma la de San Quintin[6], как у вас там выражаются.

– Не знаю, профессор. – По традиции в Оксфорде профессором положено называть лишь заведующих кафедрами и никогда других преподавателей, какими бы заслуженными они ни были. – Заниматься политикой я бы не стал, пока не покончено с диктатурой: какой смысл становиться марионеткой и при этом еще пачкать руки. Думать о том, что и как будет после Франко… Это более чем преждевременно, а если честно, то нам такое пока и представить себе немыслимо. Когда что-то тянется бесконечно долго, трудно вообразить себе будущие перемены, правда ведь? Не знаю, я хочу поговорить с отцом и с мистером Старки. Он вернулся в Мадрид из Америки, где пробыл несколько лет, и, хотя уже ушел на пенсию, какие-то связи сохранил. Возможно, найдется хорошее место в британском консульстве, а потом будет видно.

Уилер снова не удержался от ехидного замечания:

– Ну да, наш бедный Старки! Он небось все еще пытается навести на меня порчу с помощью куклы, которая, надо полагать, как и я, тоже постепенно седеет, он ведь большой знаток колдовских ритуалов вуду. Знаешь, Старки, а также известный испанист из Глазго Аткинсон претендовали на мой нынешний пост еще в пятьдесят третьем году, после смерти Энтвисла. Они так и не смирились с тем, что кафедра имени Альфонсо Тринадцатого досталась человеку тридцати девяти лет от роду, у которого по сравнению с ними публикаций было кот наплакал. Но, по правде сказать, бедняга Старки слишком много времени потратил на цыганщину, и вряд ли это правильно поняли в тогдашнем Оксфорде. Тебе ведь известно, как сильны здесь были классовые предрассудки, – добавил он не без насмешки, поскольку и в начале семидесятых подобные предрассудки мало чем отличались от тех, что царили в восемнадцатом веке или даже в девятнадцатом. – Зато он сумел изучить вуду… Цыгане, кажется, тоже его практикуют? Хотя в моем случае вуду ему не слишком помогло, то есть все эти их проклятия или чем они там еще занимаются. По-моему, будущее, которое может предложить тебе Don Gypsy, будет скучным и убогим. Ты только впустую распылишь свои способности. – Судя по всему, взаимная неприязнь между двумя былыми соперниками еще не утихла. – А вот если ты останешься в Англии, перед тобой откроются все двери, коль скоро ты с таким блеском окончил Оксфорд: финансы, дипломатия, политика, предпринимательский сектор, да и наш университет, если у тебя появится такое желание. Хотя, по правде сказать, я плохо представляю тебя в здешних стенах, то есть в роли преподавателя или ученого. Мне ты видишься человеком действия, человеком, жаждущим прямо или косвенно влиять на судьбы мира. У тебя ведь двойное гражданство, да? Или нет? Если нет, получишь, надо полагать, еще и британское. Здесь ты сделаешь карьеру в любой области. И то, чему ты учился, большой роли не играет. С таким CV тебя везде примут с распростертыми объятиями. Ты наверняка сумеешь быстро освоиться в избранной сфере.

– Я благодарен вам за доверие, профессор. Но свою жизнь вижу только там. Там я родился и просто не представляю себя где-то в другом месте.

– Жизнь любого человека может состояться где угодно, куда бы он ни приехал, где бы ни осел, – веско возразил Уилер. – Хочу напомнить тебе, что сам я родился в Новой Зеландии, и вот скажи, какое это имело значение? Или ты, учитывая твою способность к языкам и дар имитации, подумываешь пойти в актеры? Но для этого надо обладать чем-то еще, помимо названных талантов, и я не уверен, что тебя привлекает возможность из вечера в вечер выходить на сцену и повторять одно и то же, получая взамен аплодисменты, которые очень скоро покажутся однообразными. Это не моделирует мир. Как и съемки в кино, которые проходят то тут, то там и обычно тянутся бесконечно долго. И все ради чего? Чтобы стать кумиром у не слишком требовательной публики, которой все равно кого обожать – Лоуренса Оливье или, скажем, собаку редкой породы?

Да, конечно, оксфордские классовые предрассудки остались в прошлом, кто же спорит. Но Уилер все-таки принадлежал к старой школе и по-прежнему считал Лоуренса Оливье самым великим из живых актеров, хотя никто уже так не думал даже на его спесивой родине. Том рассмеялся. Да, он действительно был живым и активным, но его активность не имела определенной направленности и со временем запросто могла подостыть. Его вряд ли можно было назвать человеком действия в привычном смысле. Ему не хватало склонности к авантюрам, не хватало амбициозности – или он еще не открыл в себе этих качеств, или ему не хватало стремления, как, впрочем, и потребности, стать таким. Во всяком случае, в тогдашнем своем возрасте он полагал, что ему не по силам “моделировать мир”, по выражению Уилера. В какой бы стране Томас ни осел. На самом деле он придерживался мнения, что это не по силам вообще никому, даже великим финансистам, или великим ученым, или великим правителям. Первые зависят от превратностей судьбы и жестокой конкуренции, они могут потерпеть крах и разориться; вторые могут ошибиться, а значит, рано или поздно их открытия будут оспорены, то есть наука шагнет дальше; третьи либо сходили со сцены, либо их свергали, и они исчезали (это, разумеется, касается демократических правителей; даже Черчилль в сорок пятом году ушел в отставку после всех своих славных дел), но едва они освобождали кресло, приходили другие, чтобы перечеркнуть сделанное предшественниками, и мало кто вспоминал о них уже несколько лет спустя – или даже несколько месяцев спустя (за редкими исключениями, если уж мы привели в пример Черчилля). Тома позабавило, что человек такого острого и закаленного ума, как Уилер, придерживается подобных взглядов, это выдавало странную наивность, по крайней мере с точки зрения современного молодого человека. Ведь молодым вообще свойственно видеть себя более пресыщенными или опытными, чем все остальные, включая сюда и их наставников.

– Нет, актером я становиться не собираюсь, это точно. А уж тем более таким, как Оливье, наше поколение считает его устаревшим.

– Да? Неужели? Вот так вдруг взял и устарел? Прости, я не слишком часто бываю в кино и театре. А его я назвал просто в качестве примера. Забудь.

– А что, на ваш, профессор, взгляд, моделирует мир! – спросил Томас, который запомнил эту фразу и ждал, что Уилер ответит, как принято: великие финансисты, ученые, правители и, пожалуй, военные, способные разрушить его своим оружием. – Понятно, что не актеры и не университетские преподаватели, с этим я спорить не буду, – поспешил он добавить. – И насколько догадываюсь, не философы, не писатели, не певцы, хотя многие из нас, молодых, истерично подражают этим последним, и они в какой-то мере все-таки ломают устоявшиеся нормы, достаточно вспомнить “Битлз”. Но ведь это пройдет – и пройдет без следа. А телевидение, оно слишком идиотское, хотя и его влияние нельзя не учитывать. Тогда кто же его моделирует? У кого хватает на это сил?

Уилер шевельнулся в своем кресле, потом не без изящества закинул ногу на ногу (он был очень высоким, с длинными руками и ногами) и снова поводил ногтем по шраму на подбородке – казалось, ему нравилось касаться бороздки, которая когда-то там была и от которой остался едва заметный след: с виду это место было почти гладким и, наверное, ровным на ощупь, служа лишь напоминанием об ужасной и глубокой ране.

– Разумеется, никто не моделирует мир в одиночку, Томас, да и нескольким людям это не по плечу. Если что и объединяет большую часть человечества (тут я имею в виду всех, кто жил на земле с незапамятных времен), так только то, что вселенная влияет на нас, а вот мы ни в малейшей степени влиять на нее не можем, а если и можем, то совсем немного, чуть-чуть. Даже если мы будем считать себя ее частью, если находимся внутри и очень стараемся изменить какую-нибудь мелочь за те дни, что отведены нам судьбой, на самом деле мы отлучены от вселенной, как говорится в знаменитом рассказе про человека, который выпал из вселенной, всего лишь перейдя на другую улицу, чтобы сидеть там и помалкивать. Outcasts of the universe, – это выражение профессор произнес по-английски, а потом повторил, словно оно заставляло его о многом задуматься и он его долго не вспоминал: – Outcasts of the universe.

Томас не знал, о каком рассказе идет речь[7], но решил не спрашивать, чтобы не прерывать профессора, поскольку его рассуждения некоторый интерес в нем все-таки пробудили.

– И тут ничего не меняют ни наш уход из жизни, ни наше рождение, ни наше разумное поведение, ни наше существование, ни случайность нашего появления на свет, ни неизбежность нашего исчезновения. Как и ни один поступок, ни одно преступление, ни одно событие. В общем и целом мир был бы тем же самым без Платона, или Шекспира, или Ньютона, без открытия Америки либо Французской революции. Хотя, надо полагать, не без всего этого вместе взятого, а только без какого-то одного из этих людей или одного из этих событий. Случившееся могло не случиться – и все осталось бы, по сути, в прежнем виде. Или случилось бы как-то иначе, или как-то в обход, или позднее, или с другими действующими лицами. Какая разница, ведь мы не можем сожалеть о неслучившемся, и уверяю тебя: европеец двенадцатого века не тосковал по Новому континенту, не считал его отсутствие серьезным уроном или бедой для себя, как мы воспринимали бы это через пятьсот лет после открытия Америки. То есть для них это не было катастрофой.

– И что из этого следует? Почему вы все-таки говорите о моделировании мира, если никому и ничему это не под силу?

– Никому, кроме организаторов массовых убийств, только ведь ни один из нас не захочет им стать, так ведь? Но и тут есть свои градации. Вселенная оказывает влияние на каждого из нас, а сами мы не способны ни воздействовать на нее, ни хотя бы слегка царапнуть в ответ. При этом девятьсот девяносто девять человек из тысячи испытывают на себе ее капризы, ее издевательства, она обращается с ними или относится к ним как к пустому месту, а вовсе не как к существам, наделенным минимальной волей или хотя бы намеком на способность к сопротивлению. Тот человек из рассказа сознательно решил превратиться именно в пустое место: наверняка он таким был и прежде – ничем не примечательным жителем Лондона. А может, наоборот, перестал быть пустым местом, хотя бы отчасти перестал, потому и сделался невидимым и исчез: он принял решение покинуть жену и близких – уйти и скрыться. А это уже что-то. Но ведь можно и не прибегать к такой крайней мере, есть и другие способы: человек, остающийся дома, в большей степени изгой, чем тот, кто ушел; а тот, кто действует, в меньшей степени изгой, чем сидящий себе тихо, хотя первый, возможно, и впустую растрачивает свои силы. Актер или университетский преподаватель – больше, чем ученый или политик. Эти по крайней мере пытаются чуть качнуть мир, растрепать ему челку, изменить выражение лица, заставить удивленно приподнять бровь в ответ на свою дерзкую выходку. – И Уилер приподнял левую бровь, словно повторяя воображаемую гримасу вселенной, очень холодной, но слегка оскорбленной.

– Что вы имеете в виду? Что мне надо заняться политикой? Стать ученым? Для занятий наукой мне не хватает знаний, вам это известно, а для политики – особых данных и выдержки. Кроме того, в Испании нет политики, а есть только приказы генералиссимуса.

Уилер рассмеялся, показывая чуть редкие зубы и прищурив желтоватые глаза, и лицо его сразу стало добродушно-язвительным:

– Да нет, нет. Не стоит понимать все так буквально. Ничего подобного я тебе советовать не собирался. Вовсе не эти люди в первую очередь моделируют мир, если опять употребить этот слишком сильный глагол. Его моделируют те, кто не выставляет себя напоказ, кого мы не видим, персоны никому не ведомые и непрозрачные, о которых почти никто ничего не знает. Как и тот невидимый для окружающих герой рассказа, просто они, вместо того чтобы жить растительной жизнью, что-то замышляют, скрытно плетут интриги, а также свои сети. Общество отлично знает, кто им правит, знает владельцев больших состояний и всесильных военных, знает и ученых, которые с блеском двигают науку вперед. Вспомни скромного южноафриканского доктора Кристиана Барнарда, который стал мировой знаменитостью, совершив первую в истории пересадку сердца человека. Вспомни генерала Моше Даяна из Израиля, еще одной страны, на которую не обращают особого внимания, и тем не менее теперь весь мир знает его в лицо – знает повязку на глазу и плешь. Выдающиеся люди сегодня у всех на виду, а именно то, что они оказываются слишком уж на виду, делает их беспомощными, мешает действовать, и чем дальше, тем больше. Им шагу не дают ступить журналисты и киношники, с них не спускают глаз, и в таких условиях просто невозможно ничего смоделировать. Нужна секретность, завеса тумана, а мы двигаемся к обществу, лишенному сфер, покрытых мраком – или даже полумраком. Все, что лежит на поверхности, мир проглотит не прожевывая и опошлит, при этом очень быстро, а значит, тут ни о каком настоящем влиянии на него говорить не приходится. Все очевидное, все, что происходит на глазах у публики, никогда ничего не сумеет изменить. Модель мира нисколько не изменилась, вопреки всеобщей уверенности, после того как пару лет назад три астронавта ступили на Луну. Все остается прежним. Разве это повлияло хотя бы на чью-нибудь жизнь, не говоря уж о функционировании и очертаниях мироздания? Их подвиг показали по телевидению – вот веское доказательство его бесполезности. По-настоящему судьбоносные события не показывают, о них даже не сообщают, по крайней мере сразу, они, наоборот, всегда замалчиваются и остаются тайной еще долгое время: а если о них сообщают, то тогда, когда до этого никому уже нет дела, когда они становятся далеким прошлым, которое людей заботит мало, люди считают, что прошлое их вовсе не касается и ничего не меняет, и тут они правы. Давай вспомним Вторую мировую: о самых важных операциях, которые главным образом и обеспечили победу, ничего, по сути, не известно, о них никогда не распространялись, они не вошли в анналы, от них словно и следа не осталось. Мало того, само их проведение отрицается с невозмутимым и одобренным сверху цинизмом, даже если что-то ненароком просочится в прессу или какой-нибудь честолюбец распустит язык, нарушая, кстати сказать, подписку о неразглашении. Фундамент мироздания сотрясают те, кто действует тайно, за спиной у остальных, не требуя признания, которое им вроде как и ни к чему. Правда, сотрясают еле заметно. Но они хотя бы заставляют вселенную немного напрячься в своем кресле и изменить позу. И это максимум, на что мы можем надеяться, чтобы не чувствовать себя безвозвратно задвинутыми на обочину. – Уилер снова шевельнулся в кресле и, выпрямив ноги, изменил позу, словно играя роль упомянутой вселенной.

– Мне кажется, вы говорите все это, исходя из собственного опыта, профессор, – осторожно заметил Том Невинсон. – Вы наверняка знаете, какие слухи ходят о вашей прошлой службе, и она не всегда была связана с университетом…

– Да, конечно. К счастью, не всегда. Но имей в виду, по большей части все это вранье. Не более чем академические легенды, придуманные ради того, чтобы оживить наши скучнейшие high tables[8].

– Да, но вы только что расхваливали всякого рода секретность. Секретность как высшую форму влияния на мир, насколько я понял. И ведь нет никаких сомнений, что сами вы имели дело именно с секретными службами.

Уилер с хитрым и нетерпеливым видом выпустил воздух между зубами, словно говоря: “Надо же!” – или: “Какая ерунда!” А может, прошедшее глагольное время, которое употребил Томас, показалось ему не слишком подходящим.

– Думаешь, кто-то не работал на них в ту пору, когда пригребали всех мужчин подряд, да и всех женщин подряд, само собой разумеется. Некоторым женщинам пришлось очень дорого за это заплатить. – Он замолчал, словно о ком-то вспомнил.

Том задумался, не была ли Вэлери, его умершая жена, о которой он так редко говорил, одной из них, то есть из тех, кому пришлось за это очень дорого заплатить.

– И тут нет ничего из ряда вон выходящего. Скажем точнее: они брали тех, кто больше годился именно для такой работы, а не для пилотирования самолетов, морского флота или сражений на поле боя. От меня, например, толку бы там было мало. И наоборот, есть люди, подходящие для темных и секретных заданий. Хотя на самом деле большинству такое не по плечу: они не владеют языками, у них нет нужных знаний или слишком открытый нрав, они не способны лгать и носить маску, или слишком совестливы и щепетильны, или им не хватает самообладания и выдержки, а в военное время нельзя разбрасываться людьми, отправляя их заниматься тем, к чему они не приспособлены. Хотя так традиционно поступали вы, испанцы. – Неожиданно он отнес Тома к испанцам, хотя обычно разговаривал с ним как с британцем. – Начиная с того, что ставили в командиры совершенно негодных для этого типов, и такая застарелая привычка – или традиция – до сих пор у вас сохраняется: ваш диктатор – бездарь, но умеет ловко притворяться, как и все прочие. Без нашей помощи во время войны на Пиренейском полуострове вы бы до сих пор жили под оккупацией…

Так и сегодня называют в Англии Войну за независимость против Бонапарта. Том не обиделся – в конце концов, он считал своими обе страны.

– Да, конечно, стратегический талант Веллингтона и так далее, – сказал он, чтобы избежать экскурса в историю. И действительно избежал, поскольку Уилер вернулся к прерванной теме:

– Но и сегодня существует нужда в вас, людях талантливых, будь уверен. То есть и во времена, казалось бы, мирные. Мирное время, оно, к несчастью, мирным всегда только кажется, оно нестабильно, это фикция. Естественное состояние для жителей земли – война. Часто открытая, если не латентная, или потаенная, или лишь отсроченная. Есть большие группы людей, которые всегда стараются навредить остальным либо отнять у них что-то, то есть на земле всегда царят вражда и раздоры, а если не царят, то это только вопрос времени, они только дожидаются подходящего случая, чтобы воцариться. Когда нет войны, есть угроза войны, и вы, талантливые, способны удерживать ситуацию на этой фазе, на фазе оттягивания войны, на фазе одной лишь угрозы. Пока война находится в зачаточном состоянии и еще не развязана. Вы способны предупреждать войны – скажем, отвлечь внимание на что-то другое и тем самым избавить от них ныне живущие поколения, чтобы войны разразились позднее, когда страдать придется уже другим, и, возможно, уже другие талантливые снова будут стараться предотвращать их. Вот что значит влиять на судьбы мира, Томас. Хотя бы чуть-чуть. Скажем так: затыкать щели и сдерживать… временно. Тебе кажется, что этого мало?

Томас Невинсон был умным парнем – симпатичным, бойким, веселым и в меру добрым, но по молодости лет не обладал дальновидностью, ему еще не случалось принимать серьезных решений, и он не пытался разобраться в свойствах своего характера. Сделать это ему мешало легкомыслие, с которым он воспринимал и окружающую жизнь, и себя самого, как мешали и таившиеся за легкомыслием непрозрачность и закрытость. Он был одним из тех людей с большими способностями и полезными качествами, которые не знают, куда их применить, пока кто-то не подскажет и не объяснит, какая от них может быть польза. В учебе его направляли преподаватели, и он стал блестящим студентом, а теперь, по-видимому, мечтал, чтобы кто-то сыграл ту же направляющую роль и в остальных сферах жизни, прежде всего в личной и практической. Насколько понял Томас, Уилер сейчас эту роль пытался взять на себя – возможно, старался увидеть всю подноготную своего ученика или уже разобрался в ней и в итоге наметил для него определенное будущее; однако Томас все никак не мог угадать, что он ему предлагает, какую стезю указывает и на какой путь приглашает ступить.

– И все-таки до меня не доходит, профессор… Что вы имеете в виду? Знаю, что здесь, в Оксфорде, предпочитают не выражаться прямо, а говорят обычно двусмысленно, намеками, и при этом отлично друг друга понимают. Я, конечно, провел среди вас несколько лет, хоть и с небольшими перерывами, приезжая и уезжая, но не забывайте, откуда я родом. В Испании привыкли говорить ясно, иначе разговора не получится. Вы вроде бы относите меня к числу людей способных, но о каких именно способностях идет речь? Сам я не представляю, как мог бы встать в ряды тех, кому удается предотвращать войны – не больше и не меньше.

Уилер вздохнул, словно терпение его начало иссякать. Видимо, он полагал, что достаточно прямо и доходчиво изложил свое предложение.

– Послушай, Томас. По твоим словам, я тут воздавал хвалы секретности, к тому же ты упомянул слухи, которые ходят о моем прошлом. Ты обладаешь исключительными способностями к языкам, а также к имитации. Поверь, я в жизни не встречал человека с подобными данными, хотя, надо заметить, ты не прошел специальной подготовки, в отличие от многих других, с кем мне доводилось сталкиваться. Как во время войны, так и после нее, да, и после нее. Что я тебе предлагаю? Здесь ты будешь очень полезен. Ты будешь нам очень полезен.

Том Невинсон рассмеялся: то ли не веря своим ушам, то ли его искренне рассмешило подобное предложение, то ли он почувствовал себя польщенным. Смех не красил его, делал немного вульгарным, а и без того широкий нос сразу становился еще шире. Лицо теряло выражение спокойной ясности, и в глазах усиливалось что-то, предвещавшее серьезные перемены. Казалось, его черты, вырываясь из-под контроля, начинали жить чужой жизнью – или своей, но только будущей.

– Надо понимать так, что вы до сих пор сохраняете связи со спецслужбами? То есть говорите о моей работе там?

Уилер посмотрел на него холодно, с внезапно вспыхнувшей досадой – может, из-за смеха, может, из-за излишней прямоты вопросов. По-прежнему прищуренные глаза снова обрели свой естественный голубой цвет и уже не напоминали львиные. Он сделал глоток из стакана, чтобы оценить ситуацию или чтобы выиграть время. И наконец ответил:

– Это спецслужбы сохраняют связи с человеком, коль скоро он к ним принадлежал. И оттуда к нему могут обращаться – изредка или довольно часто, то есть по мере необходимости. Человек никогда не покидает их насовсем, это было бы равнозначно предательству. Мы всегда пребываем в состоянии полной готовности и ждем. – Он сказал по-английски: We always stand and wait, и эта фраза прозвучала как цитата или отсылка к чему-то. – Ко мне они на протяжении последних нескольких лет почти не обращались, но иногда контакты действительно возобновляются. Мы не уходим на покой, пока можем им пригодиться. Таким образом служат стране, и таким образом человек получает шанс не оказаться на обочине вселенной. Только от тебя зависит, отторгнет она тебя или нет – окончательно и пожизненно. А тебе такое грозит, если ты вернешься в Испанию. То есть если вернешься насовсем. Можно ведь запросто жить в Испании наездами. Мало того, было бы даже целесообразно вести двойную жизнь, чтобы одна из них протекала за границей. Тогда не придется отказываться от слишком многого. И касаться это будет лишь определенных периодов, как бывает у любого делового человека: все они проводят часть времени вдали от семьи, в командировках – скажем, открывают новые фирмы или филиалы в другой стране, в другом городе, иногда отсутствуя месяцами. Никому это не мешает жениться и заводить детей. Они просто уезжают, а потом возвращаются. Как и все мы в этом мире.

Томас больше не смеялся. Да и Уилер говорил с ним теперь официальным тоном, а не просто серьезно. Говорил осторожно, словно выполняя формальную процедуру, при которой положено сообщить условия будущей работы и ее преимущества. Искушать Томаса – или заманивать в свои сети – Уилер начал сразу же. Искушением должна была служить возможность хотя бы в малой степени влиять на вселенную, а не быть пустым местом. А именно так, по словам Уилера, проживали свой век почти все люди, и мужчины, и женщины, с начала времен. Они каждодневно без продыху трудились – от подъема до отхода ко сну, выполняли тысячи разных дел и гнули горб, чтобы прокормить семью, или пытались возвыситься над себе подобными, подчинить их себе, пустить им пыль в глаза, но все равно оставались такими же посредственностями, как лавочник, который только и делает, что изо дня в день в положенные часы открывает и закрывает свою лавку – и так на протяжении всей жизни, ни разу не изменив рутинный порядок. От этих людей вселенная отвернулась с самого их рождения – или с момента зачатия, а то и до зачатия, когда безответственные и неразумные родители их только задумали, не желая знать, что в силу инстинкта произведут на свет невесть какую по счету и совершенно лишнюю детальку.

– Да, но что мне придется делать? Какого рода задания выполнять?

– Те, которые тебе поручат, как только вы ударите по рукам. Поначалу ничего такого, на что ты предварительно не дашь своего согласия. Разумеется, иногда ситуации усложняются, возникают непредвиденные обстоятельства, и тогда надо импровизировать. Тогда не остается другого выхода – следует продолжать действовать и делать вещи, которые на старте в расчет не брались. Для человека вроде тебя наверняка найдется много всевозможных заданий, ты будешь очень полезным сотрудником. И, как мне кажется, ты с твоими незаурядными способностями мог бы стать великолепным агентом под прикрытием. Мог бы, проходя каждый раз положенный тренинг, выдавать себя за уроженца самых разных мест.

Том Невинсон почувствовал прилив гордости, а это, скорее всего, и было целью столько раз повторенных в тот день похвал – молодежь очень падка на лесть.

– Внедрение агента обычно не рассчитано на продолжительное время. Самое опасное в подобных операциях не то, что агента разоблачат (хотя и такой риск, само собой, существует), а то, что он слишком вживется в новую роль и утратит понятие о том, кто он есть на самом деле и кому служит. Долго притворяться невозможно. Трудно в течение длительного времени соединять в себе две личности разом. Для человека в здравом уме, хочу я сказать. Нам свойственно стремление быть кем-то одним, то есть личностью единственной в своем роде, и возникает опасность сжиться с той, которую ты изображаешь, но тогда она способна выдавить подлинную и занять ее место. Еще раз повторяю: такие задания рассчитаны самое большее на несколько месяцев, как и командировки обычного делового человека, работающего на несколько направлений или в разных отделениях компаний, которые надо посещать, инспектировать и которыми надо вплотную заниматься. Ничего особенного, ничего странного, на взгляд собственной семьи или близких. Когда ты находишься в Испании, все выглядит нормально. Когда отлучаешься, уже не так нормально, не стану тебя обманывать: в такие периоды приходится жить фиктивной, выдуманной жизнью, совсем не похожей на твою настоящую. Но только временно: рано или поздно ты всегда будешь возвращаться к себе самому, к своему прежнему я. – И тут Уилер как будто снова что-то процитировал, поскольку использовал архаичное английское притяжательное местоимение, которое сохранилось только в молитвах, вот что он сказал: То thy former self — Да, ты принесешь много пользы другим, но и себе самому тоже. Ты будешь знать, что твое пребывание на земле прошло не совсем впустую. Иными словами, тебе удалось что-то добавить или убрать, приплюсовать или вычесть: одну травинку, одну пылинку, целую жизнь, целую войну, крупицу золы, порыв ветра – это зависит от многого. Но непременно хоть что-нибудь.

Томас не верил своим ушам, и как бы ни хвалил его профессор, как бы убедительно ни рассуждал, это не помогало примерить на себя столь неправдоподобные вещи – вот так вдруг взять и перенестись в мир шпионов, остросюжетных романов и фильмов. Обычным мирным днем они сидели в доме профессора недалеко от реки Черуэлл и шлифовали текст статьи, написанной Уилером по-испански. Он, Том Невинсон, в роли агента спецслужб, внедренного в невесть какие группировки и организации в невесть каких странах? Он, Том Невинсон, меняющий маски и живущий чужими жизнями, кем-то придуманными, фальшивыми, искусственно навязанными ему или фиктивными, как выразился Уилер? Том не мог уразуметь, как подобное вообще пришло профессору в голову, как он до такого додумался, почему он вообще вдруг затеял весь этот разговор, для Тома нереальный и фантастический. Ему казалось, будто он видит сон, но нет: перед ним сидел профессор со своим шрамом на подбородке и обращался именно к нему – советовал, предлагал, уговаривал. Указывал будущий путь, выступая в роли вожатого. В какой-то мере Том действительно в этом нуждался. И тем не менее услышанное показалось ему полной чушью, чисто умственной конструкцией, чем-то немыслимым. Он глянул на Уилера и увидел внезапно вспыхнувшие недоумение, или досаду, или почти презрение, будто профессор уже понял, что его аргументы и уговоры оказались напрасными. Он был человеком очень прозорливым и умел читать по лицам. А лица учеников обычно не являются загадкой для преподавателей.

– Не знаю, что сказать, профессор. Скорее всего, я не заслуживаю вашего доверия. Но вы ошибаетесь. Я вам, конечно, страшно благодарен, однако у меня нет данных для того, о чем вы ведете речь. Тут нужны авантюрный характер, смелость и, само собой, твердость. А я слишком приземленный, пассивный и, возможно, даже трусоватый, хотя, к счастью, мне нечасто выпадали случаи свою трусость проявить. И дай бог, чтобы и в дальнейшем не выпадали. А уж добровольно совать голову в петлю – ни за что. Спасибо, но давайте забудем этот разговор, прошу вас. Я просто не смог бы заниматься ничем подобным. А если бы даже и смог, то, думаю, не захотел бы.

Уилер посмотрел ему в глаза пристально, почти сурово, как в Англии смотреть не принято. Он словно желал убедиться, что Томас ответил отказом не из ложной скромности, то есть не ждал более настойчивых уговоров или более веских аргументов. Но видимо, профессор решил, что нет, дело не в этом, поскольку тотчас чуть пошевелил пальцами в знак разочарования, а может прощания, словно был монархом, который велит своему секретарю удалиться, или хотел сказать: “Мы совершенно не поняли друг друга. Больше нам говорить не о чем. Ты упускаешь свой шанс”. Потом Уилер дал Тому понять, что перерыв окончен и пора вернуться к статье. Ученик пожалел, что огорчил его или даже раздосадовал, но иначе поступить не мог. Он не мог представить себя среди заговорщиков, преступников, настоящих шпионов или террористов под маской их сторонника, если именно так понимать слово “внедряться”. Ему было ясно, что назидательный разговор закончен и никогда больше не повторится, поскольку такие беседы проводятся только один раз – и все. Вряд ли Томас догадывался, что есть люди, которые, положив на кого-то глаз и выделив человека среди прочих, никогда его насовсем не покинут и не исчезнут: обычно они, как стервятники, отлетают чуть в сторону и начинают кружить вокруг, дожидаясь своего часа, чтобы опять повторить попытку. Томас принялся снова читать вслух текст, когда услышал слова, произнесенные задумчиво и почти шепотом, словно из-под опущенного забрала:

– И все-таки подумай еще немного. Неужели я мог так грубо ошибиться? Но тогда это случилось со мной во второй раз за много лет. Нет, вряд ли. Как правило, я не ошибаюсь.

Неделю спустя после этой беседы, когда семестр под названием Trinity еще не достиг своего экватора, Том Невинсон по привычке заглянул в многоэтажный букинистический магазин “Уотерфилд”, где с понедельника по пятницу работала Дженет, мечтавшая, судя по всему, о том, чтобы скорее наступили выходные, когда можно будет встретиться в Лондоне со своим давним возлюбленным, о котором она никогда ничего не рассказывала, только упоминала о его существовании и называла имя – Хью. Этот мужчина, в отличие от Тома, не был, разумеется, для нее пустой забавой, способом скрасить время, нет, он воспринимался как цель или награда после пяти трудовых дней, можно даже сказать, единственная цель и свет в окошке, мало того, он придавал очевидный смысл ее жизни. Том достоверно ничего о нем не знал, но воображал себе, что это человек женатый, много старше Дженет, совсем взрослый и несущий на плечах тяжкий груз обязанностей. Надо полагать, эти пять дней тянулись для Дженет так медленно, что ей приходилось хвататься за любую возможность, чтобы отвлечься, ведь целые месяцы и даже годы пропадали впустую, заполнялись ожиданием, когда только и остается, что мечтать о наступлении заветной даты, а потом сразу же начинать ждать следующую, скользя от “Еще только вторник” к нетерпеливому “Как долго тянутся среды”, а затем и к дающему надежду “А вот уже и четверг”. Почти у каждого человека за жизнь накапливается слишком много ночей, отданных переключению из одного состояния в другое.

Наверняка именно поэтому Дженет с такой радостью принимала визиты Томаса, неизменно завершавшиеся постелью, хотя секс у них получался почти механическим и каким-то даже деловитым, но именно Томас, как уже говорилось, старался оттягивать каждое следующее свидание, чтобы ненароком не превратить их для Дженет в удобный и всегда доступный способ убить время (а времени у Дженет было более чем достаточно), ведь привычка творит чудеса и возводит в ранг необходимости то, что поначалу выглядело как ни к чему не обязывающая прихоть. Когда Томас все-таки решался на встречу, он обычно выбирал вторник или среду: ему казалось, что в понедельник Дженет все еще находится под впечатлением от воскресного лондонского свидания, а в четверг с нетерпением ждет очередной поездки; иначе говоря, он выбирал дни, когда девушка больше всего скучала или досадовала и даже злилась на своего любовника, то есть больше всего желала наказать своего Хью, пусть и тайком от него самого, утоляя лишь собственную жажду мести.

В ту среду все происходило как обычно. Они немного поболтали на третьем этаже книжного магазина, где бывало меньше всего покупателей, и, спрятавшись за стеллажами, попытались опередить события, предвкушая вечернюю встречу: уже понабравшийся опыта Томас на долгую минуту запустил руку ей под юбку, не отводя при этом глаз от корешков сочинений Киплинга. Оба стояли, оба быстро возбудились от первых же прикосновений, как это часто бывает в юные годы, оба старались запастись ощущениями, чтобы снова и снова переживать их до конца дня, до встречи в скромной квартире Дженет на Сент-Джон-стрит, рядом с Музеем Эшмола и элегантным отелем “Рэндольф”. Они договорились, что Том заглянет к ней около девяти, и даже не собирались идти вместе ужинать, то есть не стали притворяться, соблюдая некий ритуал, поскольку никаких особых церемоний их отношения не предполагали.

Он пробыл у нее чуть меньше часа, и этого времени обоим хватило, чтобы от иллюзий предвкушения перейти к легкой грусти, когда что-то только что свершившееся не хочется ни вспоминать, ни уж тем более повторять, а на самом деле оно начинает казаться даже лишним и забываться еще во время самого процесса: секс ради здоровья и без всяких изысков, секс, которым просто положено заниматься раз в несколько дней или, в крайнем случае, раз в неделю, а если кто такой режим не соблюдает, он выглядит маргиналом. Это больше идея, чем практика, и, размышляя над только что законченным актом, человек приходит к досадному выводу: “Да, я почувствовал острое желание, но, по правде говоря, мог бы спокойно и перетерпеть, а вот теперь кончил – и никакой радости, а скорее даже раздражение: стоило ли оно того? Была бы возможность повернуть время вспять, я бы, пожалуй, от этого воздержался”. Хотя в то же время человеку ясно, что он лукавит, и, поверни время вспять, снова почувствовал бы то же острое желание и, разумеется, отказываться ни от чего не стал бы.

Томас испытывал жалость к Дженет и не был уверен, что она точно так же не жалеет его самого. Они даже не стали раздеваться и, по сути, продолжили начатое в книжном магазине, как будто утренние воспоминания уже перезрели и теперь наложились на новые и совсем другие обстоятельства, а эти обстоятельства подчинились своевольным фантазиям, занимавшим их мысли на протяжении всего дня. Правда, Том стянул с Дженет чулки, вернее колготки, и трусы, но с себя снял лишь плащ и пиджак. Потом расстегнул ширинку – и этого было достаточно. Кончив, он поспешил в ванную, чтобы ничего не запачкать, а когда вернулся в комнату, Дженет лежала на боку, устроив голову на подушке и с книгой в руках, словно намекая, что пора перейти к другим занятиям, а может, ей не терпелось вернуться к прерванному его приходом чтению. На ней была все та же мятая и задранная до середины бедер юбка, на левой руке – часы, на правой – пара браслетов. Еще недавно, пока они стоя занимались тем, ради чего встретились, Томас слышал их позвякивание – и это его отвлекало, а еще он видел покачивание ее серег в форме довольно больших колец. Дженет стояла наклонившись, уперев кулаки в матрас, он стоял сзади, и ни она, ни он не подумали снять с себя что-нибудь еще, раз оно не мешало им в этот момент. И вот теперь Дженет больше напоминала женщину, которая в гостиничном номере перед сном погрузилась в чтение, чем женщину, которая у себя дома позволила молодому парню воспользоваться ее телом. Дженет была старше Тома года на три-четыре. Яркая блондинка, скорее всего крашеная, с тонкими, своевольными и решительными чертами лица, с красивыми бровями, изящной дугой поднимающимися к вискам и более темными, чем волосы на голове. Очень красные губы и чуть разделенные передние зубы, из-за чего улыбка получалась детской. Глаза увлеченно скользили по книжным страницам, словно сейчас больше ничего на свете Дженет не интересовало. Она не оторвала взгляда от книги, даже когда он вернулся, но, разумеется, заметила это и подняла левую руку, словно говоря: “Погоди минутку, сейчас дойду до конца строки”. Она, кстати сказать, не сочла нужным снять пару колец с этой руки – того, что было на безымянном пальце и напоминало обручальное, и скромного перстня с ониксом на среднем. Оба могли быть подарком ее любовника Хью, подумал Том, первое – в знак помолвки, а второй – просто чтобы порадовать ее.

– Как у тебя идут дела с твоим Хью? Вы планируете соединиться? То есть твой переезд к нему? – спросил он.

Обычно он ничем таким не интересовался, по крайней мере, никогда не задавал прямых вопросов, но то, что сегодня Дженет демонстративно не обращала на него внимания, напрягло его и разозлило. Он, конечно, не ждал, что после таких случайных соединений Дженет поведет себя как ласковая кошечка или прижмется к нему, да он этого меньше всего и хотел, но то, что она так спокойно принялась за чтение, показалось Тому перебором – она вроде как давала понять, что выполнила свою строго физиологическую функцию, и теперь указывала ему на дверь. А он не мог придумать ни одной фразы, ни одной темы, чтобы привлечь ее внимание. Она закрыла книгу, но не совсем, а оставив палец между страницами, и Томас увидел обложку: “Тайный агент” Джозефа Конрада, издательство Penguin со всегдашним серым корешком. Его это почему-то удивило: никогда раньше он не видел Дженет за чтением, однако она работала среди книг, и было бы странно, если бы она хотя бы изредка их не открывала и не заглядывала туда.

– С Хью ничего нельзя планировать, это замкнутый круг, – ответила она. – Он слишком занят, чтобы строить планы, чтобы остановиться и подумать о том, что будущее не ограничивается завтрашним днем и следующей неделей. Он из тех, кто живет текущей минутой. Для него как оно есть, так и хорошо. И лучше, чтобы ничего не менялось.

– А для тебя? Тоже как оно есть, так и хорошо?

– Нет, для меня нет. Я уже несколько лет живу надеждой на перемены. Хотя знаю, что никаких перемен не будет.

– Ну и?.. – Томас вдруг почувствовал любопытство и упрекнул себя за то, что не задавал ей подобных вопросов раньше.

Дженет вытащила палец из книги, загнула страницу и положила роман на подушку. Чуть приподнялась на локте, голову положила на ладонь, а другой ладонью с длинными, покрытыми лаком ногтями провела по волосам, словно раздумывая, стоит или нет отвечать. Кажется, она была естественной блондинкой, но от природы имела волосы более тусклые. Теперь они были совсем светлыми, как у скандинавов, и настолько яркого оттенка, что ее никто бы ни с кем не спутал, завидев издали на улице; иногда они напоминали золотой шлем, освещенный солнцем, лучам которого удалось достать лишь ее одну сквозь летучие оксфордские облака.

– Знаешь, а я только что поставила ему ультиматум, – сказала она холодно, и у нее сразу заострились черты лица, как бывает у глубоких стариков, когда это служит признаком скорой смерти; нос, глаза и губы словно покрылись острыми льдинками, как и красиво выгнутые брови и даже подбородок. – Я дала ему срок до будущих выходных, чтобы он на что-то решился.

– А если не решится, что ты сделаешь? Бросишь его? Надеюсь, тебе известно, что ультиматумы почти всегда оборачиваются против тех, кто их ставит, им же самим это и выходит боком.

– Знаю, разумеется, а уж тем более так будет в нашем с ним случае. И я не надеюсь на какой-то результат. Во всяком случае на результат, нужный мне.

– Нет? А тогда зачем ждать целую неделю?

Она помешкала с ответом. Взяла толстенькую карамельку из стеклянной банки на ночном столике и сунула в рот. Том заметил, как у нее округлилась сначала одна щека, потом другая – казалось, конфета никак не помещалась во рту. Дженет задумалась.

– Знаешь, мы ведь всегда чего-то ждем, даже если твердо знаем, что в итоге все получится иначе. Надеемся, что тот, другой, испугается, сразу вообразит, как сильно будет скучать по тебе, как ему будет трудно без тебя. Но на самом деле ничего такого он воображать не станет и всерьез твои предупреждения не примет. Он ведь привык, что мы не видимся по пять дней в неделю, да так, собственно, и планировал с самого начала. Нет, ничего неожиданного для меня не случится. Просто я подумала, что мой долг – предупредить его заранее, что я собираюсь принять кое-какие меры, и растолковать, какими будут эти меры. Ведь я не просто брошу его, нет. Я испорчу ему жизнь. Просто уйти для меня недостаточно: сколько лет он кормил меня обещаниями, если, конечно, не врал с первого дня. Может, оно и к лучшему. Я впустую растратила эти годы, глотая из ночи в ночь свое одиночество. Зря потеряла уйму времени, и никто мне его не вернет. Если тихо отойти в сторону, ущерб останется неоплаченным. Но раз это так дорого мне обошлось, раз я испытала столько обид, будет справедливо, если пострадает и он.

– Он женат, – заключил Томас.

Дженет изменила позу и при этом тряхнула рукой с браслетами, так что они сползли вниз, потом посмотрела на Томаса с неожиданным удивлением, словно спрашивая себя, с чего это она после стольких свиданий вдруг взялась обсуждать с ним свою личную жизнь. Дженет раскусила карамельку, чтобы было удобнее справиться с ней. Она лежала, чуть раздвинув ноги и так и не надев трусов – они по-прежнему валялись на полу (кажется, она даже не вытерлась, пока Том ходил в ванную, и, очевидно, это было признаком полного отчаяния и уж точно – апатии). Тому внезапно захотелось все повторить, он снова почувствовал желание, которое было трудно усмирить, хотя оно наверняка подогревалось в первую очередь тем, что открывалось его глазам. Совсем недавно он ничего этого не видел, поскольку Дженет стояла, да еще повернувшись к нему спиной. В голове у него пронеслась мысль: “Как такое возможно? Минуту назад я думал, что напрасно сегодня явился сюда, а теперь меня опять разобрало”.

– Что-то ты нынче задаешь слишком много вопросов, – недоверчиво буркнула Дженет и все-таки добавила, но не столько чтобы удовлетворить его любопытство, сколько желая выговориться: – Если ты читаешь газеты, скоро сам обо всем узнаешь. Но дело не в этом. А в том, что он – Важная персона. – Она произнесла это так, словно написала с прописной буквы. – А я могу превратить его в Ничто, то есть в бывшую Важную персону. Он это знает, но моим угрозам не верит. Точнее, ему хочется считать, что у меня на такое не хватит духу или что я в очередной раз смирюсь, поутихну – и все пойдет по-прежнему. Что в следующие выходные я приеду на свидание, он приласкает меня, отпустит пару шуточек, и я забуду про свой ультиматум. Одна из его неотразимых черт – стойкий оптимизм. Он убежден, что у него всегда все будет хорошо. Абсолютно все. Хотела бы и я быть такой!

– Хью – Важная персона? – невольно переспросил Том. – Кто он? Я о нем слышал?

– Ты слишком много хочешь знать. И вообще, я что-то устала. Пора тебе отчаливать. – Она произнесла это не шевельнувшись, даже не подумав встать и проводить его до двери или хотя бы поцеловать на прощание.

А Том не мог отвести глаз от той же картины: все еще чуть влажной, чуть припухшей мягкой щели, которая, как ему казалось, пульсировала, и почувствовал, что его стало забирать. Ему захотелось снова войти туда или хотя бы получше ее рассмотреть – да и что ему мешало сделать это, в конце-то концов? Ничего. Он без малейшего стыда наклонился, потом протянул руку. Визуальное вроде как превратилось в прелюдию к тактильному, ведь часто, хотя и не всегда, желание смотреть бывает соблазнительнее любых прикосновений.

– Что с тобой? – В тоне Дженет явно прозвучало раздражение, если не злость, и она быстро сдвинула ноги, будто увидела в его руке нож. – Что с тобой сегодня? Я ведь сказала, что очень устала. Чего это ты надумал? Неужели не спешишь, как всегда, домой? А вот я хочу поскорее лечь спать.

Рука Томаса повисла в воздухе, ему стало неловко. “И правда, что это я?” – мелькнуло у него в голове. И он быстро придумал какое-то вялое и малоубедительное извинение из ряда тех, которые надо непременно произнести, не ожидая, что им поверят или хотя бы примут к сведению:

– Прости, ты неправильно меня поняла. Кажется, в кровати остались мои сигареты, где-то там, под тобой. Но они, похоже, лежат в пиджаке.

Том поднялся, пошел за пиджаком, надел его и достал из кармана металлическую коробку сигарет “Маркович”, сунул одну в рот, но не зажег. А поскольку уже стоял, сразу накинул и плащ, собираясь уходить, – здесь ему больше нечего было делать, да и не хотелось больше ничего делать.

– Потом расскажешь, чем все закончилось. С этим твоим ультиматумом. Желаю удачи.

Она несколько секунд помолчала, а потом сказала скорее себе самой, чем ему:

– Мне, конечно, лень, очень лень затевать все это, любая месть требует больших усилий и большого нервного напряжения. Но я это сделаю. Сделаю… – Дженет произнесла последние слова, устремив взор в пустоту. Но голос ее действительно прозвучал совсем устало.

Она взяла “Тайного агента”, открыла и тупо уставилась на страницу. Притворилась, что читает, давая Тому понять: “Для меня ты уже ушел”. Но на самом деле не могла разобрать ни строчки. Том подошел и погладил ее по щеке в знак прощания, Дженет машинально подняла руку, чтобы ответить тем же, но так как не оторвала глаз от книги, промахнулась и длинными ногтями оцарапала ему лицо, выбив при этом сигарету у него изо рта. Том отшатнулся, однако не вскрикнул и не пошел смотреться в зеркало – царапина явно была пустяковой. За сигаретой он тоже наклоняться не стал, она, скорее всего, улетела под кровать. А Дженет не обратила внимания на это маленькое происшествие – она по-прежнему смотрела в книгу, будто изучала карту, которую предстояло хорошо запомнить.

Томас вышел на улицу, было свежо. Он немного отошел от подъезда, остановился на углу Бомонт-стрит, достал новую сигарету, зажег и решил выкурить ее прямо там, глядя на освещенные окна квартиры Дженет. Желание, вспыхнувшее во второй раз – и совершенно не ко времени, – еще окончательно не утихло, несмотря на полученный отпор, однако Том знал, что свидание на этом завершилось, и снова слушать отповедь Дженет он не собирался. Свет в окнах вроде бы должен был вот-вот погаснуть, раз она так внезапно почувствовала неодолимую усталость, и тогда бороться с искушением ему больше не придется. На Сент-Джон-стрит, где он стоял, фонарей не было, горел только один у самого подъезда Дженет. Поэтому Тома никто разглядеть не мог, а сам он хорошо все видел. Он уже хотел отшвырнуть окурок, когда совершенно неожиданно откуда-то вынырнул мужчина среднего роста и достаточно крепкого сложения. Том не заметил, чтобы тот вышел из машины, и почти не слышал шагов, но тут мужчина оказался в круге света под фонарем. Темные волнистые волосы, длинное, до середины икры, черное или темносинее пальто, словно благодаря такому пальто незнакомец пытался выглядеть выше и более стильно, на шее – светло-серый шарф, аккуратно заправленный внутрь, на руках перчатки, как у автогонщика, того же серого цвета, и подобное сочетание было, вне всякого сомнения, хорошо продумано. На мгновение в свете фонаря мелькнуло его лицо: нос с широкими крыльями, маленькие, горящие как угольки глаза, раздвоенный подбородок – с первого взгляда Том нашел его черты привлекательными, но второго взгляда бросить не успел. Мужчине было лет сорок, и двигался он решительно. Рывком одолел сразу все три ступени. Нажал на кнопку домофона и очень быстро что-то сказал (кажется: “Это я, открой”, – но явно не более того), и ему тут же открыли. Он поднял воротник пальто и исчез за дверью, которая сразу же за ним захлопнулась. Томас Невинсон продолжал смотреть вверх, на окна, закурив новую сигарету. В квартире Дженет по-прежнему горел свет, но никакие силуэты за стеклами не двигались. Тот мужчина наверняка шел в другую квартиру, и Томасу незачем было оставаться тут и дальше.

На следующий день, пока у Тома шли tutorials, то есть индивидуальные занятия с тьютором, в кабинете молодого преподавателя – или дона — мистера Саутворта, только что принятого на должность в колледж Святого Петра, на улице его скромно и терпеливо поджидал полицейский. Он сказал, что хочет побеседовать с Томом, и попросил у Саутворта позволения войти, хотя запросто мог бы войти и так. Преподаватель поинтересовался, можно ли ему остаться или они будут беседовать вдвоем, на что полицейский ответил: по его усмотрению. Пока что он пришел лишь для того, чтобы уточнить у мистера Невинсона кое-какие детали и задать кое-какие вопросы. Это его “пока что” прозвучало не слишком ободряюще. Он представился инспектором, или сержантом, или кем-то еще: назвал перед именем одну или две аббревиатуры: DS, или DI, или CID, или DC[9], которые ни о чем не говорили Томасу, и поэтому он не смог их запомнить, как и звание полицейского. Твердо он усвоил только то, что полицейский по фамилии Морс служил в Oxford City Police. Все трое сели, Саутворта разбирало любопытство, а может, он просто чувствовал себя обязанным защищать своего блестящего ученика. Полицейский был деловитым мужчиной тридцати с лишним лет: водянистый взгляд, светло-голубые глаза, слегка крючковатый нос, плавно очерченный и словно нарисованный рот и сдержанная властность во всем облике. Его вопрос звучал скорее как констатация факта:

– Мистер Невинсон, вчера вечером вы находились в квартире Дженет Джеффрис на Сент-Джон-стрит, так ведь?

– Думаю, что да. А почему вы спрашиваете?

– Думаете? – переспросил Морс и с презрительным изумлением широко раскрыл глаза. – То есть вы не уверены, были там или нет?

– Я имел в виду совсем другое, поскольку только сейчас понял, что никогда не знал фамилии Дженет, а если она ее и называла, то уже давно, поэтому вылетела у меня из головы. Для меня она просто Дженет, работает в книжном магазине “Уотерфилд”. Но речь, скорее всего, идет именно о ней, если нужная вам девушка живет на Сент-Джон-стрит. Я бывал у нее несколько раз и, разумеется, вчера вечером тоже там был. А что случилось? И откуда вам это известно?

Морс на его вопросы не ответил.

– А вам не кажется немного странным, что я, видевший ее всего один раз, к тому же неживую, знаю ее фамилию, а вы нет? У вас были настолько случайные отношения?

– Неживую? Что вы имеете в виду? Почему неживую? – переспросил Томас скорее растерянно, чем с тревогой.

– Естественно, из вашего вопроса я могу сделать вывод, что она и вправду была жива, когда вы оттуда уходили. Сколько времени вы там пробыли? В котором часу ушли?

Томас вдруг начал что-то соображать, вернее, воспринимать слова инспектора всерьез, поскольку понял, что инспектор и на самом деле все это произнес. Он побледнел, почувствовал головокружение и тошноту, но сумел взять себя в руки.

– Она умерла? Этого не может быть. Я был у нее до десяти, или почти до десяти, и она была в полном порядке. Я пробыл у нее целый час, примерно с девяти до десяти, и Дженет ни разу ни на что не пожаловалась.

Полицейский несколько секунд помолчал, испытующе глядя на Тома, словно ждал, что тот еще что-нибудь добавит, или надеялся что-нибудь угадать по выражению его лица. Но этих секунд хватило, чтобы смутить Томаса и насторожить мистера Саутворта, который поднял руку и открыл было рот, словно желая вмешаться. Но не вмешался, так как, возможно, не сумел правильно сформулировать в уме нужную фразу, а он был человеком, привыкшим предельно точно выражать свои мысли. Поэтому он всего лишь вытянул ладонь в сторону Морса, словно уступая ему дорогу или требуя продолжения. Совсем как театральный режиссер, который торопит отвлекшегося или забывчивого актера подать нужную реплику.

– А ей и не на что было жаловаться, – ответил Морс со странной смесью суровости и вкрадчивости. – Причиной смерти стали ее собственные колготки, которыми ее удавили. Насколько нам удалось определить, примерно в то время, когда вы ушли. Чуть раньше или чуть позже.

Чувство опасности просыпается так же быстро, как инстинкт самосохранения, и Том Невинсон больше уже не думал о том, что Дженет покинула мир живых, а точнее, что ее из него изгнали самым жутким из всех возможных способов – без предупреждения и не дав времени на подготовку. К тому же она наверняка не желала покоряться чьей-то воле и умирать, а пыталась сопротивляться, не веря в реальность происходящего, и звала на помощь, хотя уже не могла выдавить из себя ни звука. Томас в тот миг не подумал о том, как это странно – перестать существовать и как трудно поверить в такое человеку, пока он еще находится в сознании, даже если оно угасает. Нет, он подумал о другом: “Эти колготки я небрежно стянул с нее вчера вечером и, возможно, при этом порвал или спустил петлю; они остались валяться на полу, как и трусы, ведь никто их не поднял, во всяком случае, мне это не пришло в голову, меня это просто не касалось. Кто бы мог вообразить, что колготки используют с такой целью, а вот тот человек их заметил, тот черный человек, убийца.

Это надо же – убийца… На колготках наверняка осталось полно отпечатков пальцев, но не того мужчины, который явился позднее и наверняка не снял своих серых автомобильных перчаток, ни на минуту не снял, а значит, и на кнопке домофона не осталось отпечатка его указательного пальца, когда он нажал на нее; а я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть, в какую квартиру он звонил – скорее всего, в квартиру Дженет, правда, потом я не видел их силуэтов в окнах. Наверное, дверь и кровать были слишком далеко от окон, она встала, чтобы впустить его, а может, даже решила, что это вернулся я, пожелав все-таки добиться своего, и она снова оторвалась от чтения или от бессмысленного разглядывания страниц «Тайного агента», но этот роман она уже никогда не дочитает… ” Надо полагать, человек, ощутив угрозу, тотчас концентрирует все внимание на себе самом и на поиске спасения, при этом на задний план отступают еще не остывшие трупы – в конце концов, для них уже ничего нельзя сделать, ничего нельзя сделать для бедной Дженет с ее напрасно потерянным, а теперь и вовсе оборванным временем. Теперь надо спасать Тома.

– Это должно было произойти позднее, – простодушно выпалил он. – Поверьте, когда я уходил, она была жива. Это, вероятно, сделал мужчина, который пришел сразу после меня.

– Какой еще мужчина? – спросил Морс.

Том рассказал все, что наблюдал, стоя на углу Бомонт-стрит. Описал того типа и пожалел, что в памяти у него не закрепилось лицо, ведь он видел незнакомца лишь одно мгновение, и чем больше старался воссоздать его черты, тем более расплывчатыми они становились. Саутворт, проявив осмотрительность, попытался притормозить его откровения и сказал инспектору:

– Я не уверен, что моему ученику стоит продолжать говорить без адвоката. Насколько понимаю, в данный момент, учитывая все обстоятельства, он может оказаться под подозрением, так ведь?

Но полицейский пропустил слова про адвоката мимо ушей. Его задачей было разузнавать и расспрашивать, поэтому он мрачно ответил:

– До тех пор, пока никто не задержан, подозрения могут пасть на кого угодно. Даже на вас, мистер Саутворт, если только у вас нет доказуемого алиби. Поди узнай заранее, кто с кем знаком.

Саутворт прожег Морса взглядом, словно беря разбег, чтобы вновь заговорить, но удержался или, пожалуй, решил, что в этом нет ни малейшего смысла, однако на лице его ясно читалось: “Эта ваша последняя реплика неприлична и неуместна, она была безусловно лишней”.

– Продолжайте, пожалуйста, мистер Невинсон. Все это очень важно.

Подозреваемый, если он не знает за собой никакой вины, обычно спешит отвлечь внимание от своей персоны, рассеять любые сомнения и поэтому всячески старается оказать содействие полиции – он слишком пылко, даже с азартом сообщает все, что, по его мнению, поможет ему выскользнуть из-под направленного на него луча прожектора, не понимая, насколько этот луч подвижен, совсем как луч фонарика, способный то уходить, то возвращаться. Поэтому Том продолжал говорить и рассказал про Хью, о котором мало что знал раньше, но в последний вечер кое-что услышал от Дженет. Что Хью – Важная персона. Что Дженет поставила тому ультиматум. Грозилась испортить жизнь, по ее собственным словам. А еще она произнесла слово “месть”: мол, месть – дело трудное и связана с большим напряжением, поэтому ей лень заводиться. Но она сделает это, чтобы наказать Хью. Ради справедливости – око за око. Томас сам удивился, использовав это выражение, к тому же не употребленное Дженет, хотя оно и не противоречило ее планам. Ему казалось немыслимым, что ее нет в живых, что она больше не дышит и никогда не заговорит с ним. “Она умерла, – подумал он, – и я вроде бы не должен думать о ней в прежнем ключе, однако мое последнее воспоминание, последнее, что я видел, – это ее чуть раздвинутые ноги и вагина, которая опять меня распалила. Наверное, когда пройдет время, я стану относиться к этому мертвому телу с надлежащим уважением, хотя с еще большим уважением положено относиться к тем, кто умер насильственной смертью и был молод; и вот тогда я сотру из памяти картину, которую еще вчера вовсе не считал непристойной и которая сегодня начинает восприниматься именно так. Не знаю почему, но чувствую, что она непристойна, словно не ушедшее вожделение означает профанацию, словно оно никак не совместимо с состраданием и жалостью, которые обычно испытывают к покойным. И как ни рассуди, в мыслях мы не слишком различаем живых и мертвых, а Дженет с нынешнего момента будет всего лишь воспоминанием и поводом для размышлений – вот и все, бедная Дженет”.

Морс насмешливо и с показной любезностью улыбнулся:

– Позвольте мне самому решать, что я должен делать. Пока это только догадки и предположения, хотя они не лишены оснований. Видно, придется искать его, этого мужчину, наверняка придется. Но скажите мне три вещи. Вы курите?

– Да.

– Позвольте взглянуть на пачку ваших сигарет. Если она у вас с собой, разумеется.

Томас вытащил из кармана широкую металлическую коробку с сигаретами “Маркович”. Слева черные и белые вертикальные полоски, справа маленькая картинка: джентльмен в черном цилиндре закуривает сигарету, руки в серых перчатках защищают огонек, белый шарф плотно закрывает шею, нос острый, как клинок томагавка, тонкие ярко-красные губы, готовые вытянуться в улыбке, очень густые брови, а глаза мутные и как будто подкрашенные – в целом скорее маска, чем лицо, и довольно зловещая, скажем прямо, маска. За ним видны высокие языки пламени, вполне возможно и адского, кто знает. Томас протянул коробку Морсу:

– Зачем она вам?

Полицейский осмотрел коробку и через минуту вернул Томасу.

– Очень жаль, – сказал он. – Если бы вы не курили эту марку, пришлось бы искать кого-то, кто курит именно ее. Она не из самых популярных. Но теперь я вижу, что это вы. И еще скажите, откуда у вас царапина на подбородке? – Он указал нужное место на собственном лице (примерно то же самое, где был старый шрам у профессора Уилера).

Морс был очень приметлив. Томас напрочь забыл про царапину, пока не увидел ее утром в зеркале, но к тому времени она уже начала покрываться тонкой корочкой, и при умывании он постарался до нее не дотрагиваться.

– Эта? – Томас коснулся царапины. – Меня случайно оцарапала Дженет. Она лежала в постели, подняла руку, чтобы не глядя погладить меня по щеке, но промахнулась и оцарапала. У нее были длинные ногти, не знаю, заметили вы это или нет. Надеюсь, вы не вообразили ничего другого?

– Я могу вообразить много всего разного, – ответил Морс. – И хотя иногда в это трудно поверить, нам, моим коллегам и мне, платят отчасти и за это. Короче, я могу вообразить что угодно – в меру своих способностей. И последнее: не могли бы вы как можно точнее определить характер ваших отношений с Дженет Джеффрис?

Том вопросительно глянул на Саутворта. Несмотря на молодость, тот все же был его тьютором, то есть одним из тьюторов. Тот не кивнул, а только сжал губы – в знак того, что советует ему продолжать, либо подтверждая, что вопрос касается именно интимной сферы.

– Время от времени мы с ней занимались сексом. Не очень часто. У Дженет имелся в Лондоне ее Хью, а у меня есть невеста в Мадриде. Но недели тянутся медленно, а еще медленней тянутся триместры.

– А вчера вечером?

– И вчера вечером тоже, да, тоже.

– Это происходило при каждой вашей встрече?

– Да, можно сказать и так, за редкими исключениями. Но встречались мы, повторяю, не очень часто. Я не играл большой роли в ее жизни, как и она в моей. Главным для нее был этот Хью. Мы просто помогали друг другу разогнать скуку, это были поверхностные отношения. Вам надо вести поиски в другом месте.

Морс словно не услышал его совета:

– Ис каких пор вы таким вот образом разгоняли скуку?

– Ну… Я учился еще на первом курсе… Примерно тогда это и началось.

Морс поднял брови, искренне удивившись:

– Это повторялось… это продолжалось несколько лет… Весьма своеобразная форма отношений, чтобы считать их поверхностными.

Тут Саутворт решил поддержать своего ученика, поскольку уловил в словах полицейского нечто большее, чем в них, пожалуй, крылось, – недоверие, подозрение и намек, хотя слова Морса выдавали лишь отсутствие у него близкого знакомства с привычками тех, кому было лет на пятнадцать – двадцать меньше, чем ему самому, или, скорее, теоретическое осуждение таких сексуальных привычек, в которых, на его взгляд, не было ничего общего с любовью, тонкими чувствами или заботой о последствиях.

– Знаете, человек может всю жизнь ложиться с кем-то в постель и продолжать считать такие отношения поверхностными. Почему бы и нет? Думаю, существует немало супружеских пар, которые именно так и живут, буквально так. – Саутворт был настолько дотошным, что в любой ситуации просто не мог промолчать и не дать ей максимально точную характеристику.

Морс пожал плечами:

– Не знаю, я не женат. Но себя в подобных обстоятельствах мне трудно вообразить. – Это прозвучало немного ностальгически, словно он вспомнил какое-то конкретное лицо, конкретную женщину, на которой так и не смог жениться. – Я не… – Он хотел добавить что-то еще, но сдержался.

Морс раскрыл ладонь, посмотрел на нее и повторил этот жест пару раз, как будто ему хотелось увидеть на пальце обручальное кольцо, которого там не было, но тем самым он словно еще и говорил: “Но вам-то какое до меня дело? И зачем вам знать мое мнение? Хватит об этом”.

Он поблагодарил их, попросил Тома не покидать город, не предупредив его, Морса, а уж тем более ни в коем случае не уезжать из страны без особого разрешения. Потом объявил, что, пожалуй, в ближайшее время от Тома потребуются официальные письменные показания, уже в комиссариате, где ему придется повторить в точности то, что он рассказал здесь, – и ничего больше. Возможно, понадобится также его помощь, когда художник станет рисовать портрет-робот, опираясь на данное Томом описание мужчины, который явился к подъезду мисс Дженет Джеффрис сразу после его ухода.

– Ну и тип этот Морс, – сказал Томас своему тьютору, как только услышал за дверью шаги инспектора, спускавшегося по лестнице.

Но вот Саутворт, казалось, не почувствовал после его ухода ни малейшего облегчения, а скорее наоборот. Он велел Томасу снова сесть и заговорил очень серьезно:

– Не знаю, насколько ты понял ситуацию, но для тебя она складывается весьма скверно. Я уверен, что они не найдут ни малейшего повода, который заставил бы тебя убить девушку, но им это не всегда и нужно: сейчас ты являешься главным подозреваемым, если только не удастся отыскать того человека и доказать, что он направлялся в квартиру Дженет, а не в любую другую, ты-то ведь не знаешь, куда он пошел. Скажи, она не была беременной? Хотя это покажет вскрытие. – Саутворт быстро цеплял одно слово к другому, что выдавало его тревогу, однако тон сохранял спокойный.

– Она принимала таблетки. А если бы они не подействовали, было бы куда вероятнее, что забеременела она от своего Хью. Только не требуйте, чтобы я сейчас думал еще и об этом, то есть думал о себе. Важно, что кто-то убил Дженет, вот в чем ужас. Вчера мы были вместе, понимаете, мистер Саутворт? Я переспал с ней, и, возможно, за это ее и убили. – Томас Невинсон в отчаянии схватился руками за голову. Такая мысль до сих пор не приходила ему в голову – пока он не произнес это вслух.

– Да, понимаю, Том. Я уже слышал это от тебя, – ответил тьютор. – Но ты ошибаешься. Если тебе и надо о ком-то сейчас тревожиться, то только о себе самом. Понимаю твой ужас, твое горе, но Дженет уже перестала существовать для тебя. И вообще для всех живых, хочу я сказать. Сейчас в опасности находишься ты. Поговори с адвокатом. Пусть даст тебе нужные советы, пусть научит, как себя вести, пусть защищает тебя. Защищает от того, что может на тебя свалиться. Это надо сделать срочно, хотя время все равно уже упущено. Ты напрасно так много всего наговорил этому полицейскому Морсу. Слишком откровенно и ничего не скрывая. Он весьма ловко повел дело, был предельно вежливым и воспользовался твоей неопытностью. Я пытался тебя предупредить…

– Но ведь мне нечего скрывать.

– Не будь таким простаком, Том. Человек никогда толком не знает, что должен скрывать, а что нет. Во что веришь ты сам, никакой роли не играет, как и то, что произошло на самом деле, если никто этого не подтвердит. Важно лишь одно: что другие извлекут из твоего рассказа, из твоих слов или что захотят извлечь. И как этим воспользуются, особенно если решат все перекрутить и повернуть по своему усмотрению. А как они узнали про твой вчерашний визит? Кто-нибудь видел, как ты входил или выходил?

– Да, я столкнулся с соседкой, и не в первый раз, поднимаясь в квартиру. Насколько помню, как-то очень давно Дженет нас представила друг другу на лестнице, когда они с ней остановились поболтать. Думаю, она запомнила мое имя, а я, разумеется, ее имя позабыл. Хотя сомневаюсь, чтобы тогда прозвучала еще и моя фамилия.

– Какая разница, они, должно быть, навели справки в книжном или среди друзей Дженет. Ты ведь понятия не имеешь, как много она о тебе рассказывала, кому и в каких красках. Может, ты значил для нее больше, чем полагал. Или был не только способом скоротать время. А вдруг она ждала, что в один прекрасный день ты сделаешь нужный шаг и спасешь ее от этого Хью. – Он чуть помолчал и добавил по-французски, что прозвучало как цитата из какого-то текста: Elle avait eu, comme une autre, son histoire d’amour...[10] А мы не всегда обращаем внимание на чужие любовные истории, даже если сами являемся предметом любви… Быстро ищи адвоката. На самом деле ты ничего не знаешь.

– А где я его найду, мистер Саутворт? Они стоят дорого, а мне не хотелось бы просить помощи у родителей. Не хотелось бы пугать их и вводить в расходы без крайней необходимости. Может, в конце концов все обойдется, а? То есть со мной все обойдется. Они отыщут того мужчину и добудут улики против него.

Мистер Саутворт всегда надевал черную мантию, давая консультации у себя дома или отправляясь на занятия в Институт Тейлора. Ее полы мягко падали вниз, и он умел расположить складки особым образом, чтобы они лежали волнами, как на картинах Сингера Сарджента. Саутворт соединил подушечки пальцев обеих рук и сразу стал похож на священника, который решил помолиться прямо тут, среди стен, заставленных отнюдь не благочестивыми книгами. Хотя Саутворту еще не исполнилось и тридцати, волосы у него местами поседели, что придавало ему больше достоинства и респектабельности, чем подобает его летам. Казалось, он хотел поскорее перешагнуть через свой возраст.

– Гм, гм, – промычал он задумчиво, пожалуй и не без театральности. Потом пару раз скрестил и снова развел ноги, вполне артистично справляясь с покрывавшей их черной тканью мантии. – Гм, гм… Поговори с Питером. – Несмотря на разницу в возрасте и положении, Саутворт называл Уилера просто по имени. – Поговори с профессором Питером Уилером, – быстро поправился он, поскольку все-таки беседовал со студентом, пусть и блестящим, которого высоко ценили преподаватели. – Он наверняка знает, как тут надо поступить, наверняка что-нибудь тебе присоветует, поможет. Лучше, чем я. Лучше, чем твои родные и твой покровитель Старки, лучше, чем кто угодно другой. У него повсюду есть связи, буквально повсюду – за очень редким исключением. Расскажи ему, что произошло, хотя новость до него наверняка уже дошла. К этому часу, – он машинально глянул на часы, не слишком присматриваясь к стрелкам, – он должен быть в курсе дела и знает о нем куда больше, чем ты.

– Как это? – изумленно спросил Томас Невинсон. – Как он может что-то знать? Там ведь был я, а не он?

– Ну, не о том, конечно, чем ты вчера занимался с девушкой, это его меньше всего интересует. Если, конечно, ты не убивал ее. Сам я в это не верю, и он, скорее всего, тоже не верит. Но допустим, что ему уже известно, кто был ее любовником в течение последних лет, то есть кто такой этот Хью. Известно и про визит Морса, возможно, он с самого раннего утра знал, что тот сюда к нам пожалует. Известно, что этот Морс за личность и много ли от него зависит. – Саутворт спустил очки на нос, чтобы взглянуть на Тома поверх стекол, из-за чего в лице его смешались ехидство и озабоченность. – Мало что из того, что происходит в нашем городе, может ускользнуть от Питера. А уж об убийстве и говорить нечего.

Уилер был настолько хорошо осведомлен, что даже не счел необходимым увидеться с Томом, назначить ему встречу.

– Я ждал твоего звонка, – сказал он по телефону совершенно спокойным тоном. – Во что ты там впутался? – спросил он, и Томас именно как вопрос это и воспринял, что вообще свойственно молодости, а поэтому принялся подробно объяснять ситуацию.

Но Уилер резко его оборвал:

– Все это я уже знаю, и времени у меня мало.

Томас решил, что он сердит или разочарован его отказом от предложения, сделанного несколькими днями раньше. Во всяком случае, не слишком расположен с ним общаться. После того разговора Томас только один раз посетил его занятия, правда, они встречались в коридорах Института Тейлора и здоровались вроде бы, как обычно, но ни разу не остановились поговорить, в чем, собственно, тоже не было ничего из ряда вон выходящего. Однако профессор принадлежал к числу людей, которые полагают, что им в голову приходят исключительно правильные мысли, и не понимают, когда кто-нибудь с ними не соглашается и смотрит на дело иначе. Вероятно, он был скорее обескуражен, чем обижен.

– Послушай меня внимательно, очень внимательно. Мне кажется, ты попал в куда более неприятную историю, чем тебе самому кажется. Есть детали, которых ты не знаешь и которые осложнят твое положение, короче, все складывается для тебя очень плохо. Тебе поможет один мой лондонский знакомый, мистер Тупра, – посмотрим, вдруг ему что-то удастся сделать. – И он по буквам повторил фамилию, совсем непохожую на английскую. – Завтра он будет в Оксфорде. Будет ждать тебя в половине одиннадцатого в “Блэквелле” на верхнем этаже в букинистическом отделе. Побеседуй с ним, и что-нибудь он тебе подскажет. А ты сам решишь, подходит тебе это или нет, но мой тебе совет: отнесись к разговору со всей серьезностью и с большим вниманием. Он человек многоопытный. Понапрасну обнадеживать не станет. Зато даст хорошие советы.

– А как мы друг друга узнаем? – спросил Томас.

– Да, кстати… Ты будешь листать томик Элиота. И он тоже будет держать в руках Элиота.

– Томаса Стернза Элиота или Джордж?

– Поэта, Томас, поэта. Твоего тезку, – ответил Уилер уже не без раздражения. – “Четыре квартета”, “Бесплодную землю”, “Пруфрока”, что угодно.

– А не лучше будет, если нас познакомите вы, профессор? Чтобы вы послушали, что он мне скажет?

– Я вам совершенно не нужен, да и не желаю ни в чем таком участвовать. Это исключительно ваше с ним дело. Ваше с ним, – твердо повторил он. – И то, что он тебе скажет, будет правильно, даже если тебе не понравится. Хотя в нынешних твоих обстоятельствах тебе, на мой взгляд, мало что может понравиться. – Уилер помолчал. Он говорил торопливо, как человек, желающий поскорее закончить разговор и отвязаться от свалившейся на него проблемы. Но потом тем не менее позволил себе минутное рассуждение: – Будет хуже, если тебя арестуют по обвинению в убийстве, поверь мне. Никому никогда не ведомо, чем закончится суд, как бы ты ни был уверен в своей невиновности, и даже если все факты вроде бы говорят в твою пользу. Истина тут не имеет никакого значения, поскольку есть человек, который все решит и установит эту истину, хотя сам никогда не знает, в чем она состоит. Я говорю про судью. Не следует отдавать свое будущее в руки тому, кто способен двигаться не иначе как вслепую, кто принимает решения, бросив монетку, кто способен лишь строить догадки или полагаться на собственную интуицию. На самом деле, по здравом размышлении, подвергать кого-то суду – абсурд. Абсурдно выглядит как уважение к этому обычаю, так и то, что он действует на протяжении многих и многих веков, что он распространился по всему миру с большими или меньшими гарантиями беспристрастности, а иногда и без всяких гарантий… Ведь суд порой превращается в чистый фарс… – Уилер осекся, но потом продолжил фразу: —…и сам факт, что никто не додумался до неправомочности этой древнейшей и всемирной практики, ее бессмысленности, просто не поддается моему пониманию. Я бы никогда не признал власти ни за одним судом. И насколько это зависело бы от меня, никогда не пошел бы ни в один суд. Что угодно – только не суд. Запомни мои слова, Томас. Хорошо подумай над ними. Человека могут отправить в тюрьму просто так, из самодурства. Потому что он не понравился судье.

При других обстоятельствах Том спросил бы у него, что он ему посоветует и неужели никто не способен определить, что является правдой, а что ложью, кроме заинтересованных сторон, которым именно в силу их заинтересованности нельзя доверять и принимать во внимание их свидетельства. Вот в чем заключается настоящий парадокс: единственный, кто точно знает, что произошло на самом деле, то есть обвиняемый, заслуживает наименьшего доверия, поскольку может врать и выдумывать небылицы. А еще он хотел бы спросить профессора, верит ли он, что Том не убивал Дженет Джеффрис, что не он задушил ее. Судя по его словам и по желанию помочь, верит, но Тому хотелось услышать это от самого профессора, чтобы немного успокоиться. Однако спросить он ничего не успел, так как Уилер сразу же повесил трубку – не пожелав ему удачи и не попрощавшись.

Томас Невинсон пришел в книжный магазин в четверть одиннадцатого, поднялся на третий этаж и приготовился ждать. Народу было мало, большинство студентов и донов отправились на занятия. Том нашел отдел поэзии и увидел, что на полках стоит много разных сборников Элиота, но решил дождаться половины одиннадцатого и только потом выбрать книгу. Он прошелся по просторному помещению, полюбопытствовал, что есть в других отделах, потом огляделся. Том понятия не имел ни как выглядит мистер Тупра, ни какого он возраста. В историческом отделе он увидел толстого мужчину, который снимал с полки книгу за книгой, отводил корешок подальше от глаз, словно страдал дальнозоркостью, потом снова ставил на место, так ни одной и не открыв, и проделывал все это невероятно быстро, как будто хотел проверить порядок расстановки – то ли хронологический, то ли алфавитный по фамилии автора. Том заметил преподавательницу из Сомервиля, которую знал в лицо, как знал ее и весь город; она отличалась пышными формами и была очень привлекательна даже в свои сорок лет: большой чувственный рот разжигал воображение, как и броская фигура, какие теперь редко встретишь среди ее коллег-женщин. Она сводила с ума коллег-мужчин, в силу обстоятельств не составлявших очевидного большинства в Сомервиле[11]; сейчас дама разглядывала книги по ботанике, бывшей, видимо, ее специальностью. Затем Томас увидел тощего юнца с огромным носом в потертом и слишком длинном плаще, они сталкивались и в других букинистических магазинах – “Торнтоне”, “Тайтлз”, “Сандерсе”, “Свифте” и “Уотерфилде”, где работала Дженет. Юноша рылся на немногочисленных полках с фантастикой или книгами о сверхъестественных явлениях, так как увлекался именно такой литературой, а еще он явно обожал свою собаку, которая неизменно сопровождала его, – воспитанную, молчаливую и добродушную. Заметил Том и молодого человека лет двадцати с небольшим, который появился ровно в десять тридцать; на нем был костюм в полоску с двубортным пиджаком, красный шелковый галстук и светло-голубая рубашка с белым воротничком, а новенький плащ он перекинул через руку. Этот посетитель был похож на сотрудника посольства или министерства, занимающего мелкую должность и недавно получившего повышение, поэтому он хотел выглядеть элегантно, но получилось скорее безвкусно – в первую очередь из-за слишком очевидного стремления во что бы то ни стало выглядеть элегантно, хотя привычки носить такого рода одежду у него, естественно, не было, и ему явно не хватало раскованности; короче, всему этому он пока не успел научиться, на что наверняка понадобится еще несколько лет. Полоска была недостаточно тонкой и выглядела кричаще, как такие вещи воспринимаются только в Англии, а кричала она, и достаточно громко кричала, о том, что молодому человеку очень не терпится поскорее подняться вверх по социальной лестнице. На взгляд Томаса, вряд ли кто-то из присутствующих сейчас в отделе пришел сюда по просьбе Уилера: о преподавательнице из Сомервиля и юнце с собакой речь точно идти не могла, толстый был слишком толстым и рассеянным, а молодой в костюме в полоску – слишком молодым и карикатурным, чтобы сойти за многоопытного человека с большими возможностями.

По прошествии еще пары минут Том вернулся в отдел поэзии, взял книжечку под названием “Литтл Гиддинг” и принялся ее листать, выхватывая взглядом то одну строку, то другую и не вникая в их смысл:

И то, о чем мертвые не говорили при жизни,

Теперь они вам откроют, ибо они мертвы,

Откроют огненным языком превыше речи живых[12], —

прочитал он и тотчас перескочил на другие строки:

Пепел на рукаве старика —

Пепел розового лепестка.

……………………………………

Пыль, оседающая в груди,

Твердит, что все позади…

Том перевернул еще пару страниц:

Вчерашний смысл вчера утратил смысл,

А завтрашний – откроет новый голос.

Он осторожно огляделся по сторонам, никто к нему пока не подходил, зато появились два новых покупателя, однако он не оторвал глаза от книги, чтобы рассмотреть их получше.

Затем бессильное негодованье

При виде человеческих пороков

И безнадежная ненужность смеха.

Нет, никого. Но время еще есть.

… безразличие,

Растущее между ними, как между разными жизнями,

Бесплодное между живой и мертвой крапивой,

Похожее на живых, как смерть на жизнь.

Тут он оторвался от Элиота и задумался: “Смерть похожа на жизнь? Да, мертвая Дженет, наверное, похожа на живую Дженет, и, наверное, ее еще можно узнать, но сколько часов это продлится? Время продолжает свою работу над трупами и все быстрее и быстрее меняет облик умерших, и они ничего тебе не рассказывают, а ведь позавчера вечером Дженет рассказала мне то, что сегодня может меня спасти. Интересно, кто ее опознал? Ведь меня они для этого не вызывали”.

В другом месте говорилось:

Что мы считаем началом, часто – конец…

Том не захотел читать дальше, он счел мысль слишком примитивной, не подумав, что вряд ли она казалась такой в 1942 году, когда стихотворение было напечатано, то есть в разгар войны.

И каждое действие – шаг к преграде, к огню,

К пасти моря, к нечетким буквам на камне:

Вот откуда мы начинаем.

Он опять прервал чтение, шлифуя смысл за счет своего двуязычия: нет, block, скорее, должно там означать то, что по-испански называется “колода”, то есть отрезок толстого бревна, на который приговоренные к смерти покорно кладут голову, чтобы палач ее отрубил, – “плаха”; кажется, именно это имелось в виду – плаха, огонь, пасть моря, всегда затягивающая в бездну, – вот это и ждет его самого, если только мистер Тупра не появится и не вытащит его из трясины. “Это не сулит тебе ничего хорошего, – предупредил его мистер Саутворт, – теперь в опасности находишься ты сам”. Но мрачные предсказания этого длинного стихотворения, которое теперь с трудом удавалось расшифровать, на том не заканчивались, осколки были рассыпаны повсюду:

Мы умираем с теми, кто умирает; глядите —

Они уходят и нас уводят с собой.

Мы рождаемся с теми, кто умер: глядите —

Они приходят и нас приводят с собой.

И Томас, пораженный этими словами, написанными в 1942 году или даже раньше, сбивчиво подумал: “Это правда, что мы уходим с ними, по крайне мере в первые минуты. Мы не хотим разлучаться, хотим оставаться в их измерении и на их тропе, ставшей уже прошлым, мы чувствуем, как они нас покидают, что они пустились в новое странствие и это мы сами остались в одиночестве, двигаясь вперед потемнелой дорогой, которая их больше не интересует и с которой они сошли; а поскольку мы не можем идти следом – или боимся идти следом, – мы заново рождаемся и делаем первые нетвердые шаги; человек заново рождается всякий раз, когда переживает кого-то из близких, всякий раз, когда рядом случается смерть и влечет нас за собой следом, но ей не удается затянуть нас в пасть моря. Разве бывает близость большая, чем испытанная мною позавчера вечером, когда я прилепился к живой девушке, теперь мертвой, навсегда ставшей призраком и воспоминанием, которое на протяжении моей короткой или длинной жизни будет постепенно блекнуть, а ведь мне тогда захотелось снова овладеть этой девушкой. Кто знает, а вдруг это помешало бы убийце, помешало бы тому мужчине подняться к ней в квартиру, если бы она была там не одна. Если бы я настоял на своем”. Чуть ниже он прочитал: “…История – единство мгновений вне времени”. До конца ему осталось совсем немного, и он быстро пробежал глазами по последним строкам, перескакивая с одной на другую: “Скорее, сюда, сейчас, всегда… ”

И тогда Томас очнулся, поднял глаза и обнаружил, что стоит у этих полок не один – еще два человека листали книги Элиота, каждый свою: тип в костюме в полоску держал в руках То Criticize the Critic[13], а второй, видно только что явившийся, просматривал “Пепельную среду”. Томас решил резко не оборачиваться, а лишь немного отойти в сторону, чтобы незаметно, буквально краем глаза, глянуть на этого второго: тип был мощного сложения, высокий и широкоплечий, гораздо выше Томаса и пижона в костюме, одет он был в дафлкот, на голове берет, как у знаменитого фельдмаршала Монтгомери[14], тогда еще живого, и так же, как у того, сдвинут набок, но без военных знаков различия. Судя по всему, тип был подражателем или большим почитателем фельдмаршала, раз точно скопировал его манеру одеваться. Да и усы у него были такие же светлые, правда, на этом их сходство заканчивалось: Монтгомери Аламейнский, как его начали называть, когда он стал первым виконтом, был худощавым, поджарым, морщинистым, а стоявший недалеко от Томаса мужчина напоминал крепостную башню – ростом, мощью и шириной плеч, к тому же у него были круглые, розовые и гладкие щеки. Он и не подумал снять с головы берет, как поступают воспитанные люди, входя в помещение, и стоял, весьма ненатурально изображая, будто не может оторвать глаз от какого-то стихотворения (“Пепел на рукаве старика…” – мелькнуло в памяти у Тома). Здоровяк расположился справа от него, а пижон – слева (он мог быть также новичком из Сити, который старается подражать старшим коллегам в их манере одеваться), но впечатления, будто они действуют сообща, не складывалось, и Томас задался вопросом: кто из них мистер Тупра, ведь им обоим, как назло, пришло в голову полистать Элиота именно в этом месте и в это время. Том решил подождать, пока кто-то из них двоих сам с ним заговорит, поскольку на студента тут был похож только он сам. Но прошло еще полминуты – никто не обращался к нему и никакого знака не подавал. Между тем он все больше свыкался с мыслью: то, что произошло на самом деле, ничего не значит, а важно только то, как на это посмотрит кто-то другой и какую картину для себя нарисует. Том все больше верил, что катится в пропасть (“И каждое действие – шаг к плахе, к огню…”) и теперь единственная для него возможная точка опоры – мистер Тупра. Том не мог больше ждать и счел за лучшее обратиться к типу, похожему на военного – в конце концов, аббревиатуры самых знаменитых секретных служб МИ-5 и МИ-6 значили “военная разведка”. Он захлопнул книгу и робко, шепотом спросил великана Монтгомери:

– Мистер Тупра, смею предположить?

Но бугай левой рукой указал на второго любителя Элиота, на того, что так старался выглядеть элегантным, и ответил весьма нелюбезно:

– Вон он стоит рядом с вами, Невинсон. И уже довольно давно стоит.

Хотя Томас был еще совсем молодым, ему не понравилось, что здоровяк обошелся без слова “мистер” перед его фамилией, хотя они разговаривали впервые и было бы нелишним проявить к незнакомому человеку минимальное уважение. Еще меньше Тому понравилось, что мистер Тупра в ответ на протянутую ему руку пренебрежительно отмахнулся, словно веля подождать: “Да погоди ты, парень, разве не видишь, что я занят?” Он и не подумал повернуться к Тому лицом, и вообще, поведение обоих только укрепило у студента чувство зависимости от них: они вели себя с ним как с раздолбаем, который явился проситься на работу или умолять о большом одолжении, ведь просто по фамилии принято обращаться лишь к подчиненным, ученикам или стажерам. Тупра, не удостоивший Тома ни взглядом, ни рукопожатием, мягко покачивался с пятки на носок, заложив руки за спину и наблюдая за дамой из Сомервиля, которая все еще ходила мимо стеллажей в поиске нужных книг, но теперь уже не по ботанике, а по искусству, и то и дело наклонялась, чтобы осмотреть самые нижние полки, а так как в те времена юбки существенно укоротились даже у сорокалетних дам, она щедро демонстрировала свои соблазнительные ноги, обтянутые чулками с блеском; на ее ноги Тупра и воззрился – с восторгом и без малейшего стеснения, что обычно позволяли себе скорее иностранцы, например испанцы, чем англичане. Том это понял и сразу же тоже стал преследовать взглядом профессоршу, как если бы заразился блудливым настроением Тупры, при этом ему показалось, что дама не только заметила их внимание, но и не без удовольствия приняла участие в игре, во всяком случае, словно ненароком еще выше задирала юбку, обтягивавшую ее непокорные телеса, то и дело быстро поглядывая на незнакомца, который не пытался скрыть своего восхищения. Тома это сильно удивило, поскольку он знал, что она весьма высокомерно ведет себя с легионом поклонников и славится своей неприступностью, но вот сейчас весьма благосклонно терпела откровенное внимание вульгарного типа, который был к тому же ниже ее ростом (терпела, правда, на расстоянии или, вернее сказать, вроде бы терпела).

Тем временем Томас рассмотрел Тупру получше. Тот был круглоголовым, однако это скрадывалось пышной кудрявой шевелюрой, такой пышной, что отдельные завитки почти закрывали виски. Голубые или серые глаза обрамлялись слишком длинными и густыми ресницами, которые казались приклеенными, а то и накрашенными, и подходили бы скорее женщине. Взгляд был насмешливым, может и против воли мистера Тупры, но при этом достаточно приветливым или оценивающим: такие глаза, если на чем-то останавливаются, никогда не смотрят равнодушно, и люди, на которых падает подобный взгляд, чувствуют себя польщенными, то есть заслужившими особого внимания, словно кто-то разглядел под внешней оболочкой тайну, достойную быть наконец-то разгаданной. Томас Невинсон подумал, что человек, умеющий так смотреть, имеет больше шансов на победу, поскольку именно такой пристальный, откровенный и в меру самоуверенный – или, как говорится, пожирающий – взгляд и должен быть у мужчины; от такого взгляда трудно укрыться, он любого застанет врасплох и, похоже, способен производить неотразимое впечатление на многих женщин – независимо от их социального статуса, профессии, жизненного опыта, красоты, возраста и степени самооценки. Хотя мистер Тупра не был в полном смысле слова красавцем, а главным приемом в его арсенале была наглость, в общем и целом он казался обаятельным, и это общее и целое отвлекало от некоторых его не слишком приятных, или даже вульгарных, если судить объективно, черт: у него был неправильной формы нос, когда-то, наверное, сломанный, а может и не раз сломанный, как это бывает у тех, кто с детства привык к дракам, или занимался боксом, или работал вышибалой и порой получал свое; слишком гладкая и словно полированная кожа вызывала безотчетное беспокойство, к тому же она была непривычного для Англии пивного оттенка, что выдавало южные корни; брови цвета сажи почти срослись на переносице, и Тупра наверняка использовал пинцет, чтобы оставить между ними промежуток; но главным в его лице были необычно пухлые и рыхлые губы, не только лишенные плотности, но и слишком большие, что называется славянские губы, которые при поцелуе податливо осядут и расплющатся, как размятый в руках пластилин, – по крайней мере такое впечатление они производили, к тому же на ощупь такие губы всегда бывают слегка влажными, словно источник этой влаги неисчерпаем. Но долго быть объективным мало кому удается, и тогда отступает на задний план то, что с первого взгляда показалось отталкивающим и неприятным. Найдутся женщины, которым сразу же понравится этот рот и которых он мгновенно покорит, а как раз таких женщин без труда соблазняют мужчины, умеющие пробуждать примитивные инстинкты, поскольку с такими женщинами не приходится ни стараться, ни вести долгую осаду, а достаточно излучать сокрушительную сексуальность – циничную и грубую. Мистер Тупра был молод, но наглость и дерзость делали его человеком без возраста или человеком, который уже много веков оставался неизменным, люди вроде него взрослеют до срока, а то и рождаются уже взрослыми и умеют мгновенно учуять, какие порядки царят в мире – либо хотя бы в том мрачном уголке мира, куда закинула их судьба, – и решают поскорее сбросить с себя детство, посчитав его лишней потерей времени и школой слабости. Тупра был ненамного старше Томаса, но будто бы обогнал его на целую жизнь или даже на две.

“Значит, вот он из каких, – подумал Том, – из тех, кто способен отложить, а то и вовсе забыть важные дела ради того, чтобы перемигнуться с женщиной, заставившей его распушить хвост, или ради того, чтобы всего лишь зацепиться у нее в памяти”. Том терпеливо ждал – уже целиком подчинившись Тупре, – пока тот вволю насладится прекрасным зрелищем, а это случилось, только когда несравненная профессорша из Сомервиля (она и Тому тоже с каждой минутой казалась все более несравненной) наконец выпрямилась, изящно пригладила юбку (которая теперь доходила ей почти до колен) и стала спускаться по лестнице с выбранной книгой в руке. Кассы располагались на нижнем этаже, откуда двери вели на улицу. Тупра проворно схватил с полки в отделе поэзии такой же томик, какой листал Томас, “Литтл Гиддинг”, и сделал им с Монтгомери знак следовать за ним, как будто они составляли его свиту. “Быть такого не может, – подумал Том. – Неужели этот тип намерен продолжать крутить амуры, забыв о моем присутствии и моих бедах, ведь он вздумал тоже купить книжку, лишь бы оказаться у кассы вместе с профессоршей, и, судя по всему, хочет таким манером к ней подъехать. Остается надеяться, что встречу они назначат на вечер и он не бросит меня ни с чем, иначе проблема не будет решена до завтра, а ведь с каждым часом мое положение только ухудшается: не исключено, что явится тот же полицейский Морс со своим сочувственным и честным взглядом и арестует меня”. Но тут рьяный поклонник Монтгомери положил свою железную руку ему на плечо и мягко подтолкнул к лестнице:

– Нам пора, Невинсон. Пошли. – И снова обошелся одной фамилией.

Это прозвучало как приказ, отданный через посредника. Том снова почувствовал себя униженным, однако подчинился, а что еще ему оставалось делать, пока не было никого другого, на чью помощь он мог бы надеяться. В очереди к кассе Тупра пристроился сразу за профессоршей, не соблюдая пристойной дистанции. Он буквально прилип к ней сзади, и она наверняка ощущала на затылке его дыхание или прикосновение полы его пиджака к верхней части своей юбки, потому что плащ она тоже, как и он, несла, перекинув через руку. Но профессорша и не подумала сделать хотя бы полшага вперед, чтобы избежать столь навязчивой близости, а осталась стоять, где стояла, дожидаясь своей очереди. Тома восхитила ловкость Тупры: он не только не получал отпора и не вызывал недоверия у предполагаемой добычи, но наоборот: дама незаметно и молча его поощряла; наверное, его серые или голубые глаза посылали какие-то пылкие и обволакивающие сигналы, которые в принципе не могли оскорбить или напугать, а скорее приглашали опустить щит и снять шлем, ослабляя оборону. Затем Тупра позволил себе комментарий по поводу тяжелой книги большого формата, которую профессорша собиралась купить (“Надгробная скульптура” Эрвина Панофски, как сумел прочитать Том на суперобложке, сразу задавшись вопросом: что, черт возьми, может тут комментировать тип, который, надо полагать, воспитывался в бильярдных, подвалах, притонах, кегельбанах, на площадках для собачьих бегов или в местах еще похуже, расположенных в самых захудалых предместьях; “Надгробная скульптура: четыре лекции о ее меняющихся аспектах от Древнего Египта до Бернини” – так ни много ни мало гласило название). Потом Тупра, видимо, позволил себе какую-то шутку – во всяком случае, дама расхохоталась, и откровеннее, чем можно было ожидать от образованной женщины (то ли она действительно не умела сдерживать эмоций, то ли уже протягивались все более прочные нити от пожиравших ее без малейшего стеснения глаз к ее глазам, которые это пожирание одобряли). Том мало что мог услышать, поскольку Тупра говорил понизив голос, но можно было разобрать, как они представились друг другу: “Тед Рересби, к вашим услугам”, – сказал он. “Кэролайн Беквит”, – сказала она. “Рересби?” – изумился Том, пока не сообразил: он ведь уже успел получить от амбала подтверждение, что это действительно мистер Тупра. Значит, решил Том, тот предпочитает не всегда называться настоящим именем, если, конечно, имя, названное Уилером, тоже настоящее. Не исключено, что ему не хотелось произносить свою до неприличия иностранную фамилию, ставя под угрозу уже совсем близкую и почетную победу, ведь в некоторых снобистских кругах Англии это еще могло вызвать недоверчивое или презрительное отношение. Его английский был безупречным – с мягким оксфордским выговором, что заставляло предположить две вещи: Тупра учился в здешнем университете, несмотря на нелепый пижонский наряд, или он, как и сам Том, был талантливым имитатором, способным мгновенно перенять нужную ему в данный миг манеру речи. Том и здоровенный генерал Монтгомери стояли сзади как два телохранителя и делали вид, что тоже ждут своей очереди в кассу. Тут Томас не удержался, так как ему не терпелось рассеять возникшие вдруг сомнения, поскольку именно этот “Монтгомери” чуть раньше сухо, но все-таки заговорил с ним, в то время как его предполагаемый шеф упорно отмалчивался.

– Он сказал Рересби? – спросил Том тихо. – Разве его зовут не мистер Тупра?

Здоровяк так и не снял своего берета и не расстегнул дафлкота, хотя капюшона не надел. Его усы идеально повторяли усы Монтгомери, жаль только, что фигурой он разительно отличался от знаменитого генерала-спартанца, как его тоже величали. Он косо глянул на Тома, настолько косо, что это граничило с презрением.

– Мистера Тупру зовут так, как ему больше подходит в каждом отдельном случае, вернее, как это нам больше подходит, – ответил он резко. – А вам пока еще не полагается задавать вопросы, Невинсон.

Подручный Тупры не менял своего сурового тона, и было странно, что он так преданно служит человеку, явно более молодому, чем он сам, ведь поклоннику победителя в сражении у Эль-Аламейна было никак не меньше тридцати пяти. С Томасом он обращался, как со школьником или как с субъектом, стоящим очень низко на служебной лестнице. Он был, вне всякого сомнения, человеком военным, просто носил полу-гражданскую униформу. И с каждой минутой только усиливалось впечатление, будто он оказывает Тому одолжение уже только тем, что стоит с ним рядом.

Импозантная профессорша Беквит заплатила за книгу, потом заплатил за свою Тупра, она немного замешкалась – видимо специально, чтобы выйти вместе с ним на светлую и широкую Брод-стрит. Тупра – или Рересби – упорно не смотрел на Тома и не заговаривал с ним, так как все еще был занят флиртом. Том и “Монтгомери” шли за ними – так слуги в былые времена сопровождали своих господ, но эти двое старались держаться от пары на приличном расстоянии, пока Тупра с профессоршей обменивались телефонами, визитными карточками и прощались, перекидываясь шуточками. Как догадался Том, прощались они всего на несколько часов. Затем Тупра лихо, с особым шиком накинул плащ на плечи и быстрым шагом, с развевающимся за спиной плащом направился в сторону улицы Сент-Джайлс, даже не обернувшись, чтобы дать им знак не отставать от него. Дойдя до паба “Орел и дитя”, который в конце жизни каждый вечер посещал Толкин, он решительно туда завернул, и двое его спутников поспешили за ним, при этом студента, как и прежде, направляла огромная и очень крепкая ручища “маршала”, которая, однако, теперь не решалась его подталкивать.

Они сели за стол у большого окна, взяв по пиву. Тупра наконец обратился к Тому, но так и не счел нужным сперва формально представиться. По его мнению, оба они и без того должны знать, кто есть кто, и Тупра всем видом своим показывал, что терпеть не может ничего лишнего. К этому часу воля Томаса была окончательно сломлена, он чувствовал себя униженным и являл собой клубок нервов – или не столько нервов, сколько страхов, поскольку, едва раскрыв утром глаза, только и делал, что перебирал в уме все самое худшее, что может с ним случиться, от неизбежного ареста до не подлежащего обжалованию приговора и пребывания в английской тюрьме (а эти учреждения славились своими немилосердными условиями), и вспоминал всю свою жизнь, едва начавшуюся и уже погубленную. Пренебрежительное поведение Тупры и нежданное присутствие его сурового телохранителя еще больше напугали Тома и привели в полное уныние. Если он чуть-чуть успокоился после телефонного разговора с Уилером, то теперь от этого спокойствия не осталось и следа. Он суеверно повторял про себя самые обнадеживающие фразы профессора (“Тебе поможет один мой лондонский знакомый, мистер Тупра”, “Он что-нибудь тебе подскажет”, “Мой тебе совет: отнесись к этому разговору со всей серьезностью”, “Он присоветует тебе что-нибудь дельное”, “Он человек многоопытный”), и поэтому чем менее любезно вели себя с ним оба незнакомца, тем больше Том верил, что его судьба зависит от них, и тем охотнее демонстрировал готовность слушать и принимать их инструкции. Они окончательно сокрушили его волю, оттягивая разговор, а также своей показной безучастностью, и в результате он ухватился за них как за последнюю соломинку.

Тупра наконец поднял глаза и невозмутимо уставился на Тома, попивая мелкими глотками пиво. Потом поставил кружку на стол, взгляд его стал еще острее, и он посмотрел на студента с тем лестным вниманием, каким награждал любого, кто оказывался в поле его зрения; Томас тотчас почувствовал твердую почву под ногами и всей душой потянулся к Тупре, хотя тот еще совсем недавно всячески старался показать, что Том для него никто и звать его никак и он не считает его даже мелким камушком на своем пути. В голове у Тома все еще крутились строки из “Литтл Гиддинга”, и, переиначив их, он весьма верно сформулировал для себя ситуацию: “Я был для этого типа чем-то вроде покойника, исторгнутого из вселенной. А теперь я вроде как возвращаюсь, ведя с собой и его”.

– Картина получается довольно мрачная, Невинсон, – сказал Тупра, сразу взяв быка за рога; голос его звучал гораздо ниже, чем во время болтовни с профессоршей, возможно, для этого разговора он его иначе поставил или ставил прямо сейчас. – Вам не повезло. Профессор Уилер все мне рассказал. Видел я и протокол, составленный достойнейшим Морсом. Нельзя сказать, чтобы он отнесся к вам совсем плохо, но это сейчас не имеет никакого значения. Сейчас этого недостаточно. Так что я в курсе вашей версии, можете ее не повторять. Я покажу вам несколько портретов – вдруг они наведут вас на какую-нибудь мысль. Блейкстон. – Он протянул руку в сторону мнимого Монтгомери, который даже в пабе не снял свой героический берет, из чего можно было заключить, что он вообще его никогда не снимает, или никогда не моет волосы, или у него и волос-то нет, совсем нет – поди тут узнай.

Ага, значит, второго зовут Блейкстон, хотя не исключено, что имя и фамилию он тоже меняет в зависимости от ситуации или обстоятельств. “Монтгомери” открыл папку без ручек, которую носил под мышкой, как девушка-студентка, и передал Тупре конверт, откуда тот вынул восемь фотографий форматом в четверть листа. Тупра жестом заядлого картежника выложил их на стол в два ряда, словно и на самом деле затевал игру в открытый покер.

– Посмотрите внимательно на эти портреты, не спешите. Вдруг здесь есть и тот, кто явился к дому Дженет Джеффрис после вашего ухода, как вы утверждаете. Но ведь не исключено, что на самом деле туда никто не приходил.

Томасу такое замечание совсем не понравилось, хотя, если рассудить здраво, почему кто-то должен ему верить? Почему ему должен будет поверить судья или суд, если им толком никогда и ничего не известно, по словам Уилера? Том промолчал и стал вглядываться в лица на фотографиях. У всех вид был скорее значительный, а может не очень, респектабельный, а может не очень. В любом случае они не были похожи ни на преступников, ни на хулиганов или бандитов. Все были хорошо одеты и хорошо причесаны. Кроме того, фотографии делались точно не в полиции. И к ним действительно больше подходило использованное Тупрой слово “портреты”. Не студийные, конечно, но, наверное, взятые из прессы. На некоторых были костюмы в пресловутую тонкую полоску – это было просто манией у влиятельных англичан. Внимание Тома привлекли двое, остальные шесть были явно ни при чем.

– Это мог быть один из вот этих, – сказал он, выбрав пару фотографий; у обоих мужчин были носы с широкими крыльями, но у одного глаза маленькие и сонные, а у другого – большие и яркие, а может просто ослепленные вспышкой, подбородки слегка раздвоенные, но у одного более узкий (как у актера Кристофера Ли, который в те годы играл Холмса и Дракулу), хотя на моментальном снимке такая ямочка могла быть просто тенью; волосы темные, однако не такие волнистые, как вроде бы увиденные Томом при свете фонаря; вообще-то, лицо незнакомца в памяти у него размылось, не успев закрепиться. Такие вещи способны довести до отчаяния, но чем больше мы стараемся запомнить чьи-то черты, чтобы потом восстановить их перед мысленным взором, тем быстрее они бледнеют, путаются или вообще испаряются. Так случается даже с лицами дорогих нам покойников, которых при жизни мы видели каждый день в течение долгого времени, а также с лицами тех, кого сейчас нет с нами рядом, – их черты словно окаменевают, и нам вспоминаются либо одно какое-то выражение, либо один какой-то взгляд. У Томаса так бывало с Бертой во время их разлуки – в его воображении она оставалась всегда неподвижной, как на портрете, а не живой девушкой, способной дышать и двигаться.

