Кияш Монсеф

Всё началось с грифона

Original title:

ONCE THERE WAS

by Kiyash Monsef

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Text © 2023 by Kiyash Monsef

Published by arrangement with Simon & Schuster Books For Young Readers, An imprint of Simon & Schuster Children’s Publishing Division

All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается Джейн Макгонигал

Найди 10 отличий

Глава 1. Девочка, которая спасла единорога

То ли было это, то ли не было…

Давным-давно в лесу, что лежит меж горами Эльбурс и Каспийским морем, девочка отправилась за грибами.

Накануне прошел дождь, поэтому земля под ногами была мягкой и влажной, а в воздухе пахло суглинком и мхом. День оказался удачным для сбора грибов. Девочка набрала уже почти полную корзинку ежовиков и трутовиков, когда услышала из-за деревьев звук, походивший на крик раненого животного.

В лесу водились леопарды, шакалы и бурые медведи, но девочке претила мысль о страданиях живого существа, поэтому она захотела помочь. Источник звука нашелся немного в стороне от тропинки, на затерявшейся в глубине леса поляне.

Перепуганный единорог, угодивший ногой в охотничий капкан, истекал кровью. Зверь был огромный и совсем дикий. Девочка никогда раньше не видела единорогов, но сразу поняла, что животное это непростое. Поняла она и то, что, как только охотник вернется проверить капкан, единорога будет уже не спасти. Поборов страх, девочка подкралась к нему, ступая так осторожно, как только могла. Чтобы успокоить зверя, она дала ему немного собранных грибов. Почувствовав, что может приблизиться, девочка наклонилась и высвободила ногу животного.

Длинные ноги и острый, сулящий опасность рог зверя, казалось, заполнили собой всю поляну. Девочка застыла без движения, потрясенная и напуганная. Единорог долго смотрел на свою спасительницу, а потом, осторожно наступив на поврежденную ногу, двинулся к ней. Наклонив массивную голову, он вонзил рог ей в грудь, прямо над сердцем.

Девочка упала, и рог зверя надломился, оставляя кусочек у нее в груди. Единорог еще мгновение наблюдал за ней, затем повернулся и, поджав раненую ногу, убежал прочь. С того дня никто его не видел сотню лет.

Девочка, ошеломленная, истекающая кровью, все же сумела собрать остатки сил и вернуться в родную деревню на опушке леса. Дойдя туда, она упала без чувств. Ее отнесли в кровать, где она провела много дней. Поначалу никто не верил, что девочка выживет, но уже через день кровотечение прекратилось, а еще через три дня боль начала утихать. Рана постепенно становилась все меньше и меньше, и в конце концов от нее остался только шрам в форме полумесяца прямо над сердцем, а внутри, между ребрами, засел крохотный кусочек рога единорога.

Шли годы, девочка превратилась в женщину. Она вышла замуж, и у нее родились дети. У некоторых из них над сердцем тоже оказались родимые пятна в форме полумесяца. Были они и у их детей, и у детей этих детей, и так продолжалось долгое время. Говорят, хотя никто и не знает наверняка, что потомки той девочки живут и сейчас и что на коже, ровно в том месте, где ее коснулся единорог, некоторые из них все еще носят эту отметину.

И шепчутся, что, может – лишь может, – в них все еще осталась частичка единорога.

Глава 2. Работа

По-хорошему, я не должна была работать в регистратуре.

Ветеринарная клиника – не место для нетерпеливого человека, а меня раздражал весь окружающий мир. Как бы там ни было, Доминику нужно было пообедать, все фельдшеры оказались заняты, и, как сказал бы мой папа, «ради наших чувств, Маржан, мир не замирает на месте». Поэтому на время обеденного перерыва именно мне пришлось представлять нашу клинику и проявлять дружелюбие.

Оставалось лишь молиться, чтобы в ближайшие полчаса не зазвонил телефон, а вестибюль оставался таким же безлюдным, давая мне спокойно позлиться на весь мир.

Злили меня главным образом две вещи. Первая – сама клиника. Уже три недели ветеринарная клиника Западного Беркли принадлежала мне. Это обстоятельство меня совсем не радовало, да и самое начало второго года в старшей школе не лучшее время для того, чтобы внезапно обзавестись ветеринарной клиникой и всеми ее долгами в придачу. Теперь помимо школы, домашки и каких-то развлечений мне приходилось беспокоиться о зарплате, аренде, коммунальных услугах, страховке и еще целой куче нежеланных обязанностей. В их числе – необходимость подменять Доминика в регистратуре, давая ему время пообедать.

Вторая же причина моей злости – то, как клиника мне досталась. Раньше она принадлежала моему отцу. Он – ветеринар по профессии – управлял ей, сколько я себя помнила. Обычно отцы не передают ни с того ни с сего свой бизнес дочерям-подросткам, но моего отца обычным и не назовешь. Впрочем, решения его все равно никто не спрашивал.

Полиция так и не смогла определить, как именно он погиб. Орудия убийства не нашли, но и вообразить, как возможно сделать такое голыми руками, никто не мог. Один из спасателей сказал, что папу словно грузовик сбил. Ожоги это, впрочем, не объясняло.

Подозреваемых не было, как не было и отпечатков пальцев, следов, частичек ДНК, волос и чешуек кожи – ничего из того, что обычно находят следователи в сериалах. Записей с камеры наблюдения тоже не осталось. Даже мотив придумать никто не смог. Из дома ничего не украли, во всех комнатах, за исключением той, где умер папа, все было по-прежнему.

И все это меня бесконечно злило.

Я приходила в клинику уже неделю и в основном проводила время в тихом и маленьком папином кабинете. Нигде больше мне не было так спокойно. Бывало, я заходила в процедурный кабинет, надевала маску и исчезала для остального мира. Все, что мне нужно было делать, – гладить животных, успокаивая их. В вестибюле же я чувствовала себя уязвимой, словно щенок в витрине зоомагазина. Вот только я была не щенком, а росомахой, к тому же бешеной.

Так или иначе, регистрировать посетителей было больше некому, поэтому я опустилась в кресло Доминика и впилась ногтями в ладони, пытаясь отвлечься. Я убеждала себя, что все будет нормально – на «хорошо» я даже не замахивалась, – если мне не придется ни с кем разговаривать.

Входная дверь открылась, как раз когда я думала об этом.

Вошедшая без колебаний направилась прямо к стойке – словно ракета с тепловым наведением и нарисованным на корпусе радостным лицом. На вид я дала бы гостье чуть больше двадцати. У нее были каштановые волосы и изящные очки в тонкой оправе. Ее карие глаза встретились с моими, стоило ей меня заметить. Посетительница улыбнулась мне дружелюбно и хищно одновременно.

Она пришла без животного – в ветеринарной клинике это всегда не к добру.

– Ты, должно быть, Маржан, – произнесла гостья. – Мне жаль, что так случилось с твоим отцом.

Она еще и имя мое знала. Это было даже хуже.

– Кто вы? – резкость в моем голосе могла бы рассечь кость, но ее улыбка даже не дрогнула.

– Мы с тобой еще не встречались, – сообщила она.

– Папа был должен вам денег? – спросила я. – Если так, то вам придется поговорить с его бухгалтером, и я могу гарантировать, что…

Девушка отмахнулась от вопроса, затем полезла в холщовую сумку, достала визитку и положила ее на стойку регистрации передо мной. На ней не было ни слова, только бронзовый оттиск – чайник со свернувшимся внутри силуэтом змеи. Я ждала, что последует объяснение, но вскоре стало понятно, что посетительница надеялась, что я узнаю символ.

– Нет? – спросила она наконец.

Я покачала головой. Гостья снова улыбнулась, на этот раз печально.

– Значит, он ничего тебе не рассказал. Здесь есть где поговорить?

– О чем? – осведомилась я.

– О многом, – ответила она. – О твоем отце. О том, что с ним случилось.

Девушка сделала паузу.

– О работе.

Работа.

Она произнесла это слово так, что у меня в груди шевельнулось что-то теплое и непонятное. Может, это снова был гнев – старый добрый гнев, за который я так долго цеплялась. Или же что-то другое. Быть может, любопытство.

А может, это была надежда.

Иногда, когда звонил папин мобильный, трубку брала я, что неизменно его раздражало.

На другом конце провода обычно спрашивали: «Можно услышать Джима Дастани?» – и мне всегда это казалось странным. Моего отца на самом деле звали Джамшид. Использовать сокращение «Джим» казалось особенно жалким способом культурной капитуляции, потому что помимо того, что имя было до крайности заурядным, оно ему даже не подходило. Меньше всего на свете мой отец походил на Джима.

Я всегда старалась, чтобы звонящий услышал, как я кричу: «ПАПА-А-А! ЭТО ТЕБЯ-А-А!» Мне хотелось произвести как можно более непрофессиональное впечатление на очередного клиента. Папа каждый раз с грохотом спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Всякий раз, раздражаясь, он корчил гримасу, похожую на улыбку, – при условии что улыбка причиняет физические страдания. Но, справедливости ради, в исполнении моего отца так выглядели многие действия – так он выглядел и когда ел, и когда смеялся, и когда спал. Поэтому, вероятно, папа делал все это совсем не так часто, как следовало бы.

Вырывая телефон у меня из рук, он бросал на меня суровый взгляд, как бы обещая грядущие неприятности. Дальше этого дело, впрочем, не заходило. Да и что папа мог сделать? Наказать? И как бы он проследил за исполнением наказания, почти не бывая дома?

На звонки он отвечал в своей комнате: уходил туда с телефоном, не сказав мне ни слова, и закрывал за собой дверь. Я изо всех сил прижималась к ней ухом, но каждый раз слышала лишь приглушенное бормотание.

Разговоры обычно длились недолго. Когда папа заканчивал говорить, он открывал дверь и возвращал мне телефон. Всю злость и раздражение к тому моменту как рукой снимало. Мысленно он был уже далеко отсюда: собирал вещи, ехал в аэропорт, на вокзал или куда он там еще, черт возьми, направлялся.

Иногда я дерзала спросить: «Итак, куда на этот раз?»

Если мне везло, папа отвечал что-то вроде «в теплые края» или «в один тихий городок». Ни на что большее рассчитывать не приходилось; я даже не могла с уверенностью сказать, что он говорил со мной, а не бормотал себе под нос, прикидывая, какие вещи брать с собой. Бывало, он обращал на меня внимание, только когда уже заканчивал собирать сумку.

Настоящий наш ритуал происходил уже на пороге дома. Папа останавливался в дверях, словно только что вспомнив о чем-то, и оборачивался. Я всегда оказывалась подле него, ожидая этого момента.

– Маржан, – говорил он, – все, что тебе может потребоваться…

– Я знаю.

Повторять все в очередной раз не было необходимости: кредитка находилась в кухонном ящике, а наличные – в конверте рядом с раковиной. Номера телефонов экстренных служб – те, по которым я действительно могла вызвать полицию и пожарных, а не дорожный патруль, – были приклеены рядом с визиткой местной службы такси и номером пиццерии, которая осуществляла доставку. Все, что могло бы мне потребоваться, оставалось на своих обычных местах.

Затем следовало обещание.

– Я скоро вернусь.

Он мог отсутствовать день или неделю, и я никогда не знала, сколько продлится очередная разлука.

Потом папа ставил сумку на пол и обнимал меня. Наверное, в детстве я обнимала его в ответ. Сейчас уже и не вспомнишь. Он держал меня в объятиях несколько секунд, а потом извинялся.

– Прости. Когда-нибудь…

Ага. Когда-нибудь все станет ясно.

Когда я была помладше, то думала, что все ветеринары постоянно находятся в разъездах, и лишь после маминой смерти стала понимать, насколько все это странно. Раньше я злилась на папу за то, что он бросал меня, а потом, со временем, стала к нему жестока. В чем я только его не обвиняла: в контрабанде наркотиков и шпионаже; в том, что где-то на другом конце страны у него другая, неизвестная мне семья, и в том, что я и есть другая семья.

– Людям нужна моя помощь, – всегда отвечал он в ответ на мои нападки. И я верила ему, потому что ничего больше работы его никогда не волновало.

А потом он говорил: «Я тебя люблю».

Никогда не была уверена, что для него значат эти слова, – говоря их, папа всегда уходил.

И наконец, последний взгляд, из-за которого я чувствовала себя животным, лежащим на столе процедурного кабинета. Папа смотрел на меня так, словно пытался обнаружить опухоль, или инфекцию, или глазного червя. Затем он вздыхал, как бы смиряясь с поражением. Исправить то, что он видел, было выше его сил.

Так он и оставлял меня с тех пор, как мне исполнилось десять, – я была совершенно одна и не понимала, что со мной не так.

И именно так он оставил меня в последний раз, теперь уже навсегда. Такая у него была работа.

Я убедила доктора Полсон отдать мне на пару минут своего фельдшера, чтобы тот посидел в регистратуре, отвела посетительницу в отцовский кабинет и закрыла за нами дверь.

Кабинет на самом деле не был предназначен для таких встреч: письменный стол был очень большим, а места – очень мало. Разместиться здесь с удобством можно было, только если кто-то из двух человек сядет на пол, – так я и делала, пока папа был жив. Но эта встреча к подобному не располагала, поэтому мы неуклюже обошли стол и попытались поставить стулья так, чтобы можно было нормально сесть напротив друг друга, не прижимаясь слишком уж сильно к стене или книжной полке. У меня возникло странное чувство, будто между нами каким-то образом оказался отец, и теперь он стоит, толкаясь и мешая нам. Впрочем, это, разумеется, было невозможно.

Наконец нам удалось сесть, не задевая друг друга коленями. Девушка положила ладонь на стол и улыбнулась мне.

– Можно взглянуть на твою руку? – спросила она.

Не знаю, для чего ей было это нужно, но незнакомка говорила так уверенно, что я безропотно положила свою руку поверх ее ладонью вверх и не успела сказать и слова, как она вонзила в кончик моего указательного пальца иголку, а потом выдавила крошечную красную жемчужину крови.

– Ой! – воскликнула я. – Какого черта вы делаете?

Лишь попытавшись отдернуть руку, я заметила, насколько крепко она меня схватила.

– Минутку, – спокойно проговорила девушка. – Не переживай.

Она приложила к ранке тонкую полоску бумаги и положила ее на стол между нами. Пока я наблюдала, как по бумаге растекается кровь, посетительница отпустила мою руку.

– Ты когда-нибудь слышала о Гирканской династии? – спросила она.

– А вы слышали, что тыкать в людей острыми предметами невежливо? Что это вообще было?

– Всего лишь стерильная игла, – заверила она. – Честное слово.

Гостья взяла тест-полоску и поднесла ее к свету. Я не могла сказать наверняка, но казалось, что в тех местах, где она окрасилась моей кровью, начал появляться какой-то узор. Девушка улыбнулась про себя, на ее лице читались облегчение и удовлетворение.

– Извини, – сказала она. – Это больше не повторится. Вернемся к Гирканской династии: ты слышала о ней?

Я ответила отрицательно.

– Тогда, полагаю, ты не знаешь вообще ничего, – подытожила она, – и то, что я расскажу, тебя немало удивит.

Она открыла сумку, достала коричневый конверт и подтолкнула его через стол ко мне.

– Мне нужно, чтобы ты отправилась в Англию, – сообщила она. – Вылет сегодня вечером.

– Прошу прощения? – воскликнула я.

– Все уже оплачено, – продолжила она. – Билеты внутри. Оставались места только в первом классе, и я предположила, что ты будешь не против.

– Это шутка такая?

Похоже, она не шутила.

– Кто вы такая? Что за Гирканская династия?

Она проигнорировала мои вопросы.

– В аэропорту тебя встретит человек по имени Саймон Стоддард и отвезет в поместье в Мидлендсе. Пока все понятно?

– Конечно, – парировала я. – Я лечу на другой конец света, там меня встретит какой-то незнакомый мужчина и отвезет меня в место, о котором я даже не слышала. Что потом?

– Потом ты встретишь грифона, – невозмутимо ответила она. – Он болеет. Ты ему поможешь.

– Грифон, – повторила я. – В смысле собака такая? Брюссельский гриффон? Вы же в курсе, что я не ветеринар, да? Мне пятнадцать лет, знаете ли.

– Я знаю, – сказала она. – И нет, речь совсем не о собаке.

Я все вглядывалась в ее лицо, пытаясь увидеть намек на то, что это какой-то тщательно продуманный розыгрыш, но не увидела ничего, кроме полуулыбки, которая, казалось, не сходила с ее лица никогда. В конце концов я взяла конверт и вскрыла его: внутри оказались обещанный билет первого класса и пачка фунтов стерлингов конфетного цвета. И то и другое выглядело очень реалистично.

– Грифон, – повторила я. – И что мне с ним делать?

– Познакомься с грифоном и осмотри его, а потом дай рекомендации, – перечислила она. – Только и всего. А потом полетишь домой.

– Какие рекомендации?

– На месте разберешься, – сказала гостья.

– Кто вы? – спросила я. – Что все это значит?

Она сняла очки, сложила их и опустила на стол.

– Это, – произнесла незнакомка, – и есть работа.

– Почему я должна вам верить? – поинтересовалась я. – С чего мне вообще во все это верить?

– Потому что если ты мне доверишься, то, возможно, я смогу помочь тебе узнать, кто убил твоего отца.

Лицо ее, еще секунду назад игривое, теперь выражало полную серьезность.

– Я не знаю, кто его убил, – ответила она на вопрос, который, должно быть, читался на моем лице. – Но я хочу узнать и помочь. Мы все этого хотим.

– Что за «мы»?

Девушка положила руки на стол и подалась вперед.

– Твой отец упоминал когда-нибудь Итаку?

– Итаку?

– Тебе нелегко, я знаю. Понимаю, что у тебя накопилось много вопросов. Но сейчас так будет лучше. Когда вернешься, мы продолжим этот разговор.

– Кто сказал, что я полечу? Я не могу бросить клинику, и мне нужно ходить на уроки.

– Разумеется, – согласилась гостья.

Она поднялась, собираясь уходить. Движение выглядело бы эффектно, не мешай этому теснота комнаты. девушка кивнула на конверт и его содержимое, веером разложенное на столе передо мной.

– Пусть побудет у тебя – на случай, если передумаешь.

Затем она развернулась и вышла из кабинета.

Формально на мне и правда лежала ответственность за клинику. Впрочем, я была уверена, что через несколько месяцев мы обанкротимся. Взглянув на наши доходы и расходы, я не могла взять в толк, как мы вообще продержались столько лет. Даже Доминик, последние два года с неизменной уверенностью поддерживавший функционирование клиники, начинал напоминать мне старую приютскую собаку, потерявшую всякую надежду на то, что кто-нибудь заберет ее домой.

Что же до школы… Я не появлялась там с тех пор, как умер папа, и, честно говоря, не очень-то желала возвращаться. Не хотелось ловить на себе взгляды одноклассников и наблюдать за их попытками подобрать слова.

Как бы там ни было, я собрала содержимое со стола и сложила его обратно в конверт. Мыслить здраво было куда легче, когда перед глазами не маячили пачка денег и билет в первый класс самолета, готового унести меня подальше отсюда. Я встала и вернулась в вестибюль.

На стене висела фотография отца. Ее прицепила доктор Полсон после его смерти, не забыв перед этим спросить у меня согласия. Эту фотографию папа использовал везде – на веб-сайте и на всех брошюрах, которые бесплатно печатали нам медицинские компании. Я видела ее миллион раз. На снимке папа был в белом пиджаке и светло-голубой рубашке, его смуглое лицо было длинным и худым. На лице застыло серьезное выражение, как у людей с фотокарточек прошлого столетия, – словно это была первая фотография за всю его жизнь. Брови сведены вместе, губы сжаты, густые черные волосы убраны с лица, взгляд темных сверкающих глаз смягчен обрамлением длинных изящных ресниц. Джамшид Дастани – человек образованный, мудрый и сострадающий; тот, кому можно доверить своего питомца.

Такое впечатление он производил, и только глаза, если всмотреться в них, разрушали иллюзию. Усталые и затравленные, принадлежащие покинутому всеми человеку.

Секрет фотографии – его можно было заметить, только изучив ее миллион раз, как это сделала я, – заключался в том, что папа на самом деле не смотрел в камеру. Направление взгляда сместилось совсем немного, а голова была наклонена так, что обмануться мог почти любой, но все же было видно, что, как и при жизни, он смотрел вдаль и отчего-то ему было грустно.

Проходя мимо фотографии, я остановила на ней взгляд. Она привлекла мое внимание, словно изображение только что прокашлялось, собираясь что-то сказать. Но оно, конечно, не произнесло ни звука. Взгляд моего отца был все так же устремлен за пределы кадра; он смотрел мимо меня куда-то далеко и видел что-то, о чем никогда не рассказывал.

Лететь через полмира, чтобы попасть неизвестно куда и оказать мифическому существу помощь, права оказывать которую я не имела, было бы, разумеется, невероятно безрассудно. Ни один разумный человек никогда бы не совершил подобную самоубийственную глупость. Я смотрела на фотографию отца, пока это не стало невыносимо.

Все это – абсолютно все – было его виной. Из-за него на меня свалилась ответственность за клинику, которая была не чем иным, как пустой тратой времени и денег. Из-за него в моей жизни появилась эта странная девушка со своими сомнительными просьбами. Виноват он был и в том, что я раздумывала, не стоит ли согласиться.

А еще я считала отца виноватым в том, что в один прекрасный день кто-то убил его в собственном доме.

Я вернулась в первый смотровой кабинет. Доктор Полсон как раз заканчивала прием. Я тихонько постучалась, затем приоткрыла дверь.

– Что-то случилось? – спросила она.

Доктор Полсон, наш ветеринар-орнитолог, всегда мне нравилась. Она была прямолинейна, но в прямолинейности этой чувствовалось сострадание. Она любила всех животных без исключения, но к птицам питала особую нежность. У нее была парочка неразлучников, Тристан и Изольда, а еще жако по имени Хемингуэй. Всякий раз, когда доктор брала его с собой в клинику, он с каким-то маниакальным весельем декламировал Томаса Элиота и Эмили Дикинсон. На ее столе лежал «Путеводитель по птицам» Дэвида Сибли, а на стене в рамках висели два рисунка из книги Джона Джеймса Одюбона «Птицы Северной Америки». Порой Доктор Полсон и сама напоминала мне какую-то тихую, терпеливую и скрупулезную птицу – возможно, цаплю. Она была высокой, стройной и серьезной, но сходство заключалось не в этом, а в ее умении сохранять невозмутимость – так же поступали некоторые охотничьи птицы, замирая на месте и становясь частью пейзажа. Такой она и показалась мне в тот момент – собранной и настороженной, оценивающей обстановку.

– Я, наверное, пойду домой, доктор Пи, – сказала я.

Только и всего. Я пойду домой, спокойно все обдумаю и, конечно, сразу осознаю, что лететь в Англию, понятия не имея, кто или что меня там ждет, – безрассудно и безответственно.

– Мы управимся и сами, – заверила меня доктор Пи. – Все нормально?

– Да, – солгала я. – Все хорошо. Думаю, мне просто нужно немного отдохнуть.

И перестать уже раздумывать о полете на другой континент.

– Тебе нужно поберечь себя, – сказала доктор Полсон.

– И да, я, возможно, возьму пару выходных.

Стоп, что? Я это и правда сказала?

– Да, конечно, – отозвалась она. – Делай все, что посчитаешь нужным.

– Спасибо, доктор Пи, – поблагодарила я.

Вероятно, у меня было странное выражение лица. Следить за собой казалось сейчас непосильной задачей.

– Маржан? – позвала доктор. – Ты в порядке?

– Да, – ответила я. – В полном.

Мой голос явно говорил об обратном.

– Если захочешь поговорить, – сказала она, – я всегда готова выслушать.

Казалось, поговорить хотела сама доктор, но мне уж точно расхотелось это делать. Не хватало еще слушать о том, как кто-то другой справлялся со смертью моего отца.

– Спасибо, – произнесла я. – Все нормально.

Я вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, прежде чем доктор Полсон успела сказать еще хоть слово. Еще раз остановившись перед фотографией отца, я попыталась встать так, чтобы он смотрел мне в глаза, и наклоняла голову в разные стороны, но папа по-прежнему глядел мимо меня.

– Если я умру, – сказала я фотографии, – это будет твоя вина.

Доктору Полсон я сказала правду и в самом деле отправилась из клиники домой.

Жила я в полувековом отделанном штукатуркой доме в одном из районов Северного Беркли. На улицу выходила простая серая стена с двумя окнами, цементным крыльцом и дверью. Рядом стоял фонарный столб, а из квадрата земли посреди тротуара рос клен. На подъездной дорожке был припаркован отцовский «Цивик», его лобовое стекло засыпали листья. Автомобиль не заводили с тех пор, как умер папа.

Я поднимала велосипед на крыльцо, когда кто-то сзади позвал меня по имени.

– Маржан, как ты, милая? – голос был полон тепла и заботы.

Это была моя соседка, суетливая женщина по имени Франческа Уикс, ставшая недавно моим опекуном. Она жила в соседнем доме, маленьком и старом, доставшемся ей в наследство от дедушки. Вместе с ней там обитала целая свора приемных собак, которых мой папа лечил, не прося за это денег. В саду Франчески круглый год росли фрукты и овощи, а книжные полки ломились от любовных романов. Она была на три дюйма ниже меня, но ее голос, закаленный годами мирных протестов, с лихвой компенсировал разницу. Франческа носила связанные из толстой пряжи яркие пончо с африканскими мотивами и большие круглые очки, из-за которых казалось, что ее глаза вот-вот выскочат из орбит от восхищения. В свободное от мобильного банкинга и рисования протестных транспарантов время она работала в анархистском книжном магазине. Я никогда там не бывала, но часто задавалась вопросом, есть ли у них раздел с романтической литературой.

Франческа вызвалась быть моим опекуном по двум причинам: во-первых, она чувствовала себя обязанной моему отцу за все те годы, что он бесплатно лечил ее собак, а во-вторых, она всегда была готова помочь кому-нибудь. В тот день, когда суд разрешил ей взять меня под опеку, Франческа принесла мне пирожки эмпанадас, мексиканскую кока-колу и изложила свои правила.

– Горе – странная штука, – сказала она тогда. – Делай все что хочешь, можешь не отчитываться мне и не спрашивать разрешения. Но, – тут Франческа сделала паузу, смахнула крошку со щеки и вмиг посерьезнела, – никаких наркотиков.

Большую часть времени Франческа была слишком поглощена своими собаками, растениями и анархией, чтобы выполнять обязанности опекуна. Она подписывала все необходимые документы и иногда оставляла у меня на пороге еду, в остальном же старалась не лезть в мою жизнь – только убеждалась каждый раз, когда мы встречались, что у меня все в порядке и что я не принимаю наркотики.

– Все хорошо, – откликнулась я.

– Ты сегодня рано, – заметила она, надевая очки поверх своей короткой стрижки в стиле афро.

– Я устала.

Да, только и всего. Я просто устала и уж точно не планирую совершить откровенную глупость.

– Тебе нужно что-нибудь?

Я пожала плечами и помотала головой. Мне много чего было нужно, но Франческа Уикс – явно не тот человек, который смог бы дать мне хотя бы что-то из этого. Помахав рукой и натянуто улыбнувшись, я оставила ее у подножия лестницы и втащила велосипед внутрь.

Изнутри мой дом выглядел так же уныло, как и снаружи. Маленькая кухня со старой электрической плитой и шумным холодильником, само существование которого было, вероятно, нарушением Парижских соглашений; гостиная, в которой почти не бывало гостей; темный верхний этаж с двумя спальнями, ванной и еще одной комнатой, забитой коробками с вещами, которыми мы никогда не пользовались.

Я просто девочка, которая вернулась домой раньше обычного. Тот факт, что я вытащила из рюкзака все содержимое, а затем стала складывать в него одежду, туалетные принадлежности и до этого момента ни разу не использовавшийся паспорт, не значил ничего.

В этом не было абсолютно ничего интересного.

Папу нашли в его спальне. Кто-то позвонил в 911, а потом повесил трубку. Входная дверь была открыта. В тот же день весь дом оцепили, тут и там сновали детективы, собирая и каталогизируя улики. Потом они все упаковали, вручили мне расписку за изъятые вещественные доказательства, закрыли дверь папиной спальни и исчезли. С тех пор я ее не открывала.

Я остановилась возле нее, и в тот момент мне показалось, что дверь эта олицетворяла все, чем был мой отец. Закрытая и безмолвная, она была полна мрачных и, вероятно, неприятных секретов, которых мне до сих пор удавалось избегать.

С одной стороны, мне хотелось, чтобы она оставалась закрытой до скончания времен, а с другой – я мечтала вышибить ее ногой.

У меня звенело в ушах, а сердце бешено колотилось, ноги чесались от желания пошевелиться. Мне казалось, что все мое тело вибрирует от электрических разрядов, от вопросов, от голода. В одной руке у меня был рюкзак, в другой – билет на самолет. Что я творила?

Следующие несколько часов, начиная с поездки в аэропорт, казалось, не имели ничего общего с реальностью.

Сначала я тихо и ошеломленно сидела в последнем ряду автобуса, не веря, что вообще зашла так далеко, а потом авиакомпания приняла тот листок бумаги, который я им вручила, словно это и в самом деле был билет, да еще и в первый класс. Я чувствовала, что все глубже и глубже погружаюсь в какой-то неспешный лихорадочный сон, но затем и вправду очутилась в самолете, двери закрылись, и мир, который, как мне казалось, я знала, исчез за стеклом иллюминатора.

Я понятия не имела, куда направляюсь и чего от меня будут ожидать по прибытии. Я совсем не знала, как готовиться, да и поможет ли мне вообще подготовка. Вспоминая разговор с незнакомкой, я думала, что стоило задать ей больше вопросов или, может, повторять одни и те же до тех пор, пока не добилась бы ответа. Грифон? Она и правда так сказала? Может, я неправильно расслышала? И вообще, почему именно я? Какая от меня польза кому бы то ни было, а уж тем более грифону?

Впрочем, несравнимо больше вопросов мне хотелось задать отцу. Они звенели у меня в ушах, в голове и в сердце – каждый день, каждый миг. Вопросы злили меня, и злость эта забирала все силы. Если бы я хотя бы не попробовала бы найти ответы, этот гул, а вместе с ним и злость, вероятно, не оставили бы меня до конца моих дней.

Где-то над Гудзоновым заливом усталость взяла верх над гневом и ощущением нереальности происходящего, и я заснула. Мне приснилась история, которую мой отец рассказал мне, когда я был совсем маленькой.

Глава 3. Перо ширдала

То ли было это, то ли не было…

В бескрайних степях древней Скифии, в то время года, когда увядает трава, а на равнинах воет ветер, юный кочевник обнаружил странное, не вызывающее ничего, кроме сострадания, животное, свернувшееся калачиком под выступом скал.

Существо было небольшим и не походило ни на что виденное юношей раньше. У него было кошачье тело с темной шерстью, а клюв, когти и крылья – как у хищной птицы. Существо было слабо и дрожало от холода, сквозь шерсть просвечивали ребра. Не найди его юноша, оно бы наверняка погибло. Молодой человек взял существо на руки, завернул в одеяло и отнес его в становище, поближе к огню костров.

Он происходил из бедного кочевого племени, которое держало небольшое стадо овец. Из их шерсти они ткали ковры, которые потом везли на юг, чтобы продать большим торговым караванам. Племя жило, предоставленное власти волков и погоды, а те милосердием не отличались никогда. Жизнь кочевников была тяжела, они никогда не знали изобилия. Племя не могло позволить себе еще один голодный рот, поэтому, когда юноша принес существо к теплу очага, старейшины сказали, что ему придется позволить зверю умереть.

Однако юноша не захотел слушать. Он отдал существу свою еду и постелил ему в шатре своей семьи.

В ту ночь животное, наконец-то сытое, спало на теплом шерстяном ковре. На следующий день старейшины вновь приказали юноше избавиться от существа, и вновь он отдал ему свою долю еды и постелил ему на ковре своего шатра.

На третий день зверь достаточно окреп, чтобы расправить крылья и взлететь. Юноша, ослабевший от голода, не смог помешать ему подняться в небо, и тот исчез, оставив после себя лишь перышко.

Каждый день юноша устремлял взор в небо, надеясь увидеть существо, и каждый день его ждало разочарование. Осень сменилась зимой, земля замерзла, и вскоре племени пришло время отправляться на юг, в более теплые земли. Юноша горевал о том, что никогда больше не увидит маленького зверя.

Та зима оказалась суровой. Торговые караваны ходили редко, и выручки за ковры не хватало. Реки и ручьи почти пересохли, овцам и людям почти нечего было есть.

Но однажды юноша увидел, как в небе парит знакомый силуэт, и последовал за ним. Существо привело его к журчащему ручью, окруженному зеленью оазиса, и до конца сезона у юноши и его племени было вдоволь воды, а у их овец – травы и кустарников; и, хотя торговля шла медленно, они ни в чем не нуждались.

Когда время года сменилось в очередной раз, племя направилось на север, в высокогорные степи. Их стадо жирело на сочных травах, выросших в тот год.

Однажды ночью на стадо напали волки и загрызли десять овец. Следующую ночь мужчины и юноши племени стояли на страже, вглядываясь в бескрайнюю темноту в поисках хищников, но волки не приходили. Вместо этого откуда-то из глубины ночи донесся страшный звук, а утром племя обнаружило пятерых волков, разорванных на куски. С тех пор ни один хищник не рискнул приблизиться к стаду.

Уже в конце того сезона запасы продовольствия иссякли. Лишившись стольких овец из-за нападения волков, племя не могло позволить себе зарезать еще одну. В надежде поймать кроликов и пернатую дичь они расставили силки, но в них никто не попадался. Отчаявшись, племя отправило в степи охотников, но все они вернулись с пустыми руками.

Путешествие на юг внушало людям страх, ведь без еды некоторые из них наверняка погибли бы от голода по дороге туда. Но и остаться там, где прежде, они тоже не могли – зима была бы к ним столь же безжалостна. Не имелось другого выбора, кроме как попробовать добраться до южных земель.

Накануне отбытия в небе над становищем раздался шум огромных крыльев.

Не могло быть никаких сомнений в том, что спустившееся с небес существо являлось грифоном, или ширдалом, как называли этих зверей древние персы. В каждой лапе он держал по свежеубитой антилопе. Грифон приземлился посреди становища и положил свои дары к ногам спасшего его юноши.

Кочевники пережили ту зиму и многие зимы после нее. Юноша впоследствии стал вождем племени, и, хотя жизнь под его началом нельзя было назвать легкой, она оказалась, пожалуй, чуть менее тяжелой, чем раньше. Много времени спустя, передавая власть следующему вождю, он подарил ей и перо ширдала.

Она в свою очередь отдала его своему преемнику, тот – своему, и через некоторое время уже никто не мог с уверенностью сказать, было ли это перо орла, стервятника или все же ширдала; была ли история юноши правдой или просто сказкой, которую рассказывают у костра долгими ночами. Но люди племени понимали, что некоторые вещи могут одновременно быть и правдой и неправдой и что история – это нить, которую мы вплетаем в мироздание, пока она не станет такой же плотной, как ковер под ногами. И потому они берегли перо и связанную с ним легенду, передавая их из поколения в поколение, а среди узоров вытканных ими ковров – с краю, видимый лишь самому зоркому глазу, – всегда был ширдал.

Глава 4. Киплинг

Когда мы приземлились в аэропорту Хитроу, уже наступило серое утро, а небо было затянуто одеялом из низких плоских облаков. Я поплотнее запахнула куртку, стараясь спастись от сентябрьской прохлады, и, дрожа, направилась на паспортный контроль. Несмотря на то что моя попытка объяснить причину поездки была откровенно жалкой, – я говорила, что направлялась к друзьям семьи по фамилии Грифон, – пограничник поставил в моем паспорте штамп и протянул его назад.

Зона прилета была полна народу, и каждый куда-то спешил. Кто-то торопился встретиться с семьей, кто-то хотел поймать такси, а кто-то – успеть на поезд или автобус. Вокруг меня словно текла река, а я стояла в самом глубоком месте. Сердце в груди заколотилось. Что я здесь делала? Я не могла поверить, что между мной и всем, что мне знакомо, – целый океан. Со мной могло случиться что угодно, и никто бы об этом не узнал. Я могла исчезнуть навсегда, и никому бы даже в голову не пришло искать меня здесь. Я оглянулась на закрывающиеся за мной раздвижные двери и задалась вопросом, получится ли у меня проскользнуть через них обратно, сесть в самолет и вернуться домой.

– Вы, должно быть, Маржан.

Мужчина выглядел примерно ровесником моего отца. У него оказались мелкие черты лица и ярко-голубые глаза, он был строен, а кожа его выглядела так, словно могла обгореть под ярким светом. Его твидовый пиджак и коричневые брюки могли показаться старомодными, не будь они столь идеально скроены.

Я колебалась. Может, стоит солгать? Нет, никакая я не Маржан. Вы подошли не к той совершенно растерянной девчонке.

Но пусть я чувствовала себя потерянной и одинокой и у меня не было причин доверять стоящему передо мной человеку, я увидела в его глазах нечто знакомое: беспокойство, собравшееся в складках узкого лица. Такое же выражение я видела у отца каждый раз, когда он смотрел на меня, перед тем как попрощаться. И почему-то я почувствовала, что могу доверять этому человеку. Ему нужна была помощь, и отчего-то он думал, что я смогу ее оказать.

Внезапно стены безмолвия, которые мой отец возвел вокруг своей жизни, показались мне тоньше, чем когда-либо. Казалось, еще чуть-чуть, и я услышу, как годы, полные секретов, выберутся на дневной свет. Я должна была все знать. Мне очень хотелось понять, что все это значит.

– Да, это я.

– Меня зовут Саймон Стоддард, – представился мужчина. – Я рад, что вы приехали.

У обочины нас ждал черный «Мерседес»; водитель вышел из машины, открыл нам дверь и застыл в ожидании. Во мне сработал инстинкт самосохранения. Незнакомая машина, незнакомые мужчины, незнакомая страна – и все это из-за странной девушки с ее странным конвертом. Я остановилась так резко, что Саймон чуть не врезался в меня.

– Простите, – сказала я ему. – Я не знаю ни вас, ни его, и мне неизвестно, куда мы направляемся. Я просто…

Саймон так смутился, что мне стало его жаль.

– Боже мой! – воскликнул он. – Это совсем не годится, правда? Я отошлю водителя, а мы поймаем такси. Пока вы будете у нас, таксист будет ждать вас столько, сколько потребуется. Так-то лучше, правда?

Саймон жестом руки отпустил водителя, а потом остановил черное такси, дал мне знак садиться первой и тоже скользнул в машину. В автомобиле оказались кнопка связи с водителем и двусторонний динамик. Саймон назвал адрес, а затем, когда мы отъезжали от обочины, вежливо выключил микрофон с нашей стороны.

– Насколько я понимаю, вам дали не так много информации, – сказал он ободряюще.

Мы выехали на ровное прямое шоссе, ведущее на север. За окном проносились окраины Лондона, и Саймон начал свой рассказ.

Грифон был в его семье уже триста лет. Предок Саймона, моряк торгового судна по имени Алоизиус Стоддард, спас его из покинутого гнезда недалеко от города Алеппо в Османской Сирии. Тот был совсем еще детенышем.

– Он, вероятно, был самым слабым из помета, – рассказывал Саймон.

С того дня каждый ребенок семейства Стоддард рос бок о бок с грифоном. Алоизиуса, человека простого происхождения, посвятил в рыцари сам король Англии; семейное богатство росло уверенными, внушительными темпами. Потомки Алоизиуса отличались красотой, умом и состраданием.

Мы свернули с шоссе и выехали на дорогу поменьше. По обе стороны мелькали зеленые изгороди, чуть дальше на низких склонах паслись овцы. Территорию разграничивали каменные стены, которым было, наверное, сотни лет. В стороне от дороги стояли фермерские дома и усадьбы, в грязных загонах с ноги на ногу переминались лошади.

Такой и была жизнь моего отца? Сидел ли он сзади в незнакомых машинах, наблюдая за проплывающими мимо незнакомыми пейзажами? На секунду, смотря на раскинувшуюся за окнами сельскую местность, я почувствовала себя немного ближе к нему. Если бы папа не умер, сейчас на моем месте был бы он. Образ отца, сидящего в машине вместо меня, вызвал неожиданный прилив обиды. Если бы он был здесь, я бы сейчас сидела дома в полном одиночестве, ела сэндвичи с арахисовым маслом на завтрак, обед и ужин и притворялась перед каждым встречным, что все в порядке.

Я перевела взгляд на Саймона, смотревшего в окно.

– Как вы нашли меня? – спросила я.

– Метод очень старый, – отозвался он. – Когда Киплинг болен, мы поднимаем над домом специальный флаг.

– Киплинг – это грифон?

Саймон кивнул.

– Итак, вы поднимаете флаг. Что потом?

Он посмотрел на меня так, словно я пошутила.

– Ну как же, а потом приходите вы, – ответил Саймон. – Существуют посредники, которые передают сообщения. Имен я, конечно, не знаю. Не знаю, кто и как все это устраивает. Да меня это и не волнует. Гораздо больше я беспокоюсь о Киплинге.

– Я не знаю, чего именно вы от меня ждете, – призналась я.

– Киплингу нездоровится, – произнес Саймон. – Я осведомлен о том, что у вас мало опыта, но, насколько понимаю, вы все же можете ему помочь.

Саймон включил динамик, произнес: «Здесь поверните налево» – и выключил его снова.

Мы свернули на еще более узкую дорогу, затененную кронами изогнутых берез, под шинами зашуршала проселочная дорога.

– Здесь начинаются наши владения, – снова подал голос мужчина.

Мы завернули за угол и пересекли деревянный мост, перекинутый через журчащий ручей. По мере того как мы продвигались, лес, казалось, становился все гуще. На берегах ручья, под стройными березами, были заросли папоротника и ежевики, в воздухе пахло осенью и дождем.

– Вся эта земля ваша? – спросила я.

– Здесь около ста акров диких лесов, – ответил Саймон. – Раньше они предназначались для охоты на лис и тетеревов, но сейчас этим занимается только Киплинг. Он волен делать все, что ему заблагорассудится.

Деревья торжественно расступились, открывая взору построенный из песчаника особняк с островерхой крышей. Здание, поросшее виноградом, оказалось больше любого виденного мной до этого. С одной стороны его окружали ухоженные сады, а с другой был большой пруд, усеянный крошечными зелеными кувшинками. Водитель подвез нас к главному входу, громадной двери из покрытого лаком дуба с огромным медным молотком в центре, и мы вышли из машины.

– Вы живете… здесь? – спросила я Саймона, ежась от прохлады пасмурного дня.

Он усмехнулся.

– Временами я и сам удивляюсь. Нам очень, очень повезло.

Он поднялся по ступенькам, ухватился обеими руками за дверную ручку и повернул ее. Тяжелый засов с приглушенным стуком отодвинулся. Саймон распахнул дверь и жестом пригласил меня войти.

В конце длинного холла большой зал особняка Стоддардов, огромный, словно пещера, светился теплом. Стены были обшиты панелями красного дерева, украшенными уютными желтыми светильниками из матового стекла; по всей длине огромной комнаты тянулся ковер с кремово-бордовыми узорами. На одной из стен было несколько больших окон, впускавших внутрь слабый дневной свет. Напротив стоял камин из необработанного камня, а над ним висели семейные портреты прошлых поколений. В очаге шептал и потрескивал пылающий огонь.

В центре комнаты сидел грифон.

– Киплинг? – произнес Саймон в мерцающий мрак. – Поздороваешься с гостьей?

Огромные крылья Киплинга были наполовину сложены, его задние львиные лапы, плотно прижатые к ребрам, пыльным оттенком напоминали шкуру этого животного. Передние лапы грифона заканчивались изящными загнутыми когтями. Когда Саймон приблизился, Киплинг слегка приподнялся и щелкнул клювом, а затем нежно потерся покрытой перьями головой о протянутую руку. Его кошачий хвост постукивал по ковру. Мужчина опустился на колени рядом с грифоном, что-то прошептал в оперение, почесал его голову и снова встал.

– Мисс Дастани, – произнес он, – познакомьтесь с Киплингом.

На мгновение мой мозг полностью отключился. Я не была напугана, не была восхищена. Я не чувствовала вообще ничего. В голове осталась лишь одна мысль – единственное, о чем я была способна думать.

Грифоны существуют.

Я медленно укладывала в голове новую картину мира. Меня по-прежнему звали Маржан Дастани, я до сих пор училась в старшей школе. Моими друзьями оставались Кэрри Финч и Грейс Йи. Мой отец не восстал из мертвых, и я все еще находилась в Англии. Все было таким же, как и прежде, – за исключением того, что теперь в устройство мироздания добавлялись грифоны.

И судя по всему, конкретно этого грифона мне нужно было осмотреть.

Глаза Киплинга настороженно сузились, он неуклюже раскрыл крылья, занявшие практически всю комнату. С огромным трудом грифон поднялся на ноги. Его голова с перьями и орлиным клювом, обрамленная великолепной львиной гривой, была низко опущена, оказавшись на уровне лопаток, когти врезались в замысловатые узоры ковра. Быть может, среди этих узоров тоже затерялись ширдалы.

Своими когтями грифон легко мог бы разорвать меня на части. Бежать было некуда, я оказалась во власти Киплинга и, не задумываясь, последовала примеру отца, вспомнив, как он поступал всякий раз, когда приближался к незнакомым животным. Я протянула к нему пустые ладони, показывая, что мне нечего скрывать, и опустила глаза, признавая его превосходство.

Через мгновение Киплинг, ничуть не впечатленный, приблизил клюв, чтобы меня обнюхать. Затем он будто бы резко сжался. Глаза закрылись, грудь расширилась, шея втянулась в плечи, а крылья снова сложились. Он весь подобрался, превратившись в тугой напряженный комок, а затем из него внезапно вырвался рвотный кашель, сотрясший ребра и отдавшийся эхом в глубине легких. Киплинг взмахнул крыльями, ударив ими о потолок и пол, грудь его вздымалась, все тело корчилось и тряслось.

Когда наваждение прошло, ноги Киплинга дрожали. Он вновь в изнеможении опустился на пол, не в силах выдержать собственный вес.

Вдруг я поняла, что передо мной не создание из сказок, а такое же животное, как и те, которых мы лечили в клинике. Ему явно нужна была помощь.

Медленно, шаг за шагом, я приблизилась. Киплинг наблюдал за мной устало и почти безучастно. От него пахло перхотью, как от попугая, но к этому примешивался аромат древесного сока, зеленых сосновых иголок и чего-то еще – запах был яркий, отчетливый, но узнать его я не смогла.

Я оглянулась на Саймона, на лице его читалось беспокойство. Мне стало ясно, что должно произойти в этот момент: пора начать говорить. Я представила отца: он стоял посреди комнаты, спокойный и уверенный в себе, и прекрасно знал, что нужно сказать или спросить. Но что могла сказать я? Я понятия не имела, как устроены грифоны, и отличалась от отца. У меня даже не было ветеринарного образования. Мне не следовало приезжать.

Киплинг тоже, казалось, был настроен скептически. Он наблюдал за мной устало и равнодушно, даже когда его грудь сотряс очередной мини-приступ кашля. Его сомнение, как ни странно, утешало. Саймон надеялся получить помощь и ответы, но Киплинг ничего от меня не ожидал, а потому я не могла его разочаровать.

Теперь, оказавшись поближе, я видела, что в некоторых местах его перья облезли, мех был пятнистым, словно старый ковер, а глаза подернулись пленкой и по краям покрылись коркой. Я протянула руку и погладила гладкие перья на шее грифона, а потом спустилась ладонью к холке, где они превращались в мех.

Сначала я почувствовала какое-то покалывание в кончиках пальцев – так, наверное, ощущались бы телевизионные помехи. Покалывание пронеслось по моей руке, словно молния, начало разрастаться в груди, распространилось оттуда по всему телу, и скоро я перестала чувствовать что-то кроме него. Ощущение усилилось, в ушах раздался гул. Я стояла прикованная к месту, неспособная пошевелиться, даже если бы попыталась.

Затем покалывание исчезло, словно лопнул пузырь, и вместо него появилось множество других чувств. Они нахлынули на меня все разом, и я изо всех сил старалась в них разобраться.

Прежде всего я чувствовала яростную упрямую волю: казалось, будто меня поддерживал сильный ветер. Еще была меланхоличная тоска, заставившая меня взглянуть в одно из окон и поискать взглядом небо. Также появилось горькое нечеткое разочарование, словно в мире было слишком много препятствий, а сам он внезапно стал чересчур маленьким.

Но в основном я чувствовала боль.

Она была в легких, в желудке, в каждом ударе сердца. Что-то плотное и давящее прижималось к ребрам и змеей обвивалось вокруг позвоночника, рот обжигал едкий привкус. Я чувствовала себя безнадежно больной и слишком слабой, чтобы продолжать борьбу. Каждое ощущение, звук, вдох и прикосновение приносили боль.

Я отдернула руку, и все чувства испарились. Еще мгновение я была в ярком тесном помещении – слишком ярком и слишком тесном. Все вокруг застыло без движения и одновременно разлетелось на куски. А после я не чувствовала уже ничего, и мир перевернулся.

Саймон поймал меня, не давая упасть, и опустил на пол. Мгновение спустя кто-то осторожно вложил в мои руки стакан воды. Из-под копны каштановых кудрей на меня сверху вниз с беспокойством и заботой смотрели голубые глаза, намного моложе, чем у Саймона.

– Себастьян? – произнес Саймон откуда-то из зыбкого пространства позади меня. – Что ты здесь делаешь?

На секунду взгляд голубых глаз скользнул наверх, куда-то за мое плечо, а потом вернулся ко мне.

– Тетя Челси сказала, что он заболел, – пояснил Себастьян.

– Ну разумеется, – не удивился Саймон.

– Так и есть?

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Ты как?

Не сразу стало понятно, что тот, кого назвали Себастьяном, обращается теперь ко мне. Я попыталась ответить, но у меня пересохло в горле. Я начала пить слишком быстро, словно пыталась заполнить пустоту, образовавшуюся недавно внутри меня, и поперхнулась.

– Полегче, – сказал Себастьян.

Он продолжил говорить, но в этот момент я потеряла сознание.

Однажды утром мы поссорились, папа и я. Он только что вернулся домой и был не в настроении. Видимо, поездка прошла не очень хорошо. Мне тогда было тринадцать.

Все началось с вафель из тостера, которые были холодными.

– Ну и гадость, – сказала я и отодвинула тарелку.

– Тогда можешь приготовить сама, – предложил папа и сделал большой глоток кофе из кружки. – Или возьми что-то у меня.

На его тарелке лежали сыр фета, редиска и лепешки, и он, наверное, заранее знал, каким будет мой ответ.

– Фу, – прокомментировала я. – Кто ест на завтрак редиску?

Можно было на этом и остановиться, но я слишком рассердилась.

– Почему ты никогда не готовишь настоящую еду?

– Это настоящая еда, – ответил папа.

Он помолчал немного, а затем добавил: «Это твоя культура, Маржан».

Моя мама, американка, всегда относилась к иранской культуре с куда большим энтузиазмом, чем отец. С тех пор как она умерла, папа почти никогда не поднимал эту тему, а когда все же подобное случалось, мне всегда казалось, что на самом деле он общается не со мной. Мысленно папа говорил с кем-то другим. Думаю, так было с того самого дня, как ее не стало. Кажется, это происходило всегда. Ему, как правило, удавалось сдерживаться, но иногда что-то вырывалось наружу.

В такие моменты папин голос слегка менялся, и я чувствовала, как у меня в груди что-то сжимается. Словно я оказалась там, где мне быть не следовало, подслушивая неприятный разговор двух взрослых, но в то же время уйти не могла. Мне будто не оставляли выбора. И это всегда выводило меня из себя.

– Моя культура – вафли, – буркнула я. – Поджаренные, а не холодные. А это, – я кивнула на его завтрак, – не более чем пародия на твою культуру, Джим.

В такие моменты папа не то чтобы злился – он не терял самообладания, не начинал кричать. Вместо этого тон его становился резким, холодным и бесстрастным, словно кончик иглы для подкожных инъекций, прокалывающей кожу в поисках вены. Мне было больно, и в то же время хотелось пожалеть его. В такие моменты я видела отца насквозь и еще отчетливее понимала, насколько он на самом деле сломлен.

– Ради наших чувств, Маржан, мир не замирает на месте, – произнес он.

Его английский был бы безупречен, если бы не акцент, из-за которого гласная «у» в слове «чувств» звучала дольше и протяжнее, а буква «р» в слове «мир» не была такой звучной.

– Мир ничего тебе не должен. И меньше всего – объяснений.

Договорив, он снова отпил кофе и не сказал больше ни слова. Я попробовала дожарить вафли и сожгла их. На вкус вышло ужасно, и я весь день злилась.

После школы я раздраженно покрутила педали велосипеда в сторону клиники. Я всегда бывала там после уроков, независимо от настроения, – даже злясь на отца, я все равно любила проводить время с животными. Зайдя внутрь, я увидела, что вестибюль был полон людей, смотровые пустовали, а процедурный кабинет погрузился в хаос бурной деятельности.

– Немецкий боксер наелся крысиного яда, – сообщила одна из фельдшеров, проходя мимо меня со стопкой только что продезинфицированных полотенец.

Я заперлась в пустующем отцовском кабинете и начала делать домашнее задание. Через некоторое время туда вошел одетый в белый халат папа. Его волосы растрепались чуть сильнее обычного, сам он выглядел немного более измученным, чем всегда.

– Пошли со мной, – произнес он.

Папа провел меня по коридору и остановился у дверей третьей смотровой.

– Открывай дверь медленно, – тихо сказал он. – И закрой ее за нами.

Свет внутри был тусклым, со смотрового стола донесся тяжелый вздох: «Уф». Мгновение спустя он повторился. На столе лежала сука немецкого боксера, глаза ее были полузакрыты, язык свисал изо рта. Она была подключена к капельнице.

Папа, стараясь не издавать ни звука, выдвинул стул и поставил его рядом со столом. Он осторожно присел и кивнул мне, чтобы я принесла еще один стул и присоединилась к нему.

– Она отравилась стрихнином, – прошептал папа, когда я села рядом с ним. Он бросил на меня взгляд, удостоверяясь, что я слушаю. – Мы вызвали у нее рвоту, дали ей активированный уголь и седативный препарат. Итак, – папа на секунду замолк, не сводя глаз со спящей собаки, – каковы наши дальнейшие действия?

Он меня проверял.

Я задумалась на мгновение. Отравление стрихнином вызывает у собак мучительные судороги, которые без своевременной медицинской помощи становятся смертельными. Папа сделал все, что мог, пытаясь помочь отравленной собаке. Теперь нам нужно было…

– Теперь мы наблюдаем, – сказала я. – Ждем, не появятся ли судороги.