– Да, я бы сказал, что видел вот этого. – Томас наконец указал на мужчину с пылким взглядом и более коротким подбородком. – Кто это? Как его зовут? – Тому очень хотелось, чтобы его звали Хью, кем бы этот Хью ни оказался.

Тупра собрал шесть других фотографий и быстро сунул обратно в конверт:

– Вы уверены, Невинсон? Поглядите получше. Вы видели там именно этого типа? – Он использовал не слишком уважительное английское слово bloke. – Потому что, если вы видели именно его, для вас это, должен предупредить, совсем плохо. Проверьте свое впечатление.

– Совсем плохо? Для меня? А в чем я виноват? Полной уверенности у меня, разумеется, нет. Имейте в виду, что я видел его ночью и лишь одну секунду, не больше. А вы показываете мне фотографию и наверняка не самую свежую. Если бы я увидел его вживую, то, пожалуй, мог бы узнать с большей уверенностью или, наоборот, не узнать – по фигуре, конституции и походке. К примеру, если росту в нем метр девяносто, это точно не он.

– Думаю, в нем не больше метра семидесяти пяти.

– Тогда, возможно, это и он, то есть я склоняюсь к мысли, что это действительно он. Но почему же для меня это совсем плохо?

Блейкстон машинально, каким-то даже нервным жестом разгладил усы, словно ему нужно было подготовиться, чтобы вмешаться в разговор в присутствии шефа и без его позволения, и он действительно вмешался, постукивая при этом указательным пальцем по выбранной Томом фотографии. Надо полагать, потом ее пришлось протирать, чтобы убрать следы его пальца – следы пота или пива.

– Разве вы никогда не видели его прежде, Невинсон? Ну скажем, по телевизору или в газетах? Это Важная персона. – И он произнес это так же, как Дженет в свой последний вечер – или, скорее, в свой последний час. С большой буквы. Но выражение использовал в точности то же самое. – А вдруг вы только потому и узнали его, а вовсе не потому, что видели у подъезда вашей любовницы? Подумайте хорошенько.

Томаса резануло слово “любовница”, уже слегка устаревшее и звучавшее нарочито, – сам он никогда не употреблял его даже мысленно применительно к продавщице из книжного магазина. Она была просто девушкой, с которой он изредка занимался сексом, не строя планов на будущее, легко выкидывая из головы каждое свидание и, по сути, не придавая ему никакого значения. Так было заведено у молодежи их поколения, студентов и не студентов. Если Дженет и была чьей-то “любовницей”, то лишь лондонского Хью, ведь их связь продолжалась несколько лет, Дженет устала от ее бесперспективности и в конце концов поставила ему ультиматум.

– Нет, я почти не смотрю телевизор и газеты проглядываю разве что по верхам. Так что понятия не имею, кто бы это мог быть, и он мне никого не напоминает. Видел его позавчера вечером на Сент-Джон-стрит, когда этот тип нажал на кнопку домофона, а если говорить честно, то даже не уверен, звонил он в квартиру Дженет или к кому-то еще. И не готов поклясться, что это точно он. Вроде бы очень похож, да, похож, но полной уверенности у меня нет, нет, и все тут. А кто он такой? Как его фамилия? – снова спросил Том и на сей раз усомнился, так ли уж хочет, чтобы мужчину звали Хью, а не как-то иначе, коль скоро услышал предупреждение про “совсем плохо”.

Тупра опять заговорил, но прежде повелительным жестом, словно отгоняя комара, приказал Блейкстону убрать с фотографии палец, которым он тыкал в нее, желая подчеркнуть свои слова.

– Это МР, – сказал Тупра.

Но Томасу, не слишком долго прожившему в Англии, с трудом удалось вспомнить, что обозначает эта аббревиатура: Member of Parliament — член парламента. Хотя в разговорной речи она мелькала часто.

– Его зовут Хью Сомерез-Хилл, и более чем вероятно, что видели вы именно его, поскольку мы знаем: он давно находился в любовной связи с Дженет Джеффрис. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он решил ее навестить.

– Вы знали? Кто эти “вы”? Вы двое? Но ведь тогда ясно, что это был он.

– Мы двое – это куда больше, чем мы двое, и куда больше сотни, а сколько нас точно, я и сам не знаю.

– Наверняка больше тысячи, Бертрам, – гордо уточнил Блейкстон, быстро дотронувшись до своих усов, но Тупра опять не обратил на его слова никакого внимания.

– Так вот, мы, которых больше сотни, знаем довольно много. Не всё, но довольно много. Одни знают одно, другие – другое, но все вместе – почти всё, по крайней мере про любого МР и про тех, кто занимают важные посты. И с учетом нашей осведомленности нас бы не удивило, если бы речь шла именно о нем, но такого быть не может, поскольку Хью Сомерез-Хилл находится вне всяких подозрений. Наш добросовестный Морс вчера же съездил в Лондон и уже поговорил с ним и с некоторыми людьми из его окружения. Мистер Хью Сомерез-Хилл не стал отрицать своей связи с Дженет Джеффрис, это было бы очень глупо. В последний раз он виделся с ней в минувшие выходные, как и обычно, но понятия не имеет, кто бы мог держать зло на эту девушку, которую сам он никогда не навещал в Оксфорде: она всегда приезжала к нему в Лондон, и они встречались в маленькой квартире, принадлежащей его семье, которую он использует в отдельных случаях как кабинет для неформальных рабочих совещаний. Мистер Сомерез-Хилл признает, что он не сохраняет прежних отношений с женой и они мало времени проводят вместе даже по выходным. Политика поглощает все его время – объяснение удобное, но и вполне похожее на правду, во всяком случае, можно сделать вид, что в него веришь.

– Будь я его женой, ни за что бы не поверил, – заметил Блейкстон, но Тупра опять даже головы не повернул в его сторону.

– Итак, этот тип знать не знал, какой образ жизни ведет Джеффрис на протяжении рабочей недели и с кем дружит. Вашего имени он никогда не слыхал, что вполне объяснимо. – Как ни странно, Тупра сперва отзывался о Хью уважительно, а потом перешел на пренебрежительный тон, и это выглядело не случайностью, а обдуманным ходом. – Он не слишком-то ею интересовался, судя по всему, но тут уж ничего не поделаешь, есть люди, занятые тем, чем они заняты, а до всего остального им нет никакого дела. Ясно одно: вечер среды он провел в Лондоне, и у него есть свидетели. Он не мог быть в Оксфорде, если только эти свидетели не ошибаются или попросту не врут. Насчет ошибаются – это вряд ли, прошло слишком мало времени, второе вполне допустимо, такое часто бывает в любых кругах. Но раз нет доказательств обратного, эти свидетельства имеют силу. Поэтому я и сказал, что, если вы видели именно его, дело скверно, потому что он из игры сразу выводится и главным подозреваемым остаетесь вы, главным и почти единственным. Все указывает на вас, поскольку нет никого другого, ясно? Повесить вину на обычного вора или какого-нибудь маньяка – да, к такому иногда прибегают, но только при полном отсутствии зацепок или когда время уходит, а следствие ведется вслепую. Но это не нынешний случай.

– В данном случае выявлено лицо, у которого состоялось любовное свидание с жертвой примерно в то время, когда девушку и убили, – подтвердил Блейкстон, прежде старательно поправив свой берет, хотя с беретом все было в порядке.

– Блейкстон все сказал просто и доходчиво: мистер Сомерез-Хилл – это Важная персона. Человек влиятельный и значительный, к тому же защитой ему служит его партия. Он виг с многообещающим будущим, понятно? Полиция не станет с ним ссориться без особых причин или особых на то указаний. Наоборот, даже если что-то и всплывет, они постараются выждать и начать расследование с другого бока. А вот вы… – Тупра сделал паузу и глянул на Томаса сверху вниз своим цепким взглядом, словно не видел ничего, кроме страха и упадка духа, и знал, что потом неизбежно последует полная сдача позиций. – А вот вы – никто.

“Отлученный от вселенной, – тотчас подумал Том, повторив слова Уилера, – только эти двое выражаются жестче и без литературных примеров. Они рассуждают так, будто почти все мы не обречены на это, будто это не ждет всех нас до единого с момента рождения: мы пройдем по земле незаметно, и наше присутствие ничего на ней даже в малейшей степени не изменит, будто все мы просто декоративная деталь, актеры на сцене или неподвижные фигуры, навечно заполнившие фон на картине в музее, – неразличимая масса, необязательная и ненужная, будто все мы легко заменимы, то есть все мы – ничто. Исключения случаются настолько редко, что их можно не принимать в расчет, но и от них тоже не остается следа по прошествии недолгого времени – века или десятилетия; большинство же образуют те, кто никакой роли никогда не играл и словно бы не существовал или если существовал, то скорее как травинка, пылинка, целая жизнь, целая война, пепел, ветер, что для Уилера что-то значит, но о чем никто не помнит. Даже про войны не помнят, едва очищается поле битвы”. Том не захотел углубляться в эти мысли, так как надо было подумать о собственном положении, срочно подумать о себе самом. И все-таки в голове у него вспыхнуло ребяческое желание оставить за собой последнее слово: “И этот их Сомерез-Хилл станет тем же, что бы они ни воображали, вернее, тоже станет никем, раз он делил со мной любовницу, а значит, с ее помощью уравнял себя со мной, зная о том или нет”.

– Он что, постарается отмазаться? – спросил Том с искренним удивлением и не очень уместным сейчас возмущением.

Это прозвучало бы нормально в Испании, стране с диктаторским режимом, где полиция была одновременно беззаконной и сервильной, то есть по сути своей коррумпированной. Но он не мог себе даже представить, чтобы такое происходило в Англии. Похоже, существуют сферы, которые во всех странах устроены одинаково, кто бы там ни стоял у власти.

– И этот Морс тоже? Как мне показалось, он не из тех, кто отводит глаза и сидит сложа руки.

– Он-то, может, и не из тех, – ответил Тупра и снова принялся за свое пиво, глядя в упор на Тома, – но он мало что значит, он пешка. И он никогда не поднимется хотя бы на ступень по служебной лестнице, если не научится подлаживаться под обстоятельства. Все зависит от начальства, а Морс только выполняет приказы, а чем начальство выше, тем больше любит всякие услуги, вот что я имею в виду. Но не столько получать услуги, сколько их оказывать. Больше всего людям нравится оказывать услуги, Невинсон; вы, думаю, заметили такую закономерность, несмотря на вашу молодость, ведь это знают даже дети – стоит им пообщаться со взрослыми, как для них становится понятен весь расклад. Если ты пользуешься чужими услугами, это тебя унижает, если оказываешь услуги – возвеличивает.

– Оказывая их, человек чувствует себя крутым, – заметил Блейкстон, который, кажется, всегда сходился во мнении со своим молодым шефом. – Даже если ему не ответят услугой на услугу. Однако есть люди, которые никогда не испытывают благодарности и не помнят добра, вот таких услуги не унижают. Они неблагодарны, высокомерны и считают, что им все всё должны. И таких немало. Но человек чувствует себя крутым, даже когда делает что-то даром. – Блейкстон, видно, рассуждал, опираясь на собственный опыт, и был из числа инертных людей, которым кто-то должен указывать путь и управлять ими как марионетками, которые служат ради службы и никогда не ждут ничего в обмен – ничего, кроме новых указаний и поручений, поддерживающих их в строю. Без внешнего стимула они впали бы в спячку и не просыпались бы от колыбели до могилы.

– Да, – пробормотал Томас, – и что теперь? Что вы мне посоветуете? Вы хотите оказать мне услугу, как я понимаю, хотя я и никто, однако в услуге сильно нуждаюсь. Я и без того унижен, еще немного унижения меня не пугает, если это поможет мне выпутаться. Профессор Уилер сказал, что вы дадите мне советы, мистер Тупра, велел внимательно отнестись к ним, но я пока ни одного не услышал. Пока вы только рисуете мне очень черную картину, куда чернее той, что я рисовал себе сам до встречи с вами. Я надеялся, что Хью – мое спасение, что, если повезет, все внимание сосредоточится на нем, но теперь, по вашим словам, именно потому, что я видел именно его, или так мне кажется, меня скоро обвинят в убийстве и наверняка осудят. – И он вспомнил, как Уилер тоже предупреждал его: “Мне кажется, ты попал в куда более неприятную историю, чем тебе самому кажется. Есть детали, которых ты не знаешь и которые осложнят твое положение, короче, все складывается для тебя очень плохо”. Он имел в виду статус любовника Дженет, а значит, уже знал о нем, то есть поддерживал с Тупрой постоянные контакты, какие бы отношения их ни связывали.

Новые знакомые Тома молчали, словно подтверждая его выводы или давая понять: раз все и так очевидно, незачем зря молоть языками. В глазах Тупры то и дело вспыхивал насмешливый огонек, и происходящее, видимо, его не просто занимало, но и откровенно забавляло. Судя по всему, он привык доводить людей до полной растерянности или до отчаяния, заставлял поверить, что у них нет спасения или это спасение зависит только от него (возможно, к этому и сводилась его работа – загонять собеседников в угол, чтобы они были вынуждены просить у него помощи, совета, посредничества, защиты, то есть он добивался цели без грубого нажима, словно ни к чему их не подталкивая; презрение делает свое дело – выбивает из колеи и подрывает волю). Блейкстон старался подражать своему шефу, но ему это плохо удавалось, а устремленный на Тома взгляд выражал безразличие, хуже того, что-то и вовсе не относящееся к делу. Свое пиво он даже не попробовал, но несколько раз принимался сдувать с него пену, хотя никакой пены там под конец уже не осталось.

Том потер глаза подушечками большого и указательного пальцев, его выводило из себя то, что эти двое так пристально его разглядывают, как если бы это он должен был им что-то предложить, а не они ему. Он вытащил сигарету и повел себя не очень вежливо, не угостив собеседников, – видно, из-за тумана в голове. Тупра тоже достал сигарету марки “Рамзес П” из пачки, украшенной цветными египетскими фигурами и фараонами, так что каждый закурил свои: Томас – “Маркович”, как та, которую выбила у него изо рта Дженет, заодно и оцарапав. “До чего странно, что ее пальцы больше никогда не смогут ни погладить кого-то по щеке, ни оцарапать, ни что-нибудь схватить, – подумал он, – позавчера вечером они могли делать что хотели, а теперь – ничего, и в этом нет никакого смысла: смерть совсем не похожа на жизнь, и нет ни малейшего смысла в том, что смерть следует за жизнью, а еще меньше в том, что смерть заменяет собой жизнь”. И царапина, и найденная Морсом сигарета тоже сыграют против него. Том дотронулся до почти зажившего шрама. И вдруг разозлился, увидев все в каком-то слишком уж мрачном, до идиотизма мрачном, свете, а свое будущее – мутным или совсем беспросветным.

– И все-таки, кто вы такие? Какие силы за вами стоят? – Внезапно до него дошло, что он так этого и не знает. У него, конечно, уже появились догадки, но ни Тупра, ни Блейкстон, ни Рересби, ни Монтгомери на самом деле ему не представились и не объяснили ни какими полномочиями наделены, ни в какой организации служат, если вообще где-то служат (а вдруг они частные лица или мафиози, умеющие решать всякие дела и способные на шантаж, ведь Уилер, по словам Саутворта, поддерживал связи с людьми из самых разных кругов). И уж конечно они не показали ему ни своих удостоверений, ни жетонов, поэтому трудно было судить, насколько они влиятельны и кто находится у них в подчинении, раз их власть вроде как превышает власть полицейских, судей и даже кабинета министров. Ему вдруг показалось, что они всесильны и могут запросто перечеркнуть всю эту историю, словно ее и не было, словно Дженет никто и не думал душить и они прямо сейчас предъявят ему девушку живой; но так ему казалось не больше секунды. Они ведь до сих пор не предложили Тому помощи. Просто доходчиво объяснили, в какое скверное положение он попал, – вот и все. Однако он уже отдал свою судьбу в их руки и целиком им подчинился.

Но тут Тупра вдруг хохотнул, и как-то очень обаятельно хохотнул. Он и вообще был человеком обаятельным, несмотря на свою холодность, и даже когда старался загнать в угол, обломать, а возможно и запугать, сгустить краски и лишить надежды тех, кто с ним сталкивался, все это он делал вкрадчиво и тонко. Разумеется, он мог вполне расчетливо превратиться в человека агрессивного (достаточно вспомнить его сломанный нос), но до поры до времени верх брала любезная обходительность (вспомним густые ресницы и постоянно влажные губы).

Блейкстон тоже рассмеялся, но с некоторым опозданием – лишь после того, как ему дали на то позволение и показали пример:

– Кого мы представляем, спрашивает парень, слышишь, Бертрам? Он спрашивает, кого мы представляем, а ведь ничего глупее спросить просто нельзя, – весело воскликнул он, и ему стало еще смешнее, теперь он хохотал оглушительно, во всю глотку, и это все больше напоминало приступ: ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха, – и уже выглядело неприлично, так что клиенты паба “Орел и дитя” начали оборачиваться на них, вытягивая шеи, ведь до сих пор разговор протекал спокойно и они старались не привлекать к себе внимания; а теперь Блейкстон своим визгливым смехом нарушил царившую в заведении тишину, но еще больше заинтересовал публику тем, что с явным вызовом вырядился как знаменитый герой войны (усы усугубляли впечатление). И отныне посетители паба станут вспоминать его как бесноватого виконта. – Никого мы не представляем, Невинсон, никого. Вот в чем изюминка – в том, что мы никогда никого не представляем, – успел вставить он между приступами смеха.

Его хохот был заразительным, но ставил их в неловкое положение, такой хохот Том слышал только у некоторых простодушных и жизнерадостных геев, а настоящий маршал Монтгомери такое поведение точно бы осудил и возмутился бы тем, что его образ связывают с чем-то столь неподобающим, хотя и копия-то получилась далеко не самой удачной. Пуговицы плотно застегнутого дафлкота мешали Блейкстону хохотать в полную мощь. Томас ждал, что эти пуговицы вот-вот отлетят, но тут Блейкстона одолел еще и кашель.

– Хватит, Блейкстон, – велел Тупра. – Хватит смеяться, лучше выпей чего-нибудь. А то, неровен час, задохнешься. – Правда, он и сам слегка заразился его веселостью, во всяком случае тоже засмеялся, но вяло, поэтому голосу его теперь недоставало властности.

Засмеялся и Том, несмотря на все свои печали. А “Монтгомери” натянул капюшон на берет и прикрыл рот сразу двумя-тремя бумажными салфетками. Он начал понемногу успокаиваться и даже принялся за пиво, одним глотком опустошив половину кружки.

– Pardon, pardon, – сказал он по-французски, – просто очень уж забавно, когда такой вопрос задают нам. – И он опять чуть не расхохотался, но, к счастью, сдержался, да и затруднительно было дать волю смеху в капюшоне, сковывавшем движения головы.

– Блейкстон, в общем-то, прав, – сказал Тупра, обращаясь к Томасу, – хотя и повода для особого веселья я тут не вижу.

Наш друг иногда бывает слишком смешливым, но это, слава богу, случается не каждый день. А насмешило его то обстоятельство, что мы с ним и на самом деле нигде не числимся – ни официально, ни формально. Мы кто-то, и мы никто. Мы есть, но нас не существует, или так: мы существуем, но нас нет. Мы что-то делаем, но ничего не делаем, Невинсон, или, вернее, мы не делаем того, что делаем, или, вернее, то, что мы делаем, этого вообще никто вроде бы не делает. Оно просто-напросто случается само по себе.

Все эти объяснения напомнили Томасу Беккета, который в те годы был в большой моде у интеллектуальной публики, и его пьесы шли в Лондоне под аплодисменты элиты; не зря Беккету недавно присудили Нобелевскую премию. Сейчас Том понимал только, что ничего не понимает, хоть и пытался следить за ходом рассуждений мистера Тупры.

– Мы способны кое-что изменить, но не оставляем по себе никаких следов, поэтому ответственность за перемены на нас возложить нельзя. Никто не сможет предъявить нам счет за то, что мы делаем, но в то же время и не делали никогда. А значит, никто не отдает нам приказов, и никто никуда не посылает, поскольку нас нет.

– Я не уверен, что правильно вас понимаю, мистер Тупра.

Тем временем Блейкстон окончательно успокоился и сбросил капюшон, но сделал это слишком резко, поэтому заодно стянул и берет, обнажив на миг голову с неожиданно густой гривой, рыжеватой и не слишком длинной, которую он, судя по всему, старательно прятал. И теперь вдруг стал похож на байкера, что придало ему еще более устрашающий, даже свирепый, вид. На несколько секунд он утратил всякое сходство с военным, но только на несколько секунд, потому что сразу же и очень ловко одной рукой снова поднял волосы с загривка, а другой натянул на голову генеральский берет (без знаков различия), хотя генерала Монтгомери такая прическа возмутила бы еще больше, чем недавний пронзительный хохот Блейкстона. В результате операции салфетки, которыми он прикрывал рот во время кашля, оказались в капюшоне, чего он не заметил. А Том не мог отвести от них взгляда: смятые в комочки, они выглядывали оттуда, как соцветия цветной капусты из корзинки.

– Мы, знаете ли, похожи на повествователя из романа, который сам в событиях участия не принимает, – да, кажется, действительно похожи. Вы ведь, Невинсон, читали такие романы, – продолжал Тупра назидательным тоном. – По сути, повествователь все определяет и ведет рассказ, но ему нельзя предъявить никаких обвинений, его нельзя допросить. Он лишен имени и не является персонажем, как тот, кто ведет повествование от первого лица; но именно поэтому ему верят и не ставят его слова под сомнение, хотя неизвестно, откуда он знает то, что знает, и почему умалчивает о том, о чем умалчивает, или пропускает то, что пропускает. Он почему-то берется решать судьбу всех остальных героев, но и за это никто не станет его судить. Он в тексте, безусловно, присутствует, но его не существует, или наоборот: он, безусловно, существует, но в то же время его нельзя нигде обнаружить. Однако имейте в виду, что я говорю про рассказчика, а отнюдь не про автора, который сидит у себя дома и не отвечает за то, что наплетет рассказчик, и даже не может объяснить, откуда тот знает то, что знает. Иначе говоря, рассказчик в третьем лице – он всезнающий и вездесущий, но это условность, которую все охотно принимают, и читатели, открывая роман, обычно не задаются вопросом, почему и для чего рассказчику дано слово, которое он никому не уступает на протяжении сотен страниц. Мы слушаем голос невидимого человека, то есть независимый внешний голос, не идущий из какого-то конкретного места. – Тупра прервался, накрутил на палец завиток над виском и глотнул пива. – Так вот, мы представляем собой нечто подобное, некую условность, которую принимают, не оспаривая, как принимают и не оспаривают случайность, очевидные факты и катастрофы, болезни, аварии, подарки судьбы и несчастья. Мы можем отвести беду, но это будет сродни порыву ветра, который, меняя направление, дарит спасение кораблю, или сродни густому туману, который, опускаясь на землю, прячет беглецов от преследователей, или сродни снегопаду, который скрывает следы беглецов, путая преследователей с их собаками, или сродни темной ночи, которая мешает продолжать преследование. Или сродни морю, которое расступилось, чтобы пропустить еврейский народ, а потом сомкнулось над гнавшимися за ним египтянами. Вот кто мы такие и действительно никого не представляем.

“Ну вот, опять, – подумал Томас, – они – малая травинка, пылинка, целая жизнь без корней и целая война без точки отсчета, пепел, дымное облако, комар – разом и что-то и ничто”. Зато он четко уловил сигнал: “Мы можем отвести беду”. Наверное, так оно и есть, и они способны отвести то, что нависло над его головой, но не говорили, каким образом и что им требуется, чтобы превратиться в порыв ветра или снегопад, в туман или ночной мрак, а то и в расступающееся море. Он не мог удержаться и спросил:

– Вы ведь изучали литературу, правда, мистер Тупра?

Тупра снова засмеялся, но на сей раз снисходительно, словно говоря: “А за кого, интересно знать, ты меня принял поначалу? За обычного громилу, за не привыкшего думать исполнителя? Да, я не брезгую браться за самые разные дела, но берусь с умом, сперва хорошо все просчитав”. Казалось, он был старше Тома лет на двадцать пять, а не на три или четыре года.

– Я много чего изучал, – ответил он. – И здесь, в Оксфорде, и в других местах. Я всю жизнь чему-нибудь учусь. Моей специальностью была история Средневековья, и у нас с вами было несколько общих преподавателей – именно они, надо полагать, косвенным образом помогут вам спастись, Невинсон.

Это объясняло оксфордский говор, замеченный Томасом еще раньше. Но он не мог понять, как допустили в элитарный университет, где царят классовые предрассудки, человека, который, возможно, родился в таком захудалом районе, как Бетнал-Грин в Ист-Энде, а то и в Стретеме, Брикстоне или Клапеме. Видно, он и вправду обладал массой достоинств, был многоопытен и очень изворотлив, как отозвался о нем Уилер. И умел подчинять себе людей, хотя, возможно, люди просто его боялись.

– Косвенным образом?

– Да, при нашей помощи, – пояснил Тупра с улыбкой. – При помощи опустившегося на землю тумана. Вы ведь знаете, кто за вас хлопочет?

И тогда Томас рискнул спросить прямо:

– Вы можете вытащить меня из беды? – Именно за это выражение он уцепился мертвой хваткой.

– Не исключено. Это зависит от многого. Пожалуй, мы сумеем добиться, чтобы вы перестали быть никем и превратились в Важную персону. Как вы думаете, Блейкстон?

Блейкстон кивнул, но как-то не слишком уверенно.

– И тогда вы будете защищены прочной броней – не хуже, чем Хью Сомерез-Хилл. Не такой, как у него, и по другим причинам, но не менее прочной. Конечно, будет трудновато изъять из этой истории сразу двух мужчин, которые побывали в квартире Дженет Джеффрис, выбрав худший из всех возможных вечеров для визита к ней и тем более для занятий сексом. Вы там были точно, а вот мистер Сомерез-Хилл то ли был, то ли нет. В любом случае надо изъять из этой истории вас обоих. Да, это будет маленькой проблемой, но вполне решаемой. И теперь все зависит только от вас, мистер Томас Невинсон. Мы должны получить компенсацию за организацию снегопада или перемены нашего ветра. – Он в первый раз назвал его не просто по имени и фамилии, а добавил к ним “мистер”, словно тем самым зондировал почву, показывая огромную разницу между тем, что значит быть никем и быть Важной персоной.

– Но разве эта история не закончится скандалом, если из дела изымут нас обоих? Что скажет, например, инспектор Морс? Разве можно будет это как-то объяснить?

– Да, Морс разозлится и начнет протестовать, и его непосредственный начальник наверняка тоже, если, конечно, они сделаны из одного теста. Но их протесты далеко не долетят. На обоих быстро найдется управа, как это бывает в любой организации, где царит строгая иерархия. Дело об убийстве Дженет Джеффрис пока останется висяком: не хватает доказательств, не хватает оснований для обвинения, поскольку никто не захочет начинать судебное разбирательство без твердой надежды на успех. В действительности многие дела так и остаются не доведенными до конца. Иногда виновных не могут найти годами, а иногда и вовсе никогда не находят. Достаточно заглянуть в архивы за последние полвека, за последние двадцать или хотя бы десять лет. В нашей стране публика с большим вниманием, и даже с азартом, следит за расследованием преступлений. Но очень быстро забывает о них, если не видит продолжения или если пресса не сообщает о результате. Попадаются, конечно, придурки, которые шлют и шлют письма в полицию, пока не выпустят пар. Если бы люди узнали, сколько преступлений остается нераскрытыми, они подняли бы дикий крик и жили бы в вечном страхе. Но публику отвлекает то, что все-таки проводится немало судебных заседаний и выносится немало приговоров, то есть создается впечатление эффективной работы. Если провести опрос среди населения, большинство будет уверено: наша полиция и наша судебная система функционируют лучше, чем в любой другой стране мира, и у нас убийца вряд ли уйдет безнаказанным. Но люди не ведут счет преступлениям, которые словно растворяются в тумане. Или тем, которые провалились невесть куда, исчезли с глаз долой. – Этой последней фразе Тупра, надо полагать, придавал особое значение, поэтому он повторил ее после паузы и с некоторым пафосом, как ударную строку в стихотворении: – Или тем, которые провалились невесть куда, исчезли с глаз долой. Через полгода про Дженет не вспомнит никто, кроме ее близких. Не вспомнят даже жители Оксфорда, хотя сегодня они всполошились, ждут новостей и будут ждать их еще несколько недель. А потом перестанут, мало кто выдержит месяц или, скажем, два, сидя как на иголках.

– Но ведь наверняка пойдут слухи, что я был там, у нее. Меня видела соседка, и вряд ли она до сих пор об этом молчала. В мою сторону станут косо поглядывать, меня станут подозревать, спрашивать, почему я не арестован, начнут сторониться. Или еще того хуже – будут угрожать.

– Вполне возможно, но только в течение ближайших недель, и не дольше, – спокойно ответил Тупра. – Потом они решат, что вы не имеете к убийству никакого отношения, что за вами нет никакой вины, раз вас не арестовали и ни в чем не обвинили. Пожалуй, в конце концов кое-кто даже подумает: “Бедный парень, его подружку убили именно в тот вечер, когда он навестил ее, и ему, видно, было очень тяжело такое пережить. Он с ней переспал, а потом ее задушили”. С другой стороны, совсем скоро закончится учебный год, а с ним и ваше пребывание в университете. Вам осталось прожить в Оксфорде не так уж много времени. Вы вернетесь в Испанию, или вас пошлют на короткий срок в другое место для усовершенствования знаний. А когда снова навестите Оксфорд, никто вас не вспомнит, никто не свяжет вас с этим делом.

– Но лишь в том случае, если мы отведем от вас беду. То есть если она отведется, – снова вмешался в разговор Блейкстон.

“А если не отведется, я наверняка останусь здесь на долгие годы, – вихрем пронеслось в голове у Тома. – За решеткой, за крепкими стенами вместе с убийцами”. Он заметил, что Блейкстон не убрал под берет одну длинную прядь рыжеватых волос, она падала ему на шею и придавала нелепый вид, делая похожим на монгола или татарина, и почему-то сильно раздражала Тома. Он жестом указал на нее, и “виконт Монтгомери” поспешил заправить прядь обратно. Том воспользовался случаем, чтобы сунуть руку ему в капюшон, вытащить бумажные салфетки и брезгливо бросить на стол – под изумленными взглядами Тупры и Блейкстона.

– Вы говорите, что это зависит от меня. Каким образом? Что я должен буду сделать? – Томас уже и сам это знал, но ему было нужно своими ушами услышать их условие. Решение было жизненно важным, слишком важным, чтобы принять его на основе догадок, хотя на самом деле речь шла уже не о догадках, а о твердой уверенности.

– Не так давно, – сказал Тупра, – один из наших общих наставников сделал вам привлекательное предложение, которое вы, как я знаю, отвергли. Предложение послужить стране, используя свои исключительные способности. Наша страна умеет быть благодарной и надежной, в отличие от той, вашей, насколько мне известно, хотя я провел там весьма недолгое время. Вы бы вряд ли поверили подобному предложению, исходи оно от испанца, правда, Невинсон? И еще меньше поверили бы этому испанцу, будь он облечен властью и правом командовать, я имею в виду таких, кто мог бы укоротить ночь и заставить морские воды расступиться, чтобы вы прошли… У вас не было бы ни малейшей уверенности, что эти воды не сомкнутся раньше времени над вашей головой, а туман не рассеется, прежде чем вы почувствуете себя в безопасности. Зато мы здесь привыкли держать слово. Согласившись сотрудничать с нами, вы превратитесь в Важную персону, и бедной Дженет Джеффрис придется долго ждать, пока кто-нибудь ответит за ее смерть. А ведь мы почему-то свято верим, будто мертвым важно, чтобы были наказаны их убийцы. И это им, пожалуй, было действительно очень важно перед самой смертью, пока они еще пытались бороться за свою жизнь и сопротивлялись; но как только они перестают дышать, это быстро уходит в прошлое, мало того, становится далеким прошлым. Однако люди не могут избавиться от предрассудков, которые приписывают мертвым свойства и реакции живых, поскольку человеческое воображение неисправимо ограниченно и банально, а ведь пропасть между живыми и мертвыми слишком велика – и последним уже нет никакого дела до желаний, испытанных при жизни, даже до самого последнего из желаний. Они готовы, если надо, ждать до скончания веков, поскольку и сами не знают, чего ждут, да и не понимают, что это такое – ожидание. На самом деле они уже ничего не знают. Не способны ни испытывать нетерпение, ни чего-то желать.

Поэт думал совсем не об этом, пронеслось в голове у Тома. “И то, о чем мертвые не говорили при жизни, – вспомнил он, – теперь они вам откроют, ибо они мертвы… ” Ясно, что тогда эти строки показались ему непонятными. Теперь же он поспешил определить свою позицию:

– Дженет, наверное, все равно ждет, что за нее отомстят, даже если задержат и сделают виновным меня. Хотя я ее не убивал, и мне казалось, что это для вас очевидно. Нашему общему наставнику, во всяком случае, это очевидно. О чем он сам вам наверняка и сказал.

Тупра пожал плечами и улыбнулся – опять дружелюбно, но и немного самодовольно. Он вообще был человеком довольным собой, своей личностью и своей внешностью, что обычно свойственно тем, кто имеет успех у женщин. По крайней мере, он ни минуты не сомневался, что его костюм в широкую полоску – верх элегантности.

– Какая разница, во что верит он? Какая разница, во что верим мы с Блейкстоном? Какая разница, что скажете вы? Никто, кроме погибшей, ничего не может знать наверняка, только она одна видела убийцу – или не видела, если он подкрался к ней сзади, но она теперь не способна сказать ни слова. Вы могли ее убить – этого исключать нельзя, такая вероятность всегда остается, и любой судья или любой суд сочтут сей факт вероятным и даже доказанным. Только это имеет значение, только это остается в протоколах и учитывается законом. Но разумеется, только там, где действуют именем закона и где существуют протоколы, но ведь часто никаких протоколов не бывает, что нам хорошо известно. В какой-то степени наша работа заключается в том, чтобы она не была заметна. Но если вы, Невинсон, останетесь никем, то рискуете попасть в зависимость от мнения судьи или суда и кончить очень плохо.

Почти то же самое ему говорил мистер Саутворт, и это совпадало с пренебрежительным отношением к судебной системе профессора Уилера. В этом городе, кажется, никто не считал ее необходимой и никто особенно не уважал. А может, такое мнение царило в среде, где вращались Тупра, Блейкстон и Уилер (а влияние последнего на Саутворта было, безусловно, сильным); и они, судя по всему, старались избегать столкновений с ней или игнорировать ее, как, скажем, если бы они были ветром, ночью, снегопадом или туманом, то есть им незачем было бы перед кем-то отчитываться, а их деятельность не подчинялась бы закону и не попадала в протоколы.

– И тогда вас можно будет только пожалеть, – добавил Тупра соответствующим тоном. – Вы ведь только начали жить, только открываете для себя мир…

– Хорошо, но кто, кто привык держать свое слово? Кого вы имеете в виду? – вдруг спросил Томас. – Кто, если сами вы никого не представляете? Если вы есть, но вас не существует, или вы существуете, но вас нет? Не помню ваших точных слов. Если вы делаете, но не делаете, если вы одновременно и кто-то и никто? Эта страна умеет быть благодарной и держит слово, как вы уверяете, но я не знаю, кто говорит со мной сейчас от лица этой страны, кто обещает вытащить меня из неприятностей. Вы хотите получить от меня ответ, но ведь потом не с кого будет спросить за результат, коль скоро вас никто никуда не посылает и не отдает вам приказов. С кем я разговариваю в таком случае, с призраками?

– К чему все эти вопросы, Невинсон? – вмешался Блейкстон, потеряв терпение. – Вы разговариваете с мистером Бертрамом Тупрой и явились на встречу с ним, чтобы он вам помог. – Он произнес имя своего шефа тоном, граничащим с обожанием, словно тот был для него почти идолом или целым учреждением.

– Да? – ответил Томас с легким раздражением. – А может, я разговариваю с мистером Тедом Рересби, как он представился этой Беквит? Даже имя его не внушает доверия.

Самого Тупру разговор откровенно забавлял, к тому же ему льстило, что Томас Невинсон так внимательно наблюдал за ним и навострил уши, когда он представлялся профессорше.

– Неужели вы до сих пор ничего не поняли, Невинсон? Неужели и вправду не знаете, с кем разговариваете? Да ладно вам, наш общий наставник, по его словам, изложил вам суть дела весьма однозначно. Да и вы совершенно однозначно сформулировали свой отказ, сильно разочаровав профессора, насколько можно судить. Но попробую опять объяснить все на примерах: если туман спасает вас от врагов, вы не станете заранее требовать от него гарантий или обещания продержаться как можно дольше. Вы просто воспользуетесь его появлением, правда ведь? Вы просто понадеетесь, что он будет скрывать вас достаточно долго и это даст вам шанс на спасение. Мало того, едва вы окунетесь в туман, сольетесь с ним и растворитесь в нем, как сразу и сами тоже превратитесь в туман. В английский туман, который издревле славится своей плотностью. И вы полностью доверитесь ему, наверняка доверитесь, потому что отныне станете его частью и будете с ним неразлучны. Станете частью катастроф, случайных происшествий, болезней, удач и несчастий. А со временем станете таким же, как мы: это произойдет само собой. Какая-то неотъемлемая часть вашего существа не оставит вас в беде, не покинет. Потому что вы не можете покинуть самого себя – надеюсь, хоть это понятно.

Томас понимал его и не понимал. Понимал его рассуждения в общем и целом, но до него не всегда доходил смысл метафорических фигур, в которых угадывалось влияние их общего наставника профессора Уилера, ведь весьма вероятно, что Тупра тоже был его любимым учеником и что сам Уилер в свое время привлек его к выполнению расплывчатых и призрачных заданий, какие тот до сих пор выполняет. Похоже, профессору не стоило большого труда уговорить Тупру (или Рересби), поскольку его жизнь до Оксфорда наверняка была не только богата событиями и опрометчивыми поступками, но и не чужда криминала. Чем дольше беседовал с ним Томас, тем вернее угадывал – и в лице, от природы совсем грубом, но постепенно облагороженном, и в манере речи, которая изначально формировалась в городских трущобах, а потом была искусственно отшлифована до блеска, – прошлое, не обремененное муками совести, когда ему приходилось принимать жестокие и даже преступные решения, от коих он не отказывался и теперь, несмотря на стремление цивилизоваться и обрести лоск, хотя процесс этот еще не завершился. Вне всякого сомнения, Тупра из кожи вон лезет, чтобы измениться к лучшему, но не по убеждению, а ради выгоды – желая должным образом выглядеть в нужных кругах и облегчить себе восхождение наверх: он наверняка понял, что, не научившись правильно ступать по коврам, трудно добиться поставленных целей, но при этом, кажется, не умерил своего презрения к коврам, а также к высоким кабинетам и светским салонам. Он вырос на улице, получил там нужную закалку и крепко усвоил, что уличный опыт – это именно то, что помогает побеждать и чем нельзя пренебрегать, если хочешь выдвинуться вперед, успешно решать разного рода проблемы и справляться с трудностями, особенно когда ситуация складывается неблагоприятным образом. Прежняя жизнь Тупры вряд ли была комфортной, о ней следовало забыть или отодвинуть ее в сторону. И заняться тем, чем он занялся, то есть раствориться в тумане, по его выражению, поскольку это давало шанс на спасение, позволяло перечеркнуть прошлое, начать жизнь с чистого листа и узаконить свои темные наклонности.

А вот моя жизнь вроде бы катилась как по рельсам, подумал Томас, но получается, что я в любом случае все проиграл, в один миг упустил удачу из рук, и уже ничего нельзя вернуть, все пошло прахом. Как нелепо мы растрачиваем день за днем, как нелепо может закончиться каждый из них, и никто не знает, какой именно: ты радостно встречаешь утро, которое на самом деле сулит беду, и ведать не ведаешь, что на нем лежит проклятье и оно ведет к плахе, огню и пасти моря… До чего же глупым и ничтожным был каждый мой шаг в тот день, когда мне не следовало делать вообще ни одного шага, не следовало даже выходить из дому. Ты просыпаешься как ни в чем не бывало, идешь в книжный магазин, заигрываешь с девушкой, которая мало что для тебя значит, договариваешься о свидании – просто от скуки, испытывая не такое уж необоримое и вполне примитивное желание, а может, чтобы спастись от одиночества. Ведь проще всего было не выходить в тот вечер, чтобы потом не думать с досадой: “А стоила ли игра свеч? Никакой радости это мне не принесло, скорее разочарование. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы от свидания отказался”. И в результате это дурацкое свидание и этот безрадостный секс рушат все, что было расчислено и твердо распланировано. Мои мечты больше ничего не значат, у меня нет будущего, вернее, оно станет совсем другим; вероятно, мне придется отказаться от Берты или от нормальной, более или менее счастливой жизни с ней, когда врать дозволено только в крайнем случае и в виде исключения, теперь же тайны станут для наших с ней отношений основой и главным правилом. Мне предлагаются на выбор два варианта, но ни один меня не привлекает. Первый – арест и суд с непредсказуемым итогом, возможно, приговор и долгие годы в тюрьме. Или непонятная и мутная работа на неопределенный срок, для которой я не готов: не готов выдавать себя за другого, иметь дело с незнакомыми и страшными людьми, то есть с врагами, для которых я должен буду стать другом, чтобы потом их предать. О чем-то таком говорил мне Уилер, употребив, кажется, слово “внедряться”. “Для человека вроде тебя наверняка найдется много различных заданий, ты будешь очень полезным сотрудником… Ты сможешь выдавать себя за уроженца самых разных мест, – сказал он, а потом попытался выразиться помягче: – Внедрение агента обычно не рассчитано на продолжительное время… Когда ты находишься в Испании, все выглядит нормально. Когда отлучаешься, уже не так нормально, не стану тебя обманывать: в такие периоды приходится жить чужой жизнью, совсем не похожей на твою настоящую. Но только временно: рано или поздно ты всегда будешь возвращаться к себе самому, к своему прежнему я”.

Да, он объяснил все вполне доходчиво, а я постарался выкинуть это из головы, ведь одно дело получить такое предложение, когда все у тебя в порядке и от него можно отказаться, и совсем другое – когда ты, по сути, загнан в угол этими двумя, Блейкстоном и Тупрой (или “Монтгомери” и Рересби, кто их там разберет)… Но ведь еще хуже попасть в тюрьму, это хуже всего, к тому же, когда я оттуда выйду, моя жизнь будет безнадежно сломана: кто захочет взять на работу осужденного за убийство, зачумленного, да еще и не слишком молодого? Берта откажется от меня, выйдет замуж за другого, родит детей от другого и вообще наверняка не пожелает даже знать обо мне; просто вычеркнет из памяти, как вычеркивают кошмарный сон или постыдную ошибку. А если я приму их предложение, то не потеряю Берту, хотя это предполагает странную и непонятную жизнь, тайны, ложь и исчезновения, в лучшем случае полуправду и бескрайние зоны мрака. Если откажусь, меня, возможно, все-таки оправдают, а возможно, дело не дойдет до суда, и я пойду прежней дорогой, словно того проклятого дня вовсе и не было, ведь, в конце-то концов, я не убивал Дженет, я вообще никого не убивал. Но риск слишком велик, кто знает, кто знает… Я боюсь, страх туманит глаза, мешает соображать, мне трудно справиться со страхом, и я мечтаю избавиться от него.

– Я думаю, – проговорил Том, заметив, как в воздухе сгущается нетерпение. – Мне надо немного подумать.

– Давно пора до чего-то додуматься, – ответил Тупра, постукивая пальцем по столу, чтобы добавить весу своим словам, и его женские ресницы затрепетали. – Мы не можем потратить на вас весь день. Мы предлагаем вам выход, Невинсон, и лучше бы вам им воспользоваться. Решать вам, но только решайте побыстрее.

“Скорее, сюда, сейчас, всегда… ” – вспомнил Томас строки из последней части “Литтл Гиддинга”. “То, что случится сейчас, будет всегда, и вот ведь что занятно: какое бы я решение ни принял, оно в любом случае превратит меня в человека, отлученного от вселенной; именно от этого Уилер предостерегал меня, а теперь как раз это меня и ожидает. Я стану не тем, кто я есть на самом деле, а буду ненастоящим, буду призраком, который слоняется туда-сюда, то исчезая, то возвращаясь. Как говорит Тупра, я стану морем, и снегопадом, и ветром”.

И в этот миг Том понял, что уже принял решение, но предпочитал пока не признавать этого вслух, предпочитал потянуть еще хотя бы несколько секунд, чтобы была возможность отступить. “Пыль, оседающая в груди, твердит, что все позади… ” – его преследовали эти строки. Да, здесь закончилась моя история. Но что меня ждет дальше, ведь я все еще остаюсь здесь и живу сейчас, а сейчас значит всегда. “Так умирает воздух”. В книжном магазине он мельком прочел и другие слова: “Но все можно пережить. Какое счастье и какое несчастье”.

III

Я стала женой Томаса Невинсона в мае 1974 года, и венчались мы в церкви Сан-Фермин-де-Лос-Наваррос, совсем рядом со школой, куда оба ходили, где познакомились и куда он поступил позднее, чем я, уже в четырнадцать лет. Нам обоим вот-вот должно было исполниться по двадцать три года, из церкви мы вышли под руку (как никогда не ходили ни раньше, ни потом): я в белом, с букетом в руке, откинув с лица фату и победно улыбаясь. Наверное, это можно было считать исполнением давнего желания, одного из тех желаний, которые ты загадываешь в детстве или юности и от которых трудно отказаться, их трудно даже поумерить, как бы сильно ни изменились обстоятельства. Чувства тоже могут измениться, но, чтобы осознать это, должно пройти гораздо больше времени, и главное, нужно, видимо, все-таки выполнить старые планы, прежде чем задуматься об отречении от них. Нужно пересечь некую черту, за которой нет обратного хода, чтобы потом опомниться и раскаяться, чтобы убедиться, что ты совершила ошибку, чтобы тебе захотелось метнуться назад; да, надо совершить непоправимую ошибку, чтобы осознать, что это была ошибка и уже поздно пытаться ее исправить без громких скандалов и больших потерь. До того, как мы с Томасом законным образом соединились со всеми вытекающими отсюда последствиями, мне и в голову не пришло бы расстаться с ним; кроме того, эти последствия казались почти неразрешимыми в стране, где развод все еще был под запретом, хотя многие супружеские пары по взаимному согласию жили врозь; порой надо покрепче завязать узел, чтобы отважиться его развязать, если к тому есть основания. Легко вообразить, что наше излюбленное занятие – брать на себя непосильные или неисполнимые задачи, и некоторые тратят на это всю свою жизнь, поскольку не представляют, что жизнь можно прожить как-то иначе, а вовсе не в тревогах, яростной борьбе, ссорах и трагедиях: люди запутываются в проблемах, чтобы потом их распутывать, и на это у них уходит все отпущенное им время.

Нет, я, выходя замуж, не задумывала ничего подобного, иначе это было бы цинизмом. Наоборот, мне казалось, что семейная жизнь положит конец тем странностям, которые я уже начала замечать, после того как Томас окончил университет в Оксфорде и вернулся в Мадрид, но вернулся вроде бы не насовсем и не так, как я ожидала. Дела у него шли лучше некуда: диплом знаменитого университета давал ему большие преимущества, и Том, несмотря на молодость, сразу получил место помощника атташе по культуре в британском посольстве с приличным жалованьем, позволявшим нам не испытывать денежных проблем, к тому же вскоре и я тоже стала приносить в дом скромные, но отнюдь не лишние деньги, так как вела уроки в нашей же “Студии”, где часто прибегали к помощи бывших учеников, которым доверяли, если вдруг в начале учебного года возникало вакантное место. Томаса ценили в посольстве или, возможно, где-то наверху, поэтому его могли послать в Англию на целый месяц, а иногда и больше, чтобы он там пополнял свои знания – дипломатические или предпринимательские, учился протоколу, кризисному управлению и управлению финансами, работе с персоналом и тому подобным вещам; мне было скучно про них слушать, и они не казались мне такими уж необходимыми для должности, которую Томас занимал или мог занять в будущем. Во всяком случае, так он мне это объяснял. Значит, на службе ценили его и планировали двигать выше, используя по максимуму; однако, поскольку он не был карьерным дипломатом, я склонялась к мысли, что в будущем его, скорее всего, определят в какое-нибудь английское министерство, скажем, в Форин-офис, то есть в Министерство иностранных дел Великобритании, как умного и дельного сотрудника с блестящими способностями к языкам и умеющего к тому же хорошо ладить с людьми. Иными словами, переезд в Англию был вполне предсказуем, как и назначение в любую другую страну, где он оказался бы полезен, например в Латинскую Америку.

Но, как ни странно, так рассуждала только я одна. А Томас, возвращаясь в Мадрид, просто выполнял свои обязанности и не задумывался о будущем, не прикидывал, что его ждет, словно никакого будущего у него не было или оно было уже наперед прописано, а он всего лишь читал готовый текст. Томаса вроде бы не интересовало, что готовит ему судьба, он не ставил себе никаких целей, не строил честолюбивых планов и даже сомнений не испытывал. Порой мне казалось, будто я живу с человеком, чья судьба заранее определена, или он чувствует себя пленником без шанса на спасение, поэтому смотрит на утекающее время равнодушно, зная, что оно не принесет ему ни больших, ни просто приятных сюрпризов. В некотором смысле так ведут себя старики, которые только и ждут, чтобы день сменился ночью, а потом ночь сменилась утром. И я говорю это в буквальном смысле: всякий раз, открывая глаза, будь то среди ночи или на рассвете, я видела, что он не спит, словно неотвязные мысли мешают ему уснуть, или он спит урывками и очень чутко, стоит мне поменять позу или дотронуться до него, как он сразу просыпается. Иногда я что-то тихо спрашивала, но он редко отвечал, а я не настаивала, боясь ошибиться и прервать его сон, если он все-таки сумел заснуть. Однако я неизменно слышала рядом дыхание человека, который не спит, который размышляет или молча проклинает судьбу, не позволяя себе ни на миг расслабиться, испытывая смесь досады и обреченности. Иногда ночью я видела в темноте огонек его сигареты, как у солдата в траншее, когда тот настолько выбивается из сил, что ему уже все равно, не выдаст ли он себя этим и не станет ли удобной мишенью для вражеской пули. Тогда я решалась заговорить погромче и спрашивала:

– Ты опять не можешь заснуть? О чем ты думаешь?

– Ни о чем. Ни о чем я не думаю. Просто курю.

Я опускала руку ему на плечо или гладила в надежде, что мое прикосновение его успокоит.

– Я могу тебе чем-то помочь? Хочешь, давай поговорим.

Иногда он отвечал:

– Нет, спи.

А иногда тушил сигарету в пепельнице, притягивал меня к себе, задирал мне ночную рубашку и тотчас вторгался в меня, почти как зверь, без всяких преамбул, испытав внезапную эрекцию, хотя, возможно, он всегда ее испытывал во время бессонницы, поскольку был все-таки еще очень молод. Казалось, что в первую очередь он хотел утомить себя или сбросить напряжение, для чего годилась как я, так и любая другая женщина, окажись она в этот миг рядом, но, к счастью, там оказывалась именно я, и эта кровать была моей кроватью, и ему не приходилось ни обхаживать меня, ни добиваться моего согласия – оно было заведомо получено, как привыкли считать многие мужчины, став законными мужьями. Пожалуй, это было одно из тех скудных средств, которыми располагал Томас, чтобы избавиться от тяжелых мыслей и отдохнуть от ночных или предрассветных терзаний; возможно, он хотел, чтобы тело хотя бы на краткие мгновения обмануло дух, или отвлекло его, или заставило замолчать, победив примитивностью своих потребностей (секс всегда остается реакцией на примитивные желания, как бы ни старались добавить ему утонченности, и тут уж ничего не поделаешь). Потом я шла в ванную, а когда возвращалась, находила Томаса задремавшим. Если вставать было еще рано, я очень тихо ложилась рядом и пыталась что-нибудь угадать по его лицу и дыханию. А поняв, что заснуть по-настоящему ему не удалось, мягко гладила по голове и шептала:

– Лежи спокойно, любовь моя. Не двигайся и не поворачивайся, и тогда ты сам не заметишь, как заснешь глубоким сном и перестанешь думать. Если бы ты только мог рассказать мне, о чем думаешь! Час за часом. Хоть ты это и отрицаешь, но ведь уснуть тебе мешают какие-то неотвязные мысли. Что-то с тобой происходит, а я не знаю что. – Но это последнее я говорила скорее для себя, чем для него.

В течение дня Томас все силы отдавал работе и старался, чтобы наша жизнь выглядела нормальной. По-прежнему любил пошутить, к удовольствию окружающих, не скупился на улыбки и охотно показывал свои пародийные номера, если об этом просили во время официальных ужинов и других мероприятий, где нам с ним приходилось бывать. Его пародии смешили публику так же, как и в школе, разве что теперь зрителями были взрослые люди, более шумные и щедрые на похвалы. За это время он усовершенствовал свои способности и стал настоящим виртуозом, так что ему не раз советовали заняться пародиями профессионально – скажем, показать свои таланты британским или испанским телевизионщикам. А в нашей повседневной жизни, вроде бы легкой и беспечной, я замечала за ним другое: непонятное отсутствие интереса к будущему и неприкаянность, что мешало ему радоваться настоящему. К тому же его настроение всегда менялось по мере приближения очередной командировки в Англию, от нервного возбуждения он переходил к раздражительности, то есть возвращались в полной мере странности, с которыми он вернулся из Оксфорда. Молодой человек, приехавший домой после окончания учебы, решительно отличался от прежнего Томаса, в чем вроде бы не было ничего удивительного, но, к сожалению, это был и не тот Томас, который за минувшие годы столько раз приезжал в Мадрид на долгие каникулы, с которым я постоянно встречалась и с которым спала, чувствуя, как после нашего не слишком удачного и, пожалуй, запоздалого первого раза усиливались мое желание и моя страсть. На самом деле он изменился уже после своего последнего приезда, когда провел со мной в Мадриде целых пять недель – с конца Hilary до начала Trinity. Тогда он еще выглядел более или менее прежним, таким как всегда. Теперь он стал угрюмым, замкнутым и отрешенным. Правда, в его широко расставленных серых глазах и раньше всегда таилась смутная тревога, плохо вязавшаяся с обычным для него выражением приветливости; но теперь тревога усилилась, глаза ни на миг не оставались спокойными, словно отражали постоянную внутреннюю боль из-за какой-то засевшей в голове неотвязной мысли. Поначалу я объясняла это растерянностью, нередкой у людей, завершивших некий жизненный этап, когда им не сразу удается адаптироваться к новым условиям – они как будто возвращаются в точку отправления и застревают там после нескольких лет, проведенных в подвешенном состоянии, в переездах туда и обратно. Однако я ошибалась: он объяснил, что эти его поездки туда-сюда не закончились, что ему придется бывать в Лондоне из-за дополнительных курсов, нацеленных на обещанную ему должность, и начнется это, вероятно, уже в сентябре или октябре. Я, конечно, не могла не спросить, почему он ходит такой грустный:

– Что-то случилось в последние месяцы? Ты стал другим, будто сразу постарел лет на десять. Или взвалил себе на плечи тяжкое бремя.

Томас глянул на меня растерянно, вроде бы удивившись, что я заметила в нем перемену, которую он старался скрыть за шутками и пустыми отговорками. Он дважды откинул волосы, хотя они и так были, как обычно, аккуратно зачесаны назад, и это, наверное, было лишь способом помедлить с ответом. Потом взгляд его потух, словно он сомневался, можно или нет что-то мне рассказать. Но в итоге все-таки увильнул от объяснений:

– Нет, ничего особенного не произошло. Да и что могло со мной произойти? Просто студенческие годы остались в прошлом. Праздник закончился, как и веселая беспечная жизнь. Отныне каждый мой шаг будет иметь значение для всего дальнейшего. Нет больше времени на пробы и ошибки. И на их исправление. Меня не отпускает чувство, что любой нынешний поступок непременно отзовется лет через двадцать, хотя сейчас я способен сделать верный выбор не больше, чем в пятнадцатилетием возрасте, да что там, даже не больше, чем в восьмилетием. И эта дорожка ведет туда, откуда нет возврата, но с нее уже трудно соскочить, не знаю… С тобой произойдет то же самое в следующем году, будь уверена.

В Испании учеба продолжалась пять лет, и, когда Томас вернулся, мне оставался еще год, поэтому я действительно могла не торопиться с выбором, что делать дальше, но это не касалось нашей с ним женитьбы – пожениться мы решили давным-давно, и наконец-то столь важное для меня событие приближалось. Не зря же я столько ждала, не зря изо всех сил старалась побороть тоску, не зря терпела долгие месяцы разлуки, и раз нам и впредь суждено будет иногда разлучаться – я готова, даже если такой будет вся наша жизнь. Никаких колебаний у меня не было – ни на миг. В любом случае Томас еще может снова измениться, может враз повзрослеть, может пресытиться сомнениями и тревогами, а я рядом с ним тоже быстро повзрослею, чтобы быть с мужем вровень, но отказываться от него я не собиралась. И не из упрямства, а потому что была бесповоротно влюблена, и если я говорю “бесповоротно”, то в буквальном смысле этого слова: я не только влюбилась в него в ранней юности, но тогда же решила, что это навсегда, очень твердо решила, а нет ничего более прочного, чем соединение чувства и воли. За время его отсутствия у меня случались любовные интрижки, что считалось естественным для моего тогдашнего возраста и было вполне в духе тогдашних нравов, но ни одна не заставила меня усомниться в принятом решении или поколебать безоглядную преданность Томасу. Да, совсем юной я указала на него дрожащим пальцем (дрожащим от волнения) – и больше никаких сомнений у меня быть уже не могло. А он? У него, разумеется, тоже были мимолетные приключения, но я никогда не замечала ни перемен в его отношении ко мне, ни малейших признаков охлаждения. Его тревожное состояние не могло не беспокоить меня, но причина тут была не во мне, это точно. Мы решили пожениться примерно через год, когда я тоже получу диплом. Отвечая на мои вопросы и словно желая объяснить свое настроение, Томас сказал:

– Что могло произойти со мной в Оксфорде? Сама знаешь: там никогда ничего не происходит. То есть ничего серьезного и даже ничего непредвиденного. Это место безопасное, там царят ритуалы, благодаря которым все мумифицируется или словно плавает в формалине. Там есть что-то хорошее, есть что-то плохое, и есть вещи фантастические, но при всем при том это место… – Он немного помолчал, как если бы ему самому было не по душе выражение, которое он собирался употребить. – Это место, отторгнутое от вселенной.

– Скажи, а меня ты тоже имеешь в виду, говоря про все то, что, к сожалению, уже не сможешь изменить в своей жизни? И лет через двадцать, не исключено, будешь воспринимать меня как бремя, которое лучше было бы не взваливать на себя? Ты и со мной тоже связываешь мысль о шаге, после которого нельзя дать задний ход, о навязанном тебе пути, с которого нельзя свернуть? Не знаю, да и никто не знает, что нас ждет в будущем, все очень зыбко, но от тебя я этого не жду и не могу ждать. Однако не хотела бы, чтобы и во мне ты видел некую опасность. Если, по твоим словам, сейчас ты так же не способен сделать четкий выбор, как и в восьмилетием возрасте, я не могу не отнести твои сомнения и к себе самой – не настолько я наивна. А меньше всего мне хотелось бы, чтобы ты уже сейчас видел во мне рабские оковы. Так рано. Чтобы ты смотрел на меня со страхом.

– Нет, Берта, нет, – ответил он очень просто, чем меня немного успокоил. А так как я ничего не сказала и с тревогой смотрела на него, снова откинул волосы назад нервным и совершенно бессмысленным взмахом руки, а потом, помолчав несколько секунд, добавил: – Конечно нет. Конечно, к тебе это никак не относится. На самом деле ты часть того немногого, что мне никто не навязывает и что мне удалось выбрать по своей воле. Во многом другом, как мне кажется, судьба моя определена, и тут не столько выбирал я, сколько выбрали меня. Ты единственное по-настоящему мое, единственное, что выбрал я сам.

Я подумала, что он преувеличивает и его слова звучат загадочно. Почему он говорит, будто его судьба определена, а свобода ограничена. Никто не заставлял его соглашаться на нынешнюю работу, к тому же получить такое место и так рано, едва окончив университет, – настоящая удача; большинство испанцев, обзаведясь дипломом, сталкивались с массой проблем и работали где придется, а самые неудачливые порой и вовсе не могли найти работу. А еще я не понимала, почему Томас утверждает, будто не он сам сделал выбор, а кто-то выбрал его самого. “Что-то с ним произошло, это точно, что-то странное и нехорошее, о чем он предпочитает мне не рассказывать, – подумала я. – Ладно, расскажет потом, у нас впереди много лет, а каждый человек в конце концов изливает душу тому, кто из ночи в ночь спит с ним рядом. От жены трудно вечно таиться”.

Как часто случается в часы неуверенности и страха, победу одерживает эгоизм: я предпочла сохранить в памяти лишь то, что напрямую касалось меня и звучало признанием в любви. Я вздохнула с облегчением и, отмахнувшись от тревожных мыслей, не стала надо всем этим слишком долго раздумывать. Особенно когда Томас притянул меня к себе, обнял одной рукой и мягко прижал мое лицо к своей груди, хотя в таком жесте и было что-то отчаянное. Я сразу перестала его видеть и только вдыхала запах одеколона, табака и хорошего английского сукна. Я почувствовала себя лучше, вне опасности и погладила ему затылок, словно желая таким способом успокоить, а много позднее, вспоминая эту сцену и весь наш разговор, подумала: наверное, мне стало легче только потому, что я перестала видеть его встревоженное лицо, его пухлые губы, которые мне всегда нравилось трогать и целовать, не видела ни светлых волос с прической, как у летчиков былых времен, ни беспокойных глаз, которые никогда больше не будут спокойными и безмятежными.

Но ждать его рассказа мне пришлось долго, и он так никогда и не рассказал мне всего, а я привыкла обходиться без подробностей. Он умел быть скрытным, чему в огромной степени помогали и наложенные на него строгие запреты. Каждый раз, когда такой человек чувствует потребность в чем-то признаться, он сразу вспоминает о грозящем за это наказании, а также об опасности, которой подвергает других, а кроме того, это ведь может распахнуть двери для бесконечных расспросов. Лучше молчать как могила или придумывать лживые отговорки, а если что-то ненароком просочится наружу, абсолютно все отрицать.

Мы были женаты два года, и уже родился наш первый сын, когда Томасу все-таки пришлось со мной объясниться. Просто у него не оставалось выхода. Правда, он рассказал мне не так уж и много – только то, что ему позволили рассказать, поскольку прежде он обязан был с кем-то проконсультироваться – несмотря на мое давление, несмотря на опасность, которую он на нас навлек, занимаясь своими непонятными делами. Но тогда я по крайней мере узнала, что это были за дела. Вернее, я уже и раньше кое о чем догадывалась, а воображение, как известно, часто бывает куда смелее реальности, будучи лишенным конкретности с ее несокрушимой силой, поэтому всегда лучше отмахнуться от лишних фантазий и сказать себе: “Но ведь, возможно, ничего такого и не произошло, а о том, что произошло на самом деле, я ничего не знаю и никогда не узнаю. Зачем терзать себя пустыми домыслами?” С тех пор я не могла избавиться от смутного страха – в первую очередь за мужа, но также за маленького сына и за себя саму, а потом, разумеется, еще и за дочку. Он поклялся, что случившееся больше никогда не повторится, вообще ничего плохого с нами не будет, а я подумала: с какой легкостью некоторые люди дают клятвы, говоря о вещах, которые от них совсем не зависят и которые они не могут предотвратить. (Обычно так ведут себя типы либо безответственные, либо загнанные в угол.) И тем не менее я как последняя дура поверила ему – или просто не могла не поверить. У меня не оставалось выбора, если я хотела продолжать и дальше жить жизнью, похожей на нормальную. Хотя после того случая моя жизнь больше уже никогда не была совсем нормальной. Томас понапрасну врал, чтобы хоть как-то спасти положение (он и действительно должен был чувствовать себя загнанным в угол), а я понапрасну верила ему, чтобы страх оставался лишь смутным, недолговечным и подспудным, но только не острым и безграничным. Да, прошло около трех лет после его возвращения из Оксфорда, когда случилась история, которая заставила моего мужа рассказать мне то, что ему позволили рассказать.

Томас действительно работал в посольстве, чередуя пребывание в Мадриде с поездками в Лондон или в другие места его второй родины, и она, судя по всему, постепенно превращалась для него в первую, раз уж он служил именно ей и она платила ему жалованье, которое быстро росло. Мои же вклады в семейный бюджет выглядели по сравнению с этими деньгами скорее символическими – то, что я зарабатывала, шло лично мне или на сына, так как расходы на детей не знают пределов. Дополнительная учеба Томаса требовала все более долгих отлучек, и он был вынужден придумать более правдоподобное объяснение: из-за того, что он был двуязычным и легко сходился с людьми (к тому же пародийный талант располагал к нему окружающих, и они относились к Томасу с особой теплотой), Форин-офис пожелал пользоваться его услугами почаще – в качестве консультанта, посредника и переговорщика, а кроме того, он был востребован на радио ВВС для передач на испанском и английском языках, посвященных событиям в Испании и Латинской Америке. Поэтому конца его командировкам в Англию не предвидится, и они будут то весьма продолжительными, то совсем короткими, заранее ничего сказать нельзя.

Мы превратились в семейную пару, которая лишь время от времени живет вместе, но уже успели к этому привыкнуть и довольно легко приняли такой порядок вещей. Мало того, если любить друг друга, как любили друг друга мы (или верили в такую любовь, особенно я), нас даже радовало, что мы успеваем соскучиться, острее почувствовать желание (как физическое, так и желание увидеться), а также избавляемся от милой рутины неразлучности, которая при всей своей приятности в конце концов может превратиться в своего рода повинность или в лучшем случае стать чем-то настолько привычным и само собой разумеющимся, что перестаешь это ценить; а ведь бывают дни, когда хочется побыть одному, наедине со своими мыслями и воспоминаниями, или сесть за руль и укатить куда-нибудь подальше, куда глаза глядят, а потом провести ночь в гостинице любого незнакомого города, выбранного наобум с приближением ночи: притвориться, что у тебя нет и не было семьи, нет никаких обязательств и не к кому возвращаться. Месяцы, которые Томас проводил в Мадриде, дарили мне новые радости и иллюзии – я воспринимала их как подарок, а в первые дни и как нечто исключительное, заполнявшее пустоту, когда все вдруг вставало на свои места, когда его тело оказывалось в нашей супружеской постели, когда от него исходили тепло или жар, когда я, почувствовав, что он не спит и не дремлет, протягивала руку и кончиками пальцев дотрагивалась до его спины, чтобы убедиться, что он тут, и испытать несказанную радость оттого, что он тут, совсем близко, рядом, ведь в течение нескольких месяцев я видела рядом пустую подушку, пустое место на простыне и думала: “Когда же он вернется? Не пригрезилось же мне это: он действительно лежал здесь и был со мной… ”

И еще я знала, что какое-то время спустя он опять исчезнет и опять начнется для меня период тоски и ожидания, поэтому я воспринимала как чудо каждое утро, когда мы просыпались в одной кровати, и каждый вечер, когда мы вдвоем садились за стол ужинать или куда-нибудь шли, поскольку официальные мероприятия, которые требуют непременного присутствия сотрудников посольства, происходят постоянно. Нет, он не был прежним, и я замечала, что его одолевают тяжелые мысли, хотя он никогда о них не говорил, вернее, говорил, что все у него в порядке, но я не находила объяснений его печали. Правда, прежний беспечный и насмешливый Томас окончательно не исчез, иногда он возвращался, а значит, не все еще было потеряно, его не заслонил собой новый Томас, с каждым днем все более взрослый и даже загадочным образом постаревший; то есть прежний Томас продолжал жить в нем. Поэтому, если муж был в Мадриде, я старалась не придавать значения случившимся в нем переменам – его угрюмому или раздраженному виду и бессонницам, с которыми мне редко удавалось справиться; главным для меня было видеть улыбку, когда он улыбался, видеть внимательный взгляд серых глаз, слышать шутки и пародии, когда он соглашался их показать, осторожно или не очень целовать его губы и каждый день ощущать присутствие Томаса рядом, даже если он и был не прежним Томасом, а стал каким-то, скажем так, неправильным.

Когда чередование отъездов и возвращений стало привычным, Томас приезжал в Мадрид издерганный и сильно уставший, словно проснулся после кошмарного сна или недавние события потребовали от него слишком большого напряжения, но проходило несколько дней, и он вроде бы успокаивался, приободрялся и, казалось, время от времени сбрасывал с плеч некий груз и старался насладиться передышкой – до следующего отъезда. За проведенные дома недели тени, окружавшие его, рассеивались, он расслаблялся, лицо разглаживалось, настроение поднималось – Томас давал себе отдых, снова привыкал к семье, к друзьям и к рутине городской жизни, которая, надо заметить, включала в себя и теракты, совершенные ЭТА или какой-нибудь другой группировкой, а также преступления ультраправых, всякого рода протестные акции и стычки, опасность государственного переворота, постоянное чувство неуверенности, когда после смерти бессмертного Франко надежды то и дело сменялись разочарованиями. Но Томаса все это трогало мало, словно происходило не с ним, не где-то рядом и не имело особого значения, коль скоро в Англии ему снова предстояло лишь разгуливать по коврам, работать в кабинетах, а также посещать приемы и выполнять обязанности переводчика или консультанта на переговорах. Не могу сказать, чтобы меня не мучили подозрения; однажды, например, после двухмесячного отсутствия муж вернулся домой со шрамом на щеке, и это не был след пореза, полученного во время бритья, – рану явно нанесли ножом. Она уже успела затянуться, да и раньше, видимо, не была слишком глубокой, но шрам мог остаться надолго, а то и навсегда, хотя, вероятно, едва заметный, если не сделать пластическую операцию, которая, по словам Томаса, уже планировалась. Эту операцию ему, вне всякого сомнения, вскоре и сделали, поскольку к следующей нашей встрече от шрама не осталось даже следа. Судя по всему, над ним потрудился отличный хирург, мастер своего дела. Но, увидев шрам в первый раз, я испугалась:

– Что с тобой? Кто тебя так?

Томас провел ногтем большого пальца по щеке, по шраму, словно такой жест уже стал для него привычным.

– Ерунда, не повезло. Напали ночью на улице: я очень поздно вышел с работы и решил пройтись до дому пешком. Два типа с ножами… Требовали кошелек, а я не отдал. Одного ударил ногой в грудь и побежал, но второй пустил в ход нож. К счастью, он задел меня только самым кончиком, а не полоснул по лицу лезвием. В итоге – легкий порез, хотя крови было много, и остановить ее удалось с трудом. Но все уже зажило, как ты сама видишь.

– Может, рана и неопасная, но вон какая длинная.

Шрам тянулся от бакенбарды почти до нижней челюсти – правда, тогда в моде были бакенбарды, спускавшиеся довольно низко.

– Эта отметина у тебя останется. Почему ты ничего не сказал мне сразу? – Теперь уже и я тоже участливо погладила шрам. Мы с Томасом нередко разговаривали по телефону, но он даже не упомянул про неприятную историю ни в тот же вечер, ни потом. – Наверное, было очень больно. – На ощупь шрам напоминал губы Томаса – был таким же мягким и шероховатым.

– Ну, я решил тебя не волновать. Ты бы сразу захотела приехать. Что касается отметины, то можешь не беспокоиться: как только все заживет, меня отправят к лучшему специалисту, и он ее уберет. Начальство считает, что шрам на лице может произвести плохое впечатление в определенных кругах и вызвать недоверие. Я буду похож на каторжника или на уличного хулигана. Говорят, после операции не останется ни малейшего следа, кожа будет совершенно гладкой.

Так оно и случилось. Больше я не видела на его лице ничего, что напоминало бы о том нападении, хотя очень внимательно приглядывалась, пока он спал или притворялся спящим, а в комнате было уже достаточно светло. Зато, как ни странно, остался жест: муж ногтем проводил по чистой щеке, как будто это доставляло ему удовольствие, хотя шрам сохранялся на лице совсем недолго. Объяснение звучало правдоподобно (в ту пору в Лондоне было много muggers[15], как их называли и продолжают называть, и отчасти это было связано с отвратительным фильмом “Заводной апельсин”, который произвел сильнейшее впечатление на публику), однако я не могла не заподозрить, что Томасу случалось выполнять куда более рискованные задания, чем он говорил. Когда ты работаешь на государство, оно требует и готово требовать от тебя все больше и больше, оно натягивает поводья и выжимает все соки из государственных служащих, равно как и из граждан в целом (“Никогда нельзя забывать про патриотизм, верность государству, солидарность со слабыми и общее благо”), и неизвестно, что оно в конце концов потребует от человека, на какие жертвы убедит его пойти и какие сомнительные поступки совершить. Но я всегда держала себя в руках, зная, что лучше не задавать вопросов, на которые наверняка не получу ответов, во всяком случае честных ответов. И сознавать это будет горько. Уж лучше дождаться, пока муж сам что-то расскажет, когда у него не останется выбора, когда он окажется в безвыходной ситуации или больше не сможет молчать (а почти никто не может молчать до могилы, даже о вещах, его запятнавших и способных покрыть позором память о нем). И если я в этом так уверена, то исключительно благодаря собственному опыту: я ведь тоже почти никогда не отвечала правдиво на вопросы, которые предпочитала оставить без ответов.

Однако наступил день, когда я вынуждена была задать ему вопрос, хоть и знала, что мне откроется лишь кусочек правды, и Томас просто не мог мне этого кусочка не открыть, чтобы успокоить, – всего лишь крупицу правды, соринку, песчинку, но и это было не так уж мало, хотя для него – гораздо больше, даже слишком много, и признание стоило ему невыносимых мук. Как я уже сказала, прошло два года со дня нашей свадьбы и три – после его окончательного возвращения из Оксфорда, и все это время он скрывал характер своих дел на второй – или уже первой – родине, а также наверняка и в других странах. И если на сей раз я все-таки решилась задать ему вопрос, вопреки привычке не спрашивать лишнего, то только из страха, потому что была напугана и ошеломлена, потому что надо было не только срочно принять какие-то меры, но и выяснить, какими эти меры должны быть, выяснить, насколько это серьезно. Если тебе что-то угрожает, нужно знать, откуда исходит угроза, ведь самое опасное – и дальше пребывать в неведении.

Все началось в Садах Сабатини, куда я старалась каждое утро вывозить в коляске сына на прогулку, чтобы он подышал свежим воздухом; мы жили от них совсем близко, на улице Павиа, идущей от площади Ориенте, напротив Королевского дворца, рядом с церковью Энкарнасьон. Погуляв немного по маленькому парку, я садилась на скамейку, почти всегда на одну и ту же. В руке обычно держала книгу, а другой качала Гильермо – такое имя выбрал для нашего сына Томас, и мне тоже оно понравилось. Это было имя любимого персонажа его детства – Уильяма Брауна, или Уильяма Сорванца, или Уильяма Изгнанника, как называли в Испании героя книг Ричмал Кромптон, чьи приключения Томас читал в переводе на испанский, чтобы можно было обсуждать их с товарищами, ведь они не поняли бы, о ком идет речь, если бы он называл его Just William или William the Outlaw[16],

Во время прогулки мне никогда не удавалось прочесть более десяти строк подряд, ведь мать – или такая мать, какой была я, – не может то и дело не заглядывать в коляску, проверяя, на месте ли ребенок, даже если она совершенно уверена, что он на месте, поскольку издает какие-то звуки, или молча спит, или молча не спит. И в этом парке, разбитом еще в XVIII веке, не слишком большом и не слишком многолюдном (чаще сюда забредают туристы), со скромными зелеными лабиринтами и маленьким прудом, где плавает несколько уток, я каждый раз, заслышав чьи-то шаги или кого-то завидев, тотчас поднимала глаза, чтобы оценить новую и, как правило, вполне мирную обстановку. Вот и эту пару я заметила издали – мужчину и женщину, которые были похожи на мужа и жену. Она держала его под руку, и оба они казались безобидными и даже добродушными – именно такое дурацкое впечатление сразу и невесть почему производят толстяки, словно толстяк не может быть таким же злым и опасным, как высокие и стройные Дракула и Фу Манчу. Впрочем, толстым был мужчина (при этом двигался он весьма легко и шагал резво), а вовсе не она, хотя по непонятной причине те, кто составляет пару тучному человеку, кажутся нам часто более полными, чем они есть на самом деле.

Эти двое сели на каменную скамейку прямо напротив моей деревянной, которая стояла в тени под деревом. А вот они оказались на самом солнцепеке, и дело происходило очень теплым майским утром. Я тотчас заметила, что оба исподтишка, но очень внимательно поглядывают на меня, словно узнали или стараются вспомнить, где видели прежде. Но сама я точно никогда раньше их не видела. Они мне улыбнулись, я ответила вежливой улыбкой. Мужчине было лет сорок. Короткая стрижка, вьющиеся каштановые волосы, очки в роговой оправе, великоватые для его слишком маленьких глаз, короткий нос, тонкие губы, искренняя и приятная улыбка, открывающая хорошие зубы, похожие на клавиши, при этом черты лица казались, пожалуй, более мелкими из-за пухлых щек. В женщине сразу привлекали внимание огромные голубые глаза, но оба глаза словно “плавали”, так что злые языки назвали бы ее косоглазой; лет ей было примерно столько же, сколько мужу. Не очень хорошая кожа под чрезмерным слоем макияжа, чересчур ярко накрашенные губы и светлые волосы, уложенные так, будто она только что вышла из парикмахерской или сама долго трудилась над ними перед зеркалом. Женщина казалась иностранкой, он тоже мог быть иностранцем, а мог и не быть, хотя если бы отпустил свои вьющиеся волосы подлиннее, скажем до плеч, то стал бы похож на исполнителя румбы или на кантаора[17], но такому сравнению мешала слишком белая, не тронутая загаром кожа, прекрасная кожа без единой морщинки, какая бывает у веснушчатых людей, хотя веснушек у него не было, к тому же он, судя по всему, старел гораздо медленнее, чем его спутница. Зато женщина выглядела куда элегантнее и ухоженнее, чем он, это была утонченная и отлично одетая дама, совсем не толстая, но и не худая – жакет не скрадывал торчащие вперед круглые груди (круглые, но с острыми концами), должно быть, неотразимые на взгляд взрослых мужчин и уютные на взгляд ребенка или подростка, а возможно, и на взгляд другой женщины. Однако косящие глаза портили впечатление, трудно было понять, когда и куда она смотрит, хотя сейчас, вне всякого сомнения, все четыре глаза этой пары с интересом разглядывали меня и коляску с поднятым верхом (их явно привлекал младенец, что было естественно), не оставили они без внимания даже книгу, которую я держала в руке: им как будто хотелось непременно узнать ее название и фамилию автора. Они до того настойчиво смотрели на меня и улыбались мне, что я почувствовала неловкость и мне захотелось поскорее вернуться домой. Тогда толстяк заговорил:

– Сеньора Невинсон, не так ли? – Он встал и направился ко мне с еще более широкой улыбкой, а подойдя, протянул руку. Я машинально подала ему свою, ведь трудно не ответить на столь дружелюбный жест.

– Разве мы с вами знакомы? – спросила я. – Никак не могу припомнить…

– И неудивительно. Ведь в нас нет ничего примечательного. Самая обычная немолодая супружеская пара. В отличие от вас с мужем, таких молодых и красивых. Мы с вами виделись несколько месяцев назад на коктейле в посольстве, где работает Томас.

В Испании очень редко кто-то мог бы именно таким образом произнести первую букву его имени.

– Мы с вами тогда немного поговорили, но, конечно, трудно запомнить всех, с кем при подобных обстоятельствах доводится перекинуться парой фраз. А мы не такие уж и приметные, ц-ц-ц, – с притворной скромностью сказал он, поцокав языком, чтобы подкрепить свои слова, но на самом деле они оба были очень даже приметными, он – из-за своей тучности, она – из-за косоглазия. – Мигель Руис Кинделан, к вашим услугам. А это моя жена Мэри Кейт.

Тут и она тоже подошла и поцеловала меня в обе щеки, как это принято в Испании между женщинами.

– Не вставай, дорогая, не вставай, – быстро проговорила она, опустив сильную и тяжелую руку мне на плечо и сразу обращаясь на “ты”, что тоже считается у нас обычным даже среди малознакомых.

Правда, по ее имени и акценту я поняла, что она действительно иностранка, хотя вполне бегло изъяснялась на правильном испанском, то есть, судя по всему, жила тут давно. Он же говорил совершенно так же, как Томас или я, то есть скорее как Руис, чем как Кинделан. Теперь оба они разглядывали Гильермо, охали, ахали и рассыпались в восторгах. Но при этом немного перегибали палку (“Господи, какое чудо, какая прелесть, прямо ангелочек”, – воскликнула Мэри Кейт), хотя людям свойственно преувеличенно расхваливать младенцев, даже и совсем страшненьких.

– Кинделан? – Фамилия показалась мне знакомой, она была явно не испанской, однако нередко встречалась в Испании, и я, вне всякого сомнения, раньше уже слышала ее или видела в печати, и не раз. – Есть вроде бы какой-то знаменитый Кинделан, если не ошибаюсь? Только я никак не могу вспомнить, кто он.

– Был такой генерал, который умер несколько лет назад, Альфредо Кинделан. Он стал первым пилотом дирижабля в Испании и написал несколько книг. Наверное, вы слышали что-то именно про него, про генерала Альфредо Кинделана. Кажется, он участвовал в восстании, вроде бы даже командовал авиацией. По-моему, здесь имеется улица его имени, хотя нет, – поправился он, – это был генерал Киркпатрик. У вас ведь нередко встречаются ирландские фамилии, что связано, вероятно, с католицизмом, да? О’Донеллу, скажем, досталась неплохая улица, в самом центре, да? И генерал Ласи тоже получил хорошую, им больше повезло, чем О’Фарреллу, О’Райану, О’Донохью и прочим, а ведь он был последним вице-королем Мексики, однако помог той стране обрести независимость, и здесь это не понравилось. А вы знаете, что его превратили в О’Доноху и стали писать именно так? Очень смешно, Хуан О’Доноху с ударением на “у” – это его официальные имя и фамилия. Кажется, он родился в Севилье. А еще был видным масоном. – Все эти фамилии он произносил на английский манер (кроме О’Доноху), а не как испанец, и, возможно, был таким же билингвом, как Томас.

А еще я обратила внимание на слово “восстание” – оно могло указывать на то, что он не осуждал военный путч 1936 года против Республики, хотя некоторые называли его так просто по привычке, поскольку десятилетиями слышали, как франкистская пропаганда именно “восстанием” называла государственный переворот, три года спустя завершившийся победой националистов. (И в 1976-м слово это звучало достаточно часто.) Хорошо еще, что не добавил к слову “восстание” определение “славное”, обычное у франкистов.

– Кинд ел ан – ирландская фамилия?

– Скорее всего, хотя в Испании она встречается с давних времен, с одиннадцатого или двенадцатого веков, насколько мне известно. Изначально она звучала как О’Кинделан, да будет вам известно. И многие О’Кинделаны были рыцарями военного ордена Сантьяго.

– То есть вы принадлежите к такому древнему и знаменитому семейству? – спросила я не без иронии, поскольку он никак не выглядел аристократом или человеком благородного происхождения, хотя и одевался весьма тщательно, если не считать испачканных в земле ботинок и рубашки, которая из-за большого живота слегка вылезала из-под брючного ремня. Ему, видно, приходилось выбирать очень длинные рубашки, чтобы постараться избежать этого, длинные, скажем, как простыни. Но бойкий толстяк мне понравился, понравилось и то, с чего он начал разговор. Он явно много всего знал, по крайней мере имел массу сведений про испанских ирландцев (сама я слышала только про О’Донелла), и мне было интересно услышать такие удивительные факты. У меня были близкие родственники, были друзья, и тем не менее я много времени проводила в одиночестве. Вернее, как это бывает при маленьком ребенке, мы в основном оставались с ним вдвоем.

– О нет, ц-ц-ц. – Теперь он прищелкивал языком в знак протеста. – Или, знаете, какое-то далекое отношение я к ним, пожалуй, имею, но принадлежу к самой захудалой ветви этого рода, отрезанной от средневековых рыцарей, от Сантьяго и тому подобного. Не исключаю, что мой предок попал в немилость или совершил недостойный поступок, был изгнан и покрыт позором, подвергнут остракизму и навсегда исключен из среды Кинделанов. От этой ветви я, видимо, и происхожу. Но и я в своей жизни тоже кое-чего добился. В рамках среднего класса, разумеется, всего лишь среднего. – Он снова скромничал и поэтому, надо полагать, громко рассмеялся.

Но тут вмешалась Мэри Кейт:

– Не пойму, зачем ты вечно начинаешь городить эту чушь. Откуда тебе знать, как все было на самом деле? Наверняка ты находишься в родстве и с рыцарями, и с генералом-авиатором. Понимаете, Мигель – он большой шутник, дорогая Берта. Ты ведь Берта, если я не ошибаюсь?

– Вот это память! – ответила я, немало удивившись. – Я действительно Берта.

Они знали даже мое имя, а я совершенно их не помнила, и чем больше смотрела на них и слушала, тем больше убеждалась, что, если бы мы перемолвились хоть словом на каком-нибудь приеме, ни за что бы не забыла эту пару. Когда глаза женщины оставались неподвижными, они могли даже напугать: она словно впадала в транс и глядела непонятно куда. Зато, если они бегали туда-сюда, Мэри Кейт казалась наивной и беспомощной.

– Да ладно тебе, – стал оправдываться Мигель. – Можно, конечно, допустить, что мой благородный предок сам от них отдалился. Ведь люди порой от чего-то отрекаются, правда? От привилегий, от счастья, даже от самого лучшего, что может быть на свете, от спокойной жизни. А есть такие, кто уезжает и не возвращается, просто исчезает, и в каждой семье есть свои отщепенцы, типы с глубокими расстройствами, которые не желают быть теми, кто они есть и кем должны быть. Они решают вести особую жизнь – не подобающую им ни по рождению, ни по воспитанию. Иногда пропадают без следа, и родичи с облегчением восклицают: Good riddance! – как это говорится по-английски, знаете такое выражение? Что значит примерно: “Скатертью дорога!” Иными словами: “Слава богу, что он исчез с наших глаз долой!” – Кинделан опять безупречно произнес это выражение по-английски, так как наверняка был билингвом. – А это не совсем то же самое, что сказать по-испански: “Убегающему врагу – серебряный мост!” – потому что такой человек, по сути, никакой им не враг, наоборот, хотя есть тут и нечто близкое. И уж тем более очевидно, что если однажды он вдруг станет врагом, то нет хуже врага, чем человек одной с тобой крови или твой супруг. Ох, простите, я что-то заболтался. А скажите, как поживает Томас? Что-то я давненько с ним не пересекался.

– Он в Лондоне. Томас проводит там довольно много времени. По работе.

– Как? – с некоторым даже возмущением воскликнула Мэри Кейт. – И оставляет тебя одну с таким ангелом! – Она засюсюкала и замахала руками, наклонившись над коляской. И сразу зазвенели все ее браслеты, словно мы находились в разгромленной посудной лавке. Малышу этот шум понравился, и Мэри Кейт снова стала как безумная трясти руками.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь. Работа – главное, вы и сами это знаете. А Томас там очень нужен. – Сама я обращалась к этим двоим на “вы”, ведь у Руиса Кинделана “ты” вырвалось только один раз, и он тотчас поправился. А мне не подобало фамильярничать с ними – я была гораздо моложе. – Но мне удается справляться. На несколько часов в день приходит няня, иногда даже вечером, когда я должна куда-нибудь отлучиться, к тому же помогают мама, свекровь, сестра и еще подруга. Дети проводят первые годы жизни среди женщин, мы весь их мир, единственная опора и почти единственное, что они видят и чувствуют. Малыши полностью от нас зависят, иначе бы им не выжить. И вот что занятно: в дальнейшем это на многих отражается весьма слабо. Я имею в виду мальчишек. Надо полагать, они таким образом бунтуют против своего начала, против младенческого мира, который был гораздо мягче того, в котором приходится жить потом. Пожалуй, их просто возмущает, что когда-то они целиком и полностью от нас зависели. Хотелось бы надеяться, что Гильермо вырастет не совсем таким.

– Ты не права, дорогая Берта, – возразила Мэри Кейт с заметным акцентом, возможно ирландским. – Как утверждают психологи, первые месяцы и годы закладывают основу для развития личности, а мы, женщины, играем в это время главную роль. Мы приобщаем их к цивилизации, пусть ты не сомневайся. – Эту фразу она не сумела правильно построить по-испански. – И трудно даже вообразить, насколько грубее и жестче были бы мальчики, не пройди они через наши руки в самом начале своей жизни. Они бы мало чем отличались от животных. Ты даже вообразить себе не можешь, какие дети бывают в Ирландии, гораздо хуже, чем в Испании или в Италии, уж поверь мне.

– Просто мерзкие зверюшки, – добавил Руис Кинделан. Но быстро сообразил, что ляпнул лишнее, и постарался исправить положение, хотя сделать это в присутствии молодой матери было нелегко. – Прости, я имел в виду, что бывают дети совершенно дикие, дремучие, особенно в маленьких деревушках. Испанцы и итальянцы очень послушные, но очень плохо воспитаны, а ирландцы – это жестокие чудовища. Там царит страшная отсталость.

Мне подумалось, что над ним самим, вероятно, когда-то издевались, стреляли в него из рогаток, потому что он, скорее всего, был толстым уже и в детстве, если именно там провел детство, а может, и когда наведывался туда вполне взрослым, ведь толстяки всегда становятся удобной мишенью для тех, кто хочет выплеснуть свою злобу, – всегда и повсюду.

– Священники стараются помочь в таких случаях, но этого мало, – добавил он, к моему удивлению, поскольку именно священники, на мой взгляд, в немалой степени способствуют общей отсталости.

– Неужели отсталость там заметнее, чем в здешних деревнях?

Он на минуту задумался:

– Да, вы правы. В здешних деревнях встречаются настоящие сорванцы. И вырастут из них взрослые балбесы, возраст их не исправит.

– Вы оба ирландцы? – только теперь спросила я. – А дети у вас есть?

До сих пор они мне всего лишь представились, а Мэри Кейт даже не назвала своей фамилии. Я понятия не имела, чем они занимаются и почему мы могли пересечься на посольском приеме. Приглашенных далеко не всегда отбирали слишком строго, но и невесть кого туда тоже не звали. Теперь оба они уселись рядом со мной на ту же скамейку – мне пришлось подвинуться на самый край, чтобы дать им место, и сидеть нам было тесновато. Они вели себя довольно навязчиво, хотя казались приятными и дружелюбными. Мэри Кейт действительно была ирландкой и до замужества носила фамилию О’Риада (“Как музыкант, царствие ему небесное, – пояснила она. – Правда, некоторые произносят его фамилию как О’Рейди”. Но я, честно говоря, никогда не слышала про такого музыканта). А вот Руис Кинделан был испанцем, но, как выяснилось, часть жизни прожил в Дублине и много поездил по стране, так что отлично ее знал. Оба работали в ирландском посольстве, то есть были коллегами Томаса, поэтому их и приглашали время от времени в британское посольство на приемы и ужины. Детей у них не было. А теперь уже поздновато заводить потомство, да, немного поздновато.

– Но знаешь, мы не слишком о детях и мечтали. Всегда были чересчур заняты. – И Мэри Кейт уставилась своими косыми глазами на пару молодых уток, плававших в пруду, словно они казались ей детьми, которых они так и не родили, или дети, по ее мнению, не слишком отличались от глупых животных, ведь их надо еще и кормить. – Кроме того, мы заботимся друг о друге, – добавила она равнодушно. – Мигель заботится обо мне, я забочусь о Мигеле. Мы с ним не только супруги, но еще и составляем одну команду и никогда не разлучаемся. Только смерть нас разлучит, и мы хотели бы, чтобы она пришла к нам обоим одновременно, правда, Мигель?

– Правда. Истинная правда.

В течение следующих четырех-пяти недель – именно столько продолжалось то, что я в дальнейшем буду называть “эпизодом”, хотя на самом деле это было не просто “эпизодом”, это было страхом и паникой, – у меня действительно сложилось впечатление, будто мои новые знакомые составляют команду и никогда не разлучаются. Я ни разу не видела их порознь. Они стали часто появляться в Садах Сабатини (может, и раньше туда захаживали, просто я не обращала на них внимания), к тому же встречались мне и в нашем районе – по их словам, они жили поблизости, но не уточнили, где именно: однажды махнули куда-то в сторону бульвара Художника Росалеса, но махнули очень неопределенно. Как это случается с некоторыми бездетными супругами, они быстро и даже радостно меня “удочерили”. Кинделаны вели себя любезно и внимательно, тревожились из-за нас и предлагали любую помощь, даже посидеть с малышом, если понадобится (не понадобилось, да я и не доверила бы сына почти незнакомым людям, которых, кстати сказать, никто мне не представил, какими бы милыми они ни были, какую бы самоотверженность ни проявляли). Я позволяла им обо мне заботиться, но до определенного предела. Иногда мне было очень одиноко, и, пока Гильермо был совсем маленьким, я ни на миг не спускала с него глаз, ведь поначалу ужасно трудно отойти от ребенка, не прижимать его постоянно к груди, не вдыхать его запах и не желать, чтобы время остановилось, чтобы дети никогда не вырастали, чтобы так оно и продолжалось вечно: мы вместе, я и они, они и я, а всего остального хоть бы и не было. Тем не менее одиночество давало о себе знать, и я была рада иметь кого-то рядом, вести приятные разговоры, чувствовать заботу людей, к которым можно обратиться в случае необходимости. Кинделаны дали мне номер своего телефона, я дала им свой, и с тех пор они принялись звонить мне часто и без стеснения, чтобы узнать, как у меня дела и не надо ли мне чего. Оба были готовы помочь, или оказать услугу, или выполнить поручение, или принести что-то, что я забыла купить. Иногда меня удивляло, что даже поздно утром они все еще сидят дома, а не находятся в своем посольстве, где люди обычно перегружены делами; именно в эти часы бывали больше всего заняты мои мать, свекровь, сестра и подруги, вообще все работающие женщины, и я не могла на них рассчитывать. Однажды я задала такой вопрос Кинделанам, но они ответили, что пользуются гибким графиком, и я выкинула сомнения из головы. Во время одного из редких и всегда торопливых звонков Томаса я мельком упомянула про них, рассказала, как познакомилась с ними, спросила, помнит ли он таких, учитывая фамильярность, с какой толстяк отзывался о нем, как, впрочем, и Мэри Кейт, хотя та, пожалуй, просто поддакивала мужу.

– Нет, такого имени я что-то не припомню, – ответил Томас. – Может, если бы увидел их в лицо… Но тут нет ничего необычного. В течение года приходится посещать столько коктейлей и совещаний, здороваться с сотнями людей… С каждым говоришь по несколько минут и тотчас их забываешь, за исключением очень важных или незаурядных персон, которые производят на тебя неизгладимое впечатление.

– Нельзя назвать их незаурядными, но, раз увидев, трудно спутать с кем-то другим, поэтому меня очень удивляет, что я не помню эту пару по прежним встречам. Он невероятно толстый, а она косоглазая. Вся из себя раскрасавица, но из-за косоглазия внушает невольную тревогу.

– Нет, не помню, может, сталкивался с ними на каком-нибудь мероприятии в Ассоциации латиноамериканцев Великобритании и Ирландии. А теперь я должен с тобой попрощаться, у меня совсем нет времени.

– Ассоциация латиноамериканцев? Ты вечно торопишься… Не знаю, чем они там тебя так загружают.

– Эта Ассоциация организует разного рода мероприятия, ее члены приезжают по делам в Испанию и не упускают случая наведаться в Британский совет или в посольство, особенно если там устраивают выпивку. Со времен Старки ирландцы вечно там толкутся. Не забывай, что он тоже из них. И очень гордится тем, что был первым заведующим кафедрой испанского языка в дублинском Тринити-колледже и у него учился Сэмюэл Беккет. Порасспрашивай его, если тебе интересно. Он наверняка знает эту пару.

Уолтер Старки был основателем и директором Британской школы, где Томас учился, пока не перевелся в мою “Студию”. Старинный друг его отца Джека. Он по мере возможности покровительствовал Томасу, и я подозревала, что Томас отчасти ему был обязан своей должностью, для которой казался слишком молодым. Сейчас, после долгого преподавания в Калифорнии, Старки вернулся в Мадрид, где несколько месяцев спустя ему предстояло умереть от тяжелого приступа хронической астмы.

– Нет, я не хочу его беспокоить, он человек очень пожилой. К тому же мне это не слишком интересно. По правде сказать, они очень добры ко мне. И вечно стараются чем-нибудь позабавить ребенка. Вчера зашли к нам и принесли разные игрушки. Очень приятные и внимательные люди.

Наверное, я должна была проявить побольше любопытства, и тогда, пожалуй, не случилось бы той истории, мне не пришлось бы пережить такой безумный страх. Хотя в результате я кое-что узнала про Томаса. Они часто спрашивали меня про него, эти самые Руис Кинделаны или Мигель и Мэри Кейт (вскоре мы уже перешли на “ты”, поскольку в Испании в 1976 году немногие долго обращались друг к другу на “вы”), и спрашивали как-то слишком настойчиво, но я принимала это за обычную любезность, попытку поддержать меня и проявить внимание.

– Ну что, есть какие-нибудь новости от Томаса? Чем он теперь занимается в Лондоне? Небось приходится много разъезжать, выполнять разные задания. И что конкретно он делает в Форин-офисе? На кого работает? В каком отделе? Кто его начальник? Мы знакомы с тамошними людьми, и, скорее всего, он работает с Гаторном, нашим добрым знакомым. Спроси, имеет ли он дело с Реджи Гаторном. А вообще-то, Томас слишком много времени проводит вдали от дома, тебе не кажется? Если он и бывает им нужен время от времени, не слишком ли долго они его при себе удерживают, а? Должны были бы учитывать его семейные обстоятельства, маленького ребенка… Бог им этого не простит. Ты только не подумай, что я его осуждаю, работа есть работа, да, но ему бы следовало почаще бывать дома, первый год в жизни малыша – самый трудный, он требует массу сил и внимания. Видно, как ты устаешь, как нуждаешься в помощи. Кроме того, Томас многое упускает, ведь дети так быстро меняются, и Гильермо никогда больше не будет таким, как сейчас. Когда твой муж намерен вернуться? Небось это из-за каких-то служебных проблем, из-за сложного задания. Небось сильно скучает по семье? Правда? И горит желанием увидеть вас, особенно тебя.

Я мало что могла ответить – ни конкретно, ни неконкретно. На самом деле я сама почти ничего не знала, даже даты его возвращения. И никогда не слыхала такого имени – Реджи Гаторн. И не имела представления, как Томас проводит все эти дни в Лондоне. Ему было вроде бы скучно рассказывать об этом по возвращении, а мне, разумеется, было бы скучно его рассказы слушать. Я никогда не любила что-то выпытывать, в нем же всегда – с самой ранней юности, со времени нашего знакомства – была некая непроницаемость, и она с годами стала только заметнее. Единственная область, которая была для нас по-настоящему общей, главной и основной, имевшей безусловное значение, как и для любой пары, – это дом, постель, ребенок, смех, поцелуи и разговоры без нудных подробностей и отчетов о повседневных делах, это радость быть вместе, и пойти куда-то вместе, и видеть друг друга или слышать дыхание любимого в постели. Думаю, кто-нибудь более стеснительный сказал бы: “дыхание нашей любви”. Да, я страшно скучала по нему и воображала, что и он тоже скучает. Но то, что связано с другим человеком, чаще всего относится к особой области, к области воображения. Ты никогда не знаешь точно, да и вообще не знаешь, насколько искренни самые пылкие слова, или это только игра, только условность, как не знаешь, на самом ли деле другой это чувствует или просто считает, что должен чувствовать, а потому с готовностью такие слова произносит. Я всегда горела желанием поскорее увидеть его. А он? Наверняка судить не могу. Как я уже говорила, что-то непонятное терзало ему душу, какое-то бремя, взваленное на плечи в конце пребывания в Оксфорде, то, что, по его словам, само его выбрало. Любые желания угасают и остывают, если все решено заранее и человек лишен права свободного выбора. В некотором смысле для желаний тогда просто не остается простора, либо они возникают в моменты слабости в виде пустых фантазий, чтобы тотчас рассеяться как дым.

Примерно через месяц после нашего знакомства супруги Руис Кинделан пришли ко мне домой поздним утром. У Гильермо ночью поднялась температура, и я решила от прогулки отказаться. Вот они и заглянули, чтобы его проведать. К утру температура у малыша спала, но он все еще выглядел вялым, часто плакал и явно не выспался. А я почти всю ночь не смыкала глаз.

Мигель, обычно любивший пошутить и поболтать, поначалу больше помалкивал и выглядел расстроенным. Оба сели на диван, а я сидела слева от них в кресле, поставив колыбель на пол между нами, чтобы постоянно наблюдать за сыном. В те годы курили даже в присутствии младенцев, и супруги Руис Кинделан тоже так поступали. Не сказать чтобы очень активно, но курили, как, впрочем, и мы с Томасом. Я не прикасалась к сигаретам месяцев девять-десять, а потом вернулась к старой привычке. Руис Кинделан вытащил сигарету из кожаного портсигара, но сразу зажигать не стал, просто крутил ее в руках, а потом даже заложил за ухо, как это принято у механиков, а раньше было принято у лавочников.

– Берта, нам надо кое о чем с тобой поговорить, – заявил он вдруг, прервав пустую болтовню о разных мелочах.

Тут досадливое выражение исчезло с его лица, и он постарался улыбнуться, показывая зубы, квадратные, как клавиши пишущей машинки, то есть постарался вести себя дружелюбно и выбрал легкий тон, почему я и не почувствовала ни малейшей тревоги, несмотря на вступление, не обещавшее ничего хорошего, так как подобное начало обычно сулит неприятности, ссору и дурные известия.

– Давайте поговорим. О чем именно?

– На самом деле есть две темы. Во-первых, мы пришли попрощаться, к большому нашему сожалению. Представь себе, нас переводят. После того как мы столько времени прожили здесь. Это несправедливо. Человек постепенно налаживает свою жизнь в том или ином месте, привыкает к нему, и вдруг ему приходится уезжать и невесть где начинать все заново. Конечно, такое может случиться в любой момент, как ты сама знаешь, такая у нас профессия. Мы этого боялись, но до сих пор, и не один год, как-то все обходилось. Теперь удача от нас отвернулась, и никто не знает, когда мы сможем снова оказаться в Мадриде и вообще сможем ли. По крайне мере мы добились, чтобы нас перевели вместе, куда бы ни пришлось ехать. Мы бы не выдержали разлуки. А такая опасность существовала. Не очевидная, но существовала.

– Мигель заботится обо мне, а я забочусь о Мигеле, – вставила Мэри Кейт, повторив ту же фразу, что и в день нашего знакомства.

– Надо же, мне очень жаль – как из-за вас, так и из-за себя самой. Очень печально. – И я действительно огорчилась, поскольку мы быстро привыкаем к тем, кто нас поддерживает, к людям, которые нас опекают. – И вы до сих пор не знаете, куда вас направляют?

– Есть пара предположений, – ответил Руис Кинделан. – Иногда место нового назначения становится известно в последнюю минуту, и тебе организуют спешный переезд. Может, это будет Италия, где мы уже были, а может Турция. Последнее – совсем не лучший для нас вариант. Они ведь там не католики – да и вообще не христиане. Язык у них черт знает какой, точнее не скажешь, и не похож ни на один другой. Вроде как немного напоминает венгерский, не знаю, и это мало радует, как ты понимаешь. В Венгрии мы по крайней мере были бы среди христиан, хотя там, кажется, осталось много евреев, или, возможно, они потом туда вернулись.

Они никогда прямо не говорили про религию, но по некоторым мелким деталям я успела заметить, что пара придавала ей большое значение. По воскресеньям они ходили к мессе, это точно, об этом упоминалось как о чем-то само собой разумеющемся, наверное, и не только по воскресеньям.

– Короче, в Анкаре пользы от нас будет немного, но там не хватает людей. Ну, начальству виднее, хотя это не значит, что оно никогда не ошибается. В любом случае переезда нам не избежать. И в самом скором времени.

– Правда? Даже в самом скором? – Я приуныла, но, по правде сказать, расстроилась не очень сильно.

– Думаем, где-то через неделю тронемся. Или дней через десять, не позже. И проститься, дорогая Берта, мы должны прямо сейчас, потому что ты и сама вряд ли захочешь нас видеть после того, что я собираюсь сказать еще об одном деле. – Тон его стал более серьезным, хотя Мигель по-прежнему улыбался.

Он достал черную зажигалку Zippo, которой всегда пользовался. Однако не открыл крышечки, а просто вертел в руках. Такие зажигалки были тогда еще в большой моде, потому что ими пользовались американские солдаты во время Вьетнамской войны, которая закончилась только год назад. По слухам, с их помощью поджигали поселки и деревни, поскольку они действовали куда надежней, чем факелы. И тут я немного встревожилась.

– О каком другом деле? И почему я не захочу вас потом видеть?

Но тут Мигель снова упомянул Томаса:

– Скажи, а ты уверена, что в Лондоне твой муж занимается именно тем, чем, по его словам, занимается? И еще: а ты уверена, что он находится именно в Лондоне? Что вот прямо сейчас он находится в Лондоне?

– Ну, я знаю только то, что слышу от него. И знаю, как я вам говорила, не так уж много, он не входит в подробности, а мне они ни к чему, я не слишком обращаю на них внимание. – Тут я на миг задумалась. – Кроме того, никогда нельзя слепо верить в то, что тебе рассказывают, правда ведь? Хотя… обычно звонит мне он сам, но у меня есть два номера его лондонских телефонов – на всякий случай. И почему бы ему не быть сейчас там?

– А по этим номерам отвечает всегда Томас? – включилась в допрос Мэри Кейт. – Это его домашний номер или рабочий – номер кабинета в Форин-офисе?

Мне уже начала казаться странной такая настойчивость, но я все еще не видела в их вопросах ничего подозрительного. Они и вообще были довольно любопытными и много о чем спрашивали.

– Знаете, я всего по одному разу воспользовалась каждым из них, но трубку брал не Томас. Хотя, с другой стороны, вполне логично, что человек проводит больше времени на работе, чем дома, а второй телефон подключен к коммутатору, его дом находится рядом с Глостер-роуд. Там он живет, по крайней мере ночует. Оба раза мне обещали, что сообщат ему о моем звонке, и он действительно вскоре перезванивал. Но я понятия не имею, рабочий телефон – это Форин-офис или какое-то другое место. А почему вы спрашиваете? В чем дело?

– До нас дошли сведения, что он служит вовсе не там, а работает на МИ-6.

Увидев мое изумленное лицо, Мигель Руис Кинделан счел необходимым на всякий случай пуститься в объяснения, хотя мое изумление не означало полного неведения, я знала, что такое МИ-6 и МИ-5, как и все, кто читал романы и видел фильмы про Джеймса Бонда.

– Это секретная служба, внешняя разведка. – А так как я молчала (когда человеку кажется, что над ним подшучивают, а не говорят серьезно, он не всегда находится с ответом), он добавил, чтобы я лучше поняла, о чем речь, словно считал меня дурочкой или совсем юной девчонкой: – Шпионы, одним словом.

На сей раз я недоверчиво рассмеялась. Меня рассмешило его последнее разъяснение, совершенно лишнее. Оно прозвучало даже как-то наивно.

– Он никогда мне ничего об этом не говорил. Понятно ведь: если они там все шпионы, если служба у них секретная, они не станут об этом болтать, – пошутила я.

Мои гости по-прежнему улыбались и держались любезно, хотя в лицах у обоих невольно промелькнуло что-то суровое.

– А если это и так, то что? Мне бы это пришлось не по душе, но, думаю, не так уж трудно бывает перейти туда из Форин-офиса. Возможно, его иногда и просят допросить какого-нибудь иностранца, поработать переводчиком. Он ведь очень хорошо владеет языками, несколькими языками, и говорит на них, как правило, отлично. Вряд ли в МИ-6 упустят случай воспользоваться его помощью.

– Не все так просто, нет, не все так просто. МИ означает Military Intelligence[18], к твоему сведению. Это военная организация, а не гражданская и не дипкорпус. Она относится к вооруженным силам и стоит выше полиции и выше почти любых властных структур. Их агенты имеют звание и подчиняются строгой дисциплине. Короче, они… – Мигель скривился и быстро поправился: – Они офицеры, они служат в оккупационных войсках.

– Оккупационных? И что же они оккупировали?

– Ирландию, разумеется. Нашу родину, – быстро вмешалась Мэри Кейт, и при этих словах ее пылающие гневом глаза уставились на меня, по крайней мере так мне показалось.

Глаза косили больше обычного, и на миг мне опять стало немного страшно, хотя страх был явно беспричинный и длился, как всегда, лишь несколько секунд. Хотя нет, теперь он не отпускал меня чуть дольше. Потому что она не спешила придать своему взгляду прежнее благодушное выражение, и впечатление было такое, будто эти глаза одновременно и впиваются в меня, и убегают в сторону, и таят в себе горький упрек: “Ты что, совсем ничего не понимаешь, юная идиотка? Ты совсем оторвалась от жизни? Их армия оккупировала нашу родину”. Я быстро посмотрела на сына, словно ища у него защиты. Младенческий взгляд был рассеянным, Гильермо еще не умел как следует фокусировать его ни на людях, ни на предметах, этот взгляд плавал туда-сюда и был полной противоположностью взгляду Мэри Кейт. Ребенок уже успел успокоиться, казался совершенно здоровым и что-то весело мурлыкал.

Я наклонилась и погладила его пальцем по щечке. Вот он, мой малыш, – такой новенький, такой милый и пухлый, у которого все еще впереди. Как это ни абсурдно, но, глядя на него, я сразу успокаивалась – когда он был рядом, со мной вроде бы ничего не могло случиться, все остальное просто исчезало, а мы служили друг для друга защитой, хотя как он, бедняжка, сумел бы меня защитить?

Мигель щелкнул зажигалкой, и этот звук заставил меня поднять глаза. Руис Кинделан наконец сунул сигарету в рот, ударом большого пальца поднял крышку и попытался высечь искру, но не высек. Он повторил попытку уже решительнее – опять ничего. Я посмотрела на его ботинки, вечно немного грязные, во всяком случае, никогда не блестевшие как положено. Видно, он не слишком ухаживал за ними. Впрочем, многим мужчинам лень чистить ботинки, они с непобедимым отвращением относятся к щетке, обувному крему и бархотке, почему и появились на улицах чистильщики сапог, неожиданно подумала я. Ботинки Мигеля никак не сочетались с его добротными и очень аккуратными костюмами, в которых иногда была претензия на шик. Плащ он даже в июне все еще носил, перекинув через руку, а сейчас небрежно бросил рядом с собой на диван.

– Понимаешь, дорогая Берта, – сказал он и засмеялся, хотя для смеха не было ни малейшего повода, как будто просто хотел придать беспечный тон нашему разговору. – До нас дошли сведения, будто в МИ-6 есть один человек, который приносит много вреда Белфасту, а может, его только намерены забросить туда или в другое место, где он станет опять же чинить зло. Мы пока точно не знаем, попал он уже в пункт назначения или только собирается туда. – “Белфаст” он произнес с ударением на последнем слоге, как не произнес бы почти ни один испанец, то есть почти ни один испанец без примеси другой крови. И опять та же формулировка, что и прежде: “До нас дошли сведения”. От кого? И до кого “до нас”? Только до них с женой или до кого-то еще? Они – это некая организация, правительство или целая страна?

– Мы точно не знаем ни кто он такой, ни за кого себя выдает, не знаем, как он сейчас выглядит, потому что вполне уже мог раз или два сменить внешность. Был блондином, а сейчас стал брюнетом, а до этого успел походить рыжим. Может, у него была густая копна волос, а сейчас он коротко подстрижен. Может, носит бороду, а раньше гладко брился, в промежутке же отрастил длинные бакенбарды, которые переходят в усы – в стиле Кросби, либо бакенбарды, как у Стиллза или Нила Янга.

Тогда еще гремели имена участников этой группы Crosby, Stills, Nash & Young. И все равно меня удивило, что тип вроде Руиса Кинделана что-то о них знает.

– Раньше он не носил очков, а теперь завел себе такие же массивные, как у меня. – Он тронул их, а потом средним пальцем подвинул вверх, заодно пригладив вьющиеся волосы. – Понятно, что он скрывает свое настоящее лицо и старается выглядеть по-разному, чтобы выдавать себя за разных людей и тем самым запутывать следы. – Мигель опять засмеялся, почти непринужденно, словно участвовал в какой-то игре или разгадывал загадки. – Мы подозреваем, что у них появился сравнительно новый агент, недавно прошедший подготовку, еще не задействованный, не засветившийся, и, возможно, его планируют использовать в качестве крота, то есть внедрить – ну, ты сама знаешь, как это бывает. И мы подозреваем, что речь может идти о Томасе, вот в чем беда. Как ты думаешь, справится он с ирландским акцентом? Сумеет сойти за одного из нас? Судя по слухам, он просто бесподобно имитирует говоры, голоса и манеру речи. Судя по слухам, люди умирают со смеху, слушая твоего мужа, но у нас не было случая оценить его талант, который называют фантастическим. – И Мигель опять рассмеялся, как если бы Томас прямо сейчас демонстрировал ему свои умения. Потом он стал старательно рыться в карманах плаща, в котором их было неправдоподобно много, но тем временем продолжал говорить – едва ли не в шутливом тоне, без намека на драматизм: – Однако имей в виду: мы не утверждаем, что это он, такие вещи очень трудно определить наверняка, и задача его начальства – максимально нам это затруднить. Мы не до конца уверены, что его использует МИ-6. И даже надеемся, что это не так, искренне хотим, чтобы это было не так, чтобы наши догадки оказались ошибкой. Было бы весьма прискорбно, если бы человек, которого мы так уважаем, работал против Ирландии, это сильно бы нас огорчило. Да еще муж женщины, которую мы обожаем. Ты уж поверь.

– Отец этой прелести. Этого ангелочка, – вставила Мэри Кейт свое любимое слово и наклонилась, позвякивая браслетами перед носом ребенка, который всегда реагировал на такие звуки, напоминавшие звон погремушки.

– Но ходят скверные слухи, понимаешь? – продолжал Руис Кинделан. – А ведь бывает, что скверные слухи соответствуют действительности, и так выходило не раз. Хорошо, если в этом случае окажется иначе. – Он зажал сигарету во рту, зажигалку держал в руке с закрытой крышкой, а другой рукой очень спокойно и неторопливо рылся в карманах плаща, словно был совершенно уверен, что то, что он ищет, рано или поздно найдется. – Хорошо бы такие слухи проверить, чтобы откинуть лишние подозрения. И чем быстрее, тем лучше – как для нас, так и для вас. Для всех, понимаешь? Думаю, ты, Берта, сумеешь это сделать. Тебе надо поговорить с ним и все выяснить. Чтобы убедить его отказаться от участия в подобных делах, если скверные слухи имеют под собой почву. Ведь тебе он врать не станет, правда? Особенно если речь идет о таком нешуточном деле, которое впрямую касается и тебя и ребенка – то есть вас троих. Пусть Томас не лезет хотя бы в Ирландию. Пусть не касается Ирландии, или все мы окажемся в проигрыше, и всем нам будет плохо, не знаю, правильно ли ты меня понимаешь. – Он наконец достал из внутреннего кармана нужную вещь – маленький пузырек с бензином или другим горючим, тоже марки Zippo, черный, как и зажигалка, с красной пластмассовой пробкой и маленьким носиком, который в одной позиции держал пузырек закрытым, а в другой – открывал и позволял бензину вытекать через крошечное отверстие, когда надо было заправить зажигалку. Но дело было не в том, что колесико не срабатывало: оба раза, когда Руис Кинделан пытался высечь искру, звук получался нормальным и искра высекалась, но не было огня, обычного для Zippo, – беспокойного и танцующего огня, на вид более стойкого, чем у других зажигалок. Наверное, именно поэтому его не сразу гасит ветерок, иногда с ним не справляется даже легкий порыв ветра; наверное, поэтому такие зажигалки считались надежнее факелов, когда надо было что-то поджечь, подпалить. В зажигалке кончился бензин, и Руис Кинделал собрался ее заправить. Как это делается, в те годы знали все, знал каждый курильщик: надо было вытащить фитиль из металлического корпуса и налить бензин через маленькую дырочку под ватными – или войлочными, или какими угодно – прокладками и подождать, пока они как следует пропитаются.

– Проблема возникнет, если уговоры не подействуют, – продолжил Мигель с обычной своей приятной улыбкой.

И только тут я заметила, что носик пузырька поднят, а не опущен, как положено, и когда Руис Кинделан, прежде чем использовать, потряс его, словно там был налит сок, несколько капель (или даже струйка) зажигательной смеси упали в колыбель малыша, на его крошечные простынки и на пижамку. Это выглядело как случайность, как неловкое движение, видно, пузырек был плохо закрыт, и все случилось так быстро – с момента появления пузырька и до попадания бензина в самое не подходящее для него место (на самом деле хватило одного-единственного движения руки), – что я ничего не успела сделать. Первым моим порывом было поскорее схватить ребенка, прижать к себе, отнести в ванную и переодеть, помыть, искупать, унести подальше от этой пары, отношение к которой в считаные секунды у меня изменилось: еще совсем недавно они внушали мне доверие, а теперь я их боялась. Но именно страх и помешал мне действовать, потому что Руис Кинделан снова открыл крышку зажигалки, поддев ее большим пальцем, словно опять решил добыть огонь для своей сигареты, хотя зажигалку еще не заправил; но носик крышки пузырька при этом не опустил, как поспешил бы сделать любой человек после такого досадного происшествия. Сигарета по-прежнему торчала у него изо рта, в одной руке он держал пузырек, а в другой открытую зажигалку. Я замерла, поняв то, что предпочла бы не понимать, я окаменела, сидя в своем кресле, боясь, как бы не случилось чего-то худшего, совсем ненужного и худшего, непоправимого и худшего. “Кремень работает, – очень быстро пронеслось у меня в голове, и я начала задыхаться от ужаса, судорожно хватая ртом воздух. – Ведь он может прямо сейчас высечь пламя, если вздумает еще раз попробовать свою зажигалку. А если появится пламя, оно может попасть на плетеную колыбель, на простынки и пижамку, и они мгновенно вспыхнут. Даже если он не сделает этого нарочно, а зажигалка просто выскользнет у него из рук, пламя не потухнет”. Я сидела не шелохнувшись, что стоило мне большого труда, – хотелось бежать, спасти сына, но меня сковал страх, вернее, я заставила себя не двигаться. Я заговорила с Мигелем так, словно до сих пор ничего не поняла и все было нормально. Я обратилась к нему спокойно и самым естественным тоном, хотя меня выдавали прерывистое дыхание и дрожащий голос. На самом деле я буквально взмолилась:

– Мигель, ради бога, закрой крышку, а то устроишь пожар. Смотри, ты облил бензином колыбель. Не понимаю, почему тебе вздумалось возиться с зажигалкой прямо над ней. Закрути поскорее крышку пузырька, ты ведь, кажется, держал его в кармане открытым. Наверняка испачкал себе плащ. Теперь от него будет нести бензином.

Я даже со своего места чувствовала этот запах, а бедный Гильермо надышался им куда больше моего, что очень вредно для его крошечных легких.

А что еще я могла сделать? Мне хотелось выхватить у Мигеля из рук хотя бы одну из этих опасных вещей или обе сразу – быстрым и резким движением, ведь что угодно можно превратить в оружие, и человеческий ум действует с ужасающей скоростью. Но Мигель держал их крепко, как я хорошо видела, и риск был слишком велик. “Он не может сделать ничего такого, – старалась я успокоить себя. – Если он погубит ребенка, его посадят в тюрьму, ему не удастся убежать, не спалив и меня тоже. Только мне не будет легче, если он угодит в тюрьму, совершив непоправимое”.

Мигель поднял брови, словно ничего особенного тут не происходило, словно никакой опасности не было и его удивил мой испуг. Он опять засмеялся:

– Чего ты паникуешь? Чего так испугалась, ц-ц-ц?

Он опустил носик пузырька, так и не закрыв крышку зажигалки. Я мысленно поблагодарила его: “Одной угрозой меньше”, – однако тотчас поняла, что нет, не меньше, ведь бензин уже пролился, и в достаточном количестве. Сколько времени нужно бензину, чтобы испариться? Я не имела понятия. К счастью, ребенок вел себя спокойно, не плакал, не капризничал, он поднял вверх сжатые кулачки и, рассеянно разглядывая потолок, издавал певучие, а иногда гортанные звуки. И это несмотря на резкий запах, от которого ему могло стать плохо.

Я бросила взгляд на Мэри Кейт, ища у нее помощи, поддержки, женской солидарности, в конце концов, но ее вид меня ни в малой степени не успокоил. Она смотрела на мужа, на левую часть его лица, смотрела пристально и настойчиво, словно ожидая, что он вот-вот сделает то, что должен сделать, или выполнит то, о чем они заранее договорились. И ее косоглазие теперь показалось мне признаком фанатизма, одержимости, как если бы эти глаза необычно голубого цвета разом утратили не только свойственное им порой выражение простодушия и беззащитности, но лишились даже намека на милосердие. Им не терпелось увидеть, как случится самое непоправимое и самое ужасное. Своих детей у нее никогда не было, а к чужим она относилась как к глупым утятам, плавающим в пруду. А он – как к мерзким зверюшкам. Это я тоже сейчас вспомнила.

– Все нормально, дорогая Берта, тебе нечего бояться, – принялась заверять меня Мэри Кейт, не сводя глаз с Кинделана и лишь мельком посмотрев на меня, чтобы поймать мой взгляд, в котором читалась откровенная мольба. – Все нормально и зависит только от тебя самой, а ведь ты лучшая из матерей. Во всяком случае, так мне, разрази меня гром, всегда казалось, – добавила она, использовав выражение, слишком необычное для иностранки.

Тут я невольно перевела глаза на ее пышный бюст – наверное, только для того, чтобы не видеть больше пугающего косоглазия или чтобы убедить себя: женщина с такой уютной грудью никому не может причинить зла, тем более младенцу. А еще я таким образом взывала к ее материнскому инстинкту, который наверняка был ей совершенно чужд. Голова у меня шла кругом, и ни одна здравая мысль не приходила на помощь, поскольку в душе я была уверена: Мэри Кейт способна сделать что угодно и кому угодно, если того потребуют ее убеждения, о сути которых я уже догадывалась. Слишком многие люди сами себя объявляют носителями истины в последней инстанции, как будто только они знают, что именно нужно для блага их родины, такие встречаются в любой стране, и постепенно они привыкают считать эту страну своей собственностью, заражая других своей одержимостью.

– Да, конечно, – ответила я тоном человека, который спешит согласиться с безумцами, лишь бы успокоить их, о чем безумцы, впрочем, всегда догадываются, и им это не нравится, хотя часто их это еще и злит, выводит из себя, но я просто не знала, что тут надо сказать и каким тоном. – Да, конечно, – повторила я, – я поговорю с Томасом в самое ближайшее время, расспрошу его и постараюсь переубедить. Можете не сомневаться. Если только все это правда, а не пустые разговоры, но, скорее всего, произошла какая-то путаница и это вовсе не он.

Последние мои слова не имели ни малейшего смысла, однако Кинделаны поняли меня правильно, как мне показалось. Долгий испуг мешает думать и говорить складно.

– Да, а если он станет все отрицать? – поспешила вставить Мэри Кейт.

– Если он станет отрицать, значит, это неправда.

– Откуда ты знаешь? Он может отрицать и правду. Если Томас работает на МИ-6, его, разумеется, научили, как следует опровергать даже самое неопровержимое, так у них там заведено. Он может находиться в одном месте и клясться, что находится совсем в другом.

Разум мой сопротивлялся и не желал продолжать этот спор, каким бы коротким он ни был. Я думала только о моем беззащитном сыне и открытой зажигалке, ведь если только Руис Кинделан двинет большим пальцем и на сей раз выбьет пламя, следующий его шаг может привести к катастрофе – случайно или намеренно. Меня убивала мысль, что не в моих силах защитить Гильермо, спасти его. Я уже не отводила глаз от этого пальца, я дышала все громче, все быстрее, чем выдавала свой страх, но на самом деле была готова на все: Кинделаны могли приказать мне совершить самые унизительные вещи, самые позорные и гнусные, и я бы безропотно подчинилась. И уж тем более предала бы свою страну, к которой, кстати сказать, не испытывала большого уважения, что было естественно после сорока лет диктатуры; предала бы своих родителей или Томаса – лишь бы спасти от огня сына. Я не позволяла себе даже представить ребенка охваченным пламенем, иначе сразу бы потеряла сознание и не смогла бы защитить его. Руис Кинделан продолжал улыбаться с обычной своей беспечностью и даже коротко хохотнул в ответ на последнюю фразу Мэри Кейт.

– Не пойму, чего ради Томас впутался в такие дела, – сказал он, словно эта тема очень занимала его и не давала покоя, хотя тон у него был отнюдь не вопросительный, никаких сомнений Мигель явно не испытывал. – Он ведь большую часть жизни провел тут, а значит, не должен быть большим патриотом Англии. Из подобных переделок обычно выкарабкиваются с трудом, дорогая Берта, если вообще выкарабкиваются. Я знал пару таких людей и наблюдал судьбу еще нескольких. Как правило, это кончается для них помешательством или гибелью. А тот, кто избегнет казни и не сойдет с ума, под конец не может понять, кто он есть на самом деле. Они губят свою жизнь или разрубают ее пополам, и две эти части непримиримы и вечно ведут борьбу между собой. Люди теряют собственную личность и даже память о прошлом. Некоторые годы спустя пытаются вернуться к нормальному существованию, но не способны, не умеют включиться в гражданскую жизнь, назовем это так, в пассивную жизнь, лишенную неожиданных встрясок и крайнего напряжения. Например, когда их списывают на пенсию. Независимо от возраста. Если они утратили нужные качества или спалились, их безжалостно выпроваживают вон, отправляют домой или дают возможность прозябать в кабинете. Есть типы, которым еще не исполнилось и тридцати, а они уже чахнут от сознания, что их время прошло. Как это бывает у футболистов. Тоскуют по времени активной работы, когда им были позволены любая подлость и любой обман. Они попадают в зависимость от своего бурного прошлого, а иногда их начинает мучить совесть: остановившись, они понемногу сознают, что делали грязные вещи и от этого было не так уж много пользы или не было вообще никакой пользы. Что там вполне могли бы обойтись и без них – это в лучшем случае. Что любой другой мог бы сделать то же самое вместо них – и ничего бы не изменилось. Что их рвение и постоянный риск оказались почти напрасными, человек в одиночку никогда не может переменить что-то всерьез или сыграть в некой ситуации решающую роль. А еще им становится ясно, что им не дождаться благодарности за их труды, за их талант, за их находчивость и выдержку – в том мире не знают, что такое благодарность или, скажем, восхищение. То, что для них было важно, больше ни для кого важным не является. Да что там говорить, то, что для них стало переломным в жизни… Как Томас мог совершить такую глупость? Как мог быть таким недальновидным? Хочу повторить еще раз: оттуда выкарабкиваются с трудом, с большим трудом и с большими потерями.

Я плохо его слушала, но все же подумала: пока он болтает, все будет хорошо. Он отвлекается и забывает о своей сигарете, забывает ее зажечь. А потом задалась вопросом: а сами-то они кто такие? Надо полагать, он имеет в виду себя, поскольку знает, что именно ждет в один прекрасный день его самого, а их работа, судя по всему, не слишком отличается от той, какую якобы выполняет Томас, иначе он не стал бы меня предупреждать, не стал бы требовать обещания поговорить с мужем. К тому же я не верю, что все это правда, тут какая-то ошибка, они путают Томаса с кем-то другим. Но как мало я знаю на самом деле!

– Он ведь ставит под удар и остальных тоже. Неужели ты и этого не понимаешь, дорогая Берта? Ты думаешь, те, кому он портит жизнь, не попытаются дать отпор? Не попытаются нейтрализовать его любым способом? Не захотят отомстить?

“А вот теперь он уж точно ведет речь о себе самом, – подумала я. – О себе и Мэри Кейт. Они составляют группу, а не просто супружескую пару, но ведут себя так, будто избавиться от Томаса или отомстить должны другие, а не они.

И Мигель как ни в чем не бывало разглагольствует тут, облив бензином колыбель, и по-прежнему держит в руке зажигалку, в которой вроде бы нет бензина, хотя, возможно, несколько капель еще осталось, и их достаточно, чтобы в любой миг вспыхнуло пламя; я сама видела в кино фляжки, в которых вроде бы пусто, но, стоит постучать, оттуда медленно вытекает капля, похожая на каплю пота… ”

Гильермо закашлялся. Я не могла больше этого выносить: – Я сделаю все, что ты хочешь, Мигель. Только прошу, закрой крышку и позволь мне взять на руки сына, я должна его вымыть, от этого ужасного запаха он задыхается, послушай, как он кашляет. Если от него плохо мне, то представь себе, что чувствует ребенок. Он ведь такой маленький, и все у него очень маленькое.

“Лучше я стану говорить ему про запах, а не про огонь, лучше не наводить его на эту мысль”, – тупо повторяла я себе, хотя теперь прекрасно понимала, каким был их замысел с самого начала, понимала, что цель разыгранного спектакля – напугать меня, заставить подчиниться любым их требованиям, заставить пообещать то, что, по сути, обещать я не могла и что от меня не зависит. Я наклонилась над колыбелью и хотела вынуть оттуда Гильермо, позволят они мне это или нет. Но они не позволили, и, увидев мое решительное движение, которое я не довела до конца, Мигель нажал большим пальцем на колесико зажигалки, чтобы выбить пламя, поскольку сигарета по-прежнему торчала у него изо рта. Но и на сей раз зажигалка не сработала. Я не успела вздохнуть с облегчением, только на долю секунды задержала дыхание, и сердце у меня екнуло, – потому что Кинделан закрыл крышку, чтобы тотчас снова ее открыть. И я осталась сидеть с протянутыми руками, замершими на полпути, словно просто не смогла дотянуться до ребенка, одолеть неодолимую и невидимую преграду – то ли решетку, то ли стеклянную стенку, то ли самую сильную из преград – страх. Кинделан глянул на меня и опять хихикнул, явно любуясь собой.

– Что ты такая пугливая? – спросил он вполне дружелюбно. – Я ведь сказал, что ничего плохого произойти не может. Смотри! – Он снова нажал большим пальцем на колесико, но теперь, к его собственному удивлению, появился маленький и неустойчивый язычок пламени, чего я и боялась, только вот долго он не продержался.

Я сделала то, что сделала бы любая мать на моем месте. Я не раздумывая изо всей силы дунула на огонек – и он потух. Я тут же быстро взяла сына на руки. Мне хватило того, что этот слабенький язычок на миг все-таки появился. К тому же я была уверена, что Руис Кинделан завершил свой спектакль. Уверена, что на сегодня опасность миновала, но все могло повториться. Сегодня они устроили только премьеру. Мигель закрыл крышку с характерным щелчком, который ни с чем нельзя спутать, и сунул зажигалку в карман пиджака. Я почувствовала, что могу расслабиться: “Но отныне у меня не будет ни минуты покоя, ведь они способны вернуться. Хотя не исключено, что это просто дурацкая шутка, и завтра я именно так к этому отнесусь”. Вообще-то мы с немыслимой готовностью выбрасываем из головы то, что нас тревожит и пугает, что мешает нам жить нормальной жизнью. На войне в перерыве между бомбежками люди ведут себя так, будто никаких бомбежек и не было, выходят на улицы и встречаются в кафе. А мне было просто необходимо поверить, что ничего страшного не случилось, хотя я все еще видела перед собой супругов Руис Кинделан и опять спросила себя: а кто они такие на самом деле, ведь немыслимо, чтобы так вели себя сотрудники посольства, даже если они постарались, чтобы это выглядело нелепой случайностью. Правда, в случайность я не верила, но разве получится доказать такое и пожаловаться их начальству? Мне оставалось лишь поговорить с Томасом и спросить, есть ли в их словах хоть крупица правды.

Потом Кинделан покрепче закрутил крышку на пузырьке с бензином и сунул его в карман плаща. Два этих ужасных предмета исчезли с моих глаз. Мигель взял мятый плащ, снова перекинул через руку и резко поднялся – его движения всегда были очень ловкими, несмотря на тучность. Мэри Кейт тоже встала. Красная помада на ее губах слегка размазалась, она это заметила, открыла сумочку, достала зеркальце и бумажную салфетку и неспешно вытерла кожу вокруг рта (при этом внимательно осмотрела еще и зубы, чтобы проверить, не попала ли помада и на них). Она вела себя так, словно ничего особенного не случилось. Однако глаза ее то и дело отрывались от зеркала и бегали по гостиной, правда, она старалась больше не смотреть на Гильермо, словно “ангелочек”, как она его обычно называла, перестал для нее существовать. Я изо всех сил прижимала его к себе, закрывая ему рукой головку, пытаясь защитить от этих двоих. Держа сына у груди, я отчетливее чувствовала запах бензина и боялась за легкие малыша, хотя у меня на руках кашлять он перестал. Я, конечно, на всякий случай немедленно покажу его врачам – доктору Кастилье или доктору Аррансе. Было ясно, что супруги Кинделан собрались уходить. Господи, хоть бы они и вправду поскорее уехали в Турцию или Монголию, раз уже выполнили это задание, это гнусное задание. Они невозмутимо двинулись к выходу, я не стала их провожать – лучше было держаться от них подальше. Как только оба оказались за дверью, я быстро закрыла ее на задвижку – из чистого суеверия. Но пока дверь еще была распахнута, толстяк, оказавшись на лестничной площадке, снова улыбнулся и снова хохотнул:

– Видишь, дорогая Берта, насколько мы были правы? Я же тебе сказал, что ты не захочешь нас никогда больше видеть.

IV

В тот же самый день, как только ушел доктор Кастилья (он со всегдашней своей любезностью тотчас отозвался на мой зов, а потом успокоил меня, жуя, как обычно, слова), я стала звонить Томасу по двум имевшимся у меня номерам, но безуспешно. Коммутатор при жилом доме неизменно переключал меня на его квартиру, а там никто не брал трубку. Я позвонила еще раз и попросила телефонистку передать мистеру Невинсону, что его срочно разыскивает жена из Мадрида. По рабочему номеру меня просили подождать, сначала никак не соединяли, потом я слушала долгие гудки, а потом связь прерывалась. Тут я поняла, насколько я оторвана от Томаса. Я не знала ни его коллег, ни самых близких товарищей по работе. Я напрягла память и вспомнила, что в паре случаев он называл некоего мистера Рересби, еще как-то раз – мистера Дандеса (он произносил эту фамилию с ударением на конце), еще – мистера Юра, но я представления не имела, как эта фамилия пишется (произносил он ее примерно как Юа), и, к моему крайнему изумлению, зачем-то произнес еще раз по буквам. “Она шотландских корней”, – объяснил Томас и в другой раз что-то такое же сказал про Дандеса. Потом я снова набрала рабочий номер и попросила соединить меня с мистером Рересби, однако, по словам ответившего, там такого сотрудника не было; я попробовала назвать мистера Дандеса и получила тот же ответ. “Может, я могла бы тогда поговорить с мистером Юром?” – настаивала я, постаравшись произнести эту фамилию так же, как Томас (мой английский был вполне сносным, но не шел ни в какое сравнение с его).

Преодолевая смущение, я под конец по буквам повторила это “Юа”, чтобы быть уверенной, что он правильно понял то, что мне скорее напоминало междометие; но и это не помогло, такой человек там тоже не работал. Отчаяние порой порождает молниеносные озарения: мне вдруг показалось, что однажды я слышала из уст мужа фамилию Монтгомери, и спросила про него, хотя это вполне могло быть не фамилией, а именем, как бывает в Соединенных Штатах. Человек на другом конце провода терял терпение, хотя отвечал вежливо:

– Нет, у нас тут нет никакого мистера Монтгомери, миссис. Вы уверены, что звоните в нужное вам место?

– Но это ведь Форин-офис, правда? – начала объяснять я. – Мой муж мистер Невинсон служит именно там, так ведь?

На первый вопрос я ответа не получила, тот человек промолчал, словно подобное любопытство не было предусмотрено или не одобрялось. Кстати сказать, он, поднимая трубку, не называл организации, а говорил просто Hello, как отвечают на звонки в частных квартирах.

– Да, мистер Невинсон – наш сотрудник, сейчас я соединю вас с его кабинетом.

– Подождите, вы уже соединяли, но там никто не отвечает.

Тогда мне вспомнилось еще одно имя, имя предполагаемого близкого друга Руиса Кинделана – Реджи Гаторн, и тут мне повезло больше, но я все равно ничего не добилась.

– Мне очень жаль, но мистер Гаторн вот уже неделю как отсутствует, и мы не знаем, когда он вновь появится.

Значит, та супружеская пара иногда не врала, и коль скоро существовал некий Реджи Гаторн, значит, я звонила действительно в Форин-офис или в какое-то подведомственное учреждение. Я попросила передать мистеру Невинсону, что мне нужно срочно поговорить с ним.

– Произошло нечто очень серьезное. Я жена мистера Невинсона, – добавила я, чтобы придать своей просьбе большую убедительность (хотя как раз просьбы жены не всегда звучат достаточно убедительно).

– Должен сообщить вам, миссис, что он тоже вот уже несколько дней как в отъезде. И мы также не знаем, когда он вернется, поэтому я вряд ли смогу немедленно передать ему вашу просьбу.

– И вы не знаете, где он, то есть где я могла бы его отыскать?

– К сожалению, я не владею такой информацией.

В отчаянии я опустила трубку и долго смотрела на нее. Время от времени звонила по второму номеру – с тем же результатом. Там телефонист говорил Away, что следовало, видимо, понимать как “нет в городе”. А если Томаса нет в Лондоне, я не смогу найти его, хотя мне так нужно поговорить с ним, рассказать о том, что произошло, спросить, какими делами, черт возьми, он занимается, в какие проблемы нас впутал и не правду ли мне сказали эти самые Кинделаны, которых я, если честно, надеялась никогда больше не увидеть – ни в Садах Сабатини, ни в любом другом месте. Он должен принять какие-нибудь меры, чтобы впредь ничего подобного не повторилось. Я так и сидела, уставившись на телефон, когда он вдруг зазвонил – где-то через полчаса после моих неудачных попыток связаться с Томасом. Я схватила трубку. “Наверное, это он, ему передали мою просьбу”, – подумала я. Но незнакомый голос по-английски попросил к телефону миссис Невинсон, то есть меня.

– Это Тед Рересби, – представился звонивший. Тон его отличался любезностью и доверительностью в отличие от строгого голоса предыдущего сотрудника. – Простите за беспокойство, но вы, кажется, недавно звонили своему супругу, а потом упомянули меня и других людей, и ваш собеседник ошибся, сказав, что я у них не работаю. Значит, еще несколько минут назад он не знал о моем существовании, но теперь-то уж никогда меня не забудет. Я его не виню, он у нас новенький и пока еще не со всеми здесь знаком.

Он сказал “здесь”, и мне немедленно захотелось спросить, чтобы рассеять свои сомнения хотя бы в этом пункте, означает ли его “здесь” Форин-офис, но он сразу же обрушил на меня поток слов, не дав открыть рот, а я изо всех сил старалась правильно его понять, так как речь у него была немного тягучей и одновременно певучей и довольно трудной для уха, привыкшего чаще слышать дипломатов на официальных и общественных мероприятиях, к тому же разговор шел по телефону, а когда ты не видишь губ говорящего, это добавляет трудностей.

– Том сейчас не в Лондоне, – продолжал он. – Находится в окрестностях Берлина в составе делегации и вернется через несколько дней. Надеюсь, это действительно займет всего несколько дней, если не возникнет проблем, которые задержат его там, знаете, заранее никогда и ни в чем нельзя быть уверенным. Мне передали, что вы хотели срочно переговорить с ним, поэтому я и звоню. Может, мне удастся чем-то помочь вам, раз с Томом сейчас никак нельзя связаться.

– Никак нельзя связаться? – наконец успела вставить я. – Разве такое бывает? Вы не можете ему сообщить о моем звонке?

– Нет, боюсь, это совершенно невозможно. Членам делегации запрещено поддерживать связь с внешним миром, пока продолжаются переговоры. Да, иногда бывает и такое. Это, конечно, условия абсурдные, исключительные. Должен пояснить в наше оправдание, что обычно подобные условия нам ставит другая сторона. Сами мы не столь привередливы.

– Вы хотите сказать, что делегация находится практически в изоляции и вы в течение нескольких дней лишены связи с ней?

– Не совсем так. Мы контактируем с ее главой, а он – с нами, но ни одному из членов делегации не разрешается по собственному почину куда-нибудь звонить. Мы могли бы изложить вашу проблему ему, а он, возможно, – Тому, что, не исключаю, произвело бы нежелательный эффект, то есть встревожило бы его, поскольку он ничего не сможет предпринять, пока находится там. Мне очень жаль, но скажите, речь идет действительно о чем-то серьезном и срочном? Мы могли бы подумать, как помочь вам отсюда. Вы уже обращались в наше посольство в Мадриде?

Не было никакого смысла рассказывать про “эпизод” незнакомому человеку, да еще по телефону, да еще на моем небезупречном английском. К тому же я понятия не имела, кто такой этот Тед Рересби, поскольку слышала фамилию пару раз от Томаса, но он вроде бы никаких пояснений не давал, а может, я просто пропустила их мимо ушей. Друзья они с Томасом или только коллеги и кто у кого находится в подчинении? Кажется, он упоминал Рересби в разговоре с кем-то третьим, а я при этом просто присутствовала.

– Нет, – ответила я. – Пока не обращалась. Я должна сперва рассказать все Тому.

– Советую вам в любом случае обратиться в посольство, миссис Невинсон. Им в Мадриде будет легче помочь вам, если, конечно, помощь понадобится. Хотите, я сам займусь этим? Могу позвонить в посольство отсюда.

Я помолчала, изумленная такой отзывчивостью.

– Пожалуйста, скажите, с вами все в порядке? У вас ведь маленький ребенок, да? С ним все в порядке?

На самом деле со мной было все в порядке и с Гильермо тоже. Прямо сейчас нам не нужна была никакая помощь, но еще утром все обстояло иначе. Еще утром помощь нам была крайне нужна: на моих глазах чуть не сгорел наш сын. “И каждое действие… шаг к огню”, – часто декламировал при мне Томас, вернее, бормотал эти строки по-английски. Вероятно, нужно подождать, придется подождать. Вряд ли стоит прямо сейчас рассказывать этому Рересби про Кинделанов, про их обман, про зажигалку и пузырек с бензином, про их обвинения и подозрения относительно Томаса. Раз он находится в окрестностях Берлина, значит, не может находиться ни в Ирландии, ни в Северной Ирландии и не может причинить ей никакого вреда. Если только тот человек говорит мне правду.

– Да, сейчас мы оба в порядке, дело не в этом.

– Сейчас? А раньше нет?

Я опять помолчала, меня раздражало, что собеседник цепляется за каждое мое слово, но он продолжил:

– Позвольте мне задать вам один вопрос, точнее два, если они не покажутся вам неуместными. Речь идет о личном деле или это связано с работой Тома? Я имею в виду причину вашего звонка.

Вопрос прозвучал странно, учитывая, что задал его совершенно незнакомый мне человек, к тому же англичанин, а они в те годы, как правило, отличались сдержанностью и не позволяли себе лишнего любопытства. Мое желание немедленно поговорить с Томасом могло объясняться любым капризом, тем, например, что я скучаю по мужу, или приступом ревности, сомнениями, или, в конце концов, просто желанием услышать его голос.

– Я не думаю, что это имеет какое-то значение, мистер Рересби, – ответила я, прибегнув к вежливой форме, чтобы дать ему понять, что он сует нос не в свое дело. – Раз мне невозможно поговорить с ним, значит, невозможно. Поговорю, когда вернется. Когда связь с ним восстановится. Когда ему не будет запрещено получать известия о своей жене и своем ребенке. Не понимаю только, почему он не предупредил меня, что мы можем оказаться в такой ситуации. Да еще на столь долгий срок.

– Вы правы, правы, – стал опять извиняться мистер Рересби, словно не обратив внимания на мои последние слова, прозвучавшие как упрек. – Я задал вам такой вопрос, поскольку во втором случае мог бы быть вам полезен.

Я устала, мне приходилось сильно напрягать слух, чтобы понимать его как следует. Я начинала терять терпение и даже подумала, что, возможно, Кинделаны правы. Что Томас работает вовсе не в Форин-офисе и что я разговариваю отнюдь не с сотрудником этого министерства, а с человеком из МИ-6.

– Знаете, мне просто любопытно. По словам телефониста, вы назвали сперва мое имя, а потом имена мистера Дандеса, мистера Юра, мистера Монтгомери и мистера Гаторна. Могу ли я спросить, откуда они вам известны? Повторяю, что спрашиваю из чистого любопытства. Дело в том, что мистер Гаторн и я – мы реальные люди, а остальных просто не существует. Вернее, таких нет здесь. Где-то на просторах нашего королевства, думаю, люди с этими фамилиями найдутся.

Последнее, видимо, следовало считать шуткой, но мне было не до шуток, даже из вежливости я не стала бы сейчас смеяться.

– Точно сказать не могу, – ответила я. – Кажется, я слышала как-то раз эти фамилии от мужа. Телефонист не мог объяснить мне, где Томас теперь находится, вот я и решила, что кто-то из вас мог бы дать мне более точную информацию. А ведь так оно и получилось. Мистер Рересби, скажите, я действительно говорю с Форин-офисом?

– Конечно, разумеется, – ответил Рересби (Of course, naturally, – сказал он, если быть точной).

– Простите, что я представился вам не по полной форме. Просто был уверен, что вам это известно. Разве вы полагали, будто звоните в какое-то иное место?

– Нет, что вы! И большое спасибо за то, что перезвонили, мистер Рересби. Вы очень любезны. Теперь я по крайней мере знаю, где находится Том и что мне надо подождать несколько дней.

– Возможно, и больше, миссис Невинсон, возможно, и больше.

– Но не забудьте сказать ему, что мне необходимо весьма срочно поговорить с ним. Передайте ему это, пожалуйста, как только представится такой случай.

На этом я закончила наш разговор. Да, придется подождать. Придется подождать, пока он вернется после этих таинственных берлинских переговоров. И только тут я сообразила, что Рересби сказал “в окрестностях Берлина”, а не “в Берлине”. Наверное, я плохо в этом разбираюсь, но тут мне пришло в голову, что за пределами Западного Берлина лежит территория коммунистической Германии, Восточной, то есть ГДР. Поэтому, решила я, туда надо лететь на самолете или существует некое шоссе-коридор, где машины не должны останавливаться и из них запрещено выходить. Но тогда каким образом Томас попал “в окрестности Берлина”? Германская Демократическая Республика, как и остальные страны так называемого железного занавеса, – страна очень закрытая, почти не поддерживающая отношений с Западом. И я понятия не имела, есть с ней контакты на дипломатическом или правительственном уровне или их нет. Или контакты другого рода. Тайные. Совершенно секретные.

На следующий день я позвонила в посольство Ирландии в Мадриде и спросила про дона Мигеля Руиса Кинделана. Был, конечно, риск, что меня соединят с ним, а я меньше всего на свете хотела снова услышать его насмешливый голос, который теперь вспоминала с ненавистью; правда, я в любом случае успела бы повесить трубку, не сказав ни слова. А если поинтересуются, кто его спрашивает, назову выдуманное имя. Это не понадобилось, поскольку женщина, говорившая с заметным акцентом, но на очень правильном испанском, сообщила, что у них нет такого сотрудника. Я попыталась узнать, не числился ли он в штате посольства раньше, так как, по моим сведениям, ждал перевода в другое место.

– Нет, сеньорита, у нас никогда не служил человек с такой фамилией. Или хотя бы с похожей.

Видимо, мой голос звучал молодо, поэтому она назвала меня “сеньоритой”. Тогда я спросила про Мэри Кейт О’Риаду и на всякий случай произнесла эту фамилию в двух вариантах, то есть еще и на испанский манер: О’Рейди.

– Нет, ее я тоже не знаю. А кто вам сказал, что эти люди служат в нашем посольстве?

– Они сами и сказали, – ответила я откровенно, так как немного растерялась.

– Боюсь, они вас обманули, сеньорита. В нашем посольстве никогда не было никакой О’Риады и никакого Руиса Кинделана. Это ведь звучит так же, как генерал Кинделан, да? Наверняка они просто хотели порисоваться перед вами.

Тогда я позвонила Джеку Невинсону, моему свекру. До сих пор ни ему, ни его жене Мерседес, ни даже моим родителям я почти ничего не рассказывала про своих друзей и про свою жизнь, так как еще тлели угли, которые в юности пылали в душах нашего поколения, привыкшего держать язык за зубами, оберегая собственный внутренний мир. Про Кинделанов я тоже ничего им не рассказывала, а теперь спросила Джека, не слышал ли он когда-нибудь чего-нибудь про этих людей и не знает ли, кто они такие.

– Нет, никогда ничего про них не слышал. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так. Я познакомилась с ними, и мне стало любопытно.

Первым про случившееся должен узнать Томас. Я никого не хотела волновать понапрасну и не хотела попасть впросак. Томас занимался тем, чем ему положено заниматься. Но на сей раз я все-таки отважилась потревожить Уолтера Старки, несмотря на его преклонный возраст. Он знал абсолютно всех как в дипломатических кругах, так и во многих других, за десятилетия работы успев познакомиться с кучей народу, а кроме того, у него была исключительная память. Но и он ответил мне так же:

– Никогда прежде не слышал про таких, дорогая Берта. – И даже не спросил, почему я ими интересуюсь.

“До чего удобно пребывать в неведении, и, наверное, это вообще наше естественное состояние”, – думала я в те дни и недели, пока терпеливо дожидалась, чтобы Томас подал признаки жизни или без предупреждения нагрянул в Мадрид. Каждый раз, слыша шаги на лестнице или шум лифта, я без всяких на то оснований надеялась, что он решил не звонить по телефону, а вот так сразу приехать, чтобы побыстрее увидеть меня, чтобы увидеть нашего сына. Кто знает, а вдруг он переполошился, услышав от Рересби о моей тревоге, и рванул сюда прямо из Берлина. О том, о чем нам не рассказывают, мы ничего и не знаем, как, впрочем, и о том, о чем рассказывают, да, и о чем рассказывают тоже. Мало того, мы склонны верить, что нам говорят правду, и не слишком вдаваться в подробности, не утруждать себя сомнениями, иначе жизнь стала бы невыносимой, да и с чего бы людям врать про свои имена, свою работу, свою профессию, свое происхождение, свои вкусы и привычки, ведь обычно мы без всякой задней мысли обмениваемся кучей информации, даже если никто не проявляет особого интереса к тому, кто мы такие, что делаем и как идут у нас дела, – но почти каждый из нас рассказывает о себе куда больше, чем следует, или еще того хуже: мы навязываем другим факты и сведения, до которых им нет никакого дела, почему-то решив, что это всем интересно. А с чего бы кто-то стал испытывать интерес ко мне, к тебе, к нему, ведь на самом деле мало кто будет переживать, если мы вдруг исчезнем, мало у кого это вызовет какие-либо вопросы. “Да, непонятно, что стало с той женщиной. У нее был маленький ребенок, и она жила какое-то время вон в том доме. Муж появлялся лишь время от времени, а чаще где-то пропадал, но сама она жила здесь постоянно. Небось переехала – одна или вместе с ним, чего не знаю, того не знаю. Я бы не удивилась, если бы они развелись, она выглядела немного одинокой, предоставленной самой себе, но, когда он приезжал, сразу оживала. В любом случае ребенка она забрала с собой, обычно бывает именно так”. Человек, как правило, верит тому, что ему говорят, и это естественно, однако Томас может оказаться не тем, кем я его, по его же рассказам, считаю, может оказаться не там, куда, по его же рассказам, уехал; не существует людей, чьи имена я запомнила когда-то с его слов, в Форин-офисе нет Дандеса, Юра и Монтгомери, а вот Рересби существует, хотя попробуй проверь, правду ли он мне наплел; поэтому я не знаю, в Западной или Восточной Германии находится Томас, или не там и не там, или он находится в Белфасте, или еще где-нибудь. В ирландском посольстве никто никогда не видел Кинделанов, а потому их никто не переводил на работу ни в Анкару, ни в Рим, ни в Турин – все это выдумки; и звать их, надо думать, вовсе не О’Риада, не О’Рейди, не Руис Кинделан, не Мигель и не Мэри Кейт. Они выбрали себе такие имена из-за звучности и известности – потому что их носили музыкант, которого я не знаю, и франкистский генерал-авиатор. Она, наверное, действительно была из Ирландии или Северной Ирландии, возможно, была членом ИРА[19], удивительно только, что так хорошо говорила по-испански, хотя у этой организации имеются пособники и сторонники во многих местах и особенно в католических странах, где до сих пор процветает фанатизм, а моя страна все еще остается такой. А он?

Может быть, он член ЭТА[20] или близок к ней, ведь обе группировки, как известно, поддерживают контакты и помогают друг другу, но чтобы член ЭТА прекрасно владел английским – таких мало, если вообще найдется хоть один, а может, он и вправду был билингвом, наполовину баском, наполовину ирландцем. Или священником. Церковь много сделала для создания, поддержки, развития и безнаказанной деятельности этих террористических организаций. То есть он человек опытный и подготовленный должным образом. Или он наполовину американец: из Соединенных Штатов посылали для ИРА много денег.

Как удобно пребывать в неведении, как удобно ходить вслепую, как удобно быть обманутым, не говоря уж о том, что очень удобно врать, ведь это по силам любому дураку; занятно, но лгуны обычно считают себя умными и ловкими, хотя особой ловкости тут не требуется. То, о чем нам рассказывают, может существовать или нет, может быть чем-то исключительно важным или полной ерундой, совсем невинным или крайне опасным, может испортить нам жизнь или никак ее не затронуть. Мы способны долго пребывать в заблуждении, веря, будто все в нашей жизни понятно, стабильно и достижимо, и вдруг обнаруживаем, что все в ней сомнительно и вязко, неуправляемо, лишено опоры – или это просто спектакль, и мы сидим в театре, твердо полагая, что перед нами реальная действительность, потому что не заметили, как погас свет и поднялся занавес, мало того, мы и сами находимся на сцене, а не внизу или наверху среди зрителей, или на экране в кинотеатре, без права покинуть его, обманом затянутые в фильм и вынужденные повторять себя самих во время каждого нового сеанса – превращенные в статистов, лишенные возможности изменить ход событий, сюжет, точку зрения, свет, всю эту историю, которую кто-то решил сделать навсегда именно такой. Глядя на собственную жизнь, человек обнаруживает, что есть вещи столь же необратимые, как история, прочитанная в книге или увиденная в кино, то есть история, уже кем-то рассказанная; есть вещи, которые заставляют нас идти по дороге, с которой практически нельзя свернуть и на которой нам в лучшем случае позволено сделать что-то неожиданное – взмахнуть рукой или незаметно подмигнуть; мы должны держаться этой дороги, даже если пытаемся убежать, потому что, сами того не желая, уже к ней привязаны и от нее зависит каждое наше движение и каждый наш гибельный шаг, а решим мы идти по ней дальше или убежать, не имеет значения. Мы движемся по ней против собственной воли, часто сами того не сознавая, кто-то нас на нее поставил – в моем случае это был Томас, человек, которого я люблю уже сто тысяч лет и с которым связала свою жизнь навсегда, во всяком случае, хотела связать навсегда.

Эти дни и недели ожидания я провела словно в густом тумане, строя разные догадки и от оптимизма скатываясь в полный пессимизм: может быть, Томас – это все тот же Томас, каким был раньше, а Кинделаны ошиблись; или Томас обманывал меня с самого начала, и у него была еще и другая, тайная, жизнь, о которой он не имел права рассказать даже мне. Я буквально изнемогала под грузом сомнений, и в голове у меня порой звучали строки, которые иногда рассеянно повторял Томас, например когда брился, – он мог их напевать, а мог нашептывать. Томас помнил наизусть массу стихов, в том числе и длинных, и я точно не знаю, из одного и того же стихотворения были все эти строки или нет и одному ли поэту принадлежали; во всяком случае, Элиота Томас цитировал часто – громко и очень быстро. Надо будет спросить его об этом, когда он вернется, – а когда, черт возьми, он вернется? Сейчас в голове у меня звучала такая строка: “Так умирает воздух”. И на самом деле беда была не в том, что мне не хватало воздуха, нет, все оказалось хуже: воздуха словно вообще больше нигде не было, его больше не было во всей вселенной – он просто исчез. А продекламировав еще несколько строк, которых я не понимала и потому не запомнила, Томас добавлял: “Так умирает земля”. This is the death of earth. Потом выносился приговор и прочим стихиям: “Так умрут вода и огонь”, – хотя было бы хорошо, если бы огонь был мертв уже в то утро, когда здесь разыгрался “эпизод” с зажигалкой и бензином. Но я не могла никак выкинуть из головы именно первую из этих строк: This is the death of air, которую он произносил всегда только по-английски.

И тем не менее я знала – вопреки пустым догадкам и сомнениям, вопреки надежде на ошибку, вопреки колебаниям, необходимым, чтобы продолжать жить изо дня в день. То, на что намекали и что подозревали Кинделаны, очень многое объясняло и поэтому было похоже на правду. Объясняло перемену характера и неровность настроений Томаса после окончания университета. Объясняло, почему у него начались проблемы со сном, его нервозность и растущее уныние по мере приближения очередного отъезда в Лондон. Объясняло, почему за короткий срок он стал много старше меня, хотя мы были ровесниками, объясняло странное душевное одряхление и внезапные приступы молчаливости; то, как он занимался со мной любовью по ночам или на рассвете, когда не мог заснуть, словно я была лишь убежищем, где можно спрятаться от накопившегося напряжения или проклятой судьбы, уже очевидной, и угаданной, и прочитанной, – от всего этого он стремился избавиться мгновенно, распаляя и опустошая свое тело, давая телу на несколько минут – или секунд, как это бывает у мужчин, – право почувствовать себя главным, что происходит с телом лишь во время болезни либо, как в этом случае, в наслаждении. Объясняло его безразличие к будущему, к завтрашнему и послезавтрашнему дню, к тому, что произойдет в ближайший год; объясняло его неверие в любые неожиданности, словно ничего неожиданного произойти уже не может, по крайней мере, для него. Объясняло – хотя бы отчасти – и то, что он сказал мне однажды, незадолго до нашей свадьбы: “Ты то немногое, что не навязано мне, а что я смог выбрать по собственной воле. Во всем остальном, как я чувствую, судьба моя решена, и не столько я что-то выбирал, сколько выбрали меня. Только ты одна – по-настоящему мое, единственное, что захотел получить я сам”. Прошло несколько лет, но я до сих пор хранила в памяти эти слова как величайшее сокровище – наверное потому, что не было других, столь же откровенных и для меня столь же важных. Они дарили надежду, веру в исключительность наших отношений, а еще они звучали как объяснение в любви. Теперь-то мне открылось: в них было много чего еще, о чем следовало задуматься. Я уловила это сразу же, честно признаюсь, но выкинула из головы, поскольку мы обычно цепляемся за смысл, который нас поддерживает, и отмахиваемся от всего остального, затеняем все прочее, чтобы в памяти не осталось ни отзвука, ни эха, ни навязчивых мыслей. Если Томас подчиняется военной дисциплине, у него еще тогда могло появиться чувство, будто его судьба решена, что он всегда будет обречен выполнять приказы и задания, не имея свободы выбора. Каждый раз, возвращаясь в Англию, он сразу же попадал в полную зависимость от начальства, из-за этого накануне отъезда мрачнел, часто выходил из себя и плохо спал. Нельзя вообразить ничего хуже положения, когда ты лишен права от чего-то отказаться, почти лишен права спорить или отстаивать свое мнение, а должен подчиняться всему, что придет в голову любому, кто стоит над тобой, даже если он вызывает у тебя неприязнь, то есть ты обязан глотать вместо вина тошнотворное пойло, которое кто-то тебе подносит. Подобное в той или иной степени испытываем все мы, чем бы ни занимались, от колыбели до могилы: почти всегда над нами стоит человек, который указывает, что нам надлежит делать, и которому мы не должны возражать, но в военной среде все это проявляется острее, там иерархия куда строже, и на ней все основано. Эта дьявольская пара, эти Кинделаны были правы: ни МИ-7 ни МИ-6 не подчиняются Министерству иностранных дел или Министерству внутренних дел, это военная структура, хотя, скорее всего, их сотрудники никогда не наденут форму, никогда. Но если Кинделаны правы и Томас работает на спецслужбы, значит, он добровольно на это согласился и, как мне казалось, мог бы и уйти оттуда, что-то переиграть. Хотя, по словам Кинделанов, “оттуда по-хорошему не уходят, это всегда очень плохо кончается. Обычно выходят либо с поврежденным рассудком, либо покойниками, а те, кого не казнили или кто окончательно не спятил, перестают понимать, кто они есть на самом деле”. Но как попал в такой переплет Томас, если он действительно в него попал?

После двух недель мертвого молчания с его стороны я отважилась снова позвонить Теду Рересби, якобы работавшему в Форин-офисе. Теперь я попросила соединить меня именно с ним, а не с Томасом. Он не взял трубку, его не было на месте, однако перезвонил мне примерно через полчаса, как и в прошлый раз. Этот голос стал для меня теперь единственной формой связи с моим мужем.

– Мистер Рересби, – сказала я, – после нашего с вами разговора я не имела никаких вестей от Тома. Вы не знаете, он все еще в отъезде, все еще в Германии? Вам не удалось каким-нибудь образом сообщить ему о моем звонке? Он знает, что мне нужно поговорить с ним, или понятия не имеет, что вот уже две недели я разыскиваю его в надежде хоть что-нибудь о нем услышать? – Потом добавила, и, возможно, напрасно: – Да, и еще одной вещи я так и не поняла. Он находится в Западной Германии или Восточной? Если, конечно, можно об этом говорить.

Мистер Рересби на сей раз держался менее любезно, словно мои вопросы вызвали у него досаду и он воспринял мой второй звонок как совершенно неуместный. Мне даже показалось, что он потерял ко мне уважение. Или потерял его к Томасу, который не смог научить жену терпеливо ждать и помалкивать. А может, Томас провалил какое-то дело и уже был ему не очень нужен. Во всяком случае, в тоне Рересби прозвучало что-то вроде разочарования.

– Миссис Невинсон, – сказал он, не ответив ни на один из моих вопросов, – вы проявляете излишнее нетерпение, что не идет на пользу вашему супругу. Как я вам говорил, это дело может продлиться дольше, чем предполагалось. Если Том не связался с вами, значит, у него не было такой возможности, разве не понятно? Почему вы проявляете такую настойчивость? Дайте ему время покончить с делами. Только после этого он сможет вернуться.

На сей раз я решилась кое-что ему рассказать, чтобы он оценил серьезность случившегося и обеспокоился, или мне хотелось хотя бы пробудить его любопытство:

– Мистер Рересби, наш ребенок мог погибнуть. Как вы понимаете, это отнюдь не мелочь. Поймите, я должна срочно поговорить с Томом. Он должен принять меры, должен что-то сделать, чтобы такое больше не повторилось. Я не знаю, что происходит и где на самом деле работает Том. Но точно знаю, что из-за его работы наш мальчик мог заживо сгореть. Мне сказали, что Том служит в МИ-6. И вы должны быть в курсе. Это правда?

Но Рересби был не из тех, кого можно заболтать или тронуть всплеском эмоций, тем более что он, очевидно, угадал, что моя горячность была рассчитанной и не совсем искренней, поскольку естественнее было бы дать ей волю во время нашего первого разговора, когда память об “эпизоде” была еще совсем свежей, а не две недели спустя. Он был не из тех, кто клюет на приманку, а потом позволяет что-то у него выведать, не из тех, кто станет отвечать, если отвечать не желает. Он не спросил, что все-таки случилось и кто угрожал нашему сыну, почему тот мог заживо сгореть и от кого я услышала про МИ-6. Мои слова его вроде бы никак не всполошили.

– Все это очень печально, миссис Невинсон. Но Тому, пожалуй, не стоило заводить ребенка на таком этапе своей жизни, когда происходит еще только наладка. Ничего больше я вам сказать не могу. Насколько мне известно, Томас одновременно служит и в Форин-офисе, и в нашем посольстве в Мадриде – работает там и там очень эффективно, его ждет большое будущее, поверьте мне. А если бы его завербовали также и секретные службы, я бы об этом ничего не знал. Как правило, никому не известно, кто там служит, и, думаю, вы понимаете, что так и должно быть. Иначе почему бы им называться “секретными”? Когда он вернется, поговорите с ним, задайте ему те же вопросы, что и мне. А я не могу ответить на них, поскольку ответов не знаю.

“Как удобно убедить себя, будто ты что-то знаешь, даже если ничего, по сути, не знаешь, – подумала я. – Как удобно двигаться вслепую во мраке. Или это наше естественное состояние? Во мраке наверняка двигается и Томас тоже, а не одна я, не одна я. И он тоже – в том своем мире, оказавшемся таким штормовым и мутным, особенно для меня”.

Томас появился только через четыре недели после “эпизода”, от которого я до сих пор до конца не пришла в себя, мне и сейчас иногда снится та сцена, и я просыпаюсь в холодном поту, задыхаясь, словно с того дня не прошли годы. Он позвонил накануне приезда, но разговор отложил до нашей встречи:

– Нет никакого смысла рассказывать мне о случившемся в спешке. Давай не будем обсуждать это прямо сейчас. И с упреками тоже подожди. Завтра вечером я буду дома, за ужином и поговорим.

– Но я не могу больше ждать. Случилась очень страшная вещь, ты даже представить себе ничего подобного не можешь. Я не знаю, чем ты занимаешься, но так продолжаться не может. Почему ты не был со мной откровенен? Почему скрыл правду? В какие игры ты играешь, Томас? Из-за тебя чуть не погиб наш мальчик, понимаешь ты это? Ему угрожали.

– Мне кое-что уже рассказали здесь, в Лондоне, когда я вернулся. Я только вчера приехал, дай мне передохнуть хотя бы немного, хотя бы сегодня.

– Как ты мог столько времени держать меня в неведении? Откуда ты приехал? Откуда?

– Оттуда, – ответил он, как мальчишки обычно отвечают родителям на вопрос, откуда они явились так поздно.

Из чего я вывела, что он не слишком расположен выслушивать обвинения или восклицать теа culpa[21]. И все-таки он добавил, но не ради оправдания, а чтобы внести в дело ясность:

– Возникло одно очень спешное и непредвиденное дело. Такая у меня работа. И я просто не мог предупредить тебя.

– Откуда ты приехал? – настаивала я. – Из Германии, как сказал мне твой друг Рересби, или из Белфаста? – Последнее слово я произнесла так, как произносил его Мигель, когда я еще считала его Мигелем.

– Я тебе сказал: оттуда, – повторил Томас, и на сей раз так, будто бросил мне: “Это тебя не касается, Берта, и как бы ты ни старалась, тебе ничего не удастся из меня вытянуть”. – Завтра мы поговорим, завтра я объясню тебе все, что смогу объяснить. Я и сам пока не знаю, в какой мере. Сегодня мы этот вопрос обсуждали, и они примут то или иное решение, сегодня же я получу ответ. И ты, разумеется, должна подождать. Подождать еще один день. Но в любом случае не волнуйся: что бы тогда ни случилось, ничего подобного больше не повторится, твердо тебе обещаю, поверь.

Люди вечно обещают вещи, которые обещать не вправе. К счастью для меня, за все время моего бесконечного ожидания Кинделаны больше не появлялись. Прошло немало дней после “эпизода”, прежде чем я снова решилась выйти с Гильермо из дому и рискнула прогуляться, как и раньше, в Садах Сабатини. Правда, очень внимательно смотрела по сторонам и пугалась, едва завидев человеческую фигуру, даже статуи королей заставляли меня вздрагивать, как это ни смешно. Но Кинделаны там не появились, с тех пор я не видела их ни в парке, ни поблизости от моего дома, но старалась избегать бульвара Художника Росалеса, где они якобы жили, хотя они нагородили много вранья за тот месяц с лишним, что мы поддерживали знакомство. Нет, к большому своему облегчению, я их больше ни разу не видела, но как-то днем, незадолго до долгожданного звонка Томаса, мне позвонила Мэри Кейт. И я, едва услышав знакомый голос, живо вообразила себе ее голубые косящие глаза. А еще накрашенные губы, похожие на кровавое пятно.

– Берта, дорогая, только не вешай трубку, – просящим тоном заговорила она, хотя в ее голосе проскальзывали и весьма властные нотки. – Я звоню тебе из Рима, где мы уже более или менее устроились. В той мере, конечно, в какой это возможно в Италии, ты даже вообразить не можешь, как трудно здесь решить любой бытовой вопрос. А нас в конце концов послали именно сюда, слава богу, что сюда.

Как ни удивительно, но мне все еще пыталась рассказывать сказки женщина, к которой я уж никак не могла относиться по-дружески и которая никогда не работала ни в одном посольстве. Видно, их отправили поближе к папе римскому и к папской курии те, кто прежде подослал их ко мне, чтобы запугать. Очень хотелось верить, что звонок был действительно международный, что они действительно находятся далеко и я им недоступна.

– Как у тебя хватает наглости звонить мне, Мэри Кейт, если тебя зовут именно так. В посольстве Ирландии никто никогда про вас не слышал, и никто вас там не знает.

Но она продолжала гнуть свое:

– Мне не терпелось узнать, как у вас дела, у тебя и твоего ангелочка. Я часто вас вспоминаю и очень скучаю. Все хорошо?

Мне хотелось повесить трубку. Наверное, пришла пора сменить наш телефонный номер, и пусть новый значится не на фамилию Невинсон, а на мою, тогда нежелательные персоны не смогут запросто его узнать, поскольку в телефонной книге немало людей по фамилии Исла. Но я не подчинилась первому порыву, подумав, что стоит все-таки узнать, какого черта ей нужно, ведь не ради вопросов про наше здоровье она звонила.

– Да, у нас все хорошо. Стоило вам уехать, как стало несравненно лучше.

– Напрасно ты обвиняешь нас в том злосчастном происшествии, ведь все закончилось хорошо. Да, Мигель вел себя неосторожно, он с каждым днем становится все более рассеянным и неловким, ты даже представить себе не можешь, что он уже успел натворить здесь, – возразила она как ни в чем не бывало. – Ничего страшного не случилось, Берта, ничего страшного. И Гильермо по-прежнему здоровенький и красивенький, правда? А скажи, ты поговорила с Томасом? Он вернулся? По нашим прикидкам, он уже должен был вернуться или вот-вот вернется. Ты знаешь, мы ужасно переживаем из-за того, что он оставляет тебя совсем одну.

– По вашим прикидкам? По каким еще прикидкам? Вы что-то о нем знаете, то есть знаете, где он? – Я попалась на крючок из-за того, что он долго не объявлялся, а еще из-за своего отчаяния.

– Значит, еще не вернулся, – только и сказала Мэри Кейт. – Интересно.

– Нет, он не вернулся и не звонил мне после вашего визита, Мэри Кейт. И я совершенно ничего о нем не знаю. – У меня хватило ума не упоминать о разговоре с мистером Рересби. – Но мне хотелось бы побеседовать с ним и рассказать, как вы вели себя здесь, какую беду чуть не натворили. Вряд ли он испугается так же, как я.

Но и на эти мои слова она почти никак не отреагировала:

– Ты слишком все преувеличиваешь, Берта. Как любая мамаша. – И тут то, что поначалу лишь слегка проскальзывало в ее тоне, зазвучало вполне отчетливо. Она перешла на приказной тон: – Когда он приедет, не забудь поговорить с ним. Мы находимся далеко, но дело нельзя считать закрытым. И решить вопрос надо ко всеобщему удовольствию. Крепко поцелуй за меня сыночка, будь так добра. Мигель посылает вам обоим свои самые нежные приветы. Поверишь ли, но он еще больше растолстел.

Я не поехала в аэропорт встречать Томаса. Самолет прилетал слишком поздно, чтобы просить кого-то из родственников посидеть с ребенком. Не хотелось причинять им беспокойства. Я могла бы вызвать няню, но решила, что Томасу лучше не видеть моего расстроенного лица сразу по прилете, лучше не видеть, как я кусаю губы, не решаясь задавать вопросы при посторонних, лучше ему побыть еще немного одному, но уже в Мадриде, и не подвергаться допросу в такси по дороге из аэропорта Барахас до нашего дома на улице Павиа, рядом с Королевским театром, где растет столько высоких деревьев. С деревьями нам очень повезло, иногда я часами смотрю на них как завороженная, а в ветреные дни слушаю шум листвы. Пусть Томас успеет привыкнуть к мысли, что он снова вернулся сюда, увидеть обычный пейзаж, посмотреть на Белые Башни на проспекте Америки, которые считаются воротами в город, пусть доедет до Кастельяны по извилистому холму Братьев Беккер, а потом двинется к центру, самому что ни на есть центру столицы; и пусть поймет: то, что, наверное, казалось ему очень и очень далеким, может даже увиденным во сне когда-то давным-давно, снова доступно его взору, во что бы он ни впутался и где бы ни побывал. Я решила ждать его дома, приготовив легкий холодный ужин, ждать, пока не услышу поворот ключа в замке или звонок, если ключ он потерял – легко ведь потерять или забыть ключ, если ты им не пользуешься и он тебе не был нужен месяца два или больше, а я уже не помнила точно, какого именно числа он уехал, – его отсутствие показалось мне вечным из-за “эпизода”, из-за моего страха, из-за подозрений, с каждым разом все более обоснованных, ведь теперь я была почти уверена, что Кинделаны сказали правду или хотя бы часть правды. Я решила дать ему время – пусть сосредоточится, приведет в порядок мысли, пусть, если угодно, прорепетирует в уме то, в чем собирался признаться и в чем должен будет признаться. Он имел разговор со своим неведомым мне начальством, и они обсудили эту проблему, как он сказал: “Сегодня они дадут какой-нибудь ответ”. То есть уже дали вчера. А потом он получил от них разрешение, а может, не получил и будет молчать или ответит коротко: “Не спрашивай меня, Берта, и впредь тоже никогда не спрашивай. Если ты все еще хочешь оставаться со мной, тебе придется слепо доверять тому Томасу, который часто уезжает и оказывается где-то в другом месте. Так вот, если тебя не устраивает тот, что возвращается, и тот, каким он после возвращения становится, ты можешь считать себя свободной, и я ни в чем тебя не упрекну. Да, сердце мое будет разбито, у меня не останется ничего, выбранного мною самим, и вся моя жизнь ничего не будет стоить. Но не по твоей вине – я все пойму. И спорить не стану”.

Близился вечер, я не могла больше просто сидеть и ждать. Я прикинула, когда примерно он сможет добраться до улицы Павиа (если не будет задержек, то есть в самом благополучном случае), и задолго до этого начала выходить на балкон: такси, скорее всего, высадит его рядом с церковью Энкарнасьон, поэтому каждый раз, открывая стеклянную дверь, я смотрела налево, а также на площадь Ориенте, потом в сторону Лепанте и Байлена, то есть во все стороны, ну а смотреть мне было куда – обзор с нашего балкона широкий. Не знаю, сколько раз я это проделала, и даже гроза, которая разыгралась, когда еще не погас последний осколок света (такими в нашей стране бывают нескончаемые дни июня, июля и августа), не помешала мне снова и снова открывать балконную дверь и, высунувшись, глядеть то в одну, то в другую – и еще в другую – сторону, всего их было три. И хотя выходила я йена-долго (и возвращалась, как только ливень прибавлял), у меня вымокли волосы и лицо, вымокли блузка и юбка, вымокли туфли на шпильке, которые от дождя безнадежно пострадали, но мне было все равно. Я и не думала переодеваться – любая сухая вещь мгновенно опять вымокла бы, а я не могла сидеть на месте, не могла справиться с нетерпением, не могла не призывать Томаса, не пытаться приманить его с помощью этого бессмысленного стояния на балконе – хотя как бы он его заметил? Мы слишком надолго разлучились, и мне казалось, что он должен увидеть меня непременно в юбке и туфлях на высоком каблуке, ведь я нравилась ему именно такой, особенно такой, хотя и не только; и я понимала, что кроме тревог, страхов и мгновенных прозрений, кроме приступов паники, которые стали опять повторяться после недавнего звонка Мэри Кейт, мне необходимо было почувствовать в его глазах желание, увидеть, как сразу же вспыхнет откровенно оценивающий, его самый лучший – или самый бесхитростный – взгляд. После долгого отсутствия Томаса и тысячи пережитых им и неведомых мне испытаний этот взгляд, возможно, уже навсегда погас, стал пустым, или равнодушным, или полусонным, и у Томаса, возможно, нет ни сил, ни охоты сделать его прежним, поэтому я должна оживить его взгляд сразу же, немедленно – ведь от первого обмена взглядами во многом зависит, как все пойдет дальше. Лицо, которое мы стараемся почаще вспоминать и поначалу видим очень отчетливо и буквально повсюду, со временем в памяти у нас начинает выцветать и стираться, и под конец мы уже почти не в состоянии по своему желанию достоверно воспроизвести оригинал. Надо полагать, именно упрямая потребность постоянно его видеть искажает первоначальный образ, затирает и калечит. И тогда мы неожиданно для себя хватаемся за фотографию, и все равно ничего не получается: застывшее на ней лицо постепенно замещает собой реальное с его мимикой и подвижными чертами, а так как мы слишком часто смотрим на снимок, он замещает собой человека, или вытравляет из памяти, или изгоняет, вот почему нам с таким трудом удается восстановить образ умерших – и они все дальше уходят от нас. Но пусть у Томаса по отношению ко мне, живой и здоровой, все будет иначе, у Томаса, который наверняка выполнял где-то далеко задания, потребовавшие от него предельной сосредоточенности и отказа от своего прежнего я.

Мне не хотелось себя обманывать: вполне возможно, там у него были другие женщины – ради удовольствия, или чтобы снять усталость и отдохнуть, или для пользы дела. Возможно, чтобы завоевать доверие женщины, он ложился с ней в постель, или пылко объяснялся ей в любви, или просто не мог не подчиниться ее капризу; вполне допускаю, что это была некрасивая и отвратительно толстая одинокая дама зрелых лет, никому не интересная – поэтому ее так легко было ублажить, добиваясь своих целей или выпытывая нужную информацию, пару нужных сведений. Но все мы хорошо знаем: то, что начинается вроде как через силу, а то и с отвращением, постепенно перерастает в привычку, и неожиданно появляется соблазн снова повторить раз испытанное. Человек вдруг обнаруживает, что совершенно непривлекательная поначалу любовница подцепила его на крючок, хотя ничто этого не предвещало и в его планы ни в коем случае не входило. Точно так же, если мы вдруг видим эротический сон с участием немыслимого в этой роли персонажа, в следующую нашу с ним встречу мы уже не можем смотреть на него без невольного тайного и даже постыдного вожделения, словно нам привили некий вирус, пока мы спали, ни о чем не подозревая; и как бы мы потом, уже проснувшись, ни старались отделаться от этого чувства, тот человек успел приобрести в нашем сознании значение, которого прежде не имел и вроде бы, по здравом размышлении, никогда и не должен был иметь. Но еще в большей степени обрести такое значение способен тот, кто сумел одержать над нами победу, кому удалось распалить нас, побороть нашу пассивность, и наше сопротивление, и нашу апатию, кто заставил нас устыдиться испытанного наслаждения – испытанного так неожиданно и à contrecoeur[22]. Мало кто не пережил подобного хотя бы раз в жизни…

Иначе говоря, я была возмущена не столько тем, что Томас скрыл от меня правду и навлек на нас с сыном беду, исчезнув на долгое время, когда был мне так нужен, сколько тем, что он позволил своим чертам начать размываться и блекнуть. А еще, должна признаться, я боялась его реакции, когда он снова увидит меня, – реакции в самом плотском, самом вульгарном смысле, как если бы мне предстояло снова завоевать его и сразу же заставить забыть аромат или дурной запах другой женщины либо других женщин, их ухоженность или неопрятность, мягкую или шершавую кожу, упругое или рыхлое тело, красоту или невзрачность, заставить забыть тех женщин, которые, вероятно, были с ним и к которым он так или иначе привык – и это в лучшем для меня случае.

Я промокла до нитки и окончательно погубила туфли – этот вечер они еще выдержат, но потом придется их выкинуть; я то и дело словно в горячке выскакивала под ливень, открывала и закрывала балконную дверь, опять и опять призывая его: “Приди же наконец, приди, где ты? Они не могли задержать тебя в самый последний миг, ты не мог опоздать на самолет, не мог отложить возвращение, ты не можешь хотя бы еще на день исчезнуть из моей жизни, я ведь и так тебя уже почти не помню”. Я пошла в спальню, где имелось зеркало в полный рост, и осмотрела себя. В припадке неуверенности или, наоборот, самоуверенности (они часто означают одно и то же, сосуществуя – или скорее споря между собой) я решила, что мне очень даже идет быть вот такой мокрой, если учесть, какие мысли вдруг мною овладели – самые чувственные и грешные. Блузка стала прозрачной, юбка смялась, немного задралась и прилипла к бедрам и ягодицам. Я разглядывала себя, повернувшись в профиль, как посмотрел бы на них мужчина, – не без откровенной похоти. С волосами было хуже, но бог с ними, с волосами, они придавали мне несколько нелепый, всклокоченный вид, хотя, пожалуй, так будет даже лучше, так будет проще выдержать соперничество. Теперь я боялась высохнуть раньше времени, боялась, что дождь прекратится, хотя тотчас почувствовала себя еще и униженной, почувствовала, что веду себя смешно, и больше всего меня огорчило это слово (или только мысль) – “соперничество”. Почему у меня возникло такое чувство, почему я заподозрила угрозу именно с той стороны, когда на самом деле подлинная угроза заключалась совсем в другом и была бесконечно более серьезной, касаясь не меня одной, а нас троих? И тем не менее именно это больше всего заботило меня тогда, казалось самым важным.

И тут послышался поворот ключа в замке, я вздрогнула, поскольку не увидела сверху, как он подъехал, как вышел из такси, не успела решить, переодеваться мне все-таки или нет. Теперь было слишком поздно, я выбежала из комнаты и смотрела, как он ставит чемодан у входа – не то с покорным, не то с усталым видом, да и выглядел он другим, так что в первую секунду я с трудом его узнала: он отпустил короткую светлую бородку, а волосы стали длиннее, доходили почти до плеч и тоже вроде бы посветлели; он похудел на несколько килограммов и за время своего отсутствия как будто утратил последние следы молодости, как будто сделал тот необратимый шаг, который приводит нас к зрелости, откуда уже нет возврата назад. Да, он стал совсем взрослым мужчиной. Да, он стал взрослым мужчиной – и привлекательным мужчиной, который теперь был решительно и безусловно похож на иностранца, от него словно отпала половина, связывавшая его с нашей страной, с моей страной, ведь у меня-то, в отличие от него, другой не было. Он посмотрел на меня с изумлением, как если бы тоже плохо помнил или забыл, какая я есть на самом деле, во плоти, и за эти последние месяцы, когда он слепо подчинялся полученным приказам, в его памяти остался лишь статичный, замороженный образ, лишенный яркости и трепета, образ жены, не способной ни говорить, ни смотреть, – тусклое и призрачное воспоминание обо мне, – возможно, образ женщины-матери, ведь порой у мужчины появляется и крепнет весьма опасное уважение к жене, как только она родила ребенка, или еще раньше, как только у нее начала меняться фигура, как только пришло сознание, что она теперь не одна – появилось существо-захватчик, которое упрямо растет у нее внутри и требует своего. Однако все это уже случилось какое-то время назад, хотя, возможно, Томас увез с собой картинку моей беременности, а потом – кормления грудью, то есть образ женщины, которая неожиданно стала иной и для которой главным стало иное. Я полностью восстановила фигуру, и никто, увидев меня впервые, не сказал бы, что у меня маленький ребенок, во всяком случае, не сразу бы в это поверил. Вот и Томас сейчас тоже увидел меня словно впервые, и я почувствовала себя по-дурацки польщенной, поскольку взгляд его был удивленным и оценивающим, да, в нем сквозило мгновенно узнаваемое мужское восхищение, как если бы он сам себе с грубой прямотой говорил: “Слушай, вот это да, вот это тебе повезло, парень. А я-то про такое чудо уже и подзабыл”. Многие женщины жалуются, если на них смотрят с вожделением, “как на сексуальный объект”, по нынешнему выражению, и почти ни одна не рискнет признаться, насколько ей досадно, если не сказать оскорбительно, и унизительно, и безотрадно, если на нее смотрят не так или не смотрит хотя бы тот, кто, по ее мнению, просто обязан так смотреть. Или мы претендуем на право выбирать и сортировать: вот этот пусть смотрит на меня так и этот тоже, а вот этот – ни в жизнь. Но я-то сама много лет назад выбрала Томаса Невинсона, и, кроме того, мне вечно приходилось ждать: сначала, когда мы были юными, его вожделения, потом всего его целиком и полностью… И вот наконец он стоит передо мной.

– Почему ты такая мокрая? – спросил Томас.

Видно, здесь, в нашей квартире, это было первым, что бросилось ему в глаза. Я не ответила и, может быть, покраснела. Я провела правой рукой по блузке и по юбке, ощупывая себя, словно раньше сама этого не заметила и хотела убедиться, что так оно и есть, а левой рукой рассеянно махнула в сторону балкона. Нашего балкона. Он двинулся ко мне, сделал четыре шага – один, два, три… и четыре – и обнял меня. Но объятие было совсем недолгим, а затем он поступил так, как я сама ему вроде бы подсказала, нарочно или невольно, не знаю: провел рукой по моей блузке, по юбке или по коже под блузкой и юбкой. Потом повернул меня к себе спиной и обнял, положив руки мне на груди, прижав к себе мои ягодицы, как если бы тоже успел рассмотреть их в профиль, и во взгляде его вспыхнул жадный огонек. (Он ничего не спросил про ребенка, который уже спал; это было, пожалуй, неправильно, но я этому, честно скажу, даже обрадовалась.) Томас задрал мне юбку и рывком спустил трусы, и я вспомнила, что похожим образом он вел себя бессонными ночами – почти как животное, без преамбул, без подготовки, заставляя меня думать, что в его тогдашнем мрачном состоянии я значила для него не больше, чем любая другая женщина, случись ей оказаться на моем месте, только вот, к счастью, рядом лежала именно я, всегда я. И сегодня я опять была рядом, да, сегодня это опять была я.

Он решил сделать так, чтобы та ночь стала лишь разрядкой и передышкой, стала ночью новой встречи и плотского изнеможения; постарался сделать так, чтобы мы поменьше разговаривали и я ничего ему не рассказывала, не задавала вопросов, вот почему он захотел немедленно все повторить, теперь без мокрой одежды, после того как я приняла душ, уже в спальне, в кровати, которая с каждым его отъездом все больше была моей и все меньше его, слишком он долго туда не возвращался, превратив ее для меня в “ложе печали”, как выразился один из классиков, однако вовсе не Элиот. Элиота я тоже читала на английском – по мере своих возможностей и со словарем наготове, – но из чистого любопытства, чтобы узнать, чем он близок Томасу, и чтобы лучше понять Томаса.

День занимался. Посреди развалин

Он, кажется, меня благословил

И скрылся с объявлением отбоя.

Я тоже постепенно выучила наизусть несколько стихотворений, которые до конца не понимала, хотя на самом деле мне это и не было нужно, но они часто звучали у меня в голове, как отрывки молитвы, но точно так же, вероятно, это происходило и с Томасом, только так и не более того.

Повтори молитву свою ради женщин, Которые проводили мужей или сыновей, И те отплыли и не вернутся…

Но ты в конце концов вернулся, во всяком случае, на сей раз вернулся.

… я найду умершие слова

На улицах, с которыми простился,

Покинув плоть на дальнем берегу.

А потом? Ты вернешься? Или “покинешь плоть на дальнем берегу”? Отдельные фразы и случайные строки – те, что всплывают у нас в памяти, – они наверняка не такие уж случайные.

После душа я надела халат, но не легла рядом с ним, даже не прилегла, а села на край кровати, держась очень прямо, – я снова почувствовала гнев, но еще больше – возмущение, и постаралась сесть от Томаса подальше, но вроде как и деля с ним постель: если бы я села на стул, это было бы похоже на вызов и раскаяние в том, что между нами сейчас произошло (но я ни в чем не раскаивалась), и он бы тогда наглухо закрылся или нашел удобный предлог, чтобы избежать любых объяснений и отложить мой рассказ до следующего дня, до утра – или до середины дня, или до вечера, или до следующего рассвета.

– “На улицах, с которыми простился… – произнесла я и замолчала. – Он, кажется, меня благословил… ” – продолжила я и снова замолчала.

Томас не мог удержаться и закончил цитату, но по-английски:

– And faded on the blowing of the horn[23].

– Сколько раз ты уже прощался со мной, Томас, и сколько раз еще будешь прощаться? И так будет всегда, правда? И каждый раз разлука будет все более долгой и непонятной.

Из-за жары он накрылся одной лишь простыней, а одеяло со своей стороны отбросил, потом на миг закрыл лицо той же простыней, словно понял и согласился с тем, что не может и дальше откладывать этот разговор и что я не намерена отдаться ему во второй раз, уже без спешки, без нервного возбуждения и неуверенности в себе, ведь пока мое женское тщеславие было удовлетворено. (Когда я вышла из ванной в халате, он потянул меня за пояс, так что полы распахнулись, но я снова быстро их запахнула.) Для него наступил неприятный момент – пора было объяснить то, что ему позволили объяснить.

– Да, Берта, это правда. Да, Берта, это правда. – Дважды повторил он, а потом встал с кровати, застегнул рубашку и натянул брюки, надел носки и обулся, словно ему надо было полностью одеться, чтобы почувствовать себя защищенным во время предстоящего разговора. – Да, так будет всегда, хотя “всегда” – это всегда что-то расплывчатое, весьма условное. – И, защитив себя одеждой, он снова лег: устроил голову на подушке, а ноги прямо в ботинках положил на простыню, но сейчас это не имело никакого значения, и я не собиралась делать ему замечаний. – Если, конечно, ты захочешь остаться со мной. А если не захочешь, для меня все будет по-прежнему, да, для меня, но уже не для тебя. Ладно, расскажи мне как можно подробнее, что тут произошло.

И я начала ему рассказывать про Кинделанов, про то, как они хитро и вроде бы по-дружески ко мне подкатились и втерлись в доверие, как начали расспрашивать про его работу и что в конце концов сообщили о нем, о тех слухах, которые до них дошли, “скверных слухах”. Описала “эпизод” с зажигалкой и повторила слова Мигеля, наверное, самое худшее из всего им сказанного: “Он ведь ставит под удар и остальных тоже. Неужели ты и этого не понимаешь, дорогая Берта? Ты думаешь, те, кому он портит жизнь, не попытаются дать отпор? Не попытаются нейтрализовать его любым способом? Не захотят отомстить?”

На что я ответила со слепой покорностью: “Я сделаю все, что ты хочешь, Мигель”. А Мигель хотел, чтобы я выяснила правду, хотя многое они уже и сами выяснили, а потом, в зависимости от результата расспросов, повлияла бы на мужа. Вот теперь мне и предстояло приступить к такому разговору, и если я добьюсь успеха, это, безусловно, будет наилучшим вариантом для всех. Включая сюда и его врагов, включая сюда и Кинделанов.

– Как ты мог? Где ты на самом деле пропадал столько времени? Ты понимаешь, что ты натворил? – Эти три вопроса я задала под конец и по возможности спокойным тоном (мне хотелось любой ценой сохранить спокойствие, не показывать своего отчаяния и не бушевать, пока он мне не ответит).

А он ответил то, на что, надо полагать, получил разрешение и что помогало ему сохранить лицо. Я часто перебивала Томаса какими-то вопросами, но они выпали у меня из памяти, там сохранились только его слова, и еще я подумала тогда, что некоторые ответы он просто выучил наизусть под диктовку, а порой мне казалось, что это говорит вовсе не Томас, а кто-то другой его голосом, стоя у него за спиной. И еще я подумала, что оделся он не для того, чтобы чувствовать себя защищенным, а чтобы владеть ситуацией и задавать тон, ведь куда уверенней держит себя одетый и обутый человек, чем тот, у кого под халатом голое тело.

– Раз уж так повернулись дела, – сказал он, – ты должна кое-что узнать, просто на всякий случай. Но только кое-что. Самый минимум, без чего нам нельзя обойтись. Я могу открыть тебе совсем немного. И привыкни к мысли, что все я не открою тебе никогда. Это невозможно, да и незачем. Тебе должно хватить следующего: я действительно работаю не только на Форин-офис, а еще и на секретные службы, но лишь время от времени. Началось это довольно давно, а вовсе не сейчас, хотя ты ничего не знала. Да, началось это давно, а значит, наша с тобой жизнь, какой была до нынешнего дня, такой и останется, а она тебя вполне устраивала, то есть ничего, по сути, не меняется. Меня направляют в разные места, и порой никто точно не знает, на какой срок, иногда это можно лишь предполагать, но обычно такие прикидки – пустое дело. Скажу честно: уезжая отсюда, я не знаю, когда вернусь, не знаю даже, куда меня занесет, это зависит от полученных заданий, от того, где и когда я буду больше нужен. Но так бывает не всегда, иногда я спокойно сижу в Лондоне. Ты не должна спрашивать, чем я буду заниматься – мне и самому это неизвестно. Никогда не спрашивай и о том, что я успел сделать, потому что в действительности я как будто ничего и не делал, этого не было, это нигде не зафиксировано, об этом не составлено отчетов – никаких отчетов просто не должно быть. Что бы ни произошло, я тут ни при чем, потому что мы, участники таких событий, существуем, но нас нет, или наоборот: мы есть, но нас не существует. Мы делаем что-то, но при этом ничего не делаем – или мы не делаем того, что делаем. Просто что-то происходит как природное явление. И никто не спросит с нас за это. Никто не отдает нам приказов, и никто никуда не посылает. Поэтому, если ты решишь остаться со мной, никогда ничего не спрашивай, некая часть моей жизни так и останется для тебя недосягаемой – будет только так и больше никак, и, хотя на нее уходит определенное время, ее словно бы и нет, даже для тебя. Да и для меня тоже. Но ты не должна волноваться. Эти Кинделаны… Ничего подобного больше не случится. Видно, произошла ошибка, они меня с кем-то спутали или искали человека, которого вообще нет на свете. Люди вроде них верят в то, чего нет. Но теперь они наверняка все поняли. Больше они никогда тебя не побеспокоят.

Помню, что на это я возразила довольно злобно:

– Тогда почему Мэри Кейт всего несколько дней назад позвонила мне из Рима или бог знает откуда? Почему она снова интересовалась тобой? И кто такие “люди вроде них”? Члены ИРА? Или кто? Ты был в Белфасте?

По разным причинам такая возможность очень мне не нравилась. Всего четыре года назад, в 1972-м, произошло то, что получило название “кровавое воскресенье” в городе Лондондерри в Северной Ирландии. Мне не хотелось бы узнать, что Томас был там, помогая англичанам, когда армия открыла огонь по безоружным участникам мирной акции, когда тринадцать человек было убито и сколько-то еще ранено, но виновные не понесли наказания и даже не получили порицаний. Мало того, время спустя сама королева вручила им награды. Если члены ИРА уже и раньше не стеснялись в средствах, то эта бойня помогла им оправдать свои действия в глазах населения и еще больше укрепить свой авторитет. Но Томас ответил мне только на первый вопрос, решительно повторив:

– Ты никогда ничего не должна у меня спрашивать. Просто эта пара еще не получила сообщения, что совершила ошибку. Уверяю тебя: сейчас им это уже известно. И ничего подобного больше повториться не может. Ты не должна бояться ни за Гильермо, ни за себя. Мои дела вас никоим образом не коснутся, и вообще никто не будет ничего обо мне знать. То, что произошло, – досадная случайность. Именно случайность, и она уже в силу этого не должна повториться. Они, так сказать, перестарались. Гонимые люди всегда слишком осторожничают и всех подозревают, а в итоге иногда им удается что-то невольно и угадать. Они похожи на полицейского, который считает, что преступление способен совершить любой и каждый. А коль скоро он вообще никого не исключает, то, разумеется, среди подозреваемых непременно окажется и виновный. Пожалуй, эти люди подозревают весь Форин-офис в полном составе, а значит, и меня тоже. Не волнуйся, клянусь, что такое не повторится.

– Ага, – отозвалась я, все больше распаляясь. Я вскочила, закурила сигарету и зашагала по спальне. При этом из-под пол халата при ходьбе выглядывали мои голые ноги, о чем я догадалась, снова поймав красноречивый взгляд Томаса. Трудно поверить, но некоторые мужчины способны думать о таких вещах в самый неподходящий момент, даже во время важных объяснений или ссор. Или он просто долго жил без женщины, предположила я и почувствовала стыд, поняв, что с наивной радостью желаю, чтобы так оно и было на самом деле. Но ведь об этом я тоже никогда ничего достоверно не узнаю, как и обо всем прочем, – ничего и ни о чем, ни где он был, ни что делал, и пора начать свыкаться с мыслью, что так будет всегда, если я останусь с Томасом. Но я не представляла своей жизни без него, ни о чем подобном даже не думала, хотя он внезапно и предложил мне подумать о таком варианте.

– Да, ты всего лишь один из тысячи, и поэтому они потратили на меня целый месяц. Не хочешь ли ты сказать, что были и другие вроде этих Кинделанов, которые так же поступали с семьями всех сотрудников Форин-офиса? Ни в одной организации не хватит на это людей. Не смеши меня, ради бога.

Но тут засмеялся он сам, как будто его развеселили моя реакция или мои аргументы:

– Нет, Берта, я, конечно, несколько преувеличил. Под подозрение у них попали только новые сотрудники, обладающие особыми способностями и еще ничем не выдавшие себя, среди которых был и я. Судя по твоему рассказу, они знают, что я хороший имитатор. Что же тут удивительного? Об этом знает половина Мадрида и половина Оксфорда, знают и в определенных лондонских кругах. И не только мы внедряем куда-то своих людей, но и они тоже – в силу своих возможностей, разумеется.

Я не могла не обратить внимания на это “мы” и впервые уловила за ним некий странный патриотизм – не знаю, как лучше выразиться. Правда, и раньше он уже говорил: “Мы, участвующие в этом…” – но теперь я почувствовала разницу (“Так любовь к родине начинается с верности своему полю действия… ” – эти строки тоже принадлежали Элиоту, но я их не очень понимала).

– Послушай, то, что я сейчас скажу, мне не следовало бы говорить, но пусть это станет исключением, поскольку что-то ты должна знать. Ни сегодня, ни завтра или послезавтра таких исключений больше не будет. Если я заверяю тебя, что сейчас они уже знают, что ошиблись, если всякие подозрения с меня сняты и эти Кинделаны впредь не станут тебя беспокоить, то только потому, что на этой самой неделе спалился человек, которого они принимали за меня; и он, как они и сказали, сильно им вредил или мог вот-вот наделать всяких неприятных дел в Белфасте. К счастью, он успел выполнить главное. Теперь ты точно знаешь, что это был не я.

– Спалился? Что ты имеешь в виду? Его убили?

– Нет. Его просто разоблачили, или он сам себя выдал, не знаю. В любом случае пользы от него уже не будет никакой, продолжать он не сможет, не сможет работать – это и значит спалился. Они бы убили его, если бы могли, но теперь он наверняка уже очень далеко, под другим именем и с другой внешностью, скорее всего даже с другим лицом.

– Да, именно так тебе самому убрали шрам. – Я не спрашивала, а утверждала.

Он поднес к щеке ноготь большого пальца, но ничего не ответил.

– Если тот человек спалился, – добавила я, – значит, все-таки существует то, чего вроде как не существует, так ведь получается?

Он глянул на меня, не понимая. Я продолжила:

– Ты сказал, что люди вроде Кинделанов верят в существование того, что не существует. Но ведь оно существует, правда? На самом-то деле существует? Всегда существует, да? И ты этим занимаешься, ты в это замешан, ты там находишься. Внутри того, что существует. – Теперь я боялась уже не столько за нас с сыном, сколько за него: а вдруг другие люди, пусть это будет не ИРА, захотят убить его, попытаются убить за причиненное им зло.

Он встал, подошел ко мне. Во время нашего разговора я по-прежнему ходила по комнате. Он опять поймал конец пояса от моего халата, но теперь так, словно просил у меня позволения потянуть за него и распахнуть полы. Словно разрешил себе снова начать думать об этом. Но если один думает об этом и не скрывает своих мыслей, другой просто не может не подумать о том же. Я опять почувствовала себя по-дурацки польщенной и ничего не могла с собой поделать. И все-таки отвела его руку.

– Давай сформулируем твой вывод в обратном порядке, Берта, – ответил он, отпрянув назад и поднимая обе руки, словно сдаваясь (но я не хотела, чтобы он сдавался, я всего лишь хотела, чтобы он чуть помедлил), – даже то, что существует, оно не существует.

Мы устроили себе передышку, сделали паузу. Я уже давно не подходила к ребенку, но и не было слышно, чтобы он плакал или капризничал. Дверь в его комнату всегда была открыта – днем и ночью. Томас долго не видел сына и теперь захотел пойти к нему.

– Как он изменился, – сказал он, хотя на малыша падал лишь свет из коридора, а глаза у него были закрыты, и без особой нужды будить его не стоило. Пару минут мы смотрели на сына вдвоем, как смотрели бы, склонившись над кроваткой, каждый вечер, прежде чем лечь спать, если бы только большинство этих вечеров я не проводила в одиночестве, а он не пропадал невесть где, неведомо с кем, неведомо за кого себя выдавая. Томас обвил рукой мои плечи, чтобы довершить картину, какой долго не видели эти стены, он словно говорил мне: “Посмотри на него, он твой и мой, он наш, мы сделали его с тобой вдвоем”. Томас робко погладил Гильермо по щечке, очень мягко, чтобы не разбудить, – подушечкой большого пальца, а не кончиком ногтя – этот жест он приберег для себя. А потом сказал:

– Гильермо становится все больше похож на тебя, да?

Он еще не ужинал, устал после дороги и хотел есть, но, наверное, еще больше, бесконечно больше устал от чего-то другого, от того, что успел испытать, хотя события его жизни не были прозрачными для меня, они были непроницаемыми и такими же останутся, коль скоро в некую часть его жизни мне нет доступа. Да, он очень устал, он только что вернулся из Германии или откуда-то еще, сделав короткую остановку в Лондоне; отдав, наверное, два месяца выполнению важного задания, как и тот человек из Белфаста, которого вроде бы разоблачили или который сам раскрылся, то есть спалился, и продолжать там не мог. Томас отпустил бороду и волосы, но лицо все еще оставалось его лицом. Возможно, он и вправду приехал из Германии, возможно, и вправду с дипломатических переговоров – только и всего, возможно, мистер Рересби мне не соврал. Ну а если однажды Томас изменит себе лицо – что тогда?

– А этот Рересби, с которым я разговаривала… Который сообщил тебе про мой звонок и желание срочно с тобой связаться… Он твой начальник? Он тоже, как и ты, занят тем, чего нет? – Я не должна была больше ни о чем его спрашивать, никогда, но соблюдать это правило – по крайней мере поначалу – было не в моих силах. С другой стороны, я понимала, что нынешняя ночь – исключение, и старалась этим воспользоваться. Почему бы не попробовать? Что я теряю? Он просто не ответит, если не захочет. Мы сели за стол, я достала дыню с ветчиной, спаржу, навахас, сыр, паштет, тосты, айву, орехи, а если ему захочется чего-нибудь еще, пусть только скажет. Томас сидел по-прежнему полностью одетый, а я – в халате. Как и следовало ожидать, на мои вопросы он отвечать не стал.

– Чего нет, то не считается, – сказал он. – А если ничего нет, то и рассказывать не о чем.

– Скажи мне по крайней мере одно: почему?

– Что почему?

– Почему ты в это впутался? И когда, с какого времени? Еще в Оксфорде или уже потом? Неужели еще до того, как мы поженились? Или после? Наверное, что-то заставило тебя? Ты ведь даже не полноценный англичанин и видел свою будущую жизнь только здесь. – Я тотчас заметила, что повторяю аргументы Руиса Кинделана как свои собственные. Ну и пусть, ведь толстяк был, по сути, прав: Томасу не было никакого резона подключаться к такому трудному и опасному делу. – Понимаешь, Кинделан, кем бы он ни был на самом деле, сказал, что он знал нескольких людей оттуда и все они кончили плохо. Либо лишились рассудка, либо погибли, то есть либо сошли с ума, либо были убиты. Они губят свою жизнь и утрачивают свою личность, так что в конце концов уже и сами не знают, кто они есть в действительности. Никто ими не восхищается, никто не благодарит – даже за самопожертвование. А когда они становятся малопригодными для такой службы, от них безжалостно избавляются, как от сломанных машин.

Мне показалось, что Томас хорошо знает, о чем я говорю, и все это впрямую касалось его тоже. Думаю, похожие опасности подстерегают тех, кто принадлежит к любой организации, будь она легальной или нелегальной, подпольной или официальной.

Томас ел невозмутимо, выбирая то одно, то другое, но теперь поднял глаза от тарелки и посмотрел на меня как-то свысока, с видом морального превосходства, почти с жалостью, как смотрят на абсолютно невежественного или очень легкомысленного человека.

– А ты никогда не слышала про защиту Королевства?