– Хорошо, – одобрил он. – А если начнется припадок?

Я на минуту задумалась.

– Увеличим дозу седативного средства? – предположила я.

– Очень хорошо, – похвалил папа. – А зачем тут темно и мы шепчемся?

– Потому что… – начала я, надеясь, что ответ найдется сам.

Когда этого не произошло, отец закончил мысль за меня.

– Потому что яркий свет и громкие звуки могут спровоцировать приступ.

– С ней… – начала я.

– Мы приехали вовремя, – ответил папа, и казалось, что в его голосе слышится облегчение.

Потом мы сидели, прислушиваясь к дыханию собаки, наблюдая, как поднимается и опускается ее грудь.

Уф.

Уф.

Уф.

– Мир не должен тебе никаких объяснений. В отличие от меня. Когда ты будешь готова, я все тебе расскажу.

– Может быть, для этого нужно просто побольше практики.

Мы находились в кабинете дальше по коридору от большого зала. Я лежала на узкой кушетке, чувствуя, как ко мне возвращаются сознание, силы и равновесие. Парень по имени Себастьян, на вид мой ровесник, стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на сад. Я предположила, что он помогал нести меня в кабинет, но постеснялась спросить. Саймона нигде не было видно.

– Я могла бы согласиться, – произнесла я, – если бы знала, что вообще имеется в виду.

– Тебе получше?

– Немного. Где Саймон?

– Думаю, разговаривает с начальством моей школы. Надеюсь, он подтвердит то, что сказал им я.

– Саймон тебе…

– Дядя, – закончил он. – Я учусь в школе-пансионе, но когда услышал, что Киплинг болен, то… не мог не приехать.

Себастьян вскинулся, словно только что вспомнил что-то, затем быстро пересек комнату, подошел к столу, на котором стоял кувшин, налил воды в стакан и протянул его мне. На этот раз я пила медленно и, закончив, поняла, что могу сесть.

Мои нервы все еще звенели от удивления, смятения и боли. То, что я чувствовала, уже прошло, но в костях осталось гулкое эхо этих ощущений. Прислушавшись к себе, я поняла, что дышу осторожно, ожидая, что в любой момент меня охватит знакомый жар.

Себастьян сел напротив меня. Он был высок, и выбранное кресло оказалось ему мало. У него были ужасно длинные ноги, поэтому колени задирались чересчур высоко, мешая спокойно положить руки. В общем и целом Себастьян напоминал вялый веснушчатый крендель с неряшливой рыжеватой стрижкой, как будто собрался в первый класс. Он, должно быть, всегда был слегка неловок, но это лишь добавляло ему очарования. Себастьян как будто весь состоял из локтей и коленей, но лицо его было таким выразительным и живым, что забирало все внимание на себя, словно луч прожектора. Таким я увидела Себастьяна в первый раз.

– Что именно там произошло? – спросил он. – Если ты не против ответить.

– Точно не знаю что… – ответила я.

Глупо было рассказывать о своих ощущениях.

Я почувствовала Киплинга.

В этот момент вошел Саймон.

– А, вы очнулись, – сказал он. – И уже познакомились с моим непутевым племянником.

Он бросил на Себастьяна укоризненный взгляд.

– И я бы поступил так же еще раз, – вызывающе сказал он, вставая. – Ради Киплинга.

– В этом я не сомневаюсь, – согласился Саймон. – Но в следующий раз тебе понадобится оправдание получше. Больные бабушки вызывают слишком много вопросов. Нам нужно стараться не привлекать внимания такого рода.

– Что ты им сказал? – поинтересовался Себастьян.

– Что ты нагло соврал, – ответил Саймон. – Что ты дрянной мальчишка, который уже завтра вернется в школу, и вся семья, включая твою совершенно здоровую бабушку, в ужасе от твоего поведения.

– Завтра? – с тревогой переспросил Себастьян.

– Скажи спасибо, что я не отправляю тебя назад сегодня вечером.

Он повернулся ко мне, и суровость на его лице сменилась надеждой и мольбой.

– Теперь расскажите мне о Киплинге.

Я сделала глубокий вдох, наслаждаясь отсутствием боли в легких. Этим папа и занимался? Это и была его работа?

– Он страдает, – произнесла я.

Лицо Саймона вытянулось. Я задумалась, как справился бы со всей этой болью мой отец. Я представила, как он подходит к Киплингу с иглой в руке, шепчет ему, чтобы тот не волновался; говорит, что еще немного нужно потерпеть, но потом агония и немощь отступят, исчезнут навсегда.

А потом…

Нет, это неправильно.

– Ему нужны обезболивающие, – сказала я. – А еще питательные вещества. Если он не может есть, поставьте капельницу. Сделайте рентген, МРТ, возьмите анализы крови и образцы кала. Потом нужно будет лечить все обнаруженные заболевания.

Слова казались пустыми: они извивались так, словно в моем желудке были угри и мне необходимо было выплюнуть их как можно скорее, не позволив себя укусить. Я ни разу не посмотрела на Саймона и Себастьяна, пока не закончила говорить и на ковре не оказались все скользкие слоги до последнего. Когда я наконец взглянула на них, то почти ждала увидеть на их лицах отвращение.

Увидев вместо этого облегчение, я тоже успокоилась.

– Значит, это излечимо, – вымолвил Саймон. – Получается, ему все-таки можно помочь.

– Возможно, ему станет лучше, – подтвердила я.

Снова угри.

– Вы сможете помочь? – спросил Саймон. – Сделать… то, что порекомендовали?

– Я все еще хожу в школу, – напомнила я.

Секунду Саймон хранил молчание.

– Разумеется, – сказал он. – В таком случае мне придется найти другого врача.

Саймон удовлетворенно кивнул.

– Пожалуй, мне стоит заняться делами.

Мужчина повернулся и вышел из комнаты.

Себастьян, оставшись стоять, смотрел на меня еще мгновение, а потом вышел вслед за дядей. Я услышала, как они вполголоса переговариваются в холле. С большим трудом я поднялась и подкралась к открытой двери, стараясь разобрать разговор.

– Позволь мне остаться еще хотя бы на одну ночь, – просил Себастьян. – Я хочу побыть с ним.

– Ему нужен отдых, – возразил Саймон. – Когда Киплингу станет лучше, ты сможешь проводить с ним столько времени, сколько захочешь. Может, мы даже соберемся всей семьей, чтобы отпраздновать его выздоровление.

– Но…

– Никаких «но», – прервал его Саймон. – Ты и так вызвал достаточно подозрений. Больная бабушка… Серьезно?

Я выглянула в холл. Себастьян опустил голову: казалось, он собирался уйти, но что-то его остановило.

– А если она ошибается? – спросил он. – Вдруг ему не станет лучше?

Угри, угри, угри.

– Не думай об этом, – сказал Саймон слишком поспешно. – Киплинг сильный. Он поправится. А мы пока должны продолжать жить своей жизнью – это единственный способ уберечь его.

– Мы могли бы сделать для него больше, если бы нам не приходилось держать все в тайне, – возразил Себастьян, в его голосе звучала безысходность.

– Ты расстроен, – произнес Саймон. – Киплинг много значит для всех нас. Мы проследим, чтобы у него было все необходимое.

Себастьян еще мгновение свирепо смотрел на дядю, а потом пошел обратно в комнату, где они оставили меня. Я прокралась обратно к кушетке и легла. Когда Себастьян вошел, в его глазах все еще горела ярость, но он сделал глубокий вдох, успокоился и сел в кресло.

– Киплинг не домашнее животное, – сказал Себастьян. – Он нам не принадлежит и мог бы уйти в любое время, но выбрал нас. Киплинг доверял нам на протяжении сотен лет. С ним все будет в порядке?

Мне не хотелось еще одной порции угрей, поэтому я просто беспомощно кивнула, надеясь, что смогу убедить его.

– А как дела у тебя? – спросил Себастьян через мгновение. – Ты в порядке?

Когда я посмотрела в его голубые глаза и не увидела там ничего, кроме сочувствия, что-то во мне сломалось.

Я не плакала, когда умер папа, ни на похоронах, ни после. Слезы так и не пришли. Но здесь и сейчас, в этом незнакомом месте, рыдания появились ниоткуда. Их было невозможно остановить, и я могла только сидеть и плакать, как маленькая и глупая девочка, совсем запутавшаяся в себе. Я даже не знала, о чем именно плакала: об отце, о странном и прекрасном звере в соседней комнате, о несправедливости всего происходящего, отдающейся бесконечным эхом из вереницы вопросов: «Почему, почему, почему».

– Бывало и лучше, – всхлипнула я, вытирая глаза и понемногу успокаиваясь.

Себастьян по-прежнему смотрел на меня, и, к моему удивлению, он, казалось, не испытывал отвращения к моим рыданиям.

– Не хочешь выйти немного подышать? – спросил он.

По всей территории поместья были проложены прогулочные дорожки. Себастьян повел меня через розовый сад и поле, предназначенное для какой-то неизвестной мне игры на газоне. Пока мы шли, он сыпал фактами из истории поместья: вот это крыло достроили в 1836 году, этот фонтан был подарком короля Георга, а эти витражи делали во Фландрии с использованием химикатов, которые сводили людей с ума.

– Откуда ты все знаешь? – спросила я.

– Моя семья очень серьезно относится к своей истории, – объяснил он. – Я думаю, отчасти потому, что один из ее членов видел все своими глазами.

– Я слышала, что ты сказал, – призналась я. – В холле.

Себастьян, казалось, смутился.

– Я не имел в виду…

– Все в порядке, – успокоила его я. – Я и правда не знаю, как со всем этим справляться. Вам нужно обратиться к кому-то еще.

– Он не согласится, – ответил Себастьян. – Саймон верит… во что-то. Когда дело касается Киплинга, он считает, что все нужно делать определенным образом, иначе договор будет нарушен.

– Какой договор?

Себастьян рассмеялся.

– По мнению некоторых членов семьи, именно Киплинг дал нам все, что у нас есть. Они считают, что он выбрал нас, потому что мы оказались этого достойны, поэтому нам нужно жить так, как и раньше, иначе он уйдет и заберет с собой всю нашу удачу.

– Но ты так не думаешь.

– Для меня, – сказал Себастьян, – Киплинг – это член семьи. Мы даем ему еду и пристанище, потому что он один из нас. Ничто иное не имеет значения.

В конце спортивного поля была старая каменная стена, похожая на те, которые я видела, когда мы подъезжали. По другую сторону начинался пологий зеленый склон, а за ним – густой лес c невысокими деревьями. Мы спустились по склону и вышли к журчащему ручью. В неглубокой заводи мелькали, то выплывая на свет, то прячась в тени, крошечные рыбки.

Последние три недели мне приходилось тяжелее, словно я оказалась на другой планете, где гравитация была гораздо сильнее. Теперь я жила в новом чужом мире: мне казалось, что за одну минуту проходило десять, и, когда я заглядывала слишком далеко вперед, от всего этого невероятно тяжелого времени у меня ломило кости. Из-за этого я старалась не отрывать взгляда от земли, следила за своими шагами и не особо беспокоилась о том, что будет после.

Однако здесь, в прохладный пасмурный полдень, недалеко от поместья Стоддардов, вдали от всего, что я знала, время снова стало легче. Я видела все дальше и яснее, и смотреть в будущее теперь было не так уж больно. Я поняла, что мне, наверное, стоит вернуться в школу и продать клинику, пока она совсем не разорилась. Может быть, кто-то другой управится с ней лучше.

– Есть ведь и другие, – сказал Себастьян. – Как Киплинг. Мы, полагаю, не единственные твои клиенты.

– Понятия не имею, – призналась я.

– Ты, наверное, не смогла бы мне сказать, даже если бы и знала, – предположил он.

– Мой отец никогда не рассказывал мне об этом.

– Конечно, – сказал Себастьян и сделал паузу. – Прости. Я не знал твоего отца, у меня есть только моя семья. Все эти тайны и ложь, я их терпеть не могу. Может быть, твой папа просто хотел уберечь тебя от этого.

– Уберечь?

– Мы, Стоддарды, с детства учимся лгать, хранить секреты. Иногда мне хочется рассказать о Киплинге всему миру. Он – настоящее чудо, так зачем прятать его от других? Но все, вероятно, не так просто, да?

Себастьян вздохнул.

– Так или иначе, дядя прав, мне следовало быть осторожнее. И все-таки жаль, что он не выбил мне еще пару деньков.

Он поднял камешек и швырнул его в воду, рыбки бросились в разные стороны крошечным переливчатым фейерверком. Холодный воздух наполняло нежное, успокаивающее журчание ручья.

– Это лес Киплинга, – сообщил Себастьян, кивая на деревья.

Я попыталась представить грифона, бродящего по этому лесу, а рядом с ним – Себастьяна, который был совсем еще ребенком. На губах у меня появилась улыбка.

– Каково это? – спросила я. – Расти с грифоном?

– Другой жизни я не знаю, – сказал Себастьян. – Он всегда здесь. Возвращаясь в поместье, ты знаешь, что увидишь его. Хранить такой секрет тяжело, но он сближает семью.

– Мне это знакомо.

– Да уж, представляю, – согласился он.

Что бы Себастьян ни имел в виду, о чем бы ни подумал, он, скорее всего, ошибался, но в тот момент мне не хотелось его поправлять. Даже если Себастьян считал, что тайна, которую мы с отцом хранили в нашей крошечной семье, роднила меня с ними, она не могла сравниться с тем удивительным секретом, который хранили близкие Себастьяна на протяжении стольких лет. Наша тайна была гораздо менее значимой и приносила лишь смятение и разочарование – просто у меня был непредсказуемый, ненадежный отец-одиночка. Он, возможно, и любил меня, но это не мешало ему без объяснений исчезать на несколько дней подряд, не оставляя какой-либо возможности с ним связаться. Себастьян ничего из этого не знал, но все же понимал меня лучше, чем любой из моих друзей.

И возможно, я тоже неплохо его понимала.

– Себастьян? – позвала я.

Когда я произнесла его имя в первый раз, оно вызвало мысли о крошечном замке на каком-нибудь холме – безопасном, надежном и полном тепла.

– Что такое?

Он смотрел на меня, лицо его было ясным и беспечным.

Что-то знакомое, изорванное, настоящее парило прямо у меня перед глазами – блестящая прореха в ткани Вселенной, молившая, чтобы ее увидели, чтобы о ней сказали. Я замечала ее и раньше, когда прикоснулась к Киплингу. Мне хотелось, чтобы ее увидел и Себастьян, хотелось, чтобы он знал, но, что бы это ни было, оно находилось слишком близко, казалось слишком ярким, слишком изломанным, и все, что я пыталась сказать, просто превратилось в угрей, снова наполнивших мой желудок.

Я пожала плечами.

– Я устала.

Он бросил на меня подозрительный взгляд, пытаясь угадать не произнесенные мной слова. Я слабо улыбнулась ему и отвела глаза. После долгой паузы Себастьян сдался и вернулся к созерцанию деревьев.

– Ты можешь остаться у нас, если хочешь, – произнес он. – Места предостаточно.

Я очень хотела пообщаться с ним еще. Мне необходим был тот, кто понимал бы меня и не говорил загадками. Я нуждалась в этом.

Однако оставаться мне не хотелось: мысль о возвращении в особняк, о еще одной встрече с Киплингом заставляла мир дрожать, подобно ряби на пруду. Я хотела оказаться подальше отсюда, вернуться домой.

– Может, в другой раз, – сказала я. – Для меня все это очень непривычно.

Себастьян понимающе улыбнулся, но я видела, что он немного разочарован.

– Я надеюсь, мы будем поддерживать связь, – сказал он. – Не так часто можно откровенно поговорить с кем-то, с кем я не состою в родстве.

– Пока ты единственный человек, с кем я вообще могу об этом поговорить, – ответила я. – Так что согласна на сеанс предельной откровенности.

Себастьян улыбнулся мне. Казалось, он хотел добавить что-то еще, но промолчал.

Когда мы вернулись в поместье, Саймон вручил мне чек на сумму куда большую, чем я заслуживала. Он настаивал, что это была оговоренная ставка, и в конце концов я согласилась. Машина доставила меня в отель при аэропорту, и большую часть ночи я провела, меряя шагами номер под шелест дождя за окном.

Я испытала самые разные эмоции, с тех пор как пришла домой три недели назад и узнала о том, что папа умер. Шок, неверие, вина, гнев – я очень сильно злилась. Но эти чувства не были столь простыми и искренними, как те слезы, которые хлынули у меня из глаз в поместье Стоддардов. Теперь же, когда их больше не было, я чувствовала себя опустошенной, словно что-то внутри меня надломилось и теперь испытывало голод. Я ощущала это в груди, под ребрами, под родимым пятном в форме полумесяца прямо над сердцем. Грусть была правильной; она казалась естественной и искренней, приносила утешение, в отличие от всего остального, что я чувствовала за последние три недели. Однако у меня не получалось вернуть это чувство – я ощущала лишь растерянность и злость и ничего не могла с этим поделать.

Глава 5. Зорро

В ту ночь, вернувшись домой, я долго стояла под дверью папиной спальни, гадая, какие секреты могут скрываться за ней. Существовали ли другие животные, подобные Киплингу? Семьи, подобные Стоддардам? Сколько их было? Где они жили? Что это были за животные? Получилось бы у меня установить с ними такую же связь, как с Киплингом? Когда я была маленькой, отец рассказывал мне десятки историй. Сколько из них было правдой? И самый важный вопрос – тот, при мысли о котором живот ухал куда-то вниз: «Почему он ничего мне не говорил?»

Дрожащими руками я потянулась к дверной ручке, но остановилась прежде, чем мои пальцы коснулись латуни.

Неужели он и правда думал, что я не смогу сохранить еще один секрет?

Я адресовала свои гневные вопросы двери и тому, что было за ней, словно она была призраком моего отца и могла ответить мне, открывшись по собственной воле. Этого, конечно, не произошло.

«Ладно, – подумала я. – Я тебе покажу. Покажу, как умею хранить секреты».

Через два дня после возвращения из Англии я села на велосипед и поехала в школу, прокравшись на первый урок уже после его начала. Моя лучшая подруга Кэрри, сидевшая за первой партой, обернулась и одарила меня универсальным выражением лица, означавшим: «Какого черта, Маржан?» Я это заслужила, потому что после смерти отца вела себя словно призрак. Я как можно лучше молча изобразила извинение, и Кэрри бросила на меня короткий испепеляющий взгляд, который тотчас сменился искренним и теплым. «Ты в порядке?» – безмолвно спрашивала она. Я показала ей большой палец, а потом неопределенно помахала рукой, и жестами мы договорились встретиться после занятий.

Кэрри Финч была первой, с кем я подружилась в средней школе. В начале шестого класса, когда каждый пытался найти свое место, мы оказались с ней за одной партой на классном часе миссис Ашерман. Прежде всего я обратила внимание на безукоризненную аккуратность Кэрри. Все было так, как и должно быть: и ее светлые волосы, заплетенные в тугую косу, и золотистый загар, оставшийся после летних каникул, и даже ее привычка убирать рюкзак под стул. Она начала делать заметки, едва классный час начался, и еще до его конца умудрилась исписать целую страницу. Почерк у нее был мелкий, летящий и аккуратный. Сама я никогда не делала конспектов и не видела, чтобы мои ровесники так старательно слушали на уроках, тем более на классном часе. Я была очарована.

Отец Кэрри был профессором Калифорнийского университета в Беркли, а мама работала администратором в больнице. Ее брат Кайл, застенчивый мальчик, тоже оказался в классе миссис Ашерман. Финчи жили в большом светлом доме недалеко от университета, на каникулах ездили в Йосемитский национальный парк и на Гавайи и приглашали людей на званые ужины. Все это казалось мне чрезвычайно необычным.

Когда первый урок закончился, Кэрри крепко меня обняла. Руки у нее были ужасно длинными – одно из немногих ее несовершенств, из которого, впрочем, она тоже извлекла максимальную пользу. Кэрри с первого года старшей школы входила в школьную команду по плаванию, а объятия ее всегда были крепкими.

– Я так беспокоилась о тебе, Маржан, – воскликнула она. – Я боялась, что тебя куда-нибудь отправят и мы с тобой больше никогда не увидимся.

Кэрри всегда с пугающей легкостью придумывала наихудшие сценарии развития событий.

– Извини, медвежонок, – сказала я. – Последние несколько недель выдались странными.

Мгновение спустя к нам присоединилась Грейс Йи, которая выбежала из дальнего конца коридора и чуть не сбила меня с ног. Грейс была самой низкой из нас троих. Делу не помогала даже пышная с выстриженными висками прическа в стиле Элвиса, с которой она появилась в первый день учебы. Рост, впрочем, не мешал тому, что именно Грейс всегда замечали первой. У нее был громкий резкий голос, разрезающий фоновый шум подобно отточенному скальпелю, а ее манера ходить – и даже просто стоять на месте, – казалось, создавала вокруг нее поле с электрическими зарядами. А еще Грейс всегда носила яркие цвета: сегодня на ней были зеленая толстовка на молнии и кеды в тон.

– Мы скучали по тебе, балда, – сказала она, ударяя меня по руке кулаком. – Неужели так трудно ответить на сообщения?

– Мне просто нужно было немного времени, Джи, – ответила я Грейс.

Именно благодаря ей мы подружились. В тот первый день шестого класса на консультации она умудрилась оказаться в одной группе со мной и Кэрри. Грейс сделала это главным образом потому, что нам обеим было мучительно любопытно, как и зачем Кэрри сумела сделать столько записей во время такого небогатого на события классного часа. Разница заключалась в том, что она, в отличие от меня, не побоялась спросить.

Когда Кэрри объяснила, что ничего не могла с собой поделать, ведь ей было действительно плохо, если она не записывала за учителем каждое слово, Грейс немедленно заявила, что теперь мы трое – учебная команда.

– Ты, – сказала она Кэрри, – проследишь, чтобы мы не пропустили ничего важного.

В тот день мы узнали две вещи. Во-первых, красивая и идеальная Кэрри на самом деле очень волновалась внутри. Во-вторых, с Грейс Йи было невозможно спорить.

Прозвенел звонок к началу следующего урока, и мимо нас пробежала болтающая стайка мальчиков-первогодок.

– Стойте, – скомандовала Грейс, не дав нам разойтись в разные стороны. – Куда вы?

– Химия, – отчиталась Кэрри.

Я призадумалась. В последний раз я вспоминала свое расписание три недели назад.

– Кажется, испанский.

Грейс огляделась по сторонам. Коридор начал пустеть.

– Поздравляю, – сказала она. – Вы обе ошибаетесь. Следующий урок – бабл-ти. За мной.

У Кэрри вырвался встревоженный всхлип. Я почти не сомневалась, что Кэрри вся покрылась бы сыпью, прогуляй она урок, но было ясно, что в этом случае именно так она и сделает.

– Не могу, Джи, – сказала я. – Не сегодня. Нужно сначала разобраться с администрацией. Нельзя же убеждать их не снижать мне оценки и в то же время прогуливать.

Кэрри вздохнула с облегчением, а Грейс поморщилась.

– Ну и зануды вы обе, – прокомментировала она, надменно развернулась на каблуках и потопала прочь, сделав вид, что очень рассердилась. Впрочем, Грейс бросила через плечо: «Обедаем на улице», не ожидая ответа.

На ланче мы с Кэрри и Грейс сели во дворе школы. День был солнечный, поэтому на улице оказалось много народу. Все гуляли, сбившись в группки, смеялись, кричали, сидели в телефонах. Стайка ребят из драмкружка сгрудилась вокруг девочки, играющей на укулеле и поющей песню из репертуара Холзи. Несколько мальчиков – в одного из них Грейс была влюблена с начала старшей школы – гоняли туда-сюда футбольный мяч. День казался совсем обычным.

Кэрри ела нарезанную толстыми ломтиками куриную грудку, запивая ее холодным эспрессо из баночки. У Грейс с собой была холодная острая лапша с овощами, приготовленная ее мамой накануне. Я же обедала белым хлебом с арахисовым маслом, пока это не заметила Грейс.

– Исключено, – отрезала она.

Уже через секунду моим обедом стала холодная острая лапша с овощами, сделанная мамой Грейс вчера вечером.

– Как бы там ни было… где тебя носило? – спросила Грейс, разглядывая мой сплющенный сэндвич с зачарованным отвращением.

– Я была дома, – сказала я. – И в клинике. Которой, кстати, я теперь владею. Вот здорово-то.

Такого ответа было недостаточно, и я это явственно ощутила.

– Я постепенно привожу жизнь в порядок. Я вовсе не пыталась отгородиться от вас – просто не была готова к этому, – я кивнула в сторону школы и поросшего травой поля, – до этого момента.

– Я представить не могу, через что ты прошла, – сказала Кэрри.

Она покачала головой и посмотрела на траву. Мне показалось, что у нее на глазах наворачиваются слезы.

– Серьезно, девочки, – уверила я. – У меня все нормально, правда.

– Они нашли убийцу? – спросила Грейс.

У меня появилось предчувствие, что она будет задавать этот вопрос каждые несколько дней, пока не получит положительный ответ.

– Еще нет, – ответила я.

У них даже нет никаких зацепок.

Я попыталась припомнить, встречалась ли хоть одна из подруг с моим отцом. Грейс, кажется, разок-другой заходила в клинику? Или, может, отец однажды приехал забрать меня со школьных танцев? Я всегда старалась отделить папу от остальной части своей жизни. Я боялась, что он все испортит своими серьезностью, печалью или просто слишком странным поведением.

– Хочешь поговорить о нем? – отважилась предложить Кэрри. – Ну, если тебе станет от этого полегче.

Я и правда хотела о нем поговорить, но не могла рассказать Кэрри и Грейс о том, что меня тревожило.

Мне вспомнилась одна история, но я не произнесла ни слова. Грейс сочувственно положила руку мне на плечо. В этот момент наш пикник прервал прискакавший футбольный мяч. Следом подбежал предмет обожания Грейс, извиняясь перед нами всеми и перед Грейс в частности, из-за чего она залилась краской. Мы рассмеялись, беседа продолжилась, но история так и засела у меня в голове.

Стояло летнее утро, мне было одиннадцать лет. Папа только что вернулся из очередной поездки. Кажется, в тот раз он уезжал ненадолго, но любые его отлучки заставляли меня чувствовать одно и то же: злость, одиночество и страх.

Прошлую ночь мы провели за игрой в карты. Когда я была маленькой, папа научил меня персидской карточной игре под названием «Пасур». Мы играли не очень часто, но все же проводили несколько партий время от времени, когда кто-нибудь из нас доставал колоду. Она была самая обычная, но мой папа называл масти и лицевые карты персидскими названиями и подсчитывал очки на фарси. Каким-то образом из-за этого все карты казались другими.

Папа тоже был другим. Когда мы играли, он словно перемещался в иное пространство или время. Возможно, он возвращался в Иран или вспоминал мое детство, а быть может, отправлялся еще куда-то, в то место, о котором никогда не говорил. Где бы папа ни оказывался, надежды и радости там было явно больше, чем в той реальности, где он жил обычно.

В ту ночь, ложась спать, я чувствовала себя в безопасности. Мне больше не было одиноко. Проснувшись следующим утром, я увидела на стуле записку, написанную папиным почерком, четким и угловатым: «Ушел на работу пораньше. Не хотел тебя будить. Папа».

Грудь сдавило. На меня вновь нахлынуло все, что я испытала в его отсутствие, но в этот раз эмоции были сильнее. Я никогда еще не чувствовала такие злость, одиночество и страх. В тот день мне стало ясно, что это никогда не закончится. Все останется по-прежнему и никогда не изменится к лучшему.

Я разорвала записку, пинком опрокинула стул, хлопнула дверью комнаты и спустилась вниз.

Я стояла на кухне, в душе царили хаос и ощущение опасности, а под всем этим была пустота, словно в центре моего сердца просверлили черную дыру, которую нужно было обязательно заполнить. Где-то в глубине души чего-то не хватало – чего-то важного, необходимого.

Тогда я и начала готовить сэндвичи.

Я нарезала целую буханку белого хлеба, а потом намазала на каждый ломтик столько арахисового масла, сколько смогла. Ничего другого готовить я не умела. Я сложила сэндвичи друг на друга, сплющила их и засунула обратно в пакет для хлеба. Пакет я положила в рюкзак, закинула его на плечи и ушла, не зная, куда собираюсь отправиться.

На следующий день меня нашли в двадцати милях от дома. Мышцы ног одеревенели и болели, от сэндвичей, съеденных в таком количестве, меня тошнило. Я замерзла, растерялась, испугалась и так и не смогла найти то, что пыталась.

Мой отец подъехал за мной и отвез домой.

– Я рад, что с тобой все в порядке, – это было все, что он мне сказал.

Когда мы вернулись домой, он посмотрел на меня так же, как смотрел всякий раз, уезжая, – как будто со мной было что-то не так, и это не смог бы исправить ни один врач на свете. Думаю, он тогда не злился на меня.

Ему было стыдно.

Грейс отловила меня в конце учебного дня, когда я уже направлялась к выходу, и схватила под руку.

– Мы идем к Медвежонку, – объявила она. – Отказ не принимается.

Мы очень любили собираться в гостиной Кэрри. Там было тепло, чисто и полно уютных местечек, где я могла плюхнуться, открыть рюкзак, поставить ноутбук на зарядку и подключиться к сети вайфай ТимФинч (пароль Fringilla216). У Финчей всегда оказывались разные вкусности, а холодильник был забит баночками фруктовой сельтерской воды. А еще в этом доме неизменно радовались гостям. У меня все было с точностью до наоборот.

– Не знаю, Джи, – сказала я. – Я собиралась пойти в клинику.

– Да брось, – сказала Грейс. – Тебе все равно нужно познакомиться с Китом.

О Ките Грейс начала болтать без умолку за несколько недель до смерти моего отца. Это был старенький «Субару» универсал с пробегом в двести тысяч миль, который родители Грейс собирались подарить ей на шестнадцатилетие, которое…

– Черт! – воскликнула я, останавливаясь как вкопанная. – Я пропустила твой день рождения!

– Ты пропустила всего лишь небольшой ужин, – успокоила меня она. – Не переживай. Но теперь я смогу сыграть на твоем чувстве вины и заставить тебя пойти с нами, потому что, боже, Мар, поверить не могу, что ты пропустила мой день рождения!

Кит как-то умудрялся быть округлым и похожим на коробку одновременно, его фары, казалось, щурились, а решетка радиатора хмурилась. Он был длинным и низким, словно пытался проскользнуть под машиной побольше. Внутри тоже было тесновато, а серая обивка истерлась и потрескалась. И все же машина была машиной, тем более из нас троих водительские права получила только Грейс.

На всякий случай я позвонила в клинику, и Доминик заверил меня, что они прекрасно справятся и сами.

– Сходи повидайся с друзьями, – сказал он. – Фельдшеры подметут вестибюль, а я пополню запасы медикаментов и выключу свет. Все в порядке.

Мой велосипед легко поместился в багажник Кита. Кэрри, самая длинноногая из нас, вызвалась сесть на заднее сиденье, хоть там и было тесновато. Когда мы все пристегнулись, Грейс, желая нас повеселить, задним ходом выехала с парковки чуть быстрее положенного, и мы все рассмеялись. Затем мы опустили стекла, потому что внутри Кита пахло плесенью. К тому же было здорово ехать куда-то с лучшими друзьями в машине с опущенными стеклами. Через несколько минут мы подъехали к дому Кэрри.

– С возвращением, Маржан, – сказал отец Кэрри, увидев меня. – Рад тебя видеть.

Я ждала, что он спросит меня о папе или скажет, что ему жаль. Когда он этого не сделал, ограничившись лишь понимающим кивком, я почувствовала облегчение. Родители Кэрри были спокойными и дружелюбными людьми и никогда не задавали никаких неудобных вопросов.

Я достала из холодильника банку малиновой сельтерской воды, уютно устроилась в кресле-качалке и разложила перед собой домашнее задание, накопившееся за время моего отсутствия. Его было много. Администрация утверждала, что мне простили несколько недель прогулов, но теперь я начала в этом сомневаться.

Кэрри, как обычно, сидела на большой напольной подушке под окном, уткнувшись в учебник грамматики суахили. До нашего знакомства она шесть лет учила китайский в школе с языковым погружением и все еще любила время от времени практиковаться с Грейс. Иногда ее родители говорили дома на французском языке, поэтому можно считать, что Кэрри знала четыре языка.

Грейс, надев наушники, решала химические уравнения с выражением мрачной решимости на лице. Она лежала на диване, сбросив обувь, постукивая пальцами ног и листая страницы с молекулярными диаграммами. В какой-то момент Грейс сняла наушники и проворчала: «Это ненастоящая химия», а потом снова включила музыку и вернулась к работе.

Мы могли сидеть так часами, погружаясь в свои задания и проекты. Сейчас, пока я находилась с девочками, мир казался почти нормальным. У меня почти получилось притвориться, что я не была только что на другом конце света, не встречалась с больным грифоном, не чувствовала то, что чувствовал он.

Почти, но все же не совсем.

Той ночью, после того как Грейс отвезла меня домой, я села на кровать и нашла в телефоне номер Себастьяна. Когда я подумала о больном и слабом Киплинге, лежащем в темном зале, то засомневалась, но потом я вспомнила о Себастьяне. Пока я рыдала, он сидел рядом со мной, а потом, когда мы гуляли по территории поместья и смотрели на лес, мне показалось, что мир стал чуть понятнее и уютнее.

Мне хотелось, чтобы стало меньше путаницы. И хотелось тепла. Но больше всего на свете я желала поговорить с кем-нибудь по-настоящему.

«Привет, – напечатала я. – Это та американка, что залила слезами всю вашу изысканную мебель».

Уставившись на только что отправленные через океан слова, я стала ждать.

Раздалось уведомление, под моим сообщением появилось еще одно.

«Надеюсь, ты наконец-то взяла себя в руки».

Я улыбнулась.

«Все еще в полном раздрае», – написала я.

«Радуйся, что тебе не придется целую неделю мыть каждый вечер по двести тарелок».

«?»

«Наказали за прогул. Бить учеников теперь запрещено, поэтому вместо этого они пытаются сгубить нас повторяющимися однообразными действиями».

Пауза. Динь. Разве могут уведомления быть многозначительными? Это прозвучало именно так.

«Как ты?»

«Я вернулась только два дня назад и уже устала от всего».

«Станет легче, – написал он. – К этому привыкаешь».

Себастьяну не нужно было ничего объяснять, он сразу понял, о чем именно я говорила.

«Сколько времени на это нужно?» – напечатала я.

«Около семнадцати лет».

«Ты нисколечко не помог, но спасибо».

«Но тебе повезло, – написал он, – у тебя теперь прямая линия с сертифицированным экспертом по вопросам хранения великих тайн».

«Вот уж повезло».

Последовала долгая пауза, и я уже начала задумываться, не переборщила ли с сарказмом. Он злится? Расстроен? Может, он решит, что я того не стою? Да и хотела ли я этого на самом деле? Если оставить Киплинга и всех связанных с ним людей в прошлом, жизнь станет проще и куда менее зыбкой.

Динь.

«Я серьезно, – написал Себастьян. – Ты всегда можешь со мной поговорить и рассказать мне все что угодно».

Я начала печатать, набрала два слова, глянула на них и передумала отправлять. Слова смотрели на меня с экрана – самое правдивое, что я когда-либо писала.

«Мне страшно».

Я долго не сводила с них взгляда, держа большой палец над кнопкой отправки. Рассказать ему? Могла ли я ему доверять?

Динь. Сообщение от Себастьяна.

«Ладно, надо идти мыть посуду после завтрака».

Я удалила написанное.

«И чтоб ни пятнышка, – ответила я. – Спасибо тебе».

Через несколько дней я снова влилась в привычный школьный ритм. На меня перестали обращать внимание в коридорах, и мне каким-то образом удалось закрыть большую часть долгов. Бывало, что я до темноты занималась с Грейс и Кэрри в гостиной Финчей. В другие дни я проводила время в клинике, разбираясь с непрошеными взрослыми обязанностями, отдающими запахом пыли. Счета поставщиков, зарплаты, арендная плата, коммунальные платежи. Один наш рентген-аппарат был на последнем издыхании, на нас висело две ипотеки. Гора задач, казалось, не уменьшалась, и всегда находилась та, у которой поджимали сроки. Никого не волновало, что единственная причина, по которой я должна была всем этим заниматься, заключалась в том, что моего отца только что убили.

Иногда, когда в клинике было мало дел, я доставала визитку, оставленную странной девушкой, – чайник со свернувшейся внутри змеей – и изучала ее в поисках подсказок. Скрытый номер телефона, не замеченный мной адрес электронной почты, какое-нибудь секретное сообщение, зашифрованное в незамысловатом рисунке. Однако визитка выглядела как обычно, и чем больше я на нее смотрела, тем больше мне казалось, что в этом нет никакого смысла.

Порой я начинала думать, что на самом деле ничего и не происходило.

Раз в неделю Кэрри, Грейс и я ходили в бабл-ти-кафе рядом со школой и разговаривали об обыденных вещах – школе, музыке и парнях. Самой горячей темой оставалась влюбленность Грейс в футболиста по имени Хоуи.

– Он так улыбался тебе на сегодняшнем собрании, – сказала Кэрри на одной из таких посиделок.

– Он всем так улыбается, – возразила Грейс. – Это ничего не значит! Маржан, скажи ей, что одна улыбка ничего не значит.

Я лишь усмехнулась и сделала глоток чая.

– Что здесь смешного? – требовательно спросила Грейс.

Наблюдать за Грейс, которая была обычно очень собранной и уверенной в себе, но теперь вела себя как Кэрри перед экзаменом, было и правда забавно. Все это продолжалось уже несколько недель, и я начала подозревать, что Грейс втайне наслаждалась этими переживаниями и вниманием.

Все было почти так же, как до смерти папы, но теперь в моей жизни появилось то, о чем я не могла рассказать; истории рвались наружу, но я не могла ими поделиться. Иногда мне хотелось закричать: «Грифоны существуют! Самые настоящие грифоны!» Мы трое как будто стали совсем крошечными, но видела это только я.

К счастью, у меня был Себастьян.

Мы болтали с ним каждый день – иногда по видео, иногда просто обменивались дурацкими сообщениями. Я сама удивлялась тому, с каким нетерпением ждала уведомлений с его именем наверху. Было невероятно приятно не осторожничать, не чувствовать во время разговора, что я скрываю добрую половину своей жизни.

– Люди не знают того, что знаем мы, и из-за этого я на них злюсь, – призналась я. – Как будто они виноваты в том, что я ничего не могу им рассказать. У тебя такое бывает?

– Постоянно, – ответил он. – Нужно научиться быть двумя разными людьми – тем, кто знает, и тем, кто не знает.

– Я как будто ненавижу ту часть меня, которая не знает, – сказала я.

– Я тоже, – подтвердил Себастьян.

Мы разговаривали по видео. Я сидела в подсобном помещении клиники, а он был в пустом читальном зале своей шикарной школы-пансиона. Под взъерошенными волосами лицо Себастьяна – немного обесцвеченное и искаженное камерой и чуть сонное – все еще было таким же выразительным и живым, каким я его запомнила с нашей первой встречи. В чертах его лица и в том, как они сочетались друг с другом, было что-то, что я никак не могла до конца удержать в голове; словно бы какая-то неразгаданная тайна, в которой я хотела разобраться. Разговаривая по видео, я могла повнимательнее рассмотреть лицо Себастьяна; при этом я не производила странное впечатление и не было ощущения, что я пялюсь. Я вглядывалась в его черты каждый раз и все же так и не смогла понять, что в них такого и почему я никак не могу отвести взгляд.

– И что ты делаешь? – спросила я. – Когда злишься.

– Иду к Киплингу, – ответил он. – И сижу с ним. Напоминаю себе, почему оно того стоит.

– Что делать тем, у кого под рукой нет грифона?

– Можешь вернуться в любое время, – сказал Себастьян.

– Ты приглашаешь меня на свидание? – поинтересовалась я.

– А ты согласна?

Себастьян улыбнулся. Он, конечно, шутил – и я тоже.

– Себастьян? – позвала я. – Как думаешь, мне можно это делать?

– Делать что?

– Общаться с тобой.

– Почему нет?

– Не знаю. Мне просто кажется, что могут быть какие-то правила или что-то вроде того. Скорее не для тебя, а для меня. Не думаю, что папа заводил дружбу с клиентами.

– Хочешь прекратить? – отозвался Себастьян. – Мне больше тебе не писать?

– Ну уж нет, – возразила я. – Думаю, если мне будет не с кем об этом говорить, я буквально взорвусь. Да и это в каком-то смысле круто. Не знать. Так даже веселее.

Он снова улыбнулся.

– Что? – спросила я. – Я что-то не так сказала?

– Ты заявила, что это весело, – ответил он. – Мне тоже так кажется.

Когда тем вечером я выходила из клиники, у меня перед глазами все еще стояли лицо Себастьяна, его улыбка и глаза. В нем по-прежнему было что-то такое, что никак не получалось понять. Я все еще слышала его голос, потрескивающий в динамике, и мне было хорошо. Я чувствовала надежду. Когда я крутила педали, направляясь домой, в груди затрепетало что-то крошечное, теплое и непонятное.

Подойдя к дому, я увидела на пороге коробку пиццы. На приклеенном к ней стикере был нарисован смайлик.

Я прокричала «спасибо» в направлении дома Франчески, в ответ мне раздался собачий лай. Я занесла пиццу в дом, намереваясь отправиться с ней в комнату и поесть там.

Ковер в коридоре на втором этаже был словно мягче обычного, и мне казалось, что я просыпаюсь от чего-то, возвращаюсь к жизни. А потом я увидела дверь в комнату моего отца – как всегда закрытую, – и во мне поднялся гнев, заглушив хорошие чувства все до единого.

Проходили недели. Абсолютно все вокруг – мои друзья, школьный психолог, с которым я несколько раз встречалась, доктор Пи, фельдшеры в клинике – считали, что рано или поздно я продам папин бизнес, но этого пока не происходило.

Я и сама не могла объяснить, почему мне было так трудно расстаться с клиникой. Я не была ветеринаром, да и дела шли очень плохо. Дэвид Джинн, бухгалтер моего отца, а теперь и мой, подтвердил это однажды вечером.

– Особых надежд не внушает, – признался он по телефону.

– Что мне делать? – спросила я.

– Избавляться от клиники при первой же возможности, – ответил Дэвид.

Он начал работать с отцом в первые месяцы после смерти мамы, странные и радиоактивные. Не так много людей готово было добровольно войти в облако смятения, которое собой представляла наша жизнь в тот год. Дэвид был единственным, кто остался с нами.

Я знала, что он прав. Обычно так и было. В то же время я, наверное, ждала, даже надеялась, что зазвонит телефон и странная девушка, которая познакомила меня с Киплингом, снова заглянет в дверь моего кабинета. Я хотела приносить пользу и желала получить еще один шанс.

Однако в следующий раз пришла не она.

– Первым делом тебе нужно знать, что я ведьма.

Это было первое, что сказала мне Мэллорин Мартелл, после того как представилась. В вестибюле не оказалось никого, кроме нас двоих и Доминика, который разговаривал по телефону. Три дня назад был Хеллоуин, а с тех пор как я встретила Киплинга, минуло уже почти два месяца. За все это время не произошло ничего хоть немного необычного, но в один прекрасный день я зашла в клинику после уроков и обнаружила, что в вестибюле меня ждет девочка, тайком таская из вазы на стойке регистрации остатки хеллоуинских конфет.

Мэллорин Мартелл выглядела словно помесь непоседливого щенка и эмо-подростка. На ней были футболка с Тоторо, выцветшая джинсовая куртка, черные легинсы и зеленые мартинсы. С одного плеча устало свисал старый рюкзак, усеянный нашивками с потертыми колдовскими символами, нарисованными фломастером. У девочки были вьющиеся светло-русые волосы, непокорная челка и теплые ореховые глаза, которым даже обилие дымчатых теней для век не мешало ярко блестеть. У ее ног спокойно стояла картонная переноска для кошек, из которой не доносилось ни звука. У меня перехватило дыхание. Это то, чего я ждала? Она одна из них? Может, это мой шанс? Не сказав больше ни слова, я жестом пригласила девочку в офис.

Как только мы вошли, она поставила переноску на пол. Изнутри ненадолго послышалось шебуршание какого-то пушистого зверька, который явно устраивался поудобнее в узком пространстве, но у меня не получилось ничего разглядеть через маленькие отверстия для дыхания.

– Ведьма, – сказала я, закрыв за нами дверь.

– Зато не злая, – ответила она со смехом. – Не переживай.

Я тоже попыталась рассмеяться, но не была уверена, что поняла шутку.

Злые ведьмы существуют? Мне и правда стоит переживать?

Существовало два варианта: я говорила либо с ведьмой, либо с сумасшедшей. Кем бы ни была эта девчонка, в кошачьей переноске в любом случае кто-то сидел, и мне хотелось знать, кто именно.

– Так там, э-э, твой черный кот? – спросила я.

Вопрос оказался неудачным.

Лицо Мэллорин помрачнело, улыбка исчезла, а глаза потускнели от усталости. Я могла поклясться, что она застонала от разочарования.

– Ну конечно, – сказала девочка, – у каждой ведьмы должна быть черная кошка.

– А разве нет?

– Нет, – она свирепо посмотрела на меня. – Не у всех нас есть черные кошки. Не все из нас летают на метлах. А еще мы не всплываем на поверхность, когда нас топят. Я развеяла твои стереотипы?

У меня возникло ощущение, что для нее этот разговор происходил не впервые. Не успела я и слова сказать, как выражение лица Мэллорин смягчилось.

– Извини, – произнесла она. – Это было грубо с моей стороны. Неделя выдалась тяжелой. И для меня, и для Зорро.

– Зорро – это…

– Мой фамильяр, – пояснила девочка.

Должно быть, на моем лице отразилось замешательство, потому что она понимающе кивнула и терпеливо продолжила:

– Творить магию в одиночку невозможно – ее сила слишком велика. Чтобы установить связь с эфиром, нужен духовный медиум.

– Духовный медиум, – повторила я.

– Ага, поэтому нужно призвать фамильяра. Это первое серьезное заклинание в карьере ведьмы, что-то вроде посвящения или… или выпускного экзамена без права на пересдачу. Ты получаешь все или ничего, другого варианта нет. Дается всего один шанс, и облажаться нельзя, иначе все закончится. Если призвать фамильяра не получилось, то все двери закрываются и никогда уже не получится творить магию. Но если заклинание сработает, то это значит, что тебя избрали и ты действительно оказалась ведьмой.

Когда Мэллорин говорила, все в ней словно танцевало. Ее руки двигались, светлые локоны над мерцающими глазами подрагивали, на розовых щеках то появлялись, то исчезали крошечные ямочки.

– Избрали, – повторила я. – Кто должен тебя избрать?

– Ну, во-первых, фамильяр. Но играют роль также более могущественные силы – духи, которые обитают за завесой мира, в эфире. Они должны принять тебя, а если не примут, то фамильяр не придет, и никакой тебе магии.

– Но тебя приняли.

– Да, – подтвердила она с гордостью.

Ее рука осторожно легла на переноску.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила я.

Мэллорин ухмыльнулась, сняла с плеча рюкзак, расстегнула его и вывалила на стол стопку дешевых потрепанных книг в мягкой обложке. Названия вроде «Зов ведьмы» и «Сестринство полуночи» напечатали объемными шрифтами, которые были популярны году эдак в 1970-м. Обложки украшали психоделические рисунки, фотографии кристаллов в стиле нью-эйдж и силуэты обнаженных тел на фоне луны. Я пролистала парочку книг и не впечатлилась.

– И с помощью них ты призвала… – начала я.

– Не кошку, – закончила за меня Мэллорин.

Она наклонилась и открыла переноску. Внутри было темно, тесно, лежало очень много покрывал, но я смогла разглядеть, как задвигался какой-то пушистый и изящный зверек. Навострились заостренные ушки, тонкая лапка протянулась и мягко прикоснулась к стенке переноски. Длинная изящная морда медленно высунулась наружу.

Зорро оказался серым лисом.

– Он самый послушный лис из всех, – сообщила Мэллорин. – Даже к туалету приучен. Держу пари, такого ты не ожидала.

Я взглянула на девочку снизу вверх. Она смотрела на меня без тени улыбки.

– Я не глупая, чтоб ты знала. Вижу, когда мне не верят.

Зорро заморгал, привыкая к яркому свету. Он уперся двумя грациозными лапками в край переноски и навалился всем весом, заставив ее опрокинуться. Лис выполз наружу, выглядя очень гордым своим небольшим трюком, взобрался по ноге Мэллорин, свернулся калачиком у нее на руках, а затем уткнулся мордой в изгиб локтя. Она одной рукой почесала оранжево-серебристый мех между его ушами.

– Как ты меня нашла? – спросила я.

– Рубашкин, – произнесла девочка.

– Э-э, будь здорова? – не поняла я.

– Заклинание отбора Рубашкина, ну?

Она говорила так, как будто напоминала мне общеизвестные вещи. Я покачала головой, и Мэллорин вздохнула.

– Я положила имена всех ветеринаров в городе в мешок и вытащила твое – ну, во всяком случае, твоего отца. И поскольку он скончался, я решила, что заклинание указывало на тебя.

– Это и есть заклинание отбора Рубашкина?

Издав еще один вздох, Мэллорин оживленно продолжила:

– Знаю, знаю, Рубашкина развенчали еще в восьмидесятых, – сказала она. – Технически это не заклинание. Но главное же, что оно сработало?

Она широко и с надеждой улыбнулась. Внезапно мне в голову пришла мысль, вызвавшая приступ паники.

– Кто-нибудь знает, что ты принесла его сюда?

– Я была осторожна. За кого ты меня держишь? – сказала Мэллорин. – Будто бы я раньше никуда его с собой не брала. Мне известны законы, и я знаю, что мне нельзя держать его у себя.

– Твои родители не против?

Она на мгновение замолчала.

– Они не знают, – ответила девочка наконец. – И не узнают.

По ее взгляду я поняла, что на этом история совсем не заканчивается, но мне ничего рассказывать не собираются.

– Где ты вообще его достала? И как дрессировала? Лис же вообще нельзя приручить, разве нет?

– Если тебе приходится приручать своего фамильяра, ты что-то делаешь неправильно, – изрекла Мэллорин. – И я его не достала, а призвала.

– Призвала. Вроде как из ниоткуда?

– Я не знаю, откуда он появился, – ответила Мэллорин. – Правда, Баджинс? Просто однажды ты оказался у моей двери, да, милый?

Она прижала лиса к себе, и он издал какой-то фыркающий, мурлыкающий звук.

– Я призвала его. Он пришел на зов, и я его люблю. Да-да.

Последняя фраза была обращена явно не ко мне – таким голосом не говорят с другим человеком, разве что с совсем маленьким ребенком.

– Знаешь, он ведь не обычный лис, – сказала она, – а особенный.

– Не сомневаюсь.

Мэллорин ощетинилась.

– Ты мне не веришь. Потом увидишь. Можешь верить во что хочешь. Нам не привыкать.

Девочка заключила Зорро в крепкие покровительственные объятия и одарила меня взглядом, который не оставлял сомнений в том, насколько она к нему привязана.

– Так что с ним не так? – спросила я.

Лицо Мэллорин смягчилось. Она с любовью посмотрела на Зорро.

– Мы не знаем, правда, милый? – проворковала она, поглаживая его уши.

Она наклонилась ко мне, как будто собиралась поделиться секретом.

– Но у меня есть теория.

– Что за теория? – спросила я.

Она понизила голос.

– Думаю, его прокляли.

– Прокляли?

– Напустили злые чары, – пояснила Мэллорин.

– Кто мог это сделать?

– Низшие демоны, духи из других измерений, злонамеренный колдун, – перечислила Мэллорин. – Кто угодно.

Зорро открыл пасть и тяжело задышал. Выражения морд животных бывает трудно понять, но если видеть их достаточно часто – например, если проводить все детство в ветеринарной клинике, – то начинаешь лучше считывать их чувства. Уголки глаз Зорро приопустились ниже и потеряли остроту, веки казались тяжелыми и утомленными. Пасть открылась, но она была безжизненной и вялой, без малейшей улыбки – это могло указывать на боль или дискомфорт.

Зорро что-то беспокоило, и я очень сомневалась, что это были «низшие демоны». Был только один способ узнать наверняка.

– Можно его погладить? – спросила я.

Мэллорин поменяла положение рук, давая мне доступ. Когда я протянула руку, Зорро закрыл глаза и наклонил ко мне морду, позволяя прикоснуться. Я провела костяшками пальцев по его переносице и между ушами. Сначала я ничего не почувствовала, но потом, зарывшись пальцами в густую жесткую шерсть у основания черепа, начала ощущать покалывание. Мэллорин вновь заговорила. Жестом свободной руки я велела ей замолчать, а затем закрыла глаза, чувствуя, как покалывание распространяется по всему телу.

Грудь сдавило, и, как бы я ни старалась сделать глубокий вдох, воздуху словно некуда было идти. Сердце колотилось о ребра слишком медленно, слишком сильно, вызывая тошноту. Мэллорин, может, и не была ведьмой, но в двух вещах она была права: во-первых, в Зорро и правда было что-то особенное, во-вторых, с ним творилось нечто очень нехорошее.

– Что с ним? – спросила Мэллорин. – Это все демоны?

– Он болен, – отозвалась я. – Возможно, чем-то серьезным.

– Что нам делать?

Я понятия не имела, как обратить испытанные мгновение назад ощущения в более-менее приличный диагноз. С тем же успехом на Зорро могло и правда лежать проклятие. Так или иначе, даже просто пустив лису в клинику, я, скорее всего, нарушила несколько законов в области охраны дикой природы. И все же… В глазах Мэллорин я видела страх. Она не только переживала о Зорро, но и боялась, что я откажусь им помогать. Я понимала, что, кроме меня, обратиться им будет не к кому.

– Прямо сейчас ничего сделать нельзя, – сказала я.

Было почти четыре часа, и я не хотела рисковать и проводить тщательное обследование, пока в клинике находились люди.

– Ему придется провести здесь ночь.

Мы закрылись в пять, и вскоре после этого я услышала, как по коридору проехал велосипед доктора Полсон. Еще около получаса в клинике суетился медперсонал, протирая поверхности, подметая полы, приводя в порядок документы и запасаясь инвентарем на следующий день. Затем, один за другим, они тоже ушли, заперев за собой входную дверь.

Мы с Мэллорин решили, что раз все видели, как она заходила в здание с переноской, лучше будет забрать ее с собой, пусть даже из-за этого Зорро сможет свободно разгуливать по кабинету. Мэллорин обняла лиса, шепотом попрощалась с ним и еще раз заверила меня, что он не натворит глупостей. К счастью, она оказалась права. Зорро свернулся калачиком в углу за моим столом и так и лежал там, не издавая ни звука.