– Про какую еще защиту? Какого Королевства? О чем ты?

– Про Королевство, каким бы оно ни было в каждом отдельном случае, в каждую отдельную эпоху и в каждом отдельном месте. Любые королевства всегда нуждались в защите. Думаешь, иначе мы бы жили так, как живем? Думаешь, почему люди живут спокойно, занимаются своими делами, даже своими бедами и неприятностями, заботятся о себе и своих близких, обычно не слишком многочисленных, проклинают свою злую судьбу и больше их ничто волнует? Думаешь, почему люди живут спокойно и беспокоят их только личные проблемы? Каждого свои собственные? Но это не было бы возможно без защиты. Думаешь, почему каждое утро все оказывается в порядке, более или менее в порядке, и люди идут по своим делам, почему приходит почта и доставляются продукты, подвозятся товары на рынки и ходят автобусы, метро и поезда, работают аэропорты, банкиры открывают банки, куда спешат граждане, чтобы провести какие-то операции и положить накопления под надежные гарантии? Почему есть хлеб в булочной и выпечка в кондитерской, почему днем гаснут фонари, а вечером опять зажигаются, почему происходят колебания на бирже, почему в конце месяца каждый получает свою зарплату – кто побольше, кто поменьше? Такой порядок мы воспринимаем как норму, а на самом деле это ситуация сверхъестественная, фантастическая – то, что снова и снова начинается новый день, сменяя предыдущий. А сменяет он его только потому, что работает неусыпная и скупая на слова защита Королевства, о которой почти никто не знает и не должен знать. Армия тоже защищает его, но делает это с шумом и грохотом, на глазах у всех и лишь во время войны, а наша защита, она ни на миг не прекращается и ведется тайно – и во время войны, и в мирное время. Без нее, скорее всего, никакого мира и не было бы или он был бы весьма относительным. Не существовало в истории такого Королевства, на которое никто не нападал, которое никто не грабил, не завоевывал, не разрушал, не подтачивал изнутри и снаружи; так оно продолжается из века в век, и даже когда вроде бы никакой опасности нет, она всегда есть. Сколько в Европе осталось замков, крепостей, сторожевых башен или их развалин! То, что мы сейчас ничего подобного не строим, не означает, что они не нужны. Мы – дозорные, мы – крепостные рвы, огнезащитная полоса; мы – подзорные трубы, сторожевые вышки, часовые, которые всегда стоят на своем посту, выпадает в эту ночь наш черед или нет. Кто-то должен стоять в карауле, чтобы остальные могли отдыхать, кто-то должен вовремя заметить приближение опасности, кто-то должен принять меры, пока не станет поздно. Кто-то должен защищать Королевство – хотя бы для того, чтобы ты могла выйти с Гильермо на прогулку. И ты спрашиваешь почему?

Я не ожидала услышать от него такой речи, проникнутой чувством собственной правоты и, по сути, совершенно нехарактерной для него, человека, внешне апатичного и безразличного к себе самому. В том, собственно, и крылась в немалой степени его привлекательность: он вроде бы жил в мире, не слишком интересуясь делами этого мира, а еще меньше – своим местом в нем. А потом стал угрюмым, иногда раздраженным, и теперь я понимала почему, но он никогда и ни о чем не говорил с таким пафосом. “Конечно же, его там вымуштровали, убедили в важности их работы, – подумала я. – Всем нам хочется верить, будто без нас никак нельзя обойтись и мы вносим что-то в общее дело уже самим своим существованием, то есть наша жизнь не совсем бесполезна и бессмысленна. Я и сама, став матерью, считаю себя чуть ли не героиней и шагаю по улице так, словно заслуживаю особого уважения и благодарности, как, впрочем, и другие мамаши. Я не сомневаюсь, что внесла свой вклад в целое: на земле появился человечек, который, возможно, когда-нибудь сыграет очень важную роль. Бедный ребенок, бедные дети, знали бы они, какие безумные надежды мы на них возлагаем. Почти всем нам хочется верить в это, хотя большинство знает, насколько наши ожидания тщетны. Все то, что перечислил Томас, будет так же действовать и без нас, потому что мы взаимозаменяемы, и на самом деле уже выстроилась бесконечная очередь из ожидающих, пока мы освободим им свое место, каким бы скромным оно ни было. Если мы исчезнем, наше отсутствие не будет замечено, пустота заполнится немедленно, как самовосста-навливающаяся ткань, как хвост ящерицы, который способен снова отрастать, и никто не вспомнит, что хвост был оторван. А вот Томасу представился случай считать себя важным лицом, как он только что заявил, часовым, который не покидает свой пост, защищая Королевство, и который дает другим возможность спать спокойно. Но как можно быть настолько наивным и легковерным, чтобы дать обмануть себя пустой риторикой? Потому что все это – лишь патриотическая болтовня, хотя в ней неизбежно присутствует и некая доля справедливости, поскольку она всегда опирается на половинную правду: ведь и на самом деле существуют и вражеские козни, и враги, и угрозы. Поэтому и оказываются такими податливыми массы, жадные до упрощенных формул и мнимых истин. Но ведь Томас – это не масса, во всяком случае, раньше он не был частью массы; надо полагать, ему пришлось запастись оправданиями для своего решения и он отыскал нужные аргументы; никто не способен окунуться в такого рода фальшивую жизнь и отказаться от своей настоящей жизни, о которой мечтал и которую уже спланировал, не убедив себя, что ты исполняешь очень важную для других службу, защищая то, что он придумал называть Королевством, то есть свою страну. А с каких это пор, интересно знать, Англия стала его страной?”

Томас перестал есть или решил выкурить сигарету. Он встал из-за стола, подошел к балкону, чтобы через стекло взглянуть на грозу и на подвижные кроны деревьев. Пока мы были в спальне, дождь прекратился, но теперь опять зарядил. Я встала рядом с ним и сказала:

– А как получилось, что ты решил служить у них, если вырос в Испании? Только не рассказывай мне сказки – ты такой же испанец, как я. И всегда был испанцем. Когда в тебе проснулся английский патриотизм? С каких пор ты перестал считать себя своим в Испании? Ведь твой сын и я – мы живем здесь.

– Нет, Берта, я вовсе не такой же испанец, как ты, – ответил он. – Ты коренная жительница Мадрида, с какого бока ни посмотри, а я нет. Зато там меня заметили. Там разглядели мои возможности и поняли, что я им нужен. Там оценили мои способности, а человек во многом принадлежит тому месту, где его ценят и считают полезным, вот что главное: тому месту, где он востребован. Здесь я никому не был нужен. Для нашей страны характерно, что она разбазаривает то, что имеет, если не гонит вон или не преследует. А кроме того, здесь мы знать не знаем, чем все это закончится. Если бы, допустим, мною заинтересовались здесь, я все равно не стал бы служить диктатуре. Ведь и тебе это тоже совсем не понравилось бы и удивило бы еще больше, ты бы мне такого точно не простила. Четыре дня назад председателем правительства все еще был Ариас Наварро[24]. Да и про этого Суареса[25] ничего толком не известно. Мы считаем, что он хочет произвести радикальные перемены, но надо еще посмотреть, так ли это и позволят ли ему, даже если король целиком и полностью его поддерживает.

Томас говорил так, словно опирался отнюдь не на слухи, а владел достоверной информацией (“мы считаем” – опять это “мы”). Разумеется, владел, как не владеть, если принадлежишь к английским секретным службам. Действительно, 1 июля, то есть всего несколькими днями раньше, король Хуан Карлос настоял на отставке Ариаса Наварро, человека Франко, которого сам Франко назначил на этот пост и который со слезами в голосе и с показными слезами на глазах объявил по телевидению о смерти генералиссимуса, и было это всего шесть-семь месяцев назад, не больше, хотя казалось, будто пролетели годы, и тем не менее этот приспешник диктатора все еще оставался при своей должности. Его называли Мясником из Малаги – если не ошибаюсь, после беспощадных репрессий, которые он провел в этой провинции, где был прокурором под конец гражданской войны: сотни людей были казнены без всякого суда или после суда, больше похожего на фарс. Таких кровавых и сентиментальных типов история знает немало, такое сочетание встречается нередко, но как страшны подобные сентиментальные люди, которые выставляют напоказ свои собственные чувства, но с дикой жестокостью карают других за их чувства. Третьего числа состоялось назначение Адольфо Суареса, и позднее он действительно провел серьезные реформы, однако поначалу о нем мало что было известно, и большого доверия он вызывать не мог. Правда, и Англия переживала не самые благополучные времена. Премьер-министр Гарольд Вильсон ушел в отставку всего несколько месяцев назад, его сменил Джеймс Каллагэн, тоже лейборист. Именно Каллагэн во многом нес ответственность за то, что три года спустя одержала победу его соперница Маргарет Тэтчер, но мы еще ничего про нее не ведали в том 1976 году, который навсегда оставил метку в моей жизни, так как мне открылось, какова эта жизнь на самом деле. В тот вечер я осознала, что передо мной стоит дилемма и мне предстоит принять решение – оставаться или нет с Томасом, смириться или нет с его все более частыми отлучками, не зная и половины про его дела или зная меньше половины, не зная, чем он занят половину своего времени, а может и больше половины, не зная, насколько он запачкал руки и душу, много ли лжет, предает ли тех, кто принял его за товарища или друга, отправляя их в тюрьму или на смерть, – и обо всем этом спрашивать мне запрещалось. А еще нам с Гильермо будет угрожать опасность, вопреки клятвенным заверениям мужа. И постоянная опасность будет угрожать ему самому. Я раздумывала надо всем этим прямо там, стоя у балкона и глядя на дождь, лупивший по площади Ориенте. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и мне достаточно было лишь наклонить голову, чтобы положить ее Томасу на плечо, лишь повернуться, чтобы обнять его и оказаться в его объятиях. “А вдруг он однажды не вернется, а вдруг его отлучка растянется на месяцы, а потом и на годы и я не буду иметь о нем никаких известий? А вдруг я на неведомый срок погружусь в ожидание, не зная, жив он, или его убили, или разоблачили, или казнили, как сказал Кинделан? А вдруг он сам решит исчезнуть и не возвращаться, перекроить свою жизнь уже на новом месте, надев новую маску? Какой в этом смысл – быть с ним и не быть с ним, все время ждать, каждый раз спрашивая себя, вернется он или растворится во мгле, в метели, в облаке дыма или в ночном мраке, не окажется ли одним из тех мужей, которые уходят, не оставив ни письма, ни следа, ни даже своего мертвого тела, и которых заглатывает пасть моря? А ведь есть выход – отказаться от него, развестись и потихоньку начать забывать о нем или сделать так, чтобы его образ потускнел, и неторопливо начать искать другого мужчину, другую любовь, но, разумеется, неторопливо. (Я еще молодая, времени у меня будет более чем достаточно, говорят ведь, что забывается даже незабываемое, но это говорят люди постарше.) Отмахнуться от его дел и не думать, где он сейчас находится, не гадать, когда он снова появится и как ему живется в избранной им части света, в той его тайной части, которая никогда не станет моей; не знать ничего, поскольку лишнего знать не положено, запечатать семью печатями все, чему не суждено быть открытым, простым, куда двери никогда не распахнутся настежь, все, что навсегда останется скомканным и мутным или даже хуже того – покрытым кромешным мраком. Но ведь в действительности никакой прозрачности уже давно нет, и все двери аккуратно притворены – отчасти из-за отсутствия любопытства с моей стороны. Уже давно периоды его жизни в Лондоне – якобы в Лондоне – для меня словно бы не существовали, стали всего лишь обременительными и неудобными пустотами, к которым я привыкла еще со времен его учебы в Оксфорде; ведь на самом деле мы уже несколько лет жили с ним урывками, только урывками, но тогда в чем разница? Хотя нет, есть разница, и большая: одно дело – дипломатическая работа в Форин-офисе, и совсем другое – быть внедренным агентом, кротом, изворотливым лицемером, которому надо менять внешность и пользоваться своими способностями, чтобы выдавать себя за врага Королевства, втираться в доверие к настоящим врагам, вставать на их позиции и, возможно, участвовать в заговорах, боясь при этом, что тебя разоблачат, а значит, воздадут по заслугам, ведь шпион – он и есть шпион даже в мирное время или вроде бы в мирное время, а шпионов положено казнить, тем более что для Северной Ирландии время сейчас отнюдь не мирное…

– Томас, вопрос в другом, – сказала я. – Главный вопрос в том, что никто не заставлял тебя соглашаться на это – ни в Испании, ни в Англии, и я не могу тебя понять. Если бы ты отказался, ничего бы не случилось, в моей жизни не появились бы Кинделаны, они не угрожали бы нашему ребенку. Ты хорошо себе представляешь, что с нами случилось и какой ужас я пережила?

Он молчал, словно признавая свою невольную вину.

– И вряд ли нам надо прямо сейчас решать, останемся мы вместе или нет. Вернее, как я поняла из твоих слов, мне не стоит об этом и думать. Ты хотел бы, чтобы все шло по-прежнему, несмотря на твои признания, несмотря на ненормальную жизнь, которую ты мне предлагаешь: чтобы я не задавала вопросов и жила по навязанным тобой правилам. Совершенно невыносимым для меня. Не знаю, как ты мог заранее всего не просчитать и не взвесить последствий.

Он склонил голову набок и посмотрел на меня. А я все так же смотрела через балконное стекло на деревья и на дождь, но краешком глаза уловила выражение его лица. Теперь в нем не было и следа морального превосходства. Наоборот, была какая-то приниженность. Словно его поймали на месте преступления или он уронил и разбил что-то ценное. И жестоко сожалеет, что уже ничего нельзя исправить.

– Мне запрещено отвечать на твои вопросы, Берта, иначе мне будет грозить тюрьма. Но я, разумеется, не хочу потерять тебя. Ни в коем случае не хочу. Ты – единственное, что позволяет мне иногда вспоминать, кто я есть на самом деле. Но ты понятия не имеешь о вещах, которые способны связать человека по рукам и ногам… Способны связать человека по рукам и ногам… – повторил он.

– Так расскажи мне о них. Объясни.

Он довольно долго молчал, словно взвешивая, стоит ли и можно ли тут что-то объяснить. Казалось, ему хочется сделать это, но он знает, что не имеет на это права, что потом каждый день будет раскаиваться, если сейчас поддастся соблазну. И он ответил, стерев с лица даже след сожаления:

– Кто-то должен предупреждать несчастья, Берта, по-твоему, этого мало? Этим мы и занимаемся. Мы предупреждаем несчастья. Одно, второе, потом еще одно. Бесконечные несчастья.

Я была уверена, что имеется в виду что-то другое, но в тот вечер спорить не стала. Что ж, так значит так. Дождь снова прекратился. Теперь и я тоже почувствовала усталость, а он и вовсе был измотан выпавшими на его долю передрягами. В конце концов, он ведь приехал, он дома, будет спать рядом со мной, я буду видеть его тело в постели, видеть его лицо, его затылок, его бороду. Это казалось мне невероятным – и успокаивало. А завтра я подумаю, как быть. Я положила голову ему на плечо. Но он истолковал это по-своему.

V

В тот вечер я еще ничего точно не решила, но потом, разумеется, осталась с Томасом; надо испытать в жизни много потерь, прежде чем ты рискнешь отказаться от того, что имеешь, особенно если то, что ты имеешь, стало исполнением давней мечты, замешанной на упрямстве. Затем ты постепенно снижаешь планку, соглашаешься довольствоваться меньшим по сравнению с тем, чего хотела достичь или вроде бы достигла; на каждом этапе своей жизни мы идем на уступки, закрываем глаза на неудачи и отказываемся от чрезмерных претензий. “Ну и ладно, иначе и быть не могло, – утешаем мы себя, – ведь и остается тоже немало, даже вполне достаточно, к тому же можно сделать хорошую мину при плохой игре, поскольку куда хуже остаться вообще ни с чем, с пустыми руками”. Когда мы узнаем о супружеской измене (именно так, без особых фантазий, это обычно называют в разговоре), сначала нам трудно сдержать гнев, и хочется пинками выгнать изменника из дому, захлопнув за ним дверь. Есть люди очень гордые или, пожалуй, очень высокоморальные и очень правильные, которые никогда не пойдут на уступки. Но большинство после вспышки негодования начинают склоняться к мысли, что грех-то был вроде как простительный – легкомысленная выходка, пустая прихоть, желание показать себя, временное помутнение рассудка, и ничем серьезным законной жене это не грозит, коль скоро никто не посягает на ее место. Подобная реакция отражает не столько желание сохранить то, чего мы добились и что нам все еще принадлежит, то есть страх пустоты и банальную лень начинать все заново, сколько явную выгоду, скрытую в новой ситуации, так как муж-предатель отныне будет чувствовать себя твоим должником. Если ты сохранишь ваш союз и простишь этот грех, то всегда сможешь напомнить ему про свою душевную рану – пусть лишь взглядом, или резким жестом, или учащенным дыханием. Или молчанием, особенно если молчание вдруг повиснет якобы без видимой причины, и тогда он подумает: “Чего это она не отвечает, почему ничего не говорит, почему не поднимает глаз? Небось опять вспомнила ту историю”.

Нет, в моем случае все было иначе: возможные измены Томаса объяснялись бы служебной необходимостью, даже борьбой за спасение собственной жизни, и могли бы, пожалуй, восприниматься как поцелуи и постельные сцены, которые приходится разыгрывать актерам. Короче, были бы чистым притворством, ведь в тот момент, когда режиссер говорит: “Снято”, – эти актеры и актрисы расходятся и ведут себя так, словно между ними не было и намека на близость. Или близость была телесной, но не душевной, поскольку постель – одна из немногих сфер, где можно оставаться чужими друг другу. Томас, разумеется, исполнял свои роли без участия режиссера, операторов и съемочной группы, без каких бы то ни было свидетелей и не слышал команды закончить съемку. Наоборот, все должно было выглядеть искренним и естественным, особенно в глазах женщины, которая влюбилась в него до безумия – настолько, что рассказала лишнее, хотя не должна была вообще ничего рассказывать тому, кто мог погубить ее, то есть замаскированному врагу, лицедею, шпиону. Рассказала, чтобы показать свою осведомленность и полезность, чтобы похвастаться, чтобы отблагодарить, сообщив важную дату или важное имя. В любовных историях дело никогда не обходится без небольшого хвастовства – каждый старается набить себе цену. В любовных историях и вообще много значат разговоры, любовники говорят без умолку, словно это самый щедрый из всех вообразимых даров – утолить любопытство и поделиться информацией, иногда не слишком интересной. Но это дары напрасные, потому что большинство людей тотчас забывают, откуда получили нужные сведения, и не чувствуют ни благодарности, ни восхищения тем, кто эти сведения преподнес. Вскоре им и вовсе начинает казаться, будто они до всего докопались своими силами и не стоит вспоминать ни об источнике, ни о способе воздействия на него.

Однажды и я попыталась получить от Томаса такого рода скромный подарок. Зная, что прямые вопросы мне запрещены, я пошла окольным путем, чтобы наш разговор не мог скомпрометировать мужа:

– Раз тебе приходится, проводя операцию, выдавать себя за другого человека, думаю, иногда ты спишь с какой-нибудь женщиной хотя бы только для того, чтобы что-то из нее вытянуть или втереться к ней в доверие. Так ведь? Признайся честно, я это пойму. И упрекать не стану.

В общем, поверить мне было бы нетрудно, то есть поверить, что я все пойму, в конце-то концов, в семидесятые годы в этом смысле очень многое позволялось, тогда на многое смотрели сквозь пальцы, никого нельзя было считать своей собственностью, презирались любые обязательства и любые путы: если я живу с тобой и воздерживаюсь от связей на стороне, то вовсе не из чувства долга, а лишь по моему собственному хотению, такова моя воля – мы люди свободные, и каждый новый день все начинаем заново. Тогда это считалось обычным у многих пар, хотя часто, заключая брак, оба все-таки мечтали о прочном союзе. Кроме того, мы с Томасом с самых юных лет слишком много времени проводили в разлуке, и легко было поддаться соблазну. Он не был первым мужчиной в моей жизни, как и я не была его первой женщиной, и это стало очевидно, когда мы с ним наконец соединились, по-настоящему соединились, что в старину называлось первым исполнением брачных отношений или консумацией. Мы не делились подробностями, не называли ни мест свиданий, ни имен, но оба приняли к сведению, что нечто подобное случилось, было личным делом каждого и другого не касалось. Случилось в прошлом и осталось в прошлом, а значит, в некотором смысле даже перестало быть реальным. К тому же случилось еще до нашей свадьбы. Правда, свадьба, по сути, мало что изменила – ну может, для меня она значила чуть больше, поскольку я наивно воспринимала ее как некое завоевание: существует передаваемая из поколения в поколение странная мистика супружества, против которой почти никто не готов устоять или от нее отмахнуться, как существует и мистика материнства. И это наверняка чувства атавистические. Женщина, которая вышла замуж, или мужчина, который женился, – они уже никогда не будут похожи на тех, кто через нечто подобное не прошел. В саму церемонию верить необязательно, она может быть совсем простой и выглядеть как формальная процедура, но все равно имеет свой эффект, для чего, видимо, ее и придумали: чтобы провести разделительную черту, чтобы было “до” и “после”, чтобы придать важность тому, что “до того” важным не было, чтобы особым образом отметить это событие и придать ему торжественность. Чтобы все об этом узнали и общество сей факт признало. Скажем, всегда заранее известно, кто станет новым королем (если, конечно, не отсутствует наследник и не происходят династические споры), и тем не менее ни один монарх никогда не отменял церемонию коронации.

Возможно, вопрос, который я задала Томасу, был для меня важнее, чем я сама поначалу думала. Мы вдвоем сидели под деревьями на террасе ресторана на бульваре Художника Росалеса, уже кончалось лето, наступил сентябрь, малыша мы оставили у родителей Томаса. Он посмотрел на меня удивленно и не без досады, что отчасти уже можно было считать ответом, во всяком случае, именно так я это восприняла.

– К чему этот разговор? Мы ведь договорились, что ты не будешь задавать мне лишних вопросов, правда?

– Правда, но ведь я не спрашиваю ничего конкретного, не спрашиваю, где ты был, и зачем, и с кем, не спрашиваю, что ты там сделал или не стал делать. Я только хочу знать, бывает ли такое? В общем и целом. По-моему, вполне естественное любопытство. А разве тебе не было бы любопытно, окажись я на твоем месте, случись мне выдавать себя за другую женщину и вести себя с незнакомыми людьми так, словно я не замужем и у меня нет ребенка? Согласись, что и тебя мучило бы любопытство. Иначе я обижусь.

Я попыталась обратить свой вопрос в шутку, поэтому последние слова произнесла с улыбкой. Но шутки не получилось. Он отвел глаза и задумался. Потом занялся своим пивом, потом поставил стакан на стол, потом опять сделал несколько глотков.

– Ну зачем тебе это знать? Чтобы при каждом моем отъезде терзаться сомнениями? Воображать, не сплю ли я с другой женщиной, подчиняясь служебным интересам? Ничего из того, что происходит во время моих командировок, тебя касаться не должно, и ты с этим согласилась. Ничего этого для тебя просто-напросто не существует. И для меня тоже вроде как не существует. Не существует. Тебе не доводилось слышать про солдат, которые, возвратясь с фронта домой, никогда не вспоминают, что пережили на войне и что им приходилось там делать? Они ни слова не говорят про это – даже через пятьдесят лет, даже на смертном одре. Как будто в жизни не участвовали ни в одном бою. У меня ситуация та же, но с одним отличием: они сами решают молчать, а у нас нет права выбора. Мы молчать обязаны. До конца своих дней. Иначе нас обвинят в разглашении государственной тайны. Я не шучу, поверь.

Снова и снова звучало уже привычное “мы”, и он, вне всякого сомнения, чувствовал себя частью целого или членом особого тайного клуба и черпал в этом силы.

– Но твои личные мотивы мне по-прежнему непонятны, – сказала я. – Вы не только защищаете Королевство, по твоему выражению, но и обязаны ото всех это скрывать. Не слишком ли высока цена? Ясно, что вся, абсолютно вся ваша работа является classified, то есть секретной, и останется такой до вашей смерти, даже после смерти. Тогда в чем тут выигрыш, кроме хороших денег, на которые мы, полагаю, в основном и живем? Никто никогда не назовет вас героями – и даже патриотами не назовет. Все ваши подвиги будут забыты просто потому, что о них никто не узнает. Какими бы глобальными и серьезными ни были бедствия, которые вы предотвратили. Коль скоро никто про них не узнал… Да, существовала угроза, да, могла случиться беда – и этого боялись, но не более того. Ведь людям свойственно считать напрасными, то есть преувеличенными, несбывшиеся опасения, считать их своего рода паранойей, над чем потом можно и посмеяться. Люди, которые в пятидесятые и шестидесятые годы строили ядерные бомбоубежища, главным образом в Соединенных Штатах, теперь наверняка потешаются над собой. Не знаю, по-моему, то, что в итоге не происходит, внимания не заслуживает. И то, о чем никто не знает, тоже, но с еще большим основанием. Пропасть между тем, что происходит, и тем, что не происходит, слишком велика, поэтому второе теряет всякое значение и его просто не стоит принимать в расчет. Мы подчиняемся силе фактов, только ими и руководствуемся. Вспомни, что случилось со мной. Если бы Кинделаны выполнили свой план и у меня на глазах погубили Гильермо, наши с тобой жизни были бы разрушены навсегда, и я бы не смогла тебя простить. Скорее всего, я прямо там же лишилась бы рассудка или кинулась бы на кухню, схватила нож и зарезала обоих, Мигеля и Мэри Кейт. Попала бы в тюрьму или в лучшем случае в сумасшедший дом. Но дело тогда свелось к угрозе, и я, уже придя в себя, относительно спокойно рассказала тебе про “эпизод”, потому что в самом главном ничего для нас не переменилось: ребенок жив и здоров, будет, надеюсь, нормально расти и развиваться; может, когда-нибудь я и ему об этом расскажу в виде занятной истории – и даже не без юмора расскажу. О том, какой опасности он однажды подвергся, лежа в своей колыбели. На самом деле отведенная угроза, предотвращенная беда – не более чем опасение. А если опасения остаются лишь опасениями, люди начинают считать их напрасными, то есть преувеличенными, то есть признаком паранойи, едва ли не поводом для шуток a posteriori. А если об угрозе мы даже не подозревали, тогда и забывать не о чем. Представь себе, что мятеж Франко был бы подавлен в первые же дни. О нем остался бы короткий комментарий внизу страницы в учебнике истории как о мелком событии времен Республики. А если бы мятежа боялись и о нем ходили слухи, но до дела так бы и не дошло? Никто не узнал бы имен тех, кто разрушил планы мятежников. Так ведь? Имен тех, кто предотвратил гражданскую войну и гибель миллионов. Не было бы погибших, не было бы чудовищных ее последствий, и подавление мятежа никто не воспринял бы как подвиг. – Я немного помолчала. Томас тем временем смотрел на меня, ожидая продолжения, удивленный моим неожиданным красноречием. – Судя по твоим словам, и ты тоже принадлежишь к людям такого рода и всегда будешь принадлежать. К числу тех, чьих имен не помнят или не знают. И ты на это согласился.

Томас как-то вяло поднял руку вверх, поставив локоть на стол, словно держал на ладони тяжелый земной шар или легкий череп Йорика. Не знаю почему, но я почувствовала в этом жесте некую снисходительность.

– Ты этого не понимаешь, Берта, потому что понять просто не способна. И неудивительно, поскольку ты с этим не связана. Многое до тебя просто не доходит, что доказывает твоя ошибка в использовании глагольных времен. Ты сказала примерно так: то, что мы будем делать, будет забыто. Правильно было бы сказать: то, что мы делаем, окружено забвением уже и сейчас, в тот самый час, когда делается. Как если бы, например, это делал еще не родившийся человек. Примерно так. Все забывается еще до того, как бывает сделано. И тут нет никакой разницы между “до” и “после”. Не сделано – значит, не сделано, то есть все всегда остается в прежнем состоянии, точно в том же. Даже в самом процессе нет никакого процесса. Готов согласиться, что понять это нелегко.

“Но и не трудно. Наверняка так его обучали, – подумала я. – Это ему внушили, а он хорошо усвоил урок. И теперь передо мной красуется, поскольку ему разрешили кое-что мне рассказать, но только самое необходимое, вот и можно покрасоваться. Хотя бы только передо мной, перед своей женой, я ведь не пустое место, а что-то для него значу. Все мы любим слегка прихвастнуть, иногда даже против собственной воли, это неизбежно, даже если существует запрет, которому мы готовы подчиняться”.

– Но и не очень трудно, – сказала я и вернулась к тому, с чего начала разговор, поскольку чем упорнее Томас отказывался отвечать, тем сильнее распалялось мое любопытство. – А что касается этих неизвестных женщин, возможно иностранок, скажи мне хотя бы, мы теперь пребываем в “до” или “после” того, что никогда не случалось, не случается и вроде бы никогда не случится? Понятно, что не в процессе.

На сей раз шутка получилась более удачной. Томас улыбнулся, по-прежнему держа на ладони земной шар, и снизошел до ответа. Хотя его ответ правдой мог не быть и наверняка правдой не был. Он отодвинул стакан с пивом и сказал, явно желая мне угодить:

– До сих пор такого не случалось. Но вполне могло и случиться.

– А если случится, то этого как бы и не будет, следуя твоей логике.

Он решил, что слишком разоткровенничался и по неосторожности начал сам себе противоречить. Всего пара коротких и необдуманных фраз – или слишком самонадеянных, – и он приоткрыл мне дверь в будущее, оставил щелку для новых вопросов, дал ниточку, за которую я могла потянуть. Он, словно сам того не заметив, ненароком зажег спичку в кромешной тьме. Словно тот, кто еще не родился, начал рождаться. Томас допустил, что нечто, то есть “это”, могло произойти. Он хотел бы исправить свою оплошность, но было поздно. И все равно попробовал:

– Именно так: этого не случится, потому что и на самом деле не случится, даже если случится.

И так прошли год, два, и три, и четыре, и пять, и шесть. После того как Томас смог рассказать мне – пусть и далеко не все, – чем на самом деле занимается, он был более спокойным, более покладистым, у него реже портилось настроение, он реже выглядел неприкаянным и страдал бессонницей – обычно это случалось перед самым отъездом в Лондон и сразу после возвращения в Мадрид, словно ему было нужно время, чтобы отключиться от своей другой жизни или других жизней – временных, но, наверное, прожитых с большим напряжением, и чтобы свыкнуться с мыслью, что та другая жизнь – какой бы она ни была в зависимости от обстоятельств – уже осталась позади и ту страницу он уже безвозвратно перевернул, а единственная, которая неизменно возвращается, повторяется и восстанавливается, – это жизнь со мной в нашем родном городе. Сначала медленно, потом все быстрее он приходил в себя и вроде бы освобождался от совершенного и испытанного за время долгой отлучки, а также от людей, среди которых неведомо где жил целыми неделями, а то и месяцами, которых наверняка обманывал, выдавая себя – тоже наверняка – за одного из них, за их единомышленника, или земляка, или соотечественника благодаря своему невероятному дару, обаянию и актерским способностям. Я была уверена, что сперва он из Мадрида ехал в Лондон, но потом, уже оттуда, хотя и не всегда, его направляли куда-то еще. Я научилась узнавать, или, вернее, догадываться, если он находился в другом месте, потому что, оставаясь в Лондоне – якобы в Форин-офисе, в офисах МИ-5 либо МИ-6, если только офисы у них были разные, – Томас довольно регулярно звонил мне, особенно после рождения Элисы, к которой испытывал слабость, мужскую слабость, ведь почти все мужчины испытывают ее к маленьким дочкам – девочки кажутся им милее и беззащитнее мальчиков, потому что, повзрослев, вряд ли станут с ними соперничать, в отличие от сыновей: те однажды могут вообразить себя главнее отцов, которых станут презирать, мечтая занять их место.

А вот когда он находился в какой-нибудь другой части Великобритании и проходил особого рода подготовку, как я догадалась или как он сам давал мне понять, мы разговаривали реже. В их работе, по всей видимости, никогда не прекращают тренироваться, обучаться, шлифовать свои навыки и совершенствовать умения; скорее всего, каждая операция требовала чего-то нового или подготовки ad hoc[26], безупречного владения нужным языком или говором, абсолютных беглости и естественности, а также знания истории, важных дат, топонимов, географии, обычаев и традиций. В своем воображении я вполне допускала, что Томас или кто-то иной с успехом могут выдавать себя за другого человека, но все-таки не за разных людей – в зависимости от мест и ситуаций, как бы ни изменяли они свою внешность, ведь слишком много факторов влияет на память, и это должно приниматься в расчет в момент преображения или исполнения порученной роли, в момент изобретения нового персонажа или замены его собой. То есть, если Томас переставал звонить мне, я делала вывод, что он задействован в очередной операции или работает “в поле”, как это у них называлось. Если звонки прекращались, то они прекращались совсем, и молчание продолжалось не меньше месяца, но чаще двух или трех, а то и больше, как случилось однажды, и я провела все это время в волнении, тревоге и страхе. В такие периоды я не получала от него ни строки, не слышала его голоса и не знала, жив ли он: а вдруг его разоблачили, и если это случилось, то что с ним сделают, не знала, куда он попал и вернется ли когда-нибудь ко мне; есть ли у него поддержка и можно ли рассчитывать на выкуп либо обмен, если дела пойдут совсем скверно или его арестуют; сумеют ли ему помочь коллеги, тот же Рересби например, или бросят на произвол судьбы и объявят пропавшим без вести.

Но меня беспокоила не только судьба Томаса, но и характер его заданий. Я искренне хотела, чтобы все у него получилось хорошо, если рассуждать абстрактно, и, естественно, была на его стороне, ведь речь шла о моем муже и отце моих детей, о моем Томасе. Но иногда меня преследовала мысль, что он совершал и дурные поступки, не мог не совершать: лицемерно входил в доверие к мужчинам, которые относились к нему по-братски, или к женщинам, которые видели в нем не только любовника, но даже любимого, а он потом их предавал, сообщал куда надо их имена, описывал внешность и, если удавалось, тайком делал снимки, раскрывал их планы и тем самым, возможно, обрекал на смерть (“И каждое действие – шаг к плахе, к огню, к пасти моря, к нечетким буквам на камне… ”). А как можно обрекать на смерть или желать смерти тому, кто стал твоим добрым другом или верным соратником, ту, что обнимала тебя в постели, того, кто был готов погибнуть, спасая тебя. Но и такое могло быть, ведь Томас умел заставить себя любить, а даже самые жестокие и безжалостные люди способны вдруг испытать к кому-то слабость, к кому-то привязаться – симпатия не зависит от нашей воли, а уж тем более любовь, даже обычное сексуальное желание не всегда ей подчиняется. Наша воля вообще-то мало что значит. Допустим, Томас поможет арестовать или провалить планы этих простаков, которые ему доверились, но в некоторых странах и в некоторых организациях мстят за свои провалы и не прощают предателей, и уж тем более кротов, внедренных вражеских агентов, сумевших их обмануть.

Я понимала, что именно в этом и состоит его работа и что именно таким образом он предотвращал некие бедствия, но ведь тут все зависит и от угла зрения: то, что для одной стороны является бедствием, для другой – великое благо. Он защищал интересы Англии, сделав выбор в ее пользу, независимо от того, справедливы эти интересы или нет; он не считал себя вправе оценивать их, его делом было подчиняться приказам и слепо их выполнять. Но я не могла разделить якобы патриотические чувства Томаса – не могла, и все. К тому же в те годы большинство испанцев (естественно, не из числа франкистов) испытывали неодолимое отвращение к тайной полиции и бесконечное презрение к тайным агентам. Ведь у нас они всегда стояли только на одной стороне – на стороне диктатуры, служили в Политико-социальной бригаде (поэтому их называли “социалами”), выдавали себя за рабочих на заводах, за шахтеров на шахтах, за слесарей на судоверфях, за профсоюзных активистов в подпольных профсоюзах, за членов и лидеров подпольных партий, за политзаключенных в тюрьмах и за студентов в университетах. Мало того, своим фальшивым радикализмом они многих толкали на преступления, которые без их нажима, без их дерзких речей и показного экстремизма никогда бы не были совершены. Много людей попали в тюрьмы по вине этих провокаторов, они были не только доносчиками, но и подстрекателями и старались подвести “подрывные элементы” под более суровые приговоры: ведь совсем не одно и то же – распространять листовки или бросать камни в окна банков и магазинов, убегать от “серых” во время акций протеста или напасть на конного полицейского, железным брусом свалив его с лошади, стать членом партии или подложить бомбу в машину, а то и выстрелить в армейского полковника. “Социалы” были заинтересованы в том, чтобы мирные люди перестали быть мирными, а выступавшие в одиночку объединялись в организации и группы; они не только охотились за информацией и вынюхивали имена, они провоцировали тех, кто попадал под их влияние, заставляя нарушать границу дозволенного и совершать тяжкие преступления. А еще были такие, кто пытал и сбрасывал задержанных в лестничные пролеты или в окна, как поступили в мои университетские годы со студентом Энрике Руано, а также с другими, якобы при попытке к бегству, хотя бежать они никак не могли – в наручниках с заведенными за спину руками и под строгой охраной. Так вот, Политико-социальная бригада все еще не была ни окончательно распущена, ни расформирована, во всяком случае, никого из них не наказали, не отстранили от должности и уж тем более не предали суду, а скорее всего, им просто подыскивали должности и занятия менее заметные и соответствующие новым демократическим временам.

Я старалась убедить себя, что Англия – совсем другое дело: там никогда не было диктатуры, и тамошние секретные службы строго следуют букве закона и контролируются победившими на выборах политиками и честными независимыми судьями, там существуют разделение властей и свободная пресса, в то время как в Испании все это едва-едва начинает проклевываться. В Англии не могут совершаться преступления, сравнимые с преступлениями “социалов”, а если подобное случится, виновные не выйдут сухими из воды, как, например, пособники Франко, почти сорок лет служившие ему каждый на своем посту и в зависимости от этого поста совершавшие более или менее тяжкие преступления. Однако полной уверенности у меня не было. Я взяла несколько книг в библиотеке Британской школы на улице Альмагро и прочитала кое-что про Вторую мировую войну, про жестокие операции УСО, МИ-6 и УПВ (эти сокращения я уже хорошо усвоила), от которых мороз продирал по коже. Я старалась убедить себя, что во время войны все бывает иначе, на войне многое позволено – лишь бы победить врага, а главное – чтобы выжить и не быть уничтоженным, к тому же подобные эксцессы были делом прошлого, ответом на бесчеловечные условия именно той войны. Но я не забывала и о другом: если что-то попробовать, пусть и в силу крайних обстоятельств, – и неважно, кто пробует, страна или отдельное лицо, когда страна вроде как ничего не знает и даже предпочитает не знать, – что-то от этой пробы всегда остается, а к испытанным средствам прибегают с куда большей легкостью, чем можно себе вообразить. Если мы однажды нарушили правила и это сошло нам с рук, то мы уже смелее нарушим их снова, иногда и без особой нужды. Просто путь получается эффективней и короче, когда не нужно никому ничего объяснять или давать отчет. Так обычно говорят про убийц: сделав первый шаг, впервые вколов яд или нанеся удар ножом, человек вдруг понимает, что и с таким бременем на совести можно жить и что бремя с каждым днем становится все незаметнее и на самом деле тут нет ничего трудного, и убийца почти забывает о чужой погубленной жизни, особенно если убитый стоял у него поперек дороги или являл угрозу самим своим существованием, а без него легче дышится на земле и легче наладить свою собственную жизнь. После того, как это свершилось, после того, как человек переступил черту и обнаружил, что последствия оказались не слишком тягостными, его уже мало что остановит, он готов совершить и второе убийство, и третье, и даже четвертое. Наверное, подобные рассуждения стали общим местом, но в них есть немалая доля истины, как и у любого общего места.

Нет, полной уверенности у меня не было, и в одной из тех книг, которые я полистала или бегло прочитала благодаря своему вполне сносному английскому, кажется, в автобиографии Сефтона Делмера под названием “Зловещая тропа” – того самого Делмера, который был мозговым центром УПВ, то есть Управления политической войны, секретного отдела, созданного для ведения грязной войны, так называемой черной пропаганды в годы борьбы против нацистской Германии, – я нашла куски, которые эхом повторяли слова Томаса про то, что было, хотя этого и не было, что происходило, хотя и не происходило, про небытие бывшего и про сгинувшие без следа поступки – о чем все мы мечтаем. (Вернее, наоборот, слова Томаса были эхом слов Делмера.) К немцам, которые присоединялись к его команде (это были бывшие интербригадовцы, эмигранты, беженцы, иногда готовые к сотрудничеству военнопленные или дезертиры), как только они прибывали в главный офис УПВ, расположенный в Уоберне, Делмер обращался примерно с такой речью: “Мы ведем против Гитлера своего рода тотальную мозговую войну. Все средства хороши, если они могут приблизить конец войны и полный разгром рейха. Если вы испытываете хотя бы малейшие колебания и не уверены, что готовы исполнить то, что здесь могут от вас потребовать, если совесть не позволяет вам идти против ваших соотечественников, вы должны заявить об этом прямо сейчас. Я вас пойму. Но в таком случае вы нам не подойдете, и вам, разумеется, подыщут другие задания. Однако если вы захотите последовать за мной, я должен вас предупредить: в этом отделе мы готовы делать любые грязные дела, какие только придут нам в голову. Нет таких методов, которые бы мы заранее осудили. Чем грязнее, тем лучше. Обман, подслушка, хищения, предательства, фальсификация, клевета, внесение раздора, лжесвидетельства, сфабрикованные обвинения, искажение фактов. Все что угодно. Даже настоящее убийство. Имейте это в виду”. Я отлично запомнила это английское выражение: sheer murder.

Как нарочно, в те же годы в прессе появилась статья, посвященная Уотергейту и получившая довольно много откликов в англосаксонском мире, которым я, по известным причинам, все больше интересовалась. Ее автор Ричард Кроссман, бывший министром в правительстве Гарольда Вильсона в шестидесятые годы, а в свое время игравший важную роль в УПВ, такую же, как Делмер, или почти такую же, признавал, что в Англии между 1941-м, когда возник этот беспощадный и не знавший запретов отдел, и концом войны существовало “внутреннее правительство” со своим сводом законов, совершенно отличным от тех, которым руководствовалось публичное и видимое правительство; и добавлял, что обойтись без такого в тотальной войне было просто нельзя. Кроссман занимал тогда столь высокий пост, что трудно было опровергнуть его свидетельство без весомых аргументов, а, по его словам, “черная пропаганда”, как и “стратегические” бомбардировки немецких городов и населенных пунктов – Дрездена, Гамбурга, Кельна, Мангейма и прочих, была “нигилистической по своим целям и исключительно разрушительной по своим результатам”. А еще я прочитала – может, в той же “Зловещей тропе” или в ее продолжении “Черный бумеранг”, а может, и в какой-то из его следующих книг, – что официально отдел Сефтона Делмера не существовал и что непреложным правилом для всех сотрудников Делмера было отрицание его существования – даже перед людьми из столь же закрытых организаций, с которыми этот отдел сотрудничал на практике (но не в теории, разумеется, потому что она нигде не была зафиксирована), таких как УСО, основными задачами которой было ведение разведки и агентурно-диверсионных мероприятий, и МИ-6, занимавшейся шпионажем. Ни название этого отдела, ни его аббревиатура еще долгое время не были никому известны.

Многие люди, работавшие на УПВ, понятия не имели, что они работают на УПВ, и считали, что служат в УПР, Управлении политической разведки в Форин-офисе, которое поначалу было его маленьким и незасекреченным отделом. Те, кто занимался “белой пропагандой” (скажем, Радио ВВС, вещавшее на Германию и оккупированную Европу), не подозревали, как правило, что существует еще и “черная пропаганда” и что ей занимаются их же товарищи, но из других подразделений и в глубокой тайне. Огромным преимуществом отдела, позволявшим наносить врагу колоссальный вред, было то, что категорически опровергались его британские корни, а также решительно отрицалась его ответственность за варварские акции, если что-то становилось о них известно. Это развязывало отделу руки, то есть позволяло действовать без помех и лгать без зазрения совести.

УПВ был настолько аномальным явлением, даже пока функционировало (вне всяких сомнений, оно сыграло важнейшую роль в деле победы), что его ликвидировали сразу же после подписания Акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии и ее вооруженных сил 7 мая 1945 года, а уволенные сотрудники получили примерно такие инструкции: “Многие годы мы воздерживались от разговоров о нашей работе с любым посторонним нашему отделу человеком, включая сюда мужей, жен, родителей и детей. Мы хотим, чтобы вы и впредь продолжали вести себя точно так же, чтобы так оно и оставалось. Ни при каких обстоятельствах вы не должны хвастаться выполненными здесь заданиями. Если мы начнем кичиться нашими изобретательностью и находчивостью, потому что они принесли отличные результаты и помогли переиграть самые извращенные и порочные умы противника, никто не знает, к чему это может привести. Так что – рот на замок!”

Читая обо всем этом даже отрывочно, трудно понять, почему так быстро распустили отдел – из осторожности, или из чувства стыда, или чтобы будущие враги не получили лишней информации, или чтобы скрыть то, что отдел вынужден был делать, а может и не всегда вынужден. Вероятно, задача “переиграть самые извращенные и порочные умы” предполагала привлечение к работе еще более порочных умов. Как бы то ни было, все связанное с УПВ было и осталось тайной за семью печатями. Иначе говоря, оно не существовало, пока существовало, а когда прекратило свое существование, его словно никогда и не было. Пока кто-то – уже много позже – все-таки не заговорил. И пока кто-то – со злым умыслом или без оного – не смог удержаться и не похвастался.

А вот Томас соблазну похвастаться не поддавался. То есть он выполнял приказ, но никому не открывал ни истинную цель своих поездок, ни пункты назначения, ни суть заданий, ни имена людей, с которыми ему приходилось сближаться – возможно, чтобы погубить их. Полагаю, он никому этого не рассказывал, поскольку не доверял даже мне, хотя я, судя по всему, была единственной, кто знал о роде его занятий, по крайней мере единственной в Мадриде; я была единственной, кого он поставил в известность о своей двойной жизни, когда его вынудили к тому обстоятельства и надо было избежать ненужных подозрений и прочих неприятностей – ведь я могла начать шпионить за ним или рыться в его вещах. И мы договорились: я не стану задавать вопросов о той части его жизни, которая проходила вдали от меня, от моих глаз и ушей и которая меня вроде как не касалась; но случались минуты, когда меня распирало от любопытства, я не могла удержаться от вопросов и задавала их то в лоб, то прибегая к разного рода уловкам. (Неуемное любопытство – наше проклятье и главный источник многих бед, даже если мы что-то уже знаем или о чем-то догадываемся, нам этого мало.) Томас сразу же останавливал меня – коротко и вполне предсказуемым образом: “Надо только сказать спасибо, что мне не позволено тебе отвечать. Что существует Official Secrets Act[27] и я подчиняюсь ему” (таким образом он давал понять, что выполненная им работа – дело темное и ею не приходится особенно гордиться), или просто говорил: “Не задавай лишних вопросов. Не забывай про наш уговор”. Или пугал меня, а это самый простой и надежный способ отвязаться как от конкретного человека, так и от толпы: “Если я расскажу тебе что-то, это может навлечь опасность и на тебя, и на детей. А мы ведь ничего такого не хотим, согласись. Нам не нужны новые Кинделаны. Или кто-нибудь похуже, кто уронит зажигалку, а не спрячет ее в карман. Мигель-то свою в конце концов все-таки спрятал… И сейчас наши дети целы и невредимы”.

Но существуют и косвенные способы выставить себя в наилучшем свете, даже если есть веские причины этого избегать. Томас держался твердо, лишнего себе не позволял, но порой ему явно хотелось порисоваться, хотя бы немного поважничать или вызвать у меня каплю сочувствия и заслужить благодарность, ведь, в конце-то концов, это он в основном приносил в дом деньги, много денег, ему платили с каждым разом все больше – это я понимала, и мы жили вполне безбедно. Возвратившись после особенно опасной и успешно проведенной операции, потребовавшей максимального умственного напряжения, он вдруг позволял себе скупые комментарии: “Ты даже представить себе не можешь, как мне на сей раз досталось”. Или: “Я измотан до последнего предела. Мне нужно проспать трое суток, чтобы выкинуть из головы то, что я видел”. Или: “Ты никогда не сможешь понять, как трудно разделаться с теми, с кем надо разделаться, даже если это жизненно важно для нас, а они того заслуживают. А они того более чем заслуживали, эти мерзавцы”. И я всегда попадала в ловушку и сыпала вопросами: “Почему тебе досталось? Что ты видел? С кем тебе пришлось разделаться? Какие еще мерзавцы? Если ты ничего мне не расскажешь, я не смогу тебя утешить. И понять тебя не смогу”.

Но Томас тотчас прятался в свою скорлупу и позволял себе разве что пространные рассуждения об особенностях их работы – и не более того, хотя жена была, пожалуй, единственным существом на земле, с которым он мог быть откровенным, если не считать коллег, но ведь они никогда не станут восхищаться им и слушать с открытым ртом. “Нет, Берта, прости мою слабость. Нет, лучше тебе ничего не знать о той моей жизни. Часто она не слишком приятна, состоит из довольно печальных эпизодов, которые скверно заканчиваются как для одних, так и для других”, – говорил он, а потом еще немного вслух размышлял на ту же тему. Короче, Томас был человеком дисциплинированным и никогда лишнего не болтал, хотя было заметно, что сдерживаться ему трудно и каждый раз надо напоминать себе о данной клятве (грустно, когда нельзя рассказать или хотя бы упомянуть об испытанном, о пережитой опасности и придуманных тобой уловках, о данных тебе поручениях и принятых по ходу дела решениях, а я догадывалась, что его работа была щедра на такие подарки). Он не мог пожаловаться на отсутствие интереса с моей стороны. Наоборот, я то и дело дергала мужа за язык, пересказывая прочитанное, например о подвигах его давних предшественников. Говорила о деятельности УПВ во время Второй мировой, о дерзких вылазках МИ-6 и УСО, САС[28], ОВР[29] и маленького УПР. Как я уже говорила, все эти аббревиатуры стали мне привычными. (Я даже пересказывала ему вполне современные романы Флеминга и Ле Карре.) В моем интересе к прошлому не было ничего плохого, тем более к самому трагическому периоду нашей истории, и нужные сведения содержались в книгах, доступных каждому. Конечно, мое любопытство к таким вещам проснулось после очень скупых признаний Томаса: раз уж я мало что знала про его дела, то по крайней мере старалась составить о них представление, знакомясь с работой тех, кто отличился на этом же поприще за три-четыре десятилетия до нас. Вместе с тем у меня было оправдание, позволявшее притворяться, будто сфера моих новых интересов лично к Томасу не имеет прямого отношения: за долгие годы терпеливых ожиданий я сумела получить докторскую степень по специальности, выбранной на трех последних курсах университета, которая к тому же оказалась напрямую связанной с моей личной жизнью, то есть с нашими семейными обстоятельствами. Кроме того, у меня теперь было внештатное место преподавателя на отделении английской филологии Университета Комплутенсе – я стала для них палочкой-выручалочкой: могла вести занятия то по английской литературе, то по английской фонетике, то по истории Англии – в зависимости от потребностей кафедры, если надо было заменить штатных сотрудников, которые болели или просто под разными предлогами отлынивали от работы, продолжая худшие традиции франкистских времен, славившихся наплевательским отношением к профессиональным обязанностям. Мне удавалось совмещать научные занятия и преподавание с заботой о детях, как и многим женщинам моего поколения, то есть нового поколения. По правде сказать, благодаря высокому жалованью Томаса (теоретически он получал его в Форин-офисе, и выплачивалось оно в фунтах), я могла позволить себе нанимать помощниц, что было недоступно большинству наших соотечественниц. Мой английский, разумеется, стал заметно лучше, но не шел ни в какое сравнение с возможностями билингва Томаса. Мне приходилось постоянно углублять свои знания, а долгая история Англии требовала серьезной работы.

– Почему тебя так заинтересовала именно Вторая мировая война? – спросил однажды Томас весьма недоверчиво, после того как я изрекла что-то, связанное с Вивьеном, Мингисом, Каугиллом, Кроссманом и тем же Делмером, демонстрируя, что вполне в курсе дела и даже знаю, что Мингис произносится именно так, во всяком случае тот Мингис[30], который был начальником секретных служб. – Ты ведь должна рассказывать своим студентам не только про это, но и про Альфреда Великого, Вильгельма Завоевателя, Войну Алой и Белой розы или про Кромвеля. А за один курс на все это просто не хватит времени.

– Знаешь, поскольку на кафедре никому нет дела до того, чем я заполняю свои часы, можно себе позволить отдать предпочтение любимым темам. И как мне кажется, нашей молодежи полезнее узнать что-то о сравнительно недавнем прошлом и о том, что определило нынешнее положение дел. А это в немалой степени остается актуальным. Разве не продолжают свою деятельность МИ-6 и то, чем позднее заменили Управление политической войны? Чем-то его наверняка заменили. Мало того, меня бы ничуть не удивило, если бы они распространили свою “черную” и сверхсекретную работу и на другие демократические страны. А во всех недемократических странах, как известно, такая работа ведется.

Я свято верила в то, что говорила, но, кроме того, пыталась подкинуть Томасу наживку и заставить его высказаться если не о конкретных вещах, то хотя бы в общем и целом. И он действительно начинал мне возражать:

– Откуда ты это берешь? Где ты это вычитала? – Мои выводы его явно раздражали. – Если уж ты так глубоко копаешь, то должна знать: УПВ было ликвидировано сразу после окончания войны. Оно выполняло свои функции ровно столько времени, сколько было нужно, и ни минутой больше. Исключительно в тот период. А тогда это был вопрос жизни и смерти. Или мы победим Германию, или покоримся ей. Вот и выбирай! Бывают обстоятельства, когда невозможно оглядываться на закон или просить разрешения на каждый следующий шаг. Если враг этих правил не соблюдает, проигрывает тот, кто начинает миндальничать, тогда он обречен. На войнах так заведено уже много веков подряд. “Военные преступления” – современное понятие, оно вызывает смех, оно звучит просто глупо, потому что война – это одни сплошные преступления на любых фронтах, с первого до последнего дня.

Одно из двух: либо не ввязываться в войну, либо быть готовым по мере необходимости совершать преступления – без которых нельзя победить, раз уж война начата.

– Что, и настоящие убийства? Sheer murder, как требовал от своих подчиненных и приверженцев Делмер?

Я при любой возможности тыкала его носом в факты, показывая свою осведомленность в делах прошлого, демонстрировала познания, почерпнутые в библиотеке на улице Альмагро, и хотя они были сумбурными, отрывочными и хлипкими, их хватало, чтобы щегольнуть набором имен и сведений: я-то действительно любила этим похвастаться. И не подозревала, насколько подкован в таких вопросах Томас, поскольку учился на специальных курсах, хотя, возможно, не проявлял особого любопытства и не располагал достаточным временем, чтобы вникать в подробности.

– Я имею в виду то, что происходило в тылу, – продолжала я, – то есть преступления против гражданского населения, призванные деморализовать его и посеять панику, чтобы никто не чувствовал себя в безопасности. А вовсе не в бою и не во время наступательных действий. Ты же не станешь отрицать, что это продолжается и сейчас.

– Конечно стану. – Но с таким пафосом произнесенное “конечно” сразу наводило на мысль, что он лжет. – Сейчас мы не ведем войну, по крайней мере открытую войну. Откуда ты все это берешь?

– Такой вывод сделать очень просто. Обычно человек редко отказывается от того, что хоть раз попробовал, и проба получилась безнаказанной или успешной. То, что сделано однажды, потом повторяется сколько угодно раз, как в индивидуальном порядке, так и в более широком. Все, что изобретено, будет рано или поздно применено на практике хотя бы только потому, что это исполнимо и уже придумано. То, что можно сделать, делается. Науке не важно, как материализуются ее открытия и достижения, мало того, она желает и с нетерпением ждет этого. Все идет в копилку, ничего не пропадает даром.

Сколько бы ни ужасались, сколько бы ни возмущались фашистами, их уроки отлично усвоены и взяты на вооружение – в том числе их врагами, как и уроки Советского Союза. А разве можно не сохранить и не воспользоваться тем, что помогло одолеть фашизм, не больше и не меньше? Если не в том же масштабе, как тогда, то по крайней мере от случая к случаю, когда надо решительным образом убрать кого-то или предотвратить серьезную угрозу. Ничто и никогда не забывается целиком и полностью, все уходит в резерв. Что-то опробовали и отвергли из-за чрезмерности, преступности или беззаконности, но в действительности это что-то просто ждет своего часа в латентном или спящем состоянии, называй как хочешь, и требовательно напоминает о себе, хочет быть разбуженным, как только наступят менее щепетильные и более подлые времена, которые в конце концов всегда возвращаются. Всякий раз в нужный миг это что-то вспоминают и пускают в дело, тут у меня нет сомнений. Ты сам мне говорил: того, что ты делал вместе с твоими товарищами, просто не было. Человеку вроде меня ясно одно: это отрицается и хранится в тайне, как, собственно, и предписывала доктрина УПВ.

Томасу не понравилось, что я упомянула еще и его товарищей, он скривился. Как и сравнение с Управлением политической войны Делмера и Кроссмана. Муж занервничал и вроде бы даже собрался стукнуть кулаком по журнальному столику – мы сидели в гостиной на диване, на том самом месте, которое занимали Кинделаны в упомянутый уже не раз день, которого мне никогда не забыть. Но он сдержался и руку опустил. Обстановка все больше накалялась, ему хотелось остановить меня.

– Хватит, довольно. – Это прозвучало как приказ, и такой тон был несвойствен Томасу, он вообще очень редко повышал голос. – Я уже сказал тебе, что сегодня ничего подобного не происходит. С этим было покончено еще в сорок пятом году. Кажется, ты взялась объяснять мне, чем мы занимаемся у себя на службе? Только этого недоставало. Да что ты вообще о таких вещах знаешь? Вот я – да, знаю. Знаю лучше тебя, понятно? – Он говорил зло и пренебрежительно, что тоже выглядело необычно и должно было послужить мне предупреждением.

Но я уже закусила удила и не могла остановиться:

– Да, ты прав, тогда действительно стоял вопрос о жизни и смерти. Такое было время, и наш мир превратился бы в сущий ад, если бы для Англии дело кончилось смертью. На самом деле здесь, в Испании, мы пережили куда менее жестокий вариант событий – менее жестокий для нас и для наших родителей. Но всякая эпоха склонна к преувеличениям и любит поважничать, всякая воспринимает выпавшие на ее долю конфликты именно так – как борьбу не на жизнь, а на смерть. Всякая считает, что складываются особые обстоятельства, оправдывающие самые крайние меры, поскольку опасности ужасны. Каждая эпоха верит, будто мир еще никогда не знал ничего ужаснее, поэтому нарушает ею же самой установленные правила; поэтому ей мешают собственные ограничения и она легко находит аргументы, чтобы снять их или обойти. Такие люди, как ты, живут в вечном страхе. Ты сам сказал: “Мы останавливаем несчастья”, – а значит, вам они чудятся повсюду и ежедневно, и вы, скорее всего, перегибаете палку, стараясь их предотвратить. Вы готовы любую песчинку превратить в гору, из-за любого необычного движения объявить тревогу, привести себя в боевую готовность и начать действовать – чтобы отследить это движение, а потом подавить его. Вот строка из твоего любимого Элиота: “Так – коротко сказать – я испугался”[31].

Томас тотчас процитировал весь кусок по-английски, будто его подбросило пружиной. Сколько же стихов он знал наизусть! И хотя отрывок был совсем коротким, голос его прозвучал глухо и незнакомо, словно не принадлежал ему или пробивался сквозь опущенное забрало шлема, а не шел из груди: And in short, I was afraid.

А я продолжала как ни в чем не бывало:

– Если ты не уйдешь оттуда, если решишь остаться там, эта строка выразит итог твоей жизни. Страх, он ни на что не обращает внимания, не думает о таких вещах, как добро и зло, соразмерность или несоразмерность, как преступления, как их последствия, а уж о справедливости и говорить не приходится. Я боюсь того, что вы совершаете из страха, Томас, хотя ничего об этом не знаю и, надо полагать, никогда не узнаю. Я могу лишь вообразить что-то, а мое воображение подсказывает, что это вряд ли сильно отличается от творимого у нас “социалами”, не знавшими никаких границ. Они тоже жили в страхе и повсюду видели врагов. Их задачей тоже было предупреждать беды, якобы грозившие режиму Франко. Они тоже выдавали себя за других, внедрялись и доносили. Но никакие уже совершенные ими поступки и действия перечеркнуть нельзя.

И тут он на самом деле ударил кулаком по столу, так что подпрыгнули пепельница и другие предметы: лупа, маленькие часы, компас, упала свинцовая статуэтка, изображавшая дуэль на саблях, громко звякнули кусочки льда в наших стаканах с виски; я испугалась, как бы не проснулись дети, которых мы не так давно уложили в их комнате. Обычно приветливое лицо Томаса – даже когда его обуревали тревоги – сейчас исказилось гневом, глаза метали молнии. Но труднее всего было узнать его голос – он стал каким-то старческим:

– Никогда больше не смей сравнивать меня с “социалами”. Никогда, слышишь? Что общего может быть у диктаторского режима, который на протяжении нескольких десятилетий вел безжалостную войну против своих же соотечественников, со старинной демократией, которая боролась с худшим из всего, что знала история, а на самом деле еще и против союзников и покровителей Франко. Вот через что прошла Англия – через войну с этими людьми, с вражеским блоком. И больше не смей меня с ними сравнивать. Много ты знаешь! Откуда тебе знать, чему мы не даем случиться, какое благо приносим и скольким людям. Откуда тебе знать, что замышляется в мире, в каком-нибудь подвале, кабаке или на какой-нибудь ферме. Откуда тебе знать…

Мне казалось, что он вот-вот по-настоящему разбушуется, хотя никогда себе этого не позволял, то есть ударит меня. “Ага, значит, он и на это способен, – вихрем пронеслось у меня в голове, – небось обучился в своих тренировочных лагерях”.

Теперь немного испугалась я сама, но это был страх иного рода: мгновенный, внезапный, как реакция на удар кулаком, и на вопль, и на злобный окрик; но совсем не такой страх, как у него, – молчаливый, постоянный, настороженный, безжалостный, мстительный страх человека, который беспрерывно стоит в дозоре и вглядывается в горизонт, выслеживая угрозу, чтобы уничтожить ее; страх, внутри которого Томас уже несколько лет как живет и из которого никогда не сумеет выбраться. Но больше всего меня напугал его голос – куда больше, чем удар по толстой стеклянной столешнице или бешеное лицо: это был старческий и вместе с тем решительный голос, вполне соответствующий его нынешнему возрасту. Но раз уж я завелась, то не могла не договорить до конца, как бы меня ни поразила случившаяся с Томасом перемена. Несколько лет подряд я выполняла все условия мужа и не ушла от него – такова была, разумеется, моя воля, но главное, я продолжала любить его, а нелегко разлюбить того, с кем решил соединить жизнь еще в ранней молодости, когда закладываются самые стойкие привязанности; кроме того, такая жизнь была более чем приемлемой и удобной, и у нее даже были свои преимущества; человек ко всему привыкает, хотя к разлукам мы с Томасом привыкли с самого начала, так что нетерпение постепенно притуплялось, а не наоборот, и теперь, когда мне исполнилось тридцать, справиться с ним было уже легче. Я не задавала вопросов ни про его поездки и операции, ни про возможные преступления, дозволенные начальством. Думаю, в моих словах звучали лишь предупреждение и завуалированный совет. Понятно, что и то и другое у любого вызвало бы раздражение. Но я постаралась говорить помягче и помедленнее:

– Да, Томас, я ничего не знаю, ты прав, и я не пытаюсь ничего узнать.

Тут я, конечно, лукавила, и порой меня буквально раздирало желание поподробнее выспросить, чьи и какие планы он разрушает и какие ужасные беды отводит; а еще – каких женщин, вдов, или молодых девушек, или старых дев он обольщает, чтобы выудить нужную информацию, а потом погубить их отцов и братьев; а вдруг одна из них сумеет оставить по себе след у него в душе?

– Но твердо я знаю одно, поскольку так бывает всегда и везде: ты веришь, будто работаешь на демократическое и якобы безупречное правительство, стоишь на страже его безопасности и защищаешь его принципы, не такие уж, между прочим, и неоспоримые. Но людей из этого правительства ты видишь и слышишь только по телевизору, читаешь о них в газетах и никогда не сталкиваешься с ними лично, то есть ничем не отличаешься в этом смысле от любого рядового гражданина. Ты имеешь дело, скажем так, с лейтенантами и сержантами и никогда – с генералами. А эти лейтенанты и сержанты принимают решения по своему усмотрению, во всяком случае, когда отдают приказы подчиненным. И генералов это вполне устраивает, не говоря уж про министров. Их устраивает, что можно действовать намеками, то есть снимая с себя всякую ответственность, чтобы в нужный час сказать: “Я ничего этого не знал, это происходило помимо меня и, разумеется, без моего одобрения”. Ты вроде бы работаешь на миссис Тэтчер, как если бы она того стоила: да, действительно на ее совести нет ни государственного переворота, ни гражданской войны, ни диктатуры, что уже само по себе немало, хотя не знаю, очень ли она отличается от Франко во всем остальном. – Я, конечно, перегибала палку, чтобы поддразнить Томаса и проверить градус его патриотизма. Но он на мои слова никак не отреагировал. – А раньше ты считал, что работаешь на Каллагэна, Вильсона или на кого-то еще, поскольку мне неизвестно, когда все это для тебя началось… Может, еще в студенческие годы?

– Хит, – вдруг вставил он.

– Что?

– Эдвард Хит был премьер-министром до Вильсона.

Он сказал это, как ни странно, по-английски (а мы никогда не разговаривали с ним на этом языке, хотя теперь я владела им заметно лучше), и, кроме того, я вдруг уловила в его реплике американский акцент, словно он сделал это нарочно. Однако голос у него оставался старческим.

– Да какая разница, – не сдавалась я. – Наверняка ни один из ваших премьер-министров понятия не имел, чем вы занимаетесь, ты и твои друзья, рядовые вашего войска, хотя ты, возможно, уже повышен до сержанта или даже до лейтенанта. И уж тем более от них вам не поступало никаких распоряжений. Не будем говорить про то, что ты называешь Короной, про королеву: этой несчастной женщине вообще нет до вас дела. И тут ничего не изменилось после Второй мировой войны, Томас, ни в Англии, ни в любом другом месте. Люди, служившие в УПВ, верили, будто служат Черчиллю, родине, символом которой он тогда был, но это ведь очень условный взгляд на вещи, если в нем вообще есть хотя бы доля истины. Они работали на Локкарта, или Кроссмана, или Делмера, – я перечисляла имена, чтобы произвести на Томаса впечатление, хотя знания мои были весьма убогими, – или на кого-то, кто стоял ниже. А люди из МИ-6 работали на Мингиса, или Вивиана, или на их подчиненных, непосредственных или стоявших гораздо ниже. И ничего бы не изменилось, даже если бы Мингис каждый день встречался с Черчиллем: армия была бы так же далека от Черчилля, как ты от Тэтчер или от своего главного начальника. И так заведено везде и всюду. Они перекладывают решения на чужие плечи и устраняются, прячась за завесой тайны. Эта завеса очень удобна: сквозь нее иногда можно что-то увидеть, а иногда нет, а если заложить толстую складку, завеса станет вдвое плотнее, а если две складки – то не будет видно вообще ничего. Так что почти никто понятия не имеет, кому он служит и от кого в действительности получает приказы для исполнения. Но ведь это абсурд: всем кажется, будто они знают, на кого работают… но действуют-то вслепую. Да хоть бы и знали… – Я замолчала, выдержав паузу, чтобы проверить его настроение и понять, перестал ли он злиться и слушает ли меня. Кажется, недавняя вспышка немного утихла, и теперь он более или менее внимательно следил за ходом моих рассуждений. – Дик Фрэнкс, насколько мне известно… – назвала я имя их предполагаемого шефа.

– Продолжай. Даже если это и он, что с того? – Томас опять заговорил по-английски и все с тем же тягучим американским акцентом, что совершенно выбивало меня из колеи.

Но он ограничился парой коротких фраз, поэтому я продолжила:

– Помнишь ту сцену из шекспировского “Генриха Пятого”? – Благодаря преподаванию на отделении английской литературы я успела изучить пьесу досконально.

– Какую именно?

– Вечер перед боем, когда король заворачивается в плащ и вступает в разговор с тремя солдатами, которые не спят и, не выпуская из рук оружия, в большом страхе ждут наступления рассвета. Король выдает себя за такого же, как они, солдата и подсаживается к их костру. Солдаты говорят откровенно, как принято среди своих, мало того, двое из них позволяют себе весьма непочтительно отозваться о короле, поскольку сидящий рядом человек для них в тот миг и в той ситуации – никакой не король, а они не его подданные, так что могут спорить и говорить что им вздумается.

– Да, это знаменитая сцена, очень знаменитая. За ней, кажется, следует монолог о степени вины воюющих. Ну и к чему ты ее вспомнила?

Томас внешне успокоился, но его стариковский голос и непонятный акцент пугали меня больше, чем недавние сердитые крики и удар кулаком по столу. Он затеял какую-то игру, но какую и зачем, я не понимала, во всяком случае, это не имело ничего общего с его обычными веселыми пародиями, да и ситуация для такой игры была не самой подходящей. Казалось, со мной разговаривает незнакомый человек, совершенно чужой. Однако я видела перед собой Томаса, это был он, несмотря на внешние перемены, какие всегда обнаруживались в нем после долгих отлучек: новая длина волос, которые становились то светлее, то темнее, а то и вовсе сбривались наголо, могли появиться борода, или усы, или бакенбарды, он мог прибавить или потерять в весе и выглядеть более худощавым или упитанным, даже толстым; нос мог казаться шире, под глазами появлялись заметные круги, а на спине новый шрам, якобы полученный в результате автомобильной аварии, – сущий пустяк, по его словам. Но сейчас отрывистые реплики Томаса приводили меня в смятение, вызывали почти панику, как будто в него вселился дух какого-то старого актера из вестернов, например Уолтера Бреннана, который снялся в сотне фильмов и получил Оскара за лучшую роль второго плана; обычно Бреннан говорил так, будто жевал табак или у него совсем не было зубов, и я часто не понимала его, когда смотрела фильмы в оригинале, вернее, мы с Томасом вместе смотрели их в “Фильмотеке”, – такие классические ленты, как “Моя дорогая Клементина”, “Красная река” и “Рио Браво”. Нам обоим они очень нравились. Сейчас голос и акцент Томаса были совсем чужими, поэтому я растерялась, словно почувствовала необъяснимую опасность, словно ступила на зыбкую почву, ведь, если он мог так перемениться, значит, был способен на что угодно, подумала я, мог поступать так, как настоящему Томасу несвойственно. Но он сделал нетерпеливый жест, веля мне продолжать, и теперь это был энергичный жест молодого человека.

– Солдаты у костра знают, что служат королю, – продолжала я, – хотя никогда его не видели, но готовы служить ему, как ты вот уже много лет с готовностью служишь своей дорогой Англии – так неожиданно ставшей тебе дорогой. Однако эти простые люди все же задумываются над целью боя, который завяжется на рассвете и в котором они, возможно, погибнут. И один из них говорит: “Да, но если дело короля неправое, с него за это взыщется, да еще как. Ведь в Судный день все ноги, руки, головы, отрубленные в сражении, соберутся вместе и возопиют: «Мы погибли там-то!»”[32] На самом-то деле никто никогда не знает, столь ли хороши чужие цели, даже если они касаются нашей родины и эта родина не ведет себя постыдно, как вела себя, например, наша еще совсем недавно, хотя, пожалуй, мне теперь следует говорить “моя родина”, а не “наша”. Это ведь цели ее правителей, имей в виду, то есть персонажей всегда временных, так как обычно одни смещают и лишают власти других. Посмотри на эту нынешнюю моду: все кинулись просить прощения за то, что когда-то давным-давно сделали их соотечественники, те, что ушли в мир иной сотни лет назад, но ведь это смешно. И вот скажи мне: как ты можешь называть справедливыми свои цели, если приказы отдают тебе посредники, лейтенанты и сержанты, прежде успевая приказы переиначить и, скорее всего, даже не подумав что-то кому-то разъяснить. Тебя пошлют туда или сюда со словами: “Ты должен покончить вон с теми”, – только и всего, я чем хочешь готова поклясться. Если мы и сами часто не можем решить, благие у нас цели или нет, а то и попросту обманываем себя, то вообрази, легко ли нам судить о чужих. К тому же тех людей мы толком и не знаем.

Мне надо было выговориться, хотя я собиралась убедить его совсем в другом, а это было лишь преамбулой. Но Томас воспользовался моей передышкой и на сей раз не ограничился парой фраз, хотя опять – к моему отчаянию – заговорил голосом Уолтера Бреннана, который теперь звучал для моего слуха совсем уж зловеще и буквально сводил с ума:

– Если я правильно помню, в той знаменитой сцене говорится еще и следующее: “Да и незачем нам в это вникать. Мы знаем только, что мы подданные короля, и этого для нас достаточно. Но если бы даже его дело было неправым, повиновение королю снимает с нас всякую вину”. Что-то в этом роде изрекает второй солдат, не думай, что и мы там не изучали Шекспира. Но в сегодняшнем мире царят, разумеется, иные правила: никто не подумает возложить ответственность на бедного юнгу за то, что капитан корабля совершил предательство. Возможно, скромный солдат из “Генриха Пятого” был более прав, чем этот наш мир, лицемерней которого не знает история, как бы он ни тщеславился своими достижениями. Но я не понимаю, к чему ты клонишь и зачем все это мне рассказываешь, Girlie[33]. — Он назвал меня так, словно и вправду был старым ковбоем, а я молоденькой девчонкой, а может, кто знает, даже его кобылой. – Так было всегда, с тех пор как появились начальники и иерархия: существует такое понятие, как субординация, и каждый получает приказы от того, кто стоит непосредственно над ним, а потом передает их тем, кто стоит ниже. Если бы в каждом звене этой цепочки принялись обсуждать приказы и давать им моральную оценку, как солдаты у Шекспира, вся система перестала бы работать и воцарился бы полный хаос. И в армии, и на предприятиях, и на подводных лодках – везде, в любом деле. И никто не смог бы выиграть не только войну, но и мелкую разборку. Надо признать, что в Испании это, можно сказать, традиция с давними корнями: армия не имеет понятия о дисциплине и выдвигает самые дурацкие идеи. – Последние слова он произнес по-испански (один языку него по мере необходимости приходил на помощь другому). – Здесь у нас обсуждают все подряд и желают утвердить свои взгляды на вещи, а если не получается, каждый действует по собственному усмотрению.

Думаю, и это тоже Томасу внушили его злополучные начальники. А коль скоро Англия управляется иначе, то стоит ли удивляться, что он выбрал именно ее. Хотя история знает нескольких недоумков, стоявших у власти и там…

Где-то в середине его пространной речи наша дочка заплакала и стала звать нас, но Томас не прервался и сделал вид, будто ничего не слышит, или решил, что это не так срочно, чтобы он не мог закончить свою мысль. Но он ее, разумеется, закончить не успел, как и я свою. Я не могла не откликнуться на детский плач, поэтому вскочила и бросилась в детскую, но прежде успела сказать: – И перестань ломать комедию! Почему ты вдруг заговорил по-английски, да еще голосом старого ковбоя. Что за игру ты затеял? Мало того, что я нервничаю, так ты еще и пугать меня вздумал. Словно со мной рядом сидит совсем чужой человек, не знаю кто, какой-нибудь Уолтер Бреннан. Ведь я даже не все как следует понимаю, и это уже не ты. Хватит, ладно? К чему эти шуточки?

Я взяла дочку на руки. Она попросила пить, я дала ей воды, а потом принесла к нам в гостиную, прижала головку к своему плечу и стала укачивать, расхаживая туда-сюда, чтобы она успокоилась и снова заснула под наш еле слышный разговор. К счастью, Томас опять заговорил своим обычным голосом. Надо добавить, что его отношение к Гильермо и Элисе было неровным. Он, вне всякого сомнения, безумно и нежно их любил, а от девочки так просто млел. Но при этом, когда жил с нами в Мадриде, старался сохранять некоторую дистанцию. Он словно не давал воли собственным чувствам и делал все, чтобы сдержать естественное проявление любви к нему со стороны детей – наверное, не хотел слишком к ним привязываться, чтобы потом не так болезненно переживать неизбежную разлуку. Даже если Томас проводил в Мадриде несколько месяцев подряд, он знал: скоро его снова призовут, он снова покинет семью, а его пребывание дома – дело временное, и нельзя исключать вероятности, что однажды он к нам не вернется. Я жалела Томаса и стала мягче к нему относиться. Он сознавал, что внезапно может быть исторгнут из нашего мира, и поэтому изо всех сил старался не прикипать к нему накрепко, старался по мере возможности внушить себе, что он здесь едва ли не в гостях.

Томас протянул руки, прося у меня Элису, я передала ему дочку, и он прижал ее к своему плечу, легонько похлопывая по спинке и не очень умело укачивая. Она перестала всхлипывать и только кряхтела, а это означало, что она вот-вот уснет. Томас воспользовался моментом, чтобы ответить мне, но снова по-английски, хотя на сей раз выговор его был совершенно иным: так говорят необразованные люди, у которых почти все гласные похожи на “о”, к примеру, вместо like или mind получается loik и moind. А я опять понимала его с трудом. Теперь голос Томаса звучал твердо, как у молодого человека, а не как у дряхлого старика.

– Скорее Чарли Грейпвин, – сказал он.

Я не знала, кто это такой, и решила, что речь идет о другом актере второго плана. Наверное, им в их тренировочных лагерях показывают как новые, так и старые фильмы, чтобы они усваивали разную манеру речи, разные акценты и говоры. А также дают слушать пленки с записями на разных языках, предположила я.

– Если тот голос сводит тебя с ума, может, этот понравится больше.

Но и этот тоже тревожил и раздражал меня, хотя нервировал и пугал не столько голос Томаса, сколько его вид, словно в дом ко мне один за другим проскальзывали незнакомые люди, вселялись в Томаса или подменяли его собой: если бы такое случилось в прежние времена, пришлось бы призывать священника, чтобы изгнать из него бесов. Теперь его преображения стали настолько безупречными, что вызывали страх, а то и ужас: он мог выдать себя за кого угодно. Томаса хорошо натренировали, и за эти годы он как следует отшлифовал свой талант, то есть превратился в актера-хамелеона или профессионального имитатора – не хуже тех, что выступают по радио и заставляют слушателей поверить, будто к ним обращаются председатель правительства, король или папа римский. Но эти словесные перевоплощения устраивались уже не ради шутки и развлечения, как раньше; теперь дело шло всерьез, и его серьезность выглядела зловещей, обман был намеренным, как в случае с подделанной картиной, которую выставляют и продают, выдавая за подлинник, или как в сюжете классической комедии, когда коварный соблазнитель пользуется безлунной ночью, чтобы проскользнуть в постель к женщине и прикинуться ее возлюбленным. Человек, способный на подобные фокусы, может обмануть кого угодно и очень опасен, подумала я, меня огорчила мысль о том, на что мой муж, моя многолетняя любовь, пускает свои таланты, находясь вдали от нас. Поэтому я хотела непременно договорить начатое. Элисе, как казалось, не мешал хорошо поставленный и звонкий голос отца, она заснула у него на руках, вдыхая его запах; наверное, любой голос успокаивает детей, абсолютно любой, ведь для них главное – знать, что они не одни и рядом есть кто-то, кто их оберегает.

– А теперь скажи мне твое мнение. Один из солдат в той сцене – Балтес, если я правильно помню, или нет, это был Уильямс – ввязывается в спор с королем, который завернулся в плащ, чтобы его не узнали, во всяком случае, лица его почти не видно, к тому же еще не начало светать. Уильямс говорит что-то дерзкое про своего монарха, а король защищает его (то есть себя самого, но говорит вроде как от лица другого человека), оба горячатся и дают обещание докончить спор после боя, если только останутся в живых. Они обмениваются перчатками, чтобы потом узнать друг друга по ним: у одного перчатка будет на шлеме, у другого – на шапке, пока они снова не встретятся, если, конечно, встретятся. Что и случается несколько сцен спустя. Генрих Пятый, естественно, остался в живых и видит проходящего мимо Уильямса, пока слушает отчет о погибших французах и потерях в английском войске. Король, как ему и положено, стоит в окружении свиты и обращается к солдату, заметив свою перчатку у того на шапке. Он интересуется, почему тот носит ее таким образом, и Уильямс рассказывает о случившейся накануне ссоре с незнакомым англичанином или валлийцем. “А если тот окажется знатным дворянином?” – ехидно спрашивает король. На что Уильямс отвечает с одобрения присутствующего рядом капитана, что, как бы высоко ни стоял тот, с кем они отложили свой поединок, он, Уильямс, должен выполнить клятву и дать обещанную пощечину, коль скоро уцелел в бою и не был ранен. Затем там начинаются всякие рассуждения, не имеющие отношения к делу, но наконец король показывает солдату пару к той перчатке, которую Уильямс носит на шапке, получив у костра от незнакомца. Генрих начинает упрекать солдата за дерзость, за то, что он нагрубил своему королю: “Дай мне свою перчатку, солдат. Смотри, вот пара к ней. Я тот, с кем ты обещал подраться. Ты нам порядком нагрубил, молодчик”. На сей раз он использует множественное число, чтобы напугать солдата, на что я обратила внимание, когда читала пьесу в последний раз, готовясь к занятиям: “Ты нам порядком нагрубил, молодчик”. А капитан, стоявший рядом, быстро меняет свою позицию и советует Генриху наказать Уильямса: “С разрешения вашего величества, за это должна ответить его шея, если только существуют в мире военные законы”.

– Знаешь, я ничего такого не помню. Ту знаменитую сцену помню, а эту нет, совершенно не помню, – сказал Томас на сей раз по-испански и своим обычным, то есть настоящим, голосом, словно вдруг снова стал самим собой, возможно заинтересовавшись моим пересказом. – И что сделал король? Велел его казнить? Это было бы совсем несправедливо, это было бы злоупотреблением властью. Солдат ведь не знал, с кем на самом деле разговаривал той ночью, он принял его за простого воина, за ровню, с кем можно как поспорить, так и подраться.

– Именно так и отвечает ему Уильямс: “Ваше величество были тогда не в истинном своем виде; я принял вас за простого солдата. Темная ночь, ваша одежда и простое обхождение обманули меня; и потому все, что ваше величество потерпели от меня в таком виде, я прошу вас отнести на свой собственный счет, а не на мой. Ведь если бы вы и впрямь были тем, за кого я вас принял, на мне не было бы никакой вины. И потому прошу ваше величество простить меня”. Я, конечно, цитирую по памяти, – добавила я, – но смысл его аргументов был именно такой.

– А по-моему, этот Уильямс и не должен был молить о прощении, – сказал Томас с излишней горячностью (какую обычно проявляют самые неискушенные читатели и зрители, то есть дети и подростки). – Ясно ведь, что он не хотел его оскорбить. Если король выдает себя за кого-то другого, он перестает быть королем, пока разыгрывает этот фарс. И не имеет значения, что ему тогда сказали, даже если слова были обидными, непочтительными, даже если они призывали к мятежу; их вроде как и не было, на них нельзя обращать внимания, их надо просто стереть из памяти. Ну и как поступил Генрих? Казнил солдата или простил?

Томасу не терпелось узнать, как развязался этот узел, воспользовался ли Генрих тем, что услышал обманным путем, поняв, что солдат его презирает (с чего и начался их спор, их ссора и обещание решить дело поединком), или он снял с Уильямса всякую вину, какого бы мнения тот ни придерживался и с кем бы ни вступил в спор, не ведая, перед кем открывает душу. Я быстро посмотрела на мужа – то ли растерянно, то ли с нежностью и жалостью, а скорее с невольной иронией. Он продолжал неуклюже укачивать Элису, хотя она уже крепко спала и дышала ровно и спокойно. Я хотела было забрать у него дочку и отнести в кроватку, но решила не спешить.

– По-моему, ты совершенно прав, как прав и Уильямс, и это для всех очевидно. Скажем так: накануне сражения король внедрился в ряды своих солдат, в ряды тех, кто верно ему служит и готов умереть за него или за свою родину, что в ту эпоху было одно и то же и для армии – равнозначно. Если даже сегодня, вопреки серьезнейшим переменам, случившимся в мире, многие политики в своей непомерной гордыне склонны верить, будто они – это и есть страна, и многим из них удается убедить в этом толпы сограждан, то вообрази, как обстояло дело в тысяча четыреста пятнадцатом году. Солдаты задумывались о смысле войны, о том, правое дело защищают или нет, но у них и в мыслях не было спастись бегством или нарушить приказы командиров. Однако именно потому, что король действовал по-шпионски, он и не имел права потом воспользоваться услышанным, тем, что было ему сказано от чистого сердца и без опаски. Если он накажет солдата, то обманет доверие одного из своих подданных, который не подозревал, что может поплатиться головой за откровенные речи перед человеком, державшим себя по-свойски. А теперь солдат оказался в неравном с ним положении – без малейшего шанса оправдаться. Так мы оцениваем эту ситуацию сейчас, правда? Но ведь так же наверняка видели ее и во времена Шекспира, два века спустя после знаменитого сражения. Поведение Генриха кажется нам неправильным, нечестным. Король был всемогущим, его воля не оспаривалась, и поэтому, наверное, легко меняющий свое мнение капитан советует ему без раздумий казнить солдата, лишить жизни, которой не лишил его враг в только что оконченном бою – и оконченном с победой. Капитан считает: какая разница, как узнал король про дерзкие речи Уильямса, какая разница, кому обещал солдат дать пощечину, ведь на самом деле он угрожал королю, а король остается королем, даже если прикинется нищим, как это бывает в сказках. Так рассуждает капитан, во всяком случае, так ему велят рассуждать его убеждения и вера. Зовут капитана Флюэллен…

Я замолчала, поняв, что Томас насторожился, услышав слова, с которыми мне, пожалуй, не следовало торопиться. Слова “внедриться” и “шпион” он явно принял на свой счет и наверняка теперь догадается, к чему я клоню и зачем вспомнила шекспировскую сцену. Он ведь только что сам заявил: за солдатом нет никакой вины, и король поступил бы несправедливо, наказав его; последствия сказанного и сделанного, даже тяжесть этих последствий, зависят еще и от чистоты примененных для расследования методов, от того, честные они были или нет.

Томас ничего не ответил, во всяком случае, ответил не сразу, но его явно волновало, как решился их спор:

– Не заставляй меня идти и отыскивать шекспировский текст, Берта. Какой это акт и какая сцена? Не тяни, скажи, как поступил король. Я ведь сказал, что совершенно не помню, что там было потом, будто никогда и не читал пьесы. Думаю, король все-таки велел повесить солдата. Или нет, отпустил подобру-поздорову, коль скоро бой они выиграли. Вряд ли стоит проявлять строгость по отношению к тем, кто за тебя сражался и добился нежданной победы, которой суждено войти в анналы истории.

Я решила еще немного потянуть время, чтобы Томас расслабился и снова потерял бдительность. Я подошла и забрала у него девочку:

– Дай-ка ее мне, ей будет удобнее в кроватке.

Проверила, не проснулся ли тем временем Гильермо, убедилась, что Элису не разбудило новое перемещение, вернулась в гостиную, села, сделала глоток из своего стакана и наконец развеяла сомнения мужа:

– Нет, Генрих не послушался капитана Флюэллена. Он велел графу Эксетеру, своему дяде, наполнить кронами перчатку, которую сохранил Уильямс. “Бери ее, солдат, – говорит король, – как знак отличия, носи на шапке, пока я не потребую ее обратно”. Это звучит немного странно, но я понимаю его фразу именно так. Твой английский несравненно лучше моего, может, и ты блеснешь своими знаниями, если потрудишься заглянуть в книгу.

Я была уверена, что пробудила его любопытство и что он непременно туда заглянет, оставшись один.

– Ну а как на это отреагировал капитан? Ведь Генрих при свидетелях подорвал его авторитет.

– Он как флюгер снова поменял свое мнение. Похвалил солдата за храбрость и добавил из своего кармана двенадцать пенсов, свысока пожелав тому служить Господу и в будущем держаться подальше от всяких ссор и раздоров, и тогда в жизни у него все сложится отлично. Но Уильямс отказывается: “Не надобно мне ваших денег”.

– Выходит, этот солдат, Уильямс, оказался гордецом, как и следовало ожидать.

– Да, но Шекспир с присущим ему мастерством не оставляет за ним здесь последнего слова. Что было бы банально. Капитан настаивает, уверяет, что действует от чистого сердца, и тем не менее не может удержаться от оскорбления: “Бери, не стесняйся. Твои башмаки никуда не годятся”. То есть смотрит на его обувь и с презрением говорит о ней. Ну, ты сам понимаешь. О дальнейшем ничего не сказано, но легко предположить, что Уильямс в конце концов берет монетку – милостыню от того, кто всего минуту назад хотел отправить его на казнь. Небось башмаки Уильямса и вправду имели жалкий вид.

Томас взял меня за подбородок и посмотрел мне в глаза, это длилось секунд тридцать или даже шестьдесят, но ничего не сказал, глаза его улыбались. Надо полагать, ему понравился мой последний комментарий, не знаю. Или он догадывался, что за ним последует и что я на самом деле задумала. Потом его внимание вроде бы отвлекли высокие кроны деревьев на площади Ориенте. Мы часто любовались на них – вместе или по отдельности, днем или ночью, я – гораздо чаще, поскольку почти всегда оставалась в Мадриде, а он нет, он уезжал в далекие края, не ведая, когда вернется и вернется ли вообще. Вдруг он задумался (“На улицах, с которыми простился, покинув плоть на дальнем берегу… Он, кажется, меня благословил и скрылся с объявлением отбоя”) и прошептал, словно был один:

– Башмаки… Ты только вообрази себе, какими были башмаки в тысяча четыреста пятнадцатом году. А ведь армия дошла до Франции. Хороший путь проделала. Не пойму, как они выдерживали такие походы, да еще с приличной поклажей. И так было на протяжении многих веков. А ведь кое-кто жалуется на нынешние тяжелые условия… С ума сойти можно!

Он никогда не жаловался, что правда, то правда, хотя это ему наверняка еще и запрещалось, потому что, вздумай он пожаловаться, выскочили бы какие-нибудь факты, детали. И вне всякого сомнения, он принадлежал к военному ведомству, их подразделение называлось Military Intelligence, но оно никогда не участвовало в открытых сражениях, как шесть, или почти шесть, веков назад Уильямс и капитан Флюэллен. Я пыталась угадать, какое звание носит теперь Томас, ведь за эти годы его, скорее всего, не раз повышали, и он уж точно стал офицером. С тех пор как муж рассказал мне то, что ему было позволено рассказать, прошло несколько лет, и меньше бросались в глаза его молчаливые жалобы и затаенная тоска. (Хотя должна повторить: он и прежде никогда не жаловался вслух.) Человек ко всему привыкает – да, так гласит банальная мудрость, но, как и во всякой банальности, в ней заключена великая истина. Он, видимо, смирился со своими обязанностями, а может, кто знает, порой выполнял их и не без рвения. Если человек выбирает для себя некую стезю – пусть не без колебаний или скрепя сердце, – легко допустить, что рано или поздно он сочтет свой выбор правильным, мало того, поверит, что не только не способен сойти с этого пути, но и не желает сходить, а если его отстранят от должности или спишут на пенсию, ему будет не хватать воздуху (“Если мне выпала такая судьба, я должен прожить жизнь в уверенности, что непременно приношу пользу и что иной она быть не должна”). За прошедшие годы – пять, шесть или больше, сколько бы их ни было, – Томас, похоже, стал убежденным сторонником своего дела и преданно ему служил. Если, конечно, оно чем-то не привлекло его с самого начала: я ведь так и не поняла, почему он выбрал жизнь, обрекавшую на смену масок и вечные тайны, жизнь как минимум неприютную, если не унизительную. А меня унижало то, что он так живет. А еще необычность этой жизни и ее, мягко говоря, сомнительность с моральной точки зрения. Предательство как норма поведения, руководство к действию и метод.

– Тебе ведь не нравится, что Генрих выдал себя за другого человека, желая обманным путем что-то выведать, – сказала я. – Вернее, ты бы осудил его, если бы он потом наказал простодушного солдата. А как совместить это с тем, чем занимаешься ты сам, Томас? Как оправдать?

Он вскочил и быстро, в сильном гневе шагнул к балкону, словно ему было тошно находиться рядом со мной, прикасаться ко мне после моих слов. Он открыл балконную дверь, вышел, закурил и дважды затянулся, прежде чем ответить:

– Ты опять позволяешь себе недопустимые и ничем не оправданные сравнения, Берта. Плохо, что король, как ты выразилась, “внедрился” в ряды своих солдат, плохо именно потому, что это были его люди, его солдаты. Нельзя терять доверие к тем, кто готов отдать за тебя жизнь, кто тебе верен, нельзя подстраивать им ловушки. Король в душе и сам это знает, вот почему он не наказал Уильямса за дерзкие речи. Еще бы ему не знать! Ведь в той же пьесе он произносит перед боем свою знаменитую речь. Разве не там Генрих говорит солдатам, которые в численности уступают врагу: “Чем меньше нас, тем больше будет славы… Сохранится память и о нас – о нас, о горсточке счастливцев, братьев”?

– Да, – быстро ответила я. – В Криспианов день[34]. И добавляет: “Тот, кто сегодня кровь со мной прольет, мне станет братом”. А сколько человек наверняка считали братом тебя, чтобы вечером, или наутро, или через месяц обнаружить, что рядом был Иуда? С их точки зрения, конечно.

Его голос еще больше изменился, но теперь в нем звучал не столько гнев, сколько отчаяние, отчаяние человека, которого не понимают и который вынужден объяснять более чем очевидные вещи:

– Какое все это имеет отношение к моей службе, о которой ты, повторяю, не имеешь ни малейшего понятия. Ты что-то себе воображаешь, строишь какие-то догадки…

– Я и вправду точно ничего не знаю. Мы ведь твердо соблюдали наш договор. И мне не остается ничего другого, как строить догадки. Или ты хочешь, чтобы я отгоняла от себя вообще любые вопросы? Чтобы не думала, где ты, чем занимаешься, каким опасностям подвергаешься, кому и какие беды приносишь? И мне не нравятся, совсем не нравятся эти мои догадки. Но раз сам ты ничего мне не рассказываешь, я цепляюсь за домыслы. И поверь: выбор тут невелик. Что пришло в голову, то и пришло. То же самое можно сказать про любые мои страхи и тревоги. И про ревность – а ведь я ревную, хоть и знаю, да, знаю, что в теории для ревности нет повода, поскольку тебе приходится играть разные роли… – На самом деле я не нашла, что еще сказать, поэтому не закончила фразу. – Мои фантазии, они такие, какие есть, и ничего тут не попишешь. Дай мне зацепку, помоги избавиться от них, и у меня, возможно, что-нибудь получится. Но ведь я уже много лет живу в полном неведении, в одиночестве и пустоте.

– Если предположить, что я куда-то “внедряюсь”, как ты выражаешься, – ответил Томас с рассчитанной неспешностью, желая проявить уступчивость, но и почти наставительным тоном, – если предположить, что я куда-то “внедряюсь”, как это описывается в романах, то сей факт не имеет никакого отношения к тому, как я оцениваю спор короля Генриха с Уильямсом. Одно дело – внедряться в ряды врагов, и совсем другое – в ряды своих братьев, своих подданных. Никто же не станет упрекать солдата за то, что он в бою убивает противника, который, в свою очередь, пытается убить его самого – убить любым способом.

– Нет, тут нет ничего общего. Шпион, то есть внедренный человек, завязывает отношения с врагом, втирается к нему в доверие, прикидывается другом, а потом, если удается, наносит удар в спину. Любой солдат ведет себя совсем иначе – он не скрывает своей цели. Он ничего не выпытывает, никого не соблазняет, не предает. В нем нет коварства.

Томас рассмеялся, но сарказм в его смехе прозвучал как форма защиты. И смех получился слегка искусственным:

– Я никак не могу понять, Берта, против чего ты выступаешь. Против шпионажа? И что тебе в нем так уж не нравится? Не нравятся попытки разведать планы тех, кто намерен нам навредить или нас уничтожить? Не нравится, что срываются тщательно подготовленные теракты и убийства? Что мы не позволяем совершить их? Это часть защитных мер…

– Чтобы защитить кого и что? Королевство? – Наверное, он уже не помнил, что именно так сформулировал свою позицию какое-то время назад. Рассуждая про королевства, которые никогда не нападают сами, а всегда только защищаются.

– Да, это защита… – Он осекся, поскольку боялся впасть в излишний пафос. – Абсолютно то же самое, что сражение в открытом поле, или морской бой, или бомбежки, которых никто не ждал и не предвидел. Ты думаешь, там дело обходится без обманов и хитрых уловок? Есть вещь под названием “стратегия”, и другая – под названием “тактика”, и в обеих главную роль играют фактор неожиданности и внезапности, разные ловушки, диверсионные вылазки, маскировка, обманные маневры, строгая секретность и столь ненавистное тебе коварство. Сейчас мало кто использует это слово, может, уже успели и позабыть, что оно значит. Как ты считаешь, зачем нужны подводные лодки, господи боже мой? Их ведь никто не видит, правда? Зачем-то они нужны, тебе не кажется? Так оно есть, и так было с начала времен. Даже в бою при Фермопилах имелся некто внедренный – или шпион, называй как хочешь. А Троянская война? Как была одержана победа? Чем был знаменитый конь, если не хитрой ловушкой, отравленным подарком, чистым обманом? И вина лежала не на тех, кто оставил его у стен Трои, а на тех, кто втащил коня в город. Вина лежит на тех, кто повелся на обман, а не на тех, кто обманывает в силу обстоятельств, то есть вынужден обманывать. Оба лагеря это отлично знают, и ни тот ни другой никогда не станет пренебрегать подобными средствами. Во время войны нужно быть коварным, иначе не стоит в войну и впутываться.

Я вдруг почувствовала себя наивной дурочкой. Он был, конечно же, прав. Но мне все равно это не нравилось, его работа по-прежнему казалась мне подлой, во всяком случае, так я себе ее представляла. Более подлой, чем война.

– Нет, это совсем не то же самое. Экипаж подлодки не устанавливает личных отношений, – я сделала нажим на двух последних словах, – с экипажем корабля, который она топит. Они не беседуют, не видят их лиц, не имеют среди них товарищей или братьев. Может, во время обычной войны это имеет свое оправдание, не знаю. Но ведь потом оказывается, что нет, не имеет, то есть имеет отнюдь не всё, на взгляд тех, кто пришел потом, кто не страдал и даже извлек для себя выгоду из победы, достигнутой невесть каким путем… К тому же сейчас нет ни морских сражений, ни боев на открытой местности, ни бомбежек. Англия, по крайне мере, в них не участвует. А ты рассуждаешь так, будто Вторая мировая война все еще идет полным ходом. Но она закончилась почти сорок лет назад. Ты же сам сказал: услышанные переодетым королем непочтительные речи его солдат, не знавших, что это и есть король (ты меня понимаешь), не заслуживали наказания, какими бы оскорбительными они ни были.

– И я от своих слов не отказываюсь, – ответил Томас, хотя мне показалось, что он успел пожалеть о столь однозначно высказанном мнении. – Эти несчастные солдаты, застигнутые врасплох, со страхом ожидавшие грядущего сражения, ничего общего не имеют с теми людьми, которыми занимается разведка, сегодняшняя разведка. Да, открытой, объявленной войны сейчас не ведется, но у нас есть враги. Лютые враги. Кроме того, война, она ведется всегда. Другое дело, что люди не видят ее, не имеют о ней никакого понятия, и так им живется спокойнее. А мы заботимся как раз о том, чтобы они ее не замечали. Ты не представляешь, сколько благих дел мы совершаем. – Он погасил сигарету и тотчас закурил новую. Томас уже не курил прежнюю марку “Маркович”, ее, кажется, перестали выпускать. Глядя на улицу, он добавил: – Поверь, эти типы настоящие ублюдки.

Такое грубое слово в его устах меня удивило, Томас нечасто употреблял подобные. И в этом вдруг прозвучала его личная, субъективная оценка. В конце концов, он их знал. Близко с ними общался, хотя порой, по настроению, мог прикрываться абсурдными теориями, словно еще верил в возможную неоднозначность своей работы.

– Но ведь то же самое и они думают про вас, про тебя. То же самое думали “социалы” про тех, кого задерживали, пытали и выкидывали в окна. Ублюдки.

– Ты опять ошибаешься. Я никогда не грозился поджечь ребенка на глазах у матери, могу поклясться. Всегда есть граница, которую нельзя переступать, всегда есть пределы дозволенного.

Каждый раз при воспоминании о той чудовищной паре меня охватывала дрожь. К счастью, они больше не появлялись после звонка Мэри Кейт якобы из Рима. После нашего с ней разговора я никогда не снимала трубки без легкого страха и затаив дыхание ждала, пока звонивший заговорит.

– А ты выяснил, кто они такие? Они действительно были членами ИРА?

– Не знаю, может, и были. И никогда не знал. Так оно лучше: некто скорее забудет про тебя, если и ты сам тоже о нем забудешь и не станешь напоминать о себе. Поверь, они навсегда выбросили нас из головы.

Он не в первый раз говорил о них с такой уверенностью. Когда-то давно я от него услышала: “Ничего подобного повториться просто не может”. И только теперь мне пришло в голову: а ведь нельзя исключать, что их убили – Мигеля и Мэри Кейт. Не исключено, что личности этой пары с точностью установили, их отыскали и убрали с дороги. Не сам Томас, хотелось бы верить (хотя во время своих долгих отлучек он запросто мог побывать и в Риме), а кто-то из этих “мы”, какой-нибудь коллега, вместе с которым он предотвращал несчастья. На самом деле было необъяснимо, почему супруги Руис Кинделан снова не дали о себе знать, как было обещано в конце нашего разговора, а я помнила его, словно он состоялся три дня назад: “Когда вернется Томас, не забудь с ним побеседовать, – инструктировала меня Мэри Кейт вроде бы беспечным, но непреклонным тоном. – То, что мы находимся далеко, не значит, что дело закончено. И решить его надо ко всеобщему удовлетворению”. А потом у нее хватило наглости передать поцелуи малышу, словно она старалась не дать мне забыть про тот “эпизод”. А так как я не верила, чтобы Томас и его шефы сразу до смерти перепугались и отменили все свои операции в Северной Ирландии (если она действительно входила в сферу их интересов), у меня мелькнула мысль, что Мигель и Мэри Кейт выбыли из игры только потому, что были уже мертвы, – пришлось прибегнуть к “настоящему убийству”, как и в былые времена. Вот почему Томас был уверен, что они забыли про нас “навсегда”. Но удивила меня, должна признаться, отнюдь не эта мысль, раньше не приходившая мне в голову, а моя собственная реакция на нее. Я вдруг поняла, что совершенно спокойно отношусь к тому, что проклятую парочку самым решительным образом ликвидировали. Они втерлись ко мне в доверие, обманули и угрожали жизни беззащитного ребенка – такое любую мать сделает безжалостной. И даже если в этом участвовал сам Томас, такой поступок не вызвал бы у меня ни ужаса, ни отвращения, как если бы я узнала, что он способен хладнокровно убить любого другого человека, допустим, незнакомого ему негодяя и врага. А вот если речь шла о Кинделанах, это было, пожалуй, приемлемо, справедливо, а может и похвально. Они вполне того заслуживали. Ведь и вправду есть границы, которые нельзя переступать. Кроме того, любой поступок – шаг к плахе и огню, и уже одним тем, что живем в нашем мире, мы рискуем ступить именно на такой путь, и с этим не поспоришь. А сколько шагов успели сделать Мигель и Мэри Кейт, или как их там звали на самом деле, за свою преступную жизнь? И тут я подумала: “Наверное, Томас заразил меня своим взглядом на вещи, как его самого заразил кто-то еще. Иногда достаточно просто слушать другого, чтобы подцепить заразу”. Но мне не хотелось признаваться ему в подобных мыслях, во всяком случае пока. Я все еще думала про короля Генриха:

– Скажи, а что должен был бы сделать король, если бы от этих солдат узнал о заговоре? Если бы понял, что его замыслили убить еще до рассвета и таким образом избежать сражения, в котором солдаты лишились бы голов, или ног, или рук? В таком случае ему тоже не подобало бы наказывать виновных? То есть он должен был бы пропустить мимо ушей услышанное и забыть о нем? Как ему следовало бы поступить? Ответь! Позволить убить себя без сопротивления в своем шатре, заснуть, чтобы никогда не проснуться, покорно ждать появления вооруженных кинжалами солдат?

Томас улыбнулся, на сей раз гораздо веселее, словно мои рассуждения позабавили его или ободрили. Кажется, ему было хорошо со мной, как и с самого начала, и никуда это не ушло. Нам было хорошо вместе, несмотря на туманы и дымные завесы, вечно нас окружающие. Несмотря на то, что взгляду моему было доступно так мало, да, несмотря ни на что. Словно я смотрела на его жизнь только одним глазом, а на другой ослепла. Иногда я терпела с трудом, но все равно терпела. И продолжала любить его, хотя не всегда безупречно, коль скоро к любви примешивались и разные другие чувства – впрочем, как оно бывает и у всех. Нет, как оно бывает у тех, кто любит по-настоящему. Я предпочла бы скорее отказаться от некой части Томаса, чем потерять его совсем, чем остаться лишь с воспоминанием о нем.

– Нет, это бы полностью изменило ситуацию. Если бы дело обстояло так, Уильямс и два других уже были бы не его людьми, а стали бы ему врагами. И если бы в ту ночь король заподозрил, что плетется заговор с целью убить его и тем самым избежать сражения, он бы имел полное право тайком, скрыв лицо, разведать планы солдат, офицеров и знати, чьи угодно планы. Они считались бы подлецами и не заслуживали бы особых церемоний. И капитан-флюгер был бы прав, напоминая о законах военного времени и требуя казни. Лишить предателей жизни было бы разумно и правильно, пока они не причинили вред Королевству.

Я не могла не вспомнить “социалов” Франко. Все можно оправдать, встав на ту или иную точку зрения, а у каждого она своя, и не так трудно убедить себя в собственной правоте. Но я на этом не остановилась, наоборот, мне захотелось поскорее выплеснуть наружу недавнюю догадку:

– Именно так вы поступили с Кинделанами? Казнили? Поэтому ты твердо уверен, что они больше никогда не появятся? – И я добавила небрежным тоном, чтобы показать, что не очень его осуждаю (если их нет в живых, моим детям ничего не угрожает, а это самое главное, особенно если дети маленькие): – Они забудут не только про нашу семью. Они забудут обо всем на свете, если вы с ними окончательно расправились. Забудут любые лица. Любые имена.

Мои вопросы застали его врасплох (прошло много времени, и я никогда ни о чем подобном не спрашивала), или он только изобразил оторопь. А потом ответил, хотя в честность его ответа я не очень поверила:

– Что ты выдумываешь, Берта? Нет конечно, мы ничего такого не делаем, какие глупости. За кого ты нас принимаешь? За КГБ, Штази, Моссад, чилийскую ДИНА? За Джеймсов Бондов? За ЦРУ?

В голове у меня молнией сверкнуло возражение: если все эти секретные службы казнили своих врагов без суда и следствия, то почему бы и коллегам Томаса не поступать точно так же?

– Или хуже того – за мафию? Я ведь объяснил тебе, что, к счастью, ничего про эту парочку не знаю. – Он замолчал, погладил место, где когда-то был шрам. Потом добавил: – И кроме того, зачем ты задаешь мне вопросы, которых задавать не должна? И на которые я не могу ответить.

VI

Но Томас успел еще раз упрекнуть меня за сказанное в тот день, и случилось это примерно месяц спустя, когда аргентинские военные совершенно безрассудно в порыве фальшивого патриотизма высадились на Мальвинских островах (или Фолклендских, название зависело от стороны конфликта и от того, на каком языке об этих островах говорили), которыми Британия владела с 1833 года. Естественно, она не собиралась сидеть сложа руки и терпеть захват Фолклендов Аргентиной, особенно если учесть, что английское правительство возглавляла железная леди Маргарет Тэтчер, правда, острова находились бог знает где: в юго-западной части Атлантического океана, к востоку от Магелланова пролива и к северо-востоку от Огненной Земли, иначе говоря, не так далеко от Антарктиды.

В Аргентине в то время правила военная хунта, что формально тоже оправдывало вполне предсказуемую реакцию Британии, хотя диктатор соседней Чили пользовался у Тэтчер симпатией и тогда, и до конца жизни – его жизни или ее, поскольку я уже не помню, кто из них умер раньше, – короче говоря, большинство политиков не обращают внимания на противоречия, если сами себе их позволяют. Было очевидно, что приближается совершенно нелепая война, которую и вообразить себе никто не мог до дня, предшествовавшего высадке и взятию Стэнли, столицы Фолклендов, – война между двумя странами, удаленными друг от друга в географическом плане, но не столь далекими в идеологическом; вообще-то аргентинские военные находились у власти шесть лет, совершали жестокие преступления, однако это не слишком волновало представителей так называемого свободного мира, и они не слишком возмущались. А вот агрессия – это агрессия, то есть такие действия рассматриваются как военные и не могут остаться без ответа, коль скоро дипломатические пути очень быстро завели обе страны в тупик.

– Ну вот, сама посмотри, – сказал мне Томас, показывая первую полосу английской газеты, выдержанную в самом воинственном духе. – Ты совсем недавно говорила, что не происходит войн ни на море, ни на суше, что нет никаких бомбежек. Боюсь, очень скоро ты увидишь их своими глазами, вернее, услышишь о них, и главным образом о морских сражениях, поскольку там кругом океан, Фолкленды находятся в трехстах милях от континента. Главной силой там будут корабли: сторожевые, эсминцы, подлодки, авианосцы, крейсеры, войсковой транспорт, лихтеры, десантные катера. Иначе говоря, начнутся морские сражения с участием Англии, и ничего тут не попишешь. Я же тебе без конца твердил: войны происходят всегда, но очевидные – лишь время от времени. Зато нынешняя очевидна для всего мира, и забыть ее будет трудно. Правда, и помнить ее будут не очень долго. Хотя закончится она быстро. Эти самодовольные вояки сами себе вырыли могилу, развязав совершенно безнадежную для них войну.

“В пасти моря… ” – вспомнила я слова Элиота, и на сей раз они вполне подходили к случаю. Голос Томаса звучал почти весело и не без торжества. Ему не только хотелось уколоть меня, показав свою правоту, но его вроде бы даже обрадовало неизбежное начало военного конфликта, в котором будут погибшие с обеих сторон, может, не очень много, если конфликт разрешится быстро, но от этого потери окажутся не менее болезненными. Не слишком удивила меня и вспышка энтузиазма у Томаса: такие настроения носились в воздухе, страсти подогревали как Тэтчер, так и аргентинский генерал Галтьери, силой захвативший президентский пост, а Томас служил Тэтчер, от нее поступали все приказы, кроме тех, о которых ей лучше было не знать. Поразительно, но многовековой опыт ничему не научил обе страны (у Англии он был особенно богатым): как аргентинский народ, так и английский пылали праведным гневом и требовали проучить противника, а ведь больше всего радует людей – людей беспринципных и наглых, хотя всегда есть миллионы, не относящие себя к этой категории, – перспектива хорошей кичливой войны. Именно перспектива, то есть пока она еще не началась. И тут меня немедленно посетила следующая мысль: если случится война с испаноязычной страной, то в ближайшие дни мужа вызовут в Лондон, чтобы он служил переводчиком, а может, и чтобы вел допросы и занимался другой подобной работой. Вряд ли ему придется куда-то внедряться, вряд ли в данном случае понадобится шпионаж, все карты были открыты с моменты вторжения аргентинцев на острова, и тут нечего было разведывать и нечего было упреждать; к тому же британская военная мощь ни в какое сравнение не шла с аргентинской, так что оставалось лишь поражаться глупости и самоубийственному недомыслию главарей хунты. В любом случае я не сомневалась, что Томас будет там нужен. Если он мог виртуозно имитировать английский в разных его вариантах, то выдать себя за аргентинца ему не составит никакого труда: говор жителей Буэнос-Айреса часто звучит как карикатура на говор жителей Буэнос-Айреса, особенно для нашего испанского слуха, и человек с талантами Томаса воспроизведет его безупречно. Разумеется, даже при своей полной слепоте я ничего не исключала, оставаясь, как уже говорила, рабой собственных домыслов и фантазий. Я допускала все: что его отправят в Буэнос-Айрес, или в Рио-Гальегос, или даже на Огненную Землю. Если я сказала, что Томас еще успел уколоть меня, сообщая о событиях, которые воспринимал с торжеством, то только потому, что все произошло так, как я и предвидела. Третьего апреля 1982 года Совет Безопасности ООН безуспешно потребовал немедленного прекращения боевых действий и вывода всех аргентинских войск из зоны конфликта, то есть с Фолклендских островов (я называла их так же, как Томас), призвал правительства Великобритании и Аргентины к дипломатическому разрешению конфликта и соблюдению Устава ООН. Томас сообщил мне, что должен ехать в Англию немедленно, буквально на следующий день. А уже 5 апреля из Портсмута отплыла британская эскадра, ее бурно провожала воинственно настроенная толпа, жаждущая, как ни странно, крови и требующая восстановить честь, которую англичане всегда с успехом защищали в сражениях былых времен. В конце концов, за последние полтора века страна воевала с Наполеоном, русским царем, кайзером, Гитлером и много с кем еще, слишком много с кем еще. Четвертого апреля я поехала с мужем в аэропорт. Я редко провожала Томаса до самолета. Просто привыкла к его отъездам и, хотя никогда не знала, когда он вернется, старалась отнестись к ним как к командировкам рачительного бизнесмена-хозяина, до болезненности исполнительного, если угодно, одного из тех, что неожиданно продлевают свои странствия по миру, словно чувствуют себя в своей тарелке, только покидая дом и непрерывно разъезжая по миру. Но на сей раз затевалась настоящая война, то есть видимая, как он говорил, и, хотя поначалу у меня не было опасений, что его отправят в зону боевых действий на борту какого-нибудь корабля в качестве переводчика или вроде того, по возрасту он все-таки подлежал призыву. То есть все могло случиться. В отличие от прошлых отъездов мужа, для меня покрытых тайной, теперь я сознавала степень риска: все мы видели фильмы про ужасные морские сражения, видели пылающие и идущие ко дну корабли, тонущих или искалеченных членов экипажа. Провожая Томаса, я держалась спокойно и естественно, мы почти не разговаривали, поскольку мне и в голову не приходило допытываться о задании, которое он мог получить, ведь Томас и сам, скорее всего, пока ничего этого не знал. Он выглядел возбужденным – в хорошем смысле слова (в каком именно, понятно любому, кто испытывает возбуждение), – и такое настроение было вызвано не столько предстоящими ему самому делами, сколько общей атмосферой: он, безусловно, тоже заразился неуместным и самодовольным бахвальством, овладевшим Англией. Должна признаться, что меня возмущала и выводила из себя эта атмосфера – не меньше, чем аргентинцы, которые второго числа устроили массовую манифестацию в Буэнос-Айресе на площади Майя в поддержку силового возвращения Мальвинских островов, они бурно приветствовали генералов, которые вот уже несколько лет творили в стране беспредел, а теперь готовы были принести в жертву молодых солдат, хотя ни пользы, ни победы эта авантюра принести не могла, да и цель ее не была благой. Как, впрочем, и цель миссис Тэтчер, в отличие от данного Генрихом V сражения при Азенкуре, как его трактуют история или Шекспир; однако в данном случае не Тэтчер пустила первую стрелу, и это поначалу кое-что значило, но потом забылось, если ответом служили несоразмерные действия, артиллерия и свирепые солдаты-гуркхи с их жуткими непальскими кривыми ножами.

– Ты, конечно, понятия не имеешь, когда сможешь вернуться, – только и сказала я, пока мы ехали на такси в аэропорт Барахас. – И на сей раз, думаю, ответить будет еще сложнее. Никто никогда не знает, сколько продлится война, даже если кажется, что победить в ней не составит труда, правда?

– А откуда ты взяла, что я поеду на войну? – возразил он, немного рисуясь и словно получая удовольствие, больше обычного разжигая мою тревогу. – От меня ты такого точно не слышала. Не исключено, что в нынешней ситуации мне не придется покидать Лондон. – Он не пояснил, знает что-то о своем назначении или нет.

– Ты и вправду ничего мне не говорил, но тут не нужно быть Шерлоком Холмсом. Если тебя срочно вызывают, когда уже готовят флот, чтобы отвоевать острова у испаноязычной страны, такой вызов наверняка как-то с этим связан. Я не говорю, что тебя посадят на эсминец и отправят на Фолкленды (надеюсь, не отправят), но уж ты-то точно будешь в этой стычке полезен. Разве не так?

– Я всегда очень полезен, Берта, – ответил он с тщеславной улыбкой, которую иногда не мог сдержать.

“Как же он переменился, – подумала я, – как отличается от того Томаса, каким был годы назад, теперь он живет какой-то абсурдной подпольной жизнью и спешит похвастаться своими достижениями хотя бы передо мной, и то лишь намеками. Должно быть, он, бедняга, часто чувствует себя неудачником, который может рассчитывать лишь на восхищение собственной жены, то есть на семейный почет. Но как могло случиться, что он превратился в убежденного английского патриота и отказался от собственного взгляда на происходящее, а если он у него и есть, то таится за семью печатями, ведь выразить несогласие с Короной значило бы поставить под сомнение ее действия и правильность выбранного курса, а выходит, и само ее существование. В чем Томас ничуть не переменился, так это в нежелании выяснять отношения с собой, заниматься самоанализом: он делает то, что должен делать, – и точка, или в лучшем случае делает то, что решил сделать, а рефлексия всегда казалась ему пустой тратой времени. На данный момент Томас, видимо, разобрался с тем, к какой категории людей принадлежит и на что способен, принял это и согласился с этим, и даже порой гордится собой, или не очень гордится, зато удовлетворен собственной, уже доказанной на деле, полезностью. Вряд ли он мечтает о чем-то еще, главное для него – служба и успешное исполнение заданий. Стоит ли говорить, что меня гложет тоска по прежнему Томасу, но я продолжаю любить его и больше всего боюсь потерять. В конце концов, прежний Томас сохранился под оболочкой нынешнего – того, который есть и которого нет, который уезжает и возвращается, поскольку никто другой не способен вместить в себя прежнего Томаса, кроме Томаса нынешнего. Он, наверное, просто задремал там или стал жертвой колдовских чар и никак не может стряхнуть их с себя. Господи, хоть бы он поскорее вернулся.

Хоть бы с ним ничего не случилось на этих островах. Хоть бы поскорее закончилась эта дурацкая война”.

Он между тем заговорил снова:

– Не обманывай себя: по-прежнему существуют и другие конфликты. К сожалению, существуют, и даже если что-то привлекает к себе всеобщее внимание, то есть ведутся настоящие боевые действия, заслоняя собой остальное, это остальное не исчезает. Враги не знают отдыха, никогда. Если заснешь ты, они спать не станут. А если спят они, то во сне изобретают новые интриги и козни, чтобы потом пустить их в ход. Мало того, они ловко пользуются тем, что открыт второй фронт, что внимание наше и силы отвлечены, и наносят самые коварные удары. Разве Ирландия, например, успокоилась или дала нам передышку во время Второй мировой? Ни в коей мере. Ирландия заявила о своем нейтралитете. Нейтралитет требует известной стойкости. И в сорок четвертом году, да, в сорок четвертом (когда мы уже пять лет вели страшную войну), Ирландия отказалась выдворить осевших там представителей стран “оси”[35], чего добивались не только мы, но и Соединенные Штаты.

Поразительно, как легко он распространил это “мы” и на прошлое, на времена, когда сам еще не родился, и готов был, думаю, распространить его даже на битву при Азенкуре, случившуюся в 1415 году.

– На самом деле немало ирландцев сотрудничали с немцами в роли шпионов и диверсантов, потому что немцы желали уничтожить нас, а это ирландцев очень даже устраивало. Они думали в первую очередь о том, что будет с Ирландией, если победят фашисты. И наша беда, наше порабощение стали бы для них настоящим подарком. Так что все процессы продолжаются, даже когда кажется, что они затормозились. Гнут свою линию и страны за “железным занавесом”, и международный терроризм, и Ольстер, и прочие враги, о которых мало что знает, скажем, пресса. Они раскиданы по всему миру, их много. И не от нынешней ситуации зависит, куда я отправлюсь. Не исключено, что буду сидеть у себя в министерстве, как уже сказал.

Ладно, я гадать больше не стану. Дай бог, чтобы сбылось последнее. Одно лишь упоминание об Ольстере сразу выбило меня из колеи, и я, пожалуй, скорее предпочла бы, чтобы его сунули на британскую атомную подлодку “Конкерор”, которую, наверное, отправят на Фолклендскую войну, как где-то написали. Потому что я уже привыкла бояться ирландских событий, особенно после “эпизода” с Кинделанами. Я внимательно слежу за всем, что происходит в Северной Ирландии, слежу, конечно, без одержимости, но стараюсь не пропускать того, что появляется в испанских газетах. Это выглядит, наверное, нелепо, однако меня действительно куда меньше волнуют страны Восточного блока или неуемные и суперзнаменитые террористы вроде Карлоса[36], хотя, кто знает, может, Томас охотится именно на него, уроженца одной из испаноговорящих стран, по слухам Венесуэлы. Я помолчала, взяла Томаса за руку, он крепко сжал мою, но только на миг, а потом полез за сигаретами и закурил. И мне показалось, что он так быстро выпустил мою руку только потому, что был слишком взвинчен, словно такой контакт отвлекал его от важных мыслей. Как будто думал о своем, и я не исключала, что он точно знал, какая роль ему отведена, что ждет его в ближайшее время – на следующий день или даже сегодня вечером; знал, что будет делать, куда отправится, и мысленно был уже там, продумывал свои ближайшие шаги. Не рискну сказать, что Томас мечтал об этом, хотя что-то вроде того испытывал. Он разделял с англичанами всеобщее нетерпение – поскорее начать действовать, поскорее отправить английский военный флот в далекие края и как следует проучить наглых и сумасбродных аргентинцев. Неужели они вообразили себе, что могут безнаказанно бросать вызов великой стране? Да, Англия вдруг с детским восторгом вернула себе историческую память, как если бы снова попала в прошлые века и увидела перед глазами призрак утраченной империи.

– Прощай, будь осторожен. Звони, пока будет такая возможность. Как всегда. Или сразу как появится такая возможность, если окажешься далеко. Надеюсь, не слишком надолго. – Это были мои последние слова перед его посадкой на самолет.

Я дотронулась до его губ, провела по ним пальцем, погладила по гладкой щеке; мы обнялись, как обычно, то есть с прежней нежностью, несмотря на мою печаль.

– Обязательно, – ответил он. – Как всегда. Если я не даю о себе знать, значит, не могу, ты это знаешь. Если дело затянется, не тревожься. Даже если затянется надолго. Как всегда. В любом случае эта война кончится скоро, вот увидишь. И не исключено, что меня она вообще не коснется. Никаким боком.

За этой войной, которая продолжалась два с половиной месяца, я следила с неослабным вниманием – начиная с 5 апреля, когда из Портсмута вышла эскадра, и до 14 июня, когда генерал Менендес, командовавший аргентинским гарнизоном Стэнли, сдался генерал-майору Джереми Муру, командовавшему сухопутными войсками Великобритании, что вызвало в тот же вечер громкие уличные протесты в Буэнос-Айресе. Каждый день я покупала по две-три английских газеты и жадно проглатывала новости. Правда, иногда думала, что делаю это напрасно и что Томаса, надо надеяться, эта война не коснулась, как он мне намекнул. Но моя тревога, естественно, меньше не становилась и не могла стать меньше. Я уже не сомневалась, что да, его внезапный отъезд 4 апреля так или иначе был связан с войной, во всяком случае, он ни разу не позвонил мне из министерства, или из МИ-6, или откуда угодно еще, как наверняка поступил бы, если бы находился в Лондоне, дожидаясь задания, даже если бы пробыл там всего несколько дней. Я пришла к выводу, что, как только он приземлился в Лондоне, его перебросили в другое место, а самым срочным делом тогда были оккупированные острова и последние события – именно это заботило несгибаемую Тэтчер и ее кабинет, а также армию, Королевские военно-воздушные силы, военный флот, дипломатов и спецслужбы. Но прав был, наверное, и Томас: все остальное тоже не останавливается, враги не дремлют (а скорее набираются сил), и нельзя, как мне кажется, расслабляться ни на одном из других фронтов, какими бы второстепенными или маловажными они ни выглядели. Хотя в общем и целом я ничего не знала, как всегда, ничего. Я решила следить за ходом войны шаг за шагом, а она была настолько необычной, что держала в напряжении всех – начиная с Рейгана и кончая папой-путешественником Войтылой.

Второе мая стало для меня днем великой печали и великого утешения. Атомная подлодка “Конкерор” потопила аргентинский крейсер “Генерал Бельграно” – погибли более трехсот членов экипажа. Меня сильно опечалила эта цифра, но я подумала, что было бы куда хуже, если бы погибли британцы. К тому же я не могла исключить, что на одном из британских кораблей находится Томас. Четвертого мая легче мне не стало: аргентинские штурмовики с новейшими ракетами “Экзосет” потопили эсминец “Шеффилд”, и на сей раз погибли двадцать британских моряков. Кто знает, не оказался ли среди них и переводчик, переговорщик и шпион, отправленный в этот район?

Десятого мая фрегат “Алакрити” потопил аргентинский транспорт “Исла-де-лос-Эстадос” – погибли капитан и двадцать один моряк. Людей было жалко, но я опять вздохнула с облегчением, пересилившим жалость. Мало того, я уже всей душой желала, чтобы Англия как можно скорее разгромила эту преступную Аргентину, которой управляли военные, даже если жертвами станет много несчастных солдат, зато перестанут гибнуть другие и восстановится мир. Мое внимание привлекали скорее неудачи, чем успехи, скорее неблагоприятные для “наших” ситуации, чем их победы, то есть то, что несло в себе несомненную опасность и грозило несомненными потерями.

Двадцатого, двадцать четвертого и двадцать пятого мая я пережила глубочайшее потрясение: затонул британский фрегат “Алакрити”, и были сбиты три самолета “Харриер”, а также два вертолета – и это только в первый день; я тут же предположила, что Томаса могли переправлять с места на место по воздуху; во второй день в каком-то там заливе пошел ко дну фрегат “Антилопа”; на третий аргентинские самолеты потопили эсминец “Ковентри” и сухогруз “Атлантик Конвейер”. Число погибших не уточнялось, или Тэтчер, которой, как я только что прочитала, не нравилось слушать “печальные истории” – а я думаю, что ей скорее не нравилось их сообщать, – предпочла, чтобы такие сведения до поры до времени оставались закрытыми.

Войну выигрывали англичане – да они наверняка и не могли ее не выиграть, это было только вопросом времени, однако не без серьезных потерь. Я стала фанаткой Navy[37] и следила за их действиями по телевизору и газетам – вопреки моей растущей неприязни к Тэтчер и к фольклорной Великобритании, воинственной, неистовой и всегда рвущейся в бой. Каждое массовое действо и ликование на улицах Англии вызывали у меня стыд за англичан, а может и за себя, потому, наверное, что я все-таки принадлежала Европе (американцы обычно ведут себя более театрально и бурно, и у них подобные проявления чувств не так удивляют). Что не помешало мне 8 июня проклинать на чем свет стоит аргентинцев, потопивших десантный корабль “Сэр Галахэд”, а 12 июня я совсем пала духом после сообщения о том, что выведен из строя эсминец “Гламорган” и погибли тринадцать членов экипажа.

Все эти потери позднее отнесут к так называемым издержкам профессии, и о погибших быстро забудут все, кроме родственников, то есть гибель людей посчитают мелкой неприятностью на фоне войны в целом; но пока она продолжалась, все, что мешало ее закончить, приводило меня в отчаяние. Папа римский Иоанн Павел II прибыл в Буэнос-Айрес 11 июня, чтобы молиться о мире перед экзальтированной толпой. Но днем раньше, как и днем позже, те, кто с огромным воодушевлением слушали его проповедь, снова шли на улицу с военными лозунгами и призывами к мести. Двадцать восьмого мая папа посетил Лондон, где на него не обратили большого внимания (по сравнению с Аргентиной, само собой разумеется).

Каждодневное напряжение вымотало меня до предела – два с половиной месяца постоянного страха и постоянной нервотрепки кажутся нескончаемыми. Очень редко удавалось устроить себе передышку, я старалась думать – хотя утешение получалось слабым, – что Томас находится где-то в другом месте, например в одной из Прибалтийских стран, или арабских, или в Восточной Германии, или в опасной Северной Ирландии. Однако о ней я предпочитала поскорее забыть – и не только из-за того, что уже говорила раньше. Какое-то время назад (возможно, уже миновал 1982 год, но, скорее всего, это случилось раньше) на первых полосах нескольких газет появилась самая ужасная из виденных мною в жизни фотографий. Я едва скользнула по ней взглядом и поспешно перевернула страницу, а потом, в тот же день, так и не прочитав, выкинула газету, но все равно, даже беглого взгляда хватило, чтобы в памяти моей отпечаталась та картина, и она часто всплывает у меня перед глазами – до сих пор. Не знаю где – в Белфасте, Дерри или каком-то поселке – бесчинствующая толпа напала на английского солдата и содрала с него кожу; остается надеяться, что он к тому моменту был уже мертв, но подробности я читать не решилась (только подпись к фотографии). Кажется, солдат лежал на животе, раскинув руки, как распятый святой Андрей Первозванный; по логике вещей, он был голый или полуголый, лежал у стены, или у кучи шин, или у пивных бочек, не знаю, второй раз открыть фотографию я просто не смогла; сейчас, когда появился интернет, все легко вернуть, ничего не пропадает. Вокруг стояли люди, он был там не один. Нормальные на вид люди, каких можно встретить в Мадриде, или в любом другом европейском городе, или в наших деревнях; эти люди подходили, чтобы взглянуть на него, и, вероятно, не принимали участия в жуткой расправе, а может, принимали и теперь без всякой жалости смотрели на дело рук своих – вероятно, жалость пришла позднее или не пришла никогда, а может, она пришла вместе с оцепенением, которое наступает после некоторых поступков, когда все уже свершилось и ничего нельзя исправить. В любом случае эти люди смотрели, смотрели на труп – он был необычного для белого человека темного цвета, кажется, тело без кожи становится рыжеватым, но лучше об этом не думать, фотография была черно-белой. Они смотрели так, как в музее разглядывают картину Ессе Homo[38], на ней Иисус Христос оставался таким, каким был две тысячи лет назад в каком-то далеком уголке земли, то есть на картине он навеки оставался нарисованным, лишенным объема, и его никто не воспринимает как реального, сегодняшнего, в отличие от того молодого солдата.

Большинство из нас хоть раз в жизни чувствовали абстрактную или конкретную ненависть; мы ее время от времени чувствуем, но почти никогда не видим результатов своей ненависти воочию, разве что иногда, потому что то, во что выливается ненависть, трудно осмыслить, принять, вынести, и это в Европе, где мы волей-неволей привыкли к чему-то подобному, привыкли за долгие века, которые нельзя выкинуть из памяти. Случалось, что военные в Ольстере вели себя как звери, но этот парень, возможно, всего лишь надел ненавистную для них форму, возможно, он только что туда прибыл. Как бы то ни было, больше всего меня поражают (я говорю, разумеется, о себе самой) разъяренные и словно с цепи сорвавшиеся толпы и то, на что они способны. Годы спустя мне довелось увидеть еще одну подобную сцену (правда, по телевизору показали ее не полностью), и она заставила меня вспомнить ту фотографию из Северной Ирландии, но это случилось уже в моей стране, а значит, расправа все-таки была не такой дикой: несколько баскских abertzales[39] яростно топтали ногами голову ertzaina[40] — беззащитного, лежавшего на земле. Топтали прямо на улице, на глазах у равнодушных прохожих, хотя они, не исключено, с жаром подзуживали нападавших. И он был даже не полицейским-“оккупантом”, а агентом местной автономной полиции, таким же баском, как и они сами. К счастью, полицейский не умер, но, надо полагать, долго пролежал в больнице, а может, и остался калекой. Я никогда не забуду тот день, наверняка не забуду, в отличие от самодовольных “патриотов”, подражавших ирландцам, хотя и без равных на то оснований. Но кто-то их все-таки остановил, иначе полицейского забили бы до смерти – просто ради потехи, как бывает, когда нападают кучей на одного.

Поэтому я гнала прочь мысль о том, что Томас может оказаться в Северной Ирландии – уж лучше в Южной Атлантике, на крейсере, или вертолете, или в каком-нибудь потайном месте в Буэнос-Айресе. А как поступили бы с ним, если бы он оказался в Северной Ирландии и его бы разоблачили – английского шпиона, предателя? На него обрушилась бы вся ненависть, и конкретная, и абстрактная, а также самая жестокая – ненависть обманутых.

Да, Мальвинская или Фолклендская война официально закончилась 20 июня возвращением островов, и все стали быстро забывать о ней. То, что недавно происходило, но сейчас уже не происходит, мало кого интересует, внимание переключается на что-то следующее, на что угодно, что может вот-вот начаться или уже началось и пока еще таит в себе неизвестность, то есть не ведомый никому исход; на самом деле люди не прочь жить в состоянии вечной нестабильности, повсюду видеть угрозу или по крайней мере знать, что другим, в другой точке земного шара, приходится хуже, чем нам, и эти другие словно не дают забыть, сколько опасностей нас подстерегает. Так было тогда, так продолжается и сейчас, но в гораздо большей степени; мы привыкли, что нам вечно грозит какая-нибудь катастрофа, которая вот-вот прямо или косвенно нас затронет; ушли в прошлое времена (целые века, почти вся история, даже часть моей собственной жизни, поскольку я сама наблюдала эти перемены), когда нас волновали беды Афганистана, или Ирака, или Сирии, или Ливии, или Эфиопии, или Сомали, или Украины; теперь нам нет дела даже до событий в Мексике или на Филиппинах, которые когда-то принадлежали нам, то есть испанцам.

Даже английские газеты понемногу стали охладевать к теме Фолклендов, после того как выжали максимум из так называемого национального подвига, по-холуйски заискивая перед теми, кто защищал честь страны, сидя дома у телевизора и смотря передачи ВВС, кто не нюхал ни пороха, ни запаха горелого мяса, не видел покалеченных тел и никогда не рисковал собственной жизнью. А вот я не могла забыть про все это. И неотрывно следила, как армия постепенно возвращалась домой и как ее встречали все прохладнее, я интересовалась, какие меры намечались для защиты Фолклендских островов в будущем, чтобы впредь не повторилось ничего подобного. Я следила за тем, как падал авторитет аргентинских военных и неминуемо приближалась отставка Галтьери: значит, эта война принесла проигравшей стране и что-то хорошее – верный конец диктатуры. Я следила даже за судом над Галтьери в 1985 и 1986 годах, где его обвиняли в целом ряде преступлений, повлекших за собой массовую гибель военных, а также в том, что он довел страну до катастрофы. Ему не простили войны, которую многие соотечественники прежде с таким восторгом приветствовали, его сделали козлом отпущения, виновником поражения – и, если говорить честно, он все это заслужил. Но больше никто не взял на себя вину – народ всегда оказывается ни в чем не повинным. Политики никогда не посмеют ни в чем обвинить или упрекнуть народ, который часто ведет себя низко, трусливо и безрассудно, нет, его, наоборот, непременно превозносят, хотя чаще всего превозносить-то бывает и не за что. И это касается любого народа, в любой стране. Просто он объявил себя неприкасаемым и занял место абсолютного монарха-деспота, какими те бывали в прошлые времена. Как и они, народ имеет полное право на любые безнаказанные прихоти, не несет ответственности за тех, кого выбирает и за кого голосует, а также за то, что поддерживает, о чем молчит, на что соглашается и что горячо одобряет. Можно ли возложить на него хотя бы долю вины за франкизм в Испании, фашизм в Италии или нацизм в Германии и Австрии, в Венгрии и Хорватии? За сталинизм в России или маоизм в Китае? Нет, никогда, народ всегда оказывается жертвой и не несет наказания (он ведь не станет наказывать сам себя, себе можно лишь сочувствовать, себя можно лишь жалеть). Как я уже сказала, народ, по сути, занял место былых королей-самодуров – только теперь у королей появились миллионы голов, вернее, они стали вообще безголовыми. Теперь всякий и каждый самодовольно любуется собой в зеркале и весело пожимает плечами: “Ах, я ни о чем и понятия не имел. Мною манипулировали, меня заставляли, меня обманули и сбили с верного пути, да и что могли знать мы, бедная честная и порядочная женщина или бедный доверчивый мужчина?” Преступления разделяются поровну на всех, и поэтому они блекнут и размываются, а их безымянные авторы готовятся совершить новые, как только пройдет несколько лет и окончательно забудутся предыдущие.

Наступил август, и я отправилась со своими родителями в Сан-Себастьян – и с детьми тоже, разумеется, так как они всегда были при мне. Отец с матерью тактично опекали меня, когда замечали, что я слишком томлюсь одиночеством, надолго оставаясь без Томаса. Они привыкли к его отлучкам и редко задавали вопросы. Кроме того, в данном случае у меня было хорошее объяснение: в Форин-офисе после войны, которую его сотрудники не сумели предвидеть, происходит реорганизация, возникло много срочных и сложных дел; очевидно, полетят головы, и Томасу, скорее всего, приходится замещать уже уволенных, придумывала я на ходу, чтобы показать, что у мужа все отлично и его отсутствие оправдано заботой о нашем благополучии и еще лучшем будущем. В разговоре с родителями, с нашими друзьями и знакомыми, а также с коллегами по факультету я всегда притворялась, будто мы с мужем разговариваем по телефону довольно часто, куда чаще, чем это бывало на самом деле. Потому что на самом деле, если он покидал Лондон (или якобы покидал), связи между нами обычно не было никакой. А та часть правды, которую он мне когда-то открыл, оказалась, надо признаться, совсем мизерной, но и ее хватило, чтобы я, разделив тайну Томаса, стала соучастницей его двойной жизни и теперь тоже врала, стараясь рассеять подозрения и не выдать его ненароком: никого в Мадриде не должны были удивлять наши отношения, никто не должен был видеть в них что-то странное, чересчур странное. Я даже не была уверена, что в британском посольстве знали о его настоящей службе, если не считать посла, то есть главного начальника Томаса, а может, не знал и он: если в Лондон вызывали одного из сотрудников посольства, посол выполнял приказ без рассуждений и не проявлял излишнего любопытства.

И на сей раз история повторилась: в сентябре мы вернулись домой, но я так и не имела от Томаса никаких известий – ни письма, ни открытки, ни телеграммы, ни косвенных новостей от мистера Рересби, или вышестоящих сотрудников, или товарищей Томаса. “Наверняка он находится совсем в другом месте, – думалось мне, – и я только напрасно переживала из-за Фолклендских островов, переживала целых два с половиной месяца, даже больше. Он ведь предупредил, что война не обязательно его коснется. Но тогда где же он, черт возьми, куда его заслали? Мир большой, и фронт может проходить где угодно, в неведомых мне странах”. Так я себя утешала, но не слишком уверенно, а то, что где-то могла происходить явная война с явными погибшими, все меняло: мне нужно было убедиться, что именно там с ним ничего плохого не случилось, что он не стал частью скрываемых потерь, официально не признаваемых, одним из тех, чьи имена не попадают в смертные реляции и кому не воздаются военные почести, так как эти люди действуют подпольно и выполняют свои подлые задания, которые будут замалчиваться до скончания времен – их станут отрицать в первую очередь те, кто в них участвовал (я считала Маргарет Тэтчер способной отрицать даже очевидные факты, замалчивать или игнорировать “печальные истории”), совсем как в эпоху УПВ, хотя этот отдел, возможно, и сейчас существует, но под другой аббревиатурой, и с тех пор ничего, в сущности, не изменилось; имена этих людей не появятся на столь любимых в Англии памятных досках с бесконечными списками – в лучшем случае там будут значиться загадочные инициалы, потому что они совершали коварные убийства и выполняли грязные задания. Мне хотелось позвонить по старому номеру в Форин-офис, навести справки у Рересби (если он по-прежнему там служит и его не услали куда-нибудь или не выгнали), у любого, кто возьмет трубку, скажем у Реджи Гаторна, который, вне всякого сомнения, там работал, в отличие от Дандеса, Юра и Монтгомери. Но Томас сказал, чтобы я не беспокоилась, сколько бы времени он ни пропадал, и это были его предпоследние слова в аэропорту. Мне следовало подчиниться и терпеть, как столько раз прежде, хотя сейчас ситуация была другой: терпение мое могло вот-вот иссякнуть, а тревога делалась совсем невыносимой ближе к ночи, когда я ложилась в постель и пыталась нащупать рукой его тело, которого там не было, а были только пустота и едкий страх, что так будет всегда. Чтобы справиться с соблазном, я вспоминала его слова и повторяла их всякий раз, когда рука тянулась к телефону, то есть каждый день (чтобы эти слова звучали убедительнее, я произносила их вслух): “Если я не даю о себе знать, значит, не могу, ты должна это понимать. Как всегда”. И я ответила: “Сообщи мне что-нибудь при первой возможности, пожалуйста. Как всегда. Или когда снова представится возможность, если уедешь далеко”. Приходилось соблюдать наш уговор.

Но на этот раз все было не так, как всегда. Пролетели сентябрь, октябрь и ноябрь. Молчание. Мне казалось, что декабрь – подходящий месяц для возвращения, и я считала дни с суеверной надеждой: на Рождество все устраивают себе выходные, даже внедренные агенты и террористы спешат освободиться от дел, сроки операций отодвигаются, многие позволяют себе передышку, чтобы провести эти дни как положено и по-человечески; у палачей и их жертв тоже есть семьи, которым они нужны; вернее, первые не хотят возбуждать подозрений и привлекать к себе внимание, а вторые ведут обычную жизнь и редко когда догадываются, что могут стать жертвами. Конечно, повсюду есть одинокие люди, кого никто не ждет и не зовет в гости, кто никуда не спешит и для кого эти дни ничем не отличаются ото всех прочих в году, такие люди прячутся в какой-нибудь далекой деревенской гостинице, чтобы казалось, будто они тоже поехали домой, к родным. Я надеялась, что Томас таким не стал и так себя не поведет, где бы он ни был – в Ирландии, Шотландии, Израиле, Палестине, Сирии, России, или в Чехословакии, или, может, в Аргентине, которую все еще не рискует покинуть из соображений безопасности. Но все это было лишь обычными моими надеждами, а скорее даже фантазиями.

Я думала, что он хотя бы позвонит, чтобы поздравить нас, чтобы успокоить меня, чтобы узнать, как дети и не совсем ли забыл его Гильермо. У Элисы пока еще никаких воспоминаний не было. Но декабрь шел к концу, а Томас не подавал признаков жизни, и я впала в полное отчаяние. Если не сейчас, то когда? Так могут пройти и зима, и весна, и опять лето, а потом опять осень – почему бы и нет? Теперь я не только смотрела на телефон, желая позвонить в Форин-офис, но и много раз набирала номер. Однако после двух-трех гудков, а иногда и услышав слово Hello, в страхе и раскаянии бросала трубку, ничего не сказав и не спросив. И в голове у меня тотчас начинало звучать своего рода заклинание против самых ужасных страхов: “Если я не даю о себе знать, значит, не могу. Если прошло слишком много времени, не беспокойся. Сколько бы ни прошло”. Да сколько же еще должно пройти? Иногда заклинание срабатывало в обратном смысле: а вдруг он не давал о себе знать, потому что его нет в живых, а вдруг он еще и это хотел тогда сказать? Знавший всё и всех Уолтер Старки умер несколько лет назад, но Джек Невинсон, отец Томаса, мой свекор, был жив, хотя уже не работал ни в посольстве, ни в Британском совете, так как накануне своего семидесятилетия вышел на пенсию. Томас был младшим из его детей. Чтобы совсем уж не бездельничать, Джек согласился вести занятия по фонетике на том же отделении английской филологии Университета Комплутенсе, где работала и я, пока то ли по болезни, то ли взяв творческий отпуск, точно не знаю, отсутствовал другой обиспанившийся англичанин, замечательный Джек Кресси Уайт, бывший когда-то и моим преподавателем. Поэтому в тот год со свекром я чаще встречалась в факультетских коридорах, чем у себя или у него дома, куда часто забрасывала детей, хотя сама никогда там надолго не задерживалась, чтобы избежать разговоров про Томаса, главным образом нас и объединявшего. Но теперь я как раз хотела поговорить с Джеком о Томасе, прежде чем отважусь побеспокоить Рересби, который небось и не помнит меня, то есть прежде, чем опять суну нос не в свое дело. И я спросила Джека, не можем ли мы с ним побеседовать – лучше без детей и без его жены Мерседес, матери Томаса. Он привел меня в кабинет мистера Уайта, который остался в распоряжении Джека на время отсутствия хозяина, и пригласил садиться, как если бы я была его студенткой или коллегой, а не невесткой, – иначе говоря, он вел себя сдержанно или даже стеснительно. У него были голубые чуть навыкате глаза, седые волосы, большие залысины и очень розовая кожа, усеянная ямочками, самая глубокая из которых украшала подбородок; он сразу внушал доверие, а лицо выдавало природные наивность и доброту, не утраченные с годами. Казалось, он не умеет обманывать и не способен даже просто соврать в разговоре. Джек учился в Оксфорде (в Пемброк-колледже) и там довольно близко сошелся с Толкином, его другом Клайвом Льюисом и с Исайей Берлином, хотя с двумя первыми его разделяла солидная разница в возрасте, но он редко рассказывал какие-нибудь истории про них и не кичился тем давним знакомством.

– Слушаю тебя, дорогая Берта, – сказал он по-испански, хотя нашим языком полностью так и не овладел, несмотря на долгую жизнь в Мадриде, и говорил на нем с сильным акцентом, как ни старался от него избавиться.

– Джек, прошу тебя, скажи мне правду. Ты что-нибудь знаешь про Томаса? – спросила я.

Он вроде бы искренне удивился и ответил по-английски, видимо, чтобы отдохнуть от неподатливого испанского:

– А что я могу про него знать? Только то, что рассказываешь нам ты, Берта. Из-за своей вечной занятости он находит время только на звонки тебе. Нам он из Лондона никогда не звонит. Мы это понимаем и не обижаемся. Ты его жена, а родителям приходится держаться в стороне. Точно так же, насколько мне известно, он не поддерживает связи ни с сестрами, ни с братом. Он нас уже давно предупредил, что во время его пребывания в Англии ты будешь для нас связующим звеном.

– А скажи, он никогда не беседует с тобой? Не откровенничает? Не просит совета?

– Совета? – Джек вяло рассмеялся. – Нет, кажется, он смотрит на меня несколько свысока. Я довольно бесполезный отец, с точки зрения отцовских функций. Мы с ним слишком разные. Он человек более уверенный в себе и более решительный, чем я. Своими сомнениями, даже если они у него появляются, он со мной не делится с ранней юности. Иногда сообщает о чем-то, когда уже сам решил проблему.

– Но что-то он тебе все-таки сказал, Джек? Понимаешь, с тех пор как он уехал, когда началась Фолклендская война, я ничего не получала от него – абсолютно ничего. А все, что рассказывала вам за эти месяцы – про его короткие звонки с какими-то мутными известиями, я просто выдумывала, я вас обманывала. Чтобы вы не тревожились. А еще чтобы никто не вообразил, будто он нас бросил – меня и детей. Он уехал четвертого апреля. Восемь месяцев назад. Никогда такого не было – чтобы столько времени он не подавал о себе вестей. Два месяца, три – да, иногда чуть дольше, я привыкла не высчитывать дни с точностью, потому что так легче, научилась не слишком волноваться, а просто ждала. Правда, теперь он уехал, когда началась война, но и после ее окончания никто ничего мне не сообщил – ни из министерства, ни из посольства, ниоткуда. А если бы с ним что-нибудь случилось, мне бы непременно сообщили, правда? И вам тоже. Или нет? Ты ничего не знаешь? Тебе известно, чем он занимается на самом деле?

Джек Невинсон широко раскрыл глаза – он был настолько простодушен, что старался пошире раскрыть их, если надо было попристальнее на что-то посмотреть. Я поняла, с чем это связано: он пытался угадать, много ли известно мне самой. Джек, судя по всему, не хотел меня обманывать, но не хотел и подводить сына или нарушать полученные от него инструкции.

– А, ты об этом… – только и сказал он.

– Да, об этом, Джек. Об этом. Мне кажется, мы с тобой оба кое-что знаем. Так вот, скажи мне, пожалуйста, что знаешь ты.

Мой свекор застыл, словно онемев. Он искал форму, которая позволила бы что-то сказать, ничего не сказав. Предложил мне чаю, я помотала головой, потом пробормотал что-то бессвязное и наконец решился:

– Скорее всего, мне известно не больше твоего, Берта. Скорее всего, тебе он сообщил больше. Но я не настолько рассеянный, как кажется, и я видел, в каком состоянии мой сын возвращался после своих поездок – такого не бывает после дипломатической работы, какой бы напряженной и сложной она ни была. Такое выражение лица я наблюдал когда-то у людей во время войны – у многих людей, я имею в виду Вторую мировую. В этом выражении соединяются гордость и страх, соединяются в нераздельное целое. Страх от всего, что довелось увидеть, и гордость, потому что человек сумел это выдержать, не потерял рассудка и не позволил себе убежать оттуда со всех ног. Страх и гордость после совершенных варварских поступков, после того, что он оказался способен сделать. С таким выражением лица возвращаются с фронта, а также после секретных операций. А коль скоро открытых войн до сей поры не было, значит, я, пожалуй, знаю, чем он занимался все эти годы.

– Но сам он тебе это не подтвердил?

– В таких делах лишнего никому знать не положено, Берта. В любом случае я сомневаюсь, что он попал на Фолкленды, было бы расточительством, не по-хозяйски посылать его туда.

– Зато мне он кое-что подтвердил, – осторожно призналась я после заминки, – и вряд ли я совершаю большую ошибку, говоря с тобой откровенно.

Он даже не моргнул, и я поняла, что Джек был в курсе всего, хотя и не хотел в этом признаваться.

– Я знаю, что он работает на спецслужбы, не важно, на МИ-5 или МИ-6, не важно. Но я никогда не знала, ни куда он уезжает, ни что делает, ни что сделал, ни насколько опасные задания получает. Он не рассказывает, а я не спрашиваю. Такой у нас уговор.

– Наверняка чаще на МИ-6, наверняка там от него больше пользы, – сказал Джек, словно стараясь внести в вопрос ясность. – Хотя они нередко обмениваются сотрудниками по мере необходимости.

Он говорил спокойно, а мне сохранять спокойствие было все труднее. И теперь я, в отличие от него, и вовсе впала в отчаяние. Я поставила локти на стол мистера Уайта и закрыла лицо руками, стараясь не разрыдаться.

– Я не понимаю, что делать, Джек. Я терпеливо ждала, как и велел Томас, но мне нужно знать, жив он или нет.

– А почему бы ему не быть живым? На такого рода операции иногда уходит уйма времени. Иногда они длятся годы, а не месяцы. На самом деле до сих пор вам просто везло: три-четыре месяца – вполне терпимый срок. И тут главное – не сделать ложный шаг, скажем, не позвонить домой, ведь кто-то может его услышать. А послать телеграмму – и того хуже. Кто-то может ее прочесть.

Мне не хотелось этого слышать, не хотелось воображать конкретные сцены: как Томас идет на почту или ищет телефонную кабинку – озираясь по сторонам и опасаясь за свою жизнь, хотя делает вещи более чем естественные для всего остального человечества. Я хотела, чтобы меня избавили от этой мерзости.

– Восемь месяцев – слишком много. Для меня. И я больше не выдержу, Джек, я должна что-то выяснить. Один раз, несколько лет назад, я разговаривала с неким Тедом Рересби из Лондона. Тут, в Мадриде, со мной случилась очень неприятная история, хотя вам я ничего не рассказывала. Тогда мне понадобилось срочно связаться с Томасом. И я хочу снова позвонить этому Рересби, если ты тоже ничего не знаешь про его нынешнее местонахождение. Попытаюсь позвонить.

– Тед Рересби? – переспросил Джек. – Никогда не слышал про такого. Для меня ключевая фамилия – Тупра, Бертрам Тупра. Именно к нему я обратился бы в самом крайнем случае, именно его постарался бы найти. Том познакомил меня с ним во время моей поездки в Лондон, когда он тоже был там. На самом деле я столкнулся с ними на улице, совершенно случайно, насколько помню на Стрэнде. У меня сложилось впечатление, что Тупра был его шефом и Том напрямую ему подчинялся. Но с уверенностью ничего сказать не могу. “Мы вместе работаем”, – объяснил Том. Симпатичный тип, но и страшный, в костюме в полоску, явно широковатую, при жилете и так далее – слишком разряженный, чтобы на самом деле быть дипломатом или сотрудником министерства. А страшным я его назвал из-за напора, он чересчур много о себе понимал, – стал объяснять Джек, решив, что такое определение может меня напугать. – Развязный, самонадеянный. Но я ни в чем не уверен. Скажем так: убежден, но не уверен. Я, например, убежден, что знаю, чем занят Том, но никаких доказательств у меня нет. В любом случае он душой и телом предан своему делу, так мне подсказывает шестое чувство, так мне это видится. По крайне мере, когда его нет здесь. Когда его нет здесь, он про наше “здесь” вообще забывает, мы перестаем для него существовать. Ты, я, его мать, даже дети – все мы перестаем для него существовать. Надо полагать, он утверждается в другой жизни, превращаясь в другого человека, и порой уже и сам ощущает себя другим человеком. Но так оно и должно быть, иначе успеха не добиться. А потом он приезжает домой, да? И по мере возможности снова становится самим собой, возвращается к себе прежнему.

Итак, Джек Невинсон был в курсе дела, или ему было достаточно догадок и подозрений, чтобы полагаться на них. Он воспринимал ситуацию с завидным спокойствием, словно знал: если человек выбрал себе путь, остается только пристально наблюдать за ним, желать ему удачи и ждать, пока он с него сойдет.

– А ты не знаешь, как мне связаться с этим Тупрой? Какая-то необычная фамилия, правда?

– Не английская, это точно. Но он, вне всякого сомнения, настоящий англичанин, речь его была безупречной. Не знаю. Наверное, надо позвонить в Форин-офис. Или в МИ-6, но звонить туда – все равно что попасть в лабиринт, и дело кончится тем, что они сами станут задавать тебе вопросы. Я бы еще подождал. Еще бы немного подождал. Операции, которые продолжаются два или три года, – не редкость. Подожди, пока пройдет год, по крайней мере год.

– До апреля? Но я не смогу столько ждать, Джек.

– До апреля, мая, июня. Не думай, что я не переживаю и не боюсь за него, что не тревожусь всякий раз, когда он неизвестно куда уезжает, ведь он мой младший сын. Но я терплю, а что еще остается делать? К тому же я не могу осуждать его за то, что он решил служить моей родине – своими знаниями, своими способностями. Не убежал в кусты. Мало того, я горжусь им. И уверяю тебя: если в такой ситуации начать что-то выяснять, это создаст серьезную проблему. Это может усложнить задачу Тома, даже быть опасным для него. И не важно, кто пытается разыскать его – отец, мать или жена.

При упоминании о матери я спросила:

– А Мерседес? Она не удивляется? Не переживает? Не тревожится? Она что-то знает?

Джек поднес палец к губам, словно призывая меня к молчанию. Жест был изящным, и его сопровождала искренняя улыбка. Он означал просьбу, а не приказ.

– Мерседес предпочитает не задумываться над этим. Она довольствуется теми сказками, которые ты нам преподносишь. И лучше, если ты и впредь будешь поступать так же. Пожалуйста. Продолжай придумывать истории про его звонки, не входя в подробности. Как ты и делала до сих пор. Наверное, сама ты этого не знаешь, но ты отлично умеешь притворяться.

И я его послушалась и подождала еще немного, и еще немного, и еще. Подождала до апреля, мая, июня – и терпела, и пальцем не пошевелила, в буквальном смысле не пошевелила; я ни разу не набрала ни номер Форин-офиса, ни какой-либо другой английский номер ни в июле, ни в августе, ни в сентябре 1983 года, а когда человек слишком долго ждет, у него в конце концов образуется двойственное и противоречивое чувство: он вдруг понимает, что привык ждать и вроде как и не хочет никаких перемен. Не хочет, чтобы ожидание завершилось, чтобы раздался долгожданный звонок, чтобы случилось столь желанное возвращение, но еще меньше хочет иного: получить известие, что ничего этого уже никогда не будет, муж не объявится и никогда не вернется. Второй вариант, естественно, много хуже, много трагичнее, но оба означают одно и то же: конец ожиданию и неопределенности, с которыми мы так сжились, что предпочли бы с ними не расставаться – чтобы у нас не отняли желание вставать утром или мысли, одолевающие перед сном, чтобы нас никуда не сдвигали с этой точки. “Если Томас вернется, мы опять будем вместе, – говорила я себе, но это было не столько трезвой мыслью, сколько ощущением, – и все снова будет как раньше, ничего не изменится, совершенно ничего; да, на сей раз он отсутствует дольше обычного, да, я ужасно страдаю, но на самом деле это лишь еще одна глава в нашей абсурдной жизни, в нашей жизни, состоящей из разлук и возвращений; очевидно, эта разлука будет дольше прежних, но наступит час, когда я не смогу отличить его нынешнее исчезновение от прочих, особенно если будущие тоже станут бесконечными, если станут растягиваться не на два-три месяца, а на полтора года, как теперь, и ведь неизвестно, на сколько еще оно растянется. Почти полтора года от него нет ни слова, но я ни о чем его не спрошу – так всегда было, и так всегда будет. А потом начнется новый период кажущейся нормальности, пока его снова не призовут и он снова не уедет. Наверное, лучше пусть будет так, как сейчас. Сейчас у меня есть мечта о будущем, которой я могу придать любую форму, словно будущее можно лепить по своему усмотрению. Я могу вообразить, что, вернувшись, он сразу объявит о своем уходе оттуда, скажет, что отлучка была такой долгой, так как он хотел на прощание выполнить сложное задание, но оно было последним, на какое он согласился; что он уже растратил лучшие годы своей жизни и ничто не может длиться вечно, что он хочет остановиться и дальше жить здесь; что он достаточно узнал о том мрачном и зловещем мире, в который большинство граждан никогда не отважатся ступить или хотя бы заглянуть. Я могу вообразить, как он признается, что устал и с него довольно, что то, что он делал сам и видел, как делают другие, слишком отвратительно, и он не желает и впредь сталкиваться лишь с ужасным, неприятным, подозрительным, жестоким и доводящим до отчаяния, не хочет вечно попадать в закоулки мира, где царят коварство и предательство. Вот такими мыслями я могу тешить себя до возвращения Томаса, потому что знаю: как только он вернется, эти фантазии улетучатся – их развеет инерция событий, иначе говоря привычка. “В любом случае Том душой и телом предан своему делу, так мне подсказывает шестое чувство, так мне это видится”, – сказал Джек, а Джек – отец Томаса и хорошо его знает, с куда более ранних времен, чем я. Томас вряд ли сможет отказаться от того, что сам выбрал, он, надо полагать, уже попал от этого в полную зависимость. И вот сейчас ему, вероятно, нужно быть не здесь, а в другом месте, перестать быть самим собой и стать кем-то другим или другими, и наверняка ему будет невыносимо навсегда превратиться в человека понятного и одинакового. “Когда его нет здесь, он про наше “здесь” забывает, мы перестаем для него существовать. Ты, я, его мать, даже дети – все мы перестаем для него существовать”, – и это тоже сказал Джек. Я не обманываю себя: он прав. Томасу нужно именно это: чтобы мы вообще исчезли, испарились на то время, когда пропадаем из его поля зрения, и больше того, из поля его воображения и памяти – совсем так же, как Хайд не помнит Джекила, а Джекил не помнит Хайда, или они вспоминают друг о друге лишь в момент перехода в иное состояние. Томас уйдет оттуда, только если его выпихнут насильно, спишут в отставку по причине непригодности, или если он спалится, или если из него выжмут все соки, или если ему это позволят Тупра, или Рересби, или тот, кто им командует, может, сам начальник секретных служб, начальник МИ-6; перед отъездом Томас сказал, что должен был – или должен будет – носить фамилию Фигерес, и, думаю, им всем меняют фамилии раз в несколько лет, наверное, чтобы они не рехнулись. Рано или поздно это случится – он им будет не нужен, и что тогда?

Как ни жутко мне вспоминать Мигеля Кинделана, но он описал судьбу отправленных в отставку агентов, и, вероятно, она не слишком отличается от судьбы выбывших из игры террористов, – скорее всего, Кинделан знал об этом по себе, знал, что то же самое ждет его и Мэри Кейт: “Оттуда по-хорошему не уходят, это всегда очень плохо кончается. Обычно выходят либо с поврежденным рассудком, либо покойниками, а те, кого не казнили или кто окончательно не спятил, перестают понимать, кто они есть на самом деле. Не важно, сколько им лет. Если от них больше нет толку, таких без лишних церемоний отправляют домой или прозябать на кабинетной работе, некоторые еще до тридцати лет дряхлеют, воображая, что их время прошло. Они не в силах забыть свое бурное прошлое, и иногда их одолевают муки совести. Былые действия безжалостно заслоняют собой настоящее, но то, что было важно для них, больше никого не заботит”. То есть такой вариант выглядел тоже не слишком привлекательным и утешительным – получить обратно впавшего в тоску, неприкаянного мужа тридцати двух лет, которому кажется, будто он прожил все семьдесят и полноценный период его жизни завершен, мужа, который будет вечно всем недоволен и мрачен, страдая от сознания собственной ненужности. Нет, ни один вариант не выглядел завидным, ничто не вернет мне Томаса таким, в какого я когда-то влюбилась (я всегда хотела стать Бертой Ислой де Невинсон – с добавлением частицы “де”, знака принадлежности мужу), Томаса, который не копался в себе самом и не занимался рефлексией. А вот если его отправят на покой, он будет постоянно оглядываться назад, и жизнь со мной покажется ему монотонной и тусклой, бледной и полной разочарований, покажется неуклонным скатыванием под гору, поводом для досады и раздражения. “Так что лучше уж продолжать ждать, – говорила я себе, не доводя эту мысль до полной четкости, – будет плохо и если он вернется, и если однажды в наш почтовый ящик опустят письмо от него, будет плохо, если я узнаю, что он не возвращается и никогда не вернется, что он погиб где-то далеко, а мне остается и дальше только смиряться с потерями и забывать. Лучше пусть все остается как есть: сомнения, смутные догадки и полная неопределенность”.

Поэтому для меня стал катастрофой тот громкий звонок в дверь в ноябре 1983 года, а ноябрь всегда был месяцем влажным и дождливым, особенно непереносимым для души, охваченной тревогой и тоской, ноябрь воцаряется в ней и доводит до безумия, но не дает совершить самое большое и соблазнительное из безумств, то есть заставляет найти то, что “заменяет пулю и пистолет”, как говорит Мелвилл устами рассказчика в самом начале “Моби Дика”, которого мне тоже не раз приходилось разбирать на занятиях. К той поре я уже не могла управлять своим настроением, во всяком случае могла не всегда, и на глазах у меня слишком часто выступали слезы. Мне все еще хотелось, чтобы ничего не случилось, чтобы ничего не менялось в том состоянии ожидания, в которое я погрузилась, и чтобы каждый день был похож на предыдущий, однако потом вдруг наступали периоды полного разлада с собой, подкрадывалось даже озлобление, и хотелось взять и закрыть долгую главу, вместившую первые тридцать два года моей жизни, сказать этой главе “прощай”, сказать “все, хватит”; хотелось, чтобы меня что-то встряхнуло и заставило уехать, не оглядываясь назад, сдвинуться с места, сесть в машину и катить по дорогам без конкретной цели или заблудиться в незнакомых провинциальных городах, чтобы это я пропала без вести, а не Томас. Чтобы он, если приедет, испытал ту же растерянность, какую испытывала я, тоже мучился от страха и спрашивал всех подряд: “Да где же Берта? Разве может быть, чтобы никто ничего о ней не знал, но тогда почему вы не заявили в полицию и не начали поиски, ведь мы даже не уверены, жива она или скрылась по собственной воле – или по чужой воле и убита, только вот как же она могла не оставить ни следа, никого не предупредить, не намекнуть, что решила исчезнуть?”

Женщин чаще всего останавливают дети, поэтому в таких мыслях мы не смеем признаться, но иногда нам хочется, чтобы никаких детей не было и мы получили свободу, чтобы они или вовсе не родились, или с самого начала были самодостаточными, чтобы ничего постоянно не требовали и ни о чем без конца не спрашивали, чтобы не зависели от нас абсолютно во всем, начиная с одевания по утрам, не говоря уж о еде и поездках, чтобы нам не приходилось отгонять их страхи и чем-то радовать, без чего им невозможно обойтись. (Однако мы никогда не желаем им смерти – это никогда.) Я была прикована к Гильермо и Элисе, накрепко прикована, но порой мне хотелось взбунтоваться против такой зависимости. Ведь они такие же мои, как и Томаса (нет, на самом деле они были все-таки больше моими, только моими), однако он приносил в дом основные деньги и, кроме того, оказывал своей стране жизненно важные услуги – с этим аргументом ничего не может сравниться, то есть постоянное пренебрежение семейными обязанностями оправдывалось верностью долгу. Мы по крайней мере не испытывали нужды в деньгах: все эти девятнадцать месяцев его постоянно росшее жалованье (вероятно, выплачивались еще и наградные в зависимости от заслуг, продолжительности заданий или их опасности) пунктуально поступало на наш общий счет, как и на протяжении последних лет, находился ли он в Мадриде, Лондоне или в каком-то секретном и неведомом мне месте. На самом деле платили ему больше: существовала еще некая часть – возможно, какие-то “черные” надбавки, не подлежавшие декларированию, которые оставались в Англии и перечислялись ему на тамошний счет, но я не имела к этому счету доступа и не знала о нем ничего, кроме того, что он существует, не знала и о сумме, там накопившейся. “Лучше располагать какими-то деньгами и за границей тоже, – уверял меня Томас, – лучше иметь еще и фунты, в Испании никогда не знаешь, когда и как срочно придется уносить ноги. Тебе или просто надоест, или тебя вышлют – это страна, склонная к самоубийству, отсюда на протяжении нескольких веков вынуждали эмигрировать лучших людей, людей, способных принести ей благо или спасти, а иногда их просто убивали; другой такой страны просто нет, сравнивать не с чем”.

Звонок в дверь прозвучал очень настойчиво, он раздался поздним утром, часов в одиннадцать, в тот день я не собиралась идти на занятия, а детей не было, как обычно, дома. Гильермо учился в той же школе, которую я посещала с детства, а Томас – только в старших классах. Элису я отвела в детский сад. Мне предстояло подготовиться к разбору все того же “Моби Дика”, входившего в программу американской литературы (“мокрая часть мира” – на это необычное определение океана я только что обратила внимание и раздумывала над ним). Услышав звонок, я от неожиданности подняла голову, как напуганное животное, поскольку никого не ждала, и осторожно подошла к дверному глазку, чтобы стук каблуков не выдал мое присутствие дома (после “эпизода” с Кинделанами я опасалась непонятных визитов), глянула и увидела типа с крупной головой и густыми вьющимися волосами, которые зрительно скрадывали ее объем, никогда раньше я его не встречала. Картинка была искажена крошечным выпуклым стеклышком, и на самом деле голова, возможно, не была такой большой. Судя по первому впечатлению, мужчина был англичанином, но я так решила не из-за особых черт лица, а из-за темно-серого двубортного костюма явно английского покроя, при этом пальто он набросил на плечи довольно лихо и не без кокетства, как их носят гангстеры то ли в Сохо, то ли в Ист-Энде или какие-нибудь мадридские пижоны. Вид его не внушал большого доверия, но если речь шла об англичанине, то он мог привезти мне новости о Томасе, подумала я. Не отпирая двери, я спросила:

– Кто там?

– Миссис Невинсон? Миссис Берта Невинсон?

Он был, вне всякого сомнения, англичанином.

– Меня зовут Бертрам Тупра, и я хотел бы поговорить с вами, если вы будете так любезны. Я коллега вашего мужа, в Мадриде нахожусь проездом. Если вы будете так добры и откроете мне… – Все это он сказал на родном языке, так как, видимо, не знал ни слова по-испански.

Услышав имя, которое упоминал Джек Невинсон, я без колебаний распахнула дверь, сразу почувствовав панику – или ужас – и любопытство. В мозгу молнией пронеслось: “Если ко мне пришел шеф Томаса собственной персоной, значит, он принес плохие вести. – И я стала примеряться к совершенно невозможному факту, что Томас погиб. – Томас погиб, – подумала я, но никак не хотела в это поверить. – И что же теперь? Что теперь?” Нет, я никак не хотела в это поверить, наверное, речь шла об ошибке или умышленном обмане.

Наблюдая за мной, мужчина улыбнулся, что мгновенно заставило меня переменить сделанный было вывод: никто не станет улыбаться, явившись сообщить о несчастье, сообщить замужней женщине, что она стала вдовой, а ее дети осиротели, такие маленькие еще дети. В этой слегка насмешливой улыбке и голубых или светло-серых глазах я заметила нечто вроде мужского интереса, что тоже никак не вязалось бы с печальными обстоятельствами и намерением принести соболезнования. Но я знаю, что некоторые мужчины не могут смотреть иначе, даже увидев жертву автокатастрофы и спеша ей на помощь, если у нее от удара, например, задралась юбка или отскочили пуговицы на блузке. Они не могут удержаться от похотливого взгляда. Бертрам Тупра, наверное, был из числа таких, хотя, по правде сказать, они не часто встречаются в Англии, но у него была гладкая кожа, чуть более загорелая, чем обычно бывает у англичан, приплюснутый нос, похоже когда-то сломанный, русский рот и длинные ресницы, как у южанина. Да, он наверняка был из числа таких, и некоторые женщины умеют определить это мгновенно и не остаются равнодушными к их цепкому взгляду, а мужчины, в свою очередь, мгновенно подобную реакцию улавливают. По моей прикидке, ему было далеко за тридцать, пожалуй, лет на пять больше, чем мне, но внешность его казалась настолько изменчивой и необычной, что он мог иметь или сыграть любой возраст.

– Проходите, пожалуйста, мистер Тупра. Думаю, я знаю, кто вы такой. Вам что-то известно про Тома? С ним все в порядке? Он ведь жив, правда?

Он поднял руку, останавливая мои вопросы, словно хотел жестом предупредить: “Терпение, терпение. Еще рано говорить об этом. Всему свое время”. Хотя больше нам с ним говорить было не о чем, но его жест был таким властным, что я сразу же подчинилась. Как если бы спокойствие Тупры временно передалось и мне, однако длилось оно недолго.

– Вот как? – ответил он, словно и не слышал моих вопросов. – Том говорил вам про меня?

– Нет, никогда. Мой свекор Джек Невинсон как-то раз встретился с вами на улице.

– Да, действительно. Отец Тома, – проговорил он, скидывая пальто с плеч с изяществом тореадора и протягивая его мне, словно я была гардеробщицей в дискотеке. Он казался человеком очень самоуверенным и не привыкшим ходить вокруг да около. – Где мы могли бы присесть?

Я провела его в гостиную. Он сел туда, где когда-то сидел Мигель Кинделан, сама я опустилась в кресло слева от него, тоже как в тот раз, только теперь между нами не было колыбели. Я спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить – кофе или лимонада? Он помотал головой и почти пренебрежительно махнул рукой, словно бы даже с упреком:

– Нет-нет, это ведь не визит вежливости.

Моя тревога сразу же стала возвращаться. Но я держала себя в руках. И подумала: “Раз мы должны говорить о деле, то и будем говорить о деле”. Я чувствовала себя как человек, уже понявший, что надеяться не на что, и уже настроенный на худшее. Однако совсем не одно и то же – услышать худшее или только догадываться о нем, а ведь я еще ничего не услышала.

– Скажите, что известно про Тома? С четвертого апреля прошлого года я не имею о нем никаких известий. Можете себе представить, в каком я состоянии. Прошу, скажите мне правду. Он жив?

Тупра в упор посмотрел на меня своим ласковым, а на самом деле пронзительным взглядом. В нем не было той строгости, с какой сообщают о смерти, но не было и ничего утешительного. Зато была какая-то наглость, возможно вопреки его воле, просто он не мог от нее избавиться, как, скажем, и от цвета глаз. Тупра достал пачку странных сигарет, пестро разукрашенную пачку, и спросил, можно ли здесь курить, я сказала, что да, он предложил сигарету мне, я взяла, он вытащил еще одну для себя, поднес мне зажигалку и сказал (а я внимательно смотрела на огонек):

– Надеюсь, что жив, но точно я не знаю. – Пока он это произносил, огонек успел погаснуть, потом заговорил снова (уже без всякой паузы), а я резко дернулась назад и почувствовала пряный вкус табака (а когда гость чуть наклонился ко мне, давая прикурить, до меня донесся запах мяты и одеколона с травяным ароматом – от Тупры пахло приятно). – Я пришел, чтобы сказать вам именно это, хотя мы тянули до последнего и благодарны вам за терпение и выдержку. Некоторые жены уже нажали бы на все рычаги, не получая никаких известий в течение столь долгого времени, и каждый день теребили бы нас, мешая работать. Да, дело обстоит именно так: мы тоже ничего про него не знаем. Не так долго, как вы, разумеется. Но вот уже несколько месяцев – ничего. Он исчез без следа. Не вернулся в положенное время, если тут уместно говорить о точной дате возвращения, ведь ситуация быстро меняется и чаще бывает неясной, возникают разного рода неожиданности, задержки, осложнения и помехи. Он не вышел на связь с кем положено. Не просил помощи, не просил сменить его, не поставил в известность о неожиданных проблемах или грозящей ему опасности. Поэтому я надеюсь, что он жив, так как любой агент обычно заранее понимает, когда надо свернуть операцию. Разумеется, тело его тоже нигде не найдено – это главное, что позволяет не слишком волноваться и не думать о худшем, потому что труп отыскать легче, чем живого человека. В любом случае покойники не убегают и не переезжают с места на место, они тихо лежат, и поэтому рано или поздно их обнаруживают, за редкими исключениями, конечно. Все возможно. Я не хочу ни лишать вас надежды, ни внушать ее вам. Может, он дезертировал, если воспользоваться военным термином; может, его исчезновение было обдуманным шагом: он устал от нас, от той жизни, которая, вне всякого сомнения, изматывает человека, не пожелал и дальше работать на спецслужбы. Такое случалось. Самый удобный способ покончить с чем-то – исчезнуть, не попрощавшись, не вдаваясь в объяснения. Мы это называем “сыграть покойника”, да, именно так мы это называем. Были люди, которых годами считали пропавшими без вести, а потом они вдруг объявлялись, или становилось известно, что они все время скрывались там-то и там-то. Работали под чужим именем, выбрав профессию, никак не связанную с их способностями и образованием, – если надо заметать следы, обучиться легко чему угодно: пасти овец, доить коров, и главное тут – заниматься чем-то по возможности неприметным. Иногда мы сами оказываем содействие, если надо, так сказать, вывести агента из оборота и спасти ему жизнь. Том мог попасть в плен. В таком случае мы, наверное, не сразу узнаем об этом – пока, допустим, другой стороне не понадобится совершить обмен. Нередко бывает, что лишь годы спустя они вытаскивают из рукава некое имя и кладут на стол, то есть имя человека, которого мы считали окончательно исчезнувшим, даже погибшим. И наконец, нельзя исключить, что по каким-то причинам он затаился и только ждет возможности выйти из тени. Что у него не было иного выхода, как “впасть в спячку” – без надежды проснуться в ближайшее время. Так что есть шанс, что в один прекрасный день он вернется. Сюда, или в Лондон, или куда-нибудь еще, где ему будет гарантирована безопасность. Иначе говоря, я могу вам, миссис Невинсон, посоветовать одно – не ждать Тома, ни сейчас, ни много позже. Но вы не должны отчаиваться, ни в коем случае не должны. Надо привыкнуть к мысли, надо понять… – Он сделал паузу, чтобы я сама поняла, что надо понять: – Том может и не вернуться.

И тут я снова вспомнила фразу, которую Томас часто цитировал на протяжении многих лет, и она невольно врезалась мне в память, но только сейчас мне вдруг открылся ее истинный смысл: “Смерть похожа на жизнь… ” Она напрямую относилась к ситуации, описанной Тупрой. Возможная смерть Томаса и его возможная жизнь не слишком различались меж собой. Он мог не вернуться никогда, даже если дышал земным воздухом где-нибудь далеко-далеко. У меня был выбор: либо больше не ждать его, либо продолжать ждать, либо “объявить” умершим со всеми вытекающими отсюда последствиями, либо “решить”, что он все еще ходит по нашей земле, кочует по миру, но это был внутренний выбор, имеющий смысл лишь для меня самой – чтобы было на что опереться. А внешне? Как обстоит дело?

– Где он находился, когда вы в последний раз имели о нем сведения? Куда он отправился? Куда его послали?

Тупра развел руками – это был выразительный и совершенно понятный жест, означавший бессилие перед известными обстоятельствами:

– Очень сожалею, но не могу вам ничего сказать. Не могу, пока не пройдет положенное время и все это не останется в далеком прошлом. И пока мы сами точно все не выясним.

– Вы не можете ответить даже на такие вопросы? – спросила я с изумлением и не без возмущения.

Возмущение помогало мне владеть собой – так ведь тоже бывает. Я еще не успела переварить новость или поверить в нее, но у меня уже выступили слезы на глазах и задрожал подбородок, хотя безутешные рыдания помешали бы мне продолжать разговор и осознать то, что расскажет этот человек. Если я расплачусь, ему придется обнять меня, а англичане на такое не способны, в лучшем случае он легко похлопает меня по плечу; правда, Тупра не был типичным англичанином, и взгляд у него был обволакивающий, а не отстраненный. Вообще-то я не хотела давать волю чувствам и бурным слезам, по крайней мере пока не останусь одна. Я прикусила нижнюю губу. Тупра вроде бы понимал мое состояние, но держался сухо и деловито. Он ведь ясно сказал, что не хотел ни лишать меня надежды, ни давать ее. Не пытался ни смягчать информацию, ни слишком сгущать краски. Он говорил правду, рассказывал то, что знал, вернее, то, что ему было позволено рассказать. Нет, я просто не могла разрыдаться при нем. Ведь нам еще предстояло о многом поговорить и обсудить практические вопросы.

– Думаю, я имею право узнать, где он погиб, если он действительно погиб. Или где мог попасть в плен. Неужели вы оставите меня до конца жизни терзаться догадками? Скажите хотя бы, отправляли его или нет на Фолкленды. Отсюда он уехал в самом начале войны.

Мой последний вопрос Тупра словно пропустил мимо ушей:

– Я хорошо вас понимаю, миссис Невинсон, не сомневайтесь в этом. Но Том был не один там, где он был и где, возможно, до сих пор находится – против собственной воли, или из осторожности, или скрываясь от нас. Там до сих пор остаются другие люди, и любая просочившаяся наружу информация способна навлечь на них беду. Дело не в том, что я вам не доверяю, просто мы придерживаемся твердого правила не доверять никому, никому ничего не рассказывать. Однако вам не придется терзаться догадками до конца своей жизни, это я обещаю. Рано или поздно у нас обязательно появятся сведения – те или иные, но появятся. Всё мы вряд ли выясним, но достаточно много – наверняка. И Том, возможно, уже завтра войдет в эту дверь, чего нельзя исключать. А возможно, вы больше никогда не увидите мужа, о чем я вам тоже сказал. – Он не хотел, чтобы я ощутила полную беспросветность, но и света старался оставить поменьше. – В случае его гибели, хотя надеюсь, что он жив, мы сразу же известим вас. Но не раньше, к моему большому сожалению.

– И как я должна вести себя до тех пор? Носить траур или продолжать ждать? Считать себя вдовой или все еще замужней женщиной? У моих детей есть отец или они остались сиротами? Сколько времени так будет продолжаться? Вряд ли вы понимаете, как трудно это вынести, мистер Тупра. Как это… – Мне не приходили на ум нужные слова. – Как с этим справиться? Это ведь немыслимо!

– Если хотите, называйте меня Бертрамом. А я могу называть вас Бертой?

На миг мне показалось смешным, что наши имена так похожи: “Послушайте, Бертрам”. – “Слушаю, Берта”. Лучше было бы нам, пожалуй, держаться более официально.

– Называйте меня как хотите, – все-таки согласилась я. На самом деле мне это было безразлично, а вообще-то в Испании легко переходят на “ты” при первом же знакомстве.

– Справиться можно с чем угодно, Берта. С чем угодно. Вспомните про жен тех моряков, которые в прошлые века годами не возвращались или так и не вернулись и о которых ничего не было известно. Про жен солдат, чьи тела не удалось вынести с поля боя, и хотя они могли оказаться дезертирами, их полагалось считать погибшими. Про жен пленных, которых не удалось вытащить из плена. Про жен тех, кого взяли в заложники. Про жен первопроходцев, пропавших без вести. Их тела не были обнаружены, а значит, не было уверенности в их смерти. Они, скорее всего, погибли, но не наверняка. Что-то ведь подсказывало этим женщинам, должны они продолжать ждать либо пора оставить всякую надежду. Сколько ждать и до каких пор? Что-то может подсказать это и сегодня, хотя таких случаев бывает гораздо меньше. Главное другое – нужно им это им или нет, надоело им ждать или нет? А еще могут появиться равнодушие или даже обида на пропавших – за то, что они пропали, а потом вернулись, как Улисс. И если уехавший поступил так не по доброй воле, все равно появляется обида. То есть люди забывают, если хотят забыть, если готовы забыть или воспоминание не приносит утешения, не радует, а становится лишь непосильным бременем, мешает сделать хотя бы шаг дальше и просто дышать. Сейчас вы не способны представить себе такое, Берта, но постепенно столкнетесь и с этим. Конечно, процесс будет долгим, не похожим на стрелу, летящую прямиком к цели; будут рывки как вперед, так и назад, будут блуждания по переулкам. Пока не станет окончательно ясно, что произошло, если, конечно, когда-нибудь станет ясно. И тогда стрела либо достигает цели, либо переломится в воздухе.

“Так умирает воздух”, – подумала я.

– Что касается возможного вдовства, – продолжил он уже другим тоном, теперь более деловым, – британский закон учитывает разные ситуации и предполагает разные возможности, но если человек исчезает и отсутствуют неопровержимые доказательства его гибели, то, как правило, должно пройти семь лет и один день с момента, когда его видели в последний раз или о нем имелись точные сведения, и только тогда официально признается факт смерти. Только тогда наследники могут вступить в права наследования, а вдовец или вдова могут снова вступить в брак. Если развод уже не был оформлен из-за безвестного отсутствия супруга, но я пока этот вариант не изучил, простите… Вдруг он вас заинтересует. Так вот, в конце такого срока человека обычно признают умершим со всеми вытекающими отсюда последствиями. Смерть in absentia, так это называется. Естественно, если пропавший позднее появляется живым, решение суда чаще всего считается недействительным.

Меня почему-то вдруг заинтересовали столь абсурдные правила. Как ни странно, если что-то вызывает наше любопытство или кажется смешным, это лучший способ отвлечься – хотя бы на миг – от печалей и несчастий.

– Чаще всего? Вы хотите сказать, что бывают случаи, когда явно живого человека продолжают считать умершим? Он разговаривает и дышит, ходит и протестует, но закон говорит ему: “Замолчите, вы не можете спорить и на что-то претендовать, потому что официально вы умерли, о чем написано вот здесь”.

Тупра улыбнулся очень приятной улыбкой, уже успев почувствовать, что она мне нравится – в той мере, разумеется, в какой это позволяло мое безграничное отчаяние. Оно ведь отпустило меня лишь на время нашего короткого обмена репликами.

– Вы наверняка не читали бальзаковского “Полковника Шабера”. Там несчастного вояку никто не желает признать живым и называют самозванцем, потому что в анналах военного ведомства он значится погибшим в сражении при Прейсиш-Эйлау во время наполеоновских войн. Это, конечно, роман, но бюрократия и в реальности бывает именно такой. А бывает и хуже, не удивляйтесь. Люди об этом не подозревают и уверены, что обладают несокрушимыми правами и гарантиями, но государственная власть должна быть абсолютной (и таковой является): только тогда мы будем способны функционировать даже в наших демократических странах, о каком бы разделении властей нам ни твердили. И достаточно сменить законы или придумать новые, чтобы оставить человека без денег, работы и дома или считать его несуществующим; людей лишают гражданства, объявляют самозванцами или апатридами, ссылают или выставляют вон, объявляют сумасшедшими, недееспособными или умершими. Люди очень боятся с нами бороться, и они очень наивны.

Я тотчас обратила внимание на это “с нами”, отличавшееся от его же предыдущих “мы”. Прежние “мы” относились к МИ-6, а последнее – к всемогущему государству, к которому Тупра себя относил и которому служил, как и Томас, а влияние Тупры на него было ощутимо.

– Но сказанное означает и то, что если наследники разделили наследство, то никто не заставит их вернуть его, особенно если они все уже успели потратить, как обычно и случается. Или если вдовец либо вдова заключили новый брак, этот брак не признается автоматически недействительным, поскольку все вели себя честно, в соответствии с законом, и выполняли решение суда. Но такое бывает редко, очень редко. Вряд ли вы услышите про повторение истории графа Монте-Кристо, особенно в Англии.

“Тупра читает романы”, – вскользь подумала я. По мере того как он продолжал говорить, мне все больше казалось, что этот голос я слышу не в первый раз. Я смотрела, как шевелятся его пухлые губы – сейчас они шевелились очень быстро, – и точно знала, что никогда раньше их не видела, поскольку забыть такие губы было бы трудно. Несмотря на свое состояние, я отметила, что в Тупре было что-то малоприятное, и тем не менее, как ни странно, он казался привлекательным (горе и потрясение не мешают нам почти бессознательно обращать внимание на такие детали). Его своеобразное лицо притягивало к себе взгляд как магнитом – особенно длинные ресницы и серые глаза. А он воспользовался моим любопытством, чтобы продолжать отвлекать меня от главного, чтобы я, постепенно и не теряя контроля над собой, усвоила: вот уже много месяцев никто ничего не знает про моего мужа, даже начальство, и возможно, 4 апреля 1982 года я видела его в последний раз.

– Граждане уверены: государство их защищает, и обычно так оно и бывает, это основа основ, что я готов подтвердить. Но люди не знают другого: если пресловутая защита того потребует или они станут мешать ее осуществлять (то есть поведут себя не должным образом), ничего подобного им не позволят и с ними расправятся. Как? Лишат имущества и права собственности, а тот, у кого ничего нет, уже ничего не может сделать. У них отберут имущество, конфискуют земли и недвижимость, отнимут состояния с помощью непредвиденных налогов и штрафов; для всего есть своя граница, а о том, чтобы она была, заботятся совместными усилиями правительство и парламент. И что бы кто ни провозглашал раньше, стоит ему самому прибиться к власти и начать писать законы, как он сразу прозревает. Ладно, не будем про это, не хочу вас пугать, но именно так происходит, когда речь идет о высшем благе, и другого выхода в трудных ситуациях просто нет. Только вообразите себе, какой бы поднялся тарарам, какой бы воцарился хаос, если бы каждое жизненно важное решение стали обсуждать с населением? Все бы остановилось, поскольку жизненно важные решения принимаются каждый день, а не время от времени.

For the greater good, – сказал он. “Ради высшего блага” (или “блага большинства”).

Иногда он говорил слишком быстро, и мой английский, рассчитанный больше на чтение, чем на устную речь, не позволял мне понять все достаточно точно.

– Я заглянул и в испанские законы, касающиеся якобы умерших, правда мельком, но ведь лично вы зависите от них. И они дают некоторые преимущества, если мне отыскали правильные документы. В Испании не нужно ждать столько времени, чтобы исчезновение человека с большой вероятностью можно было объяснить его кончиной. Всего два года, – и Тупра поднял вверх два пальца, что напоминало знак виктории и было совсем неуместно в данных обстоятельствах, – если случилось кораблекрушение либо авиационная катастрофа над пустынной, необитаемой зоной и так далее. А может, и три года, точно не скажу. – И он поднял три пальца. – Но как бы то ни было, есть обстоятельная статья, подходящая к нашему случаю, вот она, и в переводе, и на испанском. – Он достал из кармана пиджака две страницы с машинописным текстом и протянул мне испанский вариант, предлагая прочесть. – Примерно так там и говорится, да? Это касается правил признания погибшими военнослужащих, а также вольнонаемных, работавших в воинских частях, принимавших участие в боевых действиях и пропавших без вести, по прошествии двух лет, – он не удержался и стал подражать Черчиллю, – после мирного договора, а если таковой не был заключен, с момента официального объявления о завершении войны. Good gracious![41] — И добавил: – Бюрократический стиль ужасен в любой стране. Уже хорошо, если можно хоть что-то понять. А этот документ я понял, несмотря на все его выкрутасы.

Я тотчас сказала:

– Единственная война, которая случилась за последнее время, – Фолклендская, а вы мне так и не ответили, был ли отправлен туда Томас.

– Это не имеет никакого значения, – быстро возразил он. – Чтобы вы как можно быстрее получили документ, удостоверяющий ваше вдовство, мы формально подтвердим: он там был и пропал без вести именно на Фолклендах. Однако испанский закон предполагает более долгий срок для вступления в права наследования. – Он вытащил третью бумагу. – Ага, вот: “До истечения пяти лет после заявления об исчезновении… – на сей раз он показал мне пять растопыренных пальцев, – не выдаются свидетельства о праве на наследство и не разрешается наследникам безвозмездно распоряжаться (дарить, жертвовать и т. д.) имуществом, которое им досталось”. Ну вот, военные действия на Фолклендах прекратились двадцатого июня восемьдесят второго года, значит, двадцатого июня нынешнего года, то есть через восемь месяцев, в Испании, согласно этому документу, можно будет объявить Томаса умершим. И я не думаю, что со стороны нашей страны возникнут возражения против того, чтобы предпочтение было отдано испанскому закону, наверняка их не будет. Проблема, Берта, заключается в том, что вы не получите наследства до восемьдесят девятого года, то есть ждать будет нужно еще пять лет. Но не беспокойтесь, об этом мы тоже подумали. Вам не придется жить только на вашу маленькую университетскую зарплату, это было бы несправедливо. Даже если бы речь шла о дезертирстве Тома. А мы не будем считать его дезертиром, пока это не доказано.

Слова Тупры показались мне бестактными. Или нет, пожалуй, это было деликатной формой – то есть стерилизованной, щадящей и прагматичной – посоветовать мне расстаться со всякими надеждами, перестать ждать и считать Томаса умершим, хотя нам не доведется предать его тело земле. К глазам у меня опять подступили слезы, но я не хотела показывать их Тупре. Поэтому встала, повернулась к нему спиной, подошла к балконной двери, сжала рукой лоб и скулу (три пальца на лоб, а большой на скулу), уставилась на уродливый памятник, который высится на площади за деревьями и надпись на котором я помнила наизусть: “Этот памятник возведен по инициативе испанских женщин в честь солдата Луиса Новаля. Родина, никогда не забывай тех, кто погибает за тебя”. Дело было в 1912 году, но я так и не удосужилась выяснить, кем был этот солдат, хотя памятник ему возводился под патронатом, в числе прочих, королевы Виктории Эухении и писательницы Эмилии Пардо Басан, фигурировавшей в списке дам-патронесс как “графиня Пардо Басан”. Я даже не знала, на какой войне он погиб – может, на кубинской за четырнадцать лет до того и на другом краю океана, как, возможно, и Томас. “… К пасти моря, к нечетким буквам на камне… ” Мне это было всегда безразлично, наша родина очень ловко умеет забывать и делать так, чтобы разного рода надписи, даже на камнях, стирались и быстро становились нечеткими, о чем она неусыпно заботится, и ей все равно, кто за нее умер, она не знает благодарности, а пожалуй, даже питает к павшим презрение. Луис Новаль – тень, пустой звук, призрак, и, хотя ему поставлен памятник, никто о нем ничего знать не знает, никто не обращает на памятник внимания. А Томас, наверное, будет тенью в еще большей мере, будет не живым и не мертвым фантомом, о котором не вспомнят даже его дети – а если не они, то кто? Травинка, пылинка, рассеявшийся туман, выпавший и растаявший снег, пепел, комар, порыв ветра, дым над угасающим огнем. “Где может лежать его тело? – подумала я, едва сдерживая слезы. – Никто не оплакал его, никто не закрыл ему глаза, возможно, никто и не похоронил, а если какие-то люди и похоронили, то поспешно и тайком, чтобы могила не была похожа на могилу – ровная земля без холмика, – чтобы не обнаружили те, кому вздумается ее искать”. Но я тут же отбросила эти мысли, потому что Тупра снова заговорил, вроде бы не обращая внимания на мое молчание и на то, что я стояла к нему спиной, – видно, хотел помешать мне погрузиться в переживания, хотел отвлечь практическими и юридическими вопросами и опять пробудить мое любопытство.

– И знаете, Берта, тут, в вашем законе, оговаривается, что будет, если покойник потом вернется. Вот послушайте: “Если уже после признания человека умершим пропавший появляется или появляются доказательства того, что он жив, он может вернуть свое имущество, но в том состоянии, в каком оно окажется в момент его появления”. Думаю, тут следовало бы сказать “вновь появляется”. Далее: “Он также имеет право на деньги, полученные от продажи его имущества, или на имущество, купленное на деньги от продажи. Однако он может потребовать лишь прибыль, полученную от его имущества после момента его появления”. И тут тоже, на мой взгляд, следовало сказать “нового появления”, это было бы точнее, – добавил он с излишней придирчивостью и щелкнул пальцами по листу бумаги. – Короче, если наследники все истратили, он не получит ни пенни из своего былого состояния, не сможет вернуть себе ничего. На что будет жить этот человек, этот бедняга (будь то мужчина или женщина)? Его считали умершим, а потом он стал еще и нищим. На подачки друзей? Вряд ли дружба сохраняется так долго, я хочу сказать, что вряд ли она способна пережить чью-то смерть. На иждивении у своих детей? Но нельзя исключить, что они придут в ужас, увидев своего родича вроде как ожившим, и в душе пожелают отправить его обратно в могилу. Вряд ли государство захочет каким-то образом компенсировать ему потери или назначить пенсию. По-моему, если кто-то несколько лет считался умершим, то в случае возвращения он должен как минимум считаться пенсионером. Или получить что-то еще.

По правде сказать, я плохо слушала Тупру. Он перескакивал с пятого на десятое, но то, что сейчас растолковывал мне, имело свою цель: он обращался со мной как со вдовой, я должна была свыкнуться со своим новым положением, заинтересоваться юридическими вопросами и задуматься о будущих средствах существования для нашей семьи. Теперь я обычная вдова, которой следует как можно скорее получить соответствующие документы и должным образом все оформить, иначе мы столкнемся с серьезными проблемами. И тогда я смогу устроить свою жизнь, снова выйти замуж, если захочу, ведь он наверняка считает, что в моем возрасте и с моей внешностью претендентов у меня будет достаточно. А я, между прочим, заметила, как смотрит на меня он сам: в его взгляде было мужское одобрение, скрытое, конечно, но для меня очевидное; Тупра – большой любитель женщин и явно пользуется у них успехом, это сразу бросалось в глаза, ощущалось даже сейчас; небось проклинает все на свете за то, что познакомился со мной в таких прискорбных обстоятельствах, в роли вестника, принесшего новость, которая человека сокрушает, вгоняет в отчаяние, подчиняет себе все его чувства и все внимание, исключает любой флирт; сегодня у него точно ничего не получилось бы, так как слишком неподходящей была обстановка, да и вся ситуация в целом. Только это заставило его нажать на тормоза и отказаться от приятных планов, а вовсе не то, что я жена его близкого коллеги, потому что подобные типы особой щепетильностью не отличаются, для них, согласно их внутренним правилам, важно лишь сохранить в тайне все, что должно сохраняться в тайне и о чем следует помалкивать. Да, Тупра уже видел, как я повторно выйду замуж, если пожелаю, но не видел, что помехой тут может стать бремя, которое я несу на себе, – двое маленьких детей. Он готов помочь мне в любом случае, даже если Томас окажется дезертиром или перешел на сторону врага, то есть стал перебежчиком. Но скорее всего, Тупра уверен, что это не так, и предпочитает говорить о нем как об умершем, как об исторгнутом из мира, хотя формально обязан оставить мне тонкую нить надежды или маленькую щелку. Ничего нельзя сказать наверняка, пока не найдено тело, пока нет прямых свидетелей, а ведь Томас словно испарился, и никто не видел, как это произошло, никто даже точно не знает, когда это произошло.

Я по-прежнему стояла у балкона, повернувшись к Тупре спиной, по-прежнему боролась со слезами, которые туманили мне глаза, снова и снова глотала слезы. Наконец мне показалось, что я с ними вроде бы справилась. И услышала, как гость зажег сигарету, вытащенную из разрисованной египетскими картинками пачки.

– Если Томас когда-нибудь вернется, его деньги останутся нетронутыми, уверяю вас. Я не трону их, пока будет хотя бы малейшая надежда на то, что он жив. Даже если он отыщется где-нибудь в самом глухом уголке земного шара, – проговорила я, не глядя на Тупру.

– Я совершенно не ставлю под сомнение ваши намерения, Берта. Но не надо быть слишком наивной – любые намерения выполнимы лишь в меру возможностей. Вам ведь придется на что-то жить, тратить деньги. Этот самый восемьдесят девятый год, он еще далеко, девяностый и того дальше, а только тогда английский закон признает Тома умершим и вы будете получать от министерства положенную вам как вдове пенсию. Но было бы несправедливо, если бы предполагаемая вдова нашего сотрудника терпела лишения. И мы стараемся о таких вещах заботиться, мы не бросаем семьи погибших, а обеспечиваем их необходимыми средствами.

Я оборвала его. Слово “погибший” тяжелой плитой упало мне на душу, оно прозвучало констатацией факта. Однако я заговорила о другом:

– Вы сказали: девяностый год? Но это значит, что еще в нынешнем году вы имели контакты с Томасом, то есть в восемьдесят третьем? Разве он исчез не в восемьдесят втором? И это случилось не во время Фолклендской войны? Но тогда где? Скажите мне, ради бога, хотя бы это.

На сей раз я повернулась лицом к Тупре и сделала несколько шагов в его сторону. Он улыбнулся, словно его позабавила скорость, с какой я произвела расчеты, или же досаду вызвала собственная промашка: теперь-то он понял, насколько внимательно надо следить за своими словами. Но большого значения этому не придал, так как был отличным актером и умел увиливать от ответов.

– Нет, надо подождать, Берта. Подождать, пока мы как следует проанализируем все факты. Я вам об этом говорил. – И он продолжил как ни в чем не бывало: – Короче, для вас мы придумали следующее: вы будете числиться в качестве переводчицы, что более чем правдоподобно, в штате одной из международных организаций со штаб-квартирой в Мадриде – скажем, COI или О МТ.

– Но я понятия не имею, что такое COI или ОМТ.

– Это Международный совет по оливковому маслу и Всемирная организация туризма, соответственно. – Он произнес эти названия по-испански весьма неуверенно, не сумев правильно расставить ударения. – Те, кто работают на них, как и на ООН или ее Продовольственную и сельскохозяйственную организацию и так далее, освобождаются от уплаты налогов, то есть назначенное им жалованье получают целиком, а оно не такое уж и маленькое, совсем не маленькое. Это льгота для служащих, которые часто живут за пределами родной страны, своего рода компенсация. Ваш случай иной, но вы все равно будете ею пользоваться. На самом деле вы будете числиться в штате, но вам не придется там даже появляться. Ведите свои университетские занятия, живите привычной жизнью. По нашим прикидкам, ваш доход не сократится, вам будет поступать примерно столько же, сколько официально платили Тому. В действительности чуть меньше, но вы это вряд ли заметите. Видите ли, ему время от времени полагались наградные наличными за особые заслуги, за выполнение трудного задания, особо важного и длительного, и те суммы формально вроде как не существовали. Их вы, по понятной причине, получать больше не станете. Обе организации имеют штаб-квартиры в Мадриде, как я сказал, и с их стороны возражений не последует, они уже свое согласие дали. С нами привыкли считаться во многих местах, что очень и очень удобно. Люди рады оказать нам услугу, если мы о чем-то попросим.

Опять и опять все те же непонятные “мы” и “нам”. Прежде они включали в себя и Томаса и продолжают включать после его смерти или исчезновения, после его дезертирства или предательства. Наградой ему стало сомнение в его судьбе или честное признание, что о ней ничего не известно, и я, видимо, должна им быть за это благодарна. Они могли просто умыть руки, ведь от погибшего нет больше никакой пользы, скорее он становится помехой: что ж, просто не повезло человеку. А вот если он объявится живым, то может стать очень ценным кадром.

– Вы хотите сказать, что мне будут платить за несделанную работу?

– Это лишний вопрос, Берта. Только не говорите, что вас это может смущать. Знали бы вы, сколько людей по всему миру получают жалованье за то, что они ничего не делают, за то, что числятся в административном совете или являются членами благотворительного фонда, посещают пару совещаний в год и что-то советуют, не давая никаких советов. На самом деле они получают деньги за то, что сидят себе тихо и помалкивают. Государства содержат паразитов, очень много паразитов. И таким образом сваливают с себя массу проблем и успокаивают недовольных, что считается полезным вложением. А в вашем случае такие выплаты более чем оправданны. Это вопрос справедливости. О чем тут говорить, если вы потеряли мужа, если ваш муж служил своей стране. Поверьте, данный вариант надо считать самым подходящим. Лучшим и самым простым.

Я опять повернулась к нему спиной и подошла к балкону. Но на сей раз открыла дверь и выглянула наружу. Бросила взгляд на темный памятник солдату Луису Новалю. “Если вы потеряли мужа… ” – сказал Тупра. Я действительно потеряла мужа независимо от того, жив он или давно покоится в земле. Я никогда больше его не увижу, скорее всего не увижу, наверняка не увижу. Никогда больше. И тут, уже не в силах сдержаться, я тихо заплакала, без всхлипов и стонов. Слезы хлынули, и я тотчас почувствовала, как мокрыми стали щеки, подбородок и даже блузка; я больше не могла сдерживаться. Да, именно так:

На улицах, с которыми простился,

Покинув плоть на дальнем берегу.

…………………………………………..

Он, кажется, меня благословил

И скрылся с объявлением отбоя.

Тупра, естественно, сразу все заметил, но вместо того, чтобы сидеть на месте и ждать, пока я приду в себя, как поступил бы почти любой англичанин, он встал и медленно, спокойно, словно считая шаги – один, два, три, четыре и пять, – направился ко мне. Он вроде бы давал мне время остановить его словом или жестом, который значил бы “подождите”, или “оставьте меня”, или “оставайтесь там, где были”. Но в тот миг я была слишком несчастной и не могла отвергнуть человеческое сострадание, кто бы его ни проявлял. Я почувствовала легкое дыхание Тупры у себя на затылке, потом его руку у себя на плече – правую руку на моем левом плече, для чего он сперва рукой обвил мою шею, словно обнимал сзади, хотя это и не было объятием. Я уткнула лицо в его руку, ища утешения, и сразу же намочила ему рукав слезами. Но не думаю, что испортила Тупре костюм.

VII

Годы шли и шли. Годы проходили и проходили, и я становилась уже не такой молодой, потом – почти зрелой женщиной, а может, и начала стареть. Но кажется, не очень, я всегда выглядела моложе своих лет, такая мне выпала удача, грех жаловаться, обычно мне и до сих пор дают лет на десять меньше, чем есть на самом деле. Наверное, после исчезновения Томаса я изо всех сил старалась не меняться, как если бы любые перемены во мне были формой отказа от него или предательством.

Принять возможную смерть мужа, хотя она казалась все более очевидной, я долго не могла. Это никогда не получается быстро, даже если ты собственными глазами видишь, как кто-то умирает, а потом смотришь на неподвижное тело, а потом всю ночь сидишь у гроба, а потом по всем правилам хоронишь покойного, и никаких сомнений тут остаться просто не может. Даже в таких случаях, а ведь обычно все происходит именно так, наступает бесконечный период, когда отсутствие того, кто ушел, ощущается как что-то временное. Возникает чувство – оно сохраняется долго, а иногда принимает болезненные формы, – будто кончина близкого и любимого существа, бывшего частью твоей жизни, нужного тебе как воздух, это вроде как ложная тревога, или злая шутка, или фантазия, или плод одержимого вечным страхом воображения, и поэтому тебя часто сбивает с толку неожиданный сон: тебе снится покойный, ты видишь, как он двигается, а иногда даже трогает тебя и спит с тобой, ты слышишь, как он говорит и смеется, а проснувшись, ждешь, что он просто где-то спрятался и вот-вот появится, потому что не может исчезнуть навсегда, а бдение у гроба было чем-то совсем другим. Что рано или поздно он вернется. Разум не всегда способен принять мысль о смерти, как и понятие “навсегда”, которым мы слишком легкомысленно пользуемся в повседневной речи. “Навсегда” относится к будущему, как мы хорошо понимаем, а вот “всегда” включает еще и прошлое, которое никогда не исчезает и полностью не стирается. То, что было, будет, и то, что имело место, будет иметь место. То, что было испытано, так и останется испытанным. И если разуму трудно осознать и принять такие идеи, то что уж говорить о наших чувствах. Рука невольно тянется к той половине кровати, где спал муж, когда бывал дома, и тебе кажется, что ты касаешься тела, которого там нет, чувствуешь прикосновение ноги и слышишь дыхание, хотя на самом деле он уже нигде не дышит. Очень трудно принять и разумом и чувством, что столь близкий тебе человек непонятно по какому праву был отторгнут вселенной.