Как только в клинике все стихло, я выглянула из кабинета и осмотрела коридор. Мы с Зорро были одни. Я распахнула дверь и жестом позвала лиса за собой. Мы быстро шли по коридору в направлении процедурной. Звук цокающих по линолеуму пустой клиники лисьих когтей странно успокаивал.

Я знала, как пользоваться нашим новым рентгеном, потому что в прошлом месяце слышала объяснение торгового агента, но я совсем не умела читать рентгеновские снимки и не знала, на что следует обращать внимание. Мне только было известно, что Зорро с трудом дышал, а сердце у него в груди билось слишком тяжело. Может быть, сделав рентген, я смогу понять, в чем проблема.

Новый аппарат, белый и сверкающий, состоял из рентгеновского пистолета, плоскопанельного детектора на регулируемом кронштейне и монитора, который показывал изображения. Зорро оказался сговорчивее большинства других животных, и уже через несколько минут у меня было три снимка его груди с разных углов. Я подняла лиса с процедурного стола и осторожно опустила его на пол. Он сел у моих ног и стал наблюдать за тем, как я выводила изображения на экран и просматривала их, пытаясь разобраться в увиденном.

За полосами его ребер в бледно-молочном облаке скопления органов виднелось сердце, темное и полупрозрачное. С другого ракурса было видно, как на фоне легких, похожих на крылья ангела, разветвляются кровеносные сосуды и альвеолы. Смотря на сегменты спинного мозга, можно было проследить нервные пути, поднимающиеся к мозгу. Кем бы Мэллорин ни считала Зорро, внутри он был таким же, как любое другое мелкое млекопитающее.

Янтарные глаза Зорро встретились с моими. Его не волновало, что я до сих пор не имела ни малейшего представления о том, как управлять клиникой, и по большей части злилась на весь мир. Он не интересовался долгами, ипотекой и тем, что я скрывала от самых близких мне людей. Смотря на людей, животные не разбираются во всех сложностях нашей жизни и видят нас ровно такими, какие мы есть в данный момент. Им не стыдно, они не боятся.

Я мало что понимала в рентгеновских снимках, но все же кое-что бросалось в глаза. В одном месте я заметила яркое пятно, которого, вероятно, не должно было там быть, в другом – тонкую темную волнистую линию, показавшуюся мне подозрительной. Грудная полость в целом тоже выглядела не совсем правильно. Я почти наверняка знала, что все это имело какое-то значение, но ничего больше сказать не могла – на этом мои знания в области ветеринарии заканчивались. Я снова и снова листала рентгенограммы в надежде на озарение. Но оно так и не пришло.

– Прости, Зорро, – сказала я. – Не знаю, что с тобой.

Зорро посмотрел на меня снизу вверх, не прося ни о чем, и в тот момент я поняла, что обязана его вылечить.

Я сфотографировала рентгенограммы и отправила их доктору Полсон. Мгновение спустя мой телефон зазвонил. В пустом процедурном кабинете рингтон прозвучал так громко, что сердце у меня подпрыгнуло.

– Что это? – спросила она.

– Моя подруга привела свою… эм… собаку. Я хотела ей помочь. Вам ничего не кажется странным?

На другом конце линии воцарилось молчание.

– Ты все еще в клинике?

– Да, – ответила я, изо всех сил стараясь убрать нотки паники из голоса. – Все… эм… нормально. Я просто… зашла подруга, так что я…

Еще одна длинная пауза.

– Может быть, мне стоит прийти и взглянуть самой? – произнесла доктор Полсон.

На секунду я оцепенела, чувствуя, как вокруг меня смыкаются стены. Она вернется в клинику и увидит, что я притащила сюда запрещенное животное. Потом доктор позвонит в службу защиты животных, потому что так будет правильно. Зорро заберут, и бедная Мэллорин Мартелл никогда мне этого не простит.

– Не обязательно приезжать, – сказала я. – Я и отправила фотографии для того, чтобы вам не пришлось возвращаться. На них все в порядке? Или что-то не так? Если нужно, я сделаю еще несколько снимков. Я…

На другом конце снова повисло молчание.

– В грудной полости есть жидкость, – произнесла наконец доктор Полсон. – Ее видно на снимке.

– О, – сказала я, стараясь не выдавать облегчение. – Что это значит?

– Она затрудняет дыхание.

– Да, – подтвердила я, а потом поспешно сменила интонацию. – Правда?

– Маржан, все было бы намного проще, если бы я могла сама осмотреть собаку.

– Это не клиент, доктор Пи, – возразила я.

И не собака.

– Просто… скажите, что мне делать.

Она, должно быть, уловила отчаяние в моем голосе. Еще немного – и можно было услышать, как доктор решает, что делать дальше. Даже Зорро насторожился, словно почувствовав, что сейчас определяется что-то важное. Наконец доктор Полсон заговорила.

– Ты умеешь делать забор крови? – спросила она.

Папа показывал мне, как брать кровь и у собак, и у кошек.

– Ты знаешь, где у нас наборы для теста на антигены?

Я лично раскладывала их всего три дня назад.

– Хорошо, – скомандовала доктор Пи. – В таком случае возьмем немного крови и сделаем тест.

Уже через минуту я протирала переднюю лапу Зорро спиртом и вводила иглу в его головную вену. Лис вздрогнул, а потом расслабился. Кровь поползла вверх по трубочке, и, когда она достигла нужного уровня, я присоединила пробирку. А набрав необходимое количество, убрала ее и вынула иглу.

Затем я капнула кровью на тест-набор, и она медленно потекла к полоске антигена. В последний раз я видела нечто подобное, когда девушка, отправившая меня к Киплингу, говорила со мной о Гирканской династии.

– Результат будет готов через десять минут, – сообщила доктор Пи.

Я поставила таймер и уселась ждать. Зорро лениво расхаживал по процедурному кабинету, его великолепный хвост двигался из стороны в сторону. Доктор Полсон тихонько шуршала на другом конце провода: может, готовила ужин, или убиралась, или же просто сидела.

– Знаешь, – сказала доктор Пи через несколько минут, – довольно странно приводить собаку подруги в нерабочее время и самостоятельно проводить диагностику.

– Я просто подумала, что так будет проще, – ответила я.

– Допустим, так оно и есть.

Было понятно, что доктор Полсон еще многое могла сказать по этому поводу, но она предпочла оставить свои мысли при себе и сменила тему.

– Как у тебя, кстати, дела? Как учеба?

– Все в порядке, – заверила я.

– И только? – спросила доктор Пи.

Она была словно охотничья птица, терпеливая и скрупулезная.

– Вроде как возвращаюсь к нормальной жизни, – добавила я.

Надо было же сказать хоть что-то, да и к тому же это было правдой.

– Конечно, понятие нормальной жизни очень изменилось, но, думаю, я начинаю привыкать.

– Как и все мы, полагаю, – сказала доктор Пи. Она помолчала минуту, а потом продолжила: – Мы все очень по нему скучаем.

– Я тоже, – ответила я, желая, чтобы мои чувства и правда можно было описать так просто.

Больше мы не проронили ни слова, пока не запищал таймер. Я взяла тестовый набор и изучила результаты. Кровь исчезла, на ее месте были две ярко-синие точки.

– Так я и думала, – сказала доктор Пи, когда я сообщила ей результаты. – Это сердечный червь.

– Не проклятие, говоришь?

Ни шок от новостей, ни шумы паршивой телефонной связи не могли приглушить естественную певучесть в голосе Мэллорин. Я вернулась в кабинет и готовила рекомендованный доктором Пи курс лечения, а Зорро свернулся калачиком в углу.

– Низшие демоны к этому не причастны, – сказала я. – Просто комар. И немного червей.

– Оу, – в голосе Мэллорин чуть не прозвучало разочарование. – Итак… что нам делать?

Я пересказала ей слова доктора Пи: потребуются месяцы лечения и отдыха, чтобы артерии Зорро очистились. Для начала нужно будет пройти курс антибиотиков, потом сделать инъекцию мышьяка в поясницу, дать месяц на отдых, а затем понадобится еще два укола.

– Месяцы? Мышьяк? Ты уверена, что это необходимо?

Я рассказала Мэллорин все известные мне замечательные факты о сердечных червях: о том, что они вырастают до фута длиной и способны жить в артериях, легких и сердце целыми сотнями. После того как лекарство их убивает, тела разлагаются и распадаются на части, но, если животное ведет слишком активную жизнь, черви могут закупорить кровеносные сосуды и вызвать внезапную смерть.

– Нельзя, чтобы он умер, – сказала Мэллорин. – Зорро – все, что у меня есть. А еще он особенный.

– С ним все будет в порядке, – уверила я. – Возвращайся завтра утром, и мы разработаем план лечения.

Когда я отложила телефон, лис посмотрел на меня, вопросительно склонив голову набок.

– Ты меня слышал, Зорро, – обратилась к нему я. – Я не дам тебе умереть.

Я подошла к нему и погладила его по шерстке. Зорро вытянул шею под моей ладонью, и я снова почувствовала все, что испытывал он: тяжесть дыхания, медленное биение сердца, вызывающее тошноту, и мерцающий блеск его маленького лисьего разума, дикого, скачущего, юркого, снующего в низкой траве, охотящегося на сверчков и мышей.

Зорро встал и выгнул спину. Его мех, серый с рыжими пятнами, мерцал на свету. Хвост загибался крючком, подергивался в разные стороны, изогнутой волной поднимался над телом, скользил между изящными черными лапами. Казалось, он занимал все пространство вокруг Зорро и обладал собственным разумом, своей беспокойной волей. Грациозностью движений хвост лиса походил на струйку дыма.

А затем, словно он и правда состоял из дыма, хвост начал разделяться на части. Сначала на две, потом три, четыре – каждая часть отплеталась от других и разворачивалась красивым завитком. Они рассекали воздух и струились каждая в своем ритме. Одна колыхалась плавно и равномерно, как вода в реке, другая подергивалась, словно от электрического тока. Через какое-то время пространство вокруг маленького гибкого тела Зорро наполнилось движением и цветом.

Я отступила и осела на пол. У Зорро было девять хвостов.

Глава 6. Лис с девятью хвостами

То ли было это, то ли не было…

Давным-давно в бамбуковой хижине на склоне горы жила ведьма.

Люди не осмеливались приблизиться к ее жилищу из страха, что она ослепит их, превратит в жаб или иссушит рисовые поля, а может, и вовсе приготовит из них жаркое и съест. Им не стоило беспокоиться – ведьма не желала никакого вреда ни людям, ни их посевам, ни скоту. Так или иначе, ее все же сторонились, так что ведьма не встречала ни души, кроме животных, живших на том склоне горы, – оленей, кроликов и лис. Тишина давала ей покой, столь необходимый, чтобы сосредоточиться на работе, и потому она была благодарна. Ведьма проводила дни за чтением магических книг, древних и великих, а ночи посвящала изобретению и совершенствованию новых могущественных заклинаний. Долгие годы жила она так, пока не стала старухой.

Однажды утром ведьма испытала нечто странное. Хотя день был теплым и солнечным, краем зрения она видела, как подкрадывается тьма. Холод пробрал ее до костей. Как и любая ведьма, она мгновенно узнала это чувство.

Это была пришедшая за ней смерть.

Тотчас великая печаль наполнила сердце ведьмы. Она посвятила всю жизнь единственной цели – стремлению постичь великую магию. Ведьма изобрела заклинания, нашла новые способы обуздывать волшебство. Всем этим она очень гордилась.

И все же ведьма ни с кем не могла поделиться своими знаниями. У нее не было ни детей, ни учеников, ни возлюбленного, ни подмастерьев. Она жила совсем одна. В час смерти вся ее мудрость исчезнет из мира, а труды сотрутся из истории, словно ведьмы никогда и не было на свете.

Смерть все приближалась под стук стремительных копыт, а ведьма вышла на луг на склоне горы и позвала на языке зверей. Маленький лисенок, бегавший в поле хризантем, услышал ее зов и пришел к ней. Ведьма подхватила его на руки и крепко прижала к себе, а затем прошептала ему на ухо заклинание. Произнесенные ведьмой слова скользнули по спине лисенка и обвились вокруг его хвоста. Она заговорила снова, и его хвост разделился надвое. Каждое новое заклинание отделяло от лисьего хвоста новый кусочек. Так происходило до тех пор, пока не было произнесено девять заклинаний и не осталось девять хвостов. С предсмертным вздохом ведьма приказала лисенку нести ее мудрость до самого края земли, если так будет должно, пока он не найдет кого-то, достойного владеть ею.

Эта история произошла много лет назад, поэтому никто не может сказать, была ли она на самом деле, но говорят, что лис ищет и по сей день.

Глава 7. Тайная улыбка

Мгновение я сидела в безмолвном благоговении, наблюдая, как похлестывают хвосты Зорро, со свистом рассекая воздух. Он смотрел на меня в ответ, его взгляд был таким же спокойным и ровным, как и в тот момент, когда я делала рентген. Осторожно, не желая его спугнуть, я протянула руку так, чтобы хвосты Зорро задевали при движении кончики моих пальцев. Каждый раз, когда они прикасались ко мне, я чувствовала бодрящий прилив чего-то мощного, проходящего сквозь меня, слышала в ушах приглушенный неразборчивый шепот, произносящий какое-то слово.

– Она не знает, – сказала я, будто Зорро мог что-то ответить.

Конечно же, он молчал, но от него ничего и не требовалось. Я и так уже поняла, что Зорро был куда более особенным, чем Мэллорин Мартелл могла вообразить. И больше всего на свете я хотела вылечить его. Желание электрическим током неслось по моим костям, обжигало кончики пальцев, горело в груди. Я хотела избавить его от червей, которые закупорили артерии и заполнили легкие. Мир стал бы немного лучше, если бы я смогла помочь этому зверю и сделать все как надо. В клинике валялось несколько собачьих клеток. Я взяла одну из них и отнесла в кабинет, выложила пол чистыми покрывалами и поставила внутрь миску с водой. Стоило Зорро увидеть клетку, он понял, что от него требуется, и без возражений залез в нее. Потом лис свернулся калачиком и закрыл глаза. Он тоже устал.

Я села на пол рядом с Зорро и с минуту наблюдала, как он спит. Лис дышал слабо и поверхностно. Когда он все же делал глубокий вдох, то слышалось что-то вроде сдавленного беспокойного храпа, который причинял ему неудобства.

– Не волнуйся, Зорро, – прошептала я. – Я тебя вылечу.

Он не пошевелился. Я встала и еще раз окинула лиса взглядом, желая убедиться, что у него есть все необходимое до утра, а потом вышла из кабинета и заперла за собой дверь.

Снаружи ветеринарная клиника Западного Беркли выглядела совсем непримечательно. На здании невзрачного бежевого цвета висела подсвеченная мерцающими неоновыми лампами вывеска с напечатанным на виниловой наклейке названием клиники. Под карнизом была паутина, а по углам вывески собралась пыль. С одной стороны клиники располагался индийский ресторан, с другой был копировальный центр. В хорошие дни на улице пахло виндалу и пищей из тандыра, в плохие – порошком.

В невысоких кустах возле двери что-то зашуршало, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. Мгновение спустя из листвы крадучись вышла тень и неслышно потрусила по тротуару на дрожащих тощих ногах. Войдя в пятно света от уличного фонаря, она остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Это был уличный кот с серой облезлой шерстью, белыми носочками на лапах и торчащими ребрами. Он бродил по этому кварталу, еще когда я была совсем маленькой: кот всегда голодал и остерегался любого, кто пытался приблизиться. Скорее всего, ему было не меньше десяти лет – настоящее ископаемое по меркам бездомных кошек. Удивительно, что он был все еще жив. Я не видела его с тех пор, как умер папа.

Я никогда не была кошатницей, но этот бродяга казался мне не таким, как остальные. Думаю, именно так люди обычно и обзаводятся кошками.

Иногда по вечерам я оставляла на крыльце клиники миску с кошачьим кормом. Если на улице никого не было, он подходил и ел, жадно хрустя, а потом неизменно пугался чего-то и бросался в безопасное место. Кот никогда не позволял мне приблизиться и прикоснуться к нему, но при этом не создавалось впечатления, что он меня боится, поэтому в конце концов я стала уважать его потребность в личном пространстве и свободе. У нас было своего рода безмолвное взаимопонимание. Мы наблюдали друг за другом с некоторого расстояния, без страха или недоверия. Иногда на пороге я находила мертвого воробья – один из тех непостижимых кошачьих подарков, что одновременно трогают и ужасают.

– Привет, – поздоровалась я. – Как жизнь?

Кот еще мгновение рассматривал меня, а потом скользнул обратно в тень. К этому и сводились наши отношения. Я не могла с уверенностью сказать, что именно они давали каждому из нас, но меня успокаивала мысль о том, что он по-прежнему был рядом.

В ту ночь дом казался огромным и пустым. Я бродила из комнаты в комнату, взвинченная, неспособная уснуть. Повсюду – на стенах, в зеркалах, на ворсистом ковре – я видела ту девочку, которой была раньше, и понять ее было не так сложно. Она смотрела на меня с висевших на стенах старых фотографий, где я была с мамой. Эта девочка всегда улыбалась и смеялась.

Иногда я задавалась вопросом, осталась ли бы я такой, если бы мама не умерла, а папа не ушел в себя, погрузившись с головой в работу. Так или иначе, в какой-то момент я отделилась от той маленькой девочки, оставив позади что-то, чему нельзя было найти замену. Бывало, я чувствовала, что она рядом, и в такие моменты почти понимала, кем стала. Еще немного, и я бы различила очертания всего того, что потеряла. Я стояла в своей спальне, рассматривая обычные, знакомые детали: письменный стол, за которым я делала домашнее задание; деревянный стул с прямой спинкой, где я сидела; туалетный столик с ящиками для одежды и зеркалом, перед которым красилась, когда была в настроении помодничать. А на этом табурете папа проводил у моей кровати каждый вечер, когда я была маленькая. Сидя на нем, он рассказывал мне истории о фантастических существах; о шрамах, оставленных единорогом; о девятихвостых лисах, грифонах и еще сотнях других невероятных животных. Истории всегда начинались со старого персидского рефрена: Yeki bood, yeki nabood. Я так и не выучила фарси, но эти слова запомнила.

То ли было это, то ли не было.

Произнося эту фразу, папа создавал одновременно настоящее и выдуманное место. Мир, что рождался из его слов, казался больше и старше того, в котором я жила. В нем было больше света, тени становились глубже, а еще в этом мире находилось место для странных и чудесных событий. И каким-то образом этот мир никогда не исчезал окончательно, даже когда завершался рассказ.

Даже сейчас эти истории все еще оставались отчетливыми, яркими и звенели в моих ушах прежним, исчезнувшим после смерти мамы голосом отца – уверенным, любопытным. Так много всего смылось временем, но они сохранились. Они были моей опорой – единственной, что у меня осталась. Может быть, так папа пытался рассказать обо всем или же хотел помочь мне однажды уложить все это в голове.

У мамы в роду были норвежцы. Она выросла в маленьком фермерском городке в Монтане без братьев и сестер. Ей не исполнилось и двадцати, когда ее родители умерли. После смерти отца – от взявшейся из ниоткуда аневризмы – мама продала семейную ферму, переехала в Окленд и устроилась фельдшером в ветеринарную клинику. Когда в больнице Калифорнийского университета в Дэвисе появилась вакансия, мама заняла ее, надеясь однажды стать ветеринаром. Там она и познакомилась с моим отцом.

В основном я знала маму по фотографиям. У нее были темные глаза, в глубине которых словно всегда горел огонек. Когда мама улыбалась, с одной стороны улыбка всегда получалась немного шире, чем с другой. На фотографиях казалось, будто за этим скрывалась какая-то тайна, что-то чудесное, мудрое и немного озорное. Может, она знала о работе, о грифонах, лисах и всех остальных волшебных животных. Возможно, пока папа был еще прежним, это знание ощущалось по-другому.

Я улыбалась точно так же. Это было заметно на моих детских фотографиях – ленивый полумесяц с небольшим изгибом на конце, рядом с ямочкой. Я помню, что мама гордилась этим, радуясь, что передала эту улыбку по наследству. Она называла это нашей тайной. Но с тех пор, как мама умерла, улыбка стала больше походить на ухмылку – форма осталась прежней, но вся радость исчезла. И я уж точно не чувствовала себя мудрой или чудесной.

Мне было семь, когда у мамы в костях обнаружили рак. К тому времени он уже успел распространиться на легкие, и через несколько месяцев ее не стало. Мне до сих пор было трудно осмыслить тот период моей жизни. Я знала, что все происходило в определенной последовательности: мама очень устала, потом она легла в больницу, а потом вернулась домой. Я могла примерно представить, как это случилось, но по-настоящему вспомнить ничего не могла. Когда я пыталась вызвать те события в памяти, пыталась вообразить, как выглядела мама в тот период, когда она больше не могла подняться с кровати, перед глазами вставали лишь плохо прорисованные, ни на кого в действительности не похожие изображения. Я не могла даже вспомнить день, когда она умерла.

Следующие недели и месяцы я наблюдала, как папа разваливался на мелкие кусочки, снова и снова. Я видела, как он с трудом вспоминал английские слова, а потом переходил на фарси, делая это не только в разговоре со мной, но и в продуктовом магазине или с клиентами. Люди смотрели на него озадаченно и смущенно. Я видела, как папу выбивали из колеи даже мелочи: заклинившая дверь или слишком медленно едущая впереди машина. Горе накатывало на него внезапно, точно молния, лишая дара речи, заставляя рыдать за кухонным столом, в спальне, в дверях нашего дома. Я понятия не имела, как его утешить. Его печаль звучала на языке, которого я не знала.

Истории на этом прекратились. Папа все время уставал, а мир казался слишком тесным и жестоким для великодушных ширдалов и диких единорогов. Я не знаю, удосужилась ли вообще перестать в них верить. Меня это просто больше не заботило, и все это не имело никакого значения.

То ли было это, то ли не было.

Глава 8. Все за раз

Перед школой я встретилась с Мэллорин в клинике и повела ее обратно в кабинет. Когда она вошла, Зорро, свернувшийся клубочком в клетке, приподнял голову. Его хвосты, сейчас прочно сплетенные в один, стучали по стенкам. Мэллорин опустилась перед Зорро на колени и потрепала его по щекам, а потом обошла стол и крепко меня обняла.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Мэллорин шаркнула ногой и опустила голову. Зорро наблюдал за нами из своей клетки, переводя маленькую мордочку с нее на меня и обратно.

– Я… эм… должна тебе кое-что сказать, – произнесла она.

– Окей…

– У меня не очень много денег, чтобы заплатить тебе, – сказала она. – На самом деле у меня вообще нет денег. Прости. Надо было рассказать тебе все до того, как я оставила его с тобой. Я не знаю, сколько это обычно стоит, но…

Голос Мэллорин затих, она избегала моего взгляда.

– Честно говоря, я тоже не знаю, сколько это стоит, – сказала я.

Мэллорин, казалось, было стыдно, и мне стало ее жаль.

– Все в порядке, – добавила я.

Она по-прежнему не поднимала на меня глаз.

– Есть кое-что еще, – начала Мэллорин. – Я привела Зорро сюда – да и в принципе решила помочь ему – из-за того, что он расцарапал мне стену. Зорро никогда так раньше не делал, поэтому я решила, что так он пытался показать мне, насколько ему плохо. Так вот, мои родители дико религиозные: они вроде как говорили об одной школе, угрожали отправить меня туда из-за ведьмовства, и… они не знают о Зорро. В любом случае эта школа прямо посреди пустыни, за тобой приезжают на фургоне посреди ночи, и… в общем, я знала, что, когда они увидят царапины…

Она ненадолго замолчала, а когда заговорила снова, голос у нее был тихим и ломким.

– Ты не знаешь, где здесь можно пожить какое-то время? Хотя бы пока ему не станет лучше. Сейчас мне нечем платить, но я могу готовить и убираться. И я не займу много места.

Мне в голову не приходило ни одного места, где бесплатно приняли бы сбежавшую из дома юную ведьму и ее ручного лиса.

– Прости, – ответила я.

Мэллорин кивнула, как будто это не было такой уж большой проблемой.

– Все нормально, – сказала она. – Спасибо в любом случае.

Мэллорин заставила себя улыбнуться, улыбка вышла слабой, но гордой. Она достала Зорро из клетки, осторожно положила его в картонную переноску и, высоко держа голову, быстро вышла из кабинета. Мне стало жаль, что я больше ничем не смогла ей помочь.

Спустя секунду мне в голову пришла идея.

Первой мыслью было: «Так нельзя. Папа не позволит».

Мысль эта появилась ниоткуда и сама по себе была странной. Уже несколько месяцев мне не нужно было спрашивать разрешения отца ни на что, и вдруг он начал говорить мне, что я могу делать, а чего нет. В груди вспыхнул гнев. Он не имел права указывать мне, как жить.

Внезапно я почувствовала безграничную свободу, словно с моих плеч сняли груз. Мне больше не нужно было слушаться отца, не нужно было поступать так, как поступал он. Теперь я сама устанавливала правила. Я бросилась за Мэллорин, догнала ее в самом конце коридора, схватила за руку и потащила обратно в кабинет.

У меня не было ни одной причины доверять ей, я почти ничего о ней не знала. Но я доверяла Зорро. Если уж он выбрал Мэллорин, то, наверное, это было неспроста.

Важнее же всего было то, что я больше не хотела жить одна.

– Ты можешь остаться у меня, – сказала я.

– Нет-нет, – быстро проговорила она. – Я не хотела…

– Все в порядке, – успокоила ее я. – Если только ты не против жить в доме, где кто-то недавно умер.

– Я знаю парочку подходящих ритуалов, – оживилась Мэллорин, – которые помогут избавиться от плохой энергии.

– Идет, – ответила я. – Почему бы и нет?

– Ты уверена? – спросила она. – Я имею в виду все это. Мне не хочется навязываться, особенно после всего, что ты сделала для Зорро. Ты и правда уверена?

– Да, – заверила ее я. – Будет здорово побыть не одной. И избавиться от плохой энергии.

Мэллорин просияла.

– Ты не пожалеешь! – воскликнула она.

Секунду спустя ее лицо приобрело задумчивое выражение.

– Есть кое-что, что я хочу для тебя сделать… в качестве благодарности. Хочу снять с тебя проклятие.

Она помедлила.

– Или хотя бы попытаться. Гарантий не даю.

– Эм, – сказала я. – Какое проклятие?

– Твое проклятие, глупышка, – ответила она со смехом. – Ты им буквально вся окутана. Только не говори, что о нем не знаешь.

Я покачала головой.

Глаза Мэллорин недоверчиво расширились.

– Ну и ну, – протянула она. – Я заметила его в ту же секунду, как тебя увидела, но решила ничего не говорить, потому что проклятия иногда бывают… ну, довольно деликатной штукой. Хочешь, я попытаюсь его разрушить? Если все получится, ты почувствуешь себя лучше, честное слово. Если нет, то ничего не потеряешь. Это будет моим подарком. Моим и Зорро.

– Эм, спасибо…

– Нет, тебе спасибо, – сказала Мэллорин. – Ты понятия не имеешь, как много это для меня значит.

Я проводила их по коридору до входной двери.

– Насчет проклятия, – повторила она. – Торопиться не нужно. Тебе следует подготовиться. А пока я возьму на себя заботы по кухне и займусь плохой энергией.

Я дала Мэллорин адрес, сказала, когда буду дома, а потом стала смотреть, как она устраивает Зорро в здоровенной передней корзине старенького велосипеда. С одной ручки свисали черное перо и нитка бус. Она улыбнулась и помахала рукой, залезая на сиденье, затем шепнула что-то в переноску Зорро, и они тронулись с места. Я спросила себя, на что только что подписалась.

В тот день мне позвонил Дэвид Джинн. Когда на экране высветился его номер, желудок у меня сжался. Звонки Дэвида обычно означали, что нам в очередной раз не хватает денег.

– Не волнуйся, – сказал он. – Тебе ничего не грозит. Я просто подумал, что стоит встретиться. Обсудить, как все идет.

Офис Дэвида находился на третьем этаже небольшого комплекса, где всегда пахло свежей краской. Матовое стекло двери, антикварная латунная ручка, надпись на уровне глаз, выполненная сусальным золотом и гласившая: «Д. Джинн», – все это создавало впечатление, что вы заходите в кабинет частного детектива из нуарной истории. Впрочем, иллюзия рассеивалась, стоило оказаться внутри.

Офис Дэвида представлял собой узкую комнату, от стены до стены заставленную картотечными шкафами. Большую часть оставшегося места занимал письменный стол. Подвесной потолок был на пару дюймов ниже, чем нужно, люминесцентные лампы заливали комнату ярким ровным светом.

Когда я зашла, Дэвид устало помахал мне рукой. Его круглое лицо было бледным и утомленным, одежда немного помята, рукава закатаны. Он разгладил ладонью складки на рубашке и поднялся, приветствуя меня.

Дэвид никогда не выглядел по-настоящему счастливым, он всегда казался измученным. Его борода, как правило, была чуть неровной, глаза – немного запавшими, под ними вечно лежали темные круги. Даже офис Дэвида как будто устал и обветшал. Друг на друге громоздились самые разные вещи: стационарный компьютер, кипы рабочих папок, безделушки из поездки на Гранд-Каньон; фотографии Элизабет, жены Дэвида, и их детей, Коула и Рэмси. Казалось, все это может рухнуть в любую секунду.

– Как твои дела, Маржан? – спросил он тем же тоном, каким сейчас задавали этот вопрос все остальные.

– Правда, Дэвид, – сказала я, – я в порядке. В полном. Прошло почти три месяца. Все нормально.

Дэвид одарил меня долгим непонятным взглядом и наконец кивнул в ответ, а потом жестом предложил нам обоим сесть. Он вывел на экран электронную таблицу и пробежал по ней взглядом.

– Итак, – начал Дэвид. – Рентгеновский аппарат. С ним все нормально?

Только что диагностировала сердечного червя у девятихвостого лиса, так что…

– Да, пока довольно неплохо, – ответила я.

– Тогда давай убедимся, что ты сможешь оставить его у себя, – сказал он.

Дэвид прищурился и посмотрел на таблицу.

– В этом месяце мы сумеем свести концы с концами, хоть и с натяжкой.

– Что ж, это было легко.

Дэвид отвернул монитор от себя и сложил руки на столе.

– У тебя, должно быть, в последнее время очень плотный график, – сказал он. – Клиника. Школа. Что там еще?

– Эм…

Грифон. Ведьма. Ничего особенного.

– Маржан, – произнес Дэвид. – Можно кое-что сказать? Но я не хочу, чтобы ты поняла все неправильно.

– Выкладывай.

– Ты не должна всем этим заниматься.

– В смысле?

– Я имею в виду клинику, – ответил он. – Клиника – не пойми меня неправильно, я всегда рад тебя видеть – все же принадлежит твоему отцу. Вернее, принадлежала ему. Тебе совсем не нужно заниматься ею.

– Я знаю, – подтвердила я.

Разве что… А что, если нужно? На этот вопрос у меня пока не было ответа.

– Поверь мне, – сказал Дэвид. – Жизнь идет очень быстро. Не успеешь оглянуться, как пройдут три года, потом пять…

Он замолчал и оглядел комнату.

– Ты все еще ребенок, Маржан. Тебе пока не обязательно быть взрослой.

– Я не чувствую себя ребенком, – ответила я.

– Ты очень многое пережила, – сказал Дэвид. – Ни один ребенок не должен через такое проходить. Но не забывай, что сейчас золотое время. Тебе принадлежит весь мир, так что не зевай. Не упусти этот момент. В один прекрасный день ты проснешься бухгалтером с маленьким офисом и семьей, ради которой будешь делать то, что в твоих силах, и на этом все. Понимаешь, о чем я?

– Ради наших чувств мир не замирает на месте, – произнесла я.

– Теперь ты говоришь как твой отец, – заметил Дэвид. – Я все понимаю, отпускать бывает непросто. Но чем дольше тянешь, тем сложнее будет разбираться со всем потом.

Он задумчиво помолчал, а потом улыбнулся.

– Может, и не стоит спешить. Но не слишком затягивай, иначе пропу… ой!

Дэвид взмахнул рукой, обозначая все то, что я могла пропустить, и задел монитор, чуть не сбив его со стола. Он вскочил, ловя его, и мы оба рассмеялись.

– О чем я и говорю, – сказал Дэвид. – Стоит зазеваться – и на тебе. В любом случае не слушай меня. Не мне тебе советовать.

– Дэвид, – начала я, – а я не выгляжу… ну… проклятой?

Он склонил голову набок.

– Ты выглядишь немного уставшей, – ответил он.

– Может, дело в этом.

Дэвид встал.

– Когда все уляжется, заходи как-нибудь к нам на ужин, – пригласил он. – Элизабет уговаривает тебя позвать, да и дети были бы рады повидаться. Они скучают по своей любимой няне.

«Няня» – это было громко сказано. После смерти мамы, когда папа уезжал по работе, я иногда оставалась на ночь у Джиннов. Взрослые, Дэвид и Элизабет, ужинали на первом этаже, а я в это время проводила время наверху с Коулом и Рэмси. Они были милыми и любознательными, им нравилось изобретать новые миры и что-то мастерить. Когда мы строили с ними горки для шариков и замки из лего в вечерней тишине дома Джиннов, мысли о папиных постоянных странных отъездах казались чуть более далекими и менее реальными. Однажды Дэвид спросил папу, почему он так часто уезжает. С тех пор я ни разу не оставалась у Джиннов на ночь.

– Отличная идея, – сказала я. – И спасибо за советы.

– Не стоит, – отмахнулся он. – Ты сполна за них заплатила.

Я встала и пошла к двери, но тут Дэвид заговорил снова.

– Есть какие-нибудь новости о том, что случилось с Джимом? – спросил он. – Никаких зацепок?

– Ни одной.

Полиция не связывалась со мной уже пару недель.

– Я не знаю, как ты справляешься со всем этим, Маржан, – сказал Дэвид. – Как остаешься такой сильной вопреки всему.

По правде говоря, я тоже этого не знала и даже не была уверена, что действительно сильная. В последнее время я завела привычку разговаривать с дверями и разрешала случайным незнакомцам пожить у себя, потому что доверяла их домашним животным. Ни то ни другое признаком силы не казалось.

Мы с Мэллорин встретились у моего дома как раз тогда, когда Франческа возвращалась с прогулки со своим новым приемышем – метисом питбуля по кличке Бастер: у него были короткие ноги и глупая улыбка.

– Как зовут твою подругу? – спросила Франческа, впервые ведя себя как настоящий опекун.

Мэллорин повернулась так, чтобы закрыть собой переноску с Зорро, которая все еще была в велосипедной корзине.

– Это Франческа, – сказала я Мэллорин, – мой опекун. Франческа, это Мэллорин. Она поживет у меня некоторое время.

Франческа подозрительно оглядела ее с ног до головы.

– Ты попала в какую-то беду? – спросила она.

Бастер принюхался и заскулил, уловив запах Зорро.

– Типа того, – ответила Мэллорин.

– Твои родители знают, что ты здесь?

– Там все не так просто.

Глаза Франчески сузились.

– Ты принимаешь наркотики?

Мэллорин скривилась.

– Нет, – сказала она. – Ну и гадость.

Казалось, что Франческу пока не убедили эти слова, поэтому Мэллорин жизнерадостно добавила: «Я ведьма».

– А, – произнесла Франческа, явно обрадованная. – Тогда все в порядке.

Она повернулась ко мне.

– Я оставила тебе немного самосы.

Она кивнула в сторону моей входной двери, а потом повернулась и потащила Бастера обратно домой, крикнув через плечо: «Не насылай никаких проклятий!»

Наблюдать, как Мэллорин Мартелл заносит в дом, в котором я выросла, переноску с Зорро и пакет самосы, было все равно что смотреть, как кто-то берет всю мою жизнь и складывает ее пополам, словно лист бумаги, соединяя две самые дальние точки. Сомневаюсь, что за все то время, которое папа проработал ветеринаром, к нам домой хоть раз приходил кто-то из пациентов, клиентов или даже его коллег.

Дело, впрочем, было не только в этом. Я никогда никого не приглашала в гости, потому что не знала, точно ли все пройдет хорошо, и мне не хотелось, чтобы кто-то был рядом в тот момент, когда, скажем, папе придется в очередной раз исчезнуть, а в холодильнике не окажется ничего, кроме кетчупа. Возникла бы куча вопросов, пришлось бы слишком многое объяснять.

А сейчас ко мне домой пришли Мэллорин, с которой у меня должны были быть исключительно рабочие отношения, и Зорро, чье появление из переноски напомнило мне, как много о жизни и работе своего отца я все еще не понимала или не знала. Они стояли в дверном проеме, и в этот момент мне показалось, что все важные детали моей жизни слились воедино так тесно, что на секунду стало трудно дышать.

– У меня обычно не бывает гостей, – сказала я.

– Что может быть лучше, чем знакомить новых друзей со своей странной семейкой, да? – подметила Мэллорин.

Она рассмеялась понимающе и непринужденно и погладила Зорро по голове. Я почувствовала, что напряжение внутри немного ослабло. Может быть, Мэллорин и правда была ведьмой.

Ровно в этот момент зазвонил ее телефон. Мэллорин глянула на экран, и лицо у нее помрачнело. Она глубоко вздохнула и ответила на звонок.

– Привет, – поздоровалась она. – Я жива, у меня все в порядке. Не звоните мне и не ищите меня. Я позвоню, когда буду готова.

Мэллорин повесила трубку и долго смотрела на телефон.

– Моя странная семейка, – сказала она наконец.

Мэллорин снова улыбнулась, убрала мобильник и опустилась на колени, чтобы погладить мех Зорро.

– Прямо сейчас вернуться домой я не могу. И наверное, не смогу в ближайшее время. Если ты когда-нибудь решишь, что мне лучше уйти – на день или навсегда, – я пойму.

Однако теперь мне совсем не хотелось, чтобы она уходила. После нескольких недель тишины чужой голос в этих стенах меня успокаивал.

– Я уверена, что этого не произойдет, – пообещала я.

– Спасибо, – поблагодарила Мэллорин. Она гордо выпрямилась, ее глаза блестели. – План такой: в Окленде есть один оккультный магазинчик. Они возьмут меня на работу, хотя еще и не в курсе этого. Когда у меня будет немного денег, я начну платить за аренду и отдам все, что должна за помощь Зорро. А еще я снова начну ходить в школу, чтобы у родителей не было неприятностей. Наверное, пойду в твою. Придумаю что-нибудь. Не волнуйся, ты на меня даже обращать внимания не будешь. У меня хорошо получается быть незаметной. А пока давай я займусь ужином.

И все. Теперь со мной жила Мэллорин Мартелл.

В свободной комнате наверху мы с папой складывали вещи, а потом благополучно про них забывали. Там хранилась одежда, которую никто не носил, коробки с бесполезными бумагами, старые домашки. В этой комнате я не была много лет. Вещи, оставленные там, никогда больше нам не требовались. Теперь же, перекладывая мешающие коробки с помощью Мэллорин, я почувствовала смутное беспокойство, словно что-то внутри меня выворачивалось наизнанку.

– Я бы отдала тебе вторую спальню, – сказала я. – Но она принадлежала моему отцу. И вроде как все еще принадлежит.

– Я понимаю. Мы здесь прекрасно устроимся, – ответила Мэллорин.

Зорро согласно замурлыкал. Мы разложили спальный мешок, я нашла для Мэллорин подушку. Лис свернулся в углу и положил хвост под мордочку. В его глазах были усталость и настороженность.

– А теперь, – объявила Мэллорин, – ужин.

Я показала ей кухню, поставила самосу в холодильник и, поднявшись наверх, подошла к двери в отцовскую спальню. Она больше не казалась неприступной. Это была обычная дверь – такая же, как и все остальные в доме. Ее можно было открыть или закрыть, когда заблагорассудится.

Мне стало легче, когда я перестала чувствовать за дверью мрачную тяжесть папиной комнаты. Дом теперь казался немного больше. Однако частью этой тяжести был сам папа, и, если ее давление ослабло, значит, он отдалился от меня еще немного, стал еще более призрачным.

С кухни донесся аромат чего-то вкусного. В последний раз там пахло настоящей едой весной после маминой смерти.

В тот год мы с папой пошли на празднование Навруза[1].

За год до этого персидский Новый год мы не отмечали – может, нас тогда никто не пригласил, – хотя, пока мама была жива, обычно ходили на такие вечеринки каждую весну. Я помню, что они ей нравились.

Мой отец знал много персов из Ист-Бэя, но ни с кем из них не сблизился по-настоящему. Думаю, ему просто нравилось говорить на фарси, быть собой настоящим. Папа радовался, что не нужно тратить много сил, пытаясь припомнить английские слова.

Как бы там ни было, в том году нас кто-то пригласил, и мы пошли.

Папа надел костюм, а мне купил новое платье. Праздник был в большом доме, полном музыки, шума, смеха и всевозможных запахов – шафрана, розовой воды, духов и сигар. Взрослые в костюмах и изысканных платьях танцевали и пили алкогольные коктейли. Те, что постарше, сидели на диванах, сплетничали, ели сладости и курили. Дети были одеты в блейзеры и платья. Они смотрели «Город героев» на огромном телевизоре, перед ними стояли тарелки, доверху наполненные рисом, кебабами и роскошным сладким рагу из гранатов и грецких орехов.

Через какое-то время несколько детей постарше пробрались за бассейн и стали запускать ракеты из бутылок, но потом на них накричали. Казалось, все друг друга знали. Дети обсуждали своих товарищей, о которых я слышала в первый раз; подпевали незнакомым мне песням; спокойно болтали на английском и фарси, вставляя то тут, то там словечки и шутки. В ту ночь я поняла, что, несмотря на иранские корни, абсолютно не разбираюсь в маминой культуре и не имею ни малейшего представления, как они живут.

Когда мы уходили, у меня кружилась голова, и я чувствовала себя совершенно разбитой. Пока папа вез нас домой, я прислонила голову к окну с пассажирской стороны, в ушах барабанило эхо вечеринки.

– Тебе понравилось? – спросил папа.

– Было вкусно, – сказала я.

Два дня спустя папа принялся за готовку.

– Нужно знать свою культуру, – объяснил он.

Я не горела желанием ее узнавать, но, конечно, на самом деле папа обращался не ко мне. Просто тогда я еще этого не понимала.

Папа приготовил рис с шафраном и сливочным маслом. Он нарезал картофель ломтиками и выложил ими дно кастрюли, чтобы они стали хрустящими, а рис не пригорел. Руки его были в зелени, которую папа нарезал и перемешал с тушеной красной фасолью. В тот день на кухне пахло пажитником, сушеными лаймами, шафраном и сумахом, а вечером на столе был традиционный персидский ужин.

На вкус вышло ужасно.

Папа понял это сразу же. Блюдо пересолили и передержали на огне. Картофель подгорел, рис был сухим, а фасоль горчила.

Он выбросил еду и повел меня в персидский ресторан. Официант поприветствовал нас на фарси, но, когда папа ответил по-английски, понял намек и тоже перешел на него. В ресторане еда была получше, но папа все равно ворчал, что она не такая, как надо.

С тех пор он ни разу не готовил ничего, кроме замороженных или консервированных продуктов. Думаю, папа пытался быть тем Джамшидом, которого больше не существовало и который исчез с маминой смертью. Наверное, тогда он начал понимать, что изменился и назад уже ничего не вернуть. Мне кажется, папа так и не сумел разобраться, как поступить с тем, что осталось.

Я повернулась, собираясь спуститься, и увидела, что из полумрака в конце коридора за мной наблюдает Зорро. Мне стало интересно, кого он видел перед собой и кем именно я была в тот момент. Храброй уверенной девушкой, что пригласила в свой дом ведьму? Девочкой со шрамом, оставленным когда-то единорогом, волшебства в которой – один процент из сотни, а все остальное – плоть и кровь? Потерянным запутавшимся ребенком, который разговаривал с дверями, но все еще слишком боялся их открывать? Девчушкой, сидящей в углу на праздновании Навруза, ошеломленной, ослепленной, неспособной понять, каково это – быть частью всего этого или хоть где-то чувствовать себя на своем месте? А может, он видел сейчас маленькую девочку, которой я когда-то была, – ту, что все еще бродила по этим коридорам, счастливая и целая, не разбитая на разрозненные кусочки. Я чувствовала их, каждую в отдельности и всех за раз, а помимо них – кое-что еще, что-то, чему я не могла найти имени.

Может, у него его никогда и не было.

Глава 9. Меж двух миров

– Ты выглядишь как-то иначе, Маржан.

Кэрри склонила голову набок, сузив глаза. Грейс стояла рядом с ней, пытаясь разглядеть то, что видела подруга. Было утро, мы, как обычно, встретились перед занятиями у шкафчиков. Всё как всегда – за исключением, пожалуй, того, что прошлой ночью я пригласила ведьму и ее лиса пожить у меня дома.

Грейс и Кэрри смотрели на меня. Мне стало интересно, что именно они увидели. Я хотела им все объяснить, но не знала, с чего начать. Вряд ли можно было рассказать им правду, поэтому я пожала плечами, и секунду спустя Кэрри повторила мой жест.

– Где ты была вчера вечером? – спросила Грейс. – Я думала, мы соберемся и сделаем домашку.

– Надо было разобраться с кое-какими делами на работе, – сказала я. – Ничего интересного.

– Когда ты уже продашь клинику? – спросила Грейс.

– Может, скоро. Не знаю.

– Давай, это же куча денег, – уговаривала она.

– Да-да.

Они обе знали о клинике. Время от времени подруги спрашивали, как идут дела, и я кое-что рассказывала им, а потом наблюдала, как стекленеют их глаза. Больше я старалась эту тему не поднимать.

– Правда, чего ты ждешь?

В этот момент мимо прошел Хоуи с парой приятелей-футболистов. Он улыбнулся Грейс, и она улыбнулась в ответ.

– Привет, Грейс, – поздоровался он.

– Привет, Хоуи.

Отличный момент для того, чтобы сменить тему.

– Ты что, издеваешься? – воскликнула я, после того как Хоуи ушел. – Почему вы до сих пор не встречаетесь?

– Заткнись, – отчеканила Грейс, толкая меня. – Всему свое время, ясно?

– Я скажу ему, что он тебе нравится, – пообещала Кэрри.

– Не смей, – прошипела Грейс. – Или мы больше не друзья, так и знай.

– Финч! Мы идем на первый урок.

Мимо проходили трое пловцов, направлявшихся на занятия. В команде по плаванию все называли друг друга по фамилиям, звучало это странно и фальшиво. Из нас троих с ними дружила только Кэрри.

– Иду, – отозвалась Кэрри.

Она помахала нам на прощание, а потом присоединилась к товарищам по команде. Грейс взглянула на меня.

– Тебе и в самом деле так дорога клиника? – спросила она.

Я могла бы попробовать соврать, но Грейс было нелегко обмануть.

– Я никогда по-настоящему не понимала отца, – призналась я. – Но чувствую, что должна попробовать. Клиника была очень важной частью его жизни. Сейчас я только начинаю во всем разбираться, поэтому не могу ее бросить, Джи. Не сейчас.

– Понимаю, – ответила она. – Только пообещай мне, что не сведешь себя с ума.

– Обещаю, – ответила я.

– И если тебе понадобится какая-то помощь…

Грейс улыбнулась, помахала рукой и указала на себя.

У нас было нечто общее, чего Кэрри понять не могла. Родители Грейс переехали сюда из Тайваня. Дома она говорила по-китайски, по воскресеньям ходила в китайскую церковь и исчезала на неделю каждый лунный Новый год. Иногда Грейс делилась с нами частичками своей культуры. Угощала потрясающей едой, которую ее мама всегда готовила в избытке, периодически беседовала с Кэрри на северокитайском, скидывала нам плейлисты, полные приторных тайваньских поп-песен, которые по непонятным причинам застревали у меня в голове на недели. Однако было и то, чего мы никогда не видели. Может, она не хотела нам этого показывать, а может, просто не знала, как это сделать. Если кто-то и мог понять, как у меня получается существовать меж двух миров и при этом пытаться в каждом из них быть полноценной личностью, так это Грейс.

– Хорошо, Джи, – сказала я. – Если что, к тебе я обращусь первой. А теперь иди поболтай со своим футболистом.

Грейс одарила меня свирепым взглядом, глаза сузились.

– Ладно, – сказала она вызывающе. – Именно так я и сделаю.

Грейс глубоко вздохнула, пригладила волосы, развернулась на каблуках и помчалась вслед за Хоуи и его друзьями. Я постояла еще мгновение, чувствуя, что потеряла равновесие и защиту. У обеих моих подруг были другие друзья, другие занятия. Может, и не только у них.

Позже тем же утром я шмыгнула в библиотечный читальный зал, достала телефон и написала Себастьяну. Когда он ответил мне, я открыла видеочат. Себастьян был в своей комнате в общежитии, позади него виднелась двухъярусная кровать.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Мне одиноко, и меня никто не понимает, – ответила я. – А ты?

Я сказала правду, но при этом улыбалась. Было здорово откровенничать с кем-то.

– Примерно так же, – рассмеялся Себастьян.

– Чем занимаешься? – спросила я.

– Математикой, – сказал он, покрутив пальцем.

Британский акцент резанул мне слух сильнее обычного.

– А ты можешь говорить еще более аристократично?

– Математикой, – повторил он, подражая теперь моему произношению. – Это сложнее, чем кажется.

– Я теперь живу не одна, – сообщила я. – Со мной поселилась в-е-д-ь-м-а.

– Как странно, – сказал Себастьян. – Зачем?

– Ей нужно было где-то пожить, – объяснила я. – А мне, наверное, понадобилась компания. В любом случае мне кажется, что она ничего, но, если я вдруг начну превращаться в лягушку, причину ты знаешь.

Себастьян помолчал.

– Погоди, – произнес он слабым голосом, – она и правда может превратить тебя в лягушку?

Я совсем забыла, с кем разговаривала. У Себастьяна было больше причин верить в магию, чем у остальных.

– Я пошутила, Себастьян, – объяснила я. – Думаю, у нее бы ничего не получилось, даже если бы ей захотелось это сделать. Мне вообще кажется, что она не умеет колдовать.

– Что ж, это радует, – сказал он. – А то я не знаю, как превратить лягушку обратно в девушку.

Он беспокоился обо мне?

– Считаешь, я совершаю ошибку?

– Понятия не имею, – ответил Себастьян. – Но если говорить формально, моя жизнь теперь не такая странная, как твоя, а это показатель.

– Отлично, – рассмеялась я. – Большое спасибо. Я именно за этим тебе и позвонила: хотела почувствовать себя ненормальной.

С Себастьяном было легко вот так перешучиваться.

– Знаешь, Маржан, ты можешь рассказать мне все что угодно, – сказал он. – И я всегда тебе поверю.

По взгляду Себастьяна и тону его голоса – пусть даже я видела собеседника лишь на экране телефона – казалось, что он имел в виду нечто большее. Комната уменьшилась, будто его слова заняли все пространство. Вдруг я подумала о Киплинге, о его крыльях, заполняющих собой огромный зал, о боли и недуге, разрушающих его тело. У меня возникло ощущение, что я смотрю из-за угла на что-то ужасное и не могу толком это разглядеть, потому что оно пылает, сияя ярче солнца. Это была дыра в ткани Вселенной, за которой ничего не имело смысла.

Это единственное, чего я не могу тебе рассказать.

Внутри меня вновь зашевелились угри, как происходило всякий раз, когда мы вот-вот могли заговорить о Киплинге. Краем глаза я заметила, что по библиотеке в поисках свободного места бродит Грейс.

– Мне нужно идти, Себастьян, – сказала я. – Спишемся вечером?

– Конечно, – улыбнулся он и помахал рукой.

Я помахала в ответ и завершила звонок.

Мгновение спустя, когда я убирала телефон в карман, в читальный зал проскользнула Грейс, зажав под мышкой хрестоматию по всемирной истории в переплете на спирали.

– С кем ты разговаривала, Мар? – осведомилась она.

– Ни с кем, – ответила я.

Она окинула меня скептическим взглядом.

– Я точно слышала, как ты только что с кем-то разговаривала.

– О, – пробормотала я, – э-э, да. Это был, – я на секунду замялась, – мой бухгалтер.

– Неужели?

Она мне не поверила.

– Правда, – уверила я.

– Маржан Дастани, – начала Грейс с коварной усмешкой. – Я уверена, что ты влюбилась.

– Ни в кого я не влюбилась, клянусь. – А потом, так как врать гораздо легче, если добавить при этом крупицу правды, я добавила: – И уж точно не в моего бухгалтера. Бр-р.

– Тогда в кого? – спросила она.

– Ни в кого, ясно? – отрезала я.

Грейс перестала улыбаться.

– Хорошо, – сказала она. – Забудь об этом.

Грейс села за стол напротив меня и начала доставать книги.

– Кстати, я поговорила, – сообщила она, и по ее лицу расплылась хитрая усмешка.

– С футболистиком?

Грейс кивнула.

– И?

– Он милый, – сказала она. – Посмотрим.

Грейс пожала плечами, и я почувствовала гордость за нее.

– Знаешь, я ведь не всегда была ведьмой.

Мы доедали ужин – уже второе приготовленное Мэллорин домашнее блюдо за два вечера. Ей почти постоянно хотелось говорить, а я была не против, если в доме было что-то, кроме молчания, сомнений и гнева. Прошлой ночью она жгла шалфей, чтобы изгнать дурную энергию. Не знаю, получилось ли, но с появлением Мэллорин дом стал казаться более гостеприимным.

– А кем ты была? – спросила я.

– Просто девочкой, – сказала она. – Обычной девчонкой по имени Мэллори.

Мэллори Мартелл выросла в маленьком унылом городке на севере Калифорнии. Примечательного в нем было немного: большая церковь, школьная футбольная команда, закрытая лесопилка, а еще излишняя склонность жителей к веществам, о которой все предпочитали молчать.

– В церковь ходят два типа людей, – рассказывала Мэллорин. – Одни хотят приблизиться к тому, что любят, а другие пытаются спрятаться от того, что их пугает. В моем городе люди в основном относились ко второму типу. Какое-то время меня это не напрягало, потому что у меня была своя церковь.

Церковью Мэллори был реликтовый секвойный лес, который поднимался от города по склону холма. Она могла блуждать в нем часами, лежать на лесной подстилке, смотреть сквозь ветви на движущиеся клочки неба, прислушиваться к гуляющему по древним ветвям ветру, к шороху шагов оленей и койотов, к тихому биению жизни. Там, в лесу, Мэллори впервые почувствовала пробуждение силы, которую стала называть магией.