Но со временем все меняется, надо только подождать, надо только постараться, и это принесет свои плоды, наступает день, когда все увидится в ином свете: ваша разлука – не что-то временное и слишком затянувшееся, нет, теперь она навсегда, и даже сны больше не сбивают тебя с толку – они изгоняются туда, где им и положено быть, в область миражей и Зазеркалья, а после пробуждения именно так и воспринимаются, поэтому от них можно отмахнуться, и ты от них отмахиваешься. Образ умершего в твоей памяти с годами тоже меняется, годы отдаляют его и размывают; к тому же он стареет и молодеет одновременно: стареет, потому что смерть – это то, что отодвигается все дальше в прошлое, перестает восприниматься как новость и как катастрофа, а молодеет, потому что по мере того, как сами мы, живые, становимся старше, покойный кажется нам все более наивным и неискушенным, хотя бы только из-за возраста, в котором ему было суждено навсегда остаться или застыть, в то время как мы этот возраст миновали до невероятности быстро; а еще потому, что умершие не знают, что произошло потом. Наступает день, когда мы вдруг задаемся вопросом: существовал ли он когда-нибудь на самом деле, жил ли в настоящем времени, а не только в прошлом, находился ли рядом, здесь, а не только в нашей памяти. (“Так умирает воздух” – и теперь он умер по-настоящему.)

Но я-то ничего не знала наверняка. И обещание Тупры не сбылось. “Вам не придется терзаться догадками до конца своей жизни, – сказал он, – это я обещаю. Рано или поздно у нас появятся сведения, те или иные, но появятся. Всё мы вряд ли выясним, но достаточно много – наверняка”. Ничего они не выяснили. До своего возвращения в Лондон Тупра навестил меня еще раз – пару дней спустя, но теперь заранее позвонил, чтобы спросить, буду ли я дома, и по телефону его голос показался мне в точности таким же, как голос того Рересби, с которым я разговаривала когда-то давно, но я ничего ему об этом сходстве не сказала: возможно, в МИДе или в МИ-6 их на специальных курсах обучают, как следует вести себя с отчаявшимися родственниками.

Во время второго визита Тупры я “пала”, как это обычно называлось в стародавних романах, но только когда речь шла о женщинах. И тут не было ничего удивительного и ничего особенного: почти полтора года в моей жизни не было ни одного мужчины, с 4 апреля 1982 года, а теперь шел уже ноябрь 1983-го, то есть срок можно было считать слишком долгим: некоторым людям трудно обходиться без человеческого тепла рядом, а другим ничего такого не надо, они спокойно обходятся и без него. Тупра с первого взгляда показался мне довольно привлекательным типом, несмотря на претенциозный костюм и что-то отталкивающее во всем его облике, хотя бывает и так: то, что поначалу отталкивает, потом, наоборот, притягивает, стоит лишь получше присмотреться, а уже приняв определенное решение, легко изменить свою оценку. Я еще в первую нашу встречу почувствовала бессознательное влечение к нему, несмотря на горе и отчаяние, несмотря на то, что под конец дала волю слезам, несмотря на помраченное сознание, несмотря на ступор и душевные муки, ведь известно, что чем сильнее ступор и душевные муки, чем сильнее отчаяние и чувство беззащитности, тем слабее действуют наши защитные механизмы, о чем хорошо известно профессиональным соблазнителям, которые спешат воспользоваться подобными ситуациями.

Частые отъезды Томаса, естественно, не проходили для меня бесследно, смиряться с ними мне становилось с каждым разом все труднее, обиды копились, и мне, признаюсь, не всегда удавалось держать их в должных рамках. Нынешняя разлука, судя по всему, была окончательной, по крайней мере бессрочной. Да и о чем тут говорить, если Томас никогда не узнает о том, что случилось между мной и Тупрой? В первый свой визит он обнял меня за шею и положил руку на плечо, чтобы утешить, и я была ему благодарна, потом я почувствовала его запах, то есть установилась некая связь, а это всегда равноценно первому шагу, хотя кажется, будто ничего особенного не произошло, нет и намека на нечто большее, а речь идет лишь о желании утешить и поддержать.

Зато наша близость в то единственное утро вроде как давала мне право впредь не ждать пассивно, а время от времени звонить Тупре в Лондон и узнавать, нет ли каких новостей про Томаса, даже если там они кажутся “недостаточными”, чтобы делиться ими со мной. Тупра, когда я заставала его (мне не всегда это удавалось с первого раза, он много разъезжал, а у меня имелся лишь номер его домашнего телефона), говорил со мной вежливо, но с легким нетерпением – оно улавливалось по тону его ответов, все более сдержанному, все более усталому. Тупра обращался со мной как с человеком, у которого случайно оказался в должниках, и долг носил нематериальный характер, то есть был долгом совести: он проявлял расположение и заботу, но только не доверие, как не было заметно и желания вновь со мной увидеться или повторить наш постельный опыт. А я, наверное, поехала бы в Лондон – наверняка поехала бы, – если бы он мне это предложил. Однако Тупра, судя по всему, был из числа мужчин, которым хватает одного раза (добившись своего, они делают в памяти зарубку и теряют всякий интерес к продолжению), и хотя не сожалеют о случившемся и не изгоняют его из памяти, все же стараются, чтобы это не давало кому-то права на просьбы об одолжении или услуге. В Мадриде я спросила, женат ли он, но мой вопрос повис в воздухе, поэтому я простодушно решила, что да, женат. Хотя некоторые мужчины врут, что они женаты, чтобы потом случайная любовница не докучала им.

– Нет, Берта, никаких новостей, абсолютно никаких. Если бы что-то появилось, я бы тебе позвонил. Его словно земля проглотила, а из земли не вытянешь ни слова. Мы по-прежнему не знаем, что с ним произошло.

И тогда я обязательно задавала следующие вопросы:

– О чем это говорит? О том, что он умер, или о том, что жив? А если он мертв, его что, убили? И смерть была мучительной? Ты по-прежнему не можешь мне сказать, где он находился? Прошло много времени, и я хотела бы знать хотя бы одно – какая именно земля его проглотила. Пришлось ему страдать или нет.

А он отвечал примерно одинаково, хотя и с некоторыми вариантами:

– Чем больше проходит времени, тем больше вероятность, что его нет в живых, не стану тебя обманывать. Но коль скоро мы ничего не знаем, он мог попасть в автокатастрофу, или у него случился инфаркт – и это тоже нельзя исключать. И я не могу тебе пока сообщить, где он пропал. Кроме того, у нас нет на этот счет полной информации. Томас переезжал с места на место, и мы не всегда знали точные даты переездов, по крайней мере не знали заранее. Это зависело от многого. Так вот, если пройдет еще несколько месяцев без каких бы то ни было новостей о нем, мы объявим официальную версию, чтобы можно было на законном основании признать Тома умершим. Нашу версию, внутреннюю, которой сейчас мы сами придерживаемся: он пропал без вести в Буэнос-Айресе в мае восемьдесят второго года. При выполнении задания. Как я тебе говорил, гораздо проще получить свидетельство о смерти in absentia, если человек пропал на войне, во время кораблекрушения или в авиационной катастрофе. В данном случае – это разведывательная деятельность. Когда такая версия будет формально принята, когда ее примут его родители и все остальные, ты одна не должна считать ее подлинной, ты – не должна. А подлинную сообщу тебе я, если мы когда-нибудь до нее докопаемся.

В следующий наш разговор, то есть когда я сама позвонила ему, рискуя показаться навязчивой, он терпеливо объяснил то же самое: нет ничего нового. Но добавил:

– Сейчас я настроен пессимистически и склоняюсь к мысли, что мы так ничего и не узнаем. Поэтому, вопреки моим же прежним советам, хочу сказать, что тебе будет легче, если ты тоже поверишь официальному объяснению. Во всяком случае, у тебя появится хоть какая-нибудь история. Однобокая или полая внутри, но ее можно будет рассказывать и другим, и себе самой. Не забывай, что все это придется как-то объяснять и вашим детям, когда они повзрослеют. – Он помолчал. – Зато со временем вам будет что вспоминать. И очень возможно, другой истории просто не появится. Боюсь, мы так ничего и не обнаружим.

Другой версии и на самом деле не появилось, ничего не появилось, абсолютно ничего, я перестала надоедать Тупре, поскольку мои звонки потеряли всякий смысл, и он тоже исчез из моей жизни – самым естественным образом. Бюрократия делала свое неспешное дело, так что некоторое время спустя Томас Невинсон был признан умершим по всем законным правилам – в Испании, Англии и, наверное, в любой другой стране, то есть я стала вдовой, а мои дети – сиротами, лишившимися отца, наши дети, разумеется, а не только мои, но Томас слишком редко присутствовал в их жизни, и легко было забыть, что они принадлежали ему тоже. Дети всегда были со мной, только со мной и больше ни с кем. Очень скоро я стала получать ежемесячное и свободное от налогов жалованье во Всемирной организации туризма, как и обещал Тупра, поэтому не чувствовала нужды в деньгах, пока дожидалась признания Томаса умершим in absentia, пока медленно приближались 1989 и 1990 годы вместе с правом на наследство, положенное моим детям и мне. В Англии не пришлось дожидаться и этих дат, то есть ждать предписанные законом семь лет: всегда делались исключения – то есть срок мог сокращаться в зависимости от обстоятельств и степени вероятности смерти, а в случае Томаса вероятность была очень высока: официально он исчез во время войны, как бы ни старались годы спустя представлять сражение за Фолкленды всего лишь войной в миниатюре. Но и после таких войн остаются убитые, просто им придается меньше значения и их реже вспоминают. После выдачи свидетельства о смерти мужа британское правительство назначило мне вдовью пенсию, я стала вдовой сотрудника британского посольства в Мадриде, то есть civil servant, как здесь называют государственных служащих. Эта добавка помогала мне выполнять задуманное (так как теперь сумма была постоянной и фиксированной) – не трогать деньги Томаса, по крайней мере те, что лежали на его английском счете и выплачивались неофициальным путем, те, которые, возможно, сам Тупра и вручал ему из рук в руки после успешно проведенной операции, после очередного внедрения и очередной гнусности.

Почти во всем мире к телам покойных относятся не без суеверия: пока тело не обнаружено, мало кто решается прямо и откровенно называть человека умершим. Особенно если не существует устных или письменных свидетельств о его гибели, а ведь никто не видел, как погиб Томас. После первого разговора с Тупрой я прочитала “Полковника Шабера”, и мне совсем не хотелось, чтобы нечто подобное случилось с Томасом, если он однажды воскреснет, как тот бедный полковник, которого не пожелала признать даже жена, напуганная его появлением: она уже успела выйти замуж за графа и завести детей от нового мужа, занимавшего более высокий пост и имевшего виды на куда лучшее будущее, а полковник с жутким шрамом на черепе, оставленным ударом сабли, вполне мог объявить ее второй брак незаконным, а отпрысков – внебрачными. Да, он лишился своего состояния, а следовательно, и утратил личность, был объявлен самозванцем и закончил плохо – в приюте, – и вроде бы потерял память, что и требовалось живым (непрерывно живым), и его упорство было бесповоротно сломлено. Но я готова утверждать, что причина тут в суеверии. На самом деле я в душе не верила, что Томас когда-нибудь снова вернется, ведь роман Бальзака – это чистый вымысел. Совсем другое дело – французский фильм, который я вскоре посмотрела и который был очень популярен, – “Возвращение Мартина Герра”. Фильм был снят в 1981 или 1982 году, но я посмотрела его только в 1984-м, так как мне надо было побороть внутреннее сопротивление, чтобы отважиться на это: я от многих про него слышала, и тема меня пугала. Лента была основана на реальной истории, случившейся на юге Франции, совсем близко от Испании, в XVI веке и описанной в прекрасном романе 1941 года – “Жена Мартина Герра” незнакомой мне американской писательницы Дженет Льюис. Судов по делу было несколько, и они вызвали такой резонанс, что даже молодой Монтень побывал в Рьё – или в Тулузе, – чтобы присутствовать на оглашении приговора, о чем сообщил в своих “Опытах”. В романе рассказывается, как зажиточный деревенский житель по доброй воле и без всяких объяснений покинул семью и дом. А так как несколько лет спустя обратно вернулся мужчина, не только очень на него похожий, но и в подробностях помнивший прошлую жизнь Мартина Герра, то ему поверили. Его признали сестры, дядя, считавшийся главой семьи, а также жена, в девичестве Бертранда де Рольс, у которой вскоре появился от него второй сын (старший родился от Мартина Герра до его загадочного исчезновения). Не знаю, было все это рассказано в фильме, или в написанном за сорок лет до него романе, или в “микроистории”, автором которой была Натали Земон Дэвис, профессор из Принстона[42], книгу которой я тоже потрудилась прочесть, как только поборола свой страх и дала волю любопытству. Историю Герра примерно одинаково излагали все три источника, то есть все три версии в основном совпадали. На самом деле после первой радости от встречи (и продолжалось это довольно долго) у Бертранды постепенно стали появляться сомнения и угрызения совести, и в конце концов она пришла к убеждению, что второй Мартин Герр – самозванец, по вине которого она изменила мужу (вернее, он обманом соблазнил ее), зачала и родила внебрачного ребенка, а также отдала добро пропавшего Мартина авантюристу и мошеннику. Началось судебное разбирательство в местечке Рьё, но приговор был оглашен в Тулузе. Парадоксальным и трагичным в этой истории было то, что предполагаемый самозванец был человеком более приятным и сердечным, более добрым и работящим, чем настоящий Мартин Герр, когда-то покинувший Бертранду, тип вздорный, слегка туповатый и вечно всем недовольный. Да, история была реальной, все это случилось на самом деле, и, кроме художественных версий и переработок, сохранились хроники того времени, даже протокол одного из судебных заседаний, служивший ее документальным подтверждением. Но XVI век был так далеко от нас, что казался мне столь же нереальным, как и сюжет, выдуманный Бальзаком. Наверняка память в те времена была менее стойкой, и люди с куда большим трудом достоверно вспоминали чье-то лицо, кожу или запах.

Итак, годы шли и шли, и с каждым прошедшим месяцем смерть Томаса становилась все более очевидным фактом – как до, так и после оформленных свидетельств о смерти, которые обрекали его на небытие в глазах окружающих. Но то, что ты видишь, читаешь и слышишь, трудно выкинуть из головы. Можно быстро забыть какие-то повороты сюжета, не говоря уж о мелких деталях подобных историй, как настоящих, так и выдуманных, но тем и другим было легко между собой сравняться, по мере того как их помещали в хранилище времени. И тем не менее, когда нам их рассказывают, они закрепляются в изгибах или закоулках нашего воображения или на его границах. Они становятся частью усвоенного нами, а следовательно – и частью возможного. И хотя я была уверена, что Томас никогда не появится подобно Шаберу или Мартину Герру, мне трудно было перестать рисовать в уме расплывчатые и смутные картины его возвращения, особенно когда чувствовала себя совсем одинокой.

Безразличие…

Бесплодное между живой и мертвой крапивой,

Похожее на живых, как смерть на жизнь… —

снова вспомнилось мне. А еще я шепотом или про себя произносила вот эти строки, соответствующие моим отчаянным мечтаниям:

Мы рождаемся с теми, кто умер: глядите —

Они приходят и нас приводят с собой.

И тем не менее за эти годы я не пала духом, не оцепенела, не стала ко всему безучастной. Иногда я принималась вести какие-то игры со своим отчаянием, но не ради удовольствия, а просто потому, что оно накрывает всегда неожиданно, хотя я не погружалась в него с головой и не ставила своей целью хранить верность тому, кто никогда не вернется. Весьма скоро я стала считать себя вдовой во всех смыслах этого слова – мало того, я и почувствовала себя вдовой. Поэтому развеяла окружавший меня туман, подняла глаза и огляделась по сторонам, готовясь начать все сначала, как обычно говорят о тех, кто хочет найти себе нового спутника жизни после утраты супруга или после неудачного опыта, то есть после несчастливого, рутинного, унизительного или мучительного брака. Но мой случай был другим. В моем случае я была убеждена в правильности сделанного в юности выбора, просто мой муж вел себя как призрак или как доктор Джекил, внося в нашу жизнь слишком большие дозы тайн, страданий и непонятной отравы, накопленные вдали от меня, – слишком часто мы с ним расставались, пока не расстались окончательно. После этого я не захотела превращать мою постель в “ложе печали”, а если она чему-то подобному иногда уподоблялась, то вопреки моей воле. В ней побывало несколько мужчин, первым из них – и раньше других – Тупра; это случилось один-единственный раз, хотя я не отказалась бы видеть его там и почаще, несмотря на пробежавший между нами холодок – не знаю, кажущийся или намеренный – и его вполне предсказуемую скрытность. Прочие мужчины тоже не задерживались там надолго, и никто не остался навсегда – по разным причинам, а точнее, непонятно почему, и никто не заменил мне Томаса. Каждый раз я рассчитывала на длительные и прочные отношения – и с нелепым коллегой по университету, другом моей подруги, который слишком самоотверженно принялся за мной ухаживать, и с врачом моих детей, и с англичанином из посольства, где служил Томас, – однако никакой длительности или прочности у меня ни с одним из них не получалось, то есть связь ни разу не протянулась хотя бы год или чуть больше года, обычно хватало нескольких месяцев, а ведь месяцы заканчиваются и сменяют друг друга с немыслимой быстротой, даже те, которые ты проводишь в одиночестве, которые наполнены болью и кажутся вечными и нескончаемыми, даже они быстро утекают и мгновенно остаются в прошлом.

Один из тех мужчин бросил меня, едва я проявила к нему чуть больше душевного тепла: он испугался, так как решил, будто мной движет корыстный интерес и я, что называется, хочу его заарканить; его пугали мои дети – а вдруг придется взвалить на себя заботу о них, если он слишком долго будет оставаться рядом со мной, хотя бы только в силу привычки, и едва физическое влечение стало у него остывать или он в какой-то мере утолил его, как пылкие изъявления чувств сменились прохладными приветствиями – простым наклоном головы при встречах в университетских коридорах. Идиот! Другой очень быстро надоел мне, поскольку был из тех молчаливых обожателей, которые не могут поверить своему счастью, если женщина вдруг обратит на них внимание и они получат то, о чем и мечтать не смели. Они до ужаса боятся лишиться этого подарка судьбы и становятся обидчивыми и деспотичными, ждут, что их вот-вот прогонят, чувствуют себя недостойными любви и во всем видят приметы пренебрежения и близкого конца. И тем самым, разумеется, этот конец приближают, поскольку трудно выносить рядом человека робкого и закомплексованного, которому кажется, будто он попал в рай или видит чудесный сон. А я не хотела быть сном, не хотела быть предметом слепого поклонения даже в самых обычных и тривиальных ситуациях. Я избавилась от него тактично и с добрыми словами, ведь он не сделал мне ничего плохого, просто был до отвращения приторным, а в постели вел себя нервно и церемонно, словно я была хрустальной вазой или хуже того – почти богиней.

Врач, лечивший моих детей, слыл весельчаком и не скупился на комплименты, он сразу внушал безусловное доверие и легко давал понять, что ты попала в очень надежные руки, а мне было нетрудно убедить себя в этом, поскольку случаются периоды, когда возникает острая потребность хотя бы в иллюзии защиты и опоры. В отличие от предыдущего поклонника, доктор держался раскованно и любил пошутить, наверняка был бабником, и меня посещали подозрения, что я не единственная мамаша его маленьких пациентов, с которой он имел столь удобную связь: визиты чуть удлинялись, и под конец награда выплачивалась натурой, скромная и быстрая награда (мы никогда не снимали одежды), достаточно быстрая, чтобы дети не задались вопросом, куда это подевались мама с доктором. Покидая наш дом, он непременно заглядывал в комнату к больному, прощался и при этом рассказывал смешную историю или читал тут же сочиненный стишок (маленькие дети обожают стишки). Но он был слишком неуемным, чтобы долго оставаться на одном месте. И после недавно пережитого развода хотел сполна насладиться периодом абсолютной свободы. Я решила прекратить наши отношения, поскольку, как уже говорила, мечтала об определенной стабильности. Пришлось просить, чтобы он порекомендовал мне для моих детей вместо себя кого-нибудь из своих коллег, иначе мы бы никогда не выбрались из этого круга: когда он появлялся у нас с фонендоскопом на груди и чемоданчиком в руке, я просто не могла сказать ему нет. Мое решение он выслушал без восторга, но согласился с ним и понял меня. “Если ты вдруг передумаешь, – сказал он, – я всегда буду в вашем распоряжении.

Днем и ночью, в любое время – и если кто-то из детей заболеет, и если оба будут здоровы”.

Что касается англичанина, то связь с ним была самой долгой – она растянулась на одиннадцать месяцев. Он был человеком спокойным и довольно замкнутым, чутким и заботливым, но своей заботой мне не докучал, был немногословным, не очень интересным и тем не менее обладал поразительной способностью в постели заражать меня своей неуемной пылкостью: я мгновенно забывала все, что со мной произошло до этого и вообще почти все свое прошлое, и каждое наше соединение воспринимала как первое. Не как первое именно с ним, а вообще как первое, словно я возвращалась в те времена, когда еще не знала мужчин. Беда была в том, что в остальное время он, наоборот, подталкивал меня к воспоминаниям: к сожалению, он работал там же, где прежде работал Томас. Мало того, именно этот человек занял место Томаса в посольстве, хотя для моего мужа служба там была скорее номинальной, так как он слишком часто отсутствовал и просто не мог выполнять свои обязанности должным образом, отвлекаясь на более важные задания. А вот мой англичанин не совмещал обе службы и, вне всякого сомнения, на втором фронте не заменил Томаса: у него, видимо, не было нужных данных, не тот был и характер, то есть принести там большой пользы он не мог бы (даже испанский ему давался с трудом). Тем не менее он часто ездил в Лондон и в другие места, и всякий раз, когда сообщал мне о своем отъезде, всякий раз, когда я с ним прощалась хотя бы только на выходные, мне вспоминались бесчисленные расставания с Томасом, его мрачные и без даты возвращения отъезды, окутанные тайной, и приезды, окутанные молчанием, словно он никуда и не исчезал. Такие воспоминания мешали мне похоронить его. Похоронить хотя бы мысленно, раз уж не было и не будет мертвого тела. А это можно было сделать единственным способом – больше не вспоминать о нем. Найти себе место совсем в другой жизни, настолько другой, чтобы туда никогда не проникало ничего из утраченного и не получившего завершения, ничего из прошлого. Для этого очень подошел бы тот самый педиатр, не будь он похож на порыв ветра, со всей силы бьющий в лицо и сразу улетающий прочь. Зато мир нашего доктора никак не соприкасался с моим миром. А вот англичанин то и дело ворошил мою память, не давая забыть Томаса. И я стала постепенно отдаляться от него, постепенно подготавливать англичанина к разрыву, хотя моя плоть этому сопротивлялось. Иными словами, я так никогда и не увидела висящей в воздухе пыли, которая, по словам Элиота, указывает место, где закончилась история.

Мои родители посчитали бы, что мужчин у меня слишком много, если бы узнали о них от кого-то или от меня самой. Но в действительности их было не так уж и много, и мне это известно лучше, чем кому угодно другому. Только те, о ком я только что рассказала, и прошли через мою жизнь за долгие годы, и в этой моей жизни было бесконечно больше одиноких дней, чем проведенных с кем-то, и уж куда больше одиноких ночей; доктор ни разу не остался у меня ночевать, другие – да, оставались, и я тоже спала то в их постелях, то в гостиничных номерах в окрестностях Мадрида (в Эль-Эскориале, Авиле или Сеговии, Аранхуэсе или Алькале), но такое случалось редко, только когда удавалось подбросить детей родителям, моим или Томаса, под предлогом поездки на конференцию или конгресс по моей специальности. Правда, эти вылазки большой радости тоже не приносили, их отличала какая-то условность, ущербность и фальшь, словно мы были любовниками, которые иногда вдруг решали сыграть роли любовников – чуть ли не по обязанности: уехать из города, провести день вместе, не слишком понимая, чем, кроме прогулок, его занять, пообедать и воспользоваться гостиничным номером, чтобы вместе лечь в постель, не испытывая искреннего желания ненароком коснуться во сне чужого тела – непривычного, неприятного и непонятно зачем оказавшегося рядом, в душе мечтая, чтобы поскорее закончились эти выходные и можно было вернуться к обычной мадридской жизни.

И при каждой очередной неудаче, когда очередная история сходила на нет или я видела, что она ни к чему не приведет, мне являлся с новой силой – или с прежней силой – призрак Томаса, вернее, с новой силой начинало работать мое воображение. И в этом нет ничего странного, поскольку так оно обычно и происходит: если человек, которому мы поверили, не оправдал надежд или связанные с ним иллюзии вдруг рассеялись, мы ищем защиты в том, что уже не может нам в защите отказать, потому что право на отказ осталось в прошлом. И нас мало волнует, если в прошлом тоже не все шло гладко, тоже случались огорчения, недоразумения и горькие обиды, если все тогда закончилось печально и непонятно чем, иначе говоря безрадостно. То, что необратимо ушло в прошлое, всегда уютней, чем вялое настоящее и сомнительное будущее. Беды, испытанные в прошлом, кажутся все более далекими и мнимыми. То, что когда-то уже случилось, ничем нам больше не грозит и не выбивает почву из-под ног, как всегда неясное будущее. Да, о прошлом мы вспоминаем с грустью, но без страха. Уже пережитые страхи приглушены временем и даже служат нам опорой, поскольку снова переживать их не придется.

После очередной неудачи я невольно и, если угодно, вопреки доводам рассудка (а кто из нас порой не пренебрегает доводами рассудка?) опять возвращалась вроде бы к последней надежде: тело Томаса найдено не было, достоверных свидетельств так и не появилось, а значит, Тупра ошибся в своих прогнозах, когда заверял меня: “Вам не придется строить догадки до конца своей жизни”. Конец моей жизни, возможно, еще далек, а я все эти годы продолжала строить догадки. Правда, только время от времени, и особенно после очередного разочарования. Но тогда мне вспоминались и другие слова Тупры, те, что он произнес, стараясь не дать мне окончательно пасть духом и по возможности приукрасить положение дел: “Том может завтра войти в эту дверь, такое тоже нельзя исключать”. Однако одно завтра сменяется другим, и непременно наступает следующее – это и хорошо и плохо: хорошо, потому что помогает утром проснуться и встать с постели, а плохо, потому что лишает сил и потом заставляет весь день ждать, когда же он, этот день, закончится. Я даже пыталась внять сочувственным советам Тупры и напоминала себе, что до меня подобных историй были тысячи и мой случай – не исключение: я думала о женах тех моряков, которые не возвращались годами, о женах солдат, которые сбежали с поля боя и боялись вернуться, о женах тех, кто попал в плен или был взят в заложники, о женах потерпевших катастрофу или исчезнувших без следа путешественников. Всегда были женщины, которые остаются одни и ждут, каждый вечер смотрят на горизонт, надеясь различить вдали знакомую фигуру, и говорят: “Сегодня нет, сегодня опять нет, но, возможно, завтра – да, наверное, завтра”.

В одном Тупра был прав: этим женщинам что-то непременно подсказывало, стоит сохранять надежду или пора с ней расстаться. Нужна она им или нет, не слишком ли они от нее устали, не убивает ли надежду растущее равнодушие и обида на пропавшего – за то, что он уехал, рискуя жизнью, как Улисс и многие другие, которые сели на корабль, поплыли к Трое и год за годом осаждали город, открыв собой длинный список пропавших без вести – в литературе, а значит, и в реальности. Существует лишь то, что нам рассказывают, то, что удается рассказать. “И таким образом можно забыть то, что хочется забыть”. Но прежде всего Тупра оказался прав в другом: “Конечно, процесс будет долгим, не похожим на стрелу, летящую прямиком к цели; будут как рывки вперед, так и повороты назад, будут блуждания по закоулкам”.

Так оно и было на самом деле: всякий раз, когда я отвлекалась или бралась строить какие-то планы, всякий раз, когда появлялся достойный любовник, стрела забвения набирала скорость и вроде бы должна была вот-вот достичь цели, не меняя траектории полета. Образ Томаса начинал бледнеть, и во мне росла обида: зачем он выбрал такую нелепую судьбу, почему предпочел вести двойную жизнь, вечно разлучавшую нас, пока не превратился в осенний лист, который кружится на ветру, а потом неизбежно падает? И тогда я ненавидела его и проклинала. И тогда я хоронила его. А вот если стрела вдруг меняла направление – когда любовник не оправдывал надежд и я снова чувствовала себя одинокой, – мне приходилось возвращаться назад и начинать весь путь заново – путь воспоминаний, путь тоски, терпения и пустого ожидания. И меня преследовало неотвязное сомнение: “А если он не умер? А если он однажды появится, потому что ему будет больше негде скрываться или он не будет знать, где преклонить голову? Возвращаются только тогда, когда не знают, куда еще податься”. Я старалась воспроизвести в памяти его лицо и с печалью понимала: чем больше я пытаюсь представить себе Томаса, тем бледнее становятся его черты и тем труднее зримо их восстановить, – я смотрела на фотографию, чтобы они обрели четкость, ту обманчивую четкость, которая проявляется лишь благодаря особому свету, особому углу зрения и особому мгновению. Но как только я закрывала альбом, воображение отказывалось мне подчиняться, а без помощи воображения никогда ничего не добьешься. Даже когда что-то происходит прямо сейчас, тоже требуется воображение, только оно дает событиям объемность и по ходу дела учит нас отличать достойное памяти от недостойного.

По привычке я каждый день заходила в его кабинет и с грустью оглядывалась по сторонам. Именно здесь он работал, возвращаясь домой, здесь делал какие-то записи, или готовил отчеты, или писал то, что мне не позволялось читать; здесь, закрыв дверь, по-английски говорил по телефону. Нельзя сказать, чтобы муж часто пользовался своим кабинетом, но принадлежал он только ему. Я никак не могла решиться освободить кабинет или что-то разобрать, он оставался таким же, как в последний мадридский день Томаса, 4 апреля 1982 года. Какой далекой казалась эта дата – скорее именно дата, чем воспоминание о ней или чем наше прощание, – теперь, в 1987, 1988 и 1989-м, я делала вид, будто навожу в кабинете чистоту, стирала несуществующую пыль, бросала взгляд на глобус, раздумывая, в какой его части затерялся Томас, потом взмахом руки заставляла глобус крутиться. И каждое утро, выбирая, что сегодня надеть, мельком видела одежду мужа, висевшую в нашем общем шкафу. Ее я тоже не решалась убрать из шкафа. А если вдруг вдыхала ее запах или дотрагивалась до нее, на миг почти теряла сознание, ведь эти вещи как будто еще пахли по-прежнему, хотя это уже не напоминало запах Томаса. Заметив маленькое пятнышко на пиджаке, я думала, что надо отнести его в химчистку, но сразу же отгоняла эту мысль, говоря себе: “А зачем?” Увидев складку, воображала, что она появилась, потому что когда-то давно Томас сидел в неудачной позе; в растянутых карманах мне виделся след его кошелька, ключей, пачки сигарет, или зажигалки, или очков, когда он носил их в футляре, а он почти всегда носил их в футляре, и как-то раз я обнаружила, что очки были фальшивыми, то есть с обычными стеклами, а потом в ящике письменного стола нашла еще три пары, в разной оправе, но тоже с линзами без диоптрий: форма очков меняет лицо, и, наверное, они служили Томасу для маскировки, решила я тогда.

А иногда я мысленно к нему обращалась: “Как мало мне про тебя известно. Я не знаю и половины про твою жизнь, возможно самой важной для тебя самого половины. Не знаю, каким ты бываешь вдали от меня, во время твоих поездок, твоих по-мальчишески безрассудных подвигов, которые наверняка и обрекли тебя на жестокую смерть. Сколько напрасных страданий тебе довелось перенести. Сколько страха тебе довелось испытать. Сколько мерзостей ты совершил, каким тяжким бременем они легли на твою совесть и как терзали душу. Сколько бессонных ночей ты провел, сколько кошмарных снов видел, когда тебе снилось, будто кто-то давит коленом на твою грудь, да что там коленом, будто туша огромного зверя навалилась на тебя – туша коня или быка, – и самому сбросить ее с себя не хватает сил. Сколько женщин любили тебя, и скольких ты обманул и унизил. Сколько секретов вытянул из тех, кто доверился тебе, скольких людей погубил, хотя твои жертвы от тебя этого не ожидали и встретили смерть с изумлением. Какую кривую дорогу ты себе избрал, даже если это и принесло много пользы. Я ничего про все это не знаю и никогда не буду знать, потому что ты не вернешься. А если вернешься, ничего мне не расскажешь, все равно ничего не расскажешь. Ни где ты провел эти годы, ни что с тобой было, ни почему не захотел или не смог вернуться, подать весть о себе или хотя бы позвонить и сказать: “Я жив. Жди меня”. Трудно понять, почему я осталась с тобой и почему до сих пор не могу окончательно с тобой расстаться, когда тебя уже нет, нет ни здесь, ни в каком-то другом месте. И никогда не будет. Твоя жизнь остановилась, а моя продолжается, но без особого смысла, бредет сама не зная куда, если только путь не указывают мои дети, твои дети – они мой компас, – но ты их не знал и не узнаешь. Всякий раз, когда я пыталась отыскать собственный путь, отдельный от их или твоего пути, дорожка вдруг обрывалась, и я начинала плутать. Я смотрю на твои пустые костюмы, и мне приходит в голову, что, если бы ты сейчас стоял передо мной и я могла видеть тебя, ты тоже показался бы мне пустым – с оттянутыми карманами, с пузырями на коленях, с пятнами и складками, и ты сам – тоже полым внутри. Я бы увидела пустоту и молчание или, в крайнем случае, услышала бы все те же строки Элиота, похожие на стершиеся надписи на занесенной снегом плите. В крайнем случае – шепот на ухо, которого не расслышу. Я знаю тебя с юности. С тех пор я безоглядно любила тебя. Но потом, в этом долгом потом, которое я тяну на себе и которое меня еще ждет, я знала о тебе слишком мало.

Меньше чем за год, в течение одиннадцати месяцев, умерли мои родители и мать Томаса мисс Мерседес, как называли ее ученики в Британской школе. Уходило целое поколение, и они словно сговорились обозначить своим уходом конец некой истории. Только Джек Невинсон не присоединился к ним и остался грустить в полном одиночестве. Две его дочки и второй сын уже давно жили отдельно, уехав из Мадрида. Одна из дочерей пару недель назад наведалась в столицу, чтобы побыть с отцом первое время, но в Барселоне у нее остались дом, муж и девочка, и скоро ей пришлось вернуться обратно. Вторая, работавшая в Брюсселе, приехала только на похороны матери, а сын Хорхе не явился даже на похороны, сославшись на срочные дела и слишком дальний путь; он не имел никакого отношения ни к филологии, ни к дипломатии и уже несколько лет руководил какой-то санитарной службой в Канаде. Хорхе еще в юности откололся от семьи и не считал нужным ради встреч с родственниками пересекать океан, не счел это нужным и на сей раз. “В общем и целом, – сказал он по телефону сестре, – маме уже все равно, буду я там или останусь здесь. И не говори мне, что ей бы хотелось, чтобы мы проводили ее все четверо. Она ни о чем таком не узнает, и в любом случае Томаса с вами тоже нет. А я не меньше горюю по ней и у себя в Монреале”. В Канаде его называли Джорджем.

У меня сложилось впечатление, что Джек, лишившись жены, впервые задался вопросом, какого черта он торчит в чужой стране, чей язык так и не сумел толком выучить и где его уже ничего не удерживало – ни привязанности, ни работа. Да, иногда он заглядывал в Британский совет и в посольство, но знакомых там у него почти не осталось, да и люди стали другими, не такими преданными своему делу. Однако о возвращении в Англию речи не шло: он, пожалуй, мог бы вернуться в ту страну, какой она была когда-то в прошлом, или если бы сам сохранился в тогдашнем своем возрасте, а две эти вещи никогда не прерывают движения – никогда и нигде. Власть в любой стране захватывают те, кто рождается против собственной воли, а мы против собственной воли превращаемся в зрелых людей или стариков, которые захватывают власть над нами.

Наверное, Гильермо и Элиса – а может, еще и я – стали для Джека главной опорой, потому что мы старались почаще с ним встречаться и придавали какой-то смысл его пребыванию на земле: внуки, практически с рождения росшие без отца, и невестка, официально считавшаяся вдовой, а теперь потерявшая и родителей. А он всегда старался – по своему обыкновению осторожно и робко – заменить нам Томаса, а после наших недавних утрат ненавязчиво предложил себя и на роль моего отца. В сложившихся обстоятельствах он скорее считал своей дочерью меня, чем родных дочерей, а Гильермо и Элиса и так были ему родными внуками, к тому же часто его навещавшими, детьми погибшего при исполнении долга сына, которого ему не довелось ни похоронить, ни оплакать раз и навсегда. (Вот еще одна сложность, возникающая, когда кто-то пропадает и тело его не найдено: горе растягивается на этапы, его нельзя пережить сразу же и во всей полноте, то есть нельзя посвятить этому положенный траурный период, поскольку этот период перемежается сомнениями и отсрочками.) Однако мы не стали частью повседневной жизни Джека, хотя после того, как умерла мисс Мерседес и он остался один в их квартире на улице Хеннера, я каждый день звонила ему, прежде чем идти на факультет или сесть за работу дома, проверяя, проснулся ли он в добром здравии. Конечно, не слишком уместно говорить об этом вслух, но на самом деле я должна была tout court[43] убедиться, что ночью он не умер – тихо и в полном одиночестве. Мобильных телефонов тогда еще не было, но автоответчики уже появились. Если он не отвечал на мой звонок, я оставляла сообщение, прося перезвонить, и волновалась, пока он этого не сделает. То, что Томас не появился даже после смерти матери, стало еще одним гвоздем в крышку его гроба, хотя я, разумеется, мало на такое появление надеялась. Томас был по-своему очень к ней привязан (но если бы скончался и Джек, в гроб Томаса был бы вбит последний гвоздь), и сообщения о ее кончине были напечатаны во многих местах. Джек оплатил траурные объявления в паре газет, еще за одно заплатил Британский совет, а несколько дней спустя коллега Мерседес сумел поместить в газете короткий некролог с очень искренними и теплыми словами в ее адрес. Естественно, если бы Томас был жив, но находился в какой-нибудь очень далекой стране, он бы вряд ли об этом узнал.

Забив и этот последний гвоздь в крышку гроба Томаса, я совершила нелепый и бессмысленный поступок – решила отыскать парня, хотя теперь он уже вряд ли был похож на парня, с которым когда-то потеряла невинность. История вышла случайная и не имела продолжения. Я познакомилась с ним на улице, когда убегала от “серого” полицейского во время студенческой акции. Дело было в 1969 году, мне еще не исполнилось и восемнадцати. Он вытащил меня практически из-под конских копыт и сумел усмирить всадника, а потом я оказалась у него дома, так как надо было обработать мне рану на коленке. Парень был бандерильеро, жил рядом с площадью Лас-Вентас, и звали его Эстебан Янес. Я даже не успела понять, как это у нас с ним получилось. Все вышло вроде бы само собой и объяснялось, видимо, свободой сексуальных нравов, царившей в ту эпоху, а также моим отупением после пережитых страхов, а также моим любопытством. А еще тем, что Эстебан от природы был весьма привлекателен. Черная копна волос, синие глаза с отливом в сливовый, густые брови, какие бывают у южан, прекрасные зубы, простодушная улыбка и потрясающая невозмутимость. А Томас уже уехал учиться в Оксфорд и в Мадрид возвращался только на каникулы.

Я не дала Эстебану номера своего телефона, как и он мне своего. Мы не пытались друг друга отыскать, и короткого времени, проведенного вместе, хватило, чтобы понять, как мало у нас с ним общего; к тому же у меня и в мыслях не было закрутить с кем-то параллельный роман, ведь Томас уехал лишь ненадолго, а я твердо решила рано или поздно стать Бертой Ислой де Невинсон. Однако в последующие годы много раз вспоминала Эстебана Янеса – и когда оставалась одна, и когда рядом со мной был какой-нибудь мужчина. Воспоминание о бандерильеро оказывалось приятным, даже красивым, если можно употребить здесь это слово, пусть только потому, что оно относилось ко временам нашей юности, беспечной, с ее вольными привычками, неожиданными и легкомысленными поступками. То есть к ясным и безоблачным временам, когда Томас еще не заставил меня смотреть на мир вполглаза. Это было маленькое воспоминание-убежище, назовем его так, а у меня таких, если честно, накопилось за жизнь не слишком много. Я так рано познакомилась с Томасом, что только мои детские годы не были отравлены и замутнены его загадками. Да, я знала, где живет бандерильеро, и без труда отыскала бы его подъезд даже еще через двадцать лет. Только вот вряд ли он продолжал жить в той же квартире, достаточно хорошо обставленной, с фотографиями и афишами корриды по стенам и кучей книг на полках, поскольку он был заядлым, но и всеядным читателем, по его собственным словам.

Трудно объяснить, что привело меня туда. Пожалуй, тут сыграло свою роль нежелание сидеть тихо, нежелание превратиться в настоящую вдову со всеми вытекающими отсюда последствиями, а еще, наверное, мне захотелось проверить, насколько прочное место заняла та старая история в моих воспоминаниях о молодости. (Если человек живет в пустоте, ему нужно любым способом чем-то ее заполнить, хотя бы прибегнув к поблекшему и малозначительному прошлому.) Было занятно прикидывать, получится что-нибудь или нет из этой повторной встречи, если она, конечно, состоится. Очень даже может быть, что Янес женился и обзавелся кучей оглоедов, или переехал в другой город, или отказался от своей профессии: одно дело кочевать с арены на арену в двадцать с небольшим лет, и совсем другое – когда тебе около сорока. Попав на нужную улицу, я вдруг засомневалась. В свое время я не обратила внимания на номер подъезда, и теперь увидела рядом два почти одинаковых. Войдя в тот, который показался мне более подходящим, я спросила консьержку про “дона Эстебана Янеса”.

– Здесь такой не живет. Янес, говорите? Нет, это не у нас, – строго ответила она.

Я зашла в соседний подъезд и задала тот же вопрос. И к своему удивлению, услышала:

– Дон Эстебан в отъезде, он вернется только в следующем месяце. Хотя про его возвращения никогда нельзя говорить с точностью. Может, и задержится.

– А вы не могли бы передать ему записку, когда он приедет? Будьте любезны.

– Пожалуйста. Давайте, я брошу ее к нему в почтовый ящик вместе с остальной почтой.

Однако я к такому повороту дела не подготовилась, и пришлось идти в соседнее кафе и писать записку там, а прежде заглянуть в писчебумажный магазин за конвертом, чтобы никто не мог полюбопытствовать и прочесть ее. В ней, конечно, не было ничего особенного, и я поступала так исключительно в силу привычки. Но сперва надо было убедиться, что не получилось никакой путаницы.

– Этот Янес, он тореро, да?

Консьерж посмотрел на меня снисходительно:

– Тореро, говорите?.. Да, дон Эстебан связан с миром корриды, но он не тореро. Он предприниматель.

– Да, я именно это имела в виду. Большое спасибо за одолжение.

Я решила, что, вернувшись, дам ему на чай. А Янесу написала примерно следующее:

Дорогой Эстебан Янес,

ты наверняка не помнишь меня. Я Берта Исла, которую ты вытащил из-под скачущего коня и спас от дубинки "серого" двадцать лет назад, недалеко от площади Мануэля Бесерры. Затем ты привел меня к себе домой и обработал рану на коленке.

Мне показалось нескромным писать про то, что случилось потом, людям не всегда приятно вспоминать какие-то эпизоды из своей молодости.

Ваш консьерж сказал, что ты не скоро вернешься в Мадрид. Я случайно оказалась в этом районе и вспомнила тот день и тебя. Я бы с удовольствием снова увиделась с тобой и что-нибудь про тебя узнала, если только ты найдешь время для знакомой незнакомки и согласишься на мое предложение. Вот мой телефон (…) – если вдруг решишь позвонить. Надеюсь, судьба твоя сложилась удачно. Прошло полжизни, как говорится, после нашей с тобой встречи. Нашей единственной встречи на самом-то деле.

Всего доброго, Берта Исла

Я вернулась в подъезд, вручила консьержу конверт и пятьсот песет, что было не так уж и плохо за такую мелкую услугу, но для меня это было гарантией, что он не выкинет письмо и не разорвет только потому, что я ему не понравилась, а то и без всякой причины, просто так.

Оказавшись дома, я стала ждать. Однако я так привыкла к ожиданиям, что пару дней спустя и думать забыла про собственную затею. Поэтому меня застал врасплох звонок Эстебана Янеса, раздавшийся примерно через месяц.

– Конечно, я тебя помню, – сказал он. – Еще бы не помнить. Я успел много раз пожалеть, что не попросил у тебя номер телефона. Кроме того… мне не хотелось быть навязчивым. Но теперь, раз ты сама сделала первый шаг, я буду очень и очень рад встретиться с тобой, прелесть моя. Назначь время и место, и я четко прилечу.

Меня рассмешило, что он все еще употреблял то же самое, давно вышедшее из употребления слово “четко”, я слышала его двадцать лет назад и хорошо запомнила. Слова “прелесть моя”, наоборот, как-то меньше связывалось с ним, поскольку тогда он вел себя очень сдержанно, даже в самый интимный момент.

– Твой консьерж сказал, что ты стал важным сеньором, – добавила я. – Настоящим предпринимателем. Мы, профаны, сразу представляем себе очень влиятельного господина с сигарой во рту и кучей денег – что-то в этом роде.

Он засмеялся:

– Бедный я несчастный. Сейчас мне приходится заниматься только начинающими тореро, а это ерунда. Будем надеяться, что кто-то из них прославится и принесет мне целое состояние, пусть Господь тебя услышит, радость моя.

Меня опять царапнули последние слова, он явно стал более вульгарным.

– А твои бандерильи остались в прошлом? – спросила я.

– В далеком прошлом, в очень далеком прошлом. Чтобы с ними управляться, надо много и хорошо бегать.

Я предложила ему выпить кофе в кафе на площади Ориенте. Мне было лень снова тащиться в его район, который никогда мне не нравился и куда я после того 1969 года вернулась лишь однажды – чтобы зайти в издательство “Сируэла” и обсудить возможность издания антологии малоизвестных английских фантастических рассказов, но ничего из этой затеи не вышло. Издательство располагалось прямо на площади Мануэля Бесерры, в помещении куда более приятном, чем можно было ожидать в таком безвкусном районе. Между тем голос Эстебана Янеса показался мне вполне симпатичным, и я с удовольствием представила себе его широкую африканскую улыбку. Было бы забавно снова встретиться с ним после перерыва в несколько веков, и кто знает, а вдруг он станет для меня тем мужчиной, с которым приятно иногда поболтать и на которого можно опереться. Правда, воспоминание о нем было весьма туманным и статичным, как воспоминание о картине, лишь однажды увиденной в музее, и тем не менее мы всегда помним тех, с кем хотя бы однажды переспали. И даже если эти люди в конце концов разочаровали нас или стали противны, мы долго сохраняем в душе что-то вроде невольной приязни к ним или своего рода верности. Бандерильеро не успел ни разочаровать меня, ни надоесть, а остался таким, каким был когда-то.

Однако в назначенный день я почувствовала раскаяние, вернее, какие-то невнятные страхи и сомнения. Наверное, испугалась, что Эстебан не узнает меня или я его не узнаю. А больше всего я боялась разочаровать его, ведь сами мы не всегда отдаем себе отчет, насколько изменились за пару десятков лет, и одно дело – молоденькая студентка, а совсем другое – женщина под сорок с двумя детьми, которые требуют от нее ежедневных забот и которых приходится воспитывать одной, к тому же эта женщина попала в двусмысленную ситуацию, и ее постигла тяжелая утрата (худшая из утрат, поскольку она осталась неподтвержденной и потому не давала свободно вздохнуть). Короче, этой женщине в жизни не повезло.

Я перемерила несколько платьев, но ни одно меня не устроило. Я попробовала разный макияж, но какие-то варианты показались слишком невзрачными, а другие – слишком броскими. Я оглядывала себя в зеркало со всех сторон, но ни с одной сама себе не понравилась, хотя обычно такого со мной не случалось: до сих пор я не имела повода для жалоб на свою внешность и чувствовала себя уверенно, по крайней мере в физическом плане. И тут я сообразила, что с помощью бинокля могу прямо из дома рассмотреть людей, сидящих на террасе кафе, а их было немного, поскольку уже наступила майская жара. Так что за пять минут до назначенного срока я заняла наблюдательный пункт на балконе. И стала ждать. Ждать. Однако не увидела никого, кто был бы похож на него, на прежнего Эстебана, и поначалу мне даже в голову не пришло, что им мог быть весьма толстый мужчина, который пришел минута в минуту и принялся озираться по сторонам, прежде чем выбрать себе место. На голове у него была шляпа с широкими полями в тон костюму, какие тогда редко кто носил, и выглядела она старомодно. Двадцать лет назад, в шестьдесят девятом, на Эстебане Янесе тоже была шляпа, но я об этом успела забыть и вспомнила только сейчас, правда, у той шляпы поля были, наоборот, слишком узкие. Я довольно нахально ее обругала, а он взял и швырнул шляпу в урну, заявив примерно следующее: “Слушаюсь. Если она тебе не нравится, то не о чем тут больше и говорить”. Да, Эстебан и в нашу первую с ним встречу показался мне немного старомодным – и не только из-за шляпы, а из-за манеры одеваться в целом, из-за галстука и длинного пальто. Сегодня он надел костюм кремового цвета, и, судя по всему, вес хозяина постепенно перестал соответствовать размеру пиджака – было заметно, как натянулась единственная застегнутая пуговица. Прежде чем сесть за столик, Эстебан пиджак расстегнул, полы распахнулись, и я увидела длинный галстук, призванный, наверное, прикрыть солидный живот; галстук был таким длинным, что опускался ниже брючного пояса. “Нет, это не он, – подумала я, – он не мог так перемениться. С другой стороны, двадцать лет – большой срок, и порой годы ведут себя жестоко, тут ничего нельзя угадать заранее”. Эстебан быстро снял шляпу (все на нем было хорошего качества, но ему совсем не шло), достал из кармана платок и легкими движениями вытер не только лоб и виски, но и почти лысый череп. “А ведь у него была густая шевелюра, – подумала я, – значит, все-таки не он”. Но бывает, что люди за короткий срок теряют все волосы или, например, буквально за несколько дней седеют, если случилось несчастье или человек пережил потрясение, а уж двадцати лет на это хватит с лихвой – и не только на это, но и на прочие неприятные и непредсказуемые перемены, хватит, чтобы подурнеть самым немыслимым образом. Кое-кто, и старея, остается узнаваемым до конца своих дней, а другие внезапно преображаются так, будто кто-то взял и подменил им лицо и тело, полнота же и лысина делают мужчин просто неузнаваемыми. Если он и вправду был тем самым бандерильеро, теперь ставшим предпринимателем, то у меня пропала всякая охота идти в кафе и разговаривать с ним. Он ничего общего не имел со славным парнем, которого я запомнила и мысли о котором не раз отзывались во мне смутной тоской. О чем я буду говорить с этим лысым и толстым сеньором, совершенно мне незнакомым и занятым неинтересным мне делом? Я ведь ничего не знаю о нем и не хочу знать. И тут на ум мне пришла фраза, прочитанная в книге одного современного писателя по фамилии Помбо[44]: “Возвращение – это самая коварная из измен”. Ну да, скорее всего, он прав. Если тип в кафе – и есть тот самый бандерильеро, с которым я переспала в ранней юности, то он только что разрушил воспоминание, сопровождавшее меня половину моей жизни. Я продолжала осматривать столики на террасе, а также пешеходов – на случай, если вдруг появится другой мужчина, кто-нибудь, кто пощадит мою память. Но нет. Я настроила бинокль на максимальное увеличение. Уже прошло пять минут после условленного срока, но такое опоздание было бы вполне допустимым, и мне следовало быстро решить, пойду я в кафе или нет, явлюсь на свидание, которое сама же и назначила, или оставлю Эстебана Янеса с носом. Наконец к нему подошла официантка и спросила, что тот будет заказывать, он широко улыбнулся – и у меня не осталось ни малейших сомнений: несмотря на перемены, это был Эстебан Янес. Улыбка была точно такой же, как в шестьдесят девятом году, она никуда не делась. Мощная и слегка выступающая вперед челюсть сразу сделала его лицо гораздо симпатичнее – такие улыбки словно живут своей самостоятельной жизнью, щедро даря себя миру, но теперь это была искренняя и обаятельная улыбка на фоне весьма пухлых щек. И тут я заметила еще одну деталь, которая тотчас перечеркнула приятное впечатление от улыбки: когда он повернулся к официантке, стало видно, что волосы собраны у него на макушке в маленький пучок на японский манер, вернее, на самурайский манер, и он торчал вверх как помпон. В те годы на улицах уже появлялись мужчины с волосами, завязанными в хвост, но вот пучок был пока новинкой (вскоре их стало много ad nauseam[45] — они превратились, так сказать, в растиражированную оригинальность). Мода, на мой взгляд, кошмарная. Мне чудилось, что мужчины, носившие хвосты, были людьми ненадежными, а от человека с японским пучком и вовсе следовало бежать со всех ног, особенно если пучок задумывался, чтобы хоть отчасти замаскировать лысину. Все мы порой ведем себя легкомысленно и непоследовательно, поэтому я сразу ухватилась за этот повод, за то, что голову Эстебана украшал дурацкий японский пучок, чтобы оправдаться перед собой за нежелание идти к нему на свидание. Его прическа показалась мне верхом манерности и глупости.

Однако я еще какое-то время понаблюдала за Эстебаном. Минуты шли. Я видела, как он смотрит по сторонам и часто поглядывает на часы, как выкурил подряд три сигареты, заказал вторую чашку кофе, несколько раз снял и снова надел шляпу. И вдруг я почувствовала, что он меня заметил, издали узнал мою фигуру на балконе. У него, разумеется, никакого бинокля не было, поэтому он просто сощурился. Потом на всякий случай опять надел шляпу (таким жестом тореро водружают себе на голову монтеру) и встал, не спуская с меня глаз, во всяком случае, так мне почудилось. Из-за того, что бинокль сильно приближал его, я и сама чувствовала себя под наблюдением. Он замахал руками в знак приветствия – или чтобы дать о себе знать: “Эй, эй! Если ты Берта, то я тут, вот он я”, – во всяком случае, так мне почудилось. Я поняла, что обнаружена, и покраснела, и всполошилась, и ушла с балкона, и скрылась в комнате, как шпион, который вдруг понимает, что его разоблачили. Постепенно мне удалось успокоиться. В конце концов, он ни в чем не мог быть уверен. И даже не видел моего лица, закрытого биноклем. К тому же я тоже изменилась, хотя и гораздо-гораздо меньше, чем он. Я подождала несколько минут, прежде чем снова выглянуть, но на сей раз постаралась сделать это незаметно, со всеми мыслимыми предосторожностями. Эстебана я на прежнем месте не увидела. И тут же зазвонил телефон, и он опять нагнал на меня страху. “Наверное, Янес зашел в кафе, чтобы позвонить, я ведь дала ему свой номер, и совершенно напрасно дала, теперь он у него есть и будет”. Я решила не брать трубку, гудков было десять, потом телефон зазвонил снова – пять гудков, и, судя по всему, Эстебан уже потерял надежду связаться со мной. Я еще немного подождала, прежде чем опять высунуться, и поняла, что моя догадка была правильной: он снова сел за столик, но больше не вскакивал и не махал мне руками, а продолжал упорно сидеть, терпеливо курил и пил кофе.

Я глянула на часы: Янес ждал меня сорок минут. Когда же ему наконец надоест, когда же он наконец разозлится, когда поймет, что я не приду на свидание, которое сама же и устроила, сама же и назначила? Эта мысль меня смутила и устыдила. “Как некрасиво я повела себя, как легкомысленно. Нашла его подъезд, попросила мне позвонить, сказала, что хочу встретиться, а теперь он сидит и ждет меня. А я передумала всего лишь из-за того, что мне не понравилось, как он выглядит. Ведь только его внешность и осталась у меня в памяти с тех давних пор. Кроме того, он помог мне и достойно себя вел. Но главное – лишил меня невинности, к которой с таким благоговением относился глупый Томас”. Мысль о том, что я могла бы лечь в постель с этим толстяком, мелькнув в голове, вызвала отвращение. Он был мне неприятен. Хотя кто знает, если бы я пошла туда и немного поболтала с ним, если бы снова увидела улыбку, оставшуюся прежней, я бы быстро привыкла к его новому облику и сквозь него разглядела бы прежнего Эстебана. “Нет, это немыслимо, – подумала я, – если я обманула его, то еще и потому, что он назвал меня “прелесть моя”, а также из-за самурайского пучка. Бедняга, наверное, таким образом он чувствует себя похожим на тореро, ведь волос для хвоста, как у матадора, у него не хватает, да и вряд ли он смог бы втыкать в быков бандерильи, отрастив такое пузо, сам ведь сказал, что там надо бегать много и быстро”.

И тут я поняла, что провожу транспозицию. Я уже много лет не видела Томаса, целых семь лет, а этого срока достаточно, чтобы он, если остался в живых и вдруг вернется, как герой романа или реальной истории, то есть как, например, полковник Шабер или Мартин Герр, тоже сильно переменился, может, даже больше, чем Эстебан Янес, поскольку ему наверняка довелось попадать в разные переделки, спасаться от преследований, а став дезертиром, скрываться от тех, кто хотел непременно его покарать. Я постоянно воображала, какой могла бы получиться наша с ним гипотетическая встреча, и тем самым усугубляла свои терзания: значит, меня все никак не оставляла пустая и бессмысленная надежда, во мне все еще жила фантастическая вера. “Нет уж, ни к чему это, – думала я, стараясь отогнать подобные мысли, – а то появится, как Эстебан Янес, который с непонятным упрямством ждет меня; не дай бог, тоже окажется толстым и лысым, изменившимся до неузнаваемости, с испорченным характером, и дальнейшая судьба будет рисоваться ему унылой по сравнению с эмоциями, пережитыми за годы беспорядочных странствий; он будет знать, что закончились страдания, опасности и мерзкие операции, а возможно, его будут терзать муки совести, или, наоборот, ожесточившись до крайних пределов, он станет гордиться своими подвигами и тем, что везде, где побывал, сеял чуму, вражду и вызывал пожары, обрекал на смерть врагов или убивал их собственными руками – душил, пускал в ход пистолет либо нож, не знаю, как именно убивал, и никогда не узнаю”.

Неожиданно я расплакалась. Да, со мной такое бывало довольно часто, и не всегда получалось сдержать слезы. Приступы бывали короткими, накатывали вроде бы ни с того ни с сего и в самых обычных или, скажем, нейтральных ситуациях. И не всегда были связаны с моими скачущими мыслями, как в тот раз. Слезы могли хлынуть внезапно, когда я сидела в кино или смотрела новости по телевизору, когда смеялась с подругами или вела занятия (и должна была любой ценой взять себя в руки), когда шла одна по улице по своим делам, когда играла с детьми, которые уже были не такими маленькими, и если я не прятала слезы, смотрели на меня с тревогой, поскольку детей обескураживает, когда они видят слабости родителей, – им сразу начинает казаться, что это лишает их защиты. Правда, своего отца дочь и сын практически не видели ни довольным, ни печальным: пока они росли и задавали вопросы, им была изложена официальная версия, версия Бертрама Тупры, версия Форин-офиса или версия Короны: их отец был одним из погибших на Фолклендах, одной из жертв той маленькой и не слишком героической войны, о которых почти никто уже не вспоминал, одним из погибших в нелепом противостоянии, принесшем великое бесчестье аргентинским военным и великую славу тщеславной Тэтчер, которая получила с этого хорошие дивиденды. Напрасно погубленные жизни, бессмысленные жертвы – как оно обычно и бывает.

Прошло шестьдесят пять минут после прихода бандерильеро в кафе, и я решила опять туда взглянуть, так как прежде ничего не рассмотрела бы из-за слез, затуманивших глаза. Прошло шестьдесят пять минут – а он все еще сидел на террасе. Потом опять зазвонил телефон – десять гудков, Эстебан, вероятно, время от времени пытался поговорить со мной, но не слишком часто. Меня тронуло такое терпение. Неужели ему было настолько важно увидеться со мной, неужели он так мечтал о встрече? Неужели так часто вспоминал меня все эти двадцать лет – после нашего быстрого и случайного секса, который для него явно не был первым опытом и уже растворился в ночи времен, еще не вступившей в свои права? Я почувствовала сомнение. Раз он до сих пор не ушел, я еще могла бы спуститься, придумать какое-нибудь оправдание для столь непростительного опоздания и немного посидеть с ним. Мне стало его жалко. Вот ведь какая преданность. Но у него, видно, была уйма свободного времени, если он позволил себе потратить час с лишним на совершенно незнакомую женщину, на вынырнувший из прошлого призрак, на ту, что, возможно, тоже стала толстой и постаревшей, на ту, что от полного отчаяния вдруг взяла и разыскала его. Я колебалась, колебалась… И все никак не могла ни на что решиться, но тут увидела, что он просит счет – через семьдесят минут после того, как должно было начаться наше свидание, на которое сам он явился с такой пунктуальностью. Янес расплатился, встал, перекинулся парой слов с официанткой (наверное, что-то объяснил ей, устыдившись своего долгого и напрасного ожидания), в последний раз огляделся по сторонам, поглубже надвинул шляпу, застегнул пуговицу на пиджаке и неспешно зашагал в сторону Королевского дворца, и шел очень медленно, поскольку наверняка был огорчен и разочарован. Больше Эстебан мне не звонил. Не попытался условиться о новой встрече, узнать, не забыла ли я о ней или это он сам перепутал дату, время и место. Он не захотел ничего выяснять и ставить меня в неловкое положение, спросив, не я ли стояла на балконе в доме на улице Павиа. Он смирился со случившимся – или все понял.

Наступил 1990 год, потом 1991-й и 1992-й, последний был отмечен бурными празднованиями[46], олимпийскими огнями и всеобщим оптимизмом, поскольку Испания вдруг стала изображать из себя процветающую страну. Но для меня это был год, когда исполнилось десять лет со дня отъезда Томаса, прошло десять лет после того 4 апреля, когда мы с ним попрощались в аэропорту Барахас. Было невозможно поверить, что мимо пролетело целое десятилетие – наше прощание было далеким и близким, близким и далеким, и когда оно было близким, казалось, что это случилось буквально позавчера. В минувшем сентябре мне исполнилось сорок, во что я тоже не поверила, потому что чувствовала себя гораздо старше, но в то же время и гораздо моложе, словно была женщиной без возраста, которая уже испытала все, что ей было назначено испытать, хотя на самом деле прожила всего лишь короткий отрезок своей жизни, то есть жизнь и закончилась, и еще по-настоящему не началась, потому что эта женщина была одновременно и незамужней, и вдовой, и женой, – жизнь ее была приостановлена, или прервана, или отложена на потом. Как если бы время на самом деле вовсе и не бежало, хотя бежит оно всегда, бежит всегда, даже когда мы верим, что оно нас поджидает или по доброте своей дает нам отсрочки. Сотни тысяч людей застревают в юном возрасте, не желая расстаться с ним и продолжая верить, будто все возможности перед ними по-прежнему открыты и колдобины на дорогах прошлого ни на что не повлияли, потому что прошлое еще не наступило; словно время подчинилось им, когда они бросили ему небрежно и не слишком громко: “Остановись, утихомирься, остановись, я еще должен все обдумать”. Это настолько распространенная болезнь, что сегодня даже не воспринимается как болезнь. Но мой случай был не совсем таким, для меня в 1982 году начался период, так сказать, вынесенный за скобки, и я все никак не могла выбрать подходящий момент, чтобы закрыть их. На занятиях мне пришлось изучать со студентами Фолкнера (достаточно поверхностно), и как-то я прочла, что, когда его спросили, почему у него такие длинные, прямо километровые и бесконечные фразы, он ответил: “Потому что я никогда не уверен, что сумею дожить до начала следующей”, – примерно так. Надо полагать, у меня получилось нечто похожее с этими моими бесконечными скобками: я боялась, что, закрыв их, сразу умру, вернее, убью… Окончательно убью Томаса.

И я по-прежнему время от времени выходила на балкон, на один из двух наших балконов, особенно в сумерки, ближе к ночи, и смотрела на широкую площадь – на ту ее часть, которая была мне хорошо видна, – и пыталась различить там знакомую фигуру, увидеть, как он идет к дому или выходит из такси у церкви Энкарнасьон, а если я замечала кого-то с чемоданом или дорожной сумкой (что случалось часто, поскольку в нашем районе всегда много туристов), бежала, дрожа от волнения, за биноклем, с помощью которого когда-то следила за Эстебаном Янесом, и, как это ни абсурдно, направляла бинокль на человека с чемоданом, будучи уверенной, что если Томас вернется после столь долгой отлучки, то какой-то багаж у него с собой непременно будет. Только вот я как последняя дура забывала, что, если тело его не лежит в земле или на дне морском, он мог сильно измениться, стать таким же неузнаваемым, как терпеливый, покладистый и преданный бандерильеро Эстебан Янес.

Вообще-то, это было проявлением суеверия, чему поспособствовал и Джек Невинсон. Тот наш памятный разговор состоялся то ли утром, то ли уже ближе к обеду. После смерти жены он каждое воскресенье приходил обедать к нам. Гильермо и Элиса (мальчику уже почти исполнилось тринадцать) с утра отправились гулять в Сады Сабатини или в парк Кампо-дель-Моро и не очень спешили домой. Ни я, ни Джек тогда не подозревали, что жить ему осталось недолго: всего через два месяца он умрет ночью от инфаркта. Когда утром я, как обычно, сделала контрольный звонок, никто не взял трубку. Я оставила сообщение на автоответчике и долго ждала отклика, но потом схватила такси и помчалась к нему на улицу Хеннера в страшной тревоге, а может, уже по дороге привыкая к горькой мысли, что это утро не увидело его пробуждения. У меня имелись ключи, я вошла и нашла Джека лежащим на полу рядом с кроватью: на нем была светлая пижама, а рукой он ухватился за темный шелковый халат, который не успел надеть, словно упал, потянувшись за ним или за трубкой телефона, стоявшего на ночном столике, наверняка чтобы позвонить мне. Но приступ был таким мгновенным и таким мощным, что это ему не удалось. А может, перед смертью искал прохлады, которую мог дать деревянный пол, ведь когда мы плохо себя чувствуем, холод приносит некоторое облегчение. Наверное, дело было именно так, или он сполз на пол, спасаясь от ставших жаркими простыней, а вовсе не пытался позвать кого-то на помощь. Есть люди, которые, когда приходит их последний час, принимают его и успевают подумать, что это хорошо или, по крайней мере, не так уж и плохо, что с них довольно и нет никакого смысла бороться изо всех сил, стараясь протянуть еще несколько месяцев или недель. Такую стойкость проявляют немногие, и порой мне хочется стать одной из них или захотелось, когда это произошло с Джеком. Мисс Мерседес умерла несколько лет назад, теперь умер Джек, а сестры и брат Томаса жили далеко – поэтому теперь казалось, что наши долгие связи с семейством Невинсонов окончательно распались. Хотя мои дети носят эту фамилию и всегда будут зваться Гильермо и Элиса Невинсон. На моих визитных карточках давно не стоит “Берта Исла де Невинсон”, поскольку в Испании ушел в прошлое обычай, когда замужние женщины добавляли фамилию мужа к собственной через частицу “де”, словно в какой-то мере признавая и закрепляя таким образом свою принадлежность ему. На карточках я пишу просто: “Берта Исла” – и больше ничего. А вот в памяти моей и в воображении все осталось по-прежнему.

Так вот, в то воскресенье Джек чувствовал себя хорошо, дурных предчувствий у нас не было. Он попросил белого вина и сел на свое обычное место, то есть на то место, где много лет назад сидел Мигель Кинделан, так жутко меня напугавший. При ходьбе Джек опирался на только что купленную легкую трость с рукояткой. Он с удовольствием устроил мне показ: рукоятка отвинчивалась, а из-под нее появлялся узкий и очень острый стилет, то есть трость превращалась в маленькое копье или маленький гарпун, который вроде бы предназначался для метания и мог стать смертельным оружием.

– Сегодня на улицах небезопасно, – сказал Джек, – и нельзя быть уверенным, что не придется защищаться. А я уже не могу пускать в ход кулаки или спасаться бегством. Меня догонят легко, как кролика. Вернее, даже как улитку.

– Но послушай, ведь его надо довольно долго раскручивать, – возразила я, – пока ты вынешь стилет, от тебя останется мокрое место. Или они отнимут трость и обратят против тебя же самого. Что будет еще хуже.

– Ну понимаешь… – Он пожал плечами. – От трости будет толк, если заранее почувствовать опасность, а я всегда веду себя осмотрительно. И тогда хватит времени на то, чтобы раскрутить ручку и пригрозить злодеям стилетом. Правда, он страшный? Им мало не покажется.

Я не видела особой пользы в этой его новой трости, но хорошо, что он чувствовал себя с ней более защищенным или ему просто так казалось.

– А ты помнишь, как много лет назад Томаса ранили какие-то лондонские muggers! Ему сильно порезали лицо, остался заметный шрам, однако потом он начисто исчез, будто его и не было. Загадочная история. Насколько мне известно, Томасу помогли пластические хирурги из Форин-офиса. Так он мне объяснил, но поди узнай, что там было на самом деле.

Теперь Джек положил обе руки на смертоносную металлическую рукоятку, а на руки устроил подбородок с ямочкой, которая к старости стала еще глубже. Он немного подумал и произнес:

– У Тома всегда все окутано тайнами.

Я сразу обратила внимание на глагольное время во фразе Джека: он не сказал “было окутано”, как вроде бы следовало сказать. Потом он продолжил:

– Во всяком случае, с тех пор, как он уехал в Оксфорд, или с тех пор, как его окончил. И я думаю, не совершил ли я ошибку, настояв, чтобы сын учился именно там. Что-то произошло. Что-то произошло, из-за чего он переменился, но я не знаю, что именно. Тебе он когда-нибудь об этом рассказывал? Хотя откуда мне было знать, что с ним там что-то произойдет?.. А ты не знаешь? – Он повторил свой вопрос, как будто не мог поверить в мое неведение.

– Нет, Джек, – ответила я. – Томас всегда был непроницаемым. Всегда ссылался на то, что ему не разрешается рассказывать ни про свою работу, ни про свои поездки, вообще ни про что. Якобы, рассказав мне какие-то вещи, он совершит государственную измену, нарушит Закон о государственной тайне или как он там у них называется, и это чревато серьезными последствиями. Даже после ухода в отставку, до самой смерти. Но именно тогда он признался, на кого работает в действительности. И честно скажу: дипломатия его не слишком интересовала. – Я немного помолчала, отдавшись воспоминаниям, потом добавила: – Но что-то с ним произошло в Оксфорде, тут нет никаких сомнений, и уже ближе к концу.

Я тоже заметила перемену. Еще до нашей свадьбы. Видно, завербовали его именно тогда. Он включился в работу, которую, уезжая в Англию, и вообразить себе не мог. Начал вести двойную жизнь, и обе вынуждали его вечно притворяться и таиться. А этого достаточно, чтобы изменить любой характер, правда?

– Да, достаточно, – согласился Джек. – И все-таки, все-таки… Мне всегда казалось, что было там что-то такое еще. Том остается человеком-загадкой. – Свекор опять употребил настоящее время.

– Почему ты говоришь “остается”?

Джек оторвал подбородок от рук, по-прежнему лежавших на набалдашнике трости, и, судя по всему, ему нравилась эта поза.

– Я сказал “остается”?

– Да, именно так ты сказал: “Остается человеком-загадкой”.

Джек глянул в окно, на деревья, но взгляд голубых глаз был рассеянным.

– Вполне возможно. Не знаю. Думаю, человек просто не способен свыкнуться с мыслью, что его сын, которого он видел совсем маленьким, но уже тогда наделенный невероятной жизненной энергией, перестал существовать. С момента рождения ребенка кажется очевидным, что он переживет родителей, что им не придется стать свидетелями его смерти. К тому же имей в виду, что я свидетелем его смерти не стал и даже не видел тела, не похоронил его. – Тут он поспешил добавить: – Ну, это ответ простой. Но дело еще и в другом, Берта, тебе я врать никогда не стану. Я первым заинтересован в том, чтобы ты начала новую жизнь и забыла о Томе. То есть начала новую жизнь с другим мужчиной. Я не хочу, чтобы тебя связывало хоть малейшее сомнение, не хочу, чтобы ты и дальше несла воспоминание о Томе как тяжкое бремя. Но Том – и на самом деле человек-загадка, он настолько скрытный и переменчивый, с малых лет был настолько непостижимым, что я просто не могу поверить, будто его и вправду нет в живых. Называй это как угодно: отцовской интуицией, недоверием к официальным версиям, wishful thinking[47] (не знаю, как сказать это по-испански). А может, я просто не хочу посмотреть правде в глаза. Но ведь это мое право – старики такое право заслужили. У нас мало времени впереди, и правда нас уже не слишком интересует: она сама от нас отворачивается и о нас забывает. Игра сыграна почти до конца, и вряд ли нас ждут какие-то неожиданности. А раз реальность поворачивается к нам спиной, мы и сами можем повернуться спиной к реальности и воспринимать ее по своему усмотрению. Но только в том случае, конечно, когда она оставляет нам хотя бы малейшую надежду и речь не идет о каких-то наших бредовых фантазиях. Не стану же я отрицать, что умерла Мерседес, никогда не стану. Однако меня преследует чувство, что Том жив, что он где-то жив. Убежал, скрылся, поменял личность. Не исключено, что ему сделали пластическую операцию. Не знаю, ничего не знаю. И скорее всего, не смогу узнать, если только вдруг не обнаружится его тело, и только тогда мне придется смириться с этим фактом. Но я не верю, что он вернется до моей смерти. Если он скрывался десять лет, может скрываться и еще пятнадцать или двадцать, пока не забудется все, чему положено быть забытым. Потому что в конце концов все забывается или становится безразличным тем, кто идет следом, кто приходит нам на смену. Наверняка я умру, так ничего точно и не выяснив. С одной стороны, очень жаль. С другой – мне повезет, потому что никто не успеет разубедить меня, и моя вера останется со мной.

Я была поражена. Значит, и он тоже строил свои догадки. И сколько лет это продолжается?

– Тебе и вправду так кажется? – спросила я.

Джек отвел глаза от деревьев и посмотрел на меня. Это был его обычный искренний взгляд.

– Вправду, вправду, вправду? – Он на миг замолчал, словно его одолевали сомнения. – Наверное, не стоило говорить тебе это, Берта, потому что у меня нет тому никаких доказательств. Не думай, что я знаю что-то, чего не знаешь ты. Зато у меня есть другое. Уверенность.

Он конечно же был прав, и конечно же не только старики, но и все мы имеем право отметать те недостаточно убедительные фрагменты реальности, которые огорчают нас, или приводят в отчаяние, или лишают последней надежды, или просто-напросто раздражают и мешают жить. Мы всегда можем сказать: “Мне это неведомо”, – когда нам что-то и вправду неведомо, хотя ведомо нам и на самом деле очень мало, то есть если мы что-то и знаем, то лишь потому, что услышали от кого-то, или прочитали в книгах, газетах и энциклопедиях, или почерпнули из Истории с ее хрониками и архивами, которым мы верим, поскольку они древние и вроде как прошли проверку временем, хотя и в былые эпохи врали наверняка не меньше, переворачивали факты с ног на голову и полагались в первую очередь на легенды. Мы ведь мало что видим своими глазами и мало при каких событиях лично присутствуем, а значит, почти ни о чем не должны судить с полной уверенностью, хотя и делаем это постоянно. Короче, не слишком трудно отрицать некий факт или существование некой вещи, если нам удобнее отрицать их, а мутность мира и наша плохая память (эфемерная, ненадежная, изменчивая) этому очень способствуют. Если человек, которым мы восхищаемся или которого любим, совершил гнусный поступок, обычно говорится: “Нет, это был не он (или не она), такого просто не может быть. Сперва мне показалось, что это был он, но, видно, я ошиблась. Я не очень хорошо рассмотрела, было темно, я волновалась и к тому же не надела очков. Я спутала его с кем-то похожим на него, вот в чем, наверное, все дело”. Поэтому очень хочется верить, что твой пропавший без вести сын, самый младший из твоих детей, до сих пор жив. Приам собственными глазами видел гибель своего старшего сына Гектора от копья и потому отправился к Ахиллу и молил того отдать ему изуродованное тело, чтобы предать земле; если Приам пошел на такое унижение, то только потому, что был уверен в смерти Гектора. Но если бы он не стал ее свидетелем, если бы ему просто принесли весть, что Гектор пал в бою где-то далеко, он, возможно, стал бы ждать его возвращения, посчитав слова очевидцев ошибкой: из-за плохой видимости на поле боя они толком ничего не разглядели и поспешили к нему с горестной новостью. Ведь не случайно существуют все эти слова и выражения: “подтвердить”, “удостоверить”, “доказать”, “проверить”, “сличить”, “засвидетельствовать подлинность”, “дать гарантии” и “увериться”. Они отнюдь не лишние и служат не для украшения, а помогают точнее разобраться в неоднозначных ситуациях.

Я не могла сказать Джеку Невинсону, что он прав, но и спорить с ним не стала, ведь с чувствами нельзя спорить, а уж тем более с убеждениями. Но решила не открывать ему мои собственные чувства, особенно какими они были в 1988 году, после чего накал их начал постепенно спадать. Тогда мне пришлось бы рассказать и про давний “эпизод” с Кинделанами, а я всегда скрывала от родителей Томаса ту историю, чтобы не волновать их. Однако именно она часто нагоняла на меня страх и заставляла подозревать, что Томас занимается грязными делами в Северной Ирландии; я видела, какими гневом и ненавистью пылали ирландцы, и больше всего боялась именно их. И даже не столько членов ИРА и вооруженных юнионистов, сколько обычных людей; я воображала, что они одержимы диким желанием мести, совсем как испанцы в тридцатые годы прошлого века, который я все никак не привыкну называть “прошлым”, поскольку это мой век, а я – не прошлое, я – настоящее. (Или как баскский народ в восьмидесятые годы, находившийся под влиянием ЭТА.) Советский Союз, Куба и Восточная Германия – вот еще некоторые места, где, по моим прикидкам, мог находиться Томас, но они не вызывали у меня такой паники, хотя, пожалуй, и зря. Они могли быть еще более опасными, но я думала, что там население по крайней мере находится под строгим контролем и таких диких выходок себе не позволяет.

Девятнадцатого марта 1988 года произошло то, что по-английски получило название the Corporals Killing[48], потому что именно на этом языке говорили все участники событий – жертвы, палачи и свидетели. За три дня до того, во время похорон в Белфасте трех членов ИРА, готовивших теракт и убитых британскими солдатами, лоялист[49] Майкл Стоун, смешавшись с траурной процессией, кинул несколько гранат и стал стрелять из самозарядного пистолета. Он убил трех человек, включая активиста ИРА Кевина Макбрэди, и еще шестьдесят ранил. Похороны Макбрэди проходили в крайне напряженной обстановке. Чтобы не нагнетать страсти, полиция решила держаться в стороне и не присутствовать на церемонии. За порядком взялась следить большая группа членов ИРА и Временной ИРА, собралось много журналистов, включая сюда и телевизионщиков. Возможно, случайно или по незнанию последних распоряжений два капрала английской армии, одетые в гражданское, на серебристом “пассате” вторглись в процессию, которую возглавляло несколько черных такси. Тем, кто присутствовал на погребальном обряде, показалось, что началась очередная атака и что ехавшие на машине тоже члены Ассоциации обороны Ольстера, как и Стоун. Тогда “фольксваген-пассат” дал задний ход, но неожиданно заскочил на тротуар, так что шествие в страхе рассыпалось. В результате машину заблокировали черные такси, на нее кинулась толпа, разбила окна и попыталась вытащить наружу капралов. Один из них, двадцатичетырехлетний Дерек Вуд, высунул в окошко то ли пистолет, то ли револьвер и выстрелил в воздух, чтобы отогнать нападавших. Но они отступили лишь на миг, и вскоре разъяренные люди вытащили наружу обоих капралов, Дерека Вуда и Дэвида Хоуза, который был на год моложе первого, швырнули на землю и принялись бить и топтать ногами. Некая журналистка описала тот миг, когда капралы поняли, что спасения им не будет: один “не кричал и не вопил, а просто смотрел на нас полными ужаса глазами, словно все мы были врагами в какой-то другой стране и не поняли бы его языка, начни он звать на помощь”. Капралов притащили на ближайшую спортивную площадку, где несколько мужчин раздели их до трусов и носков. Католический священник из ордена редемптористов Алек Рид попытался вмешаться и просил вызвать скорую помощь, но, как сообщило ВВС, солдат пытали. Священника оттащили в сторону и обещали пристрелить, если он будет вмешиваться. Капралов продолжали избивать, а потом перекинули через забор, по другую сторону которого их ждало черное такси с очень вместительным салоном, похожее на лондонские, и оно умчалось на большой скорости. Кроме водителя там находились оба полумертвых капрала и двое или трое мужчин. Люди видели, как тот, что сидел рядом с шофером, высунул в окошко и пару раз злобно поднял вверх кулак – в знак победы. Сегодня можно посмотреть часть тех событий на YouTube — то, что сумела запечатлеть съемочная группа с телевидения, пока толпа, понимавшая, что сейчас произойдет, не помешала журналистам снимать и не стала отталкивать камеры. Смысл поднятого кулака очевиден – это жест человека, уезжающего с завидной добычей.

И обещанное очень быстро исполнилось – наверное, были причины торопиться. Такси отъехало недалеко, всего метров на двести, до пустыря, где, проверив документы капралов, “мы их казнили”, как сообщила Белфастская бригада Ирландской республиканской армии в специально распространенном заявлении. Однако слово “казнили” никак не соответствовало состоянию тела Вуда, того самого, который выстрелил в воздух, когда их окружила толпа: в него выпустили шесть пуль – две в голову и четыре в грудь, его четыре раза пырнули ножом в затылок и нанесли травмы по всему телу. Это не было похоже на работу палача, тут поучаствовало много неконтролируемых рук. Отец Алек Рид шел следом за такси, предвидя, что ждет капралов, и пытался предотвратить расправу. Но когда он пришел на пустырь, было уже поздно (все это продолжалось двенадцать минут), и ему оставалось лишь провести последний обряд – соборовать только что убитых капралов. Фотограф запечатлел этот момент, и снимок стал настолько знаменитым, что журнал Life назвал его одним из лучших за последние пятьдесят лет. На нем отец Алек Рид в чем-то вроде плаща или куртки на молнии стоит на коленях перед окровавленным телом капрала Хоуза. Священник смотрит в камеру или скорее на того, кто ее держит (он ищет еще хотя бы одно человеческое существо, способное разделить его отчаяние, понять его), смотрит с выражением бессилия, смотрит сдержанно, словно знает, что покойному уже ничем не помогут последние ритуалы. Но только это он и умеет делать, а есть люди, которым нужно непременно что-то делать, даже столкнувшись с непоправимым.

Стоит ли говорить, что, когда была опубликована эта фотография (в 1988 году), я тотчас вспомнила и другую, о которой уже рассказывала и которую никогда больше не смогла отыскать, даже в интернете, в отличие от этой. Хотя, наверное, так оно и лучше, она была куда более страшной. Если кого-то убивает толпа или банда подонков, с жертвы всегда сначала стягивают одежду – может, чтобы унизить, не знаю, может, просто от бешенства, или чтобы человек почувствовал себя еще более беззащитным, или чтобы понял, что его ждет, или чтобы довести его до животного состояния. После того как я увидела расправу над двумя капралами, меня опять стали преследовать дурные предчувствия, если дозволено назвать предчувствиями то, что могло касаться уже случившегося, то есть наверняка принадлежало прошлому – и, пожалуй, далекому прошлому. Увидев коллективную ярость, которая порой охватывает толпу в Северной Ирландии, я не сомневалась, что если Томас очутился там и какое-то время выдавал себя за ирландца и даже за члена ИРА, если он заманил их в ловушку и сдал, а потом был разоблачен, то ему досталось не меньше, чем тем капралам (наверняка больше), или другим британским солдатам, или любому другому внедренному агенту. Только вот его растерзанное голое тело не было выставлено напоказ в назидание прочим – как предупреждение и демонстрация силы; и никто, разумеется, не позволил священнику помочь несчастному совершить переход в мир иной. Его, наверное, похоронили тайком безлунной ночью в лесу, или бросили в море, или в Лох-Ней, заковав в тяжелые цепи, чтобы никогда не всплыл; а возможно, тело скормили собакам или свиньям, расчленили или сожгли, превратив в пепел, и пепел кружил в воздухе, пока не осел на рукаве старика, откуда тот его просто сдул. Надо полагать, они постарались, чтобы он исчез без следа, ловко спрятали и от его шефов, и от родственников, чтобы наказание было страшнее, то есть спрятали от меня, незнакомой им далекой жены, от Берты Ислы. Ни о каком милосердии там не могло быть и речи – только гнев и ярость. Томаса исторгли из вселенной – без следа, словно он никогда не ходил по этой земле и не кочевал по миру. Точно так же на протяжении веков разрушали города и поселки, целиком уничтожая жителей, чтобы у них не осталось потомков, а раз нельзя было убить их дважды и трижды, как жаждали палачи, то несчастных наказывали, стирая любые их следы и память о них. Существует ненависть к месту, пространственная ненависть, заставляющая разрушать до основания и сметать с лица земли города (явление патологическое), но есть также и ненависть к человеку, к конкретному лицу. И тогда человека не просто убивают, но уничтожают любое свидетельство о его злосчастном существовании, уничтожают саму память о нем, словно он никогда не родился, не рос, не жил и не умер, словно у него не было никакой судьбы, словно он не сделал ничего – ни хорошего, ни плохого, а был всего лишь чистым листом или стершейся надписью на камне, иными словами, был никем. Такой могла быть судьба Томаса: утонуть в тумане бывшего и небывшего, раствориться за черной завесой времени, сгинуть в пасти моря. И был он не более чем травинкой, пылинкой, быстрым порывом ветра, ящеркой, бегущей вверх по солнечной стене, облачком дыма над наконец-то погасшим костром или снегом, который падает и сразу же тает.

Я не могла поговорить с Джеком Невинсоном ни о своих страхах 1988 года, ни о более ранних, ни о Кинделанах, ни о Северной Ирландии. Возможно, это заронило бы в его душу сомнения, лишило бы уверенности… Но какой был бы в этом смысл? Старому одинокому человеку надо за что-то цепляться, когда он стар и одинок, – хотя бы за самое мелкое событие минувшего дня, а еще лучше – за свои фантазии. После его смерти я только порадовалась, что ничего ему не сказала. И, падая с кровати, он мог по-прежнему считать своего таинственного сына живым и верить, что тот вернется, хотя сам он его уже не увидит. А когда после смерти Джека я осталась еще чуть более одинокой (правда, со мной всегда, все эти годы, были мои дети, да и какой-нибудь мужчина не раз, хоть и ненадолго, появлялся рядом), порой я чувствовала на себе влияние его ни на чем не основанной уверенности.

Растаял 1988 год, а с ним ушло в прошлое и то, что случилось в Белфасте с капралами Вудом и Хоузом, до полусмерти избитыми толпой и потом приконченными теми, кто в своей неуемной злобе хотели бы убить их еще десять раз. Да, мои страшные фантазии постепенно отступали, а вот то, что сказал мой свекор, наоборот, осталось со мной. Поэтому не без влияния неких предрассудков, которые часто укореняются в нас очень глубоко и заставляют совершать бессознательные действия (скажем, постучать по дереву или, как в былые времена, перекреститься), я иногда по-прежнему выходила на один или другой балкон, особенно в сумерки, или в полной темноте, или на рассвете, когда сна не было ни в одном глазу, и смотрела на площадь Ориенте (через бинокль, а то и просто так), где Веласкес писал “Менины”, на улицу Сан-Кинтин, на улицу Лепанто, где когда-то стоял Дом математики[50], на площадь Энкарнасьон и эспланаду Королевского дворца. Я надеялась увидеть где-нибудь там знакомую фигуру, изменившуюся под влиянием времени и пережитых испытаний. А может, после жизни, которая оказалась лучше, чем та, которая у него получилась со мной, – жизни с другой женщиной и другими детьми. Томас и на самом деле оказался человеком-загадкой, а в царстве химер возможно все.

VIII

– Вы даже представить себе не можете, мистер Саутворт, сколько раз за все это время я успел подумать о том же, о чем думал в тот момент, когда решал, что мне делать, а случилось это двадцать лет назад.

Том Невинсон был ненамного моложе своего бывшего тьютора, но обращался к нему с прежней почтительностью. Есть случаи, которые, по сути, не допускают перемен, например, когда имеешь дело с преподавателями, особенно если преподаватель и ученик долго не виделись, то есть непрерывного общения между ними не было.

– Ну и о чем ты думал? – спросил мистер Саутворт – скорее из вежливости, чем испытывая искреннее любопытство.

Он еще не пришел в себя от неожиданного визита Томаса – тот не позвонил заранее и не предупредил, что намерен зайти, – от неурочного вторжения этого мужчины средних лет, который назвался Томасом Невинсоном, но был совершенно не похож на того Томаса, каким запомнил его мистер Саутворт. Да и сам он теперь почти полностью поседел, слишком рано поседел, хотя в остальном переменился мало. Он по-прежнему жил в той же квартире в колледже Святого Петра, по-прежнему ловко управлялся со складками своей черной мантии, которые ровно падали вниз, закрывая ему ноги (в этих складках он никогда не путался), – а мантию непременно надевал для бесед с подопечными студентами и на занятия, хотя в девяностые годы, предвещавшие наступление нового злобного века, на это уже начали косо поглядывать, считая признаком авторитарности и элитарности.

Правда, косо тогда начинали поглядывать на многое, и любые проявления вежливости, воспитанности и образованности могли восприниматься как оскорбление. Но мистер Саутворт был по натуре вежлив, благороден и мудр, как и профессор Уилер, если не больше (последнего чуть позднее станут называть сэром Питером Уилером), и не собирался идти против своей натуры в угоду большинству, которым ловко манипулировали, приучая людей чувствовать себя марионетками судьбы и внушая им комплекс неполноценности, призванный служить охранной грамотой, оправданием всему и жизненным двигателем.

– Вы можете счесть это преувеличением или желанием похвастать своей прозорливостью, – ответил Том Невинсон, – но я был совершенно уверен, что решение, которое мне приходилось тогда принимать, повлияет на всю мою дальнейшую жизнь. Так оно и случилось. Не на дни, не на месяцы и даже не на годы, а на всю жизнь буквально с того самого мига, а ведь я только начинал свой жизненный путь, когда мы с вами познакомились, и вы, возможно, хотя бы немного помните, каким я был. Но вы представить себе не можете, каким я стал теперь. А думал я тогда вот о чем: “То, что случится сейчас, это навсегда. Я стану не тем, кто я есть, то есть стану ненастоящим, стану призраком, который уезжает и приезжает, исчезает и возвращается. Вот что со мной произойдет: я стану морем, и снегом, и ветром”. И я повторял себе это, чтобы покрепче усвоить. – Том помолчал, обводя рассеянным и одновременно пристальным взглядом уютную комнату, полную книг, где и сам он столько учебных часов проводил вечность назад – или две вечности назад, – и сейчас не мог поверить, что все тут осталось неизменным за годы его скитаний, а еще он вдруг понял, что сказанное им сейчас лишено малейшего смысла для мистера Саутворта, который не знал всей истории целиком. Том ведь не рассказал ему о своем последнем разговоре с Уилером, а если что-то и сообщил, то не вдаваясь в подробности. Как и о встрече с вербовщиками Тупрой и Блейкстоном. Как и об условиях, ими поставленных. Первым условием было требование без промедления включиться в работу их ведомства, вторым – никому ничего не рассказывать. Если он станет работать на секретные службы и пройдет там специальную подготовку, то уже сейчас секретным становится все. Несколько дней спустя Невинсон подошел к мистеру Саутворту, чтобы попрощаться, а про свои неприятности, о которых тот знал с самого начала, только и сказал: “Вы были правы, мистер Саутворт, большое спасибо. Профессор Уилер сумел помочь мне. Он дал мне хороший совет, и теперь проблема решена. Полиция не станет больше меня беспокоить, там убедились, что я не имею никакого отношения к смерти бедной девушки”. – “А этот инспектор Морс? – спросил Саутворт. – Он показался мне опытным и дотошным”. – “Не беспокойтесь, с ним тоже все улажено. Меня проконсультировал адвокат, а профессор Уилер умеет убедить кого угодно”. – “Они нашли того мужчину?” – “Насколько мне известно, нет. Но, думаю, найдут”. Мистер Саутворт вел себя деликатно и не стал вытягивать из Тома подробности. В крайнем случае наведет справки у Питера, с которым поддерживал близкие отношения и который поэтому был для него просто Питером. Так Саутворт и поступил неделю спустя, когда они оказались наедине в профессорской Института Тейлора, но Уилер не захотел вдаваться в детали, словно речь шла о деле банальном, скучном, к тому же раз и навсегда решенном. “А, ты про молодого Невинсона? – сказал он. – Ерунда. Ошибка, недоразумение, он отделался легким испугом. Видать, уже вернулся в Мадрид, под крыло к Старки. Или вот-вот туда отправится”.

Да, этот уже совсем немолодой человек, который назвался Томом Невинсоном и который наверняка им и был (зачем бы кому-то понадобилось двадцать лет спустя выдавать себя за его бывшего студента, зачем так глупо врать?), только сейчас сообразил, что мистер Саутворт почти ничего о нем не знает. Том явился к нему в колледж Святого Петра весь взъерошенный, с лихорадочно блестящими глазами, словно только что увидел привидение, или выбрался из западни, куда его заманили с помощью гнусного обмана и долго там держали, или перенес страшные страдания, или прошел испытания огнем и водой. Тем не менее Том, решив продолжать, не знал, с чего начать, и ему трудно было приступить к рассказу, но, взяв разбег, он говорил уже как заведенный, хотя сбивчиво и не всегда последовательно.

– А еще я вспомнил тогда строки, которые впервые прочитал незадолго перед тем:

Пыль, поднявшаяся столбом,

Выдает разрушенный дом.

Пыль, оседающая в груди,

Твердит, что все позади.

И прежде чем Том добавил что-то еще, мистер Саутворт, человек образованный и начитанный, совершенно естественным тоном назвал источник – без занудства, словно узнав цитату из Библии:

– Да, конечно. Элиот. “Литтл Гиддинг”, если не ошибаюсь.

– Разумеется. Я прочитал их случайно и не все стихотворение целиком, а только фрагмент. Но уже давно знаю его наизусть, с первой до последней строки. Но тогда я подумал: “Все позади, для меня все позади. А что меня ждет? Вот сейчас я продолжаю быть здесь, а сейчас – это всегда. Это смерть воздуха. Но это можно пережить”. Вот что я тогда подумал, мистер Саутворт, и еще: “Это удача и одновременно несчастье”.

– Опять Элиот? Да?

На сей раз Томас этого не подтвердил, он не хотел отвлекаться, был слишком возбужден и расстроен, взгляд его казался то рассеянным, то снова сосредоточенным, то тусклым и словно обращенным внутрь, к какому-нибудь одному старому воспоминанию, то ко многим сразу, смешанным в кучу, то в пустоту.

– Эту смерть можно пережить, мистер Саутворт, можно пережить смерть воздуха, и я это знаю, имею право так говорить. Я это испытал на себе. – Он достал из кармана платок и вытер лоб и виски, хотя, несмотря на его волнение, они оставались сухими. Платок остался таким же чистым и аккуратно сложенным, каким был прежде. – Очень трудно расстаться с жизнью, когда она не желает покидать тебя. И трудно убить кого-то другого, если жизнь сочтет, что ей еще не время уходить из него, и не готова уйти. Трудно убить кого-то, когда он изо всех сил сопротивляется и призывает на помощь всю свою волю. А вы даже представить себе не можете, на что способна воля, если на нее покушаются, вы просто не можете этого знать, сидя здесь, в Оксфорде. Ведь Оксфорд – тихое и мирное место, отрезанное от всего остального мира.

Мистер Саутворт постепенно справлялся с замешательством, которое испытал поначалу при неожиданном вторжении Тома, и теперь пробовал сравнить прежнего блестящего и способного к языкам юношу, который в свои университетские годы неизменно привлекал к себе внимание преподавателей, с сидевшим перед ним мужчиной. Сидевшему перед ним мужчине было, пожалуй, за сорок (возможно, с их последней встречи прошло и больше двадцати лет). Тронутые сединой борода и усы, располневшие лицо и фигура. Тоже уже седоватые и не такие густые, как раньше, волосы он зачесывал назад, не стараясь скрыть глубокие залысины. Приятные в молодости черты лица огрубели, нос как будто приплюснулся, а квадратный подбородок выступал клином, словно сойдя со страниц старых комиксов; серые глаза утратили блеск, каким порой светились раньше, они казались потемневшими, тусклыми и безнадежно печальными, а беспокойные и прежде зрачки теперь без остановки метались туда-сюда; единственное, что не переменилось, это пухлый и хорошо очерченный рот, хотя его отчасти закрывали усы, и сейчас он казался не таким красным и не таким гладким. Лоб пересекали глубокие горизонтальные морщины, на щеках они были вертикальными.

Сейчас Невинсон говорил торопливо и не совсем связно, но при этом держался как человек решительный, который в нормальном состоянии не привык ходить вокруг да около. Наверное, и в делах он не привык деликатничать. Но было во всем его поведении какое-то болезненное возбуждение, нетерпение и внутренняя жесткость, каких не помнил в молодом Томе его тьютор. Молодой Том был ветреным и ироничным, а в этом мужчине чувствовались осмотрительность и раздражение, ему было явно не до шуток. Саутворт давно выкинул это из головы, но сейчас вдруг вспомнил, каким почти до ужаса напуганным был Том после визита инспектора Морса. Само собой разумеется, его полная растерянность и паника объяснялись тем, что он получил серьезный удар, услышав о том, что девушка, с которой он переспал накануне вечером, была убита вскоре после его ухода. Как ее звали? Инспектор Морс назвал имя и фамилию, и их обоих удивило, что Том до того момента фамилии ее не знал. Девушка работала в книжном магазине “Уотерфилд”, а имя и фамилия у нее начинались с “дж” – что-то вроде Джоан Джеллико или скорее Дженет Джеффрис. Мистер Саутворт в газетах ничего про ее убийство не читал, что было неудивительно, поскольку он не имел обыкновения ежедневно просматривать прессу, ему часто не хватало времени даже на то, чтобы полистать газеты, находясь в колледже, так как он вечно куда-то бежал – с совещания на консультацию, с лекции на семинар, а оставшиеся часы посвящал науке и чтению книг. Это правда, что Оксфорд и его обитатели находятся где-то за пределами нашего мира и заняты лишь своими мелкими проблемами. Но потом Том сказал ему, что с ним все в порядке, а Саутворт, как и большинство его коллег, не отличался излишним любопытством, словно то, что происходило вне университета, на самом деле их не касалось. Он быстро забыл про ту историю, поскольку с девушкой знаком не был, по крайней мере не мог ее припомнить – все девушки казались ему на одно лицо; а раз его подопечному ничего не грозило, можно было отнестись к случившемуся так же, как к преступлению, совершенному кем-то в Манчестере, Париже или Варшаве.

Зато мужчину, который сидел перед ним сейчас, та история не испугала бы, не испугало бы убийство знакомого человека, не испугали бы вопросы полицейского, непосредственно его самого касавшиеся. По крайней мере, не испугали бы так, как тогдашнего юношу. “Наверное, – подумал Саутворт, – он бы даже не расстроился. Этот тип воспринял бы убийство девушки как еще один из несчастных случаев, произошедших в мире, а мир всегда остается верен себе, и этот мир он теперь знает. Что успел увидеть Том за прошедшие годы? – спросил себя преподаватель, вглядываясь в бывшего ученика. – Что делал или что с ним сделали, чтобы он стал таким жестоким? Ему предстояло стать дипломатом в Испании или сотрудником Форин-офиса, эти пути были перед ним открыты, если учесть, сколькими языками он владел, и прекрасно владел. Но сейчас он не похож на дипломата или сотрудника министерства. У него лицо человека неприкаянного, отчаявшегося и наверняка не знающего жалости”. Мистер Саутворт достал сигареты и протянул пачку Томасу. Тот взял одну, оба закурили, каждый воспользовался своей зажигалкой, и только тогда преподаватель спросил:

– Так что с тобой произошло, Том Невинсон? Чем ты занимался все это время? Я не знаю, о каком решении ты говоришь, поэтому ничего не понимаю. Что я могу сделать для тебя, если это будет в моих силах? Не важно, рад я или нет твоему визиту, но скажи, почему, черт побери, ты явился ко мне сейчас, столько лет спустя?

Никто никогда не узнал ни что произошло с Томом Невинсоном, ни что с ним стало – ни достоверно, ни в подробностях, ни даже в общих чертах. Где и с кем он работал, в каких операциях участвовал, сколько зла и кому причинил, скольким бедам не дал случиться. Это знал только он сам (как знает про себя все каждый из нас), в меньшей степени знали Тупра, или Рересби, или Юр, или Дандес, или тот человек, что носил все эти имена, а также другие, о которых ничего не известно, как, скажем, Блейкстон, то есть непосредственные шефы Тома, вербовщики и похитители его расчисленной наперед жизни. Возможно, знали что-то, но очень расплывчато, некоторые высокие начальники, которым он, надо полагать, в конечном счете теоретически и служил: сэр Джон Ренни и сэр Морис Олдфилд, сэр Артур Фрэнкс и сэр Колин Фигерс, сэр Кристофер Кёрвен и сэр Колин Маккол (однако вряд ли он успел побывать под началом сэра Дэвида Спеддинга[51], который был руководителем Британской секретной разведывательной службы с 1994 по 1999 год). Но Том, скорее всего, никогда не видел ни одного из них, а они понятия не имели о его конкретных делах и, скорее всего, вообще желали бы узнавать как можно меньше о том, что происходило где-то там далеко от них и какие методы применяли их подчиненные, предусмотрительно отправленные подальше от высоких кабинетов. Наверное, они отдавали распоряжения со своих вершин и ждали рапортов об исполнении, не интересуясь, кто их исполнил и какой ценой. Наверное, они благодарны начальству более низкого звена за то, что оно их обманывает, держит в неведении и избавляет от мрачных или неприятных подробностей. Наверное, они благодарны ему за то, что их обволакивают непроницаемым покровом неведения, который позволит снять с себя вину, если какая-то операция или задание с шумом провалятся или закончатся катастрофой. Наверное, они требуют, чтобы их ни во что не вмешивали. Однако нельзя исключить и желания какого-нибудь начальника лично познакомиться с Невинсоном, если тот чем-то особо отличился или получил повышение и тоже стал одним из промежуточных шефов, возможно выше Блейкстона, но наверняка ниже Тупры, поскольку Тупра не из тех, кто позволит кому-то из подчиненных его обойти. Никто никогда не узнал, какие нашивки получил в конце концов Томас Невинсон. Никто вне стен военной разведки, понятное дело.

Человеком, которому он рассказал больше, чем всем прочим, был мистер Саутворт, но и на его вопросы не ответил и не рассказал, как жил все это время. Хотя и вопросы были скорее риторическими, они задавались для поддержания разговора, поскольку никто не способен вот так с ходу описать двадцать или двадцать с лишним лет своей жизни, и никто не способен такой рассказ выслушать, если это не роман о выдуманных событиях с выдуманным героем, но и тогда будет непросто выдержать столь длинную историю.

Так что Томас как мог кратко изложил, что с ним случилось перед отъездом из Оксфорда, когда он еще оставался студентом, но уже готовился покинуть университет.

– Разумеется, вы ничего про это не знаете, не знаете даже, с чего все началось. – Поняв, что так оно и есть, Том Невинсон успокоился, сумел отчасти взять себя в руки и стал держаться увереннее, как обычно случается с человеком, вынужденным пуститься в объяснения, без чего в его истории будет просто немыслимо разобраться. – Тогда я сказал вам, что проблема решена. Что все подозрения с меня сняты. Как вы, возможно, помните, ту девушку, Дженет Джеффрис, задушили сразу после того, как я у нее побывал. Я попал в скверную ситуацию, помните? А потом я сказал вам, что меня оставили в покое. Но не сказал, в обмен на что, поскольку среди поставленных мне условий было одно, которое предписывало абсолютную секретность, – этим условием я и до сих пор связан. Но кое-что все-таки могу вам сообщить.

И он рассказал, как профессор Уилер посоветовал ему встретиться с Бертрамом Тупрой, “человеком многоопытным и с большими возможностями”, и организовал эту встречу. Как тот явился в книжный магазин “Блэквелл” вместе с Блейкстоном. И что они ему предложили. И как быстро сам он принял решение. И как хорошо помнит тот миг – память о нем никогда не покидает его.

– То есть с тех пор ты работал на секретные службы? Все эти годы? А до меня донеслись слухи, что ты осел в нашем мадридском посольстве и в Форин-офисе.

По тону мистера Саутворта можно было догадаться, что его одолевают самые разные чувства – недоверие, желание обернуть услышанное в шутку, а еще испуг, словно он никак не мог осознать нечто подобное, пребывая в своем тихом университетском мирке, отрезанном от остального мира. Саутворт подумал бы, что Том просто паясничает, если бы в глаза не бросалось его неподдельное волнение, к тому же Том говорил очень серьезно и порой с трагическими нотками в голосе. Такой человек ни за что не стал бы подшучивать над собственным положением и над самим собой. И вообще, складывалось впечатление, будто юношеское легкомыслие Тома с возрастом испарилось без следа и у него резко переменился характер. Теперь это был мужчина, погруженный в себя, подавленный, несущий на плечах тяжкое бремя.

– Да, в посольстве я тоже работал, не сомневайтесь, приходилось одно с другим совмещать. Да, более или менее все эти годы, – ответил Томас. – Правда, на несколько лет я против собственной воли выпал из игры. Так сложились обстоятельства. А теперь нет, теперь я там не служу, теперь я оттуда ушел. Но все равно мало что могу вам рассказать, запрет бессрочный. Ни о том, где я бывал, ни о том, что делал. Только если в общих чертах. А бывал я много где и делал много чего. Что-то, безусловно, полезное, но чаще вещи грязные и мерзкие. И под конец почти утратил способность чем-то гордиться, как это бывало раньше: молодость, она нам помогает, она склонна к любованию собой. На самом деле случаются дни, когда я сам себя ненавижу, когда мне трудно постоянно жить в компании с самим собой. Человек делает, что ему положено, с головой уходит в работу – и мало о чем думает. Человек не строит планов на будущее, у него просто нет на это времени, и так даже лучше, пока он активен. Один день сменяется другим, и каждый заполнен неотложными делами, опасными заданиями, человек только и успевает, что отыскивать решения для сложных проблем, а на что-то другое не остается даже щелочки. Человеку отдают приказы, их нельзя оспаривать или даже анализировать. И в некотором смысле жить так довольно удобно – когда тебе говорят, что ты должен делать в каждый миг. Легко понять тех, кто охоч до цепей – ни о чем не надо задумываться. Четкие распоряжения: сделай то-то и то-то. Или нечеткие: любой ценой добейся нужных результатов. Я прожил так долго, будучи убежденным и ревностным исполнителем самых разных заданий. Если ты согласился взять на себя определенные обязательства, то лучше не только обратиться в нужную веру, но и стать фанатиком. Я служил стране, служил Короне, но не в буквальном, конечно, смысле. Разумеется, наша королева не имела об этом ни малейшего понятия, к ее счастью, надо заметить, не имела; бедная женщина пустила бы себе пулю в лоб, если бы узнала, какие дела прикрываются ее именем.

Том докурил сигарету и достал новую, уже свою, протянув пачку и бывшему тьютору, который не захотел приниматься за вторую сразу же следом за первой. Мистер Саутворт вспомнил, какие сигареты курил Том Невинсон прежде – марки “Маркович”, и не случайно полицейский Морс тогда ими заинтересовался. Их уже перестали выпускать, но и сейчас в руках у Тома была весьма оригинальная пачка, на ней значилось: George Karelias and Sons, и фамилия эта напоминала греческую. Томас молча закурил, потом помолчал еще немного, прежде чем продолжить:

– Ясно, что иногда приходится выбирать – обычно одно из двух зол, и решать надо по ходу дела. Настоящая пытка для меня – память об операции, во время которой я имел прямое отношение к гибели трех товарищей. Вернее, они не были моими товарищами в буквальном смысле слова, я не был с ними даже знаком. Соотечественники, английские солдаты, бойцы из моего лагеря. И пришлось ими пожертвовать, именно такой термин употребляется в подобных случаях. Позволить, чтобы их убили, и не предупредить об опасности, не предостеречь. Понимаете, я был обязан молчать, что бы ни случилось. Мало того, был обязан участвовать в их казни с показным энтузиазмом. Потому что важнее всего было не провалить долгосрочную операцию, не вызвать подозрений, не дать себя разоблачить. Если бы я устранился, даже если бы просто вел себя сдержанней и не проявлял дикой радости при их успешном захвате, на меня стали бы смотреть косо, с недоверием или хуже того – с ненавистью. И скорее всего, в результате убили бы и меня тоже. А человек всегда думает в первую очередь о себе, а не о других, в чем мы быстро убеждаемся. Если под угрозой оказывается его собственная жизнь, он может нарушить приказ или не дожидаться никакого приказа. Зная, разумеется, какими будут последствия, но это приходит в голову уже потом, а не в миг опасности. Кроме того, если тебя разоблачат, ни о какой операции говорить уже не придется, вообще ни о чем, и тут главное – выжить. И не спалиться. Правда, в прямом смысле слова моя рука в расправе не участвовала, такую честь те люди оставили за собой. Но если бы это поручили мне, я бы, полагаю, нажал на спусковой крючок. А как иначе? Могу я попросить у вас чего-нибудь выпить, мистер Саутворт? Во рту совсем пересохло, я уже несколько ночей почти не сплю. Так вот, я говорю все это в фигуральном смысле, дело не в спусковом крючке, в тот раз там использовали взрыватель, и шума получилось много.

Саутворт перечислил все, что было у него в запасе, встал и, пока наливал Тому белого вина, недостаточно холодного, хотя бутылка и хранилась в мини-баре (для вина было еще рановато, половина десятого утра, но именно вино выбрал Томас Невинсон), спросил то, что уже и так прекрасно понял:

– Ты был внедренным агентом, кротом? И, судя по всему, имеешь в виду Северную Ирландию.

В тоне мистера Саутворта все еще сквозило недоверие, словно рассказ Тома показался ему абсурдной выдумкой. Саутворт не ходил в кино, не смотрел телевизор, не читал никаких книг, кроме романов Гальдоса, Кларина, Пардо Басан, Валье-Инклана и Барохи, когда готовился к занятиям, а иногда ради удовольствия заглядывал во Флобера, Бальзака, Диккенса и Троллопа. Он почти не знал шпионской литературы. То есть не мог сейчас опереться на литературные примеры, чтобы лучше понять услышанное. На последний его вопрос Томас не ответил.

– Я занимался не только этим. Но несколько раз было и такое, в самых разных местах, хотя место имело наименьшее значение, речь всегда шла об одном и том же: стать другом врагов и по возможности обмануть их. Не скажу, чтобы это не было интересно и даже захватывающе интересно: ведь в конце концов ты хорошо этих людей узнаешь. А как еще меня могли использовать, мистер Саутворт, если учесть мою чудесную способность к языкам? Если учесть, сколькими я владею и умею безупречно имитировать любой говор или акцент? Вы еще это помните? Так вот, потому меня и завербовали, если все как следует взвесить. Главным образом потому. А первым мне сделал такое предложение профессор Уилер, о чем вы, пожалуй, и не догадывались, так как он вряд ли обсуждает такие вещи с кем-то, кроме своих товарище по МИ-6, или САС, или УПР, если последнее еще существует. Вы недавно спросили меня, какого черта я явился к вам сейчас, то есть столько лет спустя. А явился я отчасти для того, чтобы услышать ваше мнение: в какой мере профессор Уилер несет за это ответственность? Вы его друг. Вы хорошо его знаете и питаете к нему доверие. Вы им восхищаетесь, вы его обожаете. Вас с ним по-прежнему связывает дружба, правда? Хотя он уже ушел на пенсию и не возглавляет больше вашу кафедру. Теперь этот пост занимает какой-то валлиец, Иэн Майкл, кажется?

– За что именно он должен нести ответственность? – перебил Тома мистер Саутворт.

– За то, что со мной произошло. За то, что они со мной сделали. За то, что они заменили мою собственную жизнь на другую. И теперь уже поздно восстанавливать подлинную, ту, которая была мне предназначена. Параллельное время, оно ведь тоже течет. Параллельное время, – повторил он задумчиво. И залпом выпил бокал вина.

– Том, я не понимаю тебя. Но в любом случае, что бы ты ни имел в виду, не мне судить, в какой степени Питер, то есть профессор Уилер, несет за что-то ответственность. Лучше спросить его самого. Он на несколько недель приехал в Оксфорд. Потом на несколько месяцев поедет в Остин – американские университеты часто его приглашают после того, как он вышел на пенсию. Часть года Уилер проводит в Америке. К нему там относятся с большим почтением, а он имеет возможность пополнить свои доходы.

– Нет, я не хотел бы встречаться с ним без особой нужды. Не хотел бы вести себя грубо с человеком его возраста, ему ведь уже наверняка перевалило за восемьдесят? С человеком, которого я к тому же очень уважал. Не хотел бы призывать его к ответу, раз вы полагаете, что для этого нет никаких оснований. Вам, наверное, будет легче в этом разобраться.

– Грубо? – Саутворт невольно рассмеялся, настолько невероятными показались ему слова Тома. Он даже и себе тоже налил вина и снова сел, картинно расправив складки мантии. – Да о чем ты говоришь? К тому же я не уверен, что ему и вообще будет до этого дело. А еще я бы посоветовал тебе поторопиться. Когда при последнем нашем разговоре я спросил, как он себя чувствует, он ответил: “Жду визита Парки, по возможности безболезненного и с предварительным уведомлением, знаешь, вроде того, как корабли салютуют перед первым боевым выстрелом”. На данном этапе он очень много размышляет о собственной смертности. Он активен, хорошо себя чувствует, но свыкся с мыслью, что постепенно будет угасать. И возможно, был бы не против насильственной смерти. Возможно, она бы его развлекла своей неожиданностью.

Ни один оксфордский дон не может обойтись без иронии или сарказма.

– Смейтесь, если угодно, – сказал Томас очень серьезно. – Я имел в виду словесную грубость, а не физическую, хотя мне и стоило бы труда держать себя в узде. Знаете, вы всегда казались мне честным человеком, очень справедливым, из тех, кто говорит то, что думает. Вот и скажите мне, насколько профессор был в курсе дела. Достоверно вы этого, скорее всего, не знаете, просто не можете знать. Но мне важно услышать ваше личное мнение, и я с ним соглашусь. Вы знаете Уилера лучше, чем любой другой. Вашего мнения мне будет достаточно. Если вы скажете, что он знать ничего не знал, я к нему не пойду. Но если за ним, по-вашему, есть вина, ему придется выдержать встречу со мной.

– Какая вина? О чем он должен был знать? – раздраженно воскликнул Саутворт, теряя терпение. – После своей секретной службы ты стал говорить загадками. Тебе не кажется?

Эту новую шутку Томас Невинсон пропустил мимо ушей.

– Потом я дойду и до этого. Все по очереди, по частям.

– Если части не будут слишком длинными, – бросил мистер Саутворт, глянув на часы. – В двенадцать у меня начинается занятие в Институте Тейлора. К счастью для тебя, сегодня утром оно единственное. Я собирался готовиться к нему, ну да ладно: честно сказать, эту тему я преподаю на всех курсах, даже ты ее наверняка слушал. Валье-Инклан меня не подведет. И если я в очередной раз не повторю материал, хуже не получится.

Том Невинсон понял, как нелегко выдернуть мистера Саутворта из его благодушных привычек, из его безмятежного мира и жизненного ритма. Казалось, это удалось, когда Том ворвался к нему с совершенно безумным видом и бессвязными речами – неузнаваемый разгневанный призрак. Но как только гость взял себя в руки и начал излагать суть дела, Саутворт опять вернулся к вежливому оксфордскому тону – ироничному, скептическому и чуть отчужденному. Том хорошо помнил этот тон, он проскальзывал даже у самых серьезных и благородных членов “конгрегации”. Мистер Саутворт провел в Оксфорде уже много лет, и эти годы, пожалуй, успели его испортить – в нем стало меньше наивности и прямоты, ведь трудно не заразиться нравами клерикального заведения с традициями, насчитывающими восемь веков. Но Том уже не был студентом, он был ветераном, прошедшим жестокие испытания, и ему не было дела до иерархических условностей. Он резко вскочил, подошел к мистеру Саутворту и обеими руками схватил его за накладные борта мантии – хотя такой агрессивный жест был здесь просто немыслим.

– А вы ведь так и не восприняли все это всерьез, правда, мистер Саутворт? Так вот, придется вам потерпеть, и вы будете слушать меня, пока я не выдохнусь. Это не игра. Моя жизнь не была игрой, и ничего забавного в ней не было. Вы сообща отняли ее у меня двадцать лет назад, понимаете? Не думаю, что без меня спецслужбы не могли бы обойтись, и не думаю, что я был единственным. Но государство любит своевольничать и не упускает из-под контроля ни одного своего гражданина. Вы тоже приняли в этом участие – посоветовали мне поговорить с Уилером, целиком довериться ему, Уилер свел меня с Тупрой – а из его цепких рук я уже не вырвался. Вернее, вырвался две недели тому назад, всего две недели назад.

Том по-прежнему крепко держал Саутворта за мантию, и в голове у него мелькнула мысль: “Пусть убедится, что я могу быть опасным, что так я поведу себя и с профессором Уилером, если он того заслуживает. Запросто. И его возраст тут не оправдание. – Но ее тотчас сменила другая мысль, перечеркнувшая первую: – Бедный мистер Саутворт, он-то ни в чем не виноват, он всего лишь хотел помочь мне, хотел защитить”. И, устыдившись, Том отпустил его, сделал пару шагов назад и снова сел:

– Простите, мистер Саутворт, я просто сорвался, вы к тем делам касательства не имели, я уверен. Прошу вас простить меня. Беда в том, что я зря потерял двадцать лет жизни, как это вам? Такое любого выбьет из колеи и доведет до бешенства. Но вам этого не понять. Эти годы прошли для вас здесь в тишине и покое – курс за курсом, ваш Валье-Инклан и ваши семинары, такой вот континуум, и вы, пожалуй, даже не замечали течения времени. А вот я провел их, ожидая визита той самой Парки в любой день и в любой час, хотя случались и небольшие передышки. Но я знал, что получил всего лишь передышку и что расслабляться нельзя. Правда, в последний раз Парка по-настоящему решила навестить меня уже много лет назад. Но я ждал встречи с ней не потому, что мне это было положено по возрасту, как профессору Уилеру, а потому, что меня заставили искать ее и отправили в земли, куда она чаще всего заглядывает. Есть такие места, где Парка чувствует себя привольнее, чем в других, я ведь вам уже рассказал, что случилось с теми тремя солдатами. Именно там я и находился. Нет, не там. В еще более вязком и опасном месте.

Мистер Саутворт спокойно поправил мантию, пригладил длинные фальшивые борта, пришитые сверху к манишке; и все это время он держался с достоинством, даже не пролил ни капли из бокала с вином, а теперь изящно заложил ногу на ногу. Он и не думал сопротивляться, и выражение его лица не изменилось, может, только крепче сжались губы – не столько от возмущения, сколько из осторожности, – пока Том не отпустил его.

– Считай, что я тебя простил, – сказал он, – но, если опять распустишь руки, сразу выгоню вон и не стану слушать. А теперь рассказывай, что хочешь, и спрашивай, что хочешь, однако без четверти двенадцать мы должны будем закончить. В двенадцать у меня по расписанию занятие. – Это прозвучало твердо и немного раздраженно, но не так, как если бы он был сердит, и без командных ноток.

Том Невинсон на миг растерялся, словно и сам толком не знал, что именно должен рассказывать – сейчас, когда его к этому подталкивали, не знал, с чего начать, вернее, как продолжить, поскольку начать-то он уже начал, но весьма сумбурно, перескакивая с одного на другое.

– Я служил добросовестно, мистер Саутворт. Поначалу нехотя, а потом много лет добросовестно. Я делал то, что от меня требовали, что мне приказывали. И делал более или менее хорошо – в силу своих возможностей. Я побывал много где и служил честно, как уже сказал. Я убедил себя, что моя работа приносит пользу, мало того, что она играет важнейшую роль в защите Королевства. Начинал я туго, но потом увлекся и превратился в энтузиаста. А энтузиазмом оправдывается все.

– Твоя работа – внедрение, как я понимаю.

– Да. Но все-таки не всегда. Чаще всего. Но не только. Иногда я занимался кабинетной работой, анализом, отчетами, расследованиями и проверкой. А еще – подслушиванием, слежкой, охраной. Я целыми ночами мог сидеть в машине, наблюдая за каким-нибудь подъездом или окном. Я просмотрел бесконечное число пленок. Короче говоря, шпионаж – понятие широкое, оно много всего в себя включает. Но разумеется, очень часто – это смена личности и внешнего вида, необходимость говорить так, как обычно я не говорю, изменять голос и акцент. Это самое грязное. Так поступил Генрих Пятый, завернувшись ночью в плащ и войдя в доверие к солдатам, чтобы побеседовать с ними и узнать, что они думают. Вернее, выведать. – Мистер Саутворт слыл таким начитанным, что Том не сомневался: он с лету поймет, о чем речь. – Пожалуй, Генрих был самым высокопоставленным шпионом – по крайней мере в литературе. Мне на него указала однажды моя жена, а сам я, честно признаюсь, до этого не додумался. – Говоря о Берте, он употребил слово wife, “супруга”, а не woman, “женщина”.

– У тебя ведь есть жена, разумеется, есть… – В возрасте Тома это было естественно.

– Да, я женился много лет назад, в семьдесят четвертом, в Мадриде. Она была моей невестой, еще когда я учился тут. Берта. Не знаю, говорил ли я вам о ней тогда. У нас родились двое детей – мальчик и девочка. И вот уже двенадцать лет, как я не видел их и не разговаривал с ними, я сам себе это запретил ради собственной безопасности, чтобы выжить. Они считают, что я умер, если только поверили в мою смерть, я имею в виду Берту. Думаю, она поверила, но не знаю, как она к этому отнеслась, а как отнеслись все остальные, не важно. Потому что официально я мертв, мистер Саутворт, меня больше не существует. И у меня есть другая дочь, от другой женщины, с которой я прожил несколько лет и которая не знает моего настоящего имени. – Теперь он употребил слово woman, а не wife. – Девочка носит не мою фамилию, а выдуманную, которую мне пришлось взять после моей смерти и которая до сих пор указана в моих документах. Но скоро я опять стану Томасом Невинсоном и покину списки умерших. Боюсь, однако, что эта девочка навсегда останется с фальшивой фамилией. И вряд ли я смогу следить за ее судьбой – и даже получать какие-нибудь сведения о ней. Ну а жизнь моих испанских детей от меня в большой степени уже ускользнула, теперь ускользнет и жизнь английской дочки, и ничего тут не поделаешь. Ее мать не захочет, чтобы я вдруг снова возник. Она устала от моих тайн, от моей уклончивости, от моей пассивной и странной жизни. И девочку она, конечно же, оставила при себе, ведь дети, они чаще всего принадлежат женщинам. Ее и девочку я тоже уже какое-то время не видел, но не так долго. А вы? Вы женились? У вас есть дети?

– Нет. Это не для меня, – ответил мистер Саутворт, не вдаваясь в подробности.

Томасу он всегда казался человеком, который почти с религиозным рвением отдается преподаванию, музыке, литературе. Его жизнь вне стен университета была тайной, если только такая жизнь вообще существовала.

– Так ты говоришь, что ничего не знаешь про свою жену? Уже двенадцать лет? Но это немыслимо!

– Я не видел ее и не разговаривал с ней – вот что я сказал. Но кое-что мне все-таки известно – про нее и про детей, которые уже почти перестали быть детьми. Тупра сообщает мне о главном – время от времени сообщает. Что у них все хорошо и они ни в чем не нуждаются. Чтобы я не беспокоился, насколько это возможно, и чтобы не поддавался разного рода соблазнам. И так продолжалось много лет. Я знаю, что Берта официально признана вдовой со всеми вытекающими отсюда последствиями – и здесь, и в Испании. Что она не вышла вторично замуж, хотя вполне могла бы. Именно это позволяет мне думать, что она так до конца и не поверила в мою смерть. Ведь мое тело не было найдено. Согласно официальной версии, я пропал без вести в Аргентине. А так как произошло это достаточно давно, по закону меня признали умершим. Да, умершим я числюсь тоже давно, не сомневайтесь.

– Среди стольких прочих мест они выбрали Аргентину… – пробормотал мистер Саутворт не без иронии. – Не слишком ли затейливо? Не слишком ли далеко? Даже Борхес уехал оттуда – и, видимо, не случайно.

– Как я вижу, вы даже не заметили, что мы вели с этой страной войну. Поразительно, как быстро про нее забыли.

И вспоминают исключительно когда играют между собой наши сборные по футболу, вот тогда на какое-то время разгораются страсти.

– Да, конечно, ты прав, так оно и есть. Мало кто вспоминает про ту войну. Так ты принимал в ней участие? И тогда же состоялся футбольный матч?[52]

Про футбол мистер Саутворт, как оказалось, тоже ничего не знал.

– Участвовал или нет, это не имеет никакого значения. Официальное сообщение гласит, что да, участвовал, что там я бесследно исчез и больше обо мне никто ничего не слышал. Наверное, стал жертвой разбушевавшихся аргентинцев. Какая разница? Я вам сказал, что побывал во многих местах, и надо было дать какие-то объяснения моей семье. А также соответствующему отделу в Форин-офисе, где о таких вещах понятия не имеют. С их же одобрения им мало о чем рассказывают.

– И в результате – двенадцать лет.

– И в результате – двенадцать лет. С Бертой я простился в самом начале той войны. Но история тут другая, иначе я не сидел бы сейчас здесь, у вас. Знаете, человек всегда надеется, что именно с ним ничего особенного не случится, хотя риск и существует. В душе все мы оптимисты и, ложась спать, думаем, что утром обязательно встанем с постели. Короче, человек, выполняя задания и поручения, полагается на везение – ну и как-то выкручивается. А почти всякая удача порождает самоуверенность, мы, сами того не сознавая, постепенно приходим к мысли о собственной неуязвимости. Если на сей раз все сошло хорошо, почему в следующий должно быть иначе, думаем мы. И чем больше препятствий и опасностей преодолеваем, тем упорнее в это верим и тем опрометчивей себя ведем. Пока вдруг не случается какой-то сбой – и тогда все летит к черту. Даже если это нельзя считать форменным провалом, агент должен исчезнуть, его списывают, и больше он ни на что не годится. Он, что называется, спалился. Непонятно, на время или навсегда. Да, мне пришлось по-настоящему исчезнуть, скрыться, было нужно, чтобы я для всех умер, и в первую очередь для жены, это азбучное правило: любые контакты с женой исключаются. Ведь много лет назад какие-то люди уже подкатывались к Берте и страшно ее напугали – “на всякий случай”. Если меня объявят умершим, меньше вероятности, что подобные типы займутся поисками, хотя обычно враги бывают недоверчивыми, им всегда для полной уверенности надо увидеть труп. Крота выслеживают и карают. Про внедренного агента могут забыть, только если и по прошествии времени его не удается обнаружить, или когда те, кому он навредил, умирают, либо отходят от дел, либо поступают в резерв, либо сгорают. Но прежде должны пройти годы. Ну, не тысяча лет, конечно: подпольная жизнь надолго не растягивается, очень быстро происходят замены, а новые люди уже ничего не знают про того человека – у них свои дела. Никому и в голову не придет мстить его родителям или дедушке с бабушкой – это легенды. Он превращается как бы в доисторическое существо.

– Я не уверен, что до конца тебя понимаю, Том. Нет, не уверен.

Теперь Томас говорил быстро, словно помня, что мистер Саутворт в объявленное время должен уйти:

– Да нет, все вы понимаете, мистер Саутворт. Вы человек очень умный. Вот таким образом я и был вынужден исчезнуть. Я превратился в другого человека, меня обеспечили новыми документами и новой биографией, чтобы я мог жить обычной жизнью в том городе, куда буду послан, чтобы мог открыть банковский счет, снять квартиру, иметь карточку государственного социального страхования – короче, все как у всех. А послали меня в провинциальный город средних размеров, где поначалу никто не стал бы искать такого, как я. Там живут только местные или те, кого направили туда работать. И я стал скромным школьным учителем.

– Полагаю, учителем испанского языка или вообще языков?

– Нет, это могло бы вызвать подозрения, я слишком хорошо говорю на всех, которыми владею. Учителем истории, географии и литературы – в зависимости от потребности. Я убил на это пять лет, да, примерно пять лет, ведь легко потерять счет времени, обучая чему-то оболтусов двенадцати, тринадцати, четырнадцати и пятнадцати лет, которым все по барабану. Слава богу, что я не преподавал им языки, в таком возрасте они не желают даже по-английски говорить правильно и творят черт знает что, лишь бы его исковеркать. К счастью, жил я не только на школьное жалованье, хотя и делал вид, будто им ограничиваюсь: мне не следовало в своих расходах выходить за его пределы, нельзя было ничем привлекать к себе внимание, ничем. Скука, разумеется, смертная, когда ты должен резко остановиться на бегу, потом оказаться далеко-далеко и вечно себя обуздывать. Но речь-то идет о жизни и смерти, один опрометчивый шаг – и все полетит в тартарары. У наших врагов тоже есть собственные кроты. Менее пронырливые, чем наши, но есть. Любые организации и движения часто вербуют в свои ряды людей инертных и без четких ориентиров, которые хотят чем-то занять себя и соглашаются на что угодно, но встречаются и фанатики. Так что нельзя игнорировать инструкции, надо терпеть, приспосабливаться. “Что ж, проиграли так проиграли – валяй сдавай опять”, – как написал Сервантес[53]. Плохо только то, что в подобных обстоятельствах у тебя нет даже карточной колоды. Ты оказываешься связанным по рукам и ногам и должен ждать, пока однажды кто-то тебе не скажет: “Хватит, опасность почти миновала. Если желаешь, можешь оттуда осторожно сваливать. Все уже считают тебя покойником или напрочь о тебе забыли. Теперь уже никто не станет тобой интересоваться, никто не станет тратить на тебя время”.

Короче, я, по крайней мере, жил достойно и не заботился о деньгах, благодаря суммам, которые мне наличными передавали раз в полгода – на мой счет они не должны были поступать. Беда в другом: ты постепенно становишься параноиком, вечно боишься, что за тобой следят, даже без всяких на то оснований, поскольку никто не знает, где ты скрываешься. Тупра посылал курьеров, каждый раз новых, мне неизвестных, которые, кроме прочего, коротко информировали меня о том, как идут дела в Мадриде. Да и с самим Тупрой я несколько раз разговаривал по телефону, всегда из уличной будки. – Томас замолчал и опустил глаза вниз, на пол, словно внезапно раскаялся в том, что явился к мистеру Саутворту. Но тотчас опять заговорил: – Есть в этом своя изюминка, ирония судьбы, что ли: когда профессор Уилер намекнул мне на возможность поступить туда на службу, одним из аргументов было то, что таким образом я смогу хоть немного поучаствовать в судьбах мира, в принятии важных решений. Не стану отлученным от вселенной, по его выражению, какими являются и всегда были все обитатели земли – за некоторыми исключениями в каждом месте и в каждое время. Но именно так я себя почувствовал и чувствую с давних пор – отлученным от вселенной. Получается, что я сам хочу, чтобы меня считали умершим и чтобы все обо мне забыли. И только в этом мое спасение.

Мистер Саутворт встал и налил Томасу еще вина, но прежде, держа бутылку в руках, вопросительно посмотрел на него. Тот залпом допил свой бокал и машинально зажег очередную сигарету Karelins, на сей раз не протянув пачку своему бывшему тьютору. Он выглядел мрачным, рассеянным и по-прежнему не поднимал глаз от пола. Мистер Саутворт снова глянул на часы, но времени у них оставалось еще достаточно.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, твой случай, конечно, особый. Но знаешь, я думаю, что и всем нам безопаснее и удобнее было бы считаться умершими. Это прямо-таки спасительный вариант: никто тебя ни о чем не просит и не спрашивает, никто не ломает твою волю и не отдает приказов, не беспокоит и не строит каверз, – сказал он, наверное, только для того, чтобы что-то сказать или отвлечь Тома от печальных раздумий. – Ладно, что ты хотел спросить у меня про Питера? Ты ведь опять упомянул его.

Несмотря на случившиеся в Томе перемены, несмотря на его недавнюю непристойную вспышку, мистер Саутворт вдруг снова почувствовал нечто сходное со старой симпатией, с тем уважением, которые испытывал к нему в давние времена, когда Невинсон был незаурядным, даже блестящим, студентом, но не благодаря уму, а благодаря исключительным способностям и невероятному дару. Он редко вспоминал Тома за прошедшие двадцать лет – может, раз или два вскоре после его отъезда, может, когда кто-то упоминал, что Том работает в Форин-офисе или в посольстве; но теперь тьютор припомнил тревогу, испытанную за него в то утро, когда парня заподозрили в убийстве девушки из книжного магазина, – именно сюда явился полицейский, чтобы допросить Тома. До мистера Саутворта так и не дошли сведения о раскрытии преступления, но он не очень и следил за ходом дела, после того как с Тома сняли все подозрения. У Саутворта был развит инстинкт защитника по отношению к своим подопечным. Сейчас ему с трудом удалось узнать в этом мужчине прежнего талантливого юношу. Внешность нынешнего Тома была бесцветной, как у многих англичан, да, впрочем, как и у многих испанцев. А еще он казался безжалостным, жестоким, даже когда внезапно погружался в себя. Наверное, он выглядел таким мрачным, потому что думал о мести или разжигал в себе мстительные чувства. Он дышал злобой – одновременно абстрактной и конкретной – и, казалось, принадлежал к самому свирепому и безжалостному типу людей – к числу обманутых. Он и сам много кого обманывал – в силу своих обязанностей, но наверняка и себя считал жертвой колоссального изначального обмана. Так, во всяком случае, Саутворт понял его ответ.

– Да, я хочу знать, в какой мере профессор Уилер во всем этом участвовал, хочу знать ваше мнение. Я не стану выяснять с ним отношения, если вы скажете, что этого делать не стоит. Если вы считаете, что его вины тут нет и он ничего не знал. С главным виновником я уже встретился и предъявил ему счет – насколько возможно, разумеется. Есть люди, против которых ты бессилен, как бы тебе ни хотелось убить их. Со временем ты начинаешь понимать это и принимать как факт. Чьи-то putadas[54] приходится проглатывать, и максимальная форма протеста – высказать им в лицо свое возмущение. – Тут он вставил испанское слово – в конце концов, и Саутворт, и Уилер были испанистами. – И нельзя мстить государству, Короне. Корона всегда выйдет победительницей, Корона слишком большая, она сильнее, у нее есть законы, которые она меняет, игнорирует и нарушает безнаказанно. И Корона тебя раздавит. Когда нельзя перевернуть страницу назад, когда невозможно вернуться в прошлое… Знаете, последнее, чего следует ждать в нашем мире, – это справедливости, возмещения убытков. Никогда не следует. Человек может – если может – нанести ответный удар и почувствовать легкое удовлетворение, но совсем недолгое. Нельзя наверстать потерянное. Я часто повторял это Мэг, и она выходила из себя, потому что я никогда не объяснял, кого имел в виду и почему так говорил. Она смотрела на меня с любопытством и страхом, раздумывала над тем, что же такое со мной произошло и что именно я потерял. Она так ничего и не узнала обо мне – только мое настоящее и что-то смутное о прошлом. Ее удивляло, что у меня нет родственников или я про них почему-то никогда не упоминаю – ни про родителей, ни про братьев и сестер, вообще ни про кого. Никто ни разу не приезжал в наш провинциальный город, чтобы повидаться со мной, никто не написал мне ни одного письма. Поначалу я пару раз придумывал себе какие-то поездки, но потом плюнул и перестал об этом заботиться: на самом деле я в таких случаях просто снимал номер в гостинице на две-три ночи и днем почти не выходил оттуда, чтобы, не дай бог, не столкнуться на улице с Мэг.

– Мэг? Это вторая жена?

– Да, мать моей маленькой дочки. Но в самом начале я ни о чем таком не думал. Надеялся, что долго там не пробуду, поэтому не хотел завязывать никаких отношений, никаких прочных отношений. Самым разумным было бы вести положенные мне уроки и жить незаметно – оставаться серым, ничем не примечательным типом. По субботам я посещал матчи местной футбольной команды, которая входила в премьер-лигу и боролась за то, чтобы из нее не вылететь. Я старался не казаться странным или нелюдимым. И рассчитывал, что без особых проблем перенесу одиночество, ведь мне доводилось попадать и в куда худшие ситуации. Но отказ от активной работы, требующей постоянного напряжения, на пользу не идет, недостаток адреналина – это опасно. Время тянется медленно, ты скучаешь, и надо с кем-то отводить душу. Однако прослыть putero[55] — тоже не лучший вариант, в таких городах все про всех всё знают. – Он снова вставил в свой рассказ испанское слово, словно любые производные от puta звучат нагляднее и выразительнее. – И в конце концов, самому мне ничего делать не пришлось – на самом деле это она, Мэг, все провернула. Я имею в виду наше сближение, соблазнение – ну, вы меня понимаете. Она была медсестрой в стоматологическом кабинете. Однажды я пошел к дантисту, и там мы познакомились. Было несколько невольных или вольных прикосновений, и пока она мной занималась, ее грудь то и дело появлялась прямо перед моими глазами. Пара шуток, когда я приходил, еще пара – при прощании. Она была смешливой, что мужчинам обычно нравится. Возможно, не стоило бы этого говорить, но она сразу же решила меня завоевать и взяла на мушку. Ну и… Белый халатик, обтягивающий фигуру, соблазнит кого угодно. – Он замолчал, спросив себя, падок ли мистер Саутворт до женских прелестей, но потом решил, что сейчас это не имеет никакого значения. Он продолжил: – Всего через несколько месяцев она уже хотела, чтобы мы поженились или хотя бы стали жить вместе. Она была гораздо моложе меня, во всяком случае, так это чувствовала сама – тут ведь дело не только в годах. Ничто не мешало мне жениться – по бумагам я был холостяком. Я мог бы стать ее мужем, а потом испариться, не прощаясь и ничего не объясняя, едва мне позволят вернуться в мой мир. К этому я тоже успел привыкнуть – внезапно появляться и так же внезапно исчезать из чьей-то жизни. Несколько месяцев здесь, несколько там, изображая другого человека (однажды это растянулось на целых два года), а потом, выполнив задание, сматывать удочки.

Оставляя позади людей, приговоренных к смертной казни или к долгим тюремным срокам, иногда даже трупы, и это были люди, с которыми я стал близок. – Томас на миг замолчал, но только на миг. – Если подумать, сколько мужей бросали своих жен – чаще именно мужья, чем наоборот. Это ведь старая традиция. Не сказав ни слова. Но я предпочитал избегать приметных поступков, не устраивать никаких празднований, держаться подальше от родственников Мэг, благо они жили в другом городе и к нам не приезжали, она сама навещала их. Чем меньше людей будет меня знать, тем лучше. То есть коротко знать. – Он снова немного помолчал.

– И все-таки она родила тебе дочь, – воспользовался его паузой мистер Саутворт. – Как же так вышло? – Теперь он, вроде бы заинтересовавшись рассказом Тома, то закидывал ногу на ногу, то принимал прежнюю позу, то тщательно расправлял полы мантии.

– Это была уловка с ее стороны. Некоторое время спустя она меня перехитрила. Как бы ни хотел избежать чего-то подобного мужчина, если женщина решила забеременеть, она своего добьется. Если, конечно, он не бесплоден, а я бесплодным не был. Так что в один прекрасный день Мэг сообщила мне новость (“Уж и не пойму, как это могло произойти, какая-то случайность”), и тогда мне не оставалось ничего другого, как поселиться с ней вместе – ради ребенка, поскольку я не мог взвалить заботу о нем на нее одну. Я намекнул ей на возможность сделать аборт, хотя плохо верил, что она согласится. Да и как она могла согласиться, если сама все это спланировала и подстроила? Меня ситуация не слишком обрадовала, но, по сути, она мало что меняла, и с определенной точки зрения даже была мне полезна: чем обычнее выглядела моя жизнь, тем меньше я рисковал. А что может быть естественнее, чем желание наконец где-то осесть и жить с женщиной, которая родит тебе ребенка? Это самое естественное, что приходит в голову, – и к тому же доступно любому. Но от женитьбы я всячески открещивался: придумывал какие-то причины, кормил ее обещаниями. У нее возникли подозрения, ей казалось странным отсутствие у меня конкретного прошлого, ведь оно так и осталось для нее покрытым туманом. Мне приходилось что-то сочинять по ходу дела, заполнять провалы, выдумать истории, которые потом сам же я с трудом вспоминал. Но в общем и целом я говорил мало и как-то с этим справлялся. Мэг не отличалась хорошей памятью и многое легко забывала.

– А почему ты так упорно сопротивлялся? Сам ведь сказал, что превратился в другого человека и был холостяком, к тому же мог легко tomar las de Villadiego[56] в нужный момент. Без лишних мук совести, насколько я понял. – У него опять выскочило испанское выражение, видно, ему нравилось обращаться к разговорному языку, взятому из книг, к выражениям, которые уже мало кто употребляет.

– Понимаете, я превращался в другого человека в силу обстоятельств, но вместе с тем оставался все-таки и самим собой. За минувшие годы я много кем побывал, к чему отчасти и сводилась моя работа, но я – это всегда был еще и я, и этот я был женат на Берте. Вы наверняка увидите здесь несообразность: я спал с разными женщинами, иногда ради удовольствия, иногда борясь с одиночеством или чувствуя физическую потребность, иногда мне это было нужно, чтобы успешнее выполнить задание, или получить важную информацию, или подстраховаться. Но если человек не хранит кому-то символическую верность, хотя бы символическую, то он пропал, потому что забывает, кем был и кто он есть на самом деле. И по каким бы кривым дорожкам ни мотала его жизнь, у него остается надежда снова вернуться к своему прежнему я. Личность сильно расшатывается, когда человек долго притворяется и прилаживается к образу, взятому напрокат. Но что-то необходимо сохранить в неприкосновенности. Как я сказал, что-то символическое, с остальным это вряд ли получится. Не знаю, так, например, эмигранты не меняют гражданство, даже проведя за границей лет тридцать, даже если родина их сильно обидела и вышвырнула вон. Я с такими знаком. – Он поднял бокал, прося налить ему еще вина, и добавил, чтобы мистер Саутворт не счел его излишне сентиментальным или не вполне нормальным: – Но я, конечно же, женился бы на Мэг, непременно женился бы, будь это необходимо ради моей безопасности. Да и обет целомудрия тоже не стал бы приносить. Нет, я просто предпочел избежать женитьбы. К счастью, сейчас уже не смотрят косо на пары, не состоящие в браке, – даже в провинциальном городе, даже коллеги по школе. Я как-то изворачивался. Родилась девочка, и все пошло обычным путем. Самым обычным из всех путей. С каждым днем я чувствовал себя все в большей безопасности, с каждым днем еще на один день приближалась возможность спастись из этой ловушки. Хотя время, как мне казалось, тянулось невероятно медленно.

– Но ведь Берта официально считалась вдовой, – сказал мистер Саутворт. Он сомневался, стоит ли наливать гостю еще вина, но и отказывать не хотел. На Тома выпитое никак не подействовало, видно, он умел пить, если запросто мог начать с самого утра. Или был алкоголиком, ведь на некоторых из них несколько первых порций никак не сказываются. – Берта могла выйти замуж, по твоим словам. И тогда твоя символическая верность, как ты ее называешь, пропала бы даром. Или все-таки нет?

– Не знаю. Возможно. Я – это я, а Берта – это Берта, и ее уверили, что меня уже много лет как нет в живых. Мы с ней оказались в разном положении. Но замуж она не вышла. Насколько я знаю, замуж она до сих пор не вышла. Во всяком случае, так мне сказал Тупра, который старается не выпускать ее из виду. Не то чтобы я верил ему на слово. Напротив, две недели назад я совсем перестал ему верить. Как я убедился, он способен на все, но в данной ситуации ему не было никакой выгоды меня обманывать. Уж если кто никогда не будет мучиться угрызениями совести, так это он. Но для нашей работы такие люди годятся больше, чем я. Он-то наверняка женился, и не раз – под разными именами. Возможно, так поступал и Блейкстон, работая “в поле”, несмотря на свою гротескную внешность. Есть много женщин, отчаянно мечтающих заиметь мужчину, хоть какого. Таких женщин столько же, сколько мужчин, отчаянно мечтающих заиметь женщину, хоть какую. Обычно те и другие находят друг друга и соединяются, вот почему в мире царит повальное недовольство жизнью. – Вдруг Том усомнился, называл ли прежде фамилию Блейкстона. – Блейкстон – мой второй вербовщик, я про него говорил. Изображает из себя Монтгомери.

Мистер Саутворт спросил:

– Ладно, и что потом? Что с тобой произошло и почему ты оказался здесь? Две недели тому назад.

Жизнь действительно шла своим чередом. И Томас Невинсон, мальчик из района Чамбери, который воспитывался в Мадриде, учился в Британской школе на улице Мартинеса Кампоса, а потом в школе “Студия” на улице Микеланджело, теперь, к своим сорока годам, жил в небольшом английском городе с медсестрой из стоматологического кабинета по имени Мэг и с маленькой дочкой по имени Вэл, то есть Вэлери. В какой-то мере такая спокойная и монотонная жизнь даже нравилась ему в качестве передышки после выпавших на его долю передряг и скитаний. Да и кто не мечтает время от времени удалиться в один из таких городов, где можно наблюдать за течением времени и стать провинциальным обывателем с раз и навсегда устоявшимися привычками, жить без неожиданностей и потрясений, как ничем не примечательный мистер Роуленд – это имя Томасу дали на тот срок, пока он будет скрываться, на срок вынужденной ссылки. Том Невинсон сразу полюбил девочку, он ее просто обожал и не старался искусственно сдерживать свои чувства, особенно когда она начала ему улыбаться – вроде бы уже сознательно или по крайней мере узнавая его, а не просто корча какие-то ни к кому не обращенные гримаски. Он не старался искусственно сдерживать свою любовь, хотя знал, что рано или поздно расстанется с Вэл и вряд ли когда-нибудь увидит снова, а скорее всего, именно поэтому и не сдерживал. Пока есть возможность, надо этим наслаждаться, – думал он. – И не важно, что памяти обо мне она не сохранит, но это будет еще только завтра, а сегодня – это сегодня, и лишь сегодня имеет значение – и всегда лишь оно имело для меня значение, поскольку я жил сегодняшним днем и сегодняшней ночью. Зато в моей памяти Вэл сохранится, я буду помнить мягкие и нежные прикосновения ее рук, мне ведь почти не довелось наблюдать ни за Гильермо, ни за Элисой, их ранние годы прошли в основном без меня, поэтому с Вэл я не хочу ничего упустить, раз уж вынужден оставаться здесь, как выброшенный на мель корабль. И хотя она об этом не узнает, в душе у нее навсегда останется история этой первой любви, и про нее можно будет сказать: “В ее жизни, как у всех, была любовь”, даже если в конце концов Вэл превратится в бесчувственную и черствую женщину или в такую же бессердечную, как я, и потому будет отталкивать от себя людей, ведь невозможно предугадать, что вырастет из младенцев: результат может оказаться неутешительным, и, пожалуй, лучше этой перемены не видеть, говорю я себе для самоутешения.

Бывает очень рискованно использовать выражения типа “как у всех”. А именно оно присутствовало во фразе, которую пробормотал на своем почти безупречном французском мистер Саутворт в то далекое утро двадцать лет назад, и она была последней фразой моей свободы, последней безобидной фразой в моей жизни. Если мне когда-нибудь случится снова увидеть его, я непременно спрошу, откуда эта цитата, потому что это, несомненно, цитата. А потом он добавил: “Мы не всегда замечаем чужую любовь, даже если сами становимся ее объектом, смыслом и целью”. И я не раз мог убедиться в его правоте и испытать на себе последствия подобных ситуаций.

Том с нетерпением ожидал конца занятий в школе, чтобы поскорее вернуться домой. Как только Вэл научилась ходить, как только открыла для себя, что такое скорость, она со всех ног бежала к двери, услышав поворот ключа в замке, – бежала, спотыкаясь и падая, с поразительным упорством поднималась, отталкиваясь от пола со всей силой своих крошечных ручек, восстанавливала шаткое равновесие и в восторге продолжала бежать. И кидалась к нему в объятия. А он поднимал ее и пару раз подкидывал вверх, и оба смеялись, а мать стояла сзади, с тревогой следя за ее бегом и с радостью наблюдая дальнейшую сцену. Нет, жизнь в маленьком городе не была такой уж плохой, скорее она была просто даром Божьим по сравнению с той, какую ему приходилось вести прежде. Иногда он задавался вопросом, а не родились ли от него и другие дети где-нибудь там, непонятно где: другая девочка или другой мальчик – другой национальности, говорящие на другом языке, которых воспитывают его враги, воспитывают в ненависти к таким, как он. Но Томас лишь пожимал плечами: его это никак не касалось, даже если дети и были, даже если он ненароком и дал им жизнь. И Вэл тоже не будет зависеть от него, после того как он ее покинет. Дети забывают быстро, зато взрослые все помнят.

Между тем Томас уже начал отчаиваться. Хотя и терпел, не давая своему отчаянию выплеснуться наружу, как терпят те, кто попал в плен или взят в заложники и ждет освобождения, не зная, наступит ли заветный час. Когда рядом не было дочки, когда она была в детском саду или спала, он с тяжелым чувством считал часы. Мирное спокойствие, серость, монотонность, умеренность, ощущение собственной бесполезности, пребывание на задворках и оторванность от того, что движет миром, от всего важного, а также мысли о том, что без него, как оказалось, можно обойтись и его можно кем-то заменить, – все это мучило Тома и разъедало ему душу. Он не обманывал себя и знал, что наступит день, когда придется окончательно уйти в отставку, как ушли многие его товарищи, как ушли все его предшественники со времен сэра Мэнсфилда Камминга[57], то есть с 1909 года, и что день этот недалек, жизнь в подполье изнашивает тело и душу, разрушает личность, но вместе с тем она вызывает зависимость, поэтому мало кто способен с легкостью, в два счета отказаться от нее. Да, он устал и, только остановившись, понял, до какой степени устал. И тем не менее он все еще чувствовал себя молодым: сорок лет – ерунда для большинства профессий. Во всяком случае, он отгонял от себя мысль, что нынешнее его отстранение от дел в силу самых серьезных причин окажется окончательным. Он был слишком предан своей работе, чтобы смириться с приказом уйти насовсем. Но пока подобный приказ его не настиг, хотя время равнодушно текло и утекало, а значит, он мог позволить себе помечтать о том, как покинет этот город и возвратится в строй. Даже если придется засесть в кабинете, разрабатывая стратегии и тактики, как наверняка все чаще используют Тупру. Не самый плохой вариант – планировать операции, хотя после падения Берлинской стены в 1989-м и распада Советского Союза в 1991-м их стало заметно меньше. И некоторые сотрудники МИ-6 остались отчасти не у дел, поэтому они предлагали свои услуги частному бизнесу, мультинациональным компаниям, политическим партиям и крупным иностранным фирмам. А вот Том пропустил эти исторические события, засев в приютившем его городе, он огорчался и утешал себя мыслью, что в какой-то мере тоже приложил к переменам руку, хотя кто же теперь о его роли вспомнит?

Только однажды за все бесконечное время спокойной и стабильной провинциальной жизни в голове у него вспыхнул сигнал тревоги. Это случилось в самом начале, еще до знакомства с Мэг, когда никто и подумать не мог ни о падении Стены, ни о распаде СССР. В школу явилась женщина и стала наводить справки о мистере Джеймсе Роуленде (именно так теперь звали Томаса, и кое-кому было позволено называть его Джимом, но, разумеется, не ученикам, поскольку в те времена неуместная фамильярность еще не была в ходу). Он вел урок, и привратник сказал ей, что не имеет права прерывать занятия. Но сразу после этого урока начался следующий. Между тем незнакомка хотела непременно увидеть Роуленда, и привратник все-таки подошел к классной комнате на перемене, когда одни школьники выходили оттуда, а другие входили, и сообщил учителю, что внизу, у него в привратницкой, его дожидается женщина, которая не желает уходить, хоть он и просил ее зайти попозже.

– А она не назвала своего имени? – спросил Том, вернее, мистер Роуленд.

– Понимаете, в чем дело, сначала она представилась как Вера Какая-то-там. Я не понял, поскольку фамилия у нее иностранная. И говорит она с акцентом.

– С каким именно?

– Понятия не имею, мистер Роуленд. Я в таких вещах не разбираюсь. А так как фамилии я не разобрал, добавила, что теперь она миссис Роуленд. А я-то думал, что вы не женаты, уж простите меня, мистер Роуленд.

– Нет, Билл, я не женат. Не беспокойтесь.

– Значит, это не ваша жена?

– Конечно нет. Так что не извиняйтесь. А как она выглядит? Какого возраста?

– Лет тридцати. И одета достаточно хорошо для иностранки. Я хочу сказать, что она не похожа на тех мигранток, которые к нам приезжают. Но и дамой ее вроде как не назовешь, вы понимаете, о чем я. – На самом деле он использовал слово ladylike, которое скорее следовало бы перевести как “утонченная”.

– А еще?

– Не знаю. Такими иногда бывают актрисы или дикторши с телевидения, что-то в таком вот роде. Хотя я, само собой, ни одной из них, кроме как на экране, ни разу не видал… Вся из себя сильно надушенная, моя каморка теперь на несколько дней пропахла. Но не думайте, пахнет от женщины хорошо. Крепковато, но хорошо. – Он сказал это так, словно перекладывал всю ответственность на мистера Роуленда. – Так что мне ей сказать? Чтобы подождала еще час? Только не хочется мне, чтобы она сидела там у меня на табуретке. И не знаю, о чем с ней можно говорить. Я, разумеется, уступлю ей свой стул…

– Нет. Скажите, что я уже ушел и больше сегодня в школу не вернусь.

– Точно? Она, кажется, решила во что бы то ни стало увидеть вас именно сегодня.

– Точно. Думаю, это какая-то ошибка. Она, наверное, перепутала меня с каким-то другим Роулендом.

Эта фамилия редкой не была, хотя встречалась и не слишком часто. В Лондоне в телефонной книге было около тридцати Роулендов, в Оксфорде – шесть или семь. Поэтому я и выбрал ее для себя: какой-нибудь Смит или Браун в итоге выглядели бы менее естественно.

– Простите, мистер Роуленд, это, конечно, не мое дело, но, может, лучше вам объясниться с ней самому?

– Нет, сегодня у меня нет на нее времени. Сделайте так, как я прошу, Билл, будьте добры.

Визит неизвестной женщины Тому совсем не понравился, его насторожило, что кто-то так быстро отыскал его в этом городе – и в новой роли, о которой мало кто знал. Но кроты проникали и в МИ-6, они есть везде, а тогда он еще чувствовал рядом серьезную опасность, и это чувство стало слабеть только года через два, не раньше, то есть после двух лет повышенных мер безопасности, скуки, рутины и ожидания, но ожидания, не рассчитанного на какой-то конечный срок. После уроков Том осторожно приблизился к привратницкой Билла и, увидев, что тот сидит один, заглянул туда:

– Ну что, ушла моя фальшивая супруга? Сказала еще что-нибудь?

– Спросила ваш домашний адрес, хотела пойти прямо туда. “Мне не позволено давать такого рода информацию”, – ответил я. “А телефон?” – “Простите, тоже”. Она сказала, что остановилась в “Гарольде”, и просит вас зайти к ней, когда вы закончите. – Это был не самый лучший отель в городе, но по качеству уж точно второй – более традиционный, удобный и старомодный. – Мне показалось, что она не поверила в ваш уход. Если вы не зайдете в отель, завтра опять явится сюда.

– Хорошо. Спасибо за все, Билл.

Нет, эта история ему совсем не понравилась. Даже если дело и вправду шло о какой-то ошибке, странный визит привлек внимание привратника, а значит, привлечет и внимание коллег, возможно директора и учеников, а главным правилом для Тома было во всем оставаться неприметным и не давать ни малейшего повода для разговоров. Но он не стал просить Билла помалкивать, чтобы не разжигать еще больше его любопытства, и привратнику ничто не мешало обсудить с кем угодно загадочную историю. Ведь единственным развлечением для него служили даже самые мелкие новости и редкие недоразумения.

Томас решил, что встречаться с этой женщиной рискованно, она запросто могла выстрелить ему в лоб даже в публичном месте и при свидетелях, ведь счеты не раз сводились именно таким образом. Но и пускать дело на самотек тоже не стоило, нельзя позволять Вере Какой-то-там, или миссис Роуленд, каждый день наведываться в школу. Не факт, что она будет вести себя так же деликатно, к тому же избежать встречи с ней вряд ли удастся.

Том вернулся домой, взял свой Charter Arms Undercover, который ему разрешили держать при себе в ссылке из-за небольшого размера (его легко было спрятать), сунул в карман пальто и зашагал в сторону “Гарольда”. Чем раньше он решит этот вопрос, тем лучше, и плевать на дурные предчувствия. Внизу Томас спросил про миссис Роуленд. Уже сняв телефонную трубку, портье поинтересовался, как его представить.

– Как мистера Роуленда.

– Она просит вас подняться. Комната тридцать восемь, третий этаж.

– Нет, скажите, что я подожду ее вон там.

С двух сторон вестибюля располагалось по лобби-бару, и Том указал на тот, где было больше народу. Он прошел туда, выбрал столик в глубине и сел спиной к стене, чтобы подстраховаться. Он не сводил глаз со входа. Подождал пять минут. За это время в зал вошло еще несколько человек и только одна женщина без сопровождающих, но она была средних лет и никак не напоминала ни актрису, ни дикторшу. Том попросил чаю и, прежде чем ему принесли заказ, увидел наконец ту, что могла быть миссис Роуленд. Достаточно хорошо одетая, как и описал ее Билл, правда, более смело, чем это позволяли себе англичанки; лет тридцати, вполне недурна на лицо, но и не красавица (нос на миллиметр длиннее, чем хотелось бы), то есть в целом вполне приятная. Она остановилась в дверях и оглядела зал, скользя глазами по занятым столикам и явно ища кого-то, кого сразу надеялась узнать. Ее взгляд миновал Тома, не задержавшись. Тогда он робко и как-то неуверенно поднял вверх пару пальцев, а другую руку сунул в карман пальто, которое так и не снял, и крепко сжал деревянную рукоятку револьвера. И тотчас заметил на лице женщины разочарование, если не отчаяние; она даже не попыталась скрыть их, мало того, выражение ее лица сразу же стало то ли презрительным, то ли оскорбленным. Что тоже несвойственно англичанам, так как ее реакции были слишком откровенными и неприкрытыми. Но тут она вроде бы спохватилась, скроила некое подобие улыбки и шагнула к его столику. Он встал, чтобы поздороваться, но руку из кармана не вынул.

– Миссис Роуленд? Я Джим Роуленд. Насколько я понял, вы хотели меня видеть. Но мы с вами незнакомы, так ведь?

Она, кажется, не собиралась ни садиться, ни отвечать на рукопожатие. Просто стояла, словно торопилась поскорее уйти. Взгляд у нее был рассеянный. Она нервно пригладила соломенного цвета волосы средней длины. Если бы глазные яблоки у нее были еще чуть-чуть смещены вперед, она бы казалась пучеглазой, а если бы им добавить бледности, они бы обрели цвет белого вина, то есть стали бы желтоватыми. Женщину с такими чертами лица можно легко назвать некрасивой, даже отталкивающе некрасивой, и тем не менее миссис Роуленд была достаточно привлекательной.

– Извините, но это не вы, – сказала она, и акцент показался Тому итальянским, но ему надо было послушать ее еще немного, чтобы определить точнее, поскольку она вполне могла быть из Югославии или какой-то другой восточноевропейской страны.

Том насторожился:

– Нет, я это все-таки я. Уж не знаю, кого вы надеялись увидеть. Нынче утром вы приходили ко мне в школу.

– Я надеялась увидеть своего мужа. Но это не вы, извините. Произошла ошибка. Те же имя и фамилия. Я сожалею, что побеспокоила вас. И сожалею, что вела себя так настойчиво. Всего хорошего.

Вот ведь какая нелепая случайность, пронеслось в голове у Тома: его угораздило выбрать имя мужчины, которого разыскивает жена. Но она ничего не стала ему объяснять. Просто развернулась, чтобы уйти, бормоча очередные поспешные извинения. С ним ей не о чем было говорить, он не был ее Джимом Роулендом. Происхождение акцента Том так и не определил. Заметный, но не слишком сильный, не ужасный. Тут ему принесли заказанный чай, и женщине пришлось задержаться, чтобы пропустить к столику официантку.

– Погодите! Раз уж мы тут встретились… Не хотите ко мне присоединиться? – предложил Том, но, еще не успев договорить, понял, что сейчас даже самое обычное любопытство ему запрещено.

Вздумай он настаивать, без малейшего труда убедил бы миссис Роуленд посидеть с ним немного и рассказать историю мужа, а также свою собственную. Но нет, если кто-нибудь увидит, что он беседует с предполагаемой иностранкой в городе, где приезжих пока еще видят редко, это сразу будет замечено, и пойдут слухи, он перестанет казаться таким уж серым, ему начнут задавать вопросы. А если она каким-то образом привлечет его к своему делу, если он, например, почувствует соблазн поучаствовать в поисках другого Джима Роуленда (он ведь был большим специалистом по розыску людей), то сразу выбьется из назначенной ему роли. “Я обычный и ничем не примечательный школьный учитель, обычней не бывает, с которым не может случиться ничего из ряда вон выходящего, – напомнил он себе. – Мои экстремальные похождения закончились, по крайней мере, пока я живу здесь. – Но тотчас ему в голову пришла новая мысль: – А если эта женщина врет? А если ее послали посмотреть на меня и проверить, не тот ли я самый Том Невинсон? А если ей показали мои фотографии и теперь она узнала меня, несмотря на очки, усы и дурацкую бороду, подстриженную с некой претензией. Сама она ничего мне не сделает, но сообщит свои выводы кому надо: “Да, Джеймс Роуленд – это, вне всякого сомнения, Том Невинсон. Можете им заняться”. Скорее всего, пославшие ее знали меня под другим именем и они появятся следом. Поэтому она избегает разговора со мной, не хочет даже присесть. Она выполнила задание и знает, что скоро меня прикончат”. В мыслях у него выскочило испанское слово matarile[58]. Вот что значит быть двуязычным: слова на обоих языках порой всплывают в голове одновременно.

– Нет, спасибо, – ответила Вера Роуленд, если ее и вправду так звали. Она обошла официантку и быстрым шагом покинула зал.

Надо полагать, она вернется в свой тридцать восьмой номер, а завтра утром сядет на поезд, который отправится невесть куда.

IX

Это было единственное подозрительное происшествие, которое он пережил за время своего долгого и вялого пребывания в городе, который навечно застыл в полудреме, как и многие другие города по всему миру. История с миссис Роуленд уложилась в пару часов, но Том еще несколько месяцев провел в ожидании, что вот-вот явится кто-то, мужчина или женщина, с заданием довести дело до конца. Или двое мужчин – как Ли Марвин и Клу Гулагер в фильме шестидесятых годов “Убийцы”. Они тоже явились то ли в школу, то ли в общежитие, где скрывался Джон Кассаветис, работая учителем. В Испании фильм назвали “Закон преступного мира”, и Том смотрел его лет в пятнадцать. Он был снят по рассказу Хемингуэя, который Том уже плохо помнил. Пожалуй, только то, что жертва наемных убийц – швед Оле Андресон, да, звали его именно так – не пытался убежать и не защищался, а покорно принял свою судьбу, то есть казнь, а этот эвфемизм обычно служит оправданием для тех, кто желает найти себе оправдание, в том числе и людям из МИ-6, а значит, и ему самому, Тому. Короче, этот Оле Андресон вроде бы устал ждать или устал бояться и решил для себя: “Наконец-то они меня нашли. Мне не на что жаловаться. Я получил отсрочку. Бесполезную и бессмысленную, но отсрочку, чтобы еще немного пожить в этом мире. А так как любой отсрочке приходит конец, значит, так тому и быть”. Подобное отношение удивило киллеров Марвина и Гулагера, и удивило до того, что они начали собственное расследование. Но если что-то в том же роде случится с ним самим, думал Том Невинсон, он будет вести себя иначе – не подставит грудь под пули покорно и без сопротивления. Пока Том не избавился от страха, он носил в кармане револьвер, даже отправляясь на уроки в школу. Хотя заранее знал, что ждать предполагаемых мстителей ему надоест, если ожидание слишком затянется, как знал и то, что от страха ему никогда не избавиться, потому что страх поселился у него внутри после того вечера, когда убили Дженет Джеффрис. Том слишком привык к страху, чтобы устать от него, какие бы формы он ни принимал. Но время шло, и убийцы не появлялись. Он понемногу успокаивался, правда не слишком, ведь есть люди, которым только и надо, чтобы ты расслабился, и они терпеливо выжидают, а не действуют очертя голову. Иногда он вспоминал про ту женщину, про миссис Роуленд, и ради забавы придумывал разные истории, поскольку его любопытство уже не могло быть удовлетворено; он даже жалел, что не расспросил ее в “Гарольде”, ведь легко было сказать: “Вы мне это задолжали, не зря же я сюда пришел”. Если у нее не было цели опознать его, Тома, то, скорее всего, она действительно разыскивала своего мужа, что выглядело очень странно. Возможно, она была женой, найденной по переписке. Переехала в Англию, вышла замуж или надеялась выйти замуж за этого самого Джеймса Роуленда (“Теперь я тоже миссис Роуленд”, – сообщила она Биллу, когда ему и со второго раза не удалось разобрать на слух ее иностранную фамилию, что жалко, поскольку фамилия могла бы о чем-то сказать Тому), а этот якобы муж по неведомой причине – ради шутки, или передумав, или вдруг испугавшись, или будучи уже женатым, – babia tornado las de Villadiego, то есть смотал удочки, если опять воспользоваться выражением из испанского арсенала мистера Саутворта. Короче, он ее кинул. Или обманом привез в Англию, чтобы вовлечь в сеть организованной проституции. Но ей удалось вырваться на свободу, это точно, поскольку меньше всего она была похожа на измученную проститутку. Томасу миссис Роуленд показалась очень решительной, если не властной, и уж никак не беспомощной; макияж у нее был неброский, наряд – континентальный и достаточно смелый для этого ханжеского острова, но и без вызова. Надо думать, она мечтала отомстить мужу-обманщику и отлавливала всех Роулендов, какие только есть в Великобритании, отбрасывая по ходу дела одного за другим. Или всего лишь хотела получить объяснения после его банального бегства. Все эти версии выглядели странно, но воображение не было сильной стороной Тома Невинсона, и ничего другого ему в голову не приходило. Наверное, почти так же оно выглядело бы, если бы Берта бросилась разъезжать по миру, отыскивая его самого, ведь и он тоже был исчезнувшим мужем. Но для Берты он умер, и не было никакого смысла искать Томаса, или искать его тело, пропавшее неизвестно в каких краях, к тому же в теории поисками занимались другие – или уже бросили всякие поиски, не добившись успеха.

Со временем та встреча стала забываться или отодвинулась на задний план, пока Том не увидел в ней некий знак. Вскоре Том познакомился с медсестрой Мэг, она неожиданно забеременела, он перебрался жить к ней, и у них родилась дочь Вэлери, которую он полюбил и которой суждено было расти без отца. Иногда он воображал, будто провел в этом городе всю свою жизнь, здесь родился и здесь умрет от старости, а все прежнее было лишь сном, хотя плотно насыщенным событиями и ярким, но все-таки сном. Такова участь почти всего, что миновало, завершившись и дойдя до развязки, – уже в силу своей завершенности оно кажется нам сном. То, что безвозвратно ушло в прошлое, похоже на пепел на рукаве.

И вот в 1993 году к нему приехал связной, о чем Тупра предупредил Тома накануне, хотя ни он сам, ни Блейкстон своим визитом его так и не удостоили, на сей раз это не был один из тех простых курьеров, которые раз в полгода, без перебоя, привозил ему деньги. К нему прислали нового человека, наверное, кого-то из начинающих, из стажеров. Несмотря на предупреждение, Томас отправился на встречу, прихватив свой старый “андерковер”, и вел себя бдительно, как и положено вести себя с любым незнакомцем. Они встретились в одном из лобби-баров “Гарольда”. Томас к тому времени успел полюбить этот отель и порой ходил туда почитать газеты, словно оказался в городе проездом.

Там его ждал молодой пижон, на вид рыхловатый и безобидный, с очень правильной речью, опрятный, с нелепыми диккенсовскими кудрями, обрамляющими лицо на манер пестрой рамы (поскольку волосы у него были покрашены в два цвета – светлый и каштановый, что в девяностые годы было очень модно). Он представился как Молинью – эта похожая на французскую фамилия нередко встречалась в Англии и могла считаться признаком родовитости. Пижон сразу сообщил ему следующее: после падения Берлинской стены и галопирующего распада СССР никто в странах Восточной Европы уже не следит так пристально, как прежде, за происходящим за ее пределами. Штази и другие спецслужбы больше озабочены собственной судьбой и боятся, как бы в один прекрасный день их сотрудников не подвергли репрессиям или не устроили над ними самосуд – в зависимости от дальнейшего развития событий (после того, что случилось с четой Чаушеску в Румынии, мало кто чувствует себя в полной безопасности). Все стараются спасти собственную шкуру, разбегаясь врассыпную или уничтожая компрометирующие их архивы.

– Нам не кажется, – употребил он хвастливое множественное число, которое, вне всякого сомнения, подразумевало и Тупру, – что кто-то может сейчас думать о сведении старых счетов, это волнует их в последнюю очередь. Что касается Ольстера, то там намечаются реальные положительные сдвиги, о которых пока, правда, помалкивают, и вряд ли там захотят, чтобы процесс затормозился из-за какой-нибудь опрометчивой акции, вызванной лишь чувством мести. Хотя всегда остается возможность, что некий упертый фанатик рискнет пойти на это, ведь в человеческой психике разобраться трудно. – Молинью использовал слово “психика”, поскольку в выборе слов, судя по всему, был педантом. – Еще будут, конечно, и теракты, и покушения, прежде чем установится мир или нечто похожее на мир. Мы это признаем, ведь не случайно за последние двадцать лет с двух сторон погибло три тысячи человек. Но современная линия – это линия на смягчение, на то, чтобы нерешенное оставить нерешенным, по крайней мере до часа реинкарнаций. – Собственная метафора ему самому понравилась, и он наградил себя за нее громким смехом. – В общем и целом, – добавил юнец, – мы считаем, что пора вам возвращаться, пора выбираться отсюда, мистер Невинсон, то есть, простите, мистер Роуленд. Но пока не для того, чтобы восстановиться на службе. Если однажды вы там потребуетесь… Но можете и не потребоваться, мы ничего не готовы обещать заранее. Вы потеряли форму, так как слишком долго бездействовали.

Вот таким беспардонным образом он объявил Тому о грозящей ему окончательной отставке.

– Однако действовать надо постепенно. Вы уже можете вернуться в Лондон, пожить там и посмотреть, как пойдут дела. Пожить где-нибудь в центральном районе, – не сомневайтесь, вам не придется селиться на окраине, словно опять попадая в ссылку. Но и достаточно далеко от нас, во всяком случае пока. Подальше от тех немногих, кто знает вас в лицо, знает, кто вы такой, поскольку большинство считает вас умершим. Вам вряд ли что-то будет угрожать. И все же лучше соблюдать осторожность. Лучше сохранять вашу нынешнюю внешность и не заглядывать ни в наши здания, ни в Форин-офис.

Этот свистун, подумал Том, позволяет себе говорить от лица некоего “мы”, исключая из этого “мы” меня. Однако решил, что не будет ставить Молинью на место прямо сейчас, ведь парень выступает в качестве эмиссара Тупры. Тома бесила его дурацкая наполеоновская завитушка, прилепленная ко лбу и похожая на таракана, ему очень хотелось взять ножницы и срезать ее.

Но в то же время он чувствовал понятное волнение и благодарность, а еще – смешное желание поцеловать этот выпуклый лоб за то, что парень принес ему добрые вести: Том наконец-то сможет уехать отсюда, вернуться в Лондон. Ведь в эти так медленно тянувшиеся годы он нередко после окончания школьных занятий шел на вокзал и проскальзывал на перрон с табличкой “Поезда на Лондон”. Смотрел, как они подъезжают, эти поезда, как останавливаются на пару минут, маня его своими открытыми дверями. Он испытывал огромное желание сделать всего несколько шагов, подняться в вагон и уже там купить билет. Это было очень просто, очень естественно, столько пассажиров без долгих раздумий поступали именно так. А вот для него такой поступок был невозможным, столь же невообразимым, как решение сесть на корабль и поплыть на Яву. Когда он окажется в Лондоне, от аэропорта Тома будет отделять всего несколько остановок на метро, а оттуда прямой самолет доставит его в Мадрид, к Берте и законным детям, вернее, старшим детям. Он с тоской наблюдал за отправлением поездов, иногда почти с болью – в те дни, когда совсем падал духом. И наблюдал за ними, как деревенский житель восемнадцатого века, который смотрел на поезда со своего поля или с дороги, но всегда только издали.

– И когда мне можно будет тронуться? – спросил он Молинью.

– Через неделю вам окончательно подготовят маленькую квартиру на Дорсет-сквер – это рядом с Бейкер-стрит, как вы знаете. Она действительно очень маленькая, на самом деле скорее даже мансарда, но для временного проживания вполне годится. Вы нам сообщите, когда надумаете переезжать. Можете не спешить, мансарда будет вас ждать.

Юный Молинью, конечно, и понятия не имел, что во время Второй мировой войны один из отделов знаменитой УСО располагался в доме номер один по Дорсет-сквер. Томасу хотелось знать, не в том ли самом здании его хотят поселить, хотя бы только “временно”, и не остался ли дом и через полвека собственностью спецслужб. “Собственность Короны сохраняется за Короной навсегда, это уж точно, – подумал он. – И только от нас Корона избавляется, когда мы ей больше не нужны”.

– Через неделю квартира будет готова? Значит, через неделю.

Уехать просто так, втихаря, он, конечно, не мог, то есть исчезнуть не прощаясь и без объяснений, как это делали на протяжении веков многие мужья, лишенные совести (и как это иногда делали женщины). Том решил открыть Мэг часть правды, чтобы она не подняла шума, не кинулась его искать и не подала заявление в полицию. Никто, разумеется, никогда не смог бы отыскать Джеймса Роуленда, потому что такого человека просто не существовало. Но ему было грустно думать, что Мэг станет понапрасну раскатывать по стране, уподобившись той иностранке, миссис Роуленд. Никто не знает, на что способны отчаявшиеся женщины, то есть женщины, не понимающие, что с ними случилось.

– Я уже много лет женат. И у меня двое детей от жены, – наконец признался он Мэг. – Я покинул семью и приехал сюда, чтобы забыть про них, чтобы не травить себе душу, оставаясь рядом с ними. Вот почему я не хотел жениться на тебе: я уже женат, я по-прежнему женат, мы так и не развелись. Во всяком случае, я не нарушил закона, не довел обман до последней крайности. Теперь у меня появилась возможность вернуться к моей прежней жизни, о которой я напрасно молчал, тут ты совершенно права; мне следовало рассказать тебе все, и это было бы справедливо по отношению к тебе. Но если я молчал, то не по злой воле, а только из чистого эгоизма. Человек выживает как может, думает только о сегодняшнем дне, спасаясь от бездонной тоски, и поворачивает себе на пользу что угодно, не просчитывая последствия. То есть я тебя использовал, так оно и есть.

Но хочу напомнить, что не собирался заводить наши отношения слишком далеко, не хотел, чтобы у нас появился ребенок. Теперь я не раскаиваюсь, наоборот, очень благодарен тебе, ты это знаешь. Я не смею надеяться, что ты меня простишь, моя вина чересчур велика. У меня сердце разрывается при мысли, что я не буду видеть тебя каждый день, ни тебя, ни Вэл. Но ты должна понять, что сердце мое уже много лет как разорвано из-за моих старших детей, которых я знаю много дольше.

Ему стало стыдно за свои слова, за то, что именно в таких выражениях он говорил о своих терзаниях, своем разбитом сердце и бесконечной тоске, но вести себя следовало именно так. Это не облегчало ситуации, но было бы куда хуже, если бы он не произнес таких банальностей, поскольку в некоторых обстоятельствах людям нужны банальности, особенно в миг расставания. Он лицемерил, они ничего не меняли, зато немного смягчали удар – пусть и не сразу, но хотя бы задним числом. В конце концов, он не первый раз за свою жизнь прибегал к ним, а человек, привыкший притворяться, должен уметь пускать их в ход, даже если при этом не может не испытывать стыда.

– У вас не будет недостатка в деньгах. Каждый месяц я стану переводить тебе вполне приличную сумму. Тут ты не должна беспокоиться. Я знаю, что сейчас деньги волнуют тебя меньше всего. Но потом ты отнесешься к этому иначе.

Томас Невинсон знал, что его ожидают несколько дней страшной нервотрепки, слез, упреков, просьб, вспышек бешенства и оскорбленного молчания – одно будет сменять другое. Но эту цену он с радостью готов был заплатить, потому что больше всего желал уехать, вернуться в большой мир, а не продолжать медленно чахнуть и покрываться плесенью. Так что эти дни и ночи бессмысленных сражений можно считать дешевым выкупом. Они пролетят, и он окажется на свободе, окажется в Лондоне, а после Лондона – кто знает… Ему гораздо тяжелее было расставаться с девочкой, чем с ее матерью, но он привык расставаться с людьми, порой оставляя их в незавидном положении или даже обрекая на гибель. Он бросил пробный шар:

– Я хотел бы время от времени навещать вас, проводить с вами, скажем, неделю, во всяком случае, пока ты не найдешь мне замену. А ты найдешь ее скоро, в душе ты сама это знаешь, хотя сейчас тебе такой вариант кажется нереальным. Умоляю, позволь мне приезжать к вам. Хотя твой отказ я тоже пойму. Как мне его не понять, если сам я отдалился от своей семьи, чтобы облегчить для себя разлуку, чтобы не растравлять раны. Ведь я испытал то же самое на собственной шкуре, сам через такое прошел. И хорошо знаю, как это больно.

Он ничего не сказал ей про Мадрид и про то, что был наполовину испанцем, не назвал своего настоящего имени и не сообщил, чем занимался большую часть жизни. Лучше не искушать судьбу, лучше пусть Мэг ничего не знает, лучше пусть имя Тома Невинсона по-прежнему ничего для нее не значит, хотя он и сам не был уверен, что когда-нибудь вернет его себе, ведь для тех, кто это имя помнил, оно принадлежало умершему. А если Тому удастся когда-нибудь вернуться в Мадрид, лучше будет медсестре Мэг не появляться там вместе с дочкой – а значит, лучше не подкидывать отчаявшимся людям идей, за которые они могут ухватиться.

– Нет, я больше не хочу тебя видеть и не хочу, чтобы тебя видела Вэл, – таков был окончательный ответ Мэг после несколько дней криков, слез, обвинений и после бессонных ночей, а бессонница, как правило, доводит до изнеможения даже самых хладнокровных людей. – Если у нее потом появится новый отец, лучше ей тебя не помнить. Она будет счастливее, если поскорее перестанет скучать по тебе, а потом окончательно забудет, словно тебя никогда и не было. Как бы я хотела, чтобы и моя память была такой же хрупкой, но взрослые лишены этого утешения. Я буду тебя помнить и ненавидеть до конца моих дней.

Томас Невинсон покорно выдержал все это. Ему было, разумеется, грустно, что не мешало тешить себя мечтами. Он предпочел обойтись без формального прощания, когда трое воспринимают это именно как прощание, по крайней мере двое, девочка еще не могла ничего понять. Все уже было сказано, поэтому он не объявил, когда уедет, какого именно числа. И как-то утром воспользовался отсутствием Мэг и дочки – Мэг была на работе, а Вэл в яслях, – быстро собрал небольшой чемодан и сунул туда “андерковер”. Бросил свои ключи на кровать, вышел и захлопнул за собой дверь. Но даже записки не оставил – ему это показалось лишним. Едва войдя в квартиру, Мэг сразу поймет, что он уехал, сразу догадается. Легким шагом Том направился на вокзал, где на сей раз непременно сядет на лондонский поезд, а не останется сидеть на скамейке, провожая его взглядом. И через несколько часов выйдет на вокзале Паддингтон, наверное там, хотя он еще ни разу не ездил в столицу из этого провинциального города. Оттуда на метро доберется до Бейкер-стрит (всего три остановки), и Молинью будет ждать его перед отелем “Дорсет-сквер”, чтобы проводить в уже приготовленную мансарду, дать ему ключи и наверняка – инструкции. Он будет свободен, его ссылке придет конец. Что будет дальше – посмотрим, и сейчас это не имеет большого значения.

Том увидел приближающийся поезд, но даже не шевельнулся, не встал со скамейки и не метнулся к краю перрона. Приходя сюда время от времени раньше, он обычно сидел на той же скамейке, и теперь ему на миг почудилось, будто и сегодня повторится то же самое. Возможно, он даже почувствовал запоздалые колебания. Посмотрел на большие часы. Еще пара минут – и поезд уйдет без него, или через три минуты, но не больше. В этом месте, в этом городе, в его монотонной, бесцветной и сонной жизни была умиротворенность, какой ему больше нигде и никогда испытать не довелось. И было приятно не нести никаких обязанностей – кроме тех, что несет любой обитатель города. Когда что-то близится к своему завершению, даже если ты страстно мечтал об этом завершении, вдруг вспыхивает раскаяние, и тебе становится едва ли не жаль уходящего. Том подумал: то, что мы оставляем позади, видится нам безопасным уже только потому, что мы это благополучно миновали, то есть остались живы и невредимы. И нам хочется вернуться во вчера, потому что это вчера мы одолели, нам известен его результат, и мы готовы свое вчера повторить.

Какова же ценность желанного, много ли стоит

Долгожданный покой, осенняя просветленность

И мудрая старость?

Да, здесь я был в безопасности, вел спокойную и упорядоченную жизнь. В целом скучную, но я буду скучать по этой скуке. Буду скучать по школе и своим ученикам, по прогулкам вдоль реки, по ее медленному течению и даже по своим коллегам. По футбольным матчам на стадионе и отдыхе в лобби-баре отеля “Гарольд”, где я пил чай и читал газеты, словно оказавшийся тут проездом путешественник или ничем не занятый провинциальный обыватель. Буду скучать – особенно по Мэг и ее жаркому телу, особенно по Вэлери и ее мелким и быстрым шажкам, по тому, как она бежит ко мне, и по ее беспричинному смеху, самому чистому смеху, от которого со временем не остается и следа.

Ибо знаю, что время всегда есть время

И что место всегда и одно лишь место

И что сущим присуще одно их время

И одно их место.

Поезд был уже тут, стоял с открытыми дверями, маня его, как всегда, к себе. Томасу надо было сделать всего несколько шагов: один, два, три, четыре – может пять. Он подумал, вспомнил: “… История – единство мгновений вне времени… ” Сколько лет его преследовали эти слова, ненароком прочитанные в книжном магазине “Блэквелл”. Он встал, схватил чемодан, сделал эти несколько шагов и оказался в вагоне, но достаточно было сделать всего один шаг назад, чтобы снова попасть на перрон. Он посмотрел туда, потом на часы. Двери закрылись. Когда поезд тронулся, Том уже сидел на своем месте и позволил себе только последнюю, очень короткую мысль, прежде чем старательно обо всем забыть, как и столько раз прежде: “Прощай, река. Прощай, женщина. Прощай, дочка. Сколько всего я здесь обрел и сколько всего оставляю позади”.

Пролетело несколько месяцев, и наступил 1994 год. Томасу Невинсону пришлось принять то, что и было заранее объявлено: ему запрещено даже приближаться к офисам МИ-6 или МИ-5, к любому из этих раскиданных по городу и полуподпольных зданий, как и к Форин-офису; запрещено даже пытаться встретиться с Тупрой, или Блейкстоном, или с любым из прежних коллег, запрещено звонить и показываться им на глаза. Запрещено звонить в Мадрид или, поддавшись соблазну, сообщать кому-нибудь, что он жив и вернулся. Он уже не был Джеймсом Роулендом – вряд ли стоило и дальше использовать имя, под которым его к той поре многие знали, например, обитатели провинциального города, где он провел столько лет и где слишком глубоко пустил корни, оставив там дочку. Молинью вручил Тому новые документы – теперь его звали Дэвид Кромер-Фиттон, и он не мог понять, почему ему выбрали такую необычную составную фамилию (она была словно позаимствована из романа, или из списка генералов, или прямо из времен Крымской войны), ведь такие фамилии всегда легче запоминаются и неизменно привлекают к себе внимание, а ему вроде бы надлежало по-прежнему оставаться в тени. Том Невинсон официально считался умершим, и все меньше людей вспоминало о нем, поскольку случайные знакомые или опасные субъекты после своей смерти списываются со счетов, растворяются в воздухе, и уже нет смысла помнить о них или хранить номер их телефона в записной книжке. Против нашей воли и те и другие перечеркиваются жирной чертой. Но верно и другое: воспоминания могут с легкостью ожить при упоминании прежде знакомого имени или взгляде на прежде знакомое лицо. И хотя Том успел несколько раз переменить свою внешность, было нежелательно, чтобы его кто-то узнал. Он понял, что должен опять ждать, опять маяться без дела, быть невидимым и ненастоящим. Он наконец вернулся в Лондон, но теперь как турист или пенсионер. Он находился в Лондоне, но по-прежнему чувствовал себя ссыльным. А в покинутом городе у него были хотя бы уроки в школе и была дочка.

– И что мне надлежит делать? – прожив пару недель в своей мансарде, спросил Том пижонистого юнца, который был его единственным связным.

Мансарда оказалась маленькой, но удобной, там имелось все необходимое. Ему случалось жить и в куда худших условиях, а здесь было светло, был хороший вид на площадь, позволявший ради развлечения наблюдать за теми, кто входил в отель и выходил из “Дорсет-сквера”, где Том обычно встречался с Молинью. Его действительно поселили в центральном районе, хоть не на Стрэнде и не в Сент-Джеймсе. Сюда стекались желающие посетить Музей Шерлока Холмса, пока еще довольно новый, и Музей восковых фигур мадам Тюссо, кроме того, толпы народу желали побродить по универмагу “Селфриджес”, а немногие тонкие ценители – увидеть Собрание Уоллеса.

– Пока ничего, совершенно ничего, – ответил Молинью, сдувая со лба локон, который уже чересчур отрос и теперь напоминал маленькую окаменевшую ящерицу, так как парень, видимо, еще и закреплял челку лаком. – Можете тратить время по своему усмотрению. Изучите как следует город, наверняка столько свободного времени у вас никогда не было. Наверняка вы не видели тысячу всяких вещей, которые того заслуживают, вы ведь все-таки уроженец Испании. Например, Музей Джона Соуна. С каждым днем его открывает для себя все больше людей. Скоро в нем будет не протолкнуться, а там особо важны мелкие детали. Или сходите в Сады Кью.

– Может, еще посоветуете мне купить путеводитель?

– Ну, это ваше дело. А если есть желание, пересмотрите все фильмы в кинотеатрах, или все спектакли, или порно. Деньги у вас есть. Деньги мы вам даем. – Он по-прежнему употреблял множественное число, желая придать себе важности, но потом вдруг перешел на единственное: – Сегодня я принес вам деньги и буду приносить их наличными раз в две недели. Тратьте их по своему усмотрению. Между прочим, вы обходитесь нам в приличные суммы.

– Притормозите-ка, Молинью, – одернул его Том Невинсон, задетый за живое, а может, это сказал не он, а Кромер-Фиттон. – Не забывайтесь! Чьи это слова? Тупры? Если его, то передайте ему следующее: сколько бы они ни потратили на меня и мои семьи за всю мою жизнь, все равно будет слишком мало. И пусть он не заставляет меня перечислять все, что я сделал. Как и подсчитывать деньги, которые я сумел для них добыть или сэкономить. Тупре все это хорошо известно, и вряд ли ему требуются напоминания.

Молинью явно не желал получить нагоняй от шефа, поэтому сразу дал задний ход:

– Простите, я ляпнул лишнее и от себя. Мистер Тупра никогда ничего подобного не говорил и на такие вещи не жаловался. Ему лучше знать, как тут поступить. Просто я вижу, что вы очень давно стоите, так сказать, в сухом доке. Но я, разумеется, о той давней поре ничего не знаю. Я не должен был этого говорить, очень сожалею.

– И хочу вам также напомнить, что у нас есть определенные звания, хотя мы их не афишируем. Так вот, Молинью, вы в лучшем случае можете быть капралом. И не советую вам ни фамильярничать со мной, ни дерзить мне, если хотите избежать неприятностей. И не смейте говорить о моей активной работе как о “давней поре”. Никто не виноват, что вы еще зеленый юнец, мало в чем сведущий. Не понимаю, почему ко мне не приставили кого-нибудь поопытней. К тому же больше всего я как раз и мечтаю покинуть наконец сухой док. У меня нет ни малейшего желания и впредь оставаться незадействованным. То есть быть балластом, по вашему мнению. Когда я смогу поговорить с Бертрамом?

Пижон Молинью пугался быстро. Сначала распускал хвост, а потом пугался. После такой выволочки он готов был встать по стойке “смирно”. Видимо, решил, что Невинсон был из числа крутых парней старой закваски и что за спиной у него много всего разного. Что ему доводилось совершать страшные вещи, которые Молинью и вообразить себе не мог. Для самых новых поколений уже и времена Берлинской стены и СССР начинали превращаться в легенды, если не казались вымыслами. Да, это произошло слишком быстро, но в современном мире все процессы стали происходить в ускоренном темпе.

Теперь Молинью отвечал очень вежливо и уважительно:

– С мистером Тупрой? Не знаю, да он и сам пока вряд ли знает. Видимо, есть препятствие, которое мешает вам вернуться на службу, мистер Кромер-Фиттон. – Теперь он по крайней мере не забывал обращаться к нему как следует. – Надо еще подождать, надо убедиться, что вы в безопасности, что никто вас не ищет и никто не пустит в вас пулю, едва вы высунете нос. Я, конечно, выражаюсь метафорически, но не только; ну, вы меня понимаете. Наберитесь терпения. Это может растянуться на несколько месяцев, но в сравнении с прошлыми годами они покажутся вам совсем коротким сроком. Поэтому я и посоветовал вам не терять времени даром и развлекаться на полную катушку. Я не хотел вас обидеть.

– Хорошо. И впредь не напоминайте мне без особой необходимости, что я уроженец Испании, словно считаете иностранцем. Я похож на иностранца, Молинью? Вы что-нибудь заметили? Я кажусь вам не таким же англичанином, как вы сами? Хотите, я изображу вам любой акцент?

– Нет, ничего такого у меня и в уме не было. Просто я ознакомился с вашим делом, насколько, разумеется, это позволено. Вы сами знаете, что там многое опущено. Готов опять просить прощения, если чем-то вас обидел.

– И еще: разве я похож на любителя порно? Постарайтесь больше подобных ошибок не совершать.

В следующие недели, то есть в первые недели тех месяцев, которые Тому предстояло провести в Лондоне (если ему повезет и ожидание не затянется), он вспоминал короткую перепалку с Молинью чаще, чем оно того вроде бы стоило, – как во время своих бесконечных и бесцельных прогулок, так и сидя у себя в мансарде. Ему еще не исполнилось сорока трех лет, а желторотый юнец уже позволял себе отодвигать его в далекое прошлое, поближе к мамонтам. Наверное, так оно обычно и случается, если ты начал слишком рано. Ведь Том и вправду последние годы простоял в сухом доке. Он и вправду приехал из Испании, где провел детство, раннюю юность, а также отдельные периоды взрослой жизни. Там он женился, испанцами были его жена и дети. Вот уже двенадцать лет, как он не был на родине, не видел Берту и сына с дочкой. И во время вынужденного лондонского безделья он почувствовал острую тоску по ним – возможно, более острую, чем в годы ссылки, где ему приходилось выдавать себя за того, кем он не был, за вымышленное лицо, а этим искусством он владел мастерски, что держало его в тонусе, мешало расслабиться, хотя и не ради выполнения определенных заданий, а только чтобы получше спрятаться. А вот в Лондоне, наоборот, ему не надо было никого изображать. Не надо было следить за каждым своим шагом. Здесь можно десятилетиями входить в дом и выходить из дома, и никто не заинтересуется, чем ты на самом деле занимаешься, женат ты или холост, разведен или вдовец, одинок или у тебя есть близкие либо дальние родственники, здоров ты или болен. В Лондоне он был невидимкой, даже больше чем невидимкой. Он часто задавался вопросом, кто, черт возьми, станет его искать, кто станет тратить время и силы, сидя в засаде и дожидаясь, пока он всплывет на поверхность, чтобы убить его. Все нынешние предосторожности казались Тому лишними, неоправданными и напрасными. Он ведь давно перестал существовать почти для всех: для жены, детей, родителей и уж тем более для брата с сестрами, а также для друзей и врагов. Хотя друзей у него почти не было, как он теперь понял, или имелось совсем мало в Мадриде, но они, пожалуй, совсем его забыли, да и он сам прежде относился к ним наплевательски, как непозволительно относиться к друзьям. Но тогда кто станет вспоминать о нем, кто станет думать о нем? Он жил совсем рядом с офисом МИ-5 и с Тупрой – всего в нескольких остановках метро, то есть рядом с человеком, который своими приказами и поручениями когда-то вдыхал в него жизнь. Но теперь Том жил вроде как в другой галактике, хотя и продолжал надеяться, что когда-нибудь его все-таки призовут. Теперь он действительно стал призраком. А Молинью и вправду ничего не знал и не понимал: нынешнее ожидание не казалось Тому коротким, наоборот, оно тянулось немыслимо медленно. Чем ближе цель и час возвращения, тем труднее вынести любую дополнительную отсрочку: наступает миг, когда лишние сутки оборачиваются невыносимой мукой для того, кто уже потратил на ожидание целые века.

Он бродил по городу и гулял как человек, лишенный даже тех минимальных привилегий, которые доступны большинству, самых скромных и обычных: работы, небольшой компании, легких бесед под пиво, чувства, с каким начинают день, а потом завершают его, и хрупкой надежды, что следующий день будет хоть немного отличаться от нынешнего. А для него даже утро, день и вечер ничем не отличались друг от друга, и приходилось придумывать, чем их заполнить. От него ничего не требовалось, он почти ни с кем не разговаривал. Том побывал и в Музее Джона Соуна, и в куче других, включая самые малоизвестные. Несколько раз сходил в театр и пересмотрел невесть сколько фильмов в кинотеатрах. Гулял пешком, чтобы размяться и не сидеть как пень у себя в мансарде, смотря телевизор, читая или уставившись в окно, и все равно проводил там слишком много времени. Он старался влиться в толпы людей, заполнявшие город, – кто-то шагал быстро и деловито, кто-то беззаботно глазел по сторонам, как и положено туристам, но у всех имелись хоть какие-нибудь цели. Само бурление толпы нравилось ему, и он всем там завидовал. Впитывал в себя царившее там возбуждение, шелест голосов, случайно вырванные из общего хора фразы и смех, наблюдал не слишком хорошие манеры. И понимал, что его собственное присутствие на окружающих никак не влияет и они ничего от него взамен не получают. Он был для них чем-то вроде воздуха, и не более того. “Вот что я такое, – говорил он себе, – мертвый воздух”.

Как-то в недобрый час, а было это уже давно, Том долго раздумывал над выведенной им для собственного поведения формулой: “Притворяться не тем, кто ты есть на самом деле”. Шли годы, и такие проблемы его мало беспокоили, потому что именно в этом и заключалась его работа – быть то одним, то другим, и почти никогда – самим собой. И вот теперь он стал мистером Кромер-Фиттоном, начисто лишенным собственной личности, а значит, не надо было заставлять себя играть заданную роль и вести себя по заданным правилам, говорить на чужом языке, имитировать чужую манеру речи, то есть новый образ можно было лепить по своему усмотрению, потому что рядом не было зрителей и никого не надо было обманывать или в чем-то убеждать, и Том Невинсон вдруг обнаружил, что ему трудно пробиться к себе самому, понять, кто же он есть на самом деле. Обязанность то и дело перевоплощаться распылила его внутреннее я и его сущность. В последнее время – и довольно долгое время – он оставался Джимом Роулендом, школьным учителем, но этого человека Том моментально похоронил. Стоило лондонскому поезду набрать скорость, как он, по сути, перестал оглядываться назад. Когда его заставали врасплох мысли о Мэг и Вэлери, особенно о Вэлери, он решительно отгонял их, как и другие живые воспоминания, – отгонял бесцеремонно и почти без угрызений совести, иначе можно было намертво запутаться в этой паутине. Отныне единственным местом, куда он невольно возвращался мыслями и воспоминаниями, был Мадрид, дом на улице Павиа или родительский дом на улице Хеннера, уже опустевший (ему сообщили сначала о смерти матери, потом о смерти отца), а также улицы Микеланджело, Монте-Эскинса, Альмагро, Фортуни, Мартинеса Кампоса и многие-многие другие. Если ему еще удавалось оставаться кем-то, если время и обстоятельства не растворили его в себе бесследно, не превратили в камень или стершуюся надпись на камне, то он оставался Томасом Невинсоном, оставался им несмотря ни на что: младшим сыном Джека Невинсона из Британского консульства и мисс Мерседес из Британской школы, женихом Берты Ислы, мужем Берты Ислы и отцом Гильермо и Элисы. А Джим Роуленд был лишь очередной ролью, был призраком, и Томас Невинсон ничего общего не имел с тем типом, который так некрасиво поступил с забеременевшей от него женщиной и с их дочкой, рожденной от него девочкой, бросив их обеих. Тот дурачина учитель не был Томасом Невинсоном, хотя Томас Невинсон сделал более или менее то же самое, а кроме того, прикинулся мертвым и продолжал прикидываться мертвым, так и не открыв правды жене. И его вдруг начинала терзать тоска по Берте и по той жизни, которую у него украли, едва он успел ее начать. И вот теперь, зная, что эта жизнь ему по-прежнему недоступна и что большая ее часть пошла прахом, он надеялся на звонок Тупры: чтобы избавиться от терзаний, ему надо было опять почувствовать себя полезным и лишенным собственной личности. Праздность и бесконечное ожидание заставляли его вновь и вновь возвращаться к себе самому, чего ни в коем случае не следовало допускать, потому что это расслабляло и путало все карты. Потому что заставляло думать о Мадриде и тешить себя безумными мечтами.

Желая смешаться с толпой, потолкаться среди людей, Том часто оказывался у Музея мадам Тюссо на Мэрилебон-роуд, недалеко от своего дома. Там всегда собирались длинные очереди, в основном состоявшие из иностранных и английских туристов, а также из школьников, которых учителя водили сюда целыми классами. Через несколько лет и Вэлери тоже наверняка окажется в их числе, ее привезут в Лондон из того города, где его самого заставили прожить много лет, а могли запереть и навсегда. В самом музее нельзя было сделать и пары шагов, чтобы на кого-нибудь не наскочить: сотни посетителей без конца щелкали фотоаппаратами, снимая друг друга рядом с восковыми фигурами, изображавшими самых знаменитых людей, как современных, так и тех, что неизменно представляли прошлые времена, – английской королевы и битлов, Черчилля и Элвиса Пресли, Кеннеди, Кассиуса Клея и Мэрилин Монро. Томасу хотелось понять, знают ли самые юные посетители, кем были эти последние и когда сошли со сцены, уступив место другим. “Живые с каждым годом все быстрее забывают минувшее, – говорил он себе, – с каждым годом все острее чувствуют нетерпение, а также презрение и обиду на все то, что посмело существовать раньше, посмело их не дождаться и о чем они знают лишь понаслышке или по легендам, которые раздражают уже тем, что при их зарождении они не присутствовали, и которые в силу этого должны быть стерты. Живые с каждым годом чувствуют себя все вольготнее в своей роли варваров, оккупантов и узурпаторов: «Как посмел мир находить в себе хоть что-то достойное внимания и уважения до нашего рождения, ведь только с нас все и начинается, а остальное – старье, никому не нужный хлам, который пора растоптать и отправить на свалку». А ведь я тоже часть этого старья и хлама, – говорил себе Том, – я жив, и я мертв, почти для всех я покойник, недостойный воспоминаний, даже для тех, кто меня любил, даже для тех, кто меня ненавидел”.

Находясь там, в очереди или внутри музея, среди тех, кто только вступает в жизнь, среди безусловно живых, решивших поглазеть на прежних знаменитостей или своих нынешних идолов, неподвижных и целиком им принадлежащих, которых так легко сфотографировать и даже потрогать, несмотря на запрет, Том чувствовал себя менее одиноким, менее призрачным и не настолько отодвинутым в прошлое. Правда, эти приукрашенные восковые фигуры были очевиднее и заметнее, чем он, Томас, хотя он, в отличие от них, умел и ходить, и говорить, и видеть. Всегда чужой среди оживленных групп, он незаметно присоединялся к их шумным восторгам, невольно кого-то толкал, и его толкали, ловил возгласы тех, кто узнавал любимого певца или футболиста, и даже решался сказать что-то пустое стоявшему рядом зрителю или зрительнице: “Тут он не очень на себя похож, правда?” или “Насколько я понимаю, они позволяли снять с себя точные мерки, а я-то думал, что Мик Джаггер был выше ростом и не такой тощий, вам так не казалось? Небось с возрастом он просто немного усох. Вот в чем дело”. На что одна многомудрая женщина ответила ему: “А вы уверены, что Кромвель и Генрих Восьмой могли разрешить снять с себя мерки?”

Как-то утром, зайдя в музей, в одном из самых переполненных залов он обратил внимание на девочку и мальчика, особенно на девочку. Ей было лет одиннадцать, ему на пару лет меньше, но родство их не вызывало сомнений, настолько они были похожи. Дети бегали туда-сюда, из зала в зал, потом возвращались обратно, потом опять куда-то неслись; они были слишком возбуждены от обилия впечатлений, дергали друг друга и кричали: “Смотри, Дерек, смотри, кто здесь”, или: “Смотри, Клэр, а тут еще и Джеймс Бонд есть”; фигур было так много, что они не успевали ни одну как следует рассмотреть, их отвлекали все новые и новые открытия. Дети часто ведут себя в этом музее именно так, когда-то давно он и был задуман для них и для подростков, то есть, по сути, для инфантильных толп со всего мира, которых становится все больше и больше.

Внимание Тома приковали к себе лица брата и сестры, их черты. У него появилось в высшей степени странное чувство, будто он видит их не в первый раз, особенно девочку, наверняка не в первый раз. Но кто они такие? Где он мог с ними встречаться? Его бросило в дрожь, как бывает при безусловном узнавании, – и это скорее напоминало вспышку молнии, удар тока, но потом он ощутил тревогу и досаду, не умея отыскать нужную ячейку у себя в памяти, как бывает, когда в фильме или телесериале появляется актер или актриса второго плана, несомненно знакомые нам, но мы никак не можем припомнить, в какой другой роли их уже видели. И чем больше мы напрягаем память, тем упорнее бежит от нас нужный образ – или сливается с каким-то другим, и мы теряем всякий интерес к сюжету, потому что голова занята исключительно поиском отгадки. В самое первое мгновение Том даже решил – хотя это было полным абсурдом, – что встретил тут своих собственных детей, Гильермо и Элису, но столь безумная мысль объяснялась лишь его полной растерянностью. Они, конечно, могли приехать в Лондон, однако были, разумеется, старше, к тому же Гильермо был старше Элисы, а не наоборот, они не могли так хорошо говорить по-английски, да и звали их иначе. Тогда кто же они такие, эти Дерек и Клэр? Из каких закоулков памяти всплыли похожие лица? Почему ему так знакомы черты этой привлекательной девочки? А она скоро станет очень привлекательной. Том быстро перебирал в уме детей, с которыми его хотя бы на короткое время сводила судьба во время частых странствий: он ведь бывал в разных местах, имел дело с разными людьми, иногда оказывался в постели с женщиной, имевшей ребенка, или с девушкой, имевшей маленьких братьев и сестер, но опять же по возрасту все они никак не подходили. Последние годы он провел в провинциальном городе, не покидая его даже на время каникул; и там перед его глазами проходило много учеников и учениц, но именно потому, что он видел их часто и близко, большинство лиц накрепко засело у него в памяти, остальные помнились более расплывчато, однако ни одно никогда не вызывало у него такой тревоги, смешанной с очарованием, какую вызывают некоторые картины – скорее портреты, – от которых ты почему-то долго не можешь оторвать глаз: тебе кажется, что ты только что видел этих людей, ты отходишь, но потом что-то заставляет тебя вернуться и опять вглядываться в них, какая-то сила мешает расстаться с ними, и ты возвращаешься два, три, а то и четыре раза. Он понял, что просто не может отвести взгляда от Клэр и его взгляд становится испанским (в Англии обычно ни на кого не смотрят так пристально, особенно на девочек предподросткового возраста, и особенно не должен так смотреть на них взрослый мужчина). Но именно к похожему лицу в какой-то другой период своей жизни Том, вне всякого сомнения, был неравнодушен. Его как магнитом тянуло к брату с сестрой, и он переходил за ними из зала в зал, стараясь не потерять в толпе. При этом любая его догадка выглядела нелепой: Клэр, разумеется, родилась, когда ему самому уже перевалило за тридцать, как минимум за тридцать. И она никак не могла соприкасаться с его жизнью. У Клэр были очень светлые волосы, тонкие черты, но выражение лица казалось довольно решительным и даже слегка необузданным, выдававшим пылкость натуры. Красивые брови дугой изгибались к вискам и были темнее волос. Очень красный рот, какой бывает у детей и подростков. Слегка опущенные вниз уголки губ придавали лицу выражение то презрительное, то печальное, словно предвещая трудный характер – и для окружающих, и для нее самой. Но она часто улыбалась, и тогда уголки губ поднимались радостно и мечтательно, открывая разделенные промежутками резцы, – эти губы однажды сведут с ума какого-нибудь мужчину или нескольких мужчин. Ее внимательный взгляд быстро и остро перебегал с фигуры на фигуру и из-за этой стремительности, наверное, ни на одной надолго не задерживался. “Смотри, Дерек, это Наполеон, мы про него проходили в школе” или “А Дарта Вейдера я уже видел, не пропусти его. Обернись, ты уже проскочила мимо”. Но очень скоро живой взгляд девочки остановился и на Томе Невинсоне, она заметила, с каким любопытством он ее рассматривает, заметила, что этот мужчина то и дело возникает рядом, повторяя их сумбурный маршрут. Однако Клэр не испугалась, а исподволь и с не меньшим любопытством поглядывала на него – правда, робко или застенчиво, как и подобало девочке ее возраста. Кажется, она не видела в таком внимании ничего плохого или непристойного – ничего, кроме дружелюбия и симпатии. Симпатии и напряженной работы мысли, словно он пытался решить какую-то загадку. Детям, еще не перешедшим в подростковый возраст, которых взрослые предпочитают не замечать, льстит неожиданный интерес с их стороны. Льстит и забавляет. Они начинают чувствовать свою особость и свою значимость. Так произошло и с Клэр (Дерек был еще по-детски рассеянным и вряд ли что-то заметил). Девочка продолжала весело бегать и рассматривать фигуры, но, где бы ни оказалась, старалась краем глаза проверить, по-прежнему ли Том Невинсон (или это был Дэвид Кромер-Фиттон?) с тем же милым вниманием смотрит на нее или ему эта игра уже надоела. Клэр вела себя вежливо и даже смущенно, но без малейшего страха. В конце концов, что могло с ними случиться здесь, в таком людном и интересном месте?