– Впрочем, кто знает, – сказала она, пожимая плечами, – может быть, я тоже пряталась.

Всякий раз, возвращаясь в город, Мэллори чувствовала, что не вписывается в него. Она постоянно задавала неправильные вопросы, из-за которых молодежные пасторы периодически отводили ее родителей в сторонку для тихих, но серьезных бесед. «Если на седьмой день Богу потребовался отдых, откуда нам знать, что Он не делает иногда перерывов? Быть может, Он отдыхает прямо сейчас?»; «Верят ли инопланетяне в инопланетного Иисуса, или они все попадают в инопланетный ад?»; «Если дьявол может принять любое обличье, почему бы ему не принять обличье молодежного пастора? И тогда откуда нам знать, что вы не дьявол, пастор Крис?» Из-за таких вопросов другие дети бросали на нее странные взгляды, а взрослые неодобрительно качали головами.

Когда Мэллори была помладше, ей достаточно было убежать в лес, в то место, где она чувствовала себя свободной и живой. Но к тому времени как Мэллори исполнилось четырнадцать, он стал казаться ей слишком маленьким, слишком близким к тому, от чего она пряталась, чтобы чувствовать себя там в безопасности. Город, родители, школа, молодежные пасторы – все пытались сделать из Мэллори человека, в которого ей превращаться не хотелось, навязать ей веру, которую она не разделяла. Казалось, не осталось ни выхода, ни смысла сопротивляться, потому что человек, которым пыталась стать сама Мэллори, никому не был нужен.

Но в один прекрасный день на страницах книги в мягкой обложке, купленной на гаражной распродаже, она обнаружила колдовство. Так в ее жизни появился смысл. Книга поведала, что можно использовать скрытую силу, которая проходит через все сущее. Ведьма видит нити, не дающие миру расколоться на части, и может перекручивать их, создавая новые формы, развязывать старые узлы, выплетать новые связи. У ведьмы была сила. И свобода.

Целый год Мэллори поглощала каждую книгу, которую ей удавалось раздобыть. Она прятала их в глубине шкафа, надеясь, что родители их не найдут. Ночью, когда все в доме засыпали, Мэллори читала книги при свете фонарика или свечи, впитывая каждую мелочь. Она отрывалась от учебы только для сна и каждую свободную минуту посвящала своему ремеслу.

Пять месяцев назад, стоя на вершине холма в одиночестве безлунной ночью, Мэллори впервые воззвала к духам. Она представилась своим ведьмовским именем – похожим на то, что дали ей при рождении, но все же преображенным. В ту ночь Мэллори стала Мэллорин, и первым делом она послала в темное небо просьбу о спутнике, что свяжет ее с миром за завесой.

Прошел день, потом еще один. Она ждала какого-нибудь ответа, знака, который означал бы, что заклинание сработало. С каждым днем надежды оставалось все меньше и меньше. Прошла неделя, но Мэллорин все еще не теряла веры. Она идеально провела обряд, и он должен был сработать.

Ровно в полночь, через десять дней после того, как прозвучало заклинание, Мэллорин разбудил скрежет оконного стекла. Отправившись на разведку, она обнаружила лиса – усталого, грязного и голодного, но дружелюбного на вид. Мэллорин принесла его к себе и устроила ему потайную постель в глубине шкафа, рядом со своей коллекцией запрещенных книг. Духи приняли ее и скрепили связь, послав ей Зорроциуса Баджинса Макчумоштанса. Теперь Мэллорин Мартелл стала ведьмой.

– Когда появился Баджинс, я подумала, что с моими проблемами покончено, – сказала Мэллорин, а потом рассмеялась. – Но, оказывается, у ведьм те же неприятности, что и у всех остальных.

Ведьминская жизнь не сильно отличалась от прежней, а в некоторых отношениях была даже сложнее. Мэллорин все так же оставалась в своем маленьком городке и по-прежнему была белой вороной. Все, что она надеялась изменить с помощью магии, осталось таким же, как и прежде, но теперь, вдобавок ко всем бедам, у нее появился лис-фамильяр, которого нужно было кормить и прятать от родителей.

– Получается, магия не работает? – спросила я.

– О, работает, конечно, – ответила Мэллорин. – Она всегда работает, проблема лишь в том, что невероятно трудно сделать с ее помощью то, чего хочешь.

Мэллорин и Зорро произносили заклинания на удачу, любовь и процветание, совершали обряды, посвященные духам, временам года и земле, творили чары, дарящие здоровье, и заклятия против болезней и зла.

– Но мы никогда никого не проклинали, – веско сказала Мэллорин, бросив на меня серьезный взгляд поверх тарелки лазаньи с цукини и рикоттой. – Хотя я не могу сказать, что такая возможность меня не прельщала.

Впрочем, даже если бы они попытались наложить на кого-то проклятие, вряд ли это бы им помогло. Их заклинания не работали. Ни одно из них не получалось. Мэллорин все время самую малость ошибалась в пропорциях, пропускала слова заклинаний, путала этапы чар. Как бы сильно она ни старалась, как бы тщательно ни готовилась, духи хранили молчание.

Значения это, впрочем, не имело. Точно не для Мэллорин.

– Большинство ведьм всю жизнь проводят в попытках сотворить хоть одно удачное заклинание, – сказала она. – Так что мои результаты уже лучше среднего.

Даже если Мэллорин никогда в жизни больше не сотворит ни одного настоящего заклинания, она уже призвала Зорро, и этого было достаточно.

Мэллорин даже не представляла, насколько особенным был Зорро на самом деле.

Через неделю после того, как ко мне переехала Мэллорин, в клинику пришел курьер и принес конверт с мягкой подложкой. Адреса на нем не оказалось, зато был штамп с логотипом, изображавшим чайник и свернувшуюся в нем змею. Я расписалась в получении, а затем отнесла письмо в свой кабинет, но не успела закрыть дверь, как конверт начал вибрировать у меня в руках. Я разорвала его и достала единственное содержимое – телефон. Он звонил.

– Алло? – проговорила я.

– За вами едет машина, – произнес голос, казавшийся механически искаженным. – Водителя зовут Сэм. Он ничего не знает. Ваш клиент – Горацио Прендергаст. У него есть домашний гном.

Пауза. Мне померещился механически искаженный вздох.

– У него недержание.

– Кто это? – спросила я. – Вы та леди, которая приходила в клинику?

Тишина.

– Так все и происходит? Я получаю один звонок и, бросив все дела, еду туда, куда вы говорите?

По-прежнему тишина.

– Как я должна ему помочь?

И вновь никакого ответа.

– Мне что, и ему дать свои рекомендации?

Собеседник молчал.

– Алло?

– Я все еще на линии, – сказал голос.

– Что мне делать? Как я могу помочь страдающему недержанием, – я понизила голос до шепота, – гному?

Голос долго не отвечал. Я уже собиралась повторить вопрос, когда он снова заговорил.

– Сделайте все, что сможете.

Затем звонок оборвался.

Снаружи раздался автомобильный гудок.

Глава 10. Самый одинокий человек на свете

У Сэма были дружелюбное загорелое лицо и искрящиеся теплом глаза. Он вел машину старательно и спокойно, то непринужденно беседуя со мной, то погружаясь в вежливое молчание. Сэм сообщил мне, что его семья была родом из Мексики, а сам он переехал сюда из Сан-Диего месяц назад, когда его пригласили на эту должность. Зарплата была хорошей, местные водители – менее агрессивными, а Горацио Прендергаст казался порядочным, хоть иногда и довольно отстраненным боссом.

– Но кто он такой? – спросила я.

– Слышала о «Зверинце»?

Я покачала головой.

– О нем знают только в узких кругах, зато там он очень знаменит. Это программная платформа, предназначенная для обработки очень больших массивов данных. Ее используют нефтяные компании, военные структуры, банки, крупные исследовательские учреждения и тому подобное. Ну так вот, эту платформу создал Горацио и заработал на ней кучу денег.

Я забила в поисковик имя Горацио и нашла его в списках самых богатых людей мира – где-то посередине. На нескольких блуждавших по интернету фотографиях я увидела импозантного мужчину с острыми чертами лица, в которых читалась жажда познания, растрепанными седыми волосами, коротко подстриженной бородой и почти незаметными под густыми бровями глазами.

– Да, это он, – подтвердил Сэм, когда я показала ему одну из фотографий.

По неведомой причине сейчас мне было спокойнее, чем в тот раз, когда я отправилась осматривать Киплинга. Может, из-за того, что теперь не нужно было ехать так далеко. Возможно, потому что мой клиент уже создал себе имя и репутацию. Или же я просто начинала привыкать к этой работе.

Мы пересекли пролив Карквинес, направились мимо нефтеперерабатывающих заводов на восток и выехали на межштатную автомагистраль. Продвигаясь все дальше на восток, мы миновали Фэрфилд, Вакавилль и Дейвис, обогнули окраину Сакраменто, а потом наконец свернули с шоссе, въехав в пригород. По обе стороны дороги были сплошь низкие, плоские домики и зеленые лужайки – бесспорно, замечательное место для жизни, но миллиардерами тут и не пахло.

– Куда мы направляемся? – уточнила я.

– Не слишком далеко, – ответил Сэм.

Дома появлялись все реже, а пространства между ними становились все обширнее, мимо проносились дубы, тополя и большие пустые участки сухой травы. Вскоре мы оказались на проселочной дороге, по обе стороны которой простирались поля, тут и там виднелись темные силуэты деревьев. Впереди узкая, без опознавательных знаков полоса тротуара сворачивала вправо и вела к неровной стене ивовых деревьев. Сэм притормозил и повернул.

– Здесь же ничего нет, – произнесла я.

– С дороги не видно, – объяснил Сэм.

Мы проехали по маленькому деревянному мостику. Он упирался в высокий забор с большими металлическими воротами, которые при нашем приближении распахнулись внутрь. За забором были здания – безликие прямоугольные многоквартирные дома, почти идентичные на вид. Люди прогуливались по территории, сидели под деревьями, уставившись в экраны ноутбуков, и разговаривали между собой, собираясь по несколько человек. Проезжая мимо одной такой группки, Сэм помахал им рукой. Они улыбнулись, помахали в ответ и окликнули его по имени. Лица их обгорели на солнце, а на джинсах была грязь.

– Добро пожаловать в «Зверинец», – сказал Сэм с гордой улыбкой.

Вдалеке, на небольшом холме, стояло здание, которое выделялось на фоне остальных. Оно не было ни прямоугольным, ни безликим. Передо мной раскинулся мерцающий дворец из стекла и стали с белоснежными стенами и островерхой крышей, которая возвышалась над холмом, словно большой корабль на гребне волны. С каждой стороны было по крылу, и казалось, что здание заключило всю вершину холма в большие объятия из металла и стекла.

– Где мы? – спросила я.

– Раньше это была военная база, – пояснил Сэм. – Но он привел все в порядок. Теперь здесь расположены жилые здания, кафе, рабочие зоны и все остальное.

– Вы тут живете?

– Мне предоставили жилье и питание, когда я устроился на работу, – сказал он. – Все организовано. Можно сходить в тренажерный зал, бассейн. Апартаменты роскошными не назовешь, но они чистые, а еда вкусная. И все совершенно бесплатно.

– Что происходит? Кто эти люди?

– Они работают на Горацио, – сказал Сэм. – В «Зверинце». Здесь есть корпоративный офис и серверы. А еще у нас тут ферма, немного крупного рогатого скота, парочка овец. Много всего.

Я никогда не видела ничего подобного. Это место отчасти напомнило мне школу: ученики точно так же легко собирались в группки. Но в школе царил беспорядок, даже в очень сплоченной компании каждый все равно действовал независимо. Посреди разговора человек мог просто взять и уйти, заметив другого знакомого или вспомнив о делах, а ты оставался смотреть ему вслед. «Зверинец» же казался местом, где все сообща работали над одним и тем же делом. Фермеры, повара, инженеры, водители – все они если были не на одной волне, то, по крайней мере, плавали в одном и том же водоеме.

– Горацио тоже здесь живет? – полюбопытствовала я.

– И живет, и работает, – подтвердил Сэм.

Когда мы подъехали к главному входу дворца на холме, металлическая входная дверь бесшумно распахнулась. Нам навстречу вышла темнокожая женщина с высокими сияющими скулами и лицом солдата. На ней были очки и строгий костюм, под мышкой она держала планшет. Женщина пригласила меня войти быстрым, почти лихорадочным жестом, и мне показалось, что я важная гостья, которая безбожно опоздала.

В вестибюле с высокими потолками каждая поверхность переливалась в солнечном свете, проникавшем внутрь через огромные окна и стеклянные участки крыши. Стоявшая мебель – чистые, аккуратные диваны, козетки и столики – совсем не добавляла помещению уюта. Углы были такими острыми, что о них, казалось, можно было порезаться. Во всех направлениях разветвлялись длинные коридоры, уходившие за пределы видимости.

– Пойдемте же, – поторопила женщина, направляясь в сторону одного из них. – Он не будет ждать весь день.

Кабинет Горацио оказался просторной комнатой с широкими окнами. По огромному холсту на одной из стен струей разлетелись брызги красной краски. Выглядело это так, словно над ним перерезали гигантскую артерию. В центре комнаты стоял длинный черный письменный стол. Когда мы вошли, кожаное кресло за этим столом медленно повернулось ко мне. В нем сидел человек с фотографий, которые я рассматривала по дороге сюда.

Горацио Прендергаст поднялся, приветствуя меня. Он был высоким, худым и столь же угловатым, как и мебель в вестибюле. Седую шевелюру Горацио отбросил с нахмуренного лба, открывая вдовий пик, из-за которого походил на вампира из ретрофильма. У основания шеи волосы заканчивались непокорным облаком круглых завитков. Борода очерчивала мощную челюсть. На Горацио был светло-серый костюм без галстука, две верхние пуговицы рубашки он оставил расстегнутыми. Стекла очков в массивной черной оправе отражали синий свет экранов компьютеров – единственное цветное пятно в его образе. Широкий рот Горацио расплылся в улыбке, и он оглянулся на картину позади себя.

– Будь осторожна, – предупредил Горацио. – Она обладает гипнотическим эффектом. Спасибо, Ава.

Женщина коротко кивнула и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Я очень огорчился, узнав о твоем отце, – сказал он.

– Спасибо, – ответила я.

Горацио указал на стул, стоявший по другую сторону стола, и не сводил с меня глаз, пока я пересекала кабинет и садилась.

– Эта новость меня также и встревожила, – продолжил он. – То, как он… что ж. Я хотел бы тебе помочь. Мы к этому еще вернемся.

– Она сказала, что у вас много дел, – заметила я.

Горацио усмехнулся.

– По-другому у меня и не бывает. Мир сам себя не исправит.

Где-то в словах Горацио затаилась шутка: я видела, как в его темных глазах загорелся огонек, но юмор не поняла.

– Мне сказали, что у вас есть гном, – перешла к делу я.

Горацио снова рассмеялся и сделал резкое, энергичное движение рукой, сняв очки и аккуратно положив их на стол.

– Есть, – согласился он. – Но ты здесь не поэтому.

– Я не понимаю.

– Ты уже познакомилась с характером работы?

– Немного, – ответила я. – Я учусь.

– Думаю, все мы учимся, – заметил Горацио.

Он откинулся на спинку стула и замолчал, казалось, на целую вечность. Когда Горацио снова посмотрел на меня, глаза его широко распахнулись и мерцали восхищением и любопытством.

– В джунглях Амазонки, – произнес он, – есть существо, изо лба которого растет огромный рубин. Это животное называют карбункулом. Ты слышала о нем, Маржан?

– Карбункул? – переспросила я.

Рассказывал ли папа что-то подобное? У меня не получилось припомнить.

– Ничего страшного, – сказал Горацио. – О них мало кто знает. Карбункулы пугливы и недоверчивы. Об их повадках в дикой природе почти ничего не известно. Одно знают точно: раз в год карбункул линяет. Он сбрасывает свой рубин и начинает выращивать новый. Казалось бы, тогда джунгли должны быть усеяны драгоценными камнями, но, когда карбункул расстается со старым рубином, с ним происходит нечто прискорбное. Он разрушается. Всего за несколько мгновений бесценный драгоценный камень превращается в бесполезную пыль.

Мужчина осторожно разжал кулак, как будто его пальцы раскрылись от внезапного порыва ветра, и протянул ко мне руку ладонью вверх.

– Если камень забрать силой или если карбункул умирает, результат будет тем же. – Он посмотрел на свою раскрытую ладонь. – Говорят, что раздобыть такой рубин можно, только если карбункул отдаст его по своей воле. Но получит его только человек с честной душой.

Горацио опустил обе руки на стол и устремил на меня многозначительный взгляд.

– Итак, – подытожила я, – вы хотите, чтобы я поехала в Южную Америку, нашла карбункула и убедила его отдать мне свой рубин?

Я улыбнулась при мысли о том, что меня каким-то образом можно было посчитать «человеком с честной душой». Его глаза восторженно расширились.

– Что ж, – сказал он. – Ты готова встретить любой вызов, не так ли? Меня так и подмывает сказать «да»: очень уж хочется посмотреть, что ты разыщешь в джунглях.

Горацио усмехнулся.

– Но нет. Твое путешествие будет немного покороче.

Он встал и жестом предложил мне следовать за собой.

Мы вышли из кабинета, пересекли длинный коридор и вышли к лифту. Горацио вызвал его, и двери открылись. Он знаком велел мне заходить и последовал за мной. Лифт закрылся. Длинным пальцем мужчина нажал на кнопку, и мы начали спускаться.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

– Ты когда-нибудь задумывалась, как они нас выбирают? – заговорил Горацио. – Существа. Я постоянно спрашиваю себя об этом. Мне повезло пообщаться с людьми, подобными мне, – с теми, кто тоже был избран. Никто не может сказать наверняка. Эти существа не даются нам в качестве награды, хотя кому-то они и приносят благо. Не являются они и наказанием, хотя для иных людей и становятся тяжким испытанием. Существа здесь не для того, чтобы спасти нас или обречь на вечные муки. Они ничего не объясняют, просто однажды входят в нашу жизнь и остаются в ней – цельные, завершенные, однозначные.

По мере того как мы спускались, воздух становился все более холодным, сухим и жестким. Я словно дышала камнем.

– Те немногие из нас, кому открывается этот мир, совсем не обязательно самые умные люди на свете, – продолжил он. – Нельзя нас назвать и слишком храбрыми, добрыми или даже порочными. Мы просто люди. И все же эти существа дают нам нечто большее. Очень хочется увидеть в этом некое веление судьбы, почувствовать, что ты был избран для какой-то важной цели. Трудно не воображать себя в каком-то роде уникальным.

– Вы богаты, – заметила я. – Разве это не значит, что вы уже в некоторой степени уникальны?

Горацио улыбнулся.

– Мне как-то высказали предположение, – сказал он, – что общим знаменателем является одиночество.

Лифт начал замедлять ход, и глаза Горацио заблестели от озорного восторга.

– Если так оно и есть, – продолжил он, – я, должно быть, самый одинокий человек в мире. Это, пожалуй, тоже можно назвать уникальным качеством.

Дернувшись, лифт наконец остановился. Мы были глубоко под землей. Дверь открылась, за ней оказался длинный широкий проход. Над головой куполом выгибался высокий потолок из необработанного камня, пол был выложен гладкой холодной мраморной плиткой.

Большая часть света в помещении, казалось, исходила от стен, и, выйдя из лифта, я начала понимать почему. По обеим сторонам зала от пола до потолка шли стеклянные панели. Потоки света самых разных цветов и интенсивности проникали сквозь стекло, создавая своего рода лоскутное одеяло из нежных оттенков оранжевого, синего и зеленого.

– Что это за место? – спросила я, и мой голос эхом разнесся по длинному залу.

– Раньше здесь была часть ракетной шахты, – ответил Горацио. – Сейчас же… кое-что другое.

Он повернулся и пошел по залу.

За стеклянными панелями оказались помещения разных размеров и форм. Некоторые были небольшими и узкими, другие же уходили далеко в темноту. Все это напомнило мне залы африканской саванны в крупных музеях естественной истории: нарисованное на заднем плане небо, искусственная трава, стоящие на ней чучела львов и антилоп гну.

Пока мы шли, я начала замечать, что внутри вольеров, меж скал и деревьев, скользят, рыскают, крадутся какие-то фигуры. Поначалу у меня не получалось толком их рассмотреть: они были слишком быстрыми и пугливыми. Я даже не была уверена, что вообще их вижу, но стоило мне пройти мимо очередного вольера, как к стеклу, двигаясь, словно в танце, подлетел крошечный огонек и бесстрашно завис на уровне глаз. Я остановилась. Мне показалось, что огонек зовет меня к себе.

Я подошла поближе, а потом еще и еще, пока не прижалась лицом к стеклу и у меня не осталось никаких сомнений в том, что находится за ним.

Существо, парившее передо мной, было голым и лысым с головы до ног, его стрекозиные крылья тихонько шелестели за стеклом. Тело создания выглядело почти человеческим, только очень маленьким, но руки и ноги были длиннее положенного, а гениталии – во всяком случае, я предположила, что это были они, – смотрелись непривычно. Бледные конечности безвольно, расслабленно висели, мягко покачиваясь в воздухе. На круглом белом, словно лилия, лице существа любопытными черными бриллиантами мерцали глаза.

– Это фея, – произнес Горацио, и мир вокруг меня преобразился.

Я отступила от стекла и почувствовала, что на меня смотрят необыкновенные, диковинные глаза.

В одном из вольеров птицы с крыльями, сотканными из чистого солнечного света, порхали по ветвям гипсового дерева, оживленно щебеча.

– Птицы аликанто, – прошептал Горацио, – из Чили.

В другом из зарослей вереска на меня посмотрел белый олень с золотыми рогами.

– Златорог, родом из Словении.

Чуть дальше, под поверхностью кристально чистого пруда, скользило существо с серебристой чешуей и темной гривой.

– Макара из озера в горах Аннапурна.

Так продолжалось до бесконечности. Существа из всех историй, когда-либо рассказанных мне папой, сейчас наблюдали за мной, живые и абсолютно реальные.

– Что скажешь? – спросил Горацио.

– Как… – начала я.

– На это ушли годы. Потребовалось много терпения и серьезные исследования. Но в этом отчасти и заключается все веселье. Пришлось прошерстить спутниковые фотографии, трудовые книжки, свидетельства о смерти, ища ту маленькую деталь, которая выбивается из общей картины.

Он оглядел длинный зал, ряды вольеров, полных невиданных, невозможных существ.

– Их присутствие можно заметить, все они занимают какое-то место в жизни людей, нужно только знать, куда смотреть.

Каждый вольер был вместилищем удивительных чудес. Среди тлеющих углей каменной костровой чаши скользила саламандра, черная и гладкая, кожа ее мерцала характерным для земноводных блеском. У входа в темную пещеру медленно сжалась в кулаки пара огромных узловатых четырехпалых рук.

– Каменный великан, – прошептал Горацио. – Ужасно свирепый.

С высокой каменной перекладины за нами, помахивая хвостом и оскалив зубы, наблюдала большая кошка.

– Мой отец знал об этом? – поинтересовалась я.

– Конечно, – отозвался Горацио. – Некоторых он лечил.

– Сколько? – спросила я. – Сколько их здесь?

– Сто сорок пять, – сказал Горацио.

Слева от меня тонкая змея с сапфирово-синими глазами отделилась от ветки дерева и поплыла по воздуху, словно была в воде. Горацио наблюдал за тем, как она грациозно скользнула вокруг ствола дерева и между изящными челюстями сверкнул серебром язык.

– Знаешь, почему они существуют? – спросил Горацио.

Я покачала головой.

– Вряд ли кому-то известен ответ на этот вопрос, но у меня есть теория. Я думаю, что они не те, кем кажутся. Это не просто существа из плоти и крови – хотя, как доказала на практике твоя семья, так и есть на самом деле. Но это еще не все. Я думаю…

Выражение лица Горацио изменилось. Он понаблюдал за змеей, которая пересекла вольер, извиваясь в нескольких дюймах над покрытым листвой полом, а потом повернулся ко мне.

– Что ж, – сказал он. – Они напоминают мне, что нет ничего невозможного, а это сокровище дороже любого богатства.

Мгновением раньше он явно собирался сказать что-то совсем другое.

Горацио повернулся и продолжил идти, остановившись, лишь когда мы достигли нужного вольера. Он был больше прочих, и в него не проникал свет. Я сделала вдох, и воздух в моей груди ощутился спертым и гнилым. Ноги ослабели, и мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание.

– Ты чувствуешь это, верно? – произнес Горацио. – Ты побледнела.

Я собралась с силами. Темнота по ту сторону стекла, казалось, пульсировала злом. Мне хотелось оказаться как можно дальше от нее, но я не могла оторвать взгляд. Тени кишели невидимыми ужасами.

– Что, черт возьми, там внутри? – спросила я.

– Это, – сказал Горацио, – мантикора.

Мне показалось, что я увидела, как внутри что-то шевельнулось – быть может, длинный и гибкий бок хищного существа. На мгновение в темноте мелькнуло нечто, едва смахивающее на лицо. Но даже если оно и правда там было, то исчезло прежде, чем я смогла его разглядеть.

Горацио тоже переменился. Он словно стал выше, как будто зыбучая темнота за стеклом подпитывала нечто внутри него.

– Жуть берет, правда? – спросил он, даже не попытавшись уйти. – Иногда, когда на меня накатывает прилив необычайной храбрости, хочется стоять здесь и ждать ее появления.

– Зачем вы это делаете?

– Если хочешь стать лучше, приходится встречаться со своими страхами лицом к лицу. Мантикора объединяет в себе тысячи ужасов, она словно кошмар, от которого нельзя проснуться.

Он умолк, будто на мгновение оказался в темноте, лицом к лицу с собственными страхами.

По залу эхом разнесся стук подошв по твердому полу. Приближались два человека – невысокий мужчина с оливковой кожей и рослая женщина. Мужчина носил белый докторский халат и шел гордой шаркающей походкой, как король небольшого королевства, осматривающий свои земли. У женщины были суровое лицо и холодный взгляд, весь ее облик излучал интеллект. В походке, осанке и прическе чувствовалась беспощадная грация; белая, словно лед, кожа казалась бескровной. Женщина была одета в фиолетовую, почти черную кожаную куртку, а под мышкой несла портфель для документов.

– А, – произнес Горацио. – Доктор Батист, Эзра. Спасибо, что присоединились к нам. Это Маржан Дастани. Она здесь из-за карбункула.

Мужчина, доктор Батист, подошел и встал рядом с Горацио. Он повернул голову и оглядел меня с ног до головы с явным презрением. Женщина – Эзра – держалась сзади, подальше от вольера с мантикорой. Она кивнула мне и, кажется, ухмыльнулась, но я не была в этом уверена из-за теней, лежащих на ее лице.

– Доктор Батист – глава нашей медицинской команды, – представил Горацио. – Он присматривает за всеми животными.

– Даже за ней? – спросила я, указывая в темноту.

Доктор Батист бросил на меня пренебрежительный взгляд. Думаю, он собирался отпустить ехидный комментарий, но, прежде чем открыл рот, что-то просвистело в воздухе внутри вольера и с силой ударилось о стекло прямо под моим лицом. Я подпрыгнула и вскрикнула. Доктор Батист подпрыгнул тоже. Мне показалось, что я услышала смех Эзры: она посмеивалась то ли надо мной, то ли над доктором. Трудно было сказать. Горацио стоял неподвижно, невозмутимо наблюдая, как черный сегментированный скорпионий хвост опускается на песчаный пол вольера, а затем снова исчезает в темноте.

– Мы удалили мешочки с ядом, – сказал доктор, восстановив самообладание. – Но шипы все еще могут пробить артерию.

Я шагнула к вольеру. То, что показалось мне темнотой, на самом деле было зловещим оттенком оранжевого. Я прижалась лицом к толстому стеклу и вгляделась в тусклый свет. Изнутри исходил сухой жар. Сначала у меня ничего не получалось разглядеть, затем темнота пришла в движение, и из нее появилось лицо.

Легенда гласит, что у мантикоры хвост скорпиона, тело льва и человеческое лицо. Это утверждение было близко к правде, если не считать лицо. На нем и правда есть кожа, два глаза, нос и рот, и все это расположено примерно так, как и должно. Но ничего человеческого в этой части тела нет.

Тот, кто создавал его, понятия не имел, для чего оно на самом деле предназначено и как люди им пользуются. Мы и сами не замечаем, насколько подвижны наши лица, сколько человечности живет в едва заметных подергиваниях и сокращениях мышц, пока не увидим лицо, которое этого лишено. Лоб мантикоры оказался гладким, как речной камень. Глаза не моргали, ноздри не раздувались даже самую малость. Уголки губ едва заметно изгибались, но в остальном лицо было совершенно пустым, словно посмертная маска с бледной кожей кремового оттенка, и даже эта тень улыбки казалась застывшей. В лице мантикоры не было ни жизни, ни намека на эмоции.

Исключение составляли глаза – красные, кошачьи, они не отрывались от меня, ловя каждое мое движение. Некоторое время мы просто смотрели, пытаясь понять одна другую, потом мантикора очень медленно выскользнула из темноты. На львиное тело наконец упал свет, я увидела, как под темным мехом перекатываются могучие мышцы. Существо оперлось на широкие плоские лапы, не сводя с меня глаз.

Меня пронзил болезненный ужас. Я не хотела и близко подходить к этому существу, чувствовать то, что чувствовало оно, или знать то, что было ему известно. Я не желала ощущать его у себя в голове.

Когда ее лапа коснулась пола, мантикора издала высокий, тихий и жалобный звук. Мышцы лапы дернулись. Сделав еще один шаг, она вновь тихо захныкала, но лицо существа не выражало никаких эмоций.

– Что это? – спросила я. – Что это за звук?

– Она издает такие звуки каждый раз, когда движется, – ответил доктор.

Еще один шаг. Очередной свистящий стон боли.

– Когда ходит, – поправила я.

– Я так и сказал, – заявил доктор.

– Нет, вы сказали: «Когда она движется». Эти звуки раздаются, когда мантикора ходит.

Еще один осторожный шаг. Еще один всхлип, раздавшийся как раз в тот момент, когда лапа наступила на пол. Головокружительный трепет триумфа почти заглушил ужас. Я знала, что именно случилось с мантикорой, и повернулась к доктору.

– Ей удалили когти, доктор Батист?

Он напрягся.

– Смею надеяться, вы не ставите под сомнение наши возможности. В нашем распоряжении лучший в своем роде объект, оснащенный самым современным хирургическим оборудованием; более опытного персонала не найти ни в одном частном учреждении мира.

– Вы удалили ей когти? – настаивала я.

– Мы провели стандартную минимально инвазивную процедуру.

Я могла бы закончить на этом, и, наверное, так было бы лучше для всех. Но у меня не получилось сдержаться.

– Вы провели тендонэктомию.

Горацио вопросительно посмотрел на меня, и я начала объяснять.

– Он рассек сухожилия, которые позволяли ей выпускать когти. Ведь так, доктор?

Присмотревшись повнимательнее к лапам мантикоры, я разглядела на каждом из пальцев крошечные треугольнички черного кератина.

– Когти заставляют принять такое положение, чтобы они были видны, но не могли причинять вред, а затем надрезают сухожилия. Так ведь?

Доктор молчал.

– Когти врастают ей в кожу, – сказала я.

Это было очевидно, я понимала все яснее ясного. За годы работы в нашей клинике вылечили по меньшей мере дюжину домашних кошек с такой же проблемой, и такие случаи всегда злили моего папу.

– Они могут врастать в мышцы или кости. Нужно это исправить, иначе она всю жизнь будет мучиться от боли.

Доктор перевел взгляд с меня на Горацио.

– Это же просто абсурд, – сказал он. – Девчонке сколько, двенадцать? Ее вообще здесь быть не должно.

– Мне пятнадцать, осел ты высокомерный, – процедила я. – И ты знаешь, что я права.

Горацио с минуту хранил молчание. Он посмотрел на мантикору, все еще наблюдавшую за нами со спокойной злобой, перевел взгляд на доктора и, наконец, на меня.

– Ты уверена?

– Можете сделать рентген и убедиться сами, – предложила я. – Но я могу поручиться за свои слова.

Горацио смотрел на меня задумчиво, доктор Батист – свирепо. Где-то в полумраке Эзра, вероятно, наслаждалась шоу.

– Интересно, – произнес наконец Горацио. – Мы вернемся к этому позже.

Он пожал плечами и повел нас дальше. Жуткое чувство еще долго не покидало меня, после того как черный вольер мантикоры скрылся из виду. Наконец мы остановились у стекла, за которым виднелся густой влажный лес. С ветвей толстых фиговых деревьев свисали лианы, побеги поменьше тянулись вверх, к навесу и искусственному солнечному свету за ним. Запотевшее стекло придавало всему зрелищу спокойный смазанный вид.

– Самка карбункула, – произнес Горацио. – Она обычно бывает в глубине вольера.

– Что мне нужно делать? – спросила я.

– Сделать так, чтобы она отдала тебе камень, – ответил он, – причем отдала его добровольно, иначе ничего не выйдет.

– С чего вы взяли, что карбункул на это согласится? – спросила я.

– С того, что у тебя честная душа, – улыбнулся Горацио.

– Вы, должно быть, не очень хорошо меня знаете, – пробормотала я.

– И конечно, ты обладаешь уникальными способностями.

Горацио собирался сказать что-то еще, но у него перехватило дыхание.

– А вот и она, – прошептал он.

Он указал на зашевелившиеся заросли папоротника. В одной из глубоких ниш вольера появилось существо размером с не очень большую собаку. Полоса света упала на что-то круглое и красное, и оно вспыхнуло ярким пламенем. Секунду спустя существо исчезло в кустах.

– Сможешь? – спросил Горацио.

– Попробую, наверное, – решила я.

Между двумя вольерами был вход в узкий коридор с дверями, ведущими в помещения с животными. Доктор Батист прошел по нему за мной и отпер дверь в вольер карбункула.

– Удачи, – бросил он, протянув мне пару хирургических перчаток.

Затем он открыл дверь, и я ступила в тропический лес.

Воздух был влажным и горячим, густым, словно сироп, и душистым. С широких листьев доисторических на вид растений капала вода. Из-за рядов сияющих огней над головой казалось, что здесь светит настоящее солнце; усыпанный листьями сетчатый навес отбрасывал на землю пятнистую тень. Мои кроссовки увязли во влажной земле.

В глубине вольера снова вспыхнул красный драгоценный камень. Карбункул юркнула за корни фиговых деревьев, метнулась через подлесок и наконец остановилась на небольшой полянке, присев на задние лапы и настороженно за мной наблюдая.

Внешним видом и повадками она напоминала большого зайца. У нее были темный мех, длинные уши и огромные круглые глаза, черные как смоль. Тело существа было длинным и гладким. Посреди головы, прямо под ушами, расположилась округлая красная шишка, напоминающая рану. Когда на нее упал свет, она отразила его яркой багряной вспышкой.

Больше всего, впрочем, мне нравилось то, что это была не мантикора.

– Привет, девочка, – поздоровалась я.

Существо принюхалось.

– Меня зовут Маржан, – сказала я. – Маржан Дастани, если вдруг тебе это важно.

Карбункул осталась равнодушна.

– Я на тебя не обижаюсь, – сообщила я. – Меня это тоже не слишком волнует. Во всяком случае не так, как их.

Я указала на стекло, и карбункул настороженно встала на задние лапы, готовая сорваться с места. Я замерла, и долгое время мы обе не двигались с места, напряженно наблюдая друг за другом.

– Я сейчас подойду, – предупредила я. – Но очень-очень медленно. Обещаю, больно не будет.

Я сделала шаг – в сторону, а не к карбункулу. Существо вздрогнуло, но осталось на месте. Я попыталась расслабиться, давая напряжению в мышцах сойти на нет. Сделать это оказалось не так уж трудно: в изнуряющей жаре тропического леса все казалось рыхлым и податливым.

Я еще раз шагнула, на этот раз сокращая расстояние между собой и карбункулом. Ее черные глаза-пуговки не отрывались от меня, камень во лбу снова вспыхнул красным.

– Понимаю, почему ты мне не доверяешь, – снова заговорила я. – Ты, наверное, привыкла к тому, что за тобой охотятся.

Карбункул по-прежнему стояла на месте, поэтому я сделала следующий шаг и оглянулась на стекло. Горацио выглядел как зритель на спортивном матче: руки в карманах, на лице пристальное внимание. Когда наши взгляды встретились, он ободряюще кивнул мне. Стоявший подле него доктор Батист скептически хмурился. Эзра тоже наблюдала за мной, но угадать ее эмоции было труднее.

Я шагнула снова. Карбункул склонила голову набок, пристально наблюдая за мной одним угольно-черным глазом. Еще шаг. Расстояние между нами сокращалось, я чувствовала, как учащается пульс. Я снова заговорила с карбункулом, стараясь успокоить ее по мере сил.

– Я не собираюсь тебе вредить, – уверила я. – Если станет больно, делать ничего больше не буду. Обещаю. Просто скажу им, что не получилось. Но если ты разрешишь мне забрать камень и у меня получится взять его, не причинив тебе вреда, мне бы хотелось попробовать, если можно.

Очередной шаг. Воздух в легких словно загустел. У меня на лбу собралась влага – пот или, быть может, конденсат, – и я вытерла ее тыльной стороной ладони.

Внезапно карбункул сорвалась с места. В три огромных прыжка она отбежала от меня футов на десять и исчезла в зарослях папоротника. Мгновение спустя она появилась снова, поднявшись на задние лапы. Грудь ее вздымалась, рубин во лбу сверкал.

Я оглянулась и успела увидеть, как доктор Батист что-то пробормотал Эзре через плечо. Потом он покачал головой и отошел от стекла, но Эзра не тронулась с места. Мне показалось, что она кивнула мне, поэтому я ответила тем же.

Карбункул навострила уши, до сих пор не доверяя. Все в ней говорило о том, что она готова убежать в любой момент. Я не двигалась и даже не пыталась поймать ее взгляд, надеясь не повторить ошибку, которая произошла мгновение назад, когда зверя что-то встревожило. Я прокрутила в уме последние несколько секунд. Все это время я не делала никаких резких движений, стараясь медленно приближаться к ней, и не кривила лицо. Да, я разговаривала с существом, но мой голос не менялся.

Я опустила взгляд на руки и увидела перчатки, а потом оглянулась через плечо на Горацио и доктора Батиста: он теперь снова наблюдал за мной, пусть и с явной неохотой. В тот момент я впервые увидела их с точки зрения животных, глядя сквозь толстую стеклянную стену вольера. У меня в животе что-то сжалось. Карбункул наблюдала за мной.

– Понимаю, – сказала я. – Но я не такая, как они.

Я сняла перчатки, засунула их в карманы и очень медленно показала карбункулу руки. Пусть убедится, что они пусты и сделаны из плоти, а не из синего латекса. Она наблюдала за мной и не пыталась убежать.

Я сделала шаг в ее направлении, потом еще один и, когда она осталась на месте, придвинулась снова. Потом я опустилась на колени так, что наши с ней взгляды оказались почти на одном уровне. Я смотрела в черные глаза, похожие на жемчужные бусинки, и гадала, что за кроличьи мысли носятся у нее в голове.

Карбункул подняла подбородок и выпятила грудь: будь она человеком, это смотрелось бы гордо и дерзко. Я вновь продемонстрировала ладони, а затем очень медленно потянулась к ней одной рукой. Ее глаза чуть не выкатились из глазниц, напряженно отслеживая еле заметные движения, пока моя раскрытая ладонь не оказалась прямо под носом карбункула. Я почувствовала на коже короткие, отрывистые выдохи.

– Я заберу камень только в том случае, если ты готова мне его отдать, – сказала я. – Говорят, потом у тебя вырастет еще один.

Она отвернулась, как будто знала, чего я хочу, и отказывалась это отдавать. Тем не менее она все еще выжидала, наблюдая за мной одним глазом.

– Вообще, – призналась я, – если тебе и правда нужна честная душа, я, вероятно, не подхожу по всем параметрам.

Карбункул не отрывала от меня взгляд.

– Я говорю друзьям, что со мной все в порядке, – перечисляла я, – но это не так. Мэллорин ничего не знает о своем странном лисе. А еще у меня такое впечатление, как будто я соврала Себастьяну и его семье о здоровье Киплинга, но не могу сказать точно, а теперь слишком боюсь говорить о нем. А ты и понятия не имеешь, о чем я рассказываю.

Она шагнула назад, увеличивая расстояние между нами, но не убежала. Теперь карбункул устремила на меня оба глаза и продолжила наблюдать.

– Я сама не понимаю, что я здесь делаю, зачем разбираюсь во всем этом и сижу рядом с тобой, – добавила я. – Наверное, пытаюсь что-то доказать папе. Возможно, убедить его в том, что он мог – должен был – доверять мне. Но его мнение уже не значит ничего, потому что папа мертв.

Глаза карбункула сузились, но она все еще не двинулась с места.

– И я даже не расстроилась из-за этого, – проговорила я. – Знаю, что стоило бы, но чего нет, того нет. Я злюсь, ничего не понимаю, но совсем не грущу. Так что я не только не самая честная в мире, но, видимо, и вообще не слишком-то хорошая.

Она вырыла в мягкой почве неглубокую борозду. Ее нос дернулся, уши приподнялись, а потом опустились. На гладкой округлой поверхности камня заиграл свет, но карбункул не отрывала от меня взгляда.

Я оглянулась на Горацио, Эзру и доктора Батиста, который снова вернулся к стеклу. Я чувствовала себя глупо, но не могла объяснить почему. Мне казалось, что происходит что-то сокровенное, тайное, словно карбункул раскрывает какую-то личную тайну, просто уделяя мне внимание. И пускай люди за стеклом не могли расслышать ни слова, мне все равно почему-то казалось, что они не должны наблюдать за нами. Это было неправильно, несправедливо по отношению ко мне и к карбункулу. В эту секунду я поняла, что мне больше не нужен рубин.

– Оставь камень себе, – сказала я существу. – Пусть побудет у тебя еще год. Я его не заслуживаю.

Я встала, посмотрела на удивленные лица за стеклом и покачала головой. Горацио поморщился, а доктор Батист улыбнулся, едва скрывая ликование, но затем все три пары глаз по ту сторону стекла вытаращились в изумлении.

Что-то упало рядом со мной на землю с мягким стуком.

К моей ноге подкатился круглый, гладкий и теплый предмет. Он так и остался лежать на земле, даже не думая обращаться в пыль.

Я снова посмотрела на карбункула. Она невозмутимо наблюдала за мной. Там, откуда раньше торчал камень, теперь виднелось бледное углубление, в котором совсем не было шерсти. В его центре уже появился крошечный красный бугорок: начинал формироваться новый рубин.

Карбункул еще мгновение не отрывала от меня взгляда, затем нырнула в кусты и поскакала в дальний конец вольера. Я снова повернулась к стеклу и подняла рубин. Горацио молча аплодировал, доктор Батист хмурился, а на лице Эзры читалось любопытство.

Глава 11. Волчья работа

Доктор Батист, не удостоив меня ни словом, забрал рубин и положил его в пластиковый пакет.

– Очистите его, а потом принесите ко мне в кабинет, – распорядился Горацио.

Доктор кивнул, бросил на меня очередной злобный взгляд, развернулся на одном каблуке и гордо зашагал по залу.

– Он переживет, – сказал Горацио. – Пойдем, я хочу показать тебе еще кое-что.

Он отвернулся от вольера с карбункулом и пошел дальше. Когда мы проходили мимо Эзры, она оторвалась от стены и последовала за нами, держась на несколько шагов позади. Теперь я не сомневалась, что на ее губах играла ухмылка.

– Зачем вам столько существ? – поинтересовалась я.

– Потому что каждое из них уникально, – пояснил он, не сбавляя шаг.

Горацио остановился перед вольером, убранство внутри которого больше всего напоминало несколько старомодную мальчишескую спальню. В мансардном окне виднелось фальшивое небо, к стене над двуспальной кроватью был приколот выцветший плакат с изображением лыжника. На деревянном комоде стоял темный глобус. В углу уместился письменный стол с настольной лампой и учебником алгебры.

– Что это? – спросила я.

Горацио улыбнулся.

– Это была моя спальня, – ответил он.

– И зачем она здесь?

– Смотри, – указал он на сгорбленную тень, прячущуюся под кроватью.

Горацио постучал по стеклу, по-мальчишески широко улыбнулся, а потом замахал рукой существу под кроватью.

– Стёрджес! – позвал он. – Стёрджес, вылезай оттуда и поздоровайся!

Существо неуклюже выбралось из-под кровати. Оно было похоже на маленького странно сложенного человечка. Короткие ноги сгибались вперед и назад, словно лягушачьи лапки, руки были длинными и худыми. Кожа цветом и текстурой напоминала старую бумагу, с круглого лица смотрели большие печальные глаза. Он, шаркая, подошел к стеклу и помахал рукой, лицо его выражало усталость и смирение.

– Это Стёрджес, – объявил Горацио. – Он был моим самым первым существом. Я обнаружил его у себя под кроватью, когда мне было двенадцать лет.

– Домашний гном, – вспомнила я.

Горацио снова улыбнулся.

– У него и правда недержание? – спросила я.

Мужчина отрицательно покачал головой.

– Нужно же мне было что-то им сказать, – объяснил он.

– Кому «им»? – спросила я.

– Ты не знаешь? – усмехнулся Горацио. – Они – это Феллы. Воображают себя защитниками этих удивительных существ, на деле же занимаются скорее «крышеванием». Они, конечно, знают о Стёрджесе, но с этим ничего нельзя было поделать. Я также уверен, что Феллы следят за твоей семьей. Так что, когда мне требуется помощь твоего отца, я просто говорю им, что Стёрджес опять заболел. Все эти годы он был прикрытием для всех остальных моих питомцев. Мое бедное, дорогое, страдающее недержанием прикрытие.

Меня осенило.

– Они не знают, – произнесла я. – Не знают о мантикоре, о карбункуле.

На лице Горацио заиграла улыбка, полная предвкушения и гордости, и тогда я окончательно все поняла.

– Они вообще ни о ком не знают, – закончила я.

– А с чего бы им знать? – спросил Горацио. – Какое им до этого дело?

Я посмотрела на Стёрджеса. Гном стоял у стекла, ссутулив плечи и опустив голову. Он так ни разу и не поднял на меня глаз.

– Кажется, ему здесь не очень нравится, – заметила я.

– Он всегда такой, – сказал Горацио. – Очень долгое время он был моим единственным другом. Я даже не представлял, что существуют и другие подобные ему. Именно твой отец открыл мне глаза.

Горацио повернулся и пустился в долгий путь обратно к лифту. Я последовала за ним, но не удержалась и оглянулась на Стёрджеса. Он все еще стоял у стекла, наблюдая, как мы уходим, в глазах его не было ни капли надежды.

Горацио повел меня к лифту, где Эзра наконец догнала нас. Я ожидала, что она что-то скажет, но вместо этого Эзра молча зашла в лифт и встала в углу, засунув руки в карманы куртки. Она не участвовала в беседе, но явно наблюдала за нами, не пропуская ни слова.

– Я познакомился с твоим отцом двенадцать лет назад, – поведал Горацио, когда лифт, покачиваясь, начал подниматься. – Тогда у меня был только Стёрджес, и у него начались проблемы с кожей. Я осторожно навел справки, и мне порекомендовали Джима, твоего отца. Не сомневаюсь, что к этому приложили руку Феллы. Они лезут повсюду – скоро ты сама это увидишь. Как бы то ни было, мне нравился Джим. Слегка рассеянный, взвинченный, не спорю, но сердце у него было доброе. Ты, надо думать, тогда была совсем малышкой. В течение следующих пары лет я несколько раз прибегал к услугам твоего отца. Мне нравилось его общество, и, думаю, это было взаимно.

Он замолчал и наконец повернулся ко мне лицом.

– А потом умерла твоя мама.

Лифт остановился и открылся. Горацио вышел, затем придержал для меня двери. Следуя за ним, мы направились по коридору мимо его кабинета и зашли в небольшой конференц-зал с видом на жилые постройки у подножия холма.

– В следующий раз мы с Джимом увиделись вскоре после этого, – продолжил Горацио. – В нем не осталось ни радости, ни любопытства. Он был сбит с толку, потерян, напуган. Я предложил ему помощь. Сначала Джим отказался, но однажды все же пришел ко мне.

– Зачем? – спросила я.

Горацио улыбнулся мне.

– Я был удивлен не меньше тебя, – сказал он.

В комнату тихонько проскользнула Эзра и прислонилась к стене.

– Он попросил дать ему заем. Хотел расширяться, нанять в клинику еще одного врача, чтобы иметь возможность помогать большему количеству людей. А потом Джим сказал кое-что, что изменило всю мою жизнь. Он рассказал мне, что Стёрджес такой не один – есть и другие.

Горацио на мгновение замолчал, давая мне уложить все в голове.

– Мне, конечно, и раньше приходила в голову мысль, что Стёрджес вряд ли единственный в своем роде, – признался он. – Но я и представить не мог, что мне доведется встретить подобных существ. Я помог твоему отцу в его призвании и в процессе нашел свое.

– И в чем оно заключается? – спросила я.

– Я хочу дать им свободу, – произнес Горацио. – Эти создания заслуживают жить в мире, готовом принять и уважать их. Они заслуживают защиты, возможности гулять при свете дня, не опасаясь браконьеров, коллекционеров или ученых, желающих разобрать их на части.

– Сейчас их свободными не назовешь.

– Пока нет, – согласился Горацио. – Это небезопасно. Но рано или поздно все изменится. Так или иначе, я в большом долгу перед твоим отцом. Именно поэтому я пригласил сюда Эзру.

Он глянул куда-то мне за спину, и Эзра шагнула вперед, протянув руку.

– Я с тобой согласна, – заговорила она, глядя мне прямо в глаза. – Доктор Батист и правда высокомерный осел.

– Эзра Данциг, мой частный детектив, – представил ее Горацио. – Как мы говорим в зале заседаний, она делает волчью работу.

– Гр-р, – без особого энтузиазма пробурчала Эзра.

– Что ж, – произнес Горацио, – на этом я вас оставлю. Я считал Джима по меньшей мере коллегой. Время, которое уделит тебе Эзра, – это мой подарок и тебе, и ему.

И, кивнув напоследок, он вышел и закрыл за собой дверь, оставив нас наедине. Комната каким-то образом сузилась и теперь казалась меньше, чем мгновением раньше.

При свете дня Эзра выглядела старше, чем под землей; она годилась мне в матери, если не в бабушки. Ее лицо было осунувшимся и худым, кожа имела нездоровый бледный оттенок, но под ней словно бурлило электричество, подсвечивая каждую деталь. Она впилась в меня взглядом, ее глаза горели ярко, точно потрескивающие от жара фальшфейеры.

– Итак, – начала она. Голос ее алчно скрежетал. – Давай выясним, кто убил твоего отца.

Она села напротив меня, открыла кожаный портфель, достала из него тонкую папку из плотной бежевой бумаги и подтолкнула ее к центру стола.

– Что это? – спросила я.

– Полицейский рапорт, – пояснила она. – Посмотри, если хочешь. Впрочем, там нет ничего интересного.

– В смысле?

– Ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни хоть каких-то улик. Они ничего не знают и никогда не узнают. Но если вдруг захочешь его пролистать, то вот он.

– Отлично, – сказала я. – Если нет никаких доказательств, то как мы собираемся раскрыть дело?

– Для начала забудем о существовании вот этой папки.

Эзра взяла ее, быстро просмотрела содержимое, а затем отбросила в сторону.

– Мы начнем все заново.

Она перегнулась через стол, и у меня по спине пробежала легкая дрожь волнения, словно мы планировали кражу драгоценностей.

– Я навела кое-какие справки.

– Справки?

– Единственный способ раскрыть это дело – понять мотив. Начнем с того, что нам известно. В данном случае это жертва. Итак, я навела справки.

Она замолчала на мгновение.

– А теперь, Маржан, хочешь, я расскажу тебе о твоем отце?

Ее взгляд пригвоздил меня к месту, словно бабочку. Я замерла. Мне хотелось ударить Эзру, но тело не слушалось, поэтому я лишь сверлила ее взглядом, чувствуя одновременно злость и легкий испуг.

Внезапно Эзра вскочила со стула и перекинула куртку через плечо.

– Давай-ка прогуляемся, – предложила она.

Мы вышли из особняка и двинулись вниз по холму. Был поздний вечер, солнце начинало клониться к ивам, обозначавшим край земли Горацио. Жилые комплексы и территория вокруг бурлили жизнью. Из помещения, похожего на столовую, доносились запахи еды, звуки разговоров и звон столовых приборов. По истоптанным тропинкам, уводящим в сторону от главной дороги, катились нагруженные садовыми инструментами и коробками с сыпучими продуктами электрические гольф-кары; на невысоком холмике за проволочной изгородью паслось стадо овец. Мы миновали несколько сгорбившихся над ноутбуками людей: они надели наушники и щурились, стараясь разобрать разноцветные строки кода. Программисты «Зверинца». Они сидели на залитых солнцем потрескавшихся каменных плитах, прятались в тени росших тут и там раскидистых дубов.

– Джамшид Дастани. Я правильно произнесла? – спросила Эзра, нарушая молчание, которое словно было создано для этого.

Я кивнула ей, и она удовлетворенно улыбнулась.

– Родился в Иране, в городе Решт, за несколько лет до революции. Младший из четырех детей. Отец был инженером-строителем, мать воспитывала детей. Один брат – учитель, другой – архитектор, сестра – библиотекарь. Сумел уклониться от военной службы благодаря хорошим связям дяди и вместо этого по студенческой визе поехал в Америку изучать медицину, но уже через полгода занялся ветеринарией.

Эзра замолчала и посмотрела на меня.

– Семья, я уверена, была в восторге.

Почти всю жизнь семья по папиной линии была для меня пиксельными человечками, несколько раз в год машущими мне с экрана. До его смерти я не встречалась ни с кем из них. На похороны приехал один из папиных братьев, Хамид, – тот, что работал учителем. Он очень походил на моего отца, но был немного ниже ростом, и взгляд его казался теплее. Хамид остановился в мотеле при аэропорте на четыре дня. Он был добр ко мне, но его постоянно что-то волновало: то английский язык, то смена часовых поясов, то возникшее горе. Дела шли немного сложнее, когда Хамид оказывался рядом. Думаю, к моменту его отъезда мы оба растерялись еще больше, чем в день знакомства.

– Я с ними толком и не общалась, – призналась я.

Эзра улыбнулась. Улыбка у нее была очаровательная, на секунду смягчившая холодный пустой огонь в ее глазах. Но было в ней и что-то жесткое. Она улыбалась как человек, который только и ждал, чтобы его попросили этого не делать и запретили делать хоть что-то.

Я мало что знала о семье отца. Мне было известно, что он посылал им деньги, но у меня всегда создавалось впечатление, что им было их недостаточно. Врачи зарабатывают больше. Когда я выходила из комнаты, разговоры принимали другой, серьезный характер. Папа говорил мрачным, угрюмым тоном, слова на фарси звучали резко и зло. Каждый раз казалось, что он пытается оправдаться, каждый раз в его голосе угадывалась досада. Думаю, они хотели от него чего-то, что он не мог им дать, и в конце концов он начал злиться на них за это.

Эзра засунула руки обратно в карманы, и улыбка на ее лице погасла. От нее вновь исходил лишь голод.

– В любом случае, – сказала она, – я вполне уверена, что из числа подозреваемых мы можем их исключить.

– Потрясающая проницательность. Теперь я понимаю, за что вам платят, – съязвила я.

Эзра одарила меня суровым взглядом, который через мгновение смягчился. Она усмехнулась, а потом повернулась и продолжила говорить, словно я не сказала ни слова:

– Женился во время учебы в ветеринарной школе на ветеринарном фельдшере Софи. Она была трудолюбивая и смышленая, и, судя по всему, они очень сильно друг друга любили. Два года спустя родился ребенок. Девочка, насколько известно. Как я понимаю, семья была счастливой.

Эзра взглянула на меня. Я никак не отреагировала, и она пожала плечами.

– Как все это поможет раскрыть убийство?

– Предыстория всегда важна, – сказала Эзра.

Я чувствовала ее взгляд, но продолжала смотреть прямо перед собой.

– Джамшид – теперь его зовут Джим, – продолжила она, – пару лет работает, подменяя других ветеринаров, а затем открывает собственную клинику. Дочери на тот момент около трех-четырех лет. Софи помогает в клинике: отвечает на телефонные звонки, ведет бухгалтерию и делает все остальное. Это большой риск. Он и так был по уши в долгах – ипотека, кредиты на учебу, – а теперь их стало еще больше. Дела идут не очень, но, по крайней мере, в семье все хорошо.

Эзра тактично замолчала.

– А потом, три года спустя, неизлечимая остеогенная саркома. Состояние ухудшалось очень быстро. Мне жаль. Должно быть, вам пришлось нелегко.

Она и правда сочувствовала мне, это было видно по взгляду, но все же в нем таилось и нечто другое, расчетливое и проницательное. Эзра наблюдала за мной, изучала меня. Быть может, она ощутила то же самое, что чувствуют многие люди, узнав о смерти чьей-то матери, – нездоровое любопытство. Как будто одно это обстоятельство полностью меняет их представление о человеке, заставляет воспринимать все, что он говорит или делает, немного иначе. Иногда мне казалось, что люди общаются со мной какими-то шифрами, пытаясь раскрыть некую тайную эмоциональную мудрость, которой я, по их мнению, обзавелась. Не сомневаюсь, что из таких ситуаций можно выходить деликатно, но этот навык никогда не был моей сильной стороной.

Я не люблю говорить о тех месяцах. Любой, кто спрашивал о маме, словно втыкал в меня иглу и пытался вытянуть из вен всю кровь с помощью закупоренного шприца.

– Думаю, ее мы тоже можем исключить, – произнесла я.

Если мне и удалось хоть на секунду вывести Эзру из равновесия, она не подала виду. Женщина еще мгновение смотрела на меня, а потом ее лицо приобрело задумчивое выражение, и она долго не произносила ни слова.

Я тоже молчала. Мне казалось, что я и так уже наговорила лишнего.

Какое-то время Эзра не поднимала тему отца. Она шла быстро, чеканя шаги, но лицо было спокойным и терпеливым. Через несколько минут она заговорила.

– Ты злишься, – произнесла она, не спрашивая, а утверждая. – В этом нет ничего плохого. У тебя есть полное право на злость.

Я ждала, что за этим наблюдением последует какой-нибудь бесполезный совет, – тогда я бы могла с полным правом начать ее ненавидеть.

Грустить можно, но не злиться. Никто не хочет видеть злость. Она уродует и пугает, меняя человека и делая его непредсказуемым. Обычно люди стараются уговорить собеседника не сердиться, но Эзра оставила в воздухе недосказанность – застывший узел правды, который нельзя было распутать с помощью банальных, шаблонных фраз. Мне это понравилось.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

– Я люблю ходить, – ответила Эзра. – Мне так легче думается. Но если захочешь притормозить – только скажи.

Она как будто предлагала перемирие.

На территории поместья царили движение и жизнь. Мое внимание привлекла одна семья – мама, папа и двое маленьких детей, мальчик и девочка. Все четверо играли в футбол на клочке зеленой травы перед одним из зданий. Проходя мимо, я наблюдала за детьми и задавалась вопросом, знают ли они, что находится под ними. Известно ли им, что в вольере, полном тьмы, расхаживает на израненных лапах мантикора? Интересно, слышали эти люди о карбункуле или хоть о ком-то из существ?

Эзра проследила за моим взглядом и усмехнулась.

– «Зверинец» – необычная компания, – ответила она на мои мысли. – Те, кто приходит сюда работать, обычно здесь и остаются. У Горацио не бывает сокращений. Большинство из этих людей, вероятно, пробыли здесь уже довольно долго. Они знают, пускай даже не видели этих существ своими глазами.

Эзра кивнула на землю и на спрятанных под ней невероятных существ.

– Им известно, что это место особенное.

Я вгляделась в лица окружавших меня людей. Кто-то смеялся, улыбался или морщил лоб в попытках сосредоточиться. Они ничем не отличались от людей, которых можно встретить на улице. Глаза не мерцали особенным светом, в изгибах губ не таились секреты.

– Нужно привыкнуть к тому, как Горацио ведет дела, – сказала Эзра.

– Что именно он пытается сделать? – спросила я.

– Он хочет изменить мир к лучшему.

– Каким образом меняет мир к лучшему то существо?

– Ты имеешь в виду Мертволицую? – уточнила Эзра. – Это вопрос к Горацио. Мне она тоже не нравится.

Я остановилась.

– Зачем вы здесь?

Она замерла в нескольких шагах передо мной и, не оборачиваясь, обдумала мой вопрос.

– Потому что, – произнесла Эзра, – мне нравится разыскивать то, что было сокрыто.

Она повернулась ко мне лицом, и на секунду я увидела в ее глазах что-то помимо голода. Это была надежда.

– Да и миру не помешало бы стать лучше.

Всю дорогу до столовой она молчала. В полупустом помещении собрались самые разные люди: тихонько работающие программисты; торговые агенты, выкладывающие в Сеть навязчивые рекламные предложения и щедрые комплименты; семьи, где царил беспорядок. Через несколько минут мы заняли два места у окна, из которого открывался вид на пологие золотистые холмы земли Горацио. Перед каждой из нас стояло по миске вегетарианского чили с толстым куском дымящегося кукурузного хлеба.

– Ну что, – прервала молчание Эзра, – вернемся к нашей истории?

Она взглянула на меня, ожидая либо согласия, либо отказа, но я решила вообще никак не реагировать на ее попытки покопаться в моем прошлом. Эзра продолжила:

– Не думаю, что Джамшид сумел полностью оправиться от смерти своей жены. Но он вернулся к работе, и ему даже удалось не дать клинике закрыться.

Эзра снова остановилась и сделала глоток колы через соломинку.

– Семейная жизнь, скажем так, переживала не лучшие времена, – продолжила она.

Несколько фермеров за пару столиков от нас чокались бутылками пива, от души смеясь над шуткой, которую я не расслышала. Мимо пробежал ребенок лет девяти или десяти, за ним гнался другой мальчик постарше – вероятнее всего, его брат.

– У девочки, дочери Софи и Джамшида, – тут Эзра заговорщически мне улыбнулась, – были некоторые проблемы. Все считали ее невероятно умным ребенком, но на самом деле ей приходилось тяжело. В одиннадцать лет девочка убежала из дома с одним лишь рюкзаком, набитым сэндвичами с арахисовым маслом. На следующий день ее нашли спящей в парке в двадцати милях от дома, и она была совсем одна. Девочка так и не согласилась рассказать, почему она ушла, как попала в тот парк или куда направлялась. Произошедшее привлекло органы опеки, но никаких мер они не приняли. Ситуация не слишком радостная, но ничего противозаконного не случилось.

Эзра прервалась и взглянула на меня, ожидая ответа.

Но что я могла ей сказать, чем объяснить свой поступок? Я искала что-то. Чего-то не хватало, и мне нужно было найти это так сильно, что я была готова переступить порог дома и идти до тех пор, пока все не встанет вновь на свои места. Тогда мне казалось, что у меня получится сбежать от голода, обжигавшего мне нутро.

– Вернемся к нашему герою, – продолжила Эзра. – Он ни с кем не встречался. Путешествовал только по работе, отпусков не брал. Отдалился от своих и так немногочисленных друзей. Жил, по всей видимости, одной работой и больше ничем, не бывал нигде, кроме дома и клиники. Разумеется, Джамшид посещал также частных клиентов. С таким отцом, вероятно, было тяжело. Ты, наверное, порой чувствовала себя невидимой?

Очередная пауза, очередной пронзительный взгляд.

– Он нанял второго ветеринара, но бизнес по-прежнему развивался медленно. Концы с концами, однако, из года в год сводить все же удавалось.

Эзра замолчала и устремила на меня холодный, жесткий взгляд. Я не отреагировала, и через мгновение она сдалась.

– Только вот в конце концов все пошло наперекосяк, и теперь он мертв, а мы сидим и обсуждаем это.

– Чудная история, – высказалась я.

– Вот мы и подобрались к тому моменту, когда я хочу спросить тебя, знаешь ли ты о произошедшем что-нибудь, помимо информации, данной в полицейском рапорте; быть может, какие-то сведения остались незамеченными.

Я не знала, нравилась мне Эзра или нет, и не была уверена, стоит ли ей доверять. И все же она, во-первых, неплохо подготовилась, а во-вторых, была первым человеком, который не только, казалось, заинтересовался этим делом, но и, возможно, мог его раскрыть.

– Итака, – произнесла я. – Девушка, которая работает на Феллов, спрашивала о ней. Это все, что мне известно.

– Больше ничего?

Я покачала головой.

– Итака, – повторила Эзра, пробуя слово на вкус, взвешивая его. – Это что-то новенькое.

Она отвернулась к окну и замолчала.

– Это все? – спросила я.

– На данный момент, – ответила Эзра.

Она поднялась, прихватив с собой поднос.

– Куда вы? – спросила я.

– У меня появилась новая зацепка, – отозвалась Эзра, и мне на секунду показалось, что под ее кожей зашипела горячая плазма.

Ее рвение было одновременно пугающим и заразительным. Внезапно мне стало нужно то, что было у нее. Меня словно охватила лихорадка: тоже захотелось вести расследование; искать зацепки, которые приведут меня к ответам на все вопросы; раскрывать тайны; находить то, что было сокрыто.

– Я могу помочь? – спросила я.

Собственный голос показался мне слабым, беззащитным, словно этими тремя словами я описала всю свою жизнь.

Эзра печально улыбнулась.

– Ты уже помогла, – сказала она.

– Но…

– Это волчья работа, – перебила Эзра. – А ты не похожа на волка.

Сказав это, она повернулась и размашисто зашагала прочь, оставив меня наедине с голодом, который было не утолить пищей, и видом на пологие склоны, покрытые сухой травой и полные тайн.

В таком состоянии меня и нашла Ава несколько минут спустя.

– Горацио хочет вас видеть, – объявила она.

Когда мы зашли в кабинет, Горацио Прендергаст рассматривал рубин, держа его двумя пальцами. Солнечный свет преломлялся в нем, отбрасывая на один из прищуренных глаз багряный отсвет.

– Великолепно, – прошептал Горацио и положил рубин на стол. – Даже для меня столкнуться с истинным совершенством – это редкость, – сказал он. – Когда можешь получить все, что пожелаешь, начинаешь понимать, что везде есть изъяны. Но это… – он обвел пальцами безупречные грани. – Ни единого недостатка, – резюмировал Горацио и откинулся на спинку стула.

– Заходя в загон, ты не знала, получится ли у тебя, – заметил он, – но в итоге справилась прекрасно. Быть может, тебя они понимают лучше, чем любого другого.

– Я не совсем в этом уверена, – проговорила я. – Оно как-то само произошло.

Горацио кивнул.

– Твой отец однажды предположил, что между твоей семьей и этими созданиями существует своего рода связь. Не думаю, что он сам понимал ее, но умел ею пользоваться. Ты, по-видимому, тоже.

– Наверное, – пробормотала я.

– Я хотел бы предложить тебе работу, Маржан, если ты, конечно, согласишься. Твои услуги будут нам полезны, и, полагаю, мы тоже сможем тебе помочь. С этими существами у тебя есть связь, с которой не сравнится никакое ветеринарное образование. Работая с нами, ухаживая за этими созданиями, ты сможешь отточить свои умения. Я уверен, что доктор Батист почел бы за честь стать твоим наставником.

– Ха, – высказалась я.

– Он гордый человек, но при этом справедливый. Мы предоставляем бесплатное жилье на территории поместья. А еще питание и все социальные выплаты. Кроме того, – улыбнулся он, – не хочу показаться вульгарным, но плачу я хорошо.

Горацио щелчком заставил рубин осторожно повернуться вокруг своей оси. В том уголке моего сердца, где затаился голод, вспыхнула искорка.

– На мне теперь клиника, – напомнила я. – И мне надо ходить в школу. Я не могу просто все бросить.

– Так делают очень многие, – заметил Горацио.

Он достал чековую книжку и ручку, заполнил первый лист, вырвал его и подтолкнул ко мне через стол. Когда я увидела цифры, во рту у меня пересохло. Сумма была больше, чем я видела за всю жизнь, больше, чем я могла когда-нибудь заслужить.

– Почему? – прошептала я.

– Потому что я хочу, чтобы ты работала здесь, – ответил он. – Все эти годы я очень уважал Джима и всегда хотел сделать для него и для вашей семьи больше, чем получалось. Он был хорошим человеком, но очень упрямым, и мне все время казалось, что он сполна расплачивался за это.

– М-мне нужно подумать, – пробормотала я с запинкой.

– Думай столько, сколько потребуется, – сказал Горацио Прендергаст.

Глава 12. Мертволицая с когтями

Когда Сэм привез меня обратно, уже стемнело. Мэллорин отсутствовала: два дня назад она, как и обещала, заявилась в оккультный магазин с просьбой взять ее на работу. Сегодня была ее первая стажировочная смена, и Мэллорин предупредила, что задержится допоздна.

Зорро свернулся калачиком прямо у входной двери. Когда я вошла, он нетерпеливо вскинул мордочку, но, увидев, что это я, разочарованно тявкнул и снова опустил голову набок.

– Она скоро придет, Зорро, – пообещала я.

Лис скептически фыркнул, но позволил мне разок почесать макушку, а потом стряхнул мою руку. От прикосновения к его коже пальцы закололо. Нетерпение, недовольство и скука нервными спиралями закручивались по моей руке, однако я ощутила, что Зорро становится лучше. Можно было почувствовать, как ему хочется бежать, преследовать добычу, красться сквозь темные колючие кустарники. Интересно, ощущал бы он себя счастливым, живя в одной из клеток «Зверинца»?

Взяв чек, выписанный Горацио, я положила его на кухонный стол. Он весил куда больше, чем должен был, и сейчас, при свете старой лампы, висевшей на потолке, сколько я себя помнила, казался таким же странным и неправдоподобным, как рубин карбункула. И таким же незаслуженным. Ни то ни другое мне не было нужно.

«Думай столько, сколько потребуется», – сказал Горацио так уверенно, словно может позволить себе смотреть на мир как на череду уравнений и способен с помощью правильных цифр превратить любой отказ в согласие.

Эзра была права. Я злилась. Злилась на Горацио, так как он вручил мне это ужасное сокровище, думая, что оно мне и впрямь нужно, и пытался вызвать у меня желание обладать им. Я чувствовала себя полной дурой из-за того, что ничего этого не хочу. Меня злили чек, сумма, указанная там, и само его существование. Сердилась я и на отца, ведь он погиб, прежде чем смог объяснить мне хоть что-то. Раздражал меня даже Зорро, потому что взглянул на меня снизу вверх и увидел меня в таком состоянии.

– Оставь меня в покое, – бросила я лису.

Скомкав чек, я помчалась наверх, остановившись перед дверью в папину комнату, заколебалась на секунду, а потом распахнула ее с такой силой, что она ударилась о стену.

Тишина в комнате заставила меня замереть. Папы за дверью не было, этот момент был пойман в ловушку, сохранился во времени. Мой гнев растворился, превратившись в спокойное слабое чувство, которому я не смогла подобрать подходящего названия. Я сбросила обувь и впервые зашла в комнату, где умер мой отец.

Тишина в ней казалась более плотной, чем во всем остальном доме, словно бы все последние месяцы она накапливалась за закрытой дверью. Я села в изножье кровати и зарылась пальцами ног в ковер, как делала, когда была помладше.

Седьмой класс, папа собирается на работу… Первый день старшей школы, папа складывает вещи в сумку, готовясь в очередной раз исчезнуть… Я совсем еще маленькая, мама – тусклый, расплывчатый призрак мамы – сидит на краю принадлежавшей ей тогда кровати. Вот она оторвалась от книги и улыбнулась в ореоле прикроватной лампы, которая внезапно показалась мне невероятно яркой.

Я моргнула, и воспоминания развеялись.

– Что мне делать? – спросила я.

В шкафу в ряд, как солдаты, стояли десять призраков моего отца: каждый из них носил рубашку, висящую на вешалке. В глубине души я думала, желала и надеялась, что один из них, возможно, наблюдает за мной. Хотелось бы, чтобы он оказался достаточно материальным, заметил сидящую на полу комнаты дочь и послал ей любой сигнал, дал хоть какой-то ответ.

Комната осталась столь же безмолвной и спокойной, и это разозлило меня даже больше, чем все еще зажатый в кулаке чек. Я встала, швырнула его в стену и, схватив простыни, сорвала их с кровати, оставив лишь голый матрас. Его я тоже попыталась стащить на пол, но он сдвинулся лишь наполовину, отчего мой гнев разгорелся еще жарче. Я бросилась к шкафу, вытащила папины рубашки, кинула их на пол и начала топтать.

Из меня вырывались нечленораздельные, задыхающиеся звуки. Я подхватила ботинок и со всей силы швырнула его в стену. Он ударился об нее с громким стуком, я завопила, вторя звуку удара, а потом продолжила кидать обувь в стену, сопровождая каждый бросок новой порцией криков. Схватившись за заднюю стенку прикроватной тумбочки, я наклонила ее вперед так, что из нее с грохотом вывалились ящики, рассыпая содержимое по полу. Затем я взялась за одну сторону узкой книжной полки, висевшей в углу комнаты, и потянула. Доски из ДСП треснули, книги разлетелись по полу. Я нашла ремень и начала хлестать по стенам. Когда пряжка ударилась о зеркало, по стеклу пошла трещина, и я увидела свое отражение – изломанное, раскрасневшееся, с безумным взглядом.

Некоторое время я стояла перед зеркалом, грудь вздымалась, ремень повис в руке. Потом я огляделась вокруг. Матрас был наполовину сброшен с кровати, а сама она перекосилась. Повсюду валялись простыни, подушки, одежда и обувь, прикроватная тумбочка лежала на боку, ее ящики несуразно выдвинулись. Меня захлестнула еще одна, последняя волна ярости, и я швырнула ремень поверх кучи вещей, словно это была ядовитая змея, а затем вышла из комнаты, чувствуя отвращение и к себе, и ко всему миру.

Вышла и через мгновение вернулась.

Я могла как минимум убрать устроенный мной беспорядок.

Я начала втаскивать матрас обратно на каркас кровати, а когда подняла глаза, то увидела, что из дверного проема за мной с любопытством наблюдает Зорро, и почувствовала, что больше на него не злюсь.

– Прости, что сорвалась на тебя, – извинилась я.

Когда я снова взглянула на матрас, мне пришло в голову, что Мэллорин, пожалуй, предпочла бы спальному мешку нормальную кровать и что я могла бы обратить учиненный мной разгром во что-то полезное. С большим трудом я протащила матрас по коридору, затем нашла свежий комплект постельного белья и застелила постель Мэллорин. После этого я вновь стала чувствовать себя человеком, вернулась в спальню отца и придвинула тумбочку к стене. Взяв один из ящиков, я начала складывать его содержимое обратно: беруши, зарядное устройство для телефона, крошечную лампу для чтения, солнцезащитные очки, ручки, пустой блокнот с логотипом сети недорогих отелей.

Там было кое-что еще. Конверт. Он, судя по всему, был втиснут за ящиками тумбочки. Когда я взяла его в руки, по кончикам пальцев словно прошел энергичный разряд, и я лучше поняла слова Эзры о том, что ей нравилось искать сокрытое от глаз.

Конверт был таким новым, что захрустел у меня в руках. Внутри оказалась пара сложенных листков бумаги, при этом сам конверт не был запечатан, поэтому я решила, что в нем не найдется ничего необычного, – папа, наверное, просто сложил в него бумаги для удобства. Я вытащила листы и развернула их.

Это были билеты на самолет. Из Окленда в Итаку с пересадкой в Сент-Луисе, на дату через два дня после папиной смерти. На одном из них ожидаемо значилось имя отца, но при взгляде на второй мое сердце замерло.

Этот билет был для меня.

В Итаке что-то произошло. Это было важно и для Феллов, ведь они спросили меня о ней, и для папы, который готов был взять меня туда.

Быть может, именно из-за этого папа и поплатился жизнью.

Почему ты ничего мне не рассказал, пап? Почему все время молчал?

Я не могла сообщить об этом полиции. Они станут задавать неправильные вопросы и не смогут напасть на след. В одном Эзра была права: пользы от них я бы не дождалась. Тем не менее впервые с тех пор, как папу убили, я начала понимать, почему это произошло. И мне хотелось, чтобы об этом знал кто-то еще. Себастьян поймет, мне даже не придется особо вдаваться в подробности. Но в Англии была середина ночи, и он, наверное, уже лег. Любой нормальный человек в такое время спит.

Но все же…

Я написала «привет» и стала ждать. Снаружи стрекотали сверчки. Я пошла в свою комнату и села на кровать. Экран телефона не менялся, мое короткое сообщение повисло в самом конце нашего чата – крошечная точка, примостившаяся на краю бесконечной пропасти.

Никакого ответа.

Я вздохнула и положила телефон, и тут же он запищал.

«Привет».

При виде одного-единственного слова от парня, с которым я виделась ровно один раз в жизни, сердце у меня подпрыгнуло.

«Не спишь?» – написала я.

«Нет. Не могу уснуть. А ты?»

«У нас еще не особо поздно. Так что нет, не сплю».

«Как дела?»

Сейчас я расскажу тебе, Себастьян, о моем отце и всех его секретах; о злости, которая меня все время обуревает. Ты услышишь о том, что я нашла сегодня, и о людях, которых встретила.

И все же казалось, что не стоит об этом говорить даже Себастьяну. Вряд ли я могла поделиться с ним тем, что видела.

«Поговори со мной, – попросила я, – о чем-нибудь нормальном».

Мгновение спустя он позвонил по видео. Я быстро посмотрела в зеркало, стараясь выглядеть прилично, повернула камеру так, чтобы не было видно беспорядок в комнате, и приняла вызов.

Себастьян не стал задавать вопросов, вместо этого он рассказал мне о лучшем карри в Лондоне, и я, не успев понять, как так вышло, уже болтала о превосходнейшем буррито в Беркли и о том, как правильно пить бабл-ти (тапиоковые шарики нужно обязательно прожевывать, иначе заболит живот). В эти минуты я почти чувствовала себя нормальным влюбленным подростком, но потом услышала, как Мэллорин зашла домой, и вспомнила, что в моем доме живет ведьма, а миллиардер уговаривает меня устроиться к нему на работу. Меня охватила теплая смиренная благодарность за то, что в моей жизни был человек, с которым я могла вести себя как обычно и который, так же как и я, понимал, насколько эта обыденность была на самом деле странной.

– Мне нужно идти, – сказала я. – Было здорово провести с тобой время.

– Я всегда готов с тобой поболтать, – ответил он.

Мы оба улыбнулись и помахали друг другу, а потом звонок завершился.

– Привет, Баджинс, – ворковала Мэллорин внизу. – Рада тебя видеть, да-да, ужасно рада.

Я услышала, как она торопливо поднимается по лестнице, за ней осторожно ступал Зорро. Мне показалось, что возле комнаты моего отца она замедлила шаг, словно почувствовав, как энергия, исходящая оттуда, изменилась. Затем Мэллорин продолжила путь. Дойдя до моей комнаты, она остановилась, повернулась ко мне и помахала.

– Как прошел первый день в волшебной лавке? – спросила я.

Мэллорин ответила не сразу, подбирая слова и едва сдерживая блеск в глазах.

– Существуют, – начала она слабым от благоговения и трепета голосом, – другие ведьмы.

– Так это же магазин для ведьм, разве нет?

– Ты не понимаешь, – возразила Мэллорин. – Я никогда не встречала других ведьм. А сегодня я познакомилась сразу с десятком. И они были ко мне добры.

– Могу тебя поздравить? – уточнила я.

– Спасибо, – поблагодарила Мэллорин.

– Что теперь? – спросила я. – Вы соберете что-то вроде отряда или…

– Отряда? – терпеливо улыбнулась она. – Ты имеешь в виду ковен?

– Я ничего не знаю о ведьмах, Мэллорин. Извини.

– Группа ведьм, которые вместе занимаются магией, называется ковеном, – просветила меня она. – И нет, нельзя просто его взять и собрать. И записаться в ковен тоже нельзя. Это не то же самое, что присоединиться к клубу робототехники, – как круто, кстати, что он у нас есть!

Мэллорин, судя по всему, уже зачислили в мою школу, и она начала ходить на занятия, хотя я ни разу ее не видела. Как Мэллорин и обещала, она была абсолютно незаметной.

– Тогда как устроен ковен? – спросила я.

– Ковен – это могущественная сила, – возвестила Мэллорин. – Если ему суждено собраться, это произойдет само по себе. Его нельзя спланировать или организовать. Все случится так, как и должно быть. Настоящий ковен образуется самостоятельно. Вот откуда берется его сила.

На ее лице появилось озадаченное выражение, будто она внезапно что-то заметила.

– Твоя аура изменилась, – сообщила она. – Сейчас она затуманена. Тебя что-то смущает?

Я громко рассмеялась.

– Не «что-то», а «всё».

– Может, проблема в твоем проклятии, – предположила она.

На самом деле я сомневалась, что оно играло роль. Уверена, подросток, на котором не лежит проклятие, попав в мою ситуацию, тоже запутался бы. С другой стороны, вполне вероятно, что с ним бы такого не случилось. Магические толкования Мэллорин всегда сложно было понять: они были достаточно туманными и могли оказаться правдой.

Она направилась в свою комнату.

– Мэллорин, – позвала я, и девочка остановилась. – У меня есть к тебе вопрос.

– Без проблем, – ответила она.

– Почему ты ни в чем не сомневаешься? – спросила я. – Как тебе это удается?

Она на мгновение задумалась.

– Может, все дело в магии.

Мэллорин улыбнулась и пожала плечами, а затем поскакала прочь по коридору с Зорро на хвосте.

Пару секунд спустя она воскликнула: «Вау, классная кровать!»

Я улыбнулась, а потом разложила на постели билеты на самолет.

Что это значило? Папа и правда хотел взять меня с собой? Почему? Неужели я могла тогда узнать ответы на все вопросы?

И что произошло в Итаке?

На мгновение я обратилась в слух, закрыв глаза, прислушавшись к тишине как можно тщательнее. Трава шелестела из-за слабого ночного ветерка, где-то в вышине пролетел самолет. Слышались сумбурный шум голосов, ворчание ночного транспорта. Перед глазами всплывали Зорро, Киплинг и сотня существ, расположившихся в стеклянных вольерах под землей. Я думала о папе, вспоминая, как он вез меня домой, забрав из парка, где я наконец-то прервала свои скитания, и молча смотрел, словно не узнавая. Был бы его взгляд таким же в самолете, направляющемся в Итаку? Изменилась ли я с тех пор? Испугался бы он и сейчас того, что видел во мне? Я попыталась представить маму, но картинки расплывались, а ее черты постоянно превращались в пустое холодное лицо мантикоры.

Чего-то не хватало.

В начале следующей недели во время перерыва между занятиями мне позвонил не кто иной, как доктор Батист. Я забежала в музыкальную комнату, где было пусто и тихо.

– Ты оказалась права, – мрачно произнес он. – По поводу… нам нельзя упоминать их по телефону, но ты знаешь, о ком я говорю.

– Мертволицая, – сказала я. – С когтями.

– Когда она прибыла, я принял такое решение ради безопасности моей команды, – сказал доктор. – Мы планируем провести корректирующую процедуру, и я хочу, чтобы ты на ней присутствовала.

Он выдержал паузу.

– По крайней мере, Горацио хочет.

– В учебные дни не получится, – предупредила я.

– Именно это я и сказал Горацио, – ответил доктор Батист. – Операция назначена на субботу. Сэм заедет за тобой в пятницу вечером.

Я не хотела приближаться к мантикоре – ни в пятницу, ни в субботу, ни в любой другой день. Было бы лучше, если бы мне никогда больше не пришлось смотреть в эти глаза, видеть это лицо. И все же, не успев даже подумать, я согласилась находиться в палате, пока доктор Батист и его команда будут проводить операцию.

«По крайней мере, она будет без сознания», – подумала я, не в силах представить это чудовище спящим или предположить, что она может заниматься чем-то другим, кроме охоты или поглощения пищи, а за этими занятиями я и вовсе не хотела ее воображать.

Я, должно быть, выглядела взбудораженной, когда вышла из музыкальной комнаты, потому что Кэрри, проходившая мимо меня на урок, притормозила.

– Нормально себя чувствуешь? – спросила она. – Ты на привидение похожа.

– Я просто нервничаю, – оправдалась я.

– Отдохни сегодня вечером, – посоветовала Кэрри. – Помнишь, куда мы отправляемся в пятницу, так ведь?

– Куда? – спросила я, надеясь, что мне удастся найти отговорку.

– На вечеринку, – сообщила она. – Ее устраивает кто-то из друзей Хоуи. Грейс идет, и нам нужно быть с ней.

Я не знала никого из друзей Хоуи, как и его самого. Но его мир, из чего бы он ни состоял – спорта, улыбок, нормального музыкального вкуса, – подбирался к нам все ближе, когда они с Грейс начали общаться чаще.

Хорошая подруга, наверное, пошла бы на эту вечеринку – просто чтобы присмотреть за своими девочками.

– Я не могу, – сказала я. – У меня кое-какие дела.

Кэрри одарила меня странным взглядом, и я добавила: «Это для папы». Ход был беспроигрышным, и, прибегнув к нему, я почувствовала себя отвратительно. С другой стороны, я знала, что он сработает.

Преисполненная сочувствия, Кэрри примирительно кивнула.

– Я пойду с Грейс, – заверила меня она.

В ее глазах я видела безграничную поддержку.

Впрочем, если бы Кэрри имела хоть малейшее представление о том, чем я планировала заниматься, ее пыл бы поутих.

Глава 13. Аппетит мантикоры

То ли было это, то ли не было…

В деревне на краю пустыни, что пересекает провинцию Керман, жил молодой человек с отцом, матерью и несколькими сестрами и братьями. Семья эта была бедной, а жизнь их – тяжелой, но они трудились сообща. Обитатели деревни заботились друг о друге, поэтому молодой человек и его родня проживали год за годом, не зная горя.

В один роковой день банда мародеров приехала со стороны пустыни и напала на поселение. Они сожгли дома и украли у жителей деревни все их продовольствие и скот. Грабители убили всех, кто встал у них на пути, и многих из тех, кто остался в стороне. Потом же ускакали прочь, оставив за собой лишь разруху.

Из всей семьи в живых остался лишь один молодой человек. Его отец, мать, братья и сестры – все они погибли. От дома остался лишь тлеющий пепел, еду забрали разбойники. Колодец, из которого жители деревни черпали воду, теперь был отравлен трупами.

Немногие уцелевшие горько плакали, скорбели о близких и сетовали на свою участь, но юноша не чувствовал печали. Вместо нее он ощутил лишь жгучую ярость и торжественно поклялся, что мародеры заплатят за свои зверства. В тот же день он покинул деревню и в одиночку отправился в пустыню в поисках мести.

Весь день молодой человек шел по следу мародеров через дюны, и, хотя солнце нещадно палило, а песок и камни пылали жаром, он не испытывал потребности ни в пище, ни в воде. Его ярость двигала им и давала ему силы. Солнце зашло, в пустыне стало холодно, но юноша продолжал идти, и внутри него, словно печь, горела злость, не давая замерзнуть. Наконец, когда луна поднялась уже высоко, а небеса усыпали звезды, им овладел сон, и он рухнул среди зыбучих песков.

Утром, когда юноша пробудился ото сна, перед ним, наблюдая, стояла мантикора.

Он слышал рассказы о зверях, рыскавших по этой пустыне, и знал, что их аппетит был ненасытен: они пожирали мужчин, женщин и даже детей целиком, наслаждаясь ужасом своих жертв. Раньше юноша и сам до смерти боялся этих существ, но теперь он ничего не чувствовал, кроме своей ярости, и потому без страха посмотрел на мантикору и протянул ей руку.

Тварь приблизилась. Она опустила огромную лысую голову и понюхала раскрытую ладонь молодого человека. Когда он заглянул в глаза чудовища, то увидел там голод древнее самого мира и тотчас понял, что это же чувство он ощущал и в собственном сердце.

– Мы с тобой очень похожи, – сказал молодой человек, так и не опустив руки. – Пойдем со мной, и мы вместе прольем кровь убийц.

Мантикора долго не отрывала взгляда от бесстрашного, полного гнева юнца. Наконец, после долгих раздумий, она открыла рот. Молодой человек, полагая, что конец его близок, зарычал на мантикору со всей своей яростью и неистовством, но не сдвинулся с места. Однако чудовище не сожрало его. Вместо этого как можно осторожнее оно откусило от протянутой руки один лишь мизинчик. Затем мантикора склонилась перед юношей, позволила ему взобраться к себе на спину, и вместе они отправились на поиски мародеров.

Верхом на мантикоре он скакал быстрее, чем на любой лошади, и вскоре они наткнулись на небольшой лагерь мужчин, жаривших одну из деревенских овец на вертеле целиком. Юноша заметил среди них того, кто зарезал его братьев, и закричал, призывая чудовище атаковать. Мантикора набросилась на мужчин, разорвала их на куски одного за другим и съела.

Той ночью молодой человек спал среди костей своих врагов, а утром, когда проснулся, мантикора уже стояла над ним.

– Пойдем, – сказал юноша. – Нам еще многое предстоит сделать.

Он протянул руку – ту, на которой не хватало пальца, – и тварь тотчас откусила ладонь целиком. Затем она склонилась перед ним, и вместе они двинулись на поиски остальных мародеров.

Вскоре молодой человек и мантикора наткнулись на другой лагерь. Здесь мужчины носили одежду, сорванную с жителей его деревни. Юноша увидел среди них того, кто убил его сестер, и закричал, призывая мантикору атаковать. И вновь она набросилась на мужчин, разорвала их на куски одного за другим, а затем съела.

В ту ночь молодой человек завернул обрубок руки в лохмотья и лег спать среди костей своих врагов. Рана пульсировала и ныла. Юноша пролежал без сна много долгих часов, но в конце концов ему все же удалось задремать.

Когда он проснулся, над ним уже стояла мантикора.

– Пойдем, – прошептал он. – Нам еще многое предстоит сделать.

Он протянул искалеченную руку, и мантикора оторвала ее по плечо. Затем она наклонилась, и молодой человек с большим трудом взобрался ей на спину. Вместе они отправились на поиски мародеров.

Вскоре молодой человек и мантикора наткнулись на еще один лагерь. Здесь мужчины украсили себя драгоценностями, похищенными из деревни. Юноша увидел среди них того, кто убил его мать, и закричал, призывая чудовище атаковать. Мантикора набросилась на мужчин, разорвала их на куски одного за другим, а затем съела.

В ту ночь молодой человек лег среди костей своих врагов и, схватившись за обрубок руки, попытался уснуть, но боль была слишком сильной, и он пролежал без сна всю ночь. Когда начало восходить солнце, мантикора тоже поднялась и подошла ближе.

Юноша с трудом встал на ноги.

– Пойдем, – сказал он слабым, прерывающимся голосом. – Нам еще многое предстоит сделать.

Он протянул оставшуюся руку, и существо, откусив ее по плечо, съело. Затем мантикора опустилась перед ним на колени, чтобы он мог забраться ей на спину, и, когда молодой человек кое-как уселся на ней без рук, вновь поднялась. Вместе они отправились на поиски мародеров.

Вскоре молодой человек и мантикора наткнулись на другой лагерь, куда богаче остальных. Шатры были более роскошными, одежда на людях – красивее, а сами они казались более сытыми. Среди них он увидел главаря мародеров, который командовал ими во время резни в деревне, собственноручно убил отца молодого человека и поджег дом его семьи. Он взвыл от ярости и закричал, призывая мантикору атаковать.

И снова тварь набросилась на лагерь. Она разрывала людей на куски одного за другим и съедала их, пока в живых не остался один лишь главарь, раненый и неспособный защищаться. Юноша подошел к нему, сел рядом и стал слушать, как он скулит от боли и ужаса и умоляет сохранить ему жизнь.

Но мантикора стала пожирать и его, и все это время молодой человек не сводил с него взгляда. Каждый крик боли, каждая хрустящая кость подпитывали его ярость.

Когда главарь мародеров был съеден, молодой человек лег среди костей своих врагов, но не почувствовал удовлетворения. Ему хотелось убивать их снова и снова – сотни, тысячи раз. Но они уже были мертвы и не могли умереть еще раз, да и юноша слишком ослабел и изнемог, не в силах даже пошевелиться.

Он отвернулся от костей и увидел склонившуюся над ним мантикору. Снова он разглядел в ее глазах голод намного древнее самого мира. Как и прежде, молодой человек знал, что точно такое же чувство до сих пор царило в его собственном сердце.

– Мы с тобой очень похожи, – сказал юноша, но, если чудовище и поняло его, ему было все равно.

Мантикора съела и юношу – то, что от него осталось. После она покинула безмолвный лагерь, оставив одинокие кости белеть на солнце, и побрела в пустыню в поисках новой добычи, ибо голод ее все еще не был утолен.

Глава 14. Процедура

Сэм заехал за мной в пятницу днем. Когда я добралась до места, территория комплекса кишела сотрудниками «Зверинца» и их семьями. В кафетерии как раз подавали ужин, но я не была голодна.

Аву я обнаружила в вестибюле главного здания.

Она взяла планшет и, пролистав пару страниц, нашла мне спальное место в одном из жилых комплексов у подножия холма.

– Они начнут подготовку завтра в восемь утра, – сообщила она.

Я оглядела холл в поисках Горацио.

– Ты есть в его графике, – сказала Ава, не поднимая глаз. – Он встретится с тобой после процедуры.

– Маржан, – произнес кто-то у меня за спиной.

Голос раздался так близко, что я подпрыгнула. Эзра. Она появилась ниоткуда, двигаясь так тихо, что я даже не услышала ее.

Эзра отвела меня в конференц-зал, окно которого выходило на обширную территорию «Зверинца».

– Я нашла кое-что по поводу Итаки, – объявила она. – Таким мы обычно занимаемся вплотную.

Эзра открыла портфель и пододвинула ко мне папку.

– Фотографии сделал парковый рейнджер, – доложила она. – Недалеко от Итаки.

– Что это?

– Когда-то была, – Эзра сделала паузу, – стая койотов.

Я открыла папку и достала несколько фотографий.

– Власти заявили, что это дело рук либо людей, либо медведя гризли. Но гризли там не водятся.

– Когда сделали фотографии? – спросила я.

– В июне, – ответила она.

Незадолго до поездки, которую папа, по-видимому, хотел преподнести мне в качестве сюрприза. Делиться этим с Эзрой мне не хотелось.

– Там разгуливает еще одна мантикора?

– После нее столько не осталось бы, – заметила Эзра. – Скорее всего, в этом нет ничего интересного, но мы будем держать ухо востро. На всякий случай. Впрочем, есть кое-что еще.

Она забрала фотографии и протянула мне другую папку.

– Имя Вэнс Когленд тебе о чем-нибудь говорит?

– Нет, – ответила я и открыла папку. На меня уставилось сердитое лицо лысого мужчины, стоящего на фоне стены из бежевого кирпича. Под злобными глазками были татуировки, губы изогнулись в презрительной усмешке.

– Считай, что тебе повезло, – произнесла Эзра. – Он был настоящим подонком. Сидел на наркоте, грабил, нападал на людей. В тюрьме, что интересно, ни разу не оказался. Умер несколько лет назад. Его нашли в подсобке ломбарда в Лаббоке, штат Техас, где он пытался сбыть украденное. Этот человек… ну, с ним случилось то же, что с твоим отцом.

– Вы думаете, что он как-то связан с папой? – спросила я.

– Может быть.

– Так кто убил этого Когленда?

– Когленд был негодяем, родственников у него не осталось, так что, – Эзра сухо улыбнулась, – стимулов для проведения серьезного расследования было немного. Я не знаю, кто его убил. Но мне хотелось бы это выяснить. Так что, если где-то всплывет его имя или найдется связь с Лаббоком, расскажи об этом мне.

Меня не покидало ощущение, что Эзра все еще изучала меня, наблюдая за моей реакцией на каждое произнесенное ею слово.

– Я… э-э… да. Я сообщу.

– То же самое касается Итаки, – добавила она.

На секунду мне показалось, что Эзра заглянула ко мне в голову и увидела мою спальню, кровать, засунутые под нее неиспользованные билеты на самолет.

– Все, что удастся узнать.

Она улыбнулась холодно и жестоко – так скалится зверь на охоте. Впрочем, улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, и Эзра встала, собираясь уходить.

– Надеюсь, – сказала она, – завтра все пройдет хорошо. – Эзра помедлила. – А если нет, то хотелось бы, чтобы никто, кроме нее, не пострадал.

Когда я направилась в жилой комплекс, уже вечерело. Дорожки, пересекавшие территорию, были обозначены бледной подсветкой. Встречавшиеся люди приветствовали меня непринужденными улыбками. Я пыталась улыбаться в ответ, но на душе было тяжело.

В казарме дружелюбная степенная женщина отвела меня в простенькую чистую спальню на втором этаже.

– Горацио хочет, чтобы все чувствовали себя здесь как дома, – объяснила она.

Показав комнату, женщина вручила мне ключ.

– Вы гостья Горацио, ведь так? – спросила она.

– Э-э, да, – согласилась я.

Женщина улыбнулась, глаза заблестели нетерпеливым восторгом.

– Он показал их вам?

– Их?

Она опустила глаза.

– Тех существ, что находятся внизу?

– А, – поняла я. – Э-э, да. Нам можно…

– Говорить о них? – перебила женщина. – Нет. Но по вам видно, что вы знаете об этих существах. Всегда можно понять, кто встречал их, а кто – нет. Что скажете?

– Я не знаю, – призналась я. – Понятия не имею, что сказать.

– Меня приглашали спуститься к ним уже три раза. Такое не приедается.

Женщина даже немного раздулась от гордости.

– А вы… – я не знала, о чем лучше спросить. – Что скажете вы?

– Я думаю, что это величайшее творение мироздания, как же еще, – произнесла она так, будто другого ответа и не могло быть.

– Семена будущего, да? – поддержала я.

Женщина ласково рассмеялась, улыбка подсветила ее щеки.

– Я больше всего люблю фей. Вы знали, что они каждую ночь поют друг дружке? Это чистая правда. Иногда, если хорошенько прислушаться, пение доносится даже сюда, на поверхность.

Ее взгляд устремился немного вправо, словно она действительно что-то слышала или пыталась расслышать. Через мгновение она вновь посмотрела на меня, тепло улыбнулась и вежливо произнесла: «Что ж, доброй ночи вам».

Дверь за ней тихо закрылась, и я осталась одна. Внезапно воцарилась глубокая тишина.

Завтра мы собирались отрезать мантикоре пальцы по самые суставы. При мысли обо всем, что могло пойти не так, желудок у меня сжался. Мне показалось, что я каким-то образом перестала контролировать что-то важное, а меня самой не должно здесь быть.

И все же я легла на кровать, закрыла глаза и попыталась услышать песни фей, но если они и звучали в ту ночь, то были не для человеческих ушей.

Мантикору завезли в операционную на каталке размером с обеденный стол. Она была без сознания, ее ноги пристегнули кожаными ремнями. Все пальцы существа гладко выбрили и оставили на виду. Хвост мантикоры обернули вокруг тела и в нескольких местах закрепили ремнями. Острое жало на его конце покоилось рядом с безмятежным неподвижным лицом.

Операционная представляла собой огромное белое помещение, сверху рассеивался ореол галогенового света. С осветительного устройства, гигантского паука из стали и света, свисало несколько хирургических ламп на шарнирных креплениях. Операционный стол вкатили в центр комнаты, под лампу, и зафиксировали на месте.

Доктор Батист раздавал команды с угрюмым спокойствием. На нем были зеленый медицинский халат, хирургическая маска и шапочка. Он стоял во главе операционного стола, а несколько других мужчин и женщин в масках и стерильной одежде суетились вокруг, устанавливая оборудование, раскладывая хирургические инструменты и вполголоса отвечая на короткие распоряжения. Доктор Батист по сравнению со своими ассистентами был почти комично низкорослым, но, в отличие от своих коллег, он, уверенно стоя на месте, казался почти таким же мощным и внушительным, как и существо на столе. Они же постоянно двигались, становясь почти невидимыми на фоне доктора Батиста.

В одном конце операционной Горацио Прендергаст надевал хирургическую маску. С ним пришли несколько крупных мужчин, готовых выполнить любой приказ. В руках они держали винтовки разных размеров, а глаза их были пустыми и ничего не выражали. Позади стояла Эзра. Горацио наблюдал за происходящим в уважительном молчании. Люди, сопровождавшие его, тоже не проронили ни звука, но ощущалось это совсем по-другому.

Я знала, что мне не место рядом с ними, но и посреди врачей, которые суетились вокруг операционного стола, мне тоже было делать нечего. В конце концов я оказалась в углу, зажатая между стеллажом с хирургическими принадлежностями и неиспользуемым аппаратом искусственного дыхания. Никто не дал мне задания и даже не заметил меня, если не считать короткого недоброго взгляда доктора Батиста и кивка Горацио.

Меня это вполне устраивало. Я и сама понятия не имела, что здесь делаю.

Бурная деятельность за столом достигла апогея, а затем стихла.

– Леди и джентльмены, – начал доктор Батист тихим и официальным голосом, который казался странным.

Он обращался исключительно к своей команде, а не к Горацио и уж точно не ко мне.

– Сегодня мы проведем ампутацию с первой по пятую дистальных фаланг на каждой из лап пациента. Сделав первичный разрез, мы прижжем рану, удалим кость, а затем наложим швы. На протяжении всей процедуры пациент будет находиться в состоянии полного покоя. Говорите только по мере необходимости и как можно меньше. Спасибо вам всем и удачи.

Затем, коротко кивнув команде, он взял скальпель с подноса рядом, и операция началась.

Они работали почти в полной тишине. Инструменты переходили от одного человека к другому и обратно. Дыхание мантикоры было ритмичным, и вскоре доктор Батист и его команда начали двигаться ему в такт.

Они что-то бормотали друг другу, обмениваясь короткими репликами, иногда вопросительными, и лишь изредка заканчивали предложения до конца. По полу шаркали ноги, пищал пульсоксиметр. Дистальные кости мантикоры одна за другой падали в металлическую емкость. Я потянулась за одной из них, вытерла кровь и осмотрела ее, а потом принесла Горацио, безмолвно указав на то место, где коготь изогнулся и, скрючившись, врос в кость. Он понимающе кивнул, похоже, немного удивившись. Доктор Батист проигнорировал нас.

Во сне мантикора не казалась такой уж страшной. Это была просто груда меха, хитина и кожи, сваленных в кучу на столе. Болезненный ужас, который исходил от ее вольера, когда мы встретились в первый раз, исчез без следа. В воздухе вокруг нее не витало никаких чувств, как не было их и у нее на лице.

Когда мантикора пошевелилась в первый раз, она лишь слегка дернулась. Лапа едва заметно изогнулась, затем расслабилась и вновь замерла. Доктор Батист и его подчиненные застыли, медленно положили инструменты и отступили от стола. Доктор посмотрел на анестезиолога, та указала на пульсоксиметр, который продолжал пищать столь же размеренно, покачала головой и пожала плечами.

– Мышечный тремор, – заключил доктор Батист, рассматривая еще минуту неподвижную мантикору.

Говорил он, впрочем, не слишком уверенно, но все же кивнул, стараясь убедить себя в том, что бояться нечего, и снова подошел к каталке. Команда последовала его примеру, и процедура возобновилась.

Мгновение спустя мантикора снова дернулась, на этот раз резче и сильнее. От этого движения задрожал стол, и один из ассистентов в испуге отскочил назад. Доктор Батист снова оторвался от работы и отступил, не сводя глаз с пациента.

– Доктор Лагари? – позвал он. – Нам стоит беспокоиться?

Анестезиолог покачала головой.

– Ее жизненные показатели стабильны, – сказала она. – Ничуть не изменились. Она без сознания.

Доктор Батист одарил ее взглядом, в котором читалась сотня гневных вопросов. Анестезиолог снова указала на синусоидальные волны, которые появлялись на экране друг за другом через равные промежутки времени. Никаких скачков, даже крошечных, видно не было.

Но я почувствовала, всего на секунду, как что-то темнокрылое и голодное трепыхнулось у меня в груди.

– Она пришла в себя, – возразила я.

Все посмотрели на меня, включая Горацио и Эзру. Доктор Батист перевел взгляд с доктора Лагари на меня, потом обратно.

– Изволь объяснить, – сказал он.

– Я почувствовала… – начала я.

В тот момент вся уверенность испарилась. Да, я действительно что-то почувствовала, но что? Имело ли это какое-то значение? Может, у нее просто завтрак в желудке укладывался.

– Да? – настаивал доктор Батист.

– Я… – Нельзя было ничего сказать наверняка. – Может, мне просто показалось.

По лицу доктора Батиста скользнуло выражение злорадного триумфа, когда он взглянул на Горацио. У меня скрутило живот. Затем доктор вновь повернулся к команде.

– Маржан, – произнес голос из темноты. Это был Горацио. – Возможно, тебе стоит прикоснуться к ней. Хуже не станет.

– Вы уверены? – уточнил доктор Батист.

– Я всего лишь предлагаю попробовать, – промолвил Горацио.

Но он явно ждал, что я это сделаю.

Я приблизилась к столу. От него исходил запах, который обычно царил в мясной лавке, когда перемешивались жир, кровь и холодные обнаженные мышцы. Вокруг словно образовался вакуум. Я надеялась, что мне никогда не придется подходить к мантикоре так близко, но в тот момент от нее не исходило былого ужаса. Она казалась стерильной, беспомощной, неодушевленной, неживой, несмотря на глубокое урчащее дыхание. Я приготовилась к потоку кошмаров, которые должны были бурлить за ее безмятежным лицом, сняла одну из виниловых перчаток и осторожно положила руку на прохладную гладкую голову.

И ничего не почувствовала.

– Не путайся под ногами, – прошипел доктор Батист, но так, чтобы его услышала только я, а потом обратился к ассистентам: – Расступитесь немного.

Работа продолжилась. Мантикора дернулась еще два раза. Каждый раз я чувствовала слабое, но настойчивое трепыхание. Работа снова прекращалась, команда откладывала инструменты и отступала в напряженном молчании.

Доктор Лагари стала моим молчаливым союзником. Я чувствовала трепыхание за мгновение до того, как по телу мантикоры пробегала дрожь, и кивала, безмолвно прося доктора проследить за жизненными показателями существа и обратить внимание на любые заметные колебания. Их не было. Показатели мантикоры оставались безупречно четкими, как метроном.

Доктор Батист уже удалил последний сустав на пальце. Один из его ассистентов накладывал швы на лоскуты кожи вокруг культи пальца. В комнате воцарилась тишина, полная облегчения, которое читалось на лицах всех собравшихся. Плечи, совсем недавно напряженные, расслабились. Нервные, неглубокие вдохи постепенно становились глубже. Работа была окончена. Ассистент сделал последний стежок, аккуратным движением пальцев завязал нить и встал, снимая перчатки. Его сияющая улыбка угадывалась даже под хирургической маской.

А потом я вновь ощутила трепыхание в груди, но, вместо того чтобы исчезнуть, это чувство расползлось внутри меня, словно рвота, взорвалось в каждом нерве, не дав мне вымолвить и слова. В голове эхом отдался звук ломающихся костей, во рту стоял вкус свежей крови и влажного костного мозга. Я чувствовала, как сминается плоть под моими зубами, как хрустят хрящи. Меня без конца терзал самый настоящий голод.

Мантикора проснулась.

Ремни лопнули, хвост ударился об осветительный прибор. Лампы на креплениях бешено раскачивались. Повсюду разлетались осколки стекла, посыпались искры. Доктор Батист с командой бросились врассыпную в поисках укрытия, а Горацио, Эзра и телохранители нырнули в дверной проем. Пошатываясь, чувствуя подступающую тошноту, я нетвердой походкой двинулась в угол комнаты, стремясь оказаться вне поля зрения существа.

Мантикора припала к каталке, напряженные мышцы перекатывались под кожей. Она обвела взглядом полную суеты комнату. Лицо по-прежнему было пустым, безмятежным и непроницаемым, но я знала, что творилось в ее душе. Чувствовала это.

То, что произошло дальше, я наблюдала словно отдельными кадрами, промелькнувшими в темноте. Мантикора поднялась, сбрасывая с себя ремни. Доктор Батист спрятался за серебряным подносом с инструментами. Взметнулся вверх хвост. Поднос с грохотом упал на пол, доктор вскрикнул от ужаса. Жало нарочито неспешно вернулось, мягко скользнув по плечу мужчины и пройдя в нескольких дюймах от его незащищенного горла.

Готовясь нанести новый удар, мантикора начала открывать пасть, и ее лицо, которое по-прежнему ничего не выражало, разделил надвое ужасный плоский разрез. Лицо мантикоры приподнялось, а нижняя челюсть широко опустилась, обнажив три концентрических ряда неровных острых зубов. Гигантский язык извивался, касаясь розового сводчатого неба, огромного, как пещера. Этот оскал очень походил на улыбку. Доктор Батист рыдал и умолял.