Томас так и не заметил рядом с ними родителей или учителей. Хотя дети казались еще слишком юными, чтобы самостоятельно пойти в Музей мадам Тюссо. Скорее всего, старшие, то есть родители, ждали их в музейном магазинчике, в кафетерии или на улице, поскольку их самих музей не привлекал. Погода стояла хорошая, и взрослые, надо полагать, спокойно сидели в парке или на террасе ресторана. Отец и мать или кто-то один из них, например мать. Мать, мать… чье лицо они унаследовали. И вдруг в голове у Тома сверкнул луч: эти дети… Нет, девочка… Девочка была живой копией Дженет, они оба были на нее похожи, но у девочки именно потому, что она была девочкой, сходство с Дженет было поразительным – именно ее черты в миниатюре повторялись у Клэр. Вот откуда, вот откуда, вот из какой части его минувшей жизни явилась Клэр. Дженет. Для него она была Дженет, и точка. Была той самой Дженет из их далекой юности, той самой Дженет, к которой он изредка ходил на свидания, с которой спал и фамилию которой узнал только после ее гибели, хотя потом уже никогда не забывал. Девочка Клэр казалась дочкой – не просто казалась, но и была дочкой Дженет Джеффрис, хотя бедная мертвая Дженет никак не могла бы ее родить.

Том редко думал о Дженет Джеффрис в последние двадцать или двадцать с небольшим лет, и лицо ее постепенно утратило реальные черты, выцвело и растворилось в памяти, но только до нынешнего часа, когда он увидел девочку, которая просто не могла не быть ее дочкой, поскольку сходство было фантастическим. Теперь ему словно показали фотографию Дженет – и он сразу же отчетливо вспомнил тонкие, но решительные и даже своевольные черты, ослепительно-светлые волосы, по-скандинавски светлые, возможно крашеные, которые иногда, в лучах заходящего солнца, напоминали золотой шлем, словно эти лучи доставались только ей одной, пробиваясь сквозь летучие оксфордские облака, так что на улице ее можно было узнать издалека и ни с кем никогда не спутать; ярко-алый рот, чуть детская улыбка из-за широко расставленных зубов – точно как у этой девочки, только девочка была еще девочкой. И Том тотчас вообразил подвижную фигуру Дженет, голое – или полуголое – тело, поскольку видел ее такой не раз, а в последний вечер даже наклонился, чтобы рассмотреть получше, и потянулся рукой к ее вспухшей вагине, в которую недавно входил и которую она еще не успела вымыть. С тех пор прошла тысяча лет. После той ночи он прожил много жизней, а вот ее жизнь тогда же и оборвалась.

На самом деле он перестал думать о Дженет сразу же. Известие о ее гибели потрясло его, но Том не успел по-настоящему осознать случившееся, испугаться и погоревать, как он поступил бы в иных обстоятельствах, если бы оно не коснулось его самого напрямую и столь жестоко. Он мгновенно ощутил нависшую над ним опасность, а юношеский эгоизм несокрушим: ему пришлось думать в первую очередь о себе, о том, как отвести беду от себя. “Я не убивал ее, я-то это знаю, – молнией пронеслось у него в голове, – но даже если бы убил я, главной моей заботой стало бы не дать себя поймать, выйти сухим из воды; ведь и человек, убивший кого-то по чистой случайности, сразу испытывает ужас и начинает придумывать способы защиты, искать пути спасения, чтобы жизнь его не была погублена или не слишком сильно переменилась, хотя жизнь убитого им человека переменилась настолько, что его просто не стало, он больше не существовал”. То убийство определило жизнь Тома и в каком-то смысле украло судьбу, намеченную им для себя. Он принял поставленные ему условия и посвятил себя Делу, постаравшись выкинуть из головы историю, которая привела к столь драматичному повороту событий и была сравнима с землетрясением, к тому же Тома целиком поглощали сыпавшиеся на его голову задания. Если и было что-то хорошее в постоянном риске и непрерывной смене масок, так это то, что они мешали возвращаться к мыслям о причине, заставившей его принять безумное решение. Порой он вообще о том дне забывал, а значит, забывал и о несчастной Дженет. Их отношения, в конце-то концов, были несерьезными, сродни гигиеническим процедурам. С обеих сторон, хотя со стороны Дженет, пожалуй, добавлялось еще и желание таким вот странным образом наказать того, кто об этом наказании и не подозревал. Исключительно для ее собственного удовлетворения. Томас сразу вспомнил имя – Хью Сомерез-Хилл. Он был членом парламента в семидесятые годы, а в дальнейшем не слишком преуспел, во всяком случае, не преуспел заметно. И дело не в том, что Томас мало интересовался политикой и ему было безразлично, кто стоит у власти, просто в его ремесле личные мнения отходили на предпоследний план. Он усваивал ровно столько информации, сколько было нужно для успешного проведения операции, чтобы суметь разобраться в происходящем – и не более того. Сомерез-Хилл, безусловно, ничем не выделялся в те времена, иначе Том знал бы о нем больше, поскольку это имя мелькало бы в газетах. Пока его партия была у власти, он не стал, например, каким-нибудь министром, и многообещающая карьера Сомерез-Хилла, вероятно, застопорилась, как и у многих лейбористов, после прихода к власти тори Маргарет Тэтчер и ее преемника Джона Мейджора, которые провели в доме десять по Даунинг-стрит почти полтора десятка лет. Хью Сомерез-Хилл, возможно, оставался членом парламента, но лишь одним из многих, и под конец не был Важной персоной с большой буквы, как отзывались о нем Дженет, Тупра и Блейкстон – да и Блейкстон вроде бы тоже. А может, он передвинулся в частный сектор, менее прозрачный. В любом случае это ведь ужасное расточительство, когда ста тысячам субъектов сулят блестящее будущее, но все они оказываются пустышками, и мир переполнен такими, ведь в политике легко потерпеть крах из-за ошибки, неподходящих союзников или досадных просчетов. Том, конечно, не запомнил бы подробностей, если бы Дженет не сообщила ему, что намерена шантажировать своего Хью, потопить, погубить его карьеру, мстя за невнимание к ней, эгоизм и лживые обещания. Тот вечер был первым и единственным, когда Дженет заговорила про своего лондонского любовника, а Томас зачем-то стал задавать вопросы.

Теперь у Томаса Невинсона снова мелькнула невероятная мысль: а если Дженет… Какая глупость! После того вечера Дженет уже никогда и ничего не смогла бы сделать. Не могла ни слышать, ни видеть, ни ощущать, ни говорить, ни сердиться, ни улыбаться, ни читать… Хотя тогда она, лежа в кровати, читала “Тайного агента”, и сейчас это показалось Томасу иронией судьбы – предупреждением, которое сбылось, ведь кем-то вроде тайного агента сам он и стал… Или она все-таки сумела еще много чего сделать и даже родила двоих детей, тех самых, которых Томас встретил в Музее мадам Тюссо праздным утром 1994 года? Они были слишком похожи на молодую Дженет Джеффрис, чтобы не иметь к ней никакого отношения, чтобы не быть ее детьми. Похожи на молодую Дженет? Но ведь она навсегда и осталась молодой.

Стоит только подпустить к себе подозрение, как оно сразу завладеет тобой и заслонит все остальное – по крайней мере пока ты не убедишься в его беспочвенности. Дженет была года на три или четыре старше Томаса, и, если этим детям было одиннадцать-двенадцать и девять-десять лет, по его прикидке, она родила их довольно поздно, примерно между тридцатью тремя и тридцатью шестью годами, что вполне допустимо. Будь она жива, сейчас ей было бы лет сорок шесть. Будь она жива? Все эти мысли за считаные секунды яркими вспышками пронеслись у него в мозгу. А разве он видел ее мертвой? Нет, не видел, как, впрочем, никто не видел и трупа самого Томаса, потому что этого трупа не существовало. О смерти Дженет ему сообщил в квартире Саутворта полицейский Морс, показавшийся им человеком честным и основательным. Но теперь-то Том хорошо усвоил, и уже давно усвоил, что скромный полицейский всегда выполняет приказы, особенно когда его шефы, в свою очередь, получают их от людей из спецслужб, которые стоят на вершине властной пирамиды, если не считать некоторых военачальников и очень высоких чиновников. В случае крайней необходимости они могли заставить Морса соврать, разыграть спектакль, и даже если Морсу было не по вкусу обманывать глупого и несчастного студента, еще неоперившегося птенца, он не посмел бы отказаться, даже пикнуть не посмел бы, потому что сразу погубил бы свою карьеру, а возможно, и потерял бы работу.

А разве Томас видел какие-нибудь сообщения об убийстве Дженет в газетах или по телевизору? Нет, но в те дни он не обращал на них внимания, так как был слишком занят своей собственной судьбой, своими бедами, к тому же получал информацию из первых рук, а значит, ему незачем было выуживать ее из прессы. Возможно, он ненароком и прочитал какой-нибудь заголовок в Oxford Times, но ведь ему известно – теперь известно, – как легко им, то есть нам, заставить газету напечатать ложное сообщение, необходимое в тех или иных обстоятельствах: достаточно напомнить журналистам о гражданском долге, патриотизме и защите Королевства, особенно если речь идет о совсем мелкой заметке. Достоверно он знал лишь одно: дело не было раскрыто, убийца не был найден (публика же быстро забывает такие истории, ей становится скучно). Возможно, только потому, что никакого дела не существовало и не могло существовать.

И Хью Сомерез-Хилл, и мужчина, явившийся после ухода Тома и нажавший на кнопку звонка, пока сам он курил на углу Сент-Джон-стрит и Бомонт-стрит, – как далеко в прошлом все это осталось! Как далеко в прошлом остались его сигареты “Маркович”, которые стали уликой и которые уже много веков назад перестали выпускать, – да, все это случилось много веков назад, а теперь почему-то вдруг настырно вернулось к совсем другому человеку, к мистеру Роуленду, и к мистеру Кромер-Фиттону, и ко многим другим людям, затерявшимся в кутерьме чужих личин и всеми забытым; они совершали какие-то бессмысленные вещи, и без них мир был бы точно таким же, как и при их участии. Да, разумеется, он предотвратил какие-то несчастья, но разбудил другие, и было нелепо вести сейчас подсчеты, а на самом деле и невозможно: ведь он и сам не всегда узнавал о последствиях своих акций, он подносил спичку и спешил исчезнуть, чтобы не присутствовать при пожаре.

Но теперь все это возвратилось именно к Томасу Невинсону, поскольку только с ним одним он и остался на время этого пустого ожидания, и с каждым днем все больше становился прежним Томасом Невинсоном, с каждым днем все отчетливее восстанавливал его в себе – жениха Берты Ислы и мужа Берты Ислы, мадридского Томаса Невинсона, каким он был в самом начале.

Откуда они могли знать, что он пойдет тем вечером к Дженет? Томас договорился с ней о свидании, как и всегда, почти случайно: заглянул в книжный магазин утром, и там они завелись, прямо напротив полки с книгами Киплинга, но кульминацию отложили до вечера. Нет, вопрос глупый, подумал он, ведь у Дженет был впереди целый день, чтобы предупредить Тупру и Блейкстона, а может и Уилера. Дженет согласилась разыграть этот спектакль, она не так много зарабатывала в своем книжном и уже не надеялась переменить свое положение благодаря лондонскому любовнику, этому Хью Сомерез-Хиллу или другому Хью, кто их там разберет; ее мало что удерживало в Оксфорде, и она согласилась бы переехать куда угодно. У этих детей, насколько он уловил, был легкий йоркширский акцент, еле заметный, если учесть, что их мать была родом из Оксфорда, а ведь именно матери главным образом передают своим малышам акцент или язык, материнский голос они слышат первым. Видно, ей пообещали что-то хорошее, новую жизнь, более надежную работу и сразу же вручили приличную сумму, а ей нечего было терять, и она мало чем была обязана Тому: он так и остался для нее лишь мимолетным увлечением, помогал скрасить время, избавиться от одиночества, одолевавшего ее в некоторые вторники, среды или четверги, выполнял роль небольшого кинжала, который можно иногда вонзать в грудь легкомысленному Хью, даже если тот этих ран и не замечал. А Тому в любом случае предстояло вскорости покинуть Оксфорд, и он вряд ли хоть раз вспомнил бы о ней, вернувшись в Мадрид, к своей многотерпеливой испанской невесте, так что Дженет без колебаний устроила ему ловушку. Томас был персонажем временным, Томас был пылинкой, пеплом на рукаве старика. И саму Дженет не в чем было винить, не в чем упрекнуть, если она еще была жива, если еще жила в своем Йоркшире с мужем и детьми, с Клэр и Дереком, а не была задушена колготками двадцать лет назад. Ужасная выдуманная смерть.

Погрузившись в свои мысли, он потерял из виду непоседливых детей, Клэр и Дерека, а потом его отвлекли воспоминания, догадки и гипотезы. Том быстрым шагом обошел залы, нигде их не нашел, чертыхнулся, встал у выхода из “Кабинета ужасов”, или как он там называется, проверяя, не занесло ли брата с сестрой туда; побродил еще немного, вышел в вестибюль, заглянул в магазинчик и там с облегчением увидел обоих: они, судя по всему, уже собирались уходить. А ему надо было непременно кое-что выяснить, так как другого случая уже не представится; надо было кое-что у них спросить, хотя он и сам не знал, что и как, чтобы не напугать, не вызвать подозрений, чтобы они не подумали ничего плохого, поскольку в 1994 году обратиться по-свойски к детям было уже затруднительно, если вообще не воспринималось как порочный поступок, – начиналась эпоха чрезмерной подозрительности и форменной истерии.

Брат и сестра жадно рассматривали повторенные в твердом пластике восковые фигуры – размером со старинных оловянных солдатиков. Они восхищались выстроенными в ряд на прилавке копиями, но ничего не трогали: такая покупка, скорее всего, была им не по карману. Том видел, как они перебирали свои монетки и, наверное, подсчитывали, сложив их вместе, хватит ли этого хотя бы на одну фигурку. Рядом по-прежнему не было ни учителей, ни родителей, никого из взрослых, никто за ними не присматривал; но, кажется, друг друга им было вполне достаточно, а может, они были сиротами и жили с молодой и легкомысленной теткой, которая рада была время от времени ненадолго сплавить куда-нибудь племянников. Одеты они были обычно, не выглядели ни богатыми и ни бедными – нормальные дети из семьи среднего класса, каких тысячи, хотя если Дженет умерла, то у них не было матери; но Том тотчас обругал себя за то, что запутался во временах и обстоятельствах: если Дженет умерла в тот вечер, когда ее убили, эти двое не могли быть ее детьми – как бы она могла их родить?

Он подошел и тоже стал разглядывать самых популярных персонажей: здесь продавались Уинстон Черчилль, но не было нынешней королевы (надо полагать, из уважения к ней), Индиана Джонс и Харрисон Форд, Джеймс Бонд или Шон Коннери (кто бы из актеров ни брался ему подражать, настоящим всегда был лишь Коннери в смокинге), Шекспир и генерал Гордон, крошечная королева Виктория, Наполеон и Монтгомери в берете, с усами и в дафлкоте (Блейкстон непременно купил бы его), Элвис Пресли и Лоуренс Аравийский на верблюде (наверное, он был самым дорогим), Шерлок Холмс и доктор Ватсон, Долговязый Джон Сильвер и Оскар Уайльд с тростью, в перчатках и с волосами до плеч, Алиса в Стране чудес, кто-то похожий на Феджина благодаря длинному пальто и козлиной бородке, мистер Пиквик, Мэри Поппинс, монстр Франкенштейна и Дракула – при этом самыми знаменитыми и узнаваемыми были, как правило, персонажи выдуманные, а не исторические.

– Кто вам больше всех нравится? – спросил Том, выждав несколько секунд, такой вопрос показался ему самым невинным способом завязать разговор.

Дети обернулись, и по лицу девочки было видно, что она его узнала. Но опять не испугалась и не насторожилась, а посмотрела с естественной приветливостью (это было живое лицо Дженет Джеффрис), с той же, с какой прежде реагировала на его внимательные взгляды.

– Мне – Шерлок Холмс, – быстро ответила она.

– А мне – Индиана Джонс, – добавил мальчик с восторгом. – А вам кто?

Томас изобразил мучительные сомнения. А потом сказал, чтобы вызвать его интерес:

– Того, кто мне по-настоящему нравится, здесь нет, потому что, к сожалению, его нет и в музее.

– Нет? Правда? А кто это? – спросили оба почти в один голос.

– Уильям Браун, то есть Просто Уильям. – И повторил: – Просто Уильям. – Именно в его честь Томас назвал своего сына Гильермо, который, наверное, уже сильно вырос и считал, что у него нет отца.

– А это еще кто такой? – спросил Дерек со смесью удивления и разочарования. – Понятно, почему его здесь нет, такого ведь никто не знает. Он из какого фильма?

– А вот я слышала про этого Брауна, – вставила Клэр. – Но не знаю, какой он, потому что никогда его не видела, и он не из фильма, а из старых книг.

– Верно, из книг тех времен, когда я был маленьким, да и тогда эти книги не считались совсем новыми, и совершенно ясно, почему вам он незнаком, – объяснил Томас. – А вот из этих я бы выбрал Шерлока Холмса, как и ты.

Клэр такой ответ доставил удовольствие – все ее чувства отражались на лице гораздо откровенней, чем прежде у Дженет Джеффрис. Ей льстило, что взрослый человек поддержал ее выбор.

– А кого вы собираетесь купить? Как вижу, вы складываете вместе свои монетки.

– Мы размышляли, – она употребила именно это слово. – У нас хватает только на одну фигурку.

Фигурки стоили дешево, но детям все кажется дорогим.

– А как же вы вернетесь домой, если останетесь совсем без денег? Или вы живете здесь поблизости?

– Нет, мы живем не в Лондоне, мистер, мы просто сюда приехали. – Разговор вела Клэр, а Дерек с открытым ртом уставился на строй персонажей, которых не мог купить. – Но папа ждет нас в соседнем пабе. Он отвезет нас обратно в гостиницу. Нам осталось пробыть здесь всего одну ночь, и завтра мы поедем домой.

Томас Невинсон – или это был Дэвид Кромер-Фиттон? – сразу понял, как можно понравиться детям, вернее, как можно понравиться им еще больше:

– А ну-ка, дайте я отгадаю, откуда вы приехали, и, если попаду в точку, мы поступим так: я куплю вам четыре фигурки по вашему выбору, каждому по две – просто от радости, что не ошибся.

Мальчика игра явно заинтересовала, но он все-таки не до конца поверил незнакомцу:

– Да нет, вы не сможете. Великобритания, она вон какая огромная, в ней много всяких мест.

– Вы из Йорка или его окрестностей, – уверенно заявил Томас.

Брат и сестра смотрели на него, выпучив глаза от изумления.

– Ага, понятно, вы это узнали от Шерлока Холмса, да? – спросил Дерек.

– А мы всё от него узнаем, в первую очередь именно от него, – заверил его Томас. – К тому же я очень хорошо умею определять такие вещи по акцентам, а еще умею акценты передразнивать. И теперь готов выполнить свое обещание. Выбирайте четыре фигурки.

– Правда? Вы это серьезно? Вот спасибо!

Дети пришли в такой восторг, что не стали ждать подтверждения, Томас тотчас повторил:

– Совершенно серьезно. Пари есть пари, дело святое.

Они быстро повернулись к нему спиной и снова стали совещаться: какие четыре фигурки выбрать, то есть две и две, не потратив ничего из своих денег. Пока они решали, Том продолжил расспросы:

– А ваша мама? Она с вами не приехала?

Клэр повернула голову, чтобы ответить, но только на минуту, так как была занята куда более важным делом:

– Наша мама умерла полтора года назад. Погибла в автокатастрофе. – Она сказала это просто, словно уже привыкла давать такое объяснение.

“Значит, она все-таки умерла, – подумал Том с непонятным облегчением, которое тотчас рассеялось. – Но умерла вовсе не тогда, когда должна была умереть”.

– Какое несчастье, – сказал он, – мне ужасно жаль. А как ее звали? Дело в том, что вы очень и очень похожи на одну мою приятельницу из времен юности, но я уже много лет ничего о ней не знаю. Так похожи, как если бы были ее детьми. Почти так же. – А сам подумал: “Сейчас они точно скажут: Дженет”.

– Ее звали Дженет, – ответила девочка, опять лишь слегка повернув голову и глядя на него краем глаза, но не столько из любопытства, сколько из вежливости: нельзя же говорить с человеком, повернувшись к нему затылком. Но вот предполагаемая дружба, о которой он упомянул, была ей безразлична.

– Надо же, какое совпадение – так же, как и мою подругу, – подхватил Том. Правда, в Англии были тысячи Дженет. – А дальше? – настаивал он и не мог не настаивать, поскольку другого случая узнать правду у него не будет.

– Дженет Бейтс, как и мы.

“Эту фамилию она взяла, выйдя замуж, – подумал Том. – Значит, она вышла не за своего Сомерез-Хилла. Да и вряд ли бы он оставил жену ради продавщицы из книжного магазина. В ту пору он был членом парламента и мог вот-вот превратиться в действительно Важную персону. Но в политике этого не добился, насколько я знаю. И она с опозданием вышла замуж за обычного Бейтса из Йоркшира; между прочим, один из солдат у Шекспира тоже носит такую фамилию, один из тех, кого обвел вокруг пальца переодетый Генрих Пятый. Да, рядовой солдат, если я правильно помню”.

– Я имею в виду – до замужества. Моя подруга не была замужем, когда я ее знал. Вы знаете девичью фамилию вашей мамы?

Они, конечно, могли ее и не знать, английские женщины не сохраняют свою девичью фамилию в отличие от испанок, в отличие от Берты Ислы.

Дерек в растерянности обернулся, словно впервые в жизни услышал выражение maiden пате, и ему в голову никогда не приходило, что его мать могла носить раньше какую-то другую фамилию – не ту, что всегда. Но девочка была старше, девочка Клэр наверняка ту фамилию знала. Томас прочитал это по ее глазам, прежде чем она открыла рот. “Сейчас она скажет: Джеффрис, – подумал он, – наверняка скажет: Джеффрис”.

– А я знаю, – выпалила Клэр. – В молодости ее звали Дженет Джеффрис.

Слишком много совпадений, чтобы матерью этих детей не была Дженет Джеффрис. Главным образом из-за сходства, из-за потрясающего сходства – оба были ее точными копиями. И не было необходимости просить Клэр повторить фамилию по буквам.

– Ну так что, была она вашей подругой?

– Нет, – ответил Том Невинсон. – Моя подруга была Роуленд, Дженет Роуленд. – Он предпочел на этом остановиться и расстаться с ними, чтобы обдумать уже совсем другие вещи.

Он не был обязан сообщать правду этим Бейтсам из Йорка, ведь он их совсем не знал. На самом деле в течение последней половины своей жизни – или даже целой жизни – он не был обязан сообщать эту правду вообще никому, включая самых близких людей, а начиная с нынешнего дня – тем более.

Дерек выбрал своего любимого Индиану Джонса и монстра Франкенштейна. Клэр – своего любимого Шерлока Холмса и его верного Ватсона: разве можно было иметь дома одного без другого? Эта девочка понимала, что такое верность, – в отличие от своей матери, в конце концов все-таки погибшей, хотя умирать она не очень-то спешила. А вот он, наоборот, не умер, то есть умер только официально, но официальную версию можно опровергнуть и перечеркнуть, если покойник вдруг оказывается живым. Том быстро заплатил за покупку, вручил детям завернутые в бумагу фигурки и у выхода распрощался с обоими за руку, они ведь ни в чем не были виноваты. Ни Клэр, ни Дерек его имени не спросили. Но ему это было безразлично: уж чего-чего, а имен у него было полно, наверное, столько же, сколько у самого Тупры. Или у Рересби, или у Дандеса, или у Юра.

– Скажите, а вы могли бы допустить, что профессор Уилер был в курсе дела, то есть участвовал в обмане и знал обо всем с самого начала? – спросил Томас мистера Саутворта и добавил: – Он первым попытался завербовать меня, и, насколько помню, вы же сами меня и заверили: мало что из происходящего в Оксфорде ускользнет от него, и уж тем более убийство. Заверили, что он наверняка узнал обо всем раньше меня – и во всех подробностях. Мне тоже так показалось, когда я говорил с ним по телефону.

Саутворт задумался, его маленькие честные глаза были словно обращены внутрь, как если бы он мучительно искал ответ, стараясь поглубже заглянуть себе в душу. Он больше не смотрел на часы и, видимо, забыл про занятия. Потом произнес уверенным тоном:

– Нет, я не сомневаюсь, что его тоже обманули. От него наверняка скрыли, что то убийство было выдумкой. Я мало что про них знаю, но не считаю спецслужбы способными убить невинного человека только ради того, чтобы заполучить кого-то к себе в актив. Давить и шантажировать – да, разыграть спектакль – да, запросто. – Он насмешливо вздохнул: – Думаю, устраивать спектакли – суть их методов. Так ведь?

– Это я могу подтвердить вам наверняка, – перебил его Том. – Это рутина, самое обычное дело. Вы и представить себе не можете, сколько людей мы имеем в своем распоряжении, людей, которых никто ни в чем не заподозрил бы. – Тут он заметил, что до сих пор использует местоимение “мы”, то есть все еще причисляет себя к ним. Как Тупра и Блейкстон в то давнее утро. Но Том не поправился. Постепенно он научится исключать себя из их числа, мысленно привыкнет к этому. – И меньше таких людей не становится. Как только человек попадает в это колесо, он начинает ждать и сам просит указаний, он уже никогда не захочет остановиться, он обуян жаждой деятельности. Спектакли разыгрываются по любому поводу, иногда просто ради антуража. Разыгрываются santiamen[59], ведь мир полон добровольцев – стихийных или корыстных. – Испанское слово выскочило у него случайно, хотя к тому времени оно уже редко употреблялось. Как это случалось и с испанским языком Саутворта, который вряд ли знал такие, например, слова, как pi spas (быстренько).

– Питера я прекрасно знаю, знаю уже тысячу лет, и он никогда не подстроил бы тебе такую ловушку. И не одобрил бы ее, если бы услышал про их план. Такие вещи противны его характеру, его кодексу чести. Я убежден, что он до сих пор верит, что девушку тогда задушили. Если, конечно, он про нее вообще когда-нибудь вспоминает. Скорее всего, нет, вот это я вполне допускаю. В голове у него много всего накопилось, слишком много всего. Он ведь родился в тринадцатом году – только вообрази себе! – да еще на другом конце света, в Новой Зеландии.

– И тем не менее он был учителем Тупры – так же как вашим и моим. Разве вы на месте Тупры поступили бы с ним так нечестно?

– Я нет, но я сделан из совсем другого теста и не занимаюсь тем, чем занимается этот тип. И с тобой я бы тоже так не поступил, хотя ты был всего лишь моим учеником. Ну а с этим Морсом, полицейским, ты не поговорил? Скорее всего, он сидит все там же, но стал по крайней мере инспектором. Это ведь он подробно рассказал нам обо всем, и это он якобы видел Дженет мертвой. – Саутворт скептически поднял брови и добавил с остатками простодушия, которое в тот день мог окончательно утратить: – Неслыханно.

– Нет. Я об этом думал, но не пойду к нему. Какой смысл? – ответил Том. – Он вряд ли мне что-то расскажет и вряд ли в чем-то признается, может даже заявить, что никогда в жизни меня не видел, ведь все это случилось больше двадцати лет назад и наверняка нет никаких протоколов. Разумеется, он тогда выполнял приказ и теперь не захочет ворошить такое далекое и неприглядное прошлое. Да ему никто и не позволит это сделать: то, что Корона хоронит, она хоронит надежно и до скончания времен. В лучшем случае Морс пообещает отыскать дело, которого, думаю, никогда не существовало, поскольку никакого убийства не было. Обратите внимание: Дженет Джеффрис даже сохранила прежние имя и фамилию, ее не заставили исчезнуть с лица земли, поменять их, им было достаточно, чтобы она исчезла из Оксфорда. И если существует дело, то там наверняка будет отмечено: “Виновный не найден” или “Дело не раскрыто”. Вот и все. Я бы только зря потерял время и привел в смущение этого человека, который показался нам тогда честным. Я-то знаю, что значит выполнять приказы, даже если они тебе поперек горла. И я готов его понять.

Мистер Саутворт, человек мирный и кабинетный, был глубоко потрясен услышанным, поскольку он и понятия не имел о подобных методах. Но даже мощное чувство справедливости не заставило его по-настоящему и хотя бы мысленно взбунтоваться, словно он признавал, что ничего нельзя противопоставить высшей справедливости – узаконенной, государственной. Но выглядел он ошарашенным, уничтоженным.

– Ну а что сказали тебе Тупра и Блейкстон? – спросил он осторожно. – С ними ты, надеюсь, поговорил? Призвал к ответу? Это, разумеется, была их выдумка. С Питера ты должен снять любые подозрения. Не ходи к нему, прошу тебя, не волнуй его. Он сильно огорчится, узнав, чем обернулись для тебя данные им советы. Непоправимыми последствиями. Он, видимо, всего лишь указал на тебя, сказал, что ты можешь быть им полезен, но не предвидел, как они используют эту информацию, не мог предвидеть такой извращенный маневр.

Мистер Саутворт защищал своего старого друга как родного отца. И хотя Томас внешне успокоился, посидев в уютном кабинете, его бывший тьютор почувствовал, что видит перед собой человека опасного и, если понадобится, безжалостного.

– Неужели они так высоко ценили мои данные, чтобы потратить на меня столько сил?

– Понимаешь, твои лингвистические способности были действительно исключительными. Особенно с точки зрения британцев, которым плохо даются чужие языки. Таких, как ты, крайне мало, и ты сам это знаешь. – Он решил ничего больше не добавлять в защиту своего учителя, поскольку, настаивая, мог добиться обратного результата. – Так что же, Тупра и Блейкстон не снизошли до встречи с тобой? Ведь они, именно они, разыграли все как по нотам.

Поначалу действительно не снизошли. Но с Тупрой Том все-таки побеседовал. Желание поговорить с ним жгло ему душу, пока он шел от Музея мадам Тюссо в сторону Дорсет-сквер, к своему дому. Но он быстро свернул с дороги и несколько часов бродил по городу и даже подошел довольно близко к запретному для него району, к зданиям МИ-6 и к Форин-офису. Том долго стоял у дверей, уставившись на них и прикидывая, находится там сейчас Тупра или куда-то уехал. Нет, он не собирался заходить и учинять скандал, его бы сразу остановили охранники. Разговор требовалось обдумать – и спешить не стоило. Но, честно говоря, и обдумывать тут было нечего, все его упреки и обвинения очевидны и бесспорны, и Тупра не сможет отрицать, что Дженет Джеффрис еще много лет прожила в Норке, ему придется просто выслушать Томаса с пристыженным видом. И все равно надо подождать, лучше увидеться с ним не на его территории, не в одном из этих зданий без вывесок. Оставалось несколько дней до очередной встречи с посредником, с пижонистым юнцом. Том изложит ему свое требование, и тогда Тупра не посмеет отказаться от встречи. Хотя на самом деле Тупра может позволить себе все что угодно, и ему никогда не бывает стыдно.

Томас Невинсон ходил и ходил, и опять ходил, пока не стемнело и он не почувствовал сильную усталость, но, только возвращаясь в свою мансарду, еще на площади, он понял, что в любом случае завершился или близится к концу этот казавшийся бесконечным этап его жизни, который успел стать его единственной жизнью – жизнью кочевой, фальшивой и беспорядочной. Каким бы ни получился предстоящий разговор, Том уже не собирался возвращаться к активной работе, хотя еще и тосковал по ней утром, из-за чего его и потянуло смешаться с толпой посетителей музея. И вот оказалось, что той угрозы, которая нависла над ним более двадцати лет назад, ни тогда, ни потом не существовало, вернее, она существовала лишь в его наивной и напуганной до паники юной голове. Но уже поздно лить слезы: ни жизнь, от которой он отказался, ни другие жизни не умеют ждать, они утекли – и настоящая, и параллельная, обе от него улизнули. Зато другие опасности, которые грозили ему, когда он действовал под разными именами и говорил на разных языках, теперь стали казаться призрачными, и о них он вспоминал равнодушно, ведь ничего бы не изменилось, если бы одно из заданий стоило ему жизни, – все становится безразлично, когда понимаешь, что сочиненный кем-то сюжет подошел к своему финалу.

Он увидел повисшую в воздухе пыль, увидел ее совершенно отчетливо в прозрачном полуденном свете, пока стоял на площади, которая вдруг до неузнаваемости изменилась под его усталым, погасшим взором, и подумал: “Человек возвращается только тогда, когда ему некуда больше податься, когда для него не осталось новых мест и его история закончилась. Моя история закончилась здесь, на Дорсет-сквер, – здесь и прямо сейчас”.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы переварить эту мысль, чтобы освоиться с ней, а потом глянуть в будущее, то есть в прошлое: “Я могу вернуться только к Берте и на нашу улицу Павиа, если там меня примут. Это единственное, что осталось незыблемым, единственное, что не изменилось и, возможно, ждет меня, бессознательно, но ждет. Берта не окунулась в новую жизнь, как принято выражаться, не вышла повторно замуж, хотя уже давно числится вдовой. Моя единственная надежда, что и к ней можно отнести ту французскую цитату, которую я услышал от мистера Саутворта: “В ее жизни, как у всех, была любовь”. Моя единственная надежда, что ее любовь – это я, живой или мертвый”.

– А вы помните, откуда эта цитата? – вдруг спросил он Саутворта и повторил ее, чтобы не забыть и потом отыскать источник, хотя она еще с тех давних времен засела у него в голове. – Вы произнесли ее в то утро, когда сказали, что мы не всегда замечаем любовь, которую переживают другие, даже если сами являемся ее предметом. Разговор шел о том, какие чувства Дженет могла испытывать ко мне. Разумеется, никаких, иначе она не согласилась бы участвовать в этом обмане.

Мистер Саутворт характерным для него движением закинул ногу на ногу, потом опять поставил ее на пол, встряхнул полы мантии и напрягся, почувствовав любопытство. Внимательно выслушав цитату, он беззвучно повторил ее по слогам, стараясь вспомнить, откуда она взялась.

– Нет, не могу сообразить, где я это прочел, – сказал он не без досады. – Задал ты мне задачу, теперь буду только о ней и думать. Наверное, тогда цитата была для меня совсем свежей. Может, Стендаль, а может, Флобер, или Мопассан, или Бальзак. Или Дюма, попробуй теперь угадай. Как невозможно угадать и то, что на самом деле чувствовала Дженет. А вдруг она отомстила тебе за твое равнодушие, за то, что ты видел в ней лишь способ развеяться? Но этого мы никогда не узнаем, точно никогда не узнаем.

– Передай Тупре, Стиви, что мне надо с ним увидеться. Возникло срочное дело, которое ждать не может. Совсем не может, – заявил Том юному Молинью, как только тот сел за столик в гостиничном лобби-баре. И обратился к нему по имени, хотя обычно называл по фамилии, как много лет тому назад и его самого называли просто Невинсон, без добавления “мистер”, сначала в “Блэквелле”, а потом и в пабе “Орел и дитя”, в тот день, когда ему пришлось принимать столь важные решения. Мало того, он использовал уменьшительное – не Стивен и даже не Стив, а именно Стиви – чтобы принизить Молинью (так, кстати, звалась одна эксцентричная поэтесса, Стиви Смит, бывшая в моде, когда Том приехал в Оксфорд, но вскоре умершая). Молинью ничего этого не знал, что не имело никакого значения, но, услышав такое обращение, он понял: ему отдают приказ.

– Хорошо, хорошо, – начал он защищаться, – скажите, о чем речь, и я все ему передам, мистер Кромер-Фиттон. Как только у него появится возможность… Ведь мистер Тупра всегда очень занят. – Однако Молинью не осмелился назвать своего собеседника Дэвидом или Томом, чтобы отплатить той же монетой. В конце концов, Томас занимал более высокое место на служебной лестнице и был гораздо опытнее.

– Нет, мне надо увидеть Тупру немедленно, и поверь мне, что это в его же интересах. Прямо сегодня или завтра, но не позже. А если он в отъезде, пусть возвращается, ведь кто-нибудь должен знать, как с ним связаться. Скажи только следующее: Томас Невинсон познакомился с детьми Дженет Джеффрис.

Молинью, несмотря на приказной тон Невинсона, повел себя довольно нагло и не удержался от вопросов. В тот день он убрал дурацкую челку со лба, и волосы у него были уже одного цвета, а не двух, то есть выглядел он вроде бы естественно, но ненамного пристойнее, чем раньше, скорее лишь чуть менее непристойно.

– А это кто такая? И что еще за дети? Они маленькие или взрослые? Не вижу, какая тут может быть спешка, особенно если они маленькие.

– А ты скажи ему это, Стиви. Он все поймет, и ты сам убедишься, насколько дело спешное. Хочешь, поспорим, что он сразу же назначит мне встречу?

Молинью спорить не стал, он знал, что проиграет. В тот же вечер он в явном раздражении позвонил Томасу:

– Мистер Тупра сказал, что у него будет немного времени завтра в конце рабочего дня. Он спрашивает, зайдете ли вы в здание без вывески, как он выразился, или ему самому явиться в гостиницу либо в любое удобное для вас место. В семь вечера. – Но Молинью все же не мог сдержать неуместного любопытства: – Послушайте, а что это за “здание без вывески”?

Томас ничего ему не ответил. Он решил взять с собой маленький револьвер, с которым не расставался все годы, проведенные в провинции, свой “андерковер” 1964 года, на тот случай, если Тупра слишком его разозлит, или попробует спустить всю историю на тормозах, или если Тому захочется припугнуть его – это как минимум. Но время способно обломать рога даже самым отчаянным. Его ведь просто не пустят с револьвером в хорошо знакомое ему здание, куда Молинью пока еще доступа не имеет. Том предложил Тупре встретиться в кафе рядом с его домом, где почти не бывает народа и их никто не выследит. Хотя Том отнюдь не был уверен, что сам Рересби явится туда один.

Бертрам Тупра не менялся. Томас давно не видел его, но Тупра не менялся, он был из тех людей, чей возраст замораживается, после того как они проходят этап кристаллизации или вырабатывают почти несокрушимую силу воли, словно она помогает им не стареть более того, что сами они считают допустимым. Но Тупра вполне мог выработать эту силу воли еще подростком или даже раньше, ведь всегда была заметна какая-то разноголосица и несогласованность в его манерах, одежде, речи и познаниях – какой-то смутный след буйной молодости, проведенной в трущобах, трудной молодости. Внешне он остался почти таким же, каким Том увидел его впервые в Оксфорде, который оба они окончили, хотя нелегко было вообразить Тупру изучающим историю Средних веков (это была его специальность, если Том правильно запомнил). Правда, волосы на висках, закручивающиеся кольцами, он теперь, вне всякого сомнения, красил, но только это и было в нем искусственным, только такую мелочь он себе позволял. Крупную голову по-прежнему покрывали густые кудри. Тот же рыхлый и словно лишенный твердости рот, похожий на еще не затвердевшую жевательную резинку. Те же слишком длинные ресницы, больше подходящие женщине, чем мужчине, подозрительно гладкая, словно отполированная, кожа красивого пивного оттенка, брови цвета сажи, почти сросшиеся у переносицы (надо полагать, он часто пускал в ход пинцет), нос – плоский и явно перебитый когда-то, взгляд – обволакивающий и оценивающий, насмешливые светлые глаза, которые смотрят прямо и с достоинством, проникая в прошлое и снова делая его настоящим, чтобы можно было как следует изучить, придать ему выпуклость и не считать отжившим и потому ничтожным. И этим Тупра отличался почти от всех остальных, для кого завершенное дело тотчас теряет всякое значение.

Томас Невинсон изменился гораздо сильнее, это не подлежало сомнению. За минувшие годы он сыграл столько ролей, столько раз был вынужден менять маски и вживаться в новые образы, что дошел до той точки, когда уже невозможно понять, какое лицо для тебя настоящее – с бородой или без бороды, в очках или без очков, с усами или без усов, с короткими или длинными волосами, светлыми, темными или седыми, густыми или редкими. А также понять, есть ли у тебя шрамы, худой ты или не очень, жилистый или рыхлый, как Молинью, остался ли до сих пор привлекательным (ведь еще не так давно он покорил медсестру Мэг). Вернее, невозможно сказать, каким бы ты был, если бы процесс шел естественным путем, без насильственного вмешательства, и ты жил назначенной тебе жизнью. Том спрашивал себя, смогут ли его узнать старые знакомые, да что там знакомые – узнает ли мужа Берта Исла, знавшая его со школы. Кроме того, он чувствовал себя усталым и измученным, порой немного отупевшим, внутренне постаревшим, словно там, внутри, ему было на десять, а может, и на пятнадцать лет больше тех сорока трех, которые ему вот-вот исполнятся. Кочевая жизнь изматывает – как и жизнь закулисная, фальшивая и украденная, как вероломство, предательства, ссылка и мнимая смерть. А именно такой и только такой была его жизнь, по крайней мере большая ее часть. Иногда он чувствовал это особенно остро и тогда вспоминал другие строки Элиота, из раннего стихотворения: I grow old, I grow old, I shall wear the bottoms of my trousers rolled, которые не слишком уверенно переводил в уме на свой первый (или второй) язык, как обычно и делал, но сейчас колебался, не зная ни какой вариант выбрать, ни какой порядок слов. Ему казалось, что главное – сохранить рифму, а не размер: “Я старею… я старею… Засучу-ка брюки поскорее… ”; или использовать более разговорный язык: “Я становлюсь стариком, я становлюсь стариком… ”

Именно так он в первую очередь и подумал: “Я становлюсь стариком”, – увидев Тупру и садясь напротив (тот пришел раньше и уже ждал Тома). У Тупры на лице застыла приветливая и спокойная улыбка, почти дружелюбная, как если бы они все это время регулярно встречались. Тупра казался неувядаемым и, хотя был старше Тома на несколько лет, выглядел гораздо моложе, мало того, Том не сомневался, что тот будет выглядеть так всегда: моложе Тома и моложе, чем есть на самом деле, вводя в заблуждение людей, которые впервые с ним познакомятся, которых ему представят, которых он начнет вербовать, или женщин, на которых он положит глаз. Вид у него был беспечный, хотя он прекрасно знал, что его ждет неприятное объяснение, если не хуже – бешеная ненависть, перелетевшая из прошлого в настоящее. Такой цинизм разозлил Томаса. Он не снял плаща и вроде бы не собирался снимать (предвидя, что встреча будет короткой), сунул руку в карман и кончиками большого и указательного пальцев нащупал рукоятку револьвера – только чтобы убедиться, что оружие на месте. Или чтобы придать себе храбрости, поскольку мы никогда не перестанем побаиваться того, кто с первого знакомства взялся нас запугивать.

– Значит, ты узнал этих ребятишек, Бейтсов, насколько я понимаю? Мне даже пришлось провести некое расследование, – сказал Тупра приветливо. – Как это получилось? Я о них понятия не имел, сам понимаешь, невозможно отслеживать судьбу каждого, кто однажды помог нам и кого мы потом пристроили в соответствии с важностью оказанных им услуг. Некоторым существенно улучшили жизненные условия или решили какие-то их проблемы. На нашу скупость никто не может пожаловаться. Ведь тебя тоже это коснулось, Невинсон. Ты получил немало, а это еще далеко не все.

Он продолжал использовать корпоративное “мы” и снова называл его, как и в самом начале, как и почти всегда, то Томом, то по фамилии – в зависимости от обстоятельств, серьезности момента или важности собственных просьб, поскольку за эти годы Тупра не раз просил его о чем-то, иногда даже зависел от него, от его выдержки и острого ума, храбрости и выносливости, а также от готовности поступиться принципами, которые в итоге всегда капитулировали. Теперь он заговорил первым, и Томас тотчас понял: Тупра попытается сразу же перевернуть все с ног на голову. Он словно предупреждал: “Если ты собираешься предъявить мне претензии, сначала должен поблагодарить. Если ты станешь нас обвинять в чем-то, сначала вспомни, что мы для тебя сделали, или подумай о том, выгодно ли это тебе самому. От того, чем кончится наш разговор, зависит, какое будущее тебя ждет – сносное или незавидное, если не ужасное”.

– Скажи, Бертрам, неужели я действительно был для вас таким ценным кадром, чтобы поступить со мной так, как вы поступили? Вы искорежили мне жизнь на самой ее заре, когда я был считай что неоперившимся птенцом, – заговорил Томас, глядя на него с негодованием и ненавистью.

Он не позволит себе подхватить притворную сердечность шефа, она была слишком фальшивой. И кроме того, могла в любой момент смениться на что-то другое, а на самом деле уже и менялась, Томас это знал, и Тупра, безусловно, догадывался, что он это знает. Уж дураком-то он не был, и одной из его главных способностей было умение заранее угадывать возможную реакцию людей и просчитывать, что у них в голове. Томас больше не будет его подчиненным, он уедет. Пыль по-прежнему висела в воздухе и еще не осела, пыль, которая указывала, что все позади. Тупра достал сигарету из своей египетской пачки и поднес к ней дрожащий огонек Zippo. Но не потрудился выпустить дым куда-нибудь в сторону, Томас тоже курил.

– Рассуди сам, Том. Сколько заданий ты выполнил? И сколько из них успешно? А сколько провалил, то есть безнадежно провалил? Одно, всего только одно, сегодня утром я просмотрел твое личное дело и твои отчеты. Так был ты для нас полезным или нет? Тут мне следует потешить твое самолюбие и сказать, что мы с самого начала увидели в тебе прекрасного сотрудника, который станет эффективно защищать Королевство. И таких, как ты, мало. Ты сам это знаешь. Мы тобой довольны, несмотря на долгие годы твоего вынужденного простоя, и ты тоже должен быть собой доволен. Сделка наша была взаимовыгодной, и, хотя мы, пожалуй, получили все-таки больше, обе стороны оказались в выигрыше.

Томас терял терпение, он снова дотронулся до рукоятки револьвера, так как это его несколько успокаивало, помогало держать себя в руках.

– Вы получили больше? Я выиграл? Я двадцать с лишним лет обманываю жену, вынужден был обманывать. Двенадцать лет она и мои дети, которых я не знаю, считают меня умершим.

Как считали и родители, которых мне даже не удалось проводить в последний путь. Я рисковал своей жизнью и жизнью своих близких. Вы навязали мне судьбу, которую я до этого уже отверг, вы не оставили мне выбора.

– Ну да, конечно, – сказал Тупра, – иначе и быть не могло: вот оно, наконец-то вылезло наружу новомодное чистоплюйство, ведь оно теперь расползлось повсюду, где бы ни зародилось изначально. Скажи на милость, когда это люди выбирали свою судьбу? Веками все у них было прописано наперед, за редчайшими исключениями. Что воспринималось как норма, а не как трагедия. Большинство никогда не двигалось с места, люди рождались и умирали в деревнях или жалких городишках, а позднее – и в нищих пригородах. В больших семьях одного мальчика отдавали в армию, другого – в церковь, если им, конечно, везло и их туда брали, там они хотя бы не умирали с голоду; с сыновьями старались распрощаться пораньше, когда они еще были неоперившимися птенцами, если использовать твое выражение. Дочерей выдавали замуж, если они были приятными с виду, иногда за стариков и чаще всего за тиранов, а не слишком красивых девушек обучали чему-нибудь полезному и простому: шить, вышивать, готовить – вдруг кто-нибудь возьмет их себе в услужение, или отправляли в самые бедные монастыри – даровыми работницами. Но так было в семьях хоть с какими-то средствами, и не мне тебе рассказывать про те, у которых не было ничего. Но и барчук не выбирал свою судьбу. Как и все человечество в целом до самого недавнего времени – хотя и сегодня это не более чем иллюзия. Да, всегда считалось законным желание выбиться вперед, достичь процветания, и в истории найдется полно примеров того, как людям удавалось преуспеть. Но скольким такое удавалось или удается сейчас? Их доля ничтожна. Большинство устраивается в жизни и проживает ее, не задавая лишних вопросов, или благодарит судьбу за то, что на их долю выпало, – так оно обычно и бывает, жизнь тратится на преодоление каждодневных препятствий, и людям этого довольно. Невозможность выбора – не оскорбление, а норма. И будет оставаться нормой в огромной части мира, и в наших странах тоже, несмотря на всеобщее ослепление. Ты думаешь, я выбирал свою судьбу, или Блейкстон свою, или сама королева? Королева еще в меньшей степени, чем любой ее подданный. О чем ты мне говоришь, Невинсон, о чем ты говоришь? Кроме того, сам ты пользовался невероятными привилегиями. Разве там, в оксфордском пабе, мы приставили тебе пистолет к виску? Применили силу? Блейкстон выкрутил тебе руку и грозился сломать ее? Нет, ты сам выбрал свою судьбу, разумеется, сам. И в итоге она пришлась тебе по вкусу. С этим ты спорить не станешь.

– Обвинение в убийстве хуже сломанной руки, – рискнул возразить Томас, но не слишком уверенно.

Как быстро удалось Тупре опять сбить его с толку, опять запугать. Он в третий раз тронул рукоятку револьвера, теперь из суеверия или цепляясь за какие-то пустые фантазии. Словно напоминая себе, что в любой миг сможет прекратить разговор, если поймет, что терпит поражение. Достаточно выхватить револьвер и заставить Тупру замолчать навсегда. Но это было утешением лишь теоретическим, игрой воображения, поскольку сейчас, когда он почувствовал себя свободным на вполне законном основании, когда мог вернуться к Берте, если только она его примет, он не стал бы рисковать и не желал попасть в тюрьму, от которой старался спастись с того далекого дня в Оксфорде. Нравилась ли ему оставленная позади жизнь? Пожалуй, да, в каком-то смысле да, как подсевшему на наркотики нравится быть наркоманом. Но одновременно он ненавидел ее и страдал. Он будет тосковать по ней, он радовался избавлению, он будет тосковать по ней. Она началась с обмана, в ней было много грязи. Он распрощается с ней. И будет тосковать по ней.

Теперь Тупра глядел на него холодно. Он терпеть не мог чужую слабость, жалобы, упреки или если ему противоречили. Он был доброжелательным, да, и даже приятным, но только в ситуациях, когда давал инструкции, наставлял, упрашивал, убеждал. Он держался дружелюбно и старался, чтобы собеседник почувствовал себя человеком достойным уважения и значительным, а некоторые даже принимали за честь его предложение поступить к ним на службу. Иногда Том тоже чувствовал это, но не всегда. Ему случалось видеть Тупру безжалостным и грубым, когда тот хотел добиться своего, если не уговорами, так силой; однажды он при Томе едва не дал волю кулакам, но вовремя остановился или понял, что все-таки не стоит переходить известные границы. И вот теперь Том угадал по его лицу, что разговор ему надоел до чертиков. Нет, не разочаровал, поскольку Тупра был из тех людей, которые успевают разочароваться заранее, даже если для этого вроде бы еще нет оснований. Том, в конце-то концов, был только одним из многих им завербованных, и Тупре просто не хватило бы времени на то, чтобы вникать в переживания каждого.

– У тебя была возможность отказаться, – сказал он. – И если бы ты отказался, то… Если бы ты отказался, то весьма скоро обнаружил бы, что ни о каком обвинении речи идти не могло, оно было немыслимо, оно сразу же растаяло бы как мороженое. И ты спокойно вернулся бы к прежней жизни.

Томаса возмутило, что Тупра с такой легкостью рассуждает о своей старой ловушке, о старом спектакле, словно в них не было ничего особенного и ничего плохого. В тоне его не прозвучало и намека на извинение, хотя бы намека на то, что ему стыдно. Он испортил человеку целую жизнь и оценивает это всего лишь как издержки профессии.

– Что я могу тебе сказать, если ты сам сделал неправильный выбор, поддавшись страху? Если ты дал слабину? За это я не несу ответственности, я всего лишь выполняю свою работу – стараюсь привлечь на службу Королевству лучшее, что есть в Королевстве. И не забывай: в обмен ты получил необычную жизнь, особую судьбу, и наверняка кое-кто сумеет прочитать это по твоему лицу. А ведь у большинства людей читать там просто нечего – ничего не прочтешь, как ни старайся.

“Нечеткие буквы на камне… ” – подумал Том Невинсон. Не было смысла ни злиться на Тупру, ни спорить с ним, он был похож на пасть моря, которая невозмутимо все заглатывает.

– Я уезжаю, Бертрам. Возвращаюсь в Мадрид. Здесь я уже со всем покончил.

– А тебе никто и не мешает, Невинсон. Кроме того, ты уже много времени бездействуешь. И сейчас обойтись без тебя нам будет легче, чем еще несколько лет назад. Если говорить будничным языком, мы считаем, что ты свое отработал – и хорошо отработал. – Он закурил вторую сигарету, а Томас достал свою, это помогало ему держать себя в рамках. – Ну так вот, – Тупра мгновенно перешел с официального тона на дружеский, – если ты вернешься в Мадрид и будешь спокойно сидеть там, нам не составит труда отыскать тебя. Как объяснил тебе Молинью, мы полагаем, что серьезной опасности для тебя уже нет. Но какая-то все-таки существует, так что совсем расслабляться не стоит. Даже когда пройдут годы и горизонт будет совсем чистым. – Он щелкнул пальцами, чтобы подозвать официантку, и жест был южным, а совсем не британским. – Для нас опасность существует всегда, до самой нашей смерти.

– Надеюсь, риск невелик, – ответил Том. – Нас ведь каждый день подстерегают и другие опасности – болезни, несчастные случаи или грабежи. Было бы слишком самонадеянно думать, будто обо мне до сих пор кто-то помнит. Весь мир занят своим настоящим, а я уже принадлежу к другой эпохе. Новые поколения преследуют собственные цели, и прошлое их мало волнует, оно их вроде бы даже не касается. А я – это прошлое.

– Так оно обычно и бывает, – сказал Тупра. – Но всегда могут найтись такие, кто ничего не забывает, кто застрял в том времени. Как правило, кто-нибудь один все помнит, хотя бы кто-нибудь один. Другое дело, что этот кто-нибудь вряд ли решится начать действовать. Сейчас все стараются не вмешиваться в то, что быльем поросло и что нельзя исправить. Осталась обида – вот и все. Наверняка все. И тем не менее не слишком на это надейся. Обида порой заставляет человека вдруг встать со стула и сделать несколько шагов. Довольно серьезных шагов.

– Еще один вопрос, Тупра. – Несмотря на заботу, которую бывший шеф проявлял о нем, Том просто не смог обратиться к нему по имени. Он решил обойтись без дальнейших упреков, но досада его продолжала расти – и на Тупру, и на кого угодно еще, коль скоро от Тупры любые упреки легко отскакивали. – Был ли с моей вербовкой как-то связан профессор Уилер, вообще со всем этим?

Тупра ответил охотно, без малейших колебаний, и поэтому ответ прозвучал искренне:

– Нет, никак не связан. Уилер ничего не знал. Он только заметил способного студента и порекомендовал его нам – вот и все. Ну, он попытался прощупать тебя, но безуспешно, видно, вел беседу не слишком убедительно. Остальное было нашим делом. Для него та девушка была мертвой, как и для тебя, он, разумеется, обратил внимание на странное совпадение, на то, что нам вроде как подвалила удача, однако воспринял это именно как удачное совпадение, о чем и сказал. Или ничего не сказал. – Тупра криво ухмыльнулся. – Но мы и не могли ввести его в курс дела: от Уилера никогда не знаешь, чего ждать. Он куда порядочней нас, он-то точно принадлежит к другой эпохе.

И вполне мог разрушить все наши планы. И наверняка стал бы возражать. И наверняка предупредил бы тебя.

– То есть, по твоим словам, лучше было обмануть и его тоже. Но что-то мне в такое с трудом верится. Он участвовал в войне, а там люди избавляются от многих предрассудков. И я не знаю, возвращаются ли к ним потом.

Тупра ничего не ответил, да в этом и не было необходимости.

– А тот полицейский, Морс? Он-то уж точно был в курсе дела. Ведь именно он якобы осматривал тело.

– Не держи на него обиду. Да, звали его Энфилд Морс – имя засело у меня в памяти, так как оно связано с названием оружия[60], это ведь все равно как зваться Винчестер, или Ремингтон, или Смит-Вессон. По правде сказать, он согласился далеко не сразу – был слишком совестливым. И начальникам пришлось крепко надавить на Морса, чтобы он выполнил поручение: мол, приказ получен сверху, и так далее. А сейчас он самое малое инспектор. Думаю, повышение по службе стало компенсацией за то неприятное поручение. Его бы выгнали вон, вздумай он отказаться. Что-нибудь еще, Невинсон?

Таких историй Тупра знал тысячи, и порой ему случалось некоторые из них вспоминать. Он достал бумажник, чтобы расплатиться, но официантка была занята и все никак не подходила.

– Не знаю. Вряд ли. – Томас смотрел на стол задумчиво или так, будто оказался в полной пустоте. – По правде сказать, уже поздно, для всего поздно.

– Но не для возвращения, насколько я понимаю, – сказал ему Саутворт, желая подбодрить Тома или по крайней мере помочь ему выбраться из оцепенения. – Ты уже поговорил с женой, позвонил ей?

– Нет. Такой разговор не для телефона, – ответил Томас, и взгляд его оставался рассеянным и одновременно пристальным. – И даже письмо тут не годится. И я еще не принял окончательного решения, надо все как следует взвесить. Податься-то мне особенно некуда, вот в чем беда. Возвращение к Вэлери и Мэг исключено. Снова запереть себя там? Как бы я ни любил девочку, они обе – часть моей ссылки, того времени, когда я был лишен собственного имени и собственного лица, хотя уже и сам не знаю, какое оно в действительности, мое лицо. Но я задаюсь вопросом, а не будет ли мое возвращение худшим из всего, что я могу сделать для Берты, а я ничего плохого ей не желаю, наоборот… Она наверняка не будет знать, как со мной поступить, куда поселить и как ко мне относиться. Но это если она меня примет. Остается выяснить, примет ли. О моих детях не будем и говорить.

– Я понимаю твои сомнения. Эти слова мало что передают, но я не хотел бы оказаться в твоей шкуре. А с Тупрой – на том все и закончилось? – спросил Саутворт.

– Остался еще один вопрос, Невинсон, – сказал Тупра и помахал бумажником у него перед глазами, чтобы привлечь его внимание. – Хоть ты и уйдешь со службы, связь с нами не оборвется. Ничего серьезного, не волнуйся. Сообщай нам о своих передвижениях и своем местонахождении, это само собой. Связь с тобой будет поддерживать все тот же Молинью, пока мы его не заменим, если заменим. Воспринимай парня как мой придаток. Корона умеет быть благодарной, сам знаешь. Ты хорошо ей послужил, и поэтому все эти годы мы содержали твою семью. – Он использовал именно этот глагол, ничего не смягчая. Не сказал “помогали” или “поддерживали”. – А ты завел еще одну, уж не знаю, как ты до такого додумался. И без нашего участия тебе будет весьма сложно обеспечивать обе. Короче, если ты вернешься в Мадрид, тебя опять примут либо в посольство, либо в Британское консульство, там будет видно.

В худшем случае можно будет устроиться в Британскую школу, где для тебя всегда найдется место, а ты будешь прекрасным преподавателем, учитывая твои способности. Если, конечно, не захочешь подобрать себе другую работу по своему усмотрению, тут ты совершенно свободен. Не найдешь – жалованье от нас так или иначе будет тебе поступать, как и основное жалованье твоей жены. Мы не покидаем тех, кто защищал Королевство, в этом ты сам убедился. Но по-другому относимся к тем, кто его предает и не держит язык за зубами, кто болтает о том, о чем болтать не следует. Твоя жена начнет задавать вопросы, когда ты появишься, этого не избежать, и другие тоже, например твои дети, которые вряд ли что-то поймут, а значит, захотят услышать рассказы про военные сражения. Но главное – жена, ведь она и так уже знает больше, чем остальные. Плети ей все, что придет тебе в голову: что мертвые не приняли тебя в своем царстве, что у тебя случилась амнезия. Она не поверит – ну и пусть не верит. Только не рассказывай ничего честно, если не хочешь, чтобы мы перестали тебя содержать. – И он опять употребил обидное слово “содержать”. – Это будет сделано немедленно, но не только это. Мы можем судить тебя. Ты по-прежнему связан Official Secrets Act — до конца жизни, не забывай. И тот закон, что был создан в одиннадцатом году, и тот, что переписан в восемьдесят девятом, по сути, между собой не различаются, можешь сравнить, если будет охота.

К ним наконец подошла официантка, и Тупра протянул ей купюру. Ожидая сдачу, он добавил:

– Короче, я хочу, чтобы мы правильно поняли друг друга: ты все равно что продолжаешь служить в УПВ Сефтона Делмера.

Но последнее добавление было явно лишним. Томас уже стал ветераном и такие вещи не забывал. Он не был тем впечатлительным и напуганным юнцом, как при первой встрече с Тупрой. Кроме того, ему намертво врезалось в память сказанное тогда Тедом Рересби (так Тупра представился незабвенной профессорше из Сомервиля, Кэролайн Беквит, и не исключено, что той же ночью они оказались в одной постели): “Мы нигде не числимся – ни официально, ни неофициально. Мы кто-то, и мы никто. Мы есть, но нас не существует, или мы существуем, но нас нет. Мы что-то делаем и ничего не делаем, Невинсон, или не делаем того, что делаем, или то, что мы делаем, как бы никто не делает. Мы просто вдруг возникаем ниоткуда”. Слова Тупры показались ему тогда похожими на цитату из Беккета, и он их не до конца понял. Сейчас Том про Беккета уже не вспоминал, а главное, все понимал, потому что сам прошел через это – сам несколько раз вдруг возникал ниоткуда. Но отныне с этим покончено.

Рересби не оставил чаевых, ни пенни. Обычно он бывал щедрым, даже расточительным, на взгляд склонных к бережливости соотечественников. А сейчас решил наказать официантку за нерасторопность. Он всегда любил награждать и наказывать, и Том это хорошо усвоил. Оба поднялись, и уже на улице Тупра протянул ему руку, как англичане поступают, только когда расстаются надолго или навсегда, поскольку в их ежедневный ритуал рукопожатия не входят. Томас машинально вынул свою из кармана плаща, и жест был скорее испанским, чем английским, хотя он всегда старался не выдать себя такими вот дурацкими мелочами. Он вроде бы был готов сразу перейти от поглаживания рукоятки револьвера к пожатию руки. Но счел это лишним, поскольку Тупра причинил ему зло, хотя зло стало уже доисторическим и ничего нельзя было ни исправить, ни перечеркнуть. Поэтому Том снова сунул руку в карман. Тупра с достоинством убрал свою и зажег новую сигарету с помощью верткого пламени. Он не показал даже намека на обиду. Наверняка это его ни в малой степени и не задело, и он не собирался как-то наказывать Тома.

– Прощай, Тупра.

Вряд ли ему представится возможность встретиться с Тупрой в будущем, но Томас подумал, что никогда больше не сможет называть того просто по имени, как часто называл раньше, считая товарищем по нелегким делам и заданиям. Они и были товарищами в отдельных случаях, чего нельзя отрицать.

– Прощай, Невинсон, и удачи тебе. Передай привет своей жене, когда встретишься с ней в Мадриде. Очень приятная женщина – и умная к тому же.

В голове у Томаса промелькнула некая мысль, которую он поспешил отогнать: “Надеюсь, он не приударил за ней?” Время было совсем не подходящим для пустых вопросов, обращенных в прошлое. А Тупра добавил с веселой улыбкой:

– Думаю, что ты, хотя и привык числиться мертвым, все-таки рад, что не умер.

X

Какое-то время я не была уверена, что мой муж – это мой муж, а может, просто нуждалась в такой неуверенности и поэтому сама ее в себе подпитывала. Иногда мне казалось, что да, иногда, что нет, а иногда я принимала решение вообще ни во что не верить и продолжать как ни в чем не бывало жить с ним – или с похожим на него, но сильно изменившимся мужчиной, который был старше, чем он, который выплыл из таинственного марева, но в царстве мертвых никогда не бывал. А значит, про него нельзя было сказать:

Мы умираем с теми, кто умирает; глядите —

Они уходят и нас уводят с собой.

Зато можно было уверенно сказать:

Мы рождаемся с теми, кто умер: глядите —

Они приходят и нас приводят с собой.

Но ведь и я тоже, в свою очередь, стала старше за время его отсутствия.

Когда я решала вообще ни во что не верить и просто жить дальше, то в такой период чувствовала себя почти в безопасности. Будто снова возвращалась к ожиданию и неопределенности, а это состояние всем нам идет на пользу и помогает одолевать день за днем, поскольку нет ничего хуже чувства, что все стабильно и неколебимо или вошло в более или менее нужное русло, а то, чему предстояло произойти, уже произошло или как раз сейчас происходит, и впереди не будет никаких волнений или неожиданностей – до самого конца пути, а если какие и возникнут, их на самом деле можно считать вполне предсказуемыми, хоть в этом вроде бы и есть противоречие. Большинство обитателей земли врастают в свою повседневность и довольны уже тем, что видят начало рабочего дня, а потом видят, как день описывает дугу, клонясь к завершению: именно так сама я мечтала жить, когда была молодой и впереди у меня намечалось лишь гладкое будущее, ничем не похожее на занозистые настоящее и прошлое. Но коль скоро мне досталась другая жизнь и с ней пришлось свыкаться, именно такой жизни я теперь и желаю: тот, кто привык жить в ожидании, никогда в полной мере не смирится с наступлением развязки, как будто лишающей его воздуха.

Короче, какое-то время Томас был Томасом и не был им. Я наблюдала за ним со смесью недоверия и узнавания – и одно усиливало другое, сколь абсурдным это бы ни казалось, или, вернее, одно не могло существовать без другого, они взаимно друг друга подпитывали, и недоверие было, по сути, все тем же ожиданием, его продолжением или ответвлением.

Разумеется, я не узнала Томаса, когда он появился на площади. Ранним утром я, как обычно, вышла на один из балконов. Дело было в воскресенье, Гильермо с Элисой ночевали у друзей. Начинало светать, но у нас только что передвинули время на час вперед, то есть украли час у минувшей ночи, совершенно по-идиотски называя это “переходом на летнее время”, а крадут у нас этот час, как правило, в начале апреля или даже в конце марта. Прошло двенадцать лет с тех пор, как Томас простился со мной в аэропорту Барахас, направляясь, по моему предположению, на Фолклендские острова, на войну, которая уже успела уйти в прошлое, как и две англоафганские, Крымская, наша Марокканская или та, где воевал столь любимый женщинами солдат Луис Новаль, застывший теперь на площади в виде уродливого памятника. И кто теперь вспомнит погибших на тех войнах? Они словно бы никогда и не существовали, они стерлись из людской памяти даже чуть быстрее, чем те, кому удалось выжить.

Утро было холодное, желтоватый свет предвещал снег, поэтому я вышла на балкон в пальто, решив, что иначе долго там не простою. Потом я собиралась в очередной раз просмотреть “Моби Дика” для одного из моих уже не раз повторенных курсов, хотя текст я хорошо помнила, но перед сном зачем-то пыталась вникнуть в одну фразу из первой главы, в которой, возможно, таится загадка (или не таится, а просто мы, преподаватели, слишком придирчиво впиваемся в тексты). Вот эта фраза: “Да, да, ведь всем известно, что размышление и вода навечно неотделимы друг от друга”[61]. Почему “всем известно”? Откуда “известно”? С этим пустым вопросом в голове я и уснула. Но проснулась слишком рано и в беспокойстве, странном для спокойного воскресного утра, – возможно, из-за внезапного похолодания или непривычки к бессмысленной перестановке часов. И действительно, едва я вышла на балкон, буквально через пару минут, вокруг запорхали снежинки, поначалу медленные, редкие, несмелые и совсем мне не мешавшие. Однако меня охватила дрожь, но скорее нервная, чем физическая, я рывком запахнула полы пальто, облокотилась на перила и посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую: народу на улице в такое неуютное время было мало, я могла по пальцам пересчитать прохожих. И даже занялась этим: один, два, три, четыре, пять, шесть – и семь, но тут увидела фигуру человека, который шел в сторону нашего дома с маленьким чемоданом в руке, а другую руку он чуть приподнимал через каждые несколько шагов, словно робко с кем-то здоровался. Сделав эти несколько шагов, он останавливался, ставил чемодан на землю, оглядывался по сторонам и слегка взмахивал рукой, после чего проходил следующий короткий отрезок. Я не видела его лица, пока он не подошел ближе, и тогда я увидела лишь часть лица и совершенно его не узнала. Это был мужчина средних лет, плотного сложения, с абсолютно седой бородой, какие в кино носят подводники, – густой и одновременно коротко подстриженной, то есть вполне ухоженной. На нем был темный плащ с поясом, то ли черный, то ли темно-синий, кепка с большим козырьком, скорее французского или голландского фасона, чем испанского, и выглядела она старомодной, но, наверное, служила защитой от неминуемых в этот день дождя и снега. Кепка мешала разглядеть черты лица. Всем обликом своим мужчина напоминал моряка, который возвращается после долгих странствий, но в Мадриде такое воспринималось как нечто необычное и нелепое. Я вообразила, будто он здоровается со мной, увидев меня на балконе, и поэтому время от времени взмахивает рукой – на секунду, не больше, и тотчас опять опускает ее, как если бы хотел привлечь мое внимание, но тотчас раскаивался в своем непроизвольном жесте и старался побыстрее опустить руку. А может, опускал ее, потому что не получал от меня ответа, а я и не собиралась махать рукой незнакомцу с чемоданом, вполне возможно пьяному, да еще ранним утром, когда неожиданно пошел снег и на улице почти никого не было. Я хотела всего лишь немного порадоваться этим снежинкам, прежде чем опять окунуться в “царивший в душе ноябрь” и прежде чем снежинки станут крупнее и решительнее, если, конечно, станут. А они стали, но я не сразу это заметила, и не сразу закрыла балконную дверь, и не сразу укрылась в квартире, потому что меня отвлекла фигура этого человека. Он почти подошел к подъезду, но потом резко повернул назад, двинулся к маленькому скверу с памятником солдату и сел на скамейку. Достал сигарету и закурил, я видела, как он сидит, погруженный в себя, видела его в профиль, но мало что еще, так как теперь мужчину наполовину закрывали деревья. Я услышала цокот копыт, и он тоже его услышал, мы оба, и он и я, стали искать, откуда цокот доносится: пара конных гвардейцев двигались по улице Сан-Кинтин в сторону площади Энкарнасьон; одна лошадь была белой, вторая черной, и на первой снег был незаметен, а вторую, наоборот, быстро покрывал белыми пятнами. Доехав до улицы Павиа, они повернули на нее и направились к Королевскому театру; было странно, что гвардейцы патрулируют город так рано, когда кругом царят тишина и покой и площадь почти пуста. Я не могла отвести от них глаз, они проехали совсем рядом, и я провожала всадников взглядом, пока они не скрылись, оставив позади навозные следы, прямо у меня под носом, как говорится. Тогда я снова попыталась отыскать взглядом бродягу голландца, но уже не нашла, он испарился, пока я любовалась заснеженными лошадьми. Мое пальто тоже стало белым, я тоже была заснеженной, в том числе и волосы. Прежде чем вернуться к главе, где говорилось о том, что именно рассказчику “заменяет пулю и пистолет”, надо было высушить волосы. Раздался звонок в дверь, чего я никак не ожидала. Я закрыла балкон, бесшумно двинулась в прихожую и с опаской посмотрела в глазок; ведь время было совсем не подходящим для визитов, как и для курьеров, особенно в воскресенье. За дверью стоял моряк в своей кепке. Стоял опустив голову – не знаю, было это проявлением скромности или готовности терпеливо ждать, в любом случае козырек закрывал ему лицо, оставляя на виду только край бороды. Мне не хотелось отзываться, пусть думает, что дома никого нет. Наверное, он ошибся и позвонил не в ту квартиру. Но как он проник в запертый подъезд? По домофону никаких сигналов не было, возможно, ему открыл тот жилец, к которому он и пришел, или соседка, которая собиралась поселить его у себя, а потом он просто перепутал двери. Не знаю почему, но я отозвалась:

– Кто там? Кого вы ищете? Скорее всего, вы ошиблись. – И добавила совершенно некстати: – Сейчас еще слишком рано.

И тогда он вежливым жестом снял с головы кепку, как и положено воспитанному человеку, словно стоял уже передо мной. Я увидела более темные, чем борода, волосы, большие залысины. Он поднял лицо. Стекло в дверном глазке искажает картину, и все равно это лицо показалось мне знакомым. Правда, очень смутно знакомым. Мы ведь не ждем, что вновь появится умерший, даже если его тела так и не удалось найти. Не ждем мы и пропавших без вести, или сбежавших, или изгнанных.

– Что угодно, но только не рано, Берта, – сказал мужчина. – Ты меня не узнала? Ничего удивительного, ведь я и сам себя почти не узнаю. Это я, Томас. Что угодно, но только не рано. Вернее было бы сказать: слишком поздно.

Я верила и не верила – разом верила и не верила, не знаю, как это лучше объяснить. Но в любом случае что еще я могла сделать, что еще мне оставалось? Я открыла ему дверь.

Теперь уже прошло полтора года с того холодного весеннего утра, когда мне явился призрак. Томас Невинсон или человек, который становится все больше на него похожим и занимает его место, который хранит воспоминания, доступные лишь одному Томасу, и у которого нет, наверное, на свете никого, кроме нас, не живет на самом деле с нами, со мной и с детьми. Он сам исключил такую возможность и отказался от такой привилегии, мало того, счел необходимым отделиться от нас, поскольку всем нам ни в коем случае не пошла бы на пользу жизнь под одной крышей. Он привел несколько аргументов – они были разумными и совпадали с моим личным взглядом на нашу ситуацию: Гильермо и Элисе надо привыкнуть к нему и признать его, если только у них это получится, а я уже давно жила независимой жизнью, жизнью вдовы или незамужней женщины, и не испытывала желания вносить в нее что-то, не мною самой выбранное и не по моему хотению исполненное, а еще я вроде бы поняла, хотя Томас на это не сослался, во всяком случае впрямую не сослался, что он все-таки не чувствует себя в полной безопасности и больше всего боится навлечь какую-нибудь беду и на нас тоже.

За долгие месяцы он сказал мне по этому поводу лишь следующее:

– Думаю, теперь я могу жить спокойно, хотя много кому успел насолить, но это было моей работой. Однако ситуация меняется, враги перестали быть врагами, время бежит, люди выходят в тираж, исчезают, стареют, устают, некоторые умирают – и все забывается. Но кто знает. Всегда может найтись хотя бы один, который все помнит и не хочет ничего прощать.

Как и прежде, как и всегда, я не получала конкретных ответов на свои вопросы и вскоре перестала их задавать, я даже не смогла узнать, что с ним произошло за те двенадцать лет, пока он пропадал и считался мертвым – или решил считаться мертвым.

– Мне по-прежнему запрещено что-то рассказывать, – говорил он. – И теперь еще строже, чем раньше: уходя со службы, я подписал дополнительную бумагу о полной секретности, чтобы продолжать получать помощь. Если я распущу язык, мы ее потеряем, а кроме того, меня отдадут под суд. Будь уверена, что за это мне будет грозить тюрьма.

Я перестала получать деньги от Всемирной организации туризма. После того как Томас получил должность в посольстве (на самом деле даже более высокую и лучше оплачиваемую), было решено, что продолжение выплат еще и мне означало бы удвоение его жалованья, а это не было ничем оправдано.

Томас снял себе маленькую квартиру, что-то вроде мансарды, неподалеку от нас, на другом краю площади Ориенте, на улице Лепанто, примерно там же, где несколько веков назад стоял Дом математики. То есть живет он действительно отдельно. Но в двух шагах от нашего дома и поэтому приходит к нам часто и с каждым разом все чаще – с моего одобрения и с одобрения детей. Томас не может описать им собственные похождения, что в их склонном к фантазиям возрасте, безусловно, вызвало бы восторг, зато он постепенно покорил их своими великолепными пародиями на самых разных персонажей, особенно на тех, кого они знают. Этим он славился еще в школе. Поначалу они отнеслись к нему настороженно: Элиса держалась робко и сторонилась его, а Гильермо даже не пытался скрыть неприязни и раздражения. Но Томас все эти полтора года вел себя очень разумно и более чем деликатно: если о чем-то расспрашивал, то без навязчивости, интересовался их делами без заискивания и едва ли не просил разрешения, чтобы поговорить с ними, как если бы и на самом деле был человеком посторонним, упавшим им на головы с неба, а не их отцом, который в основном содержал (даже когда его считали умершим) и содержит семью, так что они понемногу его приняли и теперь даже не прочь видеть хоть каждый день. Он забавляет сына и дочь своими сценками, а кроме того, они догадываются, что их отец – человек непростой, с необычной судьбой, уверены, что он пережил события удивительные, если не загадочные (а он позволяет себе некоторые намеки – невнятные, но интригующие), и ждут, что когда-нибудь он обо всем этом расскажет. Тут они ошибаются, но надежда остается: дети смотрят на отца с интересом, то есть со сдержанным любопытством. Его присутствие что-то в них будит, во всяком случае пока. Они все больше считаются с ним и привыкают к нему, а если уж очень понадобится, Томас расскажет им какие-нибудь выдуманные истории, ведь материала для них у него более чем достаточно. Порой я думаю, что расположить к себе своих еще совсем юных сына и дочку для него – пустяковое дело; надо полагать, в прошлом он втирался в доверие к самым жестоким и опасным людям, очень осторожным и подозрительным, для которых недоверие было главным жизненным правилом и надежным щитом. Томаса и к этому тоже готовили – одолевать сопротивление.

Он быстро похудел и уже не был похож на того плотного мужчину, который позвонил в мою дверь, не снимая с головы голландской кепки. Эту кепку, кстати сказать, я больше никогда не видела. Очень скоро он сбрил бороду капитана Немо и сразу словно помолодел, так как с лица исчезла седина. Восстановившись на работе в посольстве, он стал носить костюм с галстуком, а иногда надевает тройку в ужасную тонкую полоску – наверное, из желания подчеркнуть наличие в нем английской половины, но жилет выглядит на Томасе смешно. Он каждый день ходит на службу и отлично выполняет свои обязанности, во всяком случае, так сам мне рассказывает, и не без хвастовства, словно это должно произвести на меня впечатление. Он попросил, чтобы я, как и полагается, иногда сопровождала его на посольские приемы и ужины, и у меня уже не находилось повода для отказа, хотя в первые месяцы я не поддавалась ни на какие уговоры. В конце концов, мы ведь с ним не были разведены, просто меня по ошибке признали вдовой, но и эта ошибка теперь исправлена.

Короче, со мной ему пришлось труднее, чем с детьми: для них он был новым лицом, а для меня – призраком, который не раз возвращался. И хотя Томас вел себя осмотрительно, вежливо и никогда не пытался торопить события, поначалу, когда он приходил, я поглядывала на него с упреком и все никак не могла решить, он ли это – да и может ли быть моим мужем мужчина, который за все время своего бесконечного отсутствия ни разу не позвонил мне, чтобы сказать: “Берта, я не умер”.

– Я не мог, не мог, ты должна понять. Никто не должен был знать, что я жив, а если бы кто-то узнал, я, скорее всего, и действительно стал бы покойником. Кроме того, я выполнял приказы, – оправдывался Томас.

Умом-то я это отчасти понимала, но все равно молча смотрела на него и думала: “Как же мало я значила для тебя на протяжении всей нашей жизни. Какую ничтожную роль играла в твоей, протекавшей где-то в стороне”. Чувство обиды тут неизбежно, и оно не покинет меня до самой моей смерти. Даже если он умрет раньше, обида останется со мной, ведь иногда зло держат и на ушедших, обида не ветшает и после смерти того, кто ее нанес.

Правда, меня огорчало собственное ожесточение, это было низко, особенно если учесть, что без него я не начала свою жизнь заново, как обычно говорят о повторном замужестве, то есть не нашла Томасу замену, а ведь нельзя считать что-то окончательно разрушенным, пока еще стоит каркас и на том же месте не построено другое здание. И ты вдруг открываешь для себя – без особого удивления, надо сказать, – что верность бывает незаслуженной, а преданность необъяснимой; что если ты в юности со свойственными ей незрелостью и простодушием делаешь выбор, то позже все то же простодушие одерживает верх над зрелостью и логикой, над ненавистью за обман и горечью обид. Постепенно я позволяла ему проводить в нашем доме все больше и больше времени, иногда он с нами ужинал и однажды не ушел после ужина и после того, как дети легли спать. Я приняла его в своей постели, которая была то печальной, то равнодушной и в которой побывали другие мужчины, почти ничего, в сущности, не внеся в мою жизнь; и тогда я убедилась, что это был действительно он, во всяком случае некая его часть, и он не слишком переменился за время длинного-предлинного путешествия к огню и плахе, когда оказывался совсем близко от них, но все-таки уцелел: он точно так же относился к моему телу, как во время своих давних бессонниц или полудремы, так же овладевал мною, уподобляясь животному, но теперь без прежнего пыла (нам уже было по сорок четыре года), словно хотел, чтобы плоть хотя бы на время обманула рассудок, или затуманила его, или заставила замолчать. Он не говорил о пережитом, но, вне всякого сомнения, воспоминания постоянно занимали его мысли – и в одиночестве, и на работе, и когда он был с нами, то есть каждую секунду, вот почему ему требовалось и было просто необходимо очищать мозг с помощью любовного акта, даже если он длился всего несколько минут. Я же против воли тянула к нему руки – скорее чтобы удержать, а не чтобы прижать к себе, словно он уходил, а не возвращался. И под конец я проводила указательным пальцем по его губам, теперь не таким тугим и более шершавым, хотя их рисунок оставался прежним.

Не только сомнения и ожидание, но и беспочвенные надежды и мечты могут постепенно занять столь важное место в душе человека, что он уже не будет способен обойтись без них. Не менее важными могут стать даже жалобы на судьбу, страдания или отчаяние – и тогда для кого-то они в конце концов начинают определять форму отношений с миром.

Хотя это не мой случай и никогда не было мне свойственно. Когда я приняла Томаса в своей постели, это вроде бы и означало исполнение той самой фантастической мечты, но нет, мечта никуда не делась, потому что ту первую ночь и те редкие ночи, что за ней последовали и следуют (в зависимости от моего настроения), я воспринимаю как исключения, которые необязательно должны повториться, а не как возвращение прошлого. Посмотрим, посмотрим, что будет дальше, но пока все остается столь же неопределенным, как и раньше, когда Томас был для меня то ли жив, то ли мертв, а скорее даже мертв. И ничего, совершенно ничего не значит, что, когда я обнимаю его, меня вдруг молнией пронзает мысль: “Как мало я значила для тебя на протяжении всей нашей жизни, какую ничтожную роль играла в твоей, проходившей где-то в стороне. Но смотри, в итоге ты опять оказался здесь, со мной, во мне”. Однако эта мысль пролетает со скоростью молнии – я мгновенно забываю о ней.

За минувшие полтора года Томас все-таки в чем-то изменился. Вскоре мне стало казаться, что он снова привык к мадридской жизни, привык к своей довольно высокой должности в посольстве, познакомился с новыми людьми, завел друзей, хоть и не очень с ними сблизился, восстановил отношения с одним или двумя из старых – по мере возможности, конечно, а возможности эти были невелики, так как расстались они много веков назад. Однако я замечала, что, хотя внешне все шло вроде бы вполне нормально, душа у него была не на месте, и он по малейшему поводу готов был ощетиниться. Вздрагивал от любого непонятного звука, не говоря уж о случайной уличной суматохе, словно боялся, что кто-то на него может напасть – кто-то, кто помнит, кто застрял в прошлом, кто явится издалека, отыщет его или пришлет своих подручных.

Однажды вечером мы сидели на террасе ресторана “Росалес” и молча пили вино (это случилось в самом начале, когда у нас еще не всегда получалась более или менее связная беседа), и тут совсем рядом разгорелся скандал, никакого отношения к нам не имевший: два типа орали и наскакивали друг на друга, а потом один из них разбил пивную бутылку и, держа ее за горлышко, бросился на второго. На секунду в глазах Томаса мелькнул страх, будто тип с бутылкой собрался перерезать горло именно ему, а не своему сопернику, который в ответ схватил вполне бесполезный в такой ситуации соломенный стул. Но сразу же после секундного страха – и без всякого перехода – взгляд Томаса потяжелел, он вскочил, подошел к нападавшему и, прежде чем тот его заметил, одной рукой обездвижил кисть с бутылкой, а кулаком другой нанес ему резкий удар, не знаю точно куда, от которого тот рухнул на пол. Так бывает, когда у висящего на крючке мешка обрезают веревку. Тип лежал без сознания, обмякший, как если бы всего один удар лишил его жизни. А я подумала, что Томасу, видно, и раньше не раз случалось действовать таким же образом. Тогда, в 1994 году (эти свои записки я просматриваю, чтобы освежить память почти два десятилетия спустя или даже больше, но я уже давно ничего нового не записывала), такого рода стычки удавалось уладить без вмешательства полиции. Томас сам же и привел его в чувство, потом убедился, что дело обошлось без серьезных повреждений, передал поверженного врага на руки собутыльникам (которые сразу протрезвели), и мы сразу ушли. Меня немного напугала бешеная реакция Томаса, но в то же время я успокоилась, убедившись, что он умеет постоять за себя, а значит, сумеет постоять и за нас, если однажды это понадобится.

Сейчас, полтора года спустя, я замечаю, что Томас избавился от постоянного напряжения и настороженности. И часто, наоборот, выглядит вялым и безучастным. Когда он приходит к нам и видит, что я чем-то занята, а детей нет дома, он выходит на тот или на другой балкон и подолгу смотрит на улицу, на деревья, которые долгие годы оставались только моими. Потом садится на диван и размышляет о чем-то своем, пока я у себя в комнате готовлюсь к занятиям. И когда уже в сумерки я возвращаюсь в гостиную, он по-прежнему сидит там, словно не замечая, сколько времени прошло. Не знаю, о чем он думает и что вспоминает, не знаю, в какую бездну погружается, – и никогда не узнаю. Я говорю себе, что у каждого из нас есть свои тайные печали. Даже у тех, кто спокойно сидел на месте и не испытал каких-то исключительных потрясений. И тут можно повторить слова Диккенса (Диккенсу я должна посвятить несколько учебных курсов), если я не перевираю цитату: “Странно, как подумаешь, что каждое человеческое существо представляет собой непостижимую загадку и тайну для всякого другого. Когда въезжаешь ночью в большой город, невольно задумываешься над тем, что в каждом из этих мрачно сгрудившихся домов скрыта своя тайна, и в каждой комнате каждого дома хранится своя тайна, и каждое сердце из сотен тысяч сердец, бьющихся здесь, исполнено своих тайных чаяний, и так они и останутся тайной даже для самого близкого сердца. В этом есть что-то до такой степени страшное, что можно сравнить только со смертью”[62].

Когда я вижу Томаса таким – задумчивым и апатичным или снова и снова перебирающим в памяти эпизоды из прошлого, у меня в голове всплывают слова Мигеля Руиса Кинделана, произнесенные в то ужасное утро. “Из подобных переделок обычно выкарабкиваются с трудом, дорогая Берта, если вообще выкарабкиваются, – сказал он, все еще держа в руке открытую зажигалку. – Я знал пару таких людей и наблюдал судьбу еще нескольких. Как правило, это кончается для них помешательством или гибелью. А тот, кому удается избежать казни и не сойти с ума, под конец не может понять, кто он есть на самом деле. Они губят свою жизнь или разрубают ее пополам, и две эти части непримиримы и вечно ведут борьбу между собой. Годы спустя они пытаются вернуться к нормальному существованию, но не способны, не умеют включиться в гражданскую жизнь… Например, когда их списывают на пенсию. Независимо от возраста. Если они утратили нужные качества или спалились, их безжалостно выпихивают вон, отправляют домой или дают возможность прозябать в кабинете. Есть такие, кому не исполнилось еще и тридцати, а они уже чахнут от сознания, что их время прошло… Они тоскуют по времени активной работы, когда им были позволены любая подлость и любой обман. Они попадают в зависимость от своего бурного прошлого, а иногда их начинает мучить совесть: остановившись, они постепенно сознают, что делали грязные дела и от этого было не так уж много пользы или не было вообще никакой пользы. Что там вполне могли бы обойтись и без них… А еще им становится ясно: они не дождутся благодарности за свои труды, за свой талант, за находчивость и выдержку, поскольку в том мире не знают, что такое благодарность или, скажем, восхищение. То, что для них было важно, больше ни для кого важным не является. Это уже всеми забытое прошлое… ”

Не всегда Томас ведет себя именно так, конечно не всегда. Иногда он развивает бурную деятельность, научившись получать удовольствие от своей новой – или старой – работы, и раз в несколько месяцев, как и прежде, ездит в Англию, но теперь ненадолго, максимум на неделю, и почти каждый вечер звонит мне оттуда. Однако в Мадриде у него все чаще случаются короткие приступы задумчивости – или, возможно, покорности судьбе. Если сразу после своего возвращения, после нового включения в настоящее Томас казался растерянным и выбитым из колеи, то теперь вроде бы смирился с мыслью, что ничего не сможет сделать против кого-то, кто помнит, кто захочет свести с ним давние счеты; и теперь, случись такое, он бы не стал ни убегать, ни защищаться, словно устал быть вечно начеку, устал от страха и рад будет сказать себе: “Наконец-то они меня нашли. Мне не на что жаловаться. Я получил долгую отсрочку. Бесполезную и бессмысленную, но отсрочку для пребывания в этом мире. А поскольку любая отсрочка всегда истекает, пусть будет что будет”.

Не знаю. Однажды вечером мы вместе пошли в кино. Когда фильм закончился и зажегся свет, Томас стал расправлять плащ, лежавший у него на коленях, и оттуда на пол упал маленький револьвер, но благодаря ковровому покрытию упал беззвучно. Я ошарашенно смотрела, как Томас быстро схватил его и снова спрятал в карман. Никто больше этого, к счастью, не видел.

– Пистолет?

– Нет, нет, это так, ничего. Просто я привык иметь его при себе. За много лет привык, пойми меня правильно.

– И ты что, всегда носишь его с собой?

– Нет, не всегда. Теперь все реже и реже.

Иначе говоря, я уже не знаю, станет ли Томас защищаться или не исключает того, что однажды пустит себе пулю в лоб, потому что это он сам застрял в прошлом, запутался в воспоминаниях и не может больше выносить столь долгое и непрерывное пребывание на земле. Когда он, сидя на диване, смотрит на деревья, я почти равнодушно думаю о том, сколько ужасных вещей он успел совершить за минувшие годы, когда я не играла никакой роли в его жизни, мертв он был или жив. Остается только радоваться, что я ничего про них не знаю, совершенно ничего, и хорошо, что им запрещено об этом рассказывать: зачем усугублять рассказом то, что происходит словно бы само по себе. Однако большинство людей твердо уверены: ничего не происходит само по себе. Они все восстанавливают в памяти и повторяют свой рассказ до бесконечности, не давая случившемуся сгинуть в прошлом.

Я часто думаю: да ведь нет ничего особенного в том, что я не знаю своего мужа, словно речь идет о совершенно чужом человеке. И об этом тоже написал Диккенс, если именно ему принадлежат слова, которые крутятся у меня в голове: “Мой друг умер, мой сосед умер, моя любовь, радость моего сердца, умерла; это неумолимое утверждение и увековечение тайны, которая всегда в них была… На любом кладбище этого города, в котором я оказался – есть ли спящий более непостижимый, чем занятые своими делами горожане; в своей самой глубинной сущности или в том, чем я для них являюсь?”

Сам Томас с ранней юности не пытался ни разобраться в себе, ни разгадать себя, ни понять, к какой категории людей принадлежит. Ему такие заботы казались нарциссизмом и пустой тратой времени. И в этом он, пожалуй, не переменился, даже прожив изрядную часть своей жизни, а может, знал о себе все с самого начала, едва научившись что-то соображать. Ну а тогда зачем мне стараться понять того, кому нет дела до себя самого? Мы слишком многого хотим: хотим, например, заглянуть в самую глубину людских душ, и прежде всего в душу человека, который дремлет и дышит на соседней подушке.

Время от времени, но не часто, Томас проводит ночь в моей постели, а иногда и я остаюсь у него в мансарде на улице Лепанто, а если срочно понадоблюсь детям, долго искать меня не придется, достаточно будет просто позвонить мне или выйти из дому и пересечь площадь, где не ходят машины, к тому же наши дети уже достаточно большие. Томас и сейчас не знает, что такое крепкий сон, он часто что-то бормочет, но все-таки спит. Когда я смотрю на мужа, мне хочется нежно погладить его по голове и прошептать: “Вот так и лежи, любовь моя. Не шевелись, не поворачивайся, тогда ты и сам не заметишь, как спасительный сон постепенно прогонит мысли, из которых вырастают твои кошмары. Слава богу, что ты не говоришь мне, о чем думаешь часами напролет, думаешь постоянно, во сне и наяву. Что-то с тобой происходит, но я не знаю что, к счастью, не знаю, и лучше мне и впредь ничего не знать. Знаю только, что причин для горьких мыслей у тебя немало, и, на беду, твоя голова никогда не отдыхает”. Но я сдерживаюсь и ничего ему не говорю – и не скажу, сколько бы лет ни прожила рядом с ним. Это я держу при себе, хотя нередко что-то такое приходит мне на ум. Сказать ему об этом было бы слишком щедрым подарком, даже если он ничего не услышит: слишком долго он прожил вдали от меня, позволив объявить себя умершим, бросив свое тело на далеком берегу.

Порой, отрешенно глядя с балкона на улицу, он проводит ногтем большого пальца по шраму на щеке, которого нет уже давным-давно. И я думаю о том, о чем, наверное, думает и он, вспоминая след, которого никто не видит и который один только он помнит, отлично зная, как он появился – скорее всего, рану нанесли вовсе не уличные грабители, а те, кто хотел ему отомстить и его покарать. Он, наверное, думает, что если как следует разобраться, то он принадлежит к категории людей, которые не считают себя главными героями даже своей собственной истории, с самого начала кем-то искалеченной.

Такие люди в середине пути вдруг обнаруживают, что даже если каждый из них – личность неповторимая, никто не сочтет их историю достойной рассказа, и в лучшем случае о ней вскользь упомянут, рассказывая чью-то другую, более увлекательную и яркую, а главное – необычную. Их история не годится даже для легкой болтовни во время затянувшегося застолья или для посиделок у камина бессонной ночью. Именно так обычно случается с жизнями, подобными моей или его, а на самом деле со многими и многими другими, когда они просто существуют и ждут.

Апрель 2017

Примечания

1

“Дон Цыган” (англ.).

2

Политике-социальная бригада (Brigada Politico-Social, BPS) – тайная полиция во франкистской Испании, отвечающая за преследование и подавление оппозиционных движений. Бригада входила в состав Главного полицейского корпуса (CGP). (Здесь и далее – прим, перев.)

3

Фронт народного освобождения (El Frente de Liberation Popular, FLP) – испанская политическая организация, действовавшая нелегально с 1958 по 1969 г., оппозиционная франкизму.

4

Праздник Сан Хосе — День святого Иосифа, отмечается 19 марта, в Испании

5

Управление специальных операций, УСО (Special Operations Executive, SOE) – британская спецслужба времен Второй мировой войны (1940–1945). Занималась агентурной и диверсионной деятельностью на территории оккупированных гитлеровцами государств.

6

Не загорится очередной сыр-бор (исп.).

7

Имеется в виду рассказ Натаниэля Готорна “Уэйкфилд” (1835). Герой рассказа

вышел из дому, сказав, что скоро вернется, и вернулся только через двадцать лет. Все это время он жил неподалеку, наблюдая за женой и за своим домом.

8

Высокий стол (англ.) – стол в трапезной, за которым едят преподаватели; расположен на возвышении.

9

DS — от англ. Detective Sergeant (сержант уголовной полиции); DI — от англ. Detective Inspector (инспектор уголовной полиции); CID — от англ. Criminal Investigation Department (Управление уголовных расследований); DC – от англ. Detective Constable (констебль уголовной полиции).

10

“В ее жизни, как у всех, была любовь… ” (франц.). Г. Флобер. Простая душа. Перевод Е. Любимовой.

11

До 1994 г. Сомервиль был исключительно женским колледжем.

12

Здесь и далее стихотворения Т. С. Элиота цитируются в переводе А. Сергеева.

13

“Критикуя критика” (англ.).

14

Бернард Л оу Монтгомери, i-й виконт Монтгомери Аламейнский (1887–1976) – британский фельдмаршал (1944), крупный военачальник Второй мировой войны; кавалер советского ордена “Победа”.

15

Грабители (англ.).

16

“Просто Уильям”, “Уильям преступник” (англ.).

17

Кантаор — певец в стиле фламенко.

18

Военная разведка (англ.).

19

ИРА — Ирландская республиканская армия (Irish Republican Army); военизированная группировка, целью которой является независимость Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

20

ЭТА (баск. ETA, Euskadi Та Askatasuna — “Страна Басков и свобода”) – баскская леворадикальная, националистическая организация сепаратистов, выступавшая за независимость Страны Басков – региона, расположенного на севере Испании и юго-западе Франции. Организация существовала с 1959 по 2018 г., когда заявила о самороспуске.

21

Моя вина (лат.) – формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI в. Выражение происходит от первой фразы покаянной молитвы Confiteor, которая читается в Римско-католической церкви в начале мессы.

22

Скрепя сердце, против своей воли (франц.).

23

И скрылся с объявлением отбоя (англ.).

24

Карлос Ариас Наварро (1908–1998) – политик, юрист и государственный деятель, сподвижник Ф. Франко; занимал губернаторские посты, был мэром Мадрида, возглавлял службу госбезопасности и Министерство внутренних дел. В 1973–1976 гг. являлся последним председателем правительства Испании франкистского периода и первым – переходного периода.

25

Адольфо Суарес Гонсалес (1932–2014) – председатель правительства Испании (1976–1981); после смерти Франко объединил Испанию, легализовал политические партии, провел первые демократические выборы, принял конституцию страны, гарантирующую права и свободы ее граждан.

26

Для данного случая (лат.).

27

Закон о государственной тайне (англ.).

28

САС — особая воздушная служба (Special Air Service, SAS) – специальное подразделение вооруженных сил Великобритании, занимается разведкой, участвует в контртеррористических операциях и прямых вооруженных столкновениях, а также в освобождении заложников.

29

ОВР — Отдел военно-морской разведки (Naval Intelligence Division, NID).

30

Стюарт Грэм Мингис, генеральный директор МИ-6 в 1939–1952 гг., часто фигурирует в российских изданиях как Мензис.

31

T. С. Элиот. Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока. Перевод Н. Берберовой.

32

Здесь и далее историческая хроника У. Шекспира “Генрих V” цитируется в переводе Е. Бируковой.

33

Девочка (англ.).

34

25 октября 1415 г., в День святых Криспина и Криспиана, во время Столетней войны состоялось сражение при Азенкуре между английской и французской армиями. Король у Шекспира говорит: “И Криспианов день забыт не будет. Отныне до скончания веков… ”

35

Страны “оси” — военно-экономический союз Германии, Италии, Японии и других государств во время Второй мировой войны.

36

Ильич Рамирес Санчес, известный как Карлос Шакал (р. 1949), – международный террорист, родился в Венесуэле. С начала 1990-х скрывался в Судане, в 1994 г. был арестован местными властями и передан французской разведке; приговорен к пожизненному заключению.

37

Военно-морские силы (англ.).

38

“Се человек” (лат.) – слова Понтия Пилата об Иисусе Христе.

39

Сепаратисты (баск.).

40

Полицейский (баск).

41

Боже правый! (англ.)

42

Речь идет о документальном исследовании профессора истории Натали Земон Дэвис (р. 1928) “Возвращение Мартина Герра”.

43

Всего лишь (франц.).

44

Альваро Помбо (р. 1939) – испанский поэт и писатель.

45

До тошноты (лат.).

46

Имеется в виду 500-летие со дня открытия Америки.

47

Принятие желаемого за действительное (англ.).

48

Убийство капралов (англ.).

49

Лоялизм в Ольстере – юнионистская идеология, разделяемая преимущественно протестантами Северной Ирландии, которые выступают за сохранение территории Северной Ирландии в Соединенном Королевстве.

50

Так в свое время назывался дом, в котором с 1614 по 1648 г. жил королевский архитектор Хуан Гомес де Мора (1586–1648).

51

Перечисляются руководители Секретной разведывательной службы Великобритании МИ-6 с 1968 по 1999 г.

52

Имеется в виду знаменитый футбольный матч между национальными сборными Англии и Аргентины, который состоялся в 1986 г., через четыре года после Фолклендской войны, что создало вокруг него напряженную атмосферу; победу одержала Аргентина со счетом 2:0.

53

Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Часть 2. Глава XXIII. Перевод Н. Любимова.

54

Подлянки (исп.).

55

Развратник (исп.). Putero — произв. от puta — шлюха.

56

Смотать удочки (исп.).

57

Мэнсфилд Смт-Камминг (1859–1923) – первый начальник британской Секретной разведывательной службы.

58

Убей его (исп.).

59

В мгновение ока (исп.).

60

Имеется в виду винтовка “Ли-Энфилд”.

61

Перевод И. Бернштейн.

62

Ч. Диккенс. Повесть о двух городах. Перевод М. Богословской, С. Боброва.

Content

Хавьер Мариас
Берта Исла

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Примечания