– Стреляйте! – крикнул кто-то. – Кто-нибудь, пристрелите ее!

Раздался маслянистый лязг оружия, нашедшего свою цель. Мантикора поднялась. Существо было древним и бесстрашным. Его глаза сверкали в темноте, призывая сделать первый выстрел.

– ПОДОЖДИТЕ!

Голос был громким и пронзительным. Он отразился от стен и заставил кричащих, мечущихся по комнате людей замереть как вкопанных.

Наступила тишина, и я с удивлением поняла, что голос принадлежал мне. По какой-то причине я не хотела, чтобы это ужасное существо умерло. Уж точно не здесь и не таким образом.

Я очень медленно встала, и в этот момент аварийное освещение окрасило комнату в мрачный зеленый цвет. Мантикора забыла о докторе Батисте и теперь не отводила глаз от меня. Ужасная улыбка исчезла, зубы скрылись под гладкой маской. Она окинула меня вялым взглядом. Ее хвост, все еще готовый нанести удар, хлестал и подергивался в воздухе. У меня пересохло во рту.

– Привет, – произнесла я.

Мантикора не ответила, но и не пронзила меня жалом, поэтому я продолжила:

– Здесь никто не желает тебе зла, но, если ты попытаешься причинить вред доктору или кому-либо еще, будет плохо.

Ее красные глаза сузились, хвост изогнулся, как вопросительный знак. Интересно, подумала я, она слушает или прикидывает расстояние для прыжка? Жало болталось на конце хвоста, лениво раскачиваясь между жизнью и смертью – ее и моей. Я почувствовала, как меня охватило уже знакомое жуткое чувство, стиснула зубы, борясь с накатывающей тошнотой, и поняла, что меня шатает.

Интересно, сможет ли человек пристрелить мантикору раньше, чем она убьет меня? Вряд ли. Я закрыла глаза, затаила дыхание и замерла в ожидании.

Ничего не произошло.

Ощущение болезненного ужаса прошло. Я открыла глаза и увидела, что мантикора по-прежнему смотрит на меня с совершенно непроницаемым выражением лица. Затем она сгорбила плечи, поджала под себя лапы и медленно, по одному сегменту за раз, опустила хвост на пол.

– Хорошо, – сказала я. За плечом мантикоры доктор Лагари готовила шприц. – Сейчас мы отнесем тебя обратно. Но тебе надо поспать еще немного, иначе ты можешь кому-нибудь навредить. Хорошо?

Никакой реакции.

Доктор Лагари шагнула к мантикоре, но замерла на месте, когда зверь скосил на нее взгляд.

– Все будет хорошо, – пообещала я. – Тебе скоро станет лучше, но сначала нужно еще немного поспать.

Мантикора снова повернулась ко мне. Я кивнула доктору Лагари и шагнула ровно в тот момент, когда доктор подобралась к зверю, вонзив иглу ему в бок.

Я положила руку на лапу мантикоры, которая была ко мне ближе всего, ощущая, как существо напряглось от удивления. На мгновение я снова ощутила ее резкий и четкий голод, увидела ужасы с прошлых трапез – слайд с изображением костей и запекшейся крови. Затем, по мере того как препарат начинал действовать, ощущения стали тягучими и слабыми, а после, подобно вылитому в канализацию жиру, начали исчезать, пока не осталось ничего, кроме клубящейся серой пустоты. Дыхание было медленным, горячим и эхом отдавалось у меня в голове. Я перестала чувствовать ее шерсть под пальцами, перестала ощущать ее сознание в своей голове.

Когда я очнулась, сквозь веки пробивался солнечный свет. В висках у меня стучало, а конечности налились тяжестью. Я открыла глаза.

Я лежала на диване у окна в помещении, которое походило на гостиную в особняке Горацио. Было немного за полдень. Я медленно села и огляделась.

– С возвращением, – поприветствовал меня Горацио, сидящий в кресле напротив дивана.

Он протянул мне стакан воды, я приняла его и выпила все до дна. Во рту стоял ужасный привкус, и, когда вода смыла его, мне стало гораздо легче.

– Сколько… – спросила я.

– Совсем недолго, – успокоил Горацио. – Не могу точно сказать, как работает твоя связь с ними. Могу предположить, что ты получила дозу кетамина.

– Ого, – отозвалась я.

В голове все еще стоял туман.

– С мантикорой все хорошо, если хочешь знать. Она не в восторге, конечно, но благодаря тебе в безопасности. На самом деле стоит сказать, что сразу несколько людей многим обязаны тебе за то, что ты сегодня сделала. Не в последнюю очередь я сам.

Он рассмеялся.

– По-моему, ты заслужила уважение доктора Батиста, если для тебя это имеет какое-то значение.

Я огляделась, отчасти ожидая встретить недоброжелательный взгляд доктора, но мы с Горацио были одни.

– Ты так и не приняла мое предложение, – заметил он. – Мне оно казалось щедрым. Может быть, ты рассчитываешь на что-нибудь получше?

– Не думаю, что хочу здесь работать, – ответила я.

– Правда? – переспросил Горацио. – Твой отец тоже заупрямился и так и не согласился. Впрочем, в конце концов мы нашли общий язык. Быть может, с тобой мы тоже придем если не к официальному соглашению, то к взаимопониманию.

– Зачем вам эта тварь? Ее вообще не должно существовать, как и всех остальных.

– И всё же, – возразил он с мрачной улыбкой. – Всё же эти существа пусть и не идеальны, Маржан, но они настоящие. И все делятся с нами истинами.

– Возможно, некоторыми из них делиться не стоит, – отозвалась я. – Быть может, они не приносят никому пользы.

– Полагаю, эти истины и являются самыми важными из всех, – заметил Горацио. – Мир полон пугающей тьмы. Но если подарить тьме лицо, тогда, возможно, получится с ней поговорить. А после этого, быть может, мы сможем ее контролировать. В конце концов, разве не за этим мы придумали монстров?

– Это мы их придумали? – спросила я.

– Настоящая головоломка, не правда ли? – улыбнулся Горацио.

– Неправильно, – сказала я, – держать этих созданий в вольерах под землей. Так нельзя.

– Да, – согласился Горацио. – Нельзя.

– Тогда почему вы так поступаете?

– Потому что, – ответил он, – им небезопасно находиться здесь, наверху. – Горацио указал на пейзаж за окном. – Мир не готов их принять. Мне кажется, раньше, давным-давно, все было по-другому, но сейчас многое изменилось. Этим созданиям постоянно угрожает опасность, а терять их нельзя: они слишком ценны. Ты это чувствуешь, я уверен.

– То есть вы собираетесь вечно держать существ в этом подвале?

Горацио рассмеялся.

– Когда ты так говоришь, кажется, будто монстр тут я, – заметил он. – Я не собираюсь держать их там вечно. Когда придет время… я подумываю о Вайоминге.

– Устроите там ранчо?

Мужчина улыбнулся.

– Нет, – ответил он. – Я имею в виду весь штат. Ты удивлена? Безумие, знаю, но зачем ограничивать себя в мечтах? Ты знаешь, как я стал тем, кем являюсь сейчас?

– «Зверинец»? – спросила я.

Он усмехнулся.

– Тоже правда, – согласился он. – Но есть и другой ответ: порядок.

– Порядок?

– Мир полон хаоса, – сказал Горацио. – Война – это хаос. Распространение болезней – хаос. Неравномерное распределение ресурсов… У нас достаточно еды, чтобы накормить каждого на этой планете, и все же… – Он покачал головой. – К тому же мы не можем отвечать за весь мир. В Атлантике бушуют ураганы, в Тихом океане – тайфуны. Трутся друг о друга тектонические плиты. Под арктическими льдами есть залежи метана, в вулканах повышается магматическое давление. Все эти явления непредсказуемы, неуправляемы, каждое из них способно разрушить те хрупкие узы, что скрепляют наше общество, разбить его вдребезги. Это может произойти в любой момент.

Я с самого раннего возраста питал отвращение к хаосу. Беспорядок в спальне, полный непослушных учеников класс – в лучшем случае мне было из-за этого неприятно, в худшем я приходил в ужас. Возможно, некоторые люди инстинктивно хотят привести то, что их окружает, в порядок. Меня очаровывали компьютеры – система, которая работает исключительно так, как она запрограммирована! Для разума, жаждущего, чтобы во вселенной все наладилось, ничего соблазнительнее нет.

По этой же причине я создал «Зверинец». Что может быть лучшей услугой обществу, чем разобраться в беспорядке, дать ему количественную оценку, взять его под контроль? Я думал, что, если мы сможем усовершенствовать инструменты для понимания царящего вокруг нас хаоса, мир станет лучше. Я был молодым идеалистом. Считал, что все хотят того же, что и я. Полагал, что создаю инструмент, который поможет ученым улучшить наш мир. Именно для этого задумывался «Зверинец». Знаешь, кто его купил?

Он сделал паузу, на его лице появилась горькая, печальная улыбка. Я покачала головой.

– Нефтяные и минерально-сырьевые компании, – начал он. – Они хотели найти новые залежи природных ресурсов, новые месторождения, пригодные для бурения и разработки. Банки и торговые компании стремились усовершенствовать рыночные алгоритмы. Еще были оборонные предприятия.

Горацио снова замолчал, его лицо помрачнело.

– Все они заверили меня, что разделяют мои взгляды. Я поверил им, потому что мне хотелось, чтобы это было правдой, но они использовали мою технологию для изобретения систем навигации ракет. Я создал ее в попытке спасти нас от самоуничтожения, а они превратили ее в оружие. Я разбогател, соорудил, – он сделал широкий жест, – все это, а также извлек ценный урок. Только глупец не пользуется подвернувшейся возможностью, но никогда нельзя рассчитывать на то, что другие люди разделяют эти мечты.

В комнату вошла Ава, забрала у меня пустой стакан и протянула взамен полный. Я опустошила его одним большим судорожным глотком и на мгновение почувствовала вкус крови. Вновь закружилась голова.

– Можешь оставаться сколько хочешь, – предложил Горацио.

– Мне нужно идти.

Я встала и нетвердо побрела обратно по коридору. Ава кивнула мне, и я вышла на улицу. Была суббота, и меня заливал яркий полуденный свет. Голова все еще болела, но мне не хотелось больше ни минуты оставаться в поместье Горацио.

Сэм отвез меня домой. Я пыталась поддерживать беседу, но не преуспела в этом, вновь и вновь вспоминая ослепительную вспышку и грохот, вызванный внезапным пробуждением мантикоры. Временами казалось, что все повторяется, теперь уже в машине. Хвост существа вдруг заполнял все заднее сиденье, в каждой тени и темном углу мерцали ее глаза, а над лобовым стеклом возвышалось тело мантикоры.

Когда я зашла домой, Мэллорин раскладывала на полу маленькие гладкие камешки, ориентируясь по схеме в одной из своих ведовских книг.

– Ничего такого, не волнуйся, – уверила она. – Это чары прорицания. Я просто тренируюсь. Тебе нужно…

Увидев выражение моего лица, Мэллорин осеклась, сгребла камни и положила их в маленькую кожаную сумку.

– Выглядишь неважно, – заметила она. – Давай я заварю тебе чаю.

– Все в порядке, – сказала я.

Это была неправда, поэтому, когда Мэллорин подвела меня к стулу и усадила на него, я не стала сопротивляться.

Она поставила чайник греться на плиту.

– Что-то случилось?

– Нет… – сказала я. – Или да? Я не знаю. Никто не пострадал, все в порядке. Думаю, ничего плохого не случилось. Кажется, сегодня я спасла чью-то жизнь.

– Здорово, – одобрила Мэллорин. – В следующий раз с этого рассказ и начинай.

Некоторое время мы обе молчали. Чайник засвистел. Мэллорин налила кипящую воду в чашку, в которой уже было ситечко с листовым чаем. Несколько минут она наблюдала, как он настаивается, а потом вручила мне чашку.

– Это улун, – сообщила Мэллорин. – Обладает целебными свойствами.

Я сделала глоток, и лицо обдало теплом. Не знаю насчет целебных свойств, но мне точно стало лучше.

– Я сейчас занимаюсь чем-то, – начала я, – что мне не очень по душе. Не знаю, правильно это или нет, и мне не у кого спросить. Есть люди, которым нужна моя помощь, но кто знает, заслуживают ли они ее. Выбирать клиентов я не могу и даже не знаю, имею ли на это право.

Мэллорин тоже налила себе чай и, пока я говорила, села напротив меня.

– А еще я видела то, что мне совсем не понравилось, – продолжила я. – Я хочу об этом забыть. Да и вообще о многом лучше не вспоминать.

Мэллорин смотрела на меня ласково, выражение ее лица было спокойным и заботливым.

– В тебе есть что-то особенное, Маржан, и очень могущественное, – произнесла она, – хотя я не знаю, что это и как оно проявляется. Я завидую, ведь ты даже не прилагаешь никаких усилий. Тебе, конечно, не станет от этого легче, но все так и есть.

– Я не хочу быть особенной, – сказала я. – Мне это не нужно.

– Твой дар, откуда он у тебя взялся и что означает – все это вообще не в моей компетенции, – призналась Мэллорин. – Так что поступай так, как считаешь нужным. Если внутренний голос подсказывает, что что-то не так, стоит прислушаться. Это зов твоего сердца. Оно становится ориентиром, когда нет никаких моральных норм, и помнит правила, которые больше не существуют.

– На сердце у меня сейчас полный кавардак, – призналась я.

Мэллорин потянулась через стол и накрыла мою ладонь своей.

– Я знаю, – сказала она.

Через мгновение я уже оказалась в ее крепких уютных объятиях, и меня окутал запах пачулей. На секунду мне словно стало пять лет.

– Я знаю, – повторяла Мэллорин снова и снова. – Знаю, знаю.

Она, возможно, и ошибалась насчет магии, но была права во всем остальном.

– Мэллорин, – пробормотала я ей в плечо, – я не знаю, верю ли в проклятия.

– Ничего страшного, – ответила Мэллорин.

– И еще не знаю, верю ли в ведьмовство, – добавила я.

– И не надо, – сказала она.

Я отстранилась, чтобы она увидела мое лицо и поняла: все серьезно.

– Но ты все равно попробуешь снять мое проклятие? – спросила я.

Ее глаза засияли.

– Даже не сомневайся, – пообещала она.

Глава 15. Развязка Гельсина

Большую часть воскресенья я проспала. В ночных кошмарах меня охватывал ужас. Куда бы я ни посмотрела, натыкалась на взгляд мантикоры. Меня обуревали сомнения по поводу роли, которую я сыграла, спасая жизнь этому монстру.

Когда я рассказала Себастьяну о снятии проклятия, он отнесся к этому еще более скептически, чем я.

– Это как тату свести? – спросил он полусерьезно. – Похоже на то.

– Думаю, проклятия снимаются не так болезненно.

Сказать наверняка, впрочем, я не могла, а Мэллорин не дала почти никаких разъяснений – только попросила быть готовой в пятницу вечером.

Ту неделю я каждый день обедала вместе с Кэрри и Грейс, но все ощущалось совсем не так, как раньше. Каждая из нас была в собственном мире. Кэрри недавно начала ходить на плавание два раза в день. Грейс витала в облаках, думая о Хоуи, с которым они теперь официально встречались, – по всей видимости, пропущенная мной вечеринка оказалась богатой на события. Мне, в свою очередь, за каждым углом мерещились мантикоры.

В пятницу, отсидев уроки и сходив в клинику, я встретилась с Мэллорин у дверей дома, и она проводила меня до дивана.

Мэллорин принесла мне дымящуюся кружку с приятным напитком, вкус которого напоминал лакрицу, потом налила напиток и себе, сделала глоток и села напротив меня.

– Итак, – начала она, – ты хочешь узнать о своем проклятии.

– Что это?

– Проклятие – это связывающее заклинание, – объяснила Мэллорин. – Оно либо не дает чему-то вырваться наружу, либо не впускает это внутрь. Проклятия можно использовать как во благо, так и во зло. Я наложила несколько штук на свою спальню, чтобы отпугнуть самых распространенных злых духов, но пришлось действовать очень осторожно, чтобы родители не заметили. Мне бы и в голову не пришло проклясть другого человека. Это слишком опасно.

– И как действует мое проклятие? – спросила я.

– Ты и правда не знаешь?

– Понятия не имею, – подтвердила я. – Не знаю, кто мог его наложить или как оно действует. И честно говоря, я даже не совсем уверена, что проклятия существуют на самом деле.

– Твое уж точно существует, – заверила Мэллорин. – И на пользу оно тебе не идет. Тяжелая энергия вокруг тебя просто клубится. Это не к добру.

– Так что там с проклятием?

Мэллорин сделала глубокий вдох, как будто собиралась рассказать историю, а потом вдруг передумала.

– Понятия не имею, – невозмутимо сообщила она. – Но я знаю, что оно есть.

Ее уверенность начала понемногу заражать и меня. Я стала задаваться вопросом, не проклята ли на самом деле.

– Самый распространенный сценарий – это затаивший обиду бывший, – продолжила Мэллорин.

– Трудно обзавестись бывшим, если никогда ни с кем не встречалась, – ответила я.

– Какое облегчение, – обрадовалась она. – Бывшие и проклятия – то еще сочетание. К счастью, даже не зная, кто наложил проклятие, мы все равно можем попробовать снять его.

– И как именно мы это сделаем?

– Я думаю попробовать Развязку Гельсина, – ответила она.

– Чего-чего?

Мэллорин громко рассмеялась.

– Где-то в начале двадцатого века, – начала она, – молодой ведьмак армянского происхождения бежал из Османской империи и поселился в Лондоне со своим фамильяром, зайцем по имени Осло.

Она пошла на кухню и начала деловито складывать вещи, не прерывая рассказа.

– Он стал называть себя Арман Гельсин и, подучив английский, начал зарабатывать на жизнь, показывая фокусы. Ведьмак случайно утопился, пытаясь создать заклинание, позволяющее дышать под водой, так что нельзя точно сказать, действительно ли Развязка Гельсина работает.

Зорро сидел смирно на своей лежанке, оживленно и нетерпеливо наблюдая за Мэллорин. Он был готов ей помочь, если понадобится.

– Сегодня мы тебя не берем, Баджинс, – обратилась к нему она. – Прости. Это предписания врача.

Мэллорин взглянула на меня и подмигнула.

– Это не опасно?

– Наверное, нет, – ответила Мэллорин. – Как бы то ни было, Гельсин не очень-то ладил с водой, но вот в узлах он был очень хорош. Говорят, Гельсин умел не глядя завязывать и развязывать пятьсот различных узлов. Ему можно было закрыть глаза, вручить самый хитроумный узел, а он бы сразу понял, что с ним делать.

Пока она работала, я подмечала детали. Вот Мэллорин взвесила на рычажных весах горсть трав и пересыпала их в конопляный мешочек. Взяла осколок кристалла, подняла вверх, поймав в него последние лучи солнца, а потом быстро завернула в бархат. Вылила в термос содержимое зашипевшего чайника. По дому разнесся запах жженой лаванды.

– Какое отношение к заклинанию имеют узлы? – спросила я.

– Проклятие – это своего рода путы, и, чтобы они не соскользнули, нужно завязать узлы. Очевидно, что те, которые удерживают проклятия, куда страннее обычных, но Гельсин умел распутывать и их тоже. Так, по крайней мере, говорят. В общем, за последние пятьдесят лет было минимум два достоверно подтвержденных успешных использования Развязки Гельсина.

– Это много? – уточнила я.

– Да, – сказала Мэллорин, – это много.

– Что случилось с Осло? – спросила я.

– Хазенфеффер[2], – ответила Мэллорин. – Может, превратился в меховые наушники. Точных сведений нет. Мир жесток к маленьким созданиям.

Еще немного повозившись, Мэллорин трижды хлопнула в ладоши над небольшой кучкой различных принадлежностей, сложенных в плетеную корзинку для пикников, которую она откопала в кухонном шкафу. Проверив время по старым карманным часам, она взялась за ручку корзины обеими руками, повернулась и прошла мимо меня к входной двери.

Мобильные телефоны Мэллорин брать запретила. По ее словам, радиоволны мешают магической энергии, и это одна из причин, по которой колдовать сейчас намного сложнее, чем в прежние времена. Я взяла с собой фонарик и маленький перочинный нож. Мне было неизвестно, чего можно ожидать от этой затеи, но хотелось быть наготове.

Мы направлялись к небольшому рукотворному озеру, расположенному рядом с пересечением двух шоссе. Когда я была младше, то иногда приходила туда с мамой. Мы сидели на маленьком пляже и строили замки из привезенного грузовиком песка. В последний раз я была здесь много лет назад. Место было не таким уж хорошим. Вокруг обычно околачивались сомнительные личности, а в воду часто нельзя было зайти из-за цветения водорослей.

На этот раз, однако, сомнительными личностями оказались мы. Оставив велосипеды в кустах, мы крадучись двинулись по окраине парка. Я задумалась о том, что люди, которых я видела здесь в детстве, возможно, тоже лишь пытались распутать странные хитросплетения своей жизни.

Мы подошли к кромке воды. Начинало смеркаться. Мэллорин провела меня по протоптанной тропинке к деревянным рыбацким мосткам. Там она осторожно поставила закрытую корзину на доски, затем села рядом с ней и скрестила ноги.

– Что теперь? – спросила я.

– Подождем, – ответила она.

Я уселась рядом. У меня возникло желание снять обувь вместе с носками и поболтать ногами в воде, но я переживала, что это может испортить чары, поэтому села так же, как и Мэллорин.

Сумерки сменились ночью. Между разбросанными по всему парку фонарными столбами залегли глубокие тени. Я порадовалась, что захватила с собой фонарик.

– Чего мы ждем?

– Нужно, чтобы луна оказалась в перигее[3], – пояснила она, указывая на светило, поднимающееся из-за холмов.

Время от времени Мэллорин смотрела на часы. У меня начали болеть колени, но она не двигалась, так что я тоже оставалась на месте. Шум мчащихся по шоссе машин стих до шороха, на смену ему пришли тихий плеск воды о мостки, стрекот сверчков, копошение мышей и крыс, крики какой-то одинокой ночной птицы.

Наконец Мэллорин зашевелилась, распрямила ноги и открыла корзину.

– Гельсин не хотел умирать, – сказала Мэллорин, – поэтому вписал себя в заклинание. Свой дух, во всяком случае. Гельсин считал, что благодаря этому отчасти будет жить вечно.

Она достала рамку со старой фотографией. На ней был изображен темноглазый молодой человек с густыми усами и строгим пробором; волосы были зачесаны назад. Мэллорин поставила рамку на мостки. Я почему-то представляла Гельсина стариком, но он выглядел ненамного старше нас.

– Не уверена, нравится ли его духу развязывать узлы до скончания веков, но это не моя проблема, так ведь? – произнесла Мэллорин.

Она достала заготовленный дома мешочек с травами и поставила его перед фотографией. Рядом с ним Мэллорин положила все еще завернутый в бархат осколок кристалла, термос и потрепанную игрушку для собак, которая, должно быть, принадлежала Зорро, а потом достала фарфоровый чайник и три чашки с блюдцами. Мэллорин поставила перед каждой из нас по чайному набору, а третий поместила между нами. Сняв с чайника крышку, она положила ее рядом, вылила туда горячую воду из термоса и добавила пакетик с травами.

– Арман Гельсин, – громко произнесла она неестественным официальным тоном, – здесь можно выпить чаю. Приди же и сядь рядом с нами.

Мэллорин глянула по сторонам, словно ожидая увидеть кого-то, но ничего не произошло. Она снова посмотрела на фотографию, что-то пробормотала себе под нос, затем одним пальцем нарисовала крест на суровом лице Армана Гельсина.

– Чай сладкий, – сказала Мэллорин.

Она опустила в чайник кристалл, и тот тут же начал таять. Это оказался леденец.

Над головой раздался гул самолета, на его крыльях мигали огни.

– Арман Гельсин, мы призываем тебя, – повторила Мэллорин. – Мы призываем твой дух посидеть с нами, выпить чаю и благословить эти руки своим мастерством.

Поверхность озера была гладкой и темной. Светила полная луна. По нашим спинам пробежал холодок. Может, то было лишь дуновение ночного ветра, но Мэллорин сочла это знаком, схватила чайник за изящную ручку и налила в три чашки горячий чай.

Затем она в очередной раз обратилась к ночи.

– Арман Гельсин, – позвала она. – Я осветила тебе путь. Ты скрепил свои обещания кровью, и я заклинаю твой дух присоединиться к нам.

Теплое покалывание, пробежавшееся по коже, вызвал, конечно, поднимающийся от моей чашки пар, или, возможно, просто воздух стал холоднее, выжимая из моего тела тепло. Я ощутила дымный аромат крепкого черного чая.

– Если ты рядом, – не сдавалась Мэллорин, – тогда покажись и присоединись к чаепитию и дай нам попросить тебя об услуге.

Она подождала. Явно похолодало, и нельзя было сказать, из-за чего: быть может, просто снизилась температура. Я с легкостью представила, как в окружающей нас темноте движутся разнообразные силуэты.

Мэллорин подняла фотографию, как будто пыталась привлечь к ней чье-то внимание, затем поставила ее рядом с третьей чайной чашкой.

– Арман Гельсин, если ты рядом, подай знак.

Ведьма не спускала взгляда с чашки. Должно быть, над ней пронесся ветерок, потому что чай на секунду покрылся рябью.

– Он близко, – заключила она, в ее голосе слышался дикий восторг.

Я тоже это почувствовала. У меня появилось ощущение, что мир раскалывается, точно яичная скорлупа, открывая спрятанное внутри мерцающее сокровище.

В кустах что-то зашевелилось. То ли енот, то ли олень, а может, и дух из загробного мира. Почему бы и нет? Мы обе подпрыгнули. Я огляделась, но ничего не увидела.

– Все в порядке, – сказала Мэллорин. – Можешь показаться.

Я потянулась за фонариком, но она остановила меня, мягко положив руку мне на плечо.

– Нет, – прошептала она, кивнув на луну. – Света ему хватает.

Арман Гельсин пристально смотрел на нас с фотографии. Он немного напомнил мне папу: оба иммигранты, которые пронесли свои секреты через полмира и глупо умерли.

Фотограф запечатлел жесткую ярость в глазах Гельсина, в изгибе бровей, в гневном совершенстве его прически. На мгновение я увидела этого человека вне истории, как будто он жил по сей день, не постарев при этом ни на день. Гельсин был молод, горд, дерзок и полон тайн, а еще оказался ближе к смерти, чем сам осознавал.

В темноте снова раздался шум, на этот раз ближе: кто-то шел по тропинке. Между тенями скользнула еще одна. От тьмы отделилась неясная фигура и направилась в нашу сторону. Я услышала, как Мэллорин резко втянула в себя воздух.

– Мы здесь, – обратилась она к тени, восторженно глядя на нее, и похлопала по тому месту, где стояла его чашка. – Присаживайся.

Темная сущность приближалась, ее очертания приобрели человеческую форму. Она двигалась по тропинке, направляясь к нам. Мэллорин дрожала от возбуждения и предвкушения. Когда тень подошла ближе, у меня внутри что-то оборвалось.

– Мэллорин… – прошептала я.

– Ш-ш-ш, – оборвала она. – Он здесь. Это Гельсин.

Фигура теперь стояла на другом конце мостков, отрезая нам путь к отступлению. Мы оказались в ловушке между холодной, заросшей водорослями водой и тем, что ждало нас в темноте. Тень сделала шаг вперед, потом еще один. Я вспомнила о спрятанном в рюкзаке ноже и понадеялась, что он мне не понадобится.

– Да-да, – подбодрила Мэллорин. – Можешь к нам присоединиться.

Под ногами фигуры скрипнули доски. Мостки покачнулись.

– Мэллорин, я не думаю, что это он.

Я снова попробовала объяснить свои чувства.

– Это он, – возразила она. – Иначе быть не может.

Я знала, что что-то не так. Я ощущала его энергию: она была чужой и выдавала растерянность, свойственную людям. Кто-то отважился зайти туда, куда его не приглашали, где ему было не место.

– Мэллорин, у нас проблемы, – предупредила я, когда фигура шагнула вперед.

– Ты разрушишь заклинание, – шикнула она.

Тень сделала еще один шаг.

– К черту заклинание, – ответила я.

Я схватила фонарик и вытащила из рюкзака нож.

Мэллорин издала мучительный крик, полный горького разочарования. Я раскрыла нож и направила луч света на фигуру. Это был не Арман Гельсин.

Это был глупый мальчишка из моей школы по имени Элай Хэтч.

Кое-что об Элае Хэтче знал каждый. Он учился в одиннадцатом классе, водил «Лендровер» и жил в особняке. Его мать унаследовала целое нефтяное состояние, а отец был лоббистом. Учился Элай ужасно, но, вероятно, благодаря магии кумовства и денег он все равно легко попадет в один из университетов Лиги плюща. А еще, что неудивительно, Элай был настоящим придурком.

Прямо сейчас он щурился в свете моего фонарика.

– Твою мать, – пробормотал он.

– Ты не Гельсин, – ошеломленно выдохнула Мэллорин.

Позади него из темноты вышли еще трое подростков – мальчик и две девочки. Я никого из них не узнала.

– Что за Гельсин? – спросил Элай Хэтч.

– Кто эти чокнутые? – поинтересовалась одна из девочек.

– Это вы кто? – парировала я.

– Погоди, – произнес Элай. – Я тебя знаю. Ты та девчонка, у которой отца убили.

– О да, я слышала об этом, – подхватила другая девочка. – Мне сказали, что его нашли всего…

– Всего что? – ощерилась я.

Девочки засмеялись.

– Давай выбираться отсюда, – сказала Мэллорин, собирая вещи и не поднимая головы.

– Что вы тут вообще делаете? – спросила первая девочка. – Это что, чай? У вас тут чаепитие?

Мэллорин очень не вовремя подобрала собачью игрушку и засунула ее обратно в корзину.

– Как мило! – воскликнула другая девочка. – Они играют в куклы.

– Все в порядке, – прошептала Мэллорин. Я не была уверена, к кому из нас она обращалась. Ее голос дрогнул от слез. – Все будет хорошо.

Девочки хихикали, а мальчики смотрели на нас с глупыми ухмылками. Я ненавидела их всех. Они не знали, как усердно трудилась Мэллорин, насколько это было для нее важно; не замечали ее заботу, терпение и любовь. Им хотелось просто по-идиотски пошутить.

По мне прошелся тот же электрический разряд, что и в ту ночь в клинике, когда я посмотрела на Зорро и всем своим существом почувствовала, что мне нужно его вылечить. Только теперь это был темный поток гнева, сбивающий с ног.

– Оставьте ее в покое, – приказала я, подходя к ним так близко, что оказалась в нескольких дюймах от лица первой девочки. От нее пахло вейпом со вкусом зеленого яблока.

– Не надо… – начала Мэллорин.

– Помолчи, – бросила я.

Девочка вновь рассмеялась, но совсем по-другому. Гнев, овладевший мной, ее не боялся. Ему совсем не было страшно, и, думаю, она это поняла. Девочка шутила, а я – нет. Они смеялись надо всем.

– Чокнутая, – сказала наконец она.

Ее голос был тихим, неуверенным. Мэллорин закончила собирать вещи и запихнула их в корзину.

– Пойдем, – сказала она. – Мы уходим.

Домой мы возвращались в мрачном молчании. Я видела, что Мэллорин было стыдно, и почувствовала, что тьма, тлеющая внутри меня, никуда не делась.

Когда мы вернулись домой, Мэллорин распаковала корзину и разложила вещи. Я предложила помочь ей, но она отказалась. Зорро с беспокойством наблюдал за происходящим.

– Мне жаль, Мэллорин, – сказала я.

Я не была уверена, о чем именно сожалела. Возможно, об ужасном поведении некоторых людей; о том, что не сработало заклинание, а Мэллорин увидела гнев, который я каждый день пыталась сдержать. Мне было жаль, что все получилось именно так.

Она оторвалась от своего занятия.

– За меня никто никогда раньше не заступался, – сказала Мэллорин. – Спасибо.

Она вылила в раковину остатки чая, предназначавшегося для Армана Гельсина.

– Кстати, если тебе любопытно, оно бы не сработало.

– Заклинание?

Мэллорин покачала головой.

– Почему? – спросила я.

– Я ошибалась, – проговорила она.

– Насчет Гельсина?

– Насчет тебя.

Мэллорин посмотрела на меня.

– Это не проклятие.

– Окей, – сказала я. – Тогда что это?

– Я не знаю, – произнесла она. – На тебе нет никаких пут. Там просто…

Мэллорин помедлила, подыскивая слова.

– Что?

Она растерялась и казалась опустошенной.

– Чего-то не хватает, – сказала наконец Мэллорин.

Глава 16. Удивительное крохотное сердце

В понедельник, вернувшись в школу, я услышала новый слух: Маржан Дастани по ночам приносит в жертву щенков.

– Это, разумеется, неправда, – сказала Грейс.

Мы были во дворе. Грейс сидела на коленях у Хоуи, а Кэрри нервно оглядывалась по сторонам.

– Само собой, – подтвердила Кэрри, хотя уверенности ей явно не хватало.

– Но если серьезно, – глуповато улыбнулся Хоуи, – что произошло?

– Ну, во-первых, – заговорила я, – это были не щенки.

У Кэрри вытянулось лицо. Улыбка Хоуи застыла, и я подумала, что он мне не нравится.

– Ничего не произошло. Это все глупые слухи, а Элай Хэтч – придурок, – встряла Грейс. – Мы всегда тебя поддержим, милая. Не волнуйся.

Она бросила на Хоуи испепеляющий взгляд, тот по-дурацки пожал плечами, не понимая, что сделал не так.

Весь оставшийся день мне казалось, что вокруг образовался пузырь из любопытных осуждающих взглядов людей, с которыми я даже не была знакома. Внутри этого пузыря мысли ворочались неохотно, все звуки были приглушены и отдавались эхом. Может, именно так чувствовала себя Мэллорин, до того как сбежала. Возможно, так чувствовал себя папа всю свою жизнь.

Кэрри и Грейс подходили ко мне при любом удобном случае. Грейс взяла за правило сердито смотреть на любого, кто пялился на нас, и таких людей стало намного меньше. Кэрри было явно не по себе, но, несмотря на это, она держалась рядом и не задавала никаких вопросов. Для этого и нужны друзья.

Когда прозвенел звонок c последнего урока, мы встретились во дворе.

– Мне нужно на плавание, – сказала Кэрри. – Но после этого можем позаниматься вместе. Я попрошу папу взять нам дан-дан.

Идея посидеть в уютной гостиной Финчей c дан-даном, лапшу для которого китайский ресторанчик по соседству делал сам, была заманчивой, но я знала, что, как только мы окажемся наедине, возникнут вопросы, на которые мне придется отвечать. Например: «Почему Элай Хэтч распускает странные слухи? Что произошло на самом деле?» Я не желала ничего объяснять. Мне не хотелось врать подругам, но и правду рассказать тоже было нельзя.

– Я устала, Медвежонок, – сказала я. – Лучше пойду домой.

Домой я не пошла, да и усталости не чувствовала. Я села на велосипед и поехала в клинику, выплеснув весь свой гнев на педали под ногами. Они крутились так яростно, что ветер бешено дул мне в лицо, и через какое-то время школьный кошмар, где все шептались и таращили глаза, показался мне совсем далеким.

Когда я подъезжала к парковке позади клиники, в поле моего зрения мелькнула грациозная тень. По краю крыши крался старый серый кот, величественный и спокойный. Он остановился у козырька над дверью и присел. Еще мгновение кот наблюдал за мной, помахивая хвостом, затем прошелся вдоль водостока, завернул за угол крыши и скрылся из виду.

– Это тебе, – сказал Доминик, когда я вошла, и протянул конверт.

Мне даже смотреть на него не пришлось – и так было ясно, от кого он. Я отнесла конверт в кабинет отца, вскрыла его, вытряхнула телефон на стол и стала ждать. Минуту спустя он начал вибрировать.

– Он в добром здравии? – спросил голос. – Тот, что страдал недержанием?

– Он… э-э… да. Все в порядке.

– Хорошо, – сказал голос. – Скоро вам нанесут визит. Придет еще один клиент.

– А что, если я откажусь?

Тишина.

– Ладно, хорошо. В этот раз я отказываюсь.

На другом конце провода по-прежнему царила тишина. Я ждала, и наконец голос заговорил.

– Почему?

– Кто-то должен в итоге объяснить мне все это, – потребовала я. – Я хочу знать, кто вы такие и что вам известно об отце.

На потрескивающей телефонной линии повисла тяжелая, тягучая тишина: чувствовалось, что собеседник перебирал в голове разные варианты.

– Примите посетителя.

Прежде чем я успела возразить, голос продолжил:

– Окажите помощь пациенту.

– И что потом? – спросила я. – Я же сказала, что не буду этого делать.

Последовала тишина, которая на этот раз длилась очень долго. Я даже подумала, что звонок прервался.

– А потом, – внезапно произнес голос, – я попытаюсь вам помочь.

В телефоне щелкнуло, и снова стало тихо. Я положила его в ящик стола и вышла в вестибюль.

– А вот и она, – сказал Доминик незнакомцу, стоявшему у стойки регистрации с футляром для скрипки в одной руке и накрытой полотенцем птичьей клеткой в другой. Доминик кивнул в мою сторону, и на меня через плечо взглянул человек с юным лицом, обрамленным растрепанными черными волосами. Взгляд печальных настороженных глаз встретился с моим.

Новым клиентом оказался мальчик примерно моего возраста с хрупкими чертами лица, тонкими, как перышко, руками, птичьим телосложением и бледной кожей, безупречной, словно матовое стекло. Сильный ветер, вероятно, унес бы его прочь, оставив лишь глаза. В них застыли печаль и чувство, которое я узнала мгновенно.

Гнев.

– Привет, – поздоровалась я. – Чем я могу тебе помочь?

Он поднял сначала футляр для скрипки, а затем птичью клетку, как будто это каким-то образом отвечало на мой вопрос. Позади него Доминик покачал головой и пожал плечами.

– Да, хорошо, – произнесла я. – Пошли со мной.

Когда мы оказались в кабинете и дверь за нами закрылась, мальчик водрузил прикрытую клетку и футляр на мой стол. Затем он расстегнул защелки и открыл его. Я ожидала увидеть что угодно, но уж точно не настоящую скрипку, лежащую на мягкой обивке цвета индиго.

Полотенце с птичьей клетки мальчик снимать не стал. Я осознала, что оттуда не доносилось ни звука.

– Меня зовут Кент Хаяси, – представился он.

– Ты играешь? – спросила я.

– С трех лет, – ответил мальчик, не поднимая взгляда.

Я посмотрела на безупречные изгибы искусно сделанной скрипки цвета роскошного красного дерева. На поверхности виднелись линии древесной структуры. Было понятно, что об инструменте заботились. Туго натянутые струны блестели, а деревянная спираль головки закручивалась с элегантной безупречностью.

Кент наклонился и дернул за струну. Даже приглушенный футляром, звук был ярким, глубоким и долго отдавался у меня в ушах – даже тогда, когда должна была наступить тишина; создавалось впечатление, что струна застряла. Я чувствовала себя немного странно, хотя неприятных ощущений не было.

Пока нота медленно затихала, Кент наблюдал за птичьей клеткой. Казалось, он чего-то ждал. Из клетки все еще не раздавалось ни звука.

– Вивальди был, – Кент запнулся на последнем слове, – самым милым, самым послушным…

Не договорив, он замолчал.

– Вивальди? – спросила я.

Кент вздохнул и снял полотенце с клетки. Там было пусто.

– Он умел исполнять Шуберта, – жалобно сказал Кент. – И так гордился собой.

– Он сбежал? – спросила я.

Мальчик покачал головой.

На дне клетки, поверх разбросанных остатков птичьего корма и помета, лежал слой желтых перьев. Их было слишком много, и они казались очень свежими.

– Мне жаль, – посочувствовала я.

Глаза Кента были холодными и злыми, его лицо исказилось от беспомощного гнева и печали.

– Что бы там ни было, – заявил он, – мне оно не нужно. Забери это.

– Я не понимаю, – произнесла я.

Кент постучал костяшками сжатого кулака по футляру. Еще мгновение ничего не происходило.

Затем скрипка глубоко вздохнула и посмотрела на меня.

Ее – я сразу поняла, что это женщина, – круглые широкие глаза располагались по обе стороны завитка на головке скрипки. Они ярко блестели, излучая любопытство. Белки были желтыми и налитыми кровью, ресницы на веках отсутствовали. Закрывшись, глаза без следа растворились в дереве, повторяя естественные изгибы инструмента. Стоило ей зажмуриться и затаить дыхание, и никто не понял бы, что это живое существо, но сейчас она смотрела на меня, и при каждом вдохе и выдохе ее тело расширялось и сжималось, словно грудная клетка, а эфы по обе стороны струн пропускали воздух, подобно жабрам. Через мгновение она вытянула шею, обнажив за грифом темные тонкие сухожилия и вены, которые спускались к подобию ключиц, а те переходили в корпус.

– Оно проснулось несколько дней назад, – сообщил Кент. – Ни с того ни с сего.

– Она, – поправила я. – Это она.

– Откуда тебе знать?

– Просто знаю. Где ты ее взял?

– Мне это подарили, – ответил Кент. – У меня есть анонимный покровитель.

– «Ее», – повторила я, – а не «это».

Он бросил на меня хмурый взгляд.

– Это была всего лишь скрипка, – сказал Кент. – До недавнего времени.

Скрипка смотрела то на меня, то на него. Знала ли она, что мы говорим о ней?

Откуда-то из глубин памяти всплыло далекое воспоминание. Кажется, однажды вечером, много лет назад, папа рассказывал мне подобную историю. Подробностей вспомнить не получалось. Время от времени предметы быта – чайники, метлы, стулья – после сотен лет неодушевленного существования открывают глаза и оживают, полные остроумия, воли и озорства. Как же они называются?

Ёкаи.

– Забери эту штуку, – попросил Кент. – Продай, разбей, сожги – все равно. Мне она не нужна.

Я чуть было снова не поправила его, когда он назвал скрипку «штукой».

Она казалась безобидной и теперь смотрела на меня, не подозревая ни о чем.

– Я должен был догадаться, – еле слышно пробормотал Кент. – Оно… она так на него смотрела. Можно было что-то сделать. Я бы…

Он опустил голову и замолчал. Мне показалось, что Кент сейчас заплачет.

– Что произошло? – спросила я.

– Оно…

Я многозначительно посмотрела на него, и он вздохнул.

– Она. Она съела его. Вивальди.

Кент устремил на скрипку умоляющий взгляд, словно даже сейчас пытался исправить содеянное. Как по команде, она икнула. Из одной изящной прорези на ее животе вылетело желтое перышко.

Мы трое наблюдали, как оно с медленной изобличительной грацией опускается на пол, а потом оба гостя перевели взгляд на меня – сначала Кент, а затем и ёкай. Прищуренные глаза Кента напоминали тлеющие угольки. Сияющие глаза ёкая широко раскрылись, в них не читалось ни капли вины. В этот момент они были так похожи на старый водевильный комедийный дуэт, что я бы не удивилась, если бы они начали чревовещать, но ни один из них не произнес ни слова.

– Вивальди был… – начала я.

– Канарейкой, – закончил Кент. – Он ел с рук и сидел у меня на плече, пока я играл на скрипке. Вивальди мог исполнить десяток разных песен и доверял мне. А я позволил этой… штуке…

Он отчаянно закричал и бросился к скрипке. На мгновение мне показалось, что Кент разобьет ее, задушит или разорвет на части. Скрипка вздрогнула, и ее струны ослабли. Одна из них отделилась от верхнего порожка и зависла перед спиралевидной головкой, тонкое щупальце настороженно очерчивало в воздухе фигуры в форме буквы S, словно готовясь обороняться.

Кент поколебался, затем сдался, и через секунду ёкай расслабилась. Струна скользнула обратно на порожек и обвилась вокруг колка. Я заметила, что она все еще не была натянута, но, по крайней мере, уже не висела в воздухе.

– Мне нужна помощь, – произнес Кент.

Он опустился на пол, тяжело привалившись спиной к краю стола. Я подошла и села рядом с ним. Через несколько мгновений скрипка вылезла из футляра, при помощи струн спустилась вниз и присоединилась к нам, прислонившись к столу легким изгибом шейки. Какое-то время мы втроем сидели так, не произнося ни слова.

– Мои родители – концертные музыканты, – прервал тишину Кент, голос доносился откуда-то издалека. – Они хотели, чтобы я пошел по их стопам. Я с самого детства стирал пальцы в кровь, играя гаммы, и, по словам родителей, должен был трудиться усерднее, чем все остальные. Они заявляли, что другого способа нет.

Он покачал головой.

– Родители считали, что однажды я буду им благодарен, – выплюнул он.

– Ты, должно быть, очень хорошо играешь, – заметила я.

– Большинство людей, – сказал Кент, – за всю свою жизнь никогда не добьются таких же результатов, каких добился я, играя на скрипке.

– Смелое заявление, – прокомментировала я.

– Я выигрывал национальные конкурсы, – начал перечислять он, – получал стипендии и гранты, обзавелся покровителями и фанатами. Меня приглашали выступать в Лондоне, в Москве, в Пекине…

Кент замолчал, а когда он заговорил снова, голос у него был низким и горьким.

– Я терпеть все это не могу.

– Тогда почему не бросишь?

– Я задаю себе тот же вопрос уже много лет, – ответил Кент. – И никак не найду ответ. Поэтому я перестал.

– Перестал задаваться этим вопросом?

– Перестал играть, – сказал он. – Шесть месяцев назад. С тех пор я не сыграл ни одной ноты. Я думал, что станет лучше, но вместо этого чувствую себя так, будто отрубил себе руку.

Кент молчал. Скрипка тем временем начала осматривать кабинет. Она двигалась подобно осьминогу, с проворной водянистой грацией подтягиваясь на своих четырех струнах. Ее тело все еще более или менее напоминало скрипку, но казалось тяжелым и плавным, а это наводило на мысль о том, что под гладкой темной кожей были органы. Иногда, оторвавшись от изучения папиных ветеринарных справочников и ковыряния в ковре, ёкай поворачивала шею, смотря на нас большими глазами.

– Я и сама не хотела ничего подобного, – призналась я. – Меня подписали на это все насильно и даже не потрудились уточнить, что об этом думаю я.

– Откуда ты знаешь, что нужно делать? – поинтересовался Кент.

– На самом деле и не знаю, – ответила я. – Мне каждый раз приходится разбираться на ходу. Прости, ты, возможно, ожидал консультации от настоящего специалиста.

Кент искренне рассмеялся.

– Я и правда люблю музыку, – сказал он. – Раньше думал, что, как только научусь действительно хорошо играть, меня не будет выворачивать всякий раз, когда я беру в руки скрипку.

Его глаза были полны гнева и муки.

– Но чего бы я ни достиг, этого всегда мало.

Тонкие пальцы Кента сжались в кулаки, а потом расслабились.

– Мои родители знали, что у меня депрессия, – продолжил он. – Они сказали, что все нормально, и купили Вивальди, чтобы мне стало повеселее. Это сработало. Он сидел у меня на плече, пока я играл, и подпевал. Благодаря ему я наслаждался игрой впервые с тех пор, как себя помню.

Скрипка вернулась к Кенту и плюхнулась рядом. Она переводила с моего лица на его внимательный любопытный взгляд.

– Если ты надеешься, что я смогу вернуть Вивальди, то, боюсь, это не так.

Он отрицательно покачал головой, но я увидела, что его плечи немного поникли.

– Я сделаю то, что в моих силах, – предложила я. – Тебе это, вероятно, не поможет, но я смогу лучше понять твою скрипку. Ты не против?

Кент кивнул, почти не поднимая на меня взгляд.

Я протянула руку и прикоснулась к корпусу инструмента. Если у ёкая и были какие-то страхи или сомнения, она их не показывала. Скрипка наблюдала за происходящим с нескрываемым любопытством, изредка моргая с мягким клацающим звуком, похожим на щелчок затвора фотоаппарата.

От нее исходило восхитительное темное сияние, которое согрело костяшки моих пальцев, стоило мне прикоснуться к ней. Я провела рукой по краю корпуса, по округлому изгибу ее искусно соединенного шва. То, что было передо мной, очень походило на дерево, но на самом деле было каким-то видом кожи, сухим и жестким. Когда я нажимала на нее, она прогибалась. Казалось, ее не беспокоили мои прикосновения. Скрипка просто переводила взгляд с меня на Кента, наблюдая за нами круглыми и блестящими, как стеклянные шарики, глазами.

Она была сбита с толку. Ошеломлена. Беспокойна. Голодна, нетерпелива, полна желаний. «Чего может хотеть скрипка? – спросила я у самой себя. – Зачем ей есть канарейку?»

И как я могу ей помочь?

Я не сомневалась, что Горацио был бы рад пополнить свою коллекцию живой скрипкой. И конечно же, Кент, избавившись от нее, вздохнет с облегчением. По крайней мере, поначалу. Но все же мне казалось неправильным разделять их. Эти двое должны были быть рядом, и, в отличие от Кента, ёкай это уже поняла. Они будут идти по жизни рука об руку, я чувствовала это нутром.

– Она там, где и должна быть, – сказала я.

Лицо Кента помрачнело.

– И все? – спросил он. – Мне от нее никуда не деться?

– А ей никуда не деться от тебя, – добавила я.

Я убрала ладонь с бока ёкая. Еще мгновение мы смотрели друг на друга, а потом скрипка с драматичным и странным мелодичным вздохом снова оперлась о край стола. Тепло, которое я чувствовала в костяшках, начало исчезать и вскоре пропало окончательно.

Голод, однако, остался.

Чего-то не хватает.

Мне пришла в голову мысль.

– Ты должен дать ей имя.

– Я не буду никак называть эту штуку, – возразил Кент.

– Она побудет с тобой какое-то время, а значит, у нее должно быть имя.

Кент нахмурился, однако через мгновение задумался.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я назову ее в честь моей бабушки. Она единственная из всей семьи позволяла мне быть ребенком. Оми.

Кент перевел взгляд на скрипку.

– Привет, – произнес он. – Тебя зовут Оми.

Скрипка – Оми – моргнула, глазами проглотив свое новое имя, и, судя по всему, оно показалось ей приемлемым.

Имя было хорошим, но этого было недостаточно. Кент все еще не простил Оми, а Оми так и не утолила свой голод. Я чувствовала его прямо посередине живота: он походил на рваную пустую яму, которую нужно было заполнить.

Почему эта скрипка открыла глаза именно сейчас, именно с этим мальчиком? Должна была быть какая-то причина, иначе зачем папа рассказывал мне все эти истории в детстве? Почему он так часто исчезал, а потом умер? Не могли события происходить просто так, иначе зачем я садилась в машины к незнакомцам и рисковала жизнью ради мантикор?

Все это должно было нести какой-то смысл, в том числе появление в моей жизни озлобленного подростка и его голодного ёкая. Но какой?

Отголосок ноты, прозвучавшей, когда Кент только открыл футляр, все еще едва слышно отдавался эхом, как слово, вертевшееся на кончике языка.

– Когда ты в последний раз играл на ней? – спросила я.

Он посмотрел на меня так, словно это я съела его канарейку, а потом задумался.

– У меня есть другие скрипки. На этой я почти не играю… не играл. Она слишком хороша для обычных занятий и очень уж капризна для сцены.

– Капризна?

– Иногда фальшивит безо всякой причины. – Кент осекся. – Что ж, теперь мы, наверное, знаем почему.

Мы оба взглянули на Оми. Она высвободила одну струну и, скосив на нее глаза, лениво почесывала изогнутую спиралью головку.

– Попробуй сыграть что-нибудь, – предложила я.

Кент свирепо уставился на скрипку. Оми перестала чесаться. Она уставилась на мальчика, встретилась с ним взглядом, а потом моргнула.

– Почему? – спросил Кент. – При чем тут я?

– Она нашла тебя, – ответила я. – На то есть причина. Может быть, тебе повезло.

«Или же, когда ты попытаешься ей помочь, она ударит тебя в грудь и оставит между ребер осколок», – произнес тихий голос у меня в голове. Я ощутила под футболкой родимое пятно, теплое и чувствительное.

Смычок был прикреплен к внутренней стороне крышки футляра двумя ремешками из фиолетового бархата. Кент расстегнул их и вытащил смычок, осторожно держа его между пальцами. Стоило ему это сделать, в нем что-то расслабилось. Разгладилась морщинка меж глаз, рука, державшая смычок, стала двигаться неторопливо и грациозно.

Свободной рукой он взял Оми за шейку, сначала неуверенно. Ёкай закрыла глаза, глубоко вздохнула и, казалось, исчезла, снова став одной лишь скрипкой и неподвижно застыв в руках Кента. Он положил ее под сурово выступающий подбородок. Затем смычок поднялся, на мгновение завис в пустоте, а потом скользнул вниз, резанув по струнам, натянутым на животе ёкая, выполненном из красного дерева.

Первая нота полыхнула так, точно ее усилили, наэлектризовали. Она висела в воздухе еще долго после того, как смычок из конского волоса перестал касаться струны.

Кент сделал паузу, давая протяжному звуку медленно затихнуть, затем снова ударил по струнам, ныряя из одного пассажа в другой. Комнату наполнила музыка. Пальцы Кента бегали по грифу вверх и вниз, его поза изменилась. Тело гордо распрямилось и напряглось, двигаясь в такт музыке, и эта резкость казалась естественной.

Сыгранный Кентом отрывок был коротким и звучным. Он распался всего через несколько тактов, но звук остался, эхом отражаясь от стен маленького кабинета. Мне показалось, что шум за дверью затих. Люди слушали.

Кент убрал скрипку из-под подбородка и усмехнулся, восторженно и в то же время смущенно. Затем его взгляд упал на птичью клетку, и Кент помрачнел. На лице появилось угрюмое замешательство, он отложил скрипку и отступил от нее на шаг.

– Я как будто поступаю неправильно, – тихонько проговорил он, – и в то же время правильно. Сам не знаю, что чувствую.

У меня в ушах все еще звенела музыка. Поверх каждой ноты звучал призрачный тон, яркий и ломкий. Он был похож на пение птиц, на радостное послеполуденное щебетание канарейки.

Я на мгновение вспомнила о зверинце Горацио, о феях и их песнях, и почему-то по спине у меня пробежал холодок.

– Кто еще о ней знает? – спросила я.

– Мой покровитель, – сказал Кент. – Благодаря ему я тебя и нашел. Больше никто.

Мне показалось, что я знаю, кто этот загадочный покровитель.

– Спрячь ее, – произнесла я, – и не показывай никому. Никогда не говори другим, на что она способна.

Я подвела его обратно к футляру и помогла уложить Оми на бархатную обивку. Когда мои пальцы коснулись испещренной древесными узорами кожи, прямо под ней я почувствовала что-то похожее на биение крови. Крошечный желудок наконец-то насытился, удивительное крохотное сердечко трепетало от возбуждения.

– Она твоя, – сказала я. – Больше ничья. Играй на ней только тогда, когда никто не слышит.

Кент ничего не ответил, но через мгновение обхватил футляр со скрипкой одной рукой и крепко сжал его. Он позаботится о ней.

Мальчик взглянул на птичью клетку.

– Если она тебе больше не нужна… – проговорила я.

Кент кивнул, его глаза решительно сузились. Повернувшись к двери, он заговорил. Его голос изменился: он был теплым, надломленным и дрожал от эмоций.

– Я и подумать не мог… – начал он, потом уставился в пол и покачал головой. – Я и подумать не мог…

Пока Кент, шаркая, шел из моего кабинета по коридору мимо изумленных взглядов застывших там фельдшеров и выглядывающих из приемной клиентов, у меня в груди с каждым вдохом разрасталось какое-то странное чувство: сияющее, смелое и жесткое. По мере того как это чувство усиливалось, я будто бы становилась выше, а мир перед глазами – более четким. Чего-то не хватало. И я собиралась понять – чего.

В ящике стола зазвонил телефон.

Глава 17. Товар

Торговый центр представлял собой ветшающую крепость из бетона и стекла, окруженную двумя уровнями почти пустых парковочных сооружений. Я вышла из автобуса на раскаленную солнцем ровную цементную площадку. Вокруг не было ни души. И неудивительно – чуть дальше по дороге расположились новые, куда более симпатичные торговые центры. Это место было пережитком прошлого.

Этот адрес дал мне голос по телефону, но никаких дальнейших инструкций не последовало. Я оглядела парковку, отчасти ожидая, что вот-вот подъедет подозрительный фургон, но ничего не произошло.

– Здравствуйте? – позвала я на случай, если таинственный незнакомец заснул в машине неподалеку.

Подождав несколько минут – за это время из торгового центра вышел, сел в свою машину и уехал ровно один человек, – я пришла к выводу, что мне стоит заглянуть внутрь.

Через всю крышу тянулось длинное окно, впускавшее внутрь косые лучи тусклого солнечного света. На неухоженных зеленых островках покачивались искусственные растения, собирая на пластиковых листьях пыль. Подальше, в усеянных насекомыми светильниках, гудели и потрескивали лампы с холодным неоновым светом. Больше половины торговых площадей пустовали, оставшиеся наводили уныние: второсортные магазины одежды и ювелирных изделий; парфюмерная лавка, пахнущая розами и мылом; магазин сотовой связи и телефонов оператора, о котором я даже не слышала. Все казалось поношенным и дешевым.

Покупатели, словно заблудшие души, сновали взад и вперед по торговому центру, продавцы слонялись без дела, оставив магазины без присмотра. Кто-то безо всякого энтузиазма спросил меня, не хочу ли я попробовать новый крем, заранее зная ответ.

Я задавалась вопросом, не упустила ли какую-нибудь важную зацепку, и начала внимательнее присматриваться к другим покупателям, проходящим мимо меня, надеясь, что кто-нибудь из них встретится со мной взглядом, подаст какой-то сигнал. Никто этого не сделал, и вскоре я неожиданно для себя начала вместе с ними мрачно и безнадежно маршировать от магазина к магазину.

Я заметила символ в виде чайника, только пройдя мимо него в третий раз. Он был наклеен в углу узкой витрины магазина мобильных телефонов. Непосвященный человек принял бы его за какой-нибудь значок, свидетельствующий об аккредитации бизнеса, или, возможно, подумал бы, что это наклейка с символикой компании, устанавливающей охранную сигнализацию.

Сердце у меня подпрыгнуло. Я сделала вдох и вошла в магазин.

У мужчины, работавшего там, были коротко подстриженные волосы с проседью, аккуратная козлиная бородка и темные запавшие глаза. Он оказался ниже меня ростом и носил дешевые брюки и рубашку с еще более дешевым галстуком. К рубашке крепился прямоугольный коричневый бейджик с напечатанным на нем именем «Гленн». Продавец, казалось, играл во что-то на телефоне, который явно был не одним из тех дешевеньких низкопробных мобильников, что продавались в магазине. Мужчина взглянул на меня и устало кивнул.

– Помочь вам подобрать что-нибудь? – предложил он, а затем вернулся к своей игре.

– Как ни странно, – начала я, – именно за этим я сюда и пришла.

Его взгляд снова метнулся ко мне, теперь в нем читалось любопытство.

– Какой телефон вы хотели бы себе подыскать? – спросил мужчина.

– Речь не о телефоне, – уточнила я.

Он положил мобильник и глянул поверх моего плеча.

– Ты одна?

Я кивнула. Продавец обошел прилавок, подошел ко входу в магазин и опустил рольставни. Они захлопнулись с дребезжащим лязгом. Что бы он ни собирался делать дальше, путь к отступлению был отрезан.

– Кто вы? – спросила я.

Мужчина выдавил слабую улыбку, которая исчезла спустя секунду.

– Гленн, – указал он на именной бейджик. По взгляду я поняла, что фамилию мне не сообщат. – Она предупредила, что ты придешь. Сказала написать ей, когда ты объявишься.

Гленн даже не думал доставать телефон.

Примерно сорока лет на вид, телосложением мужчина напоминал идеальный шар. Он весь словно был сделан из обвисших окружностей и страдал от скуки, как старые псы от артрита: она скрипела в его суставах, когда он, шаркая, отправился обратно к стойке.

– Что это за место?

– Ха, – сказал Гленн без тени веселья.

– Серьезно, – настаивала я.

– Ты и правда ничего не знаешь, – заметил он.

Я кивнула. Мужчина тяжело вздохнул.

– Хорошо, – сказал он, выдвигая из-за стойки табурет. – Садись.

Я села, и Гленн навалился всем телом на стойку передо мной.

– Это пункт приема ставок, – произнес он, обводя рукой пустой магазин. – Такие помещения есть по всему миру, и они все примерно одинаковы. Унылые местечки, в которые никто и не подумает зайти. Агенты, которые там работают, знают, что выставлено на продажу, и принимают ставки. Некоторые суммы огромны, некоторые… не очень. Мы принимаем все.

– Погодите, – перебила я, – вы их продаете?

– У нас есть полевые работники, – продолжил Гленн, усмехнувшись моему вопросу. – Они занимаются товаром.

– Товаром, – повторила я. – Вы имеете в виду существ.

Он закатил глаза.

– Нет, мобильные телефоны, – съязвил Гленн. – Существ, конечно. Мы не ведем учета – слишком опасно. Продавцу приходится взять этот риск на себя. Мы же следим за всеми выставленными на продажу существами, так как надо убедиться, что, когда сделка будет окончательной, мы по-прежнему сможем добраться до них. После этого полевые работники организуют передачу товара.

– Значит, вы продаете их на аукционе? – спросила я.

– Не я, – уточнил Гленн. – Я просто принимаю ставки. Беру их, потом передаю дальше – в заведение под названием «Чайная лавка», – и одна из них выигрывает.

Он пожал плечами.

– Не спрашивай, как это происходит или где находится «Чайная лавка». Я там никогда не бывал и даже не знаю, реальное ли это место.

– Кто управляет «Чайной лавкой»? – осведомилась я.

– Те, кто предпочитает оставаться за кулисами, – неопределенно ответил Гленн. – Я не знаю, кто это, но решения принимают именно они: распределяют работу, а ты ею занимаешься. Это место досталось мне тридцать лет назад.

– Магазин мобильных телефонов?

Гленн рассмеялся.

– В то время здесь продавались не телефоны, а компьютерные игры, но, конечно, не очень хорошие. Качественных игр у нас никогда не оказывалось.

Он разочарованно, с сожалением покачал головой.

– Это…

Я окинула взглядом магазин, хлипкие витрины и унылые товары на них, которые никто даже не старался продать.

– Угнетает? – закончил за меня Гленн. – Так и есть.

– Тогда почему вы все еще работаете здесь?

– Пробовала когда-нибудь уйти от своей семьи? – спросил он.

– Однажды, – ответила я.

– Далеко ушла?

– Недостаточно.

– Ну вот. – Гленн кивнул, как будто я только что сама ответила на свой вопрос.

– Минуточку, вы что, родственники?

– Седьмая вода на киселе, – ответил Гленн. – Я из тех, кого относят к третьему классу. Это значит, что я дальний родственник. Такие получают право на работу в пунктах приема ставок. Второй класс – это полевые работники. А за кулисами все сплошь из первого класса. Так, по крайней мере, говорят.

– Как-то несправедливо, – заметила я.

– Да, – согласился Гленн. – Но что есть, то есть. Впрочем, все не так уж плохо. По большей части нам платят за то, что мы целыми днями ничего не делаем. Изредка принимаем одну-две ставки. Могло быть намного хуже. В любом случае к этому привыкаешь.

Гленн клацнул языком, словно пытаясь показать, что ему уже все равно. Он производил впечатление человека, который привык существовать определенным образом, а даже если и умел когда-то жить по-другому, то из него это выбили много лет назад.

– Вы, кажется, собирались сообщить кому-то, что я здесь? – напомнила я.

На лице Гленна промелькнуло хитрое азартное выражение.

– Пятьдесят баксов, – произнес он.

– Что?

– Ты меня услышала. Давай пятьдесят баксов.

– Вы серьезно? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Надо же дать швейцару на чай.

– Меня никто об этом не предупреждал.

– Вот жалость, – ответил Гленн. – Тогда, полагаю, она не узнает, что ты забегала.

У меня никогда раньше не просили взятки. Я испытала одновременно шок и брезгливость, Гленн же явно не чувствовал ни стыда, ни вины. Его лицо было самодовольным и печальным одновременно. Глядя на него, я не могла решить, боюсь его или же скорее испытываю неловкость.

Мгновение мы пристально смотрели друг на друга, потом я выудила бумажник и открыла его.

– У меня всего сорок, – объявила я.

Гленн молчал, но разочарованно нахмурился, и я почувствовала небольшой прилив победной радости. Он выхватил купюры у меня из рук, сунул их в карман и набрал в телефоне короткое сообщение, а потом снова посмотрел на меня и еще раз покачал головой, выражая полное непонимание. Стоило ему положить телефон на стойку, как тот зазвонил.

– Скоро кто-нибудь подъедет, – сообщил Гленн.

Меня ограбили, и из-за этого я страшно злилась, но в то же время не могла не испытывать к нему жалости. Он провел в этом крошечном магазинчике тридцать лет. Я пробыла здесь пятнадцать минут, и даже это казалось перебором.

– Я могу вас кое о чем спросить? – сказала я.

Гленн вскинулся, поначалу не сумев сдержать излишнего энтузиазма.

– Как они вас находят?

– Кто? – спросил он.

– Люди, – пояснила я. – Те, которые делают ставки. Откуда они знают, где вас найти?

– Некоторых приглашают, – начал он. – Как правило, это богачи. Они ведут себя хуже всех. Даже не смотрят на других, как будто они и не люди вовсе.

При этой мысли Гленн зарычал, но потом притих и задумался.

– А вот другие клиенты, – продолжил он, – настоящие, и они просто знают.

– Знают что?

Его лицо исказила усталая полуулыбка.

– Эти люди заходят в магазин как бы случайно, словно заблудились, а потом начинают говорить. Ни о чем и обо всем: о машинах, родителях, бывших. Я поддерживаю разговор, пока не понимаю, что момент настал, и тогда завожу речь о домашних животных. У них загораются глаза.

На этом моменте глаза загорелись и у самого Гленна.

– И будто что-то срабатывает у них в голове. «Вот оно», – думают они. Мне и рекламировать им почти ничего не приходится – нет нужды. Те, кто знает, всё понимают и так.

– Сколько таких ставок вы приняли? – спросила я.

– Дюжину или около того, – прикинул он. – За тридцать-то лет. Я распознаю их, стоит им только переступить порог. У них особый взгляд.

Мужчина поджал губы, глаза приобрели жесткое выражение; впервые за все время он почувствовал гордость.

Через несколько минут телефон Гленна снова завибрировал. Не говоря ни слова, он развернул экран, показывая мне сообщение, где меня просили вернуться на парковку торгового центра. Пока я читала, Гленн поднял рольставни и слегка помахал рукой. Затем он откинулся на спинку стула и снова склонился над игрой. Его взгляд медленно стекленел, сосредоточившись на экране.

У входа на холостом ходу стояла машина – старенький квадратный «Бьюик» черного цвета с тонированными стеклами. Когда я вышла из здания, водитель выбрался из автомобиля и открыл заднюю дверь. На лице у него застыло непроницаемое выражение, волосы были по-армейски коротко подстрижены, а плечи казались грузными, что создавало странное впечатление. Увидев меня, он открыл дверь пошире и жестом пригласил меня садиться. Салон автомобиля был обит темной кожей. Очень рациональный и рассудительный голос в моей голове кричал во всю глотку, запрещая мне приближаться к этой машине и приказывая, наоборот, бежать в противоположном направлении, причем очень быстро.

Я его не послушала, вместо этого подчинившись второму голосу, который спокойно заверял меня, что все будет хорошо; сейчас мне нужно быть именно в этой машине и ехать в любое место, куда меня отвезут. Скользнув внутрь и устроившись на сиденье, я заметила, что руки у водителя были покрыты татуировками. Дверь за мной со щелчком закрылась. Мужчина сел за руль и прикрыл дверь. Сзади его шею усыпали рисунки в виде скелетов, огня и дьяволов. Очень жизнерадостно.

– Открой центральный подлокотник, – сказал он.

Подлокотник откинулся назад, открывая взгляду отсек, в котором лежал черный бархатный мешок. Пустой. Я взяла его в руки.

– Здесь только пустой мешок, – сообщила я. – Там что-то должно было лежать?

– Нет, – ответил водитель. – И отдай мне телефон.

Мужчина взглянул на меня в зеркало заднего вида. Его руки лежали на руле, но он, казалось, не собирался заводить машину. Когда я наконец поняла, что от меня требуется, все внутри перевернулось.

– Я не собираюсь надевать мешок на голову, – отрезала я.

– Есть и другие варианты, – сказал мужчина. – Но этот самый простой.

Водитель наблюдал за мной, убрав руки с руля так, что они оказались вне поля моего зрения. Я попробовала открыть дверь, но она, конечно, не поддалась.

– Прекрасно, – процедила я. – Значит, надену.

Водитель одобрительно кивнул, и я протянула ему телефон.

– Я его верну, – пообещал он, выключая девайс и водружая его в металлический ящик на пассажирском сиденье.

Я открыла мешок, заглянула в его темные глубины и, сделав вдох, пробормотала что-то вроде молитвы, а потом надела его на голову.

Следить за временем в темноте было трудно. Может быть, мы ехали минут десять, а может – полчаса. Наконец машина затормозила.

– Не снимай мешок, – предупредил водитель, открыв рот впервые с того момента, как началась поездка.

Выбирать мне, впрочем, не приходилось.

Дверь машины открылась, и я на ощупь выбралась наружу. Чья-то рука осторожно легла мне на плечо и помогла подняться на несколько ступенек. Мне показалось, что я нахожусь в помещении и ступаю по паркетному полу. За мной захлопнулась дверь, рука еще раз подтолкнула меня в нужном направлении, а потом исчезла. Я остановилась, не двигаясь с места.

Прошло несколько секунд, а потом я услышала знакомый голос.

– Теперь можешь снимать, – разрешил он.

Я стояла в столовой прекрасно обставленного дома. На спинку стула, стоящего на противоположном конце длинного обеденного стола, оперлась пара рук. Зрелище напомнило мне вцепившиеся в ветку когти попугая. Между нами висела маленькая люстра – изысканно украшенная полусфера, выполненная из стекла теплых тонов. Из-за ее края выглянуло сияющее лицо девушки, которая отправила меня в Лондон. Она приветственно подняла руку и улыбнулась. Судя по всему, мы были в комнате одни.

На девушке были повседневная белая блузка и светлые джинсы, волосы она аккуратно зачесала набок. Ее улыбка казалась ласковой и ободряющей, но глаза за стеклами очков в темно-красной оправе рассматривали меня холодно и методично.

– Привет, – поздоровалась я. – Где я нахожусь?

Повсюду были окна, но все жалюзи опустили. Не нашлось даже щелочки, в которую я могла бы увидеть то, что находилось снаружи.

– Не волнуйся, – сказала она. – Ты в безопасности. Когда мы закончим, ты вернешься домой, а гонорар будет зачислен на твой банковский счет.

– Гонорар? – сказала я.

– Не слишком-то радуйся, – предупредила девушка. – Не все из нас унаследовали состояние, нажитое благодаря покровительству старого грифона, и готовы им разбрасываться. У большинства такой роскоши нет.

– Это и есть «Чайная лавка»? – спросила я.

Она рассмеялась.

– Нет. Это просто дом.

– Кто вы?

– Можешь называть меня Джейн Гласс, – ответила девушка, садясь на стул во главе стола.

Перед ней стоял небольшой дорожный чемоданчик из жесткого пластика. Она облокотилась по обе стороны от него и уперлась пальцами в края чемодана. Я села на стул напротив.

Джейн улыбнулась той же успокаивающей улыбкой, но что-то в ее позе изменилось. Спина выпрямилась, плечи расправились. На ее приятном лице промелькнула легкая тень беспокойства и настороженности.

– Ты здесь, потому что я хочу тебе помочь, – начала она. – Но мне нужно кое-что взамен.

– Кое-что я уже сделала, – парировала я. – Приняла вашего друга-музыканта.

– Это твоя работа, – возразила девушка.

– А еще отдала вашему кузену Гленну сорок баксов только за то, чтобы он вам написал.

Джейн скорчила кислую мину, но, похоже, не удивилась.

– Прости. Этого не должно было произойти. С ним разберутся, и тебе вернут деньги. Как поживает наш друг-музыкант?

– Не в восторге, – ответила я. – Но, думаю, с ним все будет в порядке. Скрипка здорова.

– Хорошо, – одобрила Джейн.

– Это наверняка повысит стоимость при перепродаже, – заметила я.

Джейн рассмеялась.

– Ты все не так поняла, – сказала она. – Скрипка счастлива там, где она есть. Никто не собирается ее продавать в ближайшее время. Но, предположим, через много лет наш друг-музыкант мирно скончается во сне. Тогда может появиться исполнитель завещания. И предположим, проявит особый интерес к тому, чтобы скрипка досталась хорошему владельцу и он был ее достоин. Среди всего, что мы делаем, это занимает не последнюю роль, Маржан.

– Как вы определяете, кто достоин? – спросила я. – Благодаря деньгам?

– Денег нам всегда хватало.

– Скажите это Гленну, – возразила я.

Джейн пропустила замечание мимо ушей.

– У нас есть способы проверки участников торгов, – сказала она.

– Например?

– Как-нибудь в другой раз, – ответила девушка. – Сегодня нам нужно поговорить о более важных вещах.

Она постучала пальцами по чемодану, окинула его взглядом, а затем, казалось, переменила решение.

– Мы не знаем, откуда берутся эти существа, – сказала Джейн. – Они приходят и уходят, а мы до сих пор не понимаем, как это происходит. Зато нам известно, когда существа появляются.

– Откуда?

– Есть определенные сигналы, – отозвалась она. – Если знать, за чем наблюдать, то можно заметить всплески то тут, то там. Это еще одна часть нашей работы. Когда в мире появляется новое существо – каким бы оно ни было, – происходит важное событие. Когда же появляется достаточно могущественное создание, мы следим за тем, чтобы оно обрело подходящий дом.

Джейн замолчала.

– Восемь лет назад, – заговорила она, – мы зафиксировали очень сильный сигнал. Что-то появилось, а после как в воду кануло. Мы не знаем, что произошло, но это существо должно было быть довольно могущественным. Возможно, в случившемся был замешан твой отец.

– При чем тут сегодняшние события?

– Может, и ни при чем, – сказала Джейн. – Но мы полагаем, что это событие и смерть твоего отца могут быть связаны.

– Вы расскажете мне об этом?

– Наша встреча не официальная, и я не обо всем могу рассказать. Но, надеюсь, что мы можем подружиться.

На ее лице застыло доброжелательное, но серьезное выражение.

– Я думаю, Маржан, нам обеим сейчас не помешал бы друг.

– Почему это?

– Потому что творится что-то плохое, – ответила Джейн. Она сняла очки и положила их на стол рядом с чемоданом. – Мы теряем их.

– Теряете?

– Они исчезают то тут, то там. Их продают без нашего ведома, а иногда и крадут. Мы упустили из виду уже более сотни существ.

У меня замерло сердце: я отлично знала, где они находились.

– Окей, вы потеряли несколько животных, – заговорила я. – Но они вам и не принадлежат. Почему вас это волнует?

– Я упоминала, что денег нам всегда хватало, – произнесла Джейн. – Дело в том, что мы правильно их инвестируем. В этом мы очень хороши. Но чтобы правильно вложить деньги, нам нужна особая информация, достоверная и исчерпывающая.

– Вам нужно знать о них, – поняла я. – О существах.

– Они – часть всего, – сказала Джейн. – И все сущее – часть их. Когда они в порядке, происходит что-то хорошее. Когда они болеют или им причиняют боль, все меняется к худшему. Мы можем зарабатывать и на том, и на другом, но должны располагать достоверной информацией.

– Значит, дело все-таки в деньгах, – проговорила я.

Я начинала думать, что Горацио, возможно, оказался прав насчет Феллов. Им нельзя было доверять, пусть даже одна из них и захотела со мной подружиться.

– Ты хоть представляешь, во сколько обходится наша деятельность? – спросила Джейн. – Да, все дело в деньгах, но мы используем их во благо. Если популяция этих существ сокращается, в мире не так уж приятно жить. Когда создания начинают исчезать, уровень преступности сразу же возрастает. Рушатся браки, люди совершают больше убийств и суицидов. Стоит популяции сократиться еще сильнее, и вспыхивают войны, начинается голод, а цивилизация сбивается с курса. Люди повсюду страдают, воцаряется хаос. Мы не просто покупаем и продаем, а еще и наблюдаем. И когда видим определенные предпосылки, то начинаем действовать.

Она сделала паузу и посмотрела на меня через стол.

– Иногда нам нужна та помощь, которую оказывает твоя семья. Так что, Маржан, это не просто бизнес. И наша деятельность, и ваша влияют на жизни людей по всему миру.

– Что во мне такого особенного?

– Ты не знаешь?

– Я не понимаю, – ответила я.

– И ты, и твой отец являетесь представителями Гирканской династии.

– Что за Гирканская династия, черт бы ее побрал?

– С научной точки зрения, – сказала Джейн, – Гирканская династия – это уникальная генетическая мутация.

– Значит, я урод, – подытожила я.

– Ты не урод, – возразила Джейн, – а самое настоящее сокровище.

– И сколько радости мне это принесло, – пробурчала я. – Папа мертв, сама я в полном раздрае.

– Смерть твоего отца была трагедией, – сказала Джейн. – Но речь не только о тебе и о нем.

Она сделала выразительную паузу.

– Твоя семья вот уже более тысячи лет продолжает Гирканскую династию.

В комнате внезапно стало гораздо просторнее, или же просто мне показалось, что я уменьшилась.

– Более тысячи? – переспросила я.

– Пожалуй, стоит рассказать тебе одну историю, – сказала Джейн.

– То ли было это, – ответила я, – то ли не было…

Глава 18. Сокольничий и шах

Йездегерд Несправедливый, шахиншах старой персидской империи Эраншахр, однажды принял с королевским визитом посланника регента императора Китая. Посланника сопровождали два величественных и свирепых льва-стража. То были звери с массивными головами и мощными телами, усы их вились волнами, а гривы походили на пламя. За всю свою жизнь шах не видел ничего подобного и оказался покорен.

Во время визита один из львов-стражей заболел. Шах, как и любой хороший хозяин, велел придворным сделать все необходимое, чтобы вылечить его. До одного из его визирей дошли слухи о некоем сокольничем из лесов Гиркании, что лежат между горами Эльбурс и Каспийским морем. Говорили, что он выхаживает животных неведомого происхождения. Визирь разыскал этого человека и привел его ко двору.

Слухи не лгали: сокольничий и правда сумел исцелить льва-стража. Посланник завершил дела и вернулся на Восток, благодарный шаху за его доброту. Сокольничий, выполнив свой долг, тоже стал собираться в обратный путь, но у шаха были к нему вопросы.

– Есть ли в мире другие такие существа? – спросил он.

– Да, о повелитель мира, – ответил сокольничий.

Царю царей не стоит лгать.

– И ты их исцеляешь?

– Я стараюсь, о повелитель мира.

– Откуда они берутся?

– Некоторые рождаются здесь, о повелитель мира. Кто-то приходит с шелковыми караванами из Китая, а кто-то – с римлянами или с византийцами. Бывают, эти создания прибывают с торговцами золотом из Аксума и чаем из Индостана. Они приходят отовсюду, где только можно найти людей, о повелитель мира, так что, несомненно, встречаются они везде. И все же многие из них, как и большая часть народов мира, находят путь сюда.

– Тогда хорошо, что ты живешь именно здесь.

– Хорошо, что империя благословлена столь оживленной торговлей и через нее проходит так много людей, – ответствовал сокольничий. – Мы граничим со столькими государствами, и величайшие дороги мира проходят через самое сердце нашей земли. И к счастью, о повелитель мира, я живу здесь, где могу быть более всего полезен тем, кто во мне нуждается.

Хорошо продуманная лесть всегда будет по достоинству оценена правителем.

– Как ты обрел эту силу?

– Я унаследовал ее от бабки, а она – от своего отца. Говорят, что силой нас одарило существо древнее самого человечества, в те времена и в том месте, которые были и которых не было. Это, впрочем, всего лишь предание.

Шаха не интересовали предания. Он мыслил материальными вещами: золотом, сапфирами, шелком. И подумал шах: «Если великие императоры Китая, монгольские кочевники и торговцы Индостана обладают такими существами, то, несомненно, у царя царей должно быть величайшее создание из всех».

И снарядил он отряд на гору Демавенд, чтобы поймать симурга – могучую птицу, чьи перья, по легенде, заживляли раны. Птица та, как говорили, могла поведать правителю секреты его врагов. Когда поход завершился успехом, шах Йездегерд приказал разбить для симурга обнесенный стеной сад в своем дворце в Ктесифоне. Там он и держал его, и была эта волшебная птица для него источником большой гордости.

Однако симург не раскрыл королю ни одного секрета и не исцелил ни одной раны. Более того, вскоре он начал слабеть, и шах снова послал за сокольничим, на сей раз приказав ему взять с собой все вещи, которые тот желал оставить при себе, поскольку отныне он будет жить во дворце, чтобы заботиться о величайшем сокровище шаха.

Сокольничий не мог спорить с правителем. Он и его дочь – другой родни у него не было – стали гостями шаха и поселились в комнатах во дворце. Сокольничий приступил к осмотру симурга, а когда закончил, то обратился к шахиншаху.

– Оставь меня с симургом, о повелитель мира, – молвил сокольничий, – на семь дней и семь ночей, и утром восьмого дня существо будет здорово.

Шахиншах согласился и проследил за тем, чтобы семь дней и семь ночей, пока сокольничий занимался своим делом, никто не осмеливался заходить в сад симурга.

На седьмую ночь дочь сокольничего проснулась и увидела, что отец сидит напротив ее кровати. Он велел ей переодеться в крестьянскую одежду, подождать, пока откроются дворцовые ворота, а затем выскользнуть из них и навсегда покинуть город Ктесифон. Дочь сокольничего сделала так, как ей было сказано.

Наутро шах пришел в сад и нашел там сокольничего в одиночестве. Его драгоценный симург исчез.

– Где птица? – потребовал ответа король.

– Я освободил ее, – отвечал сокольничий. – Ее единственным недугом была неволя.

Сокольничего быстро казнили. Шахиншах послал также и за дочерью его, потому что, когда речь идет о казни без суда и следствия, осторожность лишней не бывает, но девушка сбежала.

Шахиншах назначил за ее голову награду и приказал своим людям искать ее по всей империи, но поиски их длились недолго. Вскоре после этого правитель отправился по государственным делам из Ктесифона на северо-восток, в Гирканию, и, когда он был у озера близ лежавшего на востоке города Тус, из воды галопом вылетел белый конь, забил шахиншаха копытами насмерть, а затем вновь исчез в синих глубинах. Последовала борьба за трон. Поиски дочери сокольничего остановились, а сама она была забыта. А если в последующие годы людям со всего мира требовались особые навыки некой женщины из Гиркании, они не поднимали лишнего шума.

Глава 19. Осколок

– Отстойно быть сокольничим, – прокомментировала я.

– Иногда, – согласилась Джейн.

– Если это наследственное, тогда почему вам нужна я? Можно же связаться с кем-нибудь другим из папиной семьи?

– Ген проявляется не всегда, – объяснила она. – Тебе повезло.

– А вдруг мне не нравятся соколы? – спросила я. – Может, я ничего из этого не хочу?

– Можешь мне не верить, – сказала Джейн, – но я знаю, что ты сейчас испытываешь. Всё решили за тебя давным-давно, Маржан. Да, это несправедливо, но и отказаться ты не можешь. Внутри тебя заключена сила, и она никуда не денется, так что хотя бы попробуй ее понять.

– Окей, но что это все-таки такое? – поинтересовалась я. – Что за мутация?

– Нечто в твоей крови связывает тебя с существами, – ответила Джейн. – Ты можешь помочь им лучше любого.

– Так вот зачем вы в меня иголкой тыкали, – поняла я.

– Мне нужно было знать наверняка.

– А вы? – полюбопытствовала я. – Вы тоже принадлежите к Гирканской династии?

– Нет, но семья и у меня довольно необычная, – сказала она.

– Почему все нужно держать в секрете? Если эта работа так важна, то почему не обратиться за помощью?

– Потому что мир нам не поможет, – ответила Джейн. – Как думаешь, что произойдет, если завтра все проснутся и узнают, что драконы существуют? Да, немногие станут на них охотиться, но этого все равно будет достаточно, чтобы полностью их истребить. Нам нужно быть очень осторожными. Ты видела, что происходит, когда кто-то в первый раз встречается с этими созданиями? Некоторым людям трудно принять такое. Это может быть опасно. Существа все понимают и выбирают людей, которые готовы к встрече с ними. Мы помогаем им – и существам, и людям. Главная же наша задача – поддерживать баланс.

Она удрученно замолчала.

– Или, по крайней мере, таковой она была раньше.

– Как вы поступите, если найдете исчезнувших существ?

– Вернем их в систему, – ответила Джейн. – Реинтегрируем в наши модели. Устраним любую угрозу их безопасности.

– Устраните?

– Мы люди серьезные, Маржан, – напомнила она. – Оправдываться я не буду.

– Все это, в том числе пропавшие существа, как-то связано с моим отцом?

– Может быть, – ответила Джейн.

– А Итака?

– Да, – произнесла она. – Итака тоже.

Джейн положила руку на чемоданчик, а потом подтолкнула его ко мне через стол.

– Открой его, – велела она.

Я взялась за крышку обеими руками и подняла ее. Внутри, на подложке из серого поролона, покоился маленький осколок чего-то твердого и блестящего, напоминающего обсидиан. Джейн снова надела очки и наблюдала за мной с большим интересом.

– Что это за штука? – спросила я.

Осколок с острыми гранями был примерно в дюйм длиной и вдвое меньше шириной. Он странно улавливал свет: где-то прямо под поверхностью его грубых, ломаных граней возникало нечто вроде маслянистого переливчатого свечения. Оно отдавалось у меня посередине груди странной гулкой тяжестью.

– Возможно, пустышка, – сказала Джейн.

Мне не нравилась эта штука. Не нравилось, как осколок лежал в чемодане, будучи, казалось, для него слишком тяжелым. Не нравилось, как он высасывал из комнаты все освещение, которое теперь плавно колыхалось в темной маленькой сердцевине кристалла, словно ныряльщик, оказавшийся в ловушке подо льдом. Не нравилось, как осколок смотрел на меня в ответ. Закрыв чемоданчик, я сразу почувствовала себя лучше и тут же оттолкнула его как можно дальше.

– Чего вам от меня нужно? – спросила я.

– Я хочу знать, что это такое, – сказала Джейн.

– А мне откуда знать? Кусок камня или смолы.

– Или кость, – подсказала Джейн, услужливо улыбнувшись. Она посмотрела на чемодан и перевела взгляд на меня. – А может быть, рог.

Джейн выжидательно подняла брови.

Мне не хотелось снова открывать чемодан и даже приближаться к нему.

– Почему вам это так важно? – спросила я.

– Мир постоянно пытается нам что-то сказать, – ответила она. – То, что произошло в Итаке, дало нам знак. Мы пытаемся понять, что он означает.

Осколок в чемоданчике излучал силу, и казалось, что она волнами распространяется по столу. Возможно, это была сверхнизкочастотная дозвуковая волна, вызывающая у людей галлюцинации, в которых они видели ангелов. Мысли у меня путались.

– Не торопись, – произнесла Джейн.

Исходящая от чемоданчика энергия вибрировала у меня в ушах, одновременно притягивая к нему и вызывая желание убежать. Я пожалела, что не могу нажать кнопку и стереть осколок в пыль, чтобы мне больше не приходилось смотреть на него. Чем бы ни была эта вещь, она наводила ужас. Мне очень хотелось просто уйти, но я зашла слишком далеко и отступить уже не могла.

– Ладно, – отважилась я. – Попробую.

Я потянулась к чемоданчику и взялась за него обеими руками. Он, казалось, слегка задрожал от моего прикосновения. Подтянув чемодан к себе, я снова подняла крышку: внутри, всей своей тяжестью придавливая поролон, лежал осколок. Я посмотрела на него, заставила себя вглядеться в его глубины, надеясь найти там ответ на свой вопрос, но его не последовало, и меня начало подташнивать. Я стиснула зубы, борясь с волнами дрожи и тошноты, и, когда они прошли, собралась с духом, готовясь к неизбежному. Сделав для этого все возможное, я приложила ладонь к поверхности осколка.

Я бегу.

Копыта рассекают грязь. Тишину ночи разрезает песнь стрел. По темным бокам струится пена. Крики, словно птицы, поднимаются в воздух. Уклоняюсь влево, вправо.

Легкие горят, рядом слышатся голоса. Лес принимает меня в объятия, прячет. Еще один поворот. Стрелы шепчут холодные обещания. Кожа рвется, течет кровь. Я продолжаю бежать.

И бегу дальше.

Я отдернула руку и захлопнула чемодан. Шрам на груди вспыхнул болью – внезапной, пронзительной, – и у меня перехватило дыхание. Джейн Гласс, сидевшая напротив, выпрямилась, на мгновение потеряв самообладание и выдав скрывающееся за ним нетерпение. Я свирепо уставилась на нее.

– В чем дело? – спросила она.

Я немногое успела заметить и почувствовать. Не получилось и разобраться, какому животному принадлежал раньше этот осколок. Я пробыла в его теле всего мгновение и не успела понять, чье оно было. Не смогла даже увидеть, как выглядит это существо.

И все же я знала. Ответ всегда был у меня в крови, я чувствовала. Какая-то часть меня ощущала это изначально, как пациент, который видит, что прогноз врача не будет утешительным, хотя тот еще не успел ничего сказать.

Джейн Гласс потянулась через стол и придвинула чемодан к себе.

– Я с рождения окружена подобными вещами, – тихо сказала она, – и выросла на этом. Я многое повидала, Маржан, но и подумать не могла, что повстречаюсь с подобным.

Всего на секунду я увидела себя саму в ее выражении лица, вернее свою тень, которая уже давно исчезла. Мир тогда еще не распался на части, а я сама умела видеть волшебство в галактике светящихся в темноте звездочек, которые мама наклеила на потолок моей спальни. Мне было шесть. Папа сидел в ногах моей кровати, лицо его сияло в свете лампы. Он рассказывал мне о создании, которое пришло в наш мир первым, еще до того как появились люди. Это создание существовало всегда, и подобных ему в мире не было. Где бы оно ни оказалось, его всегда преследовали, но поймать и приручить этого зверя так никто и не смог.

Именно это существо и подарило мне родимое пятно.

– Единорог, – произнесла я.

– Единорог. Он находится в Итаке.

– Папа знал? – спросила я. – Он это видел?

Я кивнула на осколок.

Джейн печально на меня посмотрела.

– Хотелось бы мне знать ответ на этот вопрос, – сказала она.

Джейн встала и взяла чемодан в руки.

– Мне нужно идти, – сообщила она и направилась к двери на противоположной стороне комнаты.

– Подождите, – окликнула ее я. – Одну секунду.

Джейн остановилась.

– Это значит, что единорог находится у кого-то? То есть его поймали? Так ведь? Единорог еще жив? Он в порядке?

Ее лицо ничего не выражало, когда она смотрела на меня, а мои вопросы отскакивали от нее, как рисовые зернышки. Наконец я спросила ее, медленно проговаривая слова:

– Вы собираетесь продать единорога?

– Нам, вероятно, снова понадобится твоя помощь, причем очень скоро, – проигнорировала вопрос она.

Через минуту Джейн ушла, и кто-то надел мне на голову мешок.

Пока я ехала в темноте на заднем сиденье седана, все мелкие сомнения моей жизни вдруг стали казаться незначительными. Я ощутила, пусть всего и на мгновение, присутствие чего-то непостижимо огромного – словно целый океан поднялся и обрушился на меня одной бесконечной волной.

Единорог.

На несколько секунд я побывала в его шкуре, почувствовала тяжесть и мудрость миллионов лет. Старше этого существа не было ничего в мире. Его мысли полнились воспоминаниями, будто целый лес, нетронутым тянувшийся до самого начала времен. Это существо, необузданное, дикое и безупречное, никому не принадлежало, разве что земле, лунному свету и сотням ледниковых периодов, которые оно пережило.

Если уж на то пошло, это мы принадлежали ему.

Единорог был первообразом, все остальное – лишь его тенью.

В темноте мешка ко мне пришло видение. Руки, держащиеся друг за друга, тянущиеся сквозь века. Отцы, сыновья, дочери, матери; сокольничие, ветеринары и многие другие. Гирканская династия, берущая свое начало от девочки на поляне и осколка рога, горящего в ране в ее груди: он стал ее частью, частью всех нас. Живая цепь историй, борьбы и мудрости, вплетающаяся в ткань мироздания. И все эти жизни вели ко мне, безумно болтающейся во тьме ненаписанного времени. Я ощущала все те жизни, которые были до меня, точно так же, как и самого единорога. Чувство было то же самое, только оно исходило не извне. На секунду мне показалось, что я готова ко всему, ожидающему меня впереди.

А потом все эти жизни пропали так же внезапно, как и появились. Мою руку больше никто не держал. Прошлое казалось таким же далеким, как самая холодная звезда на небосводе. Осталась только я, а где-то далеко-далеко находился единорог.

То ли было это, то ли не было…

Восемь лет назад что-то пробудилось.

Именно тогда Горацио начал собирать свой зверинец, а сейчас где-то в Итаке бродил единорог.

И возможно, из-за этого умер мой отец.

Водитель высадил меня у дома. Была ночь. Я стояла на улице, наблюдая, как он отъезжает, и задавалась вопросом, что мне теперь делать с тем, что я узнала.

Внезапно, стоя в тишине, вдыхая прохладный воздух, я почувствовала себя маленькой девочкой, которая совершила глупость. Меня затошнило, но в то же время восприятие было четким. До того как я прикоснулась к осколку, он был всего лишь очередной зацепкой. Теперь же он был доказательством – доказательством того, что самое редкое и ценное создание, когда-либо ходившее по земле, бродило сейчас где-то в северной части штата Нью-Йорк. И я только что предоставила это доказательство семье, которая контролировала мировой рынок мифических существ.

Я совершила огромную ошибку.

Когда я с телефоном в руке пробежала мимо Зорро, направляясь в свою комнату, он окинул меня вопросительным взглядом.

– Уже довольно поздно, – заметил Себастьян после четырех мучительно долгих гудков.

– Мне нужно в Итаку, – выпалила я. – Не могу объяснить зачем, но мне позарез надо туда именно сейчас. Ты можешь мне помочь?

Глава 20. Шторм над Итакой

Следующим утром я садилась в частный самолет, направлявшийся в Итаку.

– Мне даже неловко от того, сколько мне дают на карманные расходы, – признался Себастьян, оформляя бронь.

Он купил билет без вопросов и раздумий, посреди ночи, находясь при этом на другом конце света. Должно быть, это обошлось ему в тысячи долларов. Я надеялась, что оно того стоило.

Я понятия не имела, что буду делать, когда доберусь туда, и не знала, где может находиться единорог. Возможно, он давно уже исчез: июнь прошел несколько месяцев назад. Я пропускала школу и работу, и у меня не было никакого плана, лишь цель: уберечь единорога от Феллов и исправить то, что натворила. Как именно это сделать, я пока не знала.

От гнева мне не сиделось на месте. Я злилась на Феллов, Горацио Прендергаста, своего отца, а еще на себя – в конце концов, именно Джейн узнала, где найти единорога. Теперь я мчалась в неизвестность, понятия не имея, что меня там ожидает и как с этим разбираться.

Но больше всего я сердилась из-за того, что мне нужно было действовать в одиночку.

Что еще хуже, вскоре после взлета мне позвонил Дэвид Джинн.

– Приходи в офис, – сказал он. – У нас проблема.

– Какая? – огрызнулась я.

Теперь я злилась и на Дэвида.

– Фонд заработной платы, – произнес он. – В этом месяце денег не хватает.

Для Дэвида фонд был чем-то священным. На любые другие проблемы можно было закрыть глаза, но только не на проблемы с зарплатой. Когда они все же появлялись, это значило, что грядет настоящая катастрофа.

– Я не смогу прийти сегодня, – ответила я. – Поговори с Домиником.

– Чеки подписывает не Доминик, – возразил он.

– Разберемся, когда я вернусь.

– Вернешься? Откуда? Где ты?

У меня не нашлось ответа, поэтому я повесила трубку и не стала ее брать, когда Дэвид попытался мне перезвонить.

Не ответила я и на сообщение Кэрри, спрашивающей, где я и нормально ли у меня дела. Я и сама не знала, как у меня дела.

Приближаясь к Итаке, я пыталась придумать хоть какой-то план. Например, подъехать на такси в центр города, найти местечко, где собираются местные, послушать их разговоры. Спросить бариста о койотах и поискать логотип в виде чайника со змеей. План казался не очень хорошим, и оправдать им перелет через всю страну можно было только с большой натяжкой, но мы уже шли на посадку, и никаких других вариантов придумать не получалось.

Самолет приземлился в региональном аэропорту и стал выруливать к терминалу. Пилот открыл дверь, и я вышла наружу. День был ярким, холодным и шумным.

На другой стороне летного поля стоял Себастьян, улыбаясь во весь рот.

* * *

Удивление быстро прошло, сменившись облегчением оттого, что теперь я была не одна. Сильнее же всего оказалось другое чувство: я ощутила в груди что-то легкое, сияющее, словно золотой пузырь, полный солнечного света. Это были изумление и радость.

– Что ты здесь делаешь? – крикнула я из двери самолета.

– Я не знаю, что происходит, – сказал он, – но не собираюсь пропустить все веселье.

Ветер разнес его слова по округе, и мне пришлось напрячься, чтобы разобрать их.

– Не могу гарантировать, что будет весело, – прокричала я в ответ.

– Тогда лишняя пара рук тебе точно не помешает, – произнес Себастьян. – Я уже давно наловчился сражаться с животным вдвое больше меня.

– Не считается. Вряд ли тебя действительно пытались победить.

Себастьян ухмыльнулся.

– Кроме того, – добавил он, – у меня есть машина.

Он продемонстрировал ключи от взятого напрокат автомобиля.

Машина мне и правда не помешает, да и компания не так уж плоха.

Вскоре мы уже ехали в город по проселочной дороге. По обе стороны росли деревья, изредка встречались домики. Вокруг нас бушевал ветер – такой громкий и свирепый, что было трудно услышать даже свои мысли. Все окна мы закрыли, но звук все равно отдавался эхом сквозь стекло.

– Было бы здорово, если бы ты наконец все объяснила, – заговорил Себастьян, – потому что мне бы хотелось наконец узнать, что мы здесь делаем.

– Что здесь делаю я, мне и так понятно, – ответила я. – А вот откуда ты взялся – не знаю.

– По твоему голосу мне показалось, что помощь тебе не помешает, – сказал он. – А еще мне стало любопытно. Я бы с удовольствием познакомился с другим существом вроде Киплинга.

– Киплинг такой один, – возразила я.

– Ты знаешь, о чем я.

– Тебе разве не надо в школу или куда-то еще?

– А тебе? – парировал Себастьян.

С чего мне нужно было начать? Кое-что ему, вероятно, стоило знать: где-то поблизости бродило волшебное существо – не просто существо, а единорог, – и здесь оно находилось в опасности. О чем-то, вероятно, следовало промолчать. Например, о Феллах говорить я точно не собиралась. Хотелось рассказать о другом, но я не знала, как облечь это в слова.

Например, историю о девочке, которая однажды отправилась за грибами, и обо всем, что случилось из-за нее.

– Кое-кому нужна наша помощь, – начала я. – Это существо очень ценное, одинокое и находится в опасности, а у нас, вероятно, не так много времени, чтобы найти его.

– Что ж, формулировка, конечно, могла бы быть не такой расплывчатой, но дело и правда кажется очень важным, – улыбнулся Себастьян.

– Извини, – ответила я. – Ты имеешь право знать.

– Но?

Но однажды мой отец рассказал человеку по имени Горацио Прендергаст, что Стёрджес не единственное на свете волшебное создание.

– Всем будет лучше, если прямо сейчас я ничего не буду рассказывать, – сказала я. – Может быть, позже. Ну, если мы найдем это создание, ты его в любом случае увидишь и все поймешь.

– Не сомневаюсь, – разочарованно протянул он.

– Извини, – повторила я. – Только не выгоняй меня из машины, пожалуйста.

Себастьян принял такой вид, словно и правда обдумывал эту идею, а потом рассмеялся.

– Если я тебя выгоню, – сказал он, – мне будет одиноко, и я даже ни с кем не смогу поговорить, а поездка очень долгая.

У меня в кармане зазвонил телефон. Дэвид Джинн. Я выключила звук.

– Порядок? – спросил Себастьян.

– Все нормально, – соврала я. – Хотя нет, не нормально. Я не знаю, что делаю. Это выше моего понимания, и мне постоянно кажется, что в любую секунду все может развалиться. И я думаю, что если сделаю все правильно – здесь, в Итаке, – то все будет хорошо. Это того стоит. Но потом я понимаю, что даже не знаю, как найти то, что нужно.

Себастьян молчал и не отрывал взгляда от дороги, но я знала, что он слушает.

– Чем бы эта история ни закончилась, мне жаль, – продолжила я, – ведь все может обернуться плохо или ни к чему не привести. Прости, что я втянула тебя в это. Не думала, что ты приедешь, но я все равно рада, потому что иначе я сидела бы в одиночестве, говорила бы то же самое и казалась сумасшедшей. Хотя я даже машину водить не умею, так что, наверное, просто все еще стояла бы на взлетно-посадочной полосе.

Себастьян кивнул.

– Наверное, я пытаюсь таким образом тебя поблагодарить, – подытожила я. – И снова извиниться за то, что не могу тебе ничего рассказать. Ладно?

Себастьян кивнул, по-прежнему глядя вперед.

– Ничего страшного, если ты злишься, – продолжила я. – Я бы, наверное, тоже сердилась.

В ответ – тишина.

– Только не сдерживайся. Я многое знаю о злости. Иногда нужно просто проговорить, что у тебя на душе. Может, хочешь что-нибудь сказать?

Себастьян по-прежнему молчал, а потом не торопясь откашлялся.

– Да, – ответил он, – я хочу кое-что тебе сказать.

– Что?

Себастьян был спокойным и серьезным, словно собирался с мыслями. Я приготовилась к потоку обвинений.

– Как вы, – начал он, – чокнутые американцы, вообще додумались ездить по этой стороне дороги? Вы спятили просто! Все же наоборот.

Он озорно ухмыльнулся, и я ударила его по плечу.

– Придурок, – проворчала я, но мы оба улыбались.

– Киплинг, кстати, начал курс лечения, – произнес Себастьян через мгновение. – Дядя Саймон нашел ветеринара, чтобы он присматривал за ним, следуя всем твоим предписаниям. Непросто впускать нового человека в семью. На это нужно время. Но, по крайней мере, Киплинг получает должный уход, так что, полагаю, я тоже должен тебя поблагодарить.

Представлять Киплинга под капельницей мне не хотелось, но картинка засела в голове. Создавалось впечатление, что я видела ее раньше, но она казалась искаженной и слишком яркой. Я отбросила этот образ, задвинула его на задворки сознания и попыталась забыть о нем.

– Не за что, – пробормотала я.

Через десять минут мы въехали в центр Итаки. Себастьян припарковал машину возле гриль-бара, который предназначался больше для местных жителей, затем обежал ее и открыл пассажирскую дверь. Вокруг меня бушевал ветер. Его рев стоял в ушах подобно хору звериных криков. Я вышла из машины, Себастьян закрыл за мной дверь, и внезапно – совершенно случайно – мы оказались совсем близко и несколько мгновений, стоя на тротуаре, едва ли не касались друг друга. Ветер, дикий и непредсказуемый, кружился у меня в голове, путал мысли.

Что мы делаем?

Наконец Себастьян отступил.

– Ну, – произнес он, хотя явно хотел сказать что-то другое.

– Да, пошли, – поддержала я.

Теперь у нас обоих снова появилась цель, и стало легче. Я подставила плечо порывам ветра и вслед за Себастьяном вошла в ресторан.

Бармен вручил нам меню, кивнул на столик в углу и сообщил:

– Мы проверяем документы.

Несколько человек сидели за столиком, еще парочка – за барной стойкой. Пока мы шли к своему месту, я вглядывалась в их лица в поисках чего-нибудь подозрительного. Гленн, разжившийся за мой счет сорока баксами, говорил, что всегда можно увидеть того, кто что-то ищет. Может, я узнаю Феллов по выражению глаз или осанке, а того, к кому прикасался единорог, просто по изгибу губ.

Но каждый, кому я заглянула в лицо, выглядел совершенно обычным. Никто не выделялся. Стоило нам сесть, Себастьян перегнулся через стол.

– Что теперь? – прошептал он.

– Думаю, теперь мы просто слушаем, – ответила я.

– И что мы рассчитываем услышать?

– Что-то необычное.

Мы немного посидели, неловко прислушиваясь к шуму разговоров вокруг.

– Так мы ничего не добьемся, да? – спросила я.

Себастьян вздохнул с облегчением.

– Спасибо, – сказал он. – Я боялся, что нам придется просидеть так целый час.

Внутри у меня все перевернулось. У нас не было плана, и мы понятия не имели, что здесь делаем. Как ни странно, мне очень захотелось, чтобы рядом оказалась Эзра. Она бы поняла, как поступить. На секунду я задумалась, не позвонить ли ей, но отбросила эту мысль. Я уж точно не хотела рассказывать о единороге Горацио.

Мы решили просто сосредоточиться на еде, а уже после продумывать план действий. Извинившись, я пошла в уборную, чтобы умыться. Оказавшись там, я встретилась взглядом со своим отражением в зеркале. Под глазами залегли мешки, кожа была бледной, щеки ввалились, волосы стали жесткими и ломкими.

По виду казалось, что мне хочется есть. Да, я и правда испытывала голод, но он был иного толка. Сколько я себя помнила, мне нужно было заполучить что-то, но не выходило объяснить что.

За стеной завывал ветер. Я распахнула матовые створки окна и стала слушать. Он кружил, дул порывами, заглушая обычные уличные звуки. Даже вернувшись к столу, я все еще слышала его эхо.

– Ветер просто сумасшедший, – произнесла я, садясь.

Себастьян поднял на меня вопросительный взгляд.

– Какой ветер? – спросил он.

– Ты не слышал, когда мы сюда шли?

Он покачал головой.

Сердце бешено заколотилось у меня в груди. Я вскочила и выбежала на улицу. Себастьян последовал за мной, но я не обращала на него внимания. Я стояла на тротуаре и слушала, как вокруг меня воет и свистит ветер.

– Ты ничего не чувствуешь? – спросила я.

Себастьян вновь покачал головой.

Я протянула руку, ощущая силу ветра: в кожу снова и снова врезался миллион миллиардов молекул, толкаясь о мою ладонь.

Нет.

Они не толкали, а тянули.

– Себастьян, – скомандовала я, – садись в машину. Я знаю, что нам нужно делать.

Вокруг нас завывал ветер, но воздух совсем не двигался. Мои волосы не трепало его порывами, не развевалась и одежда Себастьяна. Я чувствовала ветер кожей, слышала его вой. От некоторых порывов у меня перехватывало дыхание, но они не сотрясали ветви деревьев над головой.

Над Итакой бушевал шторм, и я единственная, кто его ощущал.

Глава 21. Сердце ветра

Нас могли заметить возле ресторана. Возможно, они увидели, как я стою, раскинув руки, пытаясь уловить тайное послание, скрытое в невидимом ветре. А может, хвост увязался за нами еще у аэропорта.

В серебристом фургоне позади нас было два человека, водитель и пассажир. Я заметила их вскоре после того, как мы отъехали от гриль-бара. Себастьян сначала решил, что у меня паранойя, но после трех выбранных наугад поворотов фургон все еще ехал за нами, отставая на пару машин.

– Кто они? – поинтересовался Себастьян.

– Не знаю, – ответила я.

– Чего они хотят?

– Вероятно, узнать, куда мы направляемся.

– Я постараюсь оторваться от них.

Он резко повернул, потом еще раз, и на мгновение фургон исчез из виду.

– Это было легко, – заметил Себастьян, проведя машину по лабиринту жилых улочек и вернувшись обратно на главную дорогу.

Через минуту фургон снова оказался позади, подстраиваясь под нашу скорость.

– Притормози, – скомандовала я.

– Что? Нет! А если они хотят нас ограбить?

– Этого они точно не хотят, – возразила я. – Поверь мне. Посигналь и съезжай на обочину.

Себастьян взглянул в зеркало заднего вида, затем с беспокойством посмотрел на меня, но в конце концов уступил, включил поворотник и съехал на грунтовую обочину.

Фургон последовал за ним, шурша колесами по камням и поднимая маленькое облачко пыли. Он остановился в нескольких футах позади нашей машины, урча двигателем. Никто не вышел.

– Пойду поговорю с ними, – решила я.

– Глупости, – заспорил Себастьян. – Ты понятия не имеешь, кто в этой машине и что им нужно.

Не обращая внимания на его возражения, я открыла дверцу машины, но, вылезая, почувствовала, как он накрыл мою руку ладонью. Прикосновение было осторожным и теплым, и на секунду мои мысли спутались.

– Я не буду глушить двигатель, – произнес Себастьян. – Если что-то пойдет не так, сразу беги назад.

Я вышла и повернулась к фургону. Из оскаленной решетки радиатора слышалось рычание двигателя. Свет падал на лобовое стекло так, что виднелись лишь силуэты водителя и пассажира.

А вдруг они и правда хотят нас ограбить?

Я подошла к пассажирскому окну и стала ждать. Несколько долгих мгновений ничего не происходило, затем окно опустилось, и я увидела мужчину с худым измученным лицом и темными глазами: он в упор уставился на меня. С водительского сиденья через его плечо выглядывала женщина, которая очень походила на него. Возможно, они были братом и сестрой.

– Зачем вы нас преследуете? – спросила я.

Оба молчали.

– Вы работаете на Феллов?

Они переглянулись, но ничего не сказали.

– Оставьте меня в покое, – потребовала я.

На лице мужчины на секунду промелькнула едва заметная улыбка, а потом исчезла.

– Я не стану показывать вам дорогу, – предупредила я.

По-прежнему царила тишина, а они ухмылялись. Я начала терять терпение.

– Хватит нас преследовать!

На губах мужчины снова заиграла улыбка, легкая и терпеливая. Она ясно давала понять, что слушать меня он не собирается.

– Прекрасно, – процедила я. – Я хочу поговорить с Джейн Гласс.

Они вновь переглянулись.

– Позвоните ей, – настаивала я. – Я знаю, что это она вас сюда отправила. Вы, полагаю, полевые агенты. Второй класс, верно? А она – первый. Я хочу поговорить с ней. Сейчас же.

Мужчина посмотрел на сестру – в их родстве я теперь не сомневалась – и вопросительно взмахнул рукой. Между ними промелькнула невысказанная мысль и произошел целый разговор с помощью одних лишь взглядов; едва заметно менялось только выражение лица. Затем женщина пожала плечами, полезла в карман и вытащила телефон. Она набрала номер, дождалась, пока пройдет звонок, и протянула его мне.

– Алло? – произнес знакомый голос на другом конце провода.

– Скажите своим людям, чтобы они прекратили меня преследовать, – потребовала я.

– Я не могу этого сделать, Маржан, – произнесла она.

– Это существо не принадлежит ни вам, ни кому-либо еще. Оно отличается от остальных.

– Ни одно из них нам не принадлежит.

– С этим созданием все по-другому. Вы говорили, что хотите со мной работать – так работайте. Поверьте мне. Его нужно оставить в покое.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание.

– Ты уверена? – произнесла она наконец.

– Я знаю, что я чувствовала.

– У меня из-за этого будут большие неприятности.

– Зато так правильно.

Снова наступило молчание. Наконец Джейн заговорила.

– Я дам тебе номер телефона, – сказала она. – Если что-нибудь понадобится, позвони мне.

Как по команде, мужчина протянул мне из окна маркер, и я записала номер на тыльной стороне ладони.

– Я доверяюсь тебе, Маржан, – произнесла Джейн. – И попробую купить тебе немного времени. Что бы ты ни планировала делать, поторопись. А теперь верни телефон Молли.

Я передала телефон в фургон. Женщина на мгновение приложила его к уху, а затем убрала. Брат и сестра одарили меня последними презрительными взглядами, после чего окно поднялось, фургон взревел, и из-под колес полетели мелкие камешки и грязь. Он выехал на дорогу, влился в поток проезжающих машин и вскоре скрылся из виду.

Ветер вывел нас из города на пустынную окружную дорогу, петлявшую среди колючих зарослей голых деревьев, мимо старых ферм и других скудных следов цивилизации. Сквозь длинные тонкие ветви сверкающими копьями пробивался солнечный свет, и его лучи ослепляли меня фейерверком. Каждые несколько минут Себастьян съезжал на обочину и останавливал машину, а я высовывала руку из окна, чтобы ощутить ветер. Порывы стали сильнее, и было ясно, что мы приближаемся к источнику. Теперь ветер дул сразу с нескольких направлений, все плотнее обволакивая нас. Наконец мы припарковались у длинной гравийной дорожки, в конце которой стоял старый фермерский дом.

Ветер стих. Мы оказались в сердце шторма.

Широкое крыльцо перед домом просело, под его ступеньками собралась паутина. Белая краска на стенах потрескалась, а окна на последнем этаже покрылись пылью. За домом находился видавший виды красный сарай, его большая дверь размером с трактор была забаррикадирована снаружи. Перед зданием стоял припаркованный пикап. Я порадовалась, что приехала сюда не одна.

Мы вылезли из машины и пошли по дорожке. А когда приблизились к дому, в одном из верхних окон я заметила движение, за которым последовал скрип старой лестницы. Входная дверь открылась.

На крыльцо вышел мужчина с окладистой бородой, одетый во фланель и плотную джинсу, а на голове у него была бейсболка с сеточкой сзади. Ему было сильно за тридцать, и его зеленые глаза смотрели то в одну сторону, то в другую. Мужчина носил тяжелые ботинки и слегка прихрамывал, так что, когда он ступал по половицам, звук был прерывистым, словно медленное сердцебиение.

– Пошли отсюда, – сказал Себастьян. – Мне это не нравится.

– Погоди, – прошептала я.

– Проваливайте с моей земли, – рявкнул мужчина.

Он достал из-за перил крыльца дробовик и перехватил его поудобнее.

У меня пересохло во рту, я не могла выговорить ни слова.

– Прочь, – сказал мужчина и поднял дробовик.

Себастьян встал между мной и вооруженным человеком, выставив руки перед собой.

– В этом нет необходимости, сэр, – сказал он. – Мы уходим.

Его голос дрожал от страха, но говорил Себастьян медленно и осторожно.

Он кивнул мне и начал отходить от дома. Я хотела пойти с ним, но словно приросла к месту.

– П-подожди, – пробормотала я, запнувшись.

– Маржан! – зашипел Себастьян.

– Какого черта вам нужно? – осведомился мужчина на крыльце.

Медленно, с огромным трудом я подняла руки.

– Оно того не стоит, Маржан, – прошептал Себастьян.

Он уставился на меня, безмолвно приказывая мне пошевеливаться, включить мозги и отойти от человека с большой пушкой. Вместо этого я посмотрела на подъездную дорожку, встретилась с мужчиной взглядом, и у меня вырвалось одно-единственное слово:

– Единорог.

Мгновение он не сводил с меня глаз, затем опустил оружие. Я услышала, как от удивления у Себастьяна перехватило дыхание.

– Кто вы такие? – гаркнул мужчина.

– Меня зовут Маржан, – представилась я. – Это мой друг Себастьян.

Он недоверчиво прищурился.

– Кто вам рассказал? – спросил мужчина.

– Никто, – уверила я. – Клянусь. Я его чувствую и знаю, что он здесь. И ищем его не только мы.

– О чем ты?

Настороженность и гнев уступали место замешательству.

– Это длинная история, – начала я. – Но я не думаю, что единорог должен кому-то принадлежать. Мне кажется, ему нужно быть на свободе.

Мужчина спустился с крыльца и приблизился к нам, осматривая дорогу позади меня в поисках опасности.

– Я никого не вижу, – сказал он.

Его взгляд снова обратился на меня – настороженный, почти испуганный.

– Я просто хочу ему помочь, – произнесла я.

Теперь он смотрел на меня как на сумасшедшую.

– Ты хочешь помочь этой твари? – переспросил он, оглянувшись на сарай.

– Он там? – спросила я. – Можно мне зайти?

Дверь сарая была забаррикадирована толстым куском дерева, грубо вставленным в металлические скобы по обеим сторонам рамы.

– Он выглядит не совсем так, как мне казалось, – сообщил мужчина. – Хотя нельзя сказать, что я много о них думал.

Его звали Девин Тёрстон. Он стоял, прислонившись к боку своего пикапа, и наблюдал за нами. Дробовик Девин поставил рядом с собой, но не убрал, и по тому, как он смотрел на дверь, я поняла, что теперь оружие предназначалось не для нас.

Себастьян взялся за одну сторону деревянной баррикады. Когда я схватилась за другую, в груди зародился дикий первобытный страх. Все мои инстинкты говорили, что не стоит открывать дверь сарая. Себастьян, казалось, чувствовал то же самое.

Одним движением плеч мы отбросили кусок дерева в сторону, с глухим звуком он упал на землю. Я ощутила, как позади меня напрягся Девин. Его рука уже, вероятно, лежала на дробовике.

На двери была грубая деревянная защелка, и я тихонько повернула ее. Себастьян навалился на дверь, создавая проем. Я просунула шею в щель и вгляделась в пахнущую мускусом темноту.

В воздухе кружилась пыль, и свет падал узкими лучами, едва обрисовывая очертания предметов. Высокая квадратная фигура, обрамленная резким сиянием, через минуту превратилась в штабель тюков сена. Темные округлые тени в ближайшем углу оказались пластиковыми баками с кормом, удобрениями или пестицидами. Из мрака напротив меня проступил тусклый контур чердака, верхний этаж был завален предметами разных размеров: вероятно, сельскохозяйственными инструментами, старым лыжным снаряжением или чем-то еще. Под чердаком залегли тени.

В воздухе висел кислый, зловонный запах лесного суглинка, крови и страха, исходивший от существа, оказавшегося в неволе. Внутри сарая был дикий, испуганный и очень опасный зверь. На меня нахлынуло старое неизвестное чувство, дремавшее в течение многих поколений и внезапно снова ставшее знакомым. Родимое пятно у меня на груди зачесалось, а после кожу стало жечь.

Стропила содрогнулись. Устроившийся под крышей воробей – а может, это была летучая мышь – захлопал крыльями. Я подпрыгнула. Шум стих так же быстро, как и начался.

Зверь громко фыркнул, и в воздух поднялось мерцающее облачко пыли. На мгновение в луче света промелькнуло что-то огромное, узловатое и покрытое острыми шипами, а затем вновь исчезло в темноте под чердаком. Доски сарая пришли в движение от низкого рокочущего дыхания. Оно было таким могучим, что я содрогнулась. Распрямилась пара длинных сильных передних ног, широкие раздвоенные копыта вонзились в грязь. С огромным трудом, покачиваясь, единорог выпрямился во весь рост и нетвердо шагнул на свет.

Он напоминал скорее оленя или вапити, чем лошадь, его серо-коричневую шерсть покрыл слой грязи, пыли, сена и крови, ноги были длинными и мускулистыми. Животное выглядело большим и крепким, как лось. Кривой, узловатый рог, торчавший из макушки, напоминал пару трофейных, которые грубо сплели в один. На их концах застыла запекшаяся кровь.

Единорог шагнул ко мне, и две обвязанные вокруг его шеи веревки туго натянулись. Дальние их концы были обмотаны вокруг прочных деревянных опорных балок сарая. Существо дернуло за веревки. Единорог тяжело дышал и бил копытом по земле, но не старался порвать путы и не собирался пронзать меня рогом, когда я сделала еще один шаг. Морда существа была усеяна старыми шрамами. На макушке, в том месте, откуда торчал рог, шерсти не оказалось – она стерлась, а розовато-серая кожа под ним выглядела мозолистой и твердой. Черные копыта были сплошь в царапинах и сколах, ноги и ребра пересекали сотни шрамов: круглые неровные пулевые ранения; аккуратные маленькие срезы, оставленные, вероятно, стрелами; длинные порезы от мечей, ножей и копий; следы укусов; морщинистые шрамы от ожогов. На голой коже можно было разглядеть паутину темных вен: возможно, единорога пытались отравить. Рядом с задними конечностями виднелась старая рана, оставленная какой-то впившейся в кожу сетью: наверное, его пытались поймать в силки. Каждый шрам рассказывал свою историю. Когда единорог переступил с одной мощной ноги на другую, раны тоже переместились – этот узор, который означал жестокую борьбу за жизнь, гипнотизировал. За этим можно было наблюдать часами.

– Как он сюда попал? – спросила я.

– Околачивался по здешнему лесу, – ответил мужчина. – Пару месяцев так точно. Спроси любого, кто у нас тут охотится: они видали следы и то, что он сделал с теми койотами.

Единорог моргнул и прищурился. Его черные глаза влажно блестели: они широко распахнулись, в них читались недоверие и вызов. Существо свирепо зарычало и махнуло рогом в мою сторону. Я отскочила, но он скорее предупреждал, не пытаясь по-настоящему нанести удар. Я вновь шагнула к единорогу. Его глаза грозно сузились, превратившись в щелочки, из горла вырвалось низкое рычание. На груди существа блестела под слоем пыли свежая темная рана, ободранная нога была вся в крови.

– Он ранен, – сказала я.

– Кой-чего из этого – мои псы постарались, пока он их не прикончил, – сказал Девин, подходя ко мне сзади. Его лицо побледнело от гнева. – У меня была пара пастушьих собак – Рекс и Триг. Хорошие псы, гоняли койотов. Пару ночей назад я услышал, что собаки зарычали, а потом разразилась драка. Одного этот зверь проткнул рогом, другому проломил голову, но ногу они ему хорошенько потрепали. Я полоснул его по ребрам охотничьим ножом, лезвие тут же сломалось. Потом пальнул мелкой дробью и связал, пока он не успел очухаться. Не знаю, почему не убил эту тварь. Они были хорошими псами. Не делали ничего дурного.

Голос Девина задрожал, и он замолчал. Я отвела взгляд. Он не собирался делиться своим горем. Единорог наблюдал за происходящим без жалости или угрызений совести.

– Сожалею о вашей утрате, – произнесла я.

– Я любил этих псов, – сказал он с горечью. – Это, пожалуй, единственное, в чем я нынче уверен.

Девин Тёрстон, казалось, действительно разозлился и готов был убить. Я сомневалась, что даже бессмертный единорог переживет заряд крупной дроби с такого расстояния. И все же под маской гнева и печали я заметила странное беспомощное выражение и поняла, что Девин этого не сделает.

– Если вы не против, – сказала я, обращаясь одновременно и к нему, и к единорогу, – я хочу поздороваться.

Я шагнула в темный сарай и протянула руку к существу. Единорог стоял неподвижно, непокорный и бесстрашный. Кончиками пальцев я прикоснулась к колючей, грубой шерсти на его морде. Метка у меня на груди горела настоящим теплым огнем, жар от нее расходился по телу. Я запустила пальцы в шерсть единорога, коснулась его кожи и закрыла глаза.

Бег. Бесконечный бег. Тысячи разных погонь сливаются в одну.

Рокот моторов, стук лошадиных копыт, лай гончих. Свет фар, прожекторов и факелов. Пули, стрелы, камни.

Искать укрытие. Искать тьму. Найти густые заросли, чащобы, дремучие леса. Найти воду. Избавиться от запаха. Идти по оленьим следам. По волчьим. Не оставлять своих. Раны заживают. Шрамы труднее пробить. Будь свиреп. Будь терпелив.

Они маленькие, все до единого.

Они преследуют, потому что у них заканчивается время.

Все это заполнило мое сознание одновременно, одно лишь бесконечное бегство, длившееся целую вечность. Сколько миль пробежал единорог за всю свою жизнь? Как давно его ноги и легкие перешли грань истощения? Это существо было старше любого другого, оно помнило те времена, когда люди еще не появились на свет, и все же единорог по-прежнему держался на ногах, а его сердце до сих пор билось. Никто не сумел его убить. Он оставался красивым и совершенным, даже несмотря на шрамы, и ничто не могло его изменить. Теперь я все поняла и узнала, кем он был.

Единорог оказался истоком.

В каждом встреченном мной существе, в каждом обитателе зверинца Горацио находилась частичка этого чувства, крупинка этой бесконечной погони. Жила она и во мне, и, если копнуть поглубже, отголоски этого чувства нашлись бы в каждом человеке. Единорог был истоком, корнем, а также отцом и матерью, мышцами, которые вкачивали жизненную силу во все сущее. Единорог был самым совершенным, сильным и чуждым этому миру из всех волшебных созданий. Он пришел сюда еще до того, как появились люди, из чьих снов возникли остальные существа.

Может быть, именно единорог и подарил нам наши сны.

Всего на мгновение я увидела себя с его точки зрения: для единорога мы все были крошечными огоньками, полными желания и голода, которые то появлялись, то исчезали и вечно жаждали чего-то. Мы не стоили того, чтобы нас помнить, и не были друзьями с единорогом. Да ему и не нужен был никто. Что он почувствовал, увидев меня? Фантомную боль в старом шраме? Ужас, который испытал когда-то давно, оказавшись в ловушке? Померкшие странные частички его самого, бегущие по моим венам?

Вряд ли он помнил поляну и девочку с корзинкой грибов в руках.

Я убрала руку, и гнев единорога смягчился, сменившись любопытством.

Теперь мне стало ясно, что та девочка и правда существовала. Когда-то она жила на свете, и ее история – по крайней мере, то, что знала я, – была правдой. И благодаря этой девочке – и тысяче других людей, но в основном ей – появилась я. Благодаря ей настал этот момент.

– Я позабочусь о тебе, – пообещала я.

Глава 22. Виски, бритва и суперклей

Мы оставили единорога в сарае и пошли обратно к дому Девина, храня молчание. Казалось, если мы сделаем слишком резкий шаг, земля провалится у нас под ногами. Только что произошло нечто большее, чем мы могли осознать.

– Раны нужно промыть, – сказала я, когда мы добрались до дома. – И наложить швы.

У входной двери стояли две пустые собачьи миски. Девин остановился и уставился на них, а потом поднял глаза на меня, словно пытаясь что-то понять. Затем он кивнул, открыл дверь и впустил нас.

В главной комнате дома на низком кофейном столике стояло несколько пустых пивных бутылок. Пол был слегка пыльным. На выцветшем кожаном диване висела пара джинсов. Девин свернул их и забросил на второй этаж, затем со звяканьем ухватил бутылки одной рукой и понес на кухню.

– Гостей у меня особо не бывает, – объяснил он, возвращаясь. – Хотите кофе, или чай, или еще чего? Нет?

Девин прислонился спиной к окну напротив меня и снял бейсболку. Пряди вьющихся каштановых волос упали ему на лицо, и он убрал их рассеянным движением руки.

– Ну и как мы это провернем? – поинтересовался хозяин дома. – У вас с собой аптечка или что-то вроде того?

– Нет, – ответила я. – Ничего такого. Я ведь не знала…

– Ну, – начал Девин, – бинты у меня есть. Раны промоем виски. Если они загнили, возьмем острый нож. Опасная бритва есть, зажигалка тоже. Пожалуй, найдется и набор для шитья.

– Этого должно хватить, – сказала я.

Девин кивнул, а затем ушел в другую комнату и начал чем-то греметь. Стоило ему уйти, Себастьян посмотрел на меня так, словно я только что предложила поджечь сарай.

– Опыт какой именно эпохи в медицине ты планируешь перенять? – осведомился он. – Все это отдает средневековьем. Разве нет другого выхода?

– Я готова выслушать твои предложения, – парировала я.

– Волшебное заклинание, или зелье, или что-то в этом роде? – перечислил Себастьян. – Разве ты не можешь использовать свои силы или чем ты там обладаешь?

– Ха, – прокомментировала я. – Нет, такого я не умею. И происходит все не так.

– Но нельзя же просто подойти к единорогу и начать зашивать ему раны, – возразил Себастьян. – Пусть он сильно ранен и хорошо к тебе отнесся, меня это не волнует. Единорог или размозжит тебе голову, или проткнет тебя рогом.

– Ты не знаешь, что там произошло, – возразила я, – и даже не представляешь, насколько важно это существо. Мы должны сделать все, чтобы защитить его.

– Ты рискуешь жизнью, – прокомментировал он. – А ведь это я помог тебе сюда добраться и буду виноват, если тебя убьют. Пожалуйста, избавь меня от угрызений совести.

– Я не просила тебя идти со мной, – отрезала я.

Слова прозвучали резче, чем мне бы этого хотелось. Себастьян помрачнел.

– Прости, – извинилась я. – Я не хотела…

– Ты права, – произнес он. – Я пошел с тобой, так как думал, что у нас есть нечто общее. Меня никогда никто не понимал, но мне казалось, что у тебя это получилось.

– Так и есть, – сказала я.

Но, должно быть, другого не всегда можно понять. Как я вообще могла объяснить ему то, что чувствовала рядом с единорогом? С таким же успехом в тот момент можно было разговаривать с Кэрри или Грейс.

– Это мое решение, – проговорила я. – Я должна это сделать, каковы бы ни были последствия. Я не прошу тебя понять, но, раз уж ты здесь, хочу, чтобы ты мне помог.

Себастьян ничего не сказал, его лицо выражало смесь растерянности и беспомощности.

Мы услышали шаги Девина. Он вошел в комнату с большим пластиковым тазиком в руках. Внутри были бутылка дистиллированной воды, полотенца, опасная бритва, охотничий нож, бутылка виски, набор для шитья и тюбик суперклея.

– Все, что есть, – сообщил Девин. – Могу вскипятить воды.

Себастьян покачал головой.

– Кому-то не поздоровится, – предрек он. – Если не найдешь способ смирить и усыпить его, как сделал бы любой здравомыслящий врач.

– Есть еще веревка, – предложил Девин. – Можно привязать его потуже.

– Веревки рвутся, – возразил Себастьян. – Подумай, Маржан. Если ты погибнешь, кто поможет остальным существам? Разве кому-нибудь это под силу?

Он был прав. Кроме того, за все годы, что я провела в клинике, я ни разу не видела, чтобы папа оперировал животное без седативных препаратов.

– У вас есть что-нибудь, с помощью чего получится успокоить единорога? – спросила я Девина. – Хоть что-нибудь?

Мгновение он молчал, шаря глазами по комнате и избегая моего взгляда, потом потер лоб и втянул воздух сквозь зубы.

– Да, – сказал Девин после долгого молчания. – У меня есть немного морфия.

В комнате воцарилась тишина, мы переваривали новую информацию.

– Что ж, отлично, – заговорила я. – Думаю, морфий подойдет.

– Он… э-э-э… хороший, – пробормотал Девин. – Такой используют в больницах. Да и дорогой, так что… Я покупаю его у медсестры в университете. Для ноги. У меня в колене застрял осколок самодельного взрывного устройства. Вытащить никак. Временами болит адски. Старина морфий помогает.

– Вы воевали, – понял Себастьян.

– В Ираке и Афганистане, – ответил Девин. – Провоевал три года. Заработал пару шрамов, а с ними привязалась и парочка призраков. Морфий отгоняет и их. Псы тоже, но…

Он пожал плечами.

– Не в первый раз хороню друзей. Чай, и не в последний. Так что давай-ка начинай, пока я не передумал отдавать этой твари остатки своего добра.

Мы осветили сарай рабочими фонарями. Единорог наблюдал за нами из центра комнаты, веревки туго натянулись у него на шее. Он сердито прищуривался каждый раз, когда Девин снова включал свет.

«Ему больше нравится в темноте, – подумала я. – Ну разумеется».

Когда стало достаточно светло, Девин взял маленький коричневый флакончик, наполнил жидкостью шприц и после минутного колебания протянул его мне.

– Кроме тебя к вене никто и близко не подберется, – объяснил он.

Я держала шприц, а в голове крутились вопросы.

Этого хватит? Или слишком много?

Дозировку мы определили, покопавшись в интернете. Я понадеялась, что единорог не очень отличается от лошади и мы на верном пути.

Себастьян положил руку мне на плечо, секунду удерживая меня на месте, а потом убрал ее.

– Будь осторожна, – попросил он. – Пожалуйста.

Я кивнула.

Единорог топнул одной из раненых ног и фыркнул. Я медленно подошла к нему, а когда оказалась рядом, в нос ударил его запах. Теперь существу было достаточно одного резкого движения, чтобы затоптать меня или пронзить насквозь. И все же единорог не подался назад и не запаниковал. Он наблюдал за мной горящими черными глазами, его ноздри раздувались, а в облике читалась ярость, хотя единорог никак ее не выражал.

Я провела пальцами по его бокам и почувствовала, насколько древняя эта сущность. Я стиснула зубы, ощущая тяжесть миллионов лет, погонь длиной в столько же миль, и попыталась сосредоточиться на том, что мне нужно было сделать. Следовало вернуться мыслями в процедурный кабинет клиники, вспомнить, как папа направлял мою руку, тихо шепча мне на ухо указания. Пальцы скользили по шерсти единорога. Когда я нащупала сердцебиение между мышц ноги, то сбрила шерсть бритвой Девина, обнажив под ней темную жесткую кожу, а потом еще раз проверила пульс. Сделав вдох и произнеся что-то вроде молитвы, я воткнула иглу.

Единорог напрягся. Мышцы под моими пальцами мгновенно стали твердыми, как железо. Я надавила на поршень, а затем отскочила как можно быстрее, уклоняясь от ленивого взмаха рогом. Существо взревело и забило копытами по земле. Мгновение спустя его голова поникла, и единорог пошатнулся. Сначала подогнулась одна нога, потом другая. Он выровнялся, негромко заржав и фыркнув, но затем колени его окончательно подкосились, единорог опустился на землю и перекатился на бок. В глазах его горел дикий огонь, но постепенно взгляд смягчался.

– Начинает действовать, – сказал Девин.

– Все в порядке, – прошептала я единорогу. – Тебе ничего не угрожает.

Он в последний раз посмотрел на меня, а после его взгляд затуманился. Голова опустилась на землю, веки неплотно прикрылись, дыхание стало медленным, тяжелым и ровным.

– Он… – прозвучал голос Себастьяна откуда-то за тысячи миль от меня.

Я приложила руку к шее существа и ощутила, как его мысли затапливает волна тепла и безмятежности; почувствовала ровное, непрерывное биение сердца.

– Подействовало, – объявила я. – Приступим.

Папа начал пускать меня в процедурный кабинет, когда мне исполнилось двенадцать.

Это было одно из немногих мест, где в наших отношениях был хоть какой-то смысл. Я надевала халат и маску, как и все остальные, и поначалу стояла в уголке, наблюдая за тем, как работает папа, и стараясь не путаться под ногами. Мне, двенадцатилетней дочери ветеринара, это казалось в порядке вещей. И вот однажды папа позвал меня по имени. Тогда мне было тринадцать.

– Маржан, возьми их, – попросил он.

В тот момент отец удалял липому с живота лабрадора. Он указывал на пару щипцов, которыми был зажат лоскут кожи.

– Просунь пальцы в отверстия и придерживай инструмент.

Папин голос звучал ровно и деловито. Просьба казалась довольно обыденной, но на самом деле это было не так. Что бы папе ни требовалось, он никогда не просил меня о помощи. Однако я сделала так, как он сказал.

За всю операцию щипцы ни разу не шевельнулись.

Раньше хирургия казалась мне чем-то изящным, полным грации. Я ошибалась. Она требует терпения и осторожности. Изящество в ней тоже можно найти: когда опытный хирург накладывает швы на рану, это и правда выглядит красиво, а лапароскопические процедуры полны грациозных, отточенных движений. И все же кожа жестка, как и мышцы с жиром, а кости тверды. И иногда приходится делать неровные отверстия и засовывать туда пальцы. Иногда хирургия – это борьба. Иногда ты пытаешься удержать кусок скользкой плоти. Иногда единственное, что имеет значение, – просто продержаться до конца.

Заряд мелкой дроби сорвал с плеча единорога несколько тонких полосок кожи. Тут и там более глубокие бороздки вели к темным пятнышкам, оставшимся в местах, где дробинки прорвали кожу и застряли в жировой прослойке и мышцах. Я промокнула плоть полотенцами, смоченными виски. Себастьян шел за мной по пятам с большим кувшином воды, из которого шел пар.

Никто из нас не произносил ни слова. Единственными звуками были журчание воды, которой Себастьян смачивал обнаженную плоть, и наше дыхание – мое, Себастьяна и глубокие болезненные выдохи единорога. Тишина ощущалась почти священной.

Я поднесла нож Девина к пламени зажигалки и медленно провела лезвие через огонь, чтобы простерилизовать его, а после острым кончиком удалила все дробинки, до которых сумела дотянуться, и срезала плоть, которая показалась мне зараженной. Когда я закончила, рана была чистой. Там, где дробь прошла насквозь, мы обработали кожу медицинским клеем, а затем обмотали рану бинтом, закрепив его скотчем. Вся процедура заняла около десяти минут, но мне показалось, что прошло несколько секунд. Приклеив последнюю полоску скотча поверх бинтов, я перевела взгляд с раны на Себастьяна. На его лице было написано то же, что чувствовала я, – возбуждение, оторопь, трепет. Мы кивнули друг другу и занялись собачьими укусами.

На крепких мышцах единорога виднелись глубокие следы зубов. Сбрив шерсть, я увидела фиолетовые синяки в тех местах, где сжались собачьи челюсти, и начала убирать ножом омертвевшую плоть, срезая поврежденные ткани. В углублениях в форме зубов медленно скапливалась темная кровь. Когда я очистила одно из мест укуса как можно лучше, мы с Себастьяном вновь промыли ее смесью воды и виски. Затем я взяла в руку копыто и выдавила клей, чтобы залить им раны. Густая прозрачная жидкость осела в отверстиях и углублениях на коже единорога. Мы обернули ногу бинтом и осторожно опустили ее на землю.

– Осталась еще одна, – произнесла я почти шепотом.

Ножевая рана с легкостью рассекла кожу единорога чуть ниже ребер, обнажив жировой слой, а под ним – крепкие жилистые мышцы. Со всей осторожностью я раздвинула края раны, чтобы посмотреть, насколько она глубока. Мне казалось, что должны быть видны внутренности, но порез остановился прямо посередине мышечной ткани, словно ножу что-то помешало.

Потом я заметила в глубине раны что-то странное: сквозь слои плоти проглядывал тусклый блеск старого металла. Я отодвинула кожу, чтобы рассмотреть его получше, и ближе к поверхности заметила еще один осколок. Мне понадобилась секунда, чтобы понять, на что я смотрю, но, когда до меня наконец дошло, я осознала, что они были повсюду. Картечь и дробь испещрили мясо мышц единорога. Тяжелая мушкетная пуля застряла в жировых отложениях. Осколок, похожий на лезвие каменного топора, так и остался под шрамом, который, должно быть, сам и оставил. Между ребер засели обсидиановые наконечники стрел.

Неудивительно, что нож Девина не добрался до внутренностей единорога.

Такой глубокий надрез не получилось бы сделать и мясным тесаком, предварительно разбежавшись. Все эти кусочки металла были не просто осколками былых сражений. Это были мозаичные доспехи, составленные из всех пуль, лезвий, стрел и камней, которым не удалось убить единорога.

Отломившийся кончик ножа Девина, должно быть, тоже остался среди них – еще одно поглощенное орудие убийства, еще одна крошечная глава в истории бесконечной борьбы.

Дрожащими руками я начала соскребать омертвевшую плоть.

Мы вылили весь тюбик, замазывая порез, и, когда закончили, рана оказалась запечатана прозрачным слоем твердого клея. Вышло далеко не идеально и совсем не красиво, зато надежно. Со временем все затянется, вокруг снова отрастет шерсть, и останется лишь шрам. Вряд ли единорог будет возражать против еще одного рубца.

Я отступила, чтобы полюбоваться делом наших рук. Раны единорога были теперь чистыми, а наложенные нами повязки защищали их от инфекций. Я не знала, откуда у меня взялись силы и уверенность в том, что все получится. Сейчас, когда я смотрела на единорога и на свежие белоснежные бинты, мне казалось, что задача была непосильной. Дыхание сбилось от гордости, но в тот же момент я ощутила, как тело слабеет от изнеможения, потому осела на земляной пол, ошеломленная. Себастьян опустился рядом со мной, и мне стало ясно, что он чувствовал то же самое.

– Мы это сделали, – благоговейно прошептал он.

– Да, – подтвердила я.

– И что теперь? – поинтересовался Девин.

– Отпустите его, – сказала я. – Как только решит уйти – не удерживайте.

Себастьян посмотрел на существо.

– Что, так просто? – спросил он.

– Единорог может и сам о себе позаботиться, – заметила я. – Он уже давно справляется со всем.

– Сегодня ему потребовалась небольшая помощь, – возразил Себастьян.

– Пожалуй, – согласилась я и повернулась к Девину.

– Вы не возражаете, если мы останемся, пока он не очнется? Хотелось бы взглянуть на него еще раз.

Девин кивнул, а затем развернулся и побрел к выходу из сарая, оставив нас с Себастьяном наедине с единорогом.

– Прости, что наговорила всякого, – начала я. – Мне следует поблагодарить тебя.

– А мне жаль, что я сомневался в тебе, – ответил Себастьян. – Похоже, ты все-таки знаешь, что делаешь.

– Я бы не справилась без тебя, Себастьян, – призналась я. – Этого всего просто не было бы.

– Ну, это уже кое-что, – сказал он.

Единорог громко выдохнул и пошевелился. Я поймала себя на том, что задаюсь вопросом, сколько уже он бродит по миру совсем один. Интересно, жаждал ли единорог когда-нибудь чего-то кроме своих одиноких скитаний, или неровная броня защищала его от подобных чувств?

Я снова повернулась к Себастьяну. Казалось, он чего-то ждал, как, наверное, и я.

Именно в тот момент мы услышали снаружи шум мотоцикла.

Мы с Себастьяном поспешили к Девину и увидели Эзру Данциг, которая снимала шлем с торжествующей улыбкой на лице.

– Что вы здесь делаете? – осведомилась я.

– Волчья работа, – ответила Эзра.

– Как вы узнали, что я здесь?

– За тобой все это время приглядывали. Когда ты села в тот частный самолет, я сделала несколько звонков, достала полетный лист и пришла к выводу, что совпадений оказалось слишком много. Поэтому я здесь.

Она окинула взглядом нас всех по очереди.

– Ну и вечеринка у вас тут. Я предполагаю, что эта земля ваша, – Эзра кивнула Девину, затем посмотрела на Себастьяна, – только понять не могу, кто ты такой и что ты здесь делаешь.

– Он тоже занимается волчьей работой, – ввернула я, прежде чем он успел ответить.

Эзра улыбнулась и оглянулась на сарай.

– Так что же у нас за дверью номер два? – спросила она. – Полагаю, что-то особенное.

– Не ваше дело, – отрезал Девин. – И это частная собственность.

– Справедливо, – согласилась Эзра. – Давайте я перед уходом изложу все немного по-другому? Допустим, у меня есть незаполненный чек с вашим именем на нем. Что бы у вас ни было в сарае, я хочу заполучить его. Какую цифру мне для этого вписать?

– Оно не продается, – вмешалась я.

– Вот как, – обратилась ко мне Эзра. – Разве это существо принадлежит тебе, Маржан? Как только что напомнил нам всем ваш друг, здесь его собственность.

– Оно никому не принадлежит, – ответила я.

– То есть на него еще никто не предъявлял права, – поправила меня Эзра. – Есть желающие? У меня в распоряжении миллионы. Называйте цену.

Мы с Девином молчали.

– Так будет лучше, Маржан, – сказала Эзра. – Ты уйдешь отсюда, не нарушив свои моральные принципы, а я сделаю… – Она посмотрела на Девина. – Как вас зовут? Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

В одной руке Девин держал дробовик.

– Кто вы, черт возьми, такая? – потребовал он.

– Эзра Данциг, – представилась Эзра. – И я хочу сделать вас богачом.

Девин промолчал.

– Бог ты мой, – прошептал Себастьян у меня за спиной. – Он и правда задумался.

– Вы все, стойте, где стоите, – приказал Девин.

Эзра демонстративно подчинилась, встав ровно и выставив руки.

– Оно не продается, – вмешалась я.

Эзра с сочувствием посмотрела на меня, а затем снова повернулась к Девину и указала на сарай.

– Существо там?

Он промолчал.

– Я понимаю, что у вас, вероятно, сейчас много вопросов, – сказала Эзра. – Но если вы позволите мне забрать это животное, я заплачу за него, скажем, двадцать миллионов долларов.

– Чушь собачья, – высказался Девин.

– Я говорю совершенно серьезно, – уверила Эзра.

Девин молчал, мне же было не по себе. Единорогу не место в сарае и уж точно не место в вольере в нескольких сотнях футов под землей.

Девин оглянулся на меня.

– Она это серьезно?

– Да, причем я заплачу столько за кота в мешке, – сказала Эзра. – Если я войду туда и увижу, что животное ранено, болеет или с ним еще что-нибудь не так, мне, возможно, придется снизить цену. Но прямо сейчас, сию секунду, я предлагаю двадцать миллионов долларов.

Себастьян был прав: Девин явно раздумывал над предложением. Эзра пожала плечами в знак извинения.

– Так нельзя, – вмешался Себастьян, протискиваясь мимо нас обоих и вставая прямо напротив Эзры. – Кем бы вы ни были, вам нельзя здесь находиться.

Он повернулся к Девину.

– А вы не имеете права продавать то, что никогда вам не принадлежало.

Эзра усмехнулась. Девин на мгновение замолчал, затем уставился на Себастьяна.

– Не указывай мне, что я могу делать, – холодно сказал он.

– Стойте, – произнесла я, и Девин оглянулся. – Мне известно, что это большие деньги, и я не могу представить, как бы поступила, если бы кто-нибудь предложил мне такую сумму. Но я знаю ее и понимаю, куда она собирается его отвезти. Выслушайте меня: это неправильно. Ему там не место.

Я перевела взгляд на Эзру.

– Оно ранено, – сказала я.

Она бросила на меня ледяной взгляд, затем рассмеялась.

– Ты сообразительная девочка, Маржан, – похвалила Эзра, – и раскусила мой блеф. Может быть, ты и правда волк. Ладно. Даже если оно ранено, цена остается прежней – двадцать миллионов. Что скажешь, солдат?

Девин молчал.

– Отпустите его, – сказала я. – Он должен жить на воле. Я знаю, что это существо – не ваша забота, а моя. Так и должно быть, поэтому я не могу позволить вам его продать.

– Кто, черт возьми, сказал, что от тебя хоть что-то зависит? – поинтересовался Девин, и сердце у меня упало.

Он посмотрел сквозь меня и снова повернулся к Эзре.

– Тридцать, – выкрикнул он.

Не успела Эзра ответить, а мы с Девином его остановить, как Себастьян подбежал к сараю и распахнул дверь. Единорог распластался там, где и был, взгляд оставался мутным и нечетким.

– Вставай! – закричал Себастьян.

Он начал распутывать узлы веревок, удерживающих существо.

– Вставай, глупое ты животное! Убирайся отсюда!

Эзра и Девин наблюдали за происходящим в тихом замешательстве. Единорог, все еще под воздействием морфия, моргнул и повернул голову, но остался лежать.

– Маржан, помоги мне! – воскликнул Себастьян. – Развязывай остальные узлы! Надо освободить его! Нельзя продать то, чего у тебя нет! – Потом он снова обратился к единорогу: – Просыпайся! Вставай!

Тот не двинулся с места.

– Да не стой же столбом, помоги мне! – заорал Себастьян, с каждым словом в его голосе звучало все больше отчаяния. – Нужно его освободить!

Но узлы не развязывались. Себастьян задыхался. Он снова дернул веревку, затем раздраженно толкнул единорога и рухнул в углу сарая. Я подбежала к нему. Лицо у него раскраснелось, в глазах стояли слезы.

– Не дай ей его забрать, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Это неправильно.

– Бизнес так и ведется, – возразила Эзра, подходя к нам сзади. – Не имеет значения, что здесь правильно, а что – нет.

Девин зашел в сарай и осмотрел узлы один за другим. Эзра осталась с нами, но я избегала ее взгляда.

– Давай-ка пройдемся, Маржан, – предложила она.

– Ни за что, – отрезала я.

– Тебя заинтересует то, что я хочу сказать. – Эзра посмотрела на Себастьяна сверху вниз. – Твоему другу все равно нужна минутка, чтобы прийти в себя.

Я тоже опустила взгляд на Себастьяна. Его взгляд, полный беспомощной ярости, встретился с моим. Я увидела напуганного мальчика, который очень сильно страдал, и почувствовала, как в животе шевелились угри. Мне стало стыдно, я отвела взгляд, а затем развернулась, последовав за Эзрой к выходу из сарая.

– Тебе бы стоило требовать вознаграждения за посредничество, – заметила она, когда мы шли по подъездной дорожке.

– Мне не нужны его деньги, – ответила я.

– Может, и нужны, – произнесла она. – Судя по тому, что я слышала.

– Что вы хотите этим сказать?

Эзра пожала плечами.

– Клиника начинает влетать в копеечку, не так ли?

– Вы и за моим бухгалтером шпионите?

– Я занимаюсь информационным бизнесом, – ответила она. – Кстати говоря, я постаралась накопать что-то на нашего друга Вэнса Когленда – того, что погиб при подозрительно похожих обстоятельствах.

Неужели для Эзры все это было игрой? Она и правда думала, что стоит заговорить о моем отце, и я забуду о единороге?

– И что?

– Он призрак, – сказала Эзра. – Единственное упоминание о нем – это отметки о судимостях. Социальное страхование, свидетельство о рождении, водительские права… все фальшивое. Нет ни семьи, ни близких родственников. Даже друзей не было. Похоронен в безымянной могиле на кладбище для бедняков и бродяг. Никакой собственности. Если бы я не знала о его смерти, то никогда бы не поверила, что он вообще существовал.

– И что с того?

– Я полагаю, что кто-то очень постарался стереть любое упоминание об этом человеке, – произнесла Эзра. – Справился он неплохо, а значит, скорее всего, у него есть некая власть.

– Окей, что дальше? – спросила я.

– Изучи финансы своего отца, – велела Эзра. – Постарайся найти то, что не сходится. Убивают почти всегда по личным причинам: из-за денег, из зависти и страха. Твой отец вряд ли кого-то напугал и, если я не ошибаюсь, не путался с чужой девушкой. Так что займись деньгами.

– Вы совершаете ошибку, – сменила тему я. – Единорогу не место там, под землей.

– Это меня не касается, – сказала Эзра.

– А могло бы касаться, – возразила я. – Может, ему действительно нужно остаться на свободе? Вдруг в противном случае мир покатится к черту?

– Это Феллы тебя надоумили? – поинтересовалась Эзра. – Я бы им не доверяла. Из-за них только трат больше.

– И всё? – спросила я.

– Вернусь-ка я и завершу сделку, – сказала Эзра. – Я оставлю кое-что и тебе. Просто на всякий случай.

Она улыбнулась, затем развернулась и, хрустя гравием, пошла обратно по дорожке.

– Давай, – тихо сказала я. – Попробуй заключить сделку.

Я собиралась сделать так, чтобы трат у Горацио прибавилось.

Не знаю, что Джейн Гласс пообещала Девину: большую часть разговора он молчал. Договорив, мужчина молча кивнул мне и отдал телефон, а потом, прихрамывая, направился к крыльцу. Себастьян, прислонившись к стене сарая, наблюдал за происходящим. На усталом заплаканном лице читалось любопытство.

– Я заплачу столько же, сколько предлагают они, – выпалила Эзра. – Даже больше. Назовите цену.

Девин оперся на здоровую ногу и поднял дробовик обеими руками.

– Кажется, наша подруга уже сказала вам, – сказал он. – Он не продается.

Эзра громко рассмеялась.

– Я пыталась защитить тебя, – обратилась она ко мне. – Хотела уберечь тебя от выбора, о котором ты, возможно, будешь сожалеть всю оставшуюся жизнь. И ради чего?

– Не сомневаюсь, что вы только о моих чувствах и заботились, – согласилась я.

– Ты должна быть рада, что хоть кому-то это небезразлично.

– О чем вы?

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему твой отец никогда ничего тебе не рассказывал? – спросила Эзра. – Зачем все скрывал? Я, например, заинтересовалась этим и пришла к выводу, что он тебе не доверял. И знаешь, я его не виню, потому что поступила бы так же. Чего-то в тебе не хватает, какого-то важного качества, и это замечают все, кроме тебя.

На мгновение мы замолчали. Я почувствовала на себе оценивающий взгляд Девина: он тоже отметил то, о чем говорила Эзра. Даже Себастьян теперь, казалось, видел меня насквозь, обращая внимание на эту пустоту внутри. Присмотревшись, заметить ее мог каждый. Какое-то мгновение мне хотелось взглянуть на себя их глазами, обнаружить дыру на месте недостающего кусочка. Но, разумеется, в таком случае станет понятно, что Эзра права, так что я отмахнулась от этого желания и послала ей злобный взгляд.

– Что ж, – сказала я, – в таком случае детектив из вас никудышный.

Она рассмеялась, потому что, разумеется, оказалась права, в отличие от меня, и каким-то образом я только что это подтвердила.

– Удачи, Маржан, – сказала она. – Со всем.

Через пятнадцать минут, когда Эзры уже давно и след простыл, приехали Феллы. За уже встреченным нами серебристым фургоном следовал бледно-голубой гибрид. Они друг за другом проехали по подъездной дорожке и остановились перед домом Девина. Брат и сестра вышли из фургона и, не сказав никому ни слова, просто стояли, окидывая Девина, меня, Себастьяна и ферму быстрыми голодными взглядами.

Водитель гибрида вышел из машины. Это оказался тот же человек, который отвез меня на встречу с Джейн Гласс. Хоть он и смотрелся несколько устрашающе, я почувствовала облегчение, увидев еще одно знакомое лицо. Водитель взглянул на меня и вышел из образа только для того, чтобы вежливо кивнуть в мою сторону, причем, кажется, вполне искренне. Вряд ли я заслужила его признательность, но все же кивнула в ответ. Пассажирская дверь открылась, и вышла Джейн.

– Вы, должно быть, Девин, – приветствовала мужчину она с теплой, дружелюбной улыбкой и, подойдя к нему, заключила его в крепкие искренние объятия.

– Для нас большая честь познакомиться с вами.

Остальные Феллы особого восторга не изъявили. Брат и сестра следили за дорогой, а водитель Джейн стоял в стороне от остальных, и выражение лица у него было настороженное.

– Кто это? – спросил Девин, указывая на брата с сестрой.

– Они вам помогут, – сказала Джейн, выпуская мужчину из объятий. – Будут присматривать за всем, пока мы не уладим обычные дела. – Заметив неуверенность Девина, она понизила голос. – Вид у них пугающий, но не переживайте. Большую часть времени вы их даже замечать не будете.

На лице девушки появилась слабая, бесцветная улыбка и тут же исчезла. Я ответила невыразительным жестом.

– Мне бы очень хотелось на него посмотреть, – сказала Джейн. – Можно?

Девин взглянул на меня, и я кивнула. Он открыл дверь в сарай. Внутри разверзлась пыльная темнота. Единорог резко выпрямился, гордый и одновременно жалкий в своих путах. Джейн ахнула.

– Он прекрасен, – прошептала она.

– Единорог ранен, – сказала я. – Но его увечья мы обработали.

– В этом я не сомневаюсь, – ответила Джейн. – Мы позаботимся о том, чтобы он получил необходимый уход.

Брат и сестра оба кивнули, сдержанно и деловито, давая понять, что они прекрасно знали, как действовать в подобных ситуациях.

Девин захлопнул дверь.

– Что дальше? – спросил он.

– Пока занимайтесь тем, чем и раньше, – распорядилась Джейн. – Пусть все идет как обычно. Мы дадим вам знать, когда будем готовы, и заберем его. Молли и Люк останутся здесь и помогут. Вам очень повезло: почти никто не видел того, с чем столкнулись вы. Это невероятный дар, и он достался вам. Ваша задача на ближайшее время, а может быть, и на всю оставшуюся жизнь состоит в том, чтобы понять, почему так произошло.

Она еще раз обняла мужчину, а затем повернулась и пошла обратно к машине, жестом пригласив меня следовать за собой.

– Это всегда так и происходит? – спросила я.

– Пока дело не сделано, никогда нет уверенности, что поступаешь правильно, – сказала Джейн. – А потом все становится на свои места. Увидишь сама.

– Что вы ему сказали?

– Некоторые люди боятся ответственности, – отозвалась Джейн. – Они ищут того, кто избавит их от нее. Других волнуют лишь деньги. – Она помолчала. – Однако же для большинства людей этот момент определяет всю их жизнь. Они просто хотят убедиться, что случившееся произошло не просто так. Им важно узнать причину.

Я снова посмотрела на Девина. Он стоял, прислонившись к стене сарая.

– С ним все будет в порядке?

– Ему понадобится какое-то время, чтобы прийти в себя, – сказала Джейн, – но он справится. Девин поступил правильно и стал частью чего-то большего. Некоторым людям это нужно. Не могу сказать точно, но, думаю, он как раз из таких.

Она открыла дверцу машины и забралась внутрь.

– Джейн?

– Да?

– Я поступила правильно?

Джейн улыбнулась.

– Увидимся на аукционе, – ответила она.

Глава 23. Лаббок

Себастьян повез нас обратно в аэропорт. Эти последние минуты – светофоры, знаки остановки, дорога впереди, которая становилась все короче, – казались драгоценным сокровищем, которое ускользало с каждым мгновением. И все же никто из нас не знал, что сказать. Когда я смотрела на Себастьяна, все, чего мне хотелось, – это отмотать время назад, вернуться к тому моменту, когда были только он, я и спящий единорог, когда я еще не увидела его боли, а он – моей пустоты. Казалось, что мы оставили эти несколько секунд позади и так и не завершили какое-то дело. Что-то начинало происходить между нами, начинало оживать. А потом приехала Эзра.

– Я был немного не в себе, да? – прервал тишину Себастьян. – Так носился там.

– Ты повел себя храбро, – возразила я.

– Скорее глупо.

– Если бы ты так не поступил, я бы не смогла ее остановить.

– Это очень великодушное заявление, – прокомментировал он.

На мгновение мы замолчали, погрузившись мыслями в недавние события.

– То, что она сказала о тебе… – заговорил наконец Себастьян.

– Не надо, – попросила я. – Не говори ничего.

Себастьян не стал возражать, и я поняла, что он поверил ей.

– Теперь будет аукцион, – произнес Себастьян.

– Это меньшее из зол.

– Может, у дяди Саймона получится сделать ставку.

– Возможно, – согласилась я. – Без понятия, как это происходит.

В аэропорту мы купили билеты на рейсы домой, и, когда самолет Себастьяна был готов к вылету, он крепко и неуклюже обнял меня на прощание.

– Ты был очень храбрым, – сказала я.

Слова показались пустыми, и я пожалела, что произнесла их вслух, не сказав ему того, что чувствовала на самом деле. Мне показалось, будто на несколько мгновений воздух вокруг нас засиял золотом, а мы вдохнули в себя что-то бесценное, редкое и теплое, но, подобно дыханию, его было не удержать внутри.

Вместо этого я поцеловала его в щеку, гладкую и горячую, и на секунду мне захотелось большего. Еще мгновение это желание боролось со стыдом и сожалением – о том, во что я втянула Себастьяна, о том, сколько неприятностей ему причинила, о том, как странно все обернулось. Через пару секунд эти ощущения пропали, и я почувствовала себя ужасно.

Себастьян улыбнулся и коснулся моей руки.

– Почему-то, – сказал он, – у меня такое чувство, будто я все испортил.

– Это не так, – ответила я.

Это не было ложью.

По дороге домой я пролистала сообщения, которые пропустила или проигнорировала. Еще одно сообщение от Грейс. Еще одно сообщение от Дэвида. Звонок из клиники. И послание от Эзры: «Следуй за деньгами».

У меня все еще не получалось ненавидеть Эзру. По крайней мере, в своем предательстве она была честна и хотя бы не стала извиняться.

* * *

На следующий день я пошла в школу и, судя по всему, совершила ошибку.

Грейс и Кэрри засыпали меня вопросами, на которые у меня не было внятных ответов. Где меня носило? Ничего ли не случилось? Все ли у меня в порядке? Я сказала им, что плохо себя чувствовала, но, по-моему, они мне не поверили. Вежливость мешала Кэрри обвинить меня в чем-либо, но, как только она ушла на очередной заплыв (ее команда все еще продолжала бороться за победу), Грейс, сердито посмотрев на меня, ухватилась за мой рукав.

– Не вешай лапшу мне на уши, Мар, – потребовала она. – Я не знаю, зачем ты врешь, но меня тебе не одурачить. Что происходит?

На это мне тоже нечего было ответить. Я отдернула руку и злобно уставилась на нее в ответ, а затем умчалась прочь.

После школы я села в автобус и поехала в офис Дэвида Джинна. Он возился с дверью в коридоре и не обратил на меня внимания, поэтому я какое-то время спокойно наблюдала за ним. Плечи Дэвида устало ссутулились, он разочарованно вздохнул, пытаясь повернуть заклинивший замок, но примерно через минуту заметил меня. Я помахала ему рукой, сделав вид, что только пришла. Его лицо просветлело, ссутулившиеся плечи расслабились.

– Маржан! – воскликнул Дэвид. – Я волновался. Все в порядке?

Я кивнула и постаралась улыбнуться порадостнее. Ничего в порядке не было, но мне не хотелось пытаться объяснять что-либо Дэвиду. Он вздохнул с облегчением.

– Хорошо, что ты зашла. Нам нужно поработать.

– Знаю, – сказала я. – Вообще-то я пришла за другим, но мы можем заодно обсудить зарплаты и все такое. Мне хотелось взглянуть на папины старые бумаги.

– «Зарплаты и все такое» – это, к твоему сведению, важно.

Комичным движением он распахнул передо мной дверь.

Двадцать минут спустя мы отменили несколько заказов на поставку и решили не оплачивать взнос за рентгеновский аппарат, пока дела не придут в норму. Если придут.

– Так каждый раз происходит? – спросила я. – Папа тоже сталкивался с этими проблемами?

– Непростые решения приходится принимать всегда, если ты об этом, – ответил Дэвид.

– Как папа справлялся этим?

– Что ж, когда ведешь бизнес – любой бизнес, но особенно небольшой, – в него нужно верить, причем настолько, чтобы поверили и остальные, даже если на самом деле он того не стоит и является всего лишь иллюзией. Это немного напоминает волшебство.

– И все? – спросила я. – Так папа и избегал банкротства?

Силой веры?

Дэвид вздохнул.

– Иногда приходилось кое-что переигрывать, – сказал он. – Придумывать отвлекающие маневры, игнорировать некоторые платежи, чтобы иметь возможность произвести другие и остаться на плаву. А бывало, что даже волшебства оказывалось недостаточно, и Джиму приходилось вкладывать собственные деньги.

– Собственные деньги?

– Такое происходило несколько раз, – подтвердил Дэвид.

– Откуда он их взял? Эти деньги?

– Я никогда не спрашивал, – ответил Дэвид, – а сам он не рассказывал.

– Мне хочется об этом узнать, – сказала я. – Покажи мне бумаги, которые от него остались. Все, что относится к клинике, начиная с самых ранних документов.

Дэвид с тяжелым вздохом покачал головой.

– Чтобы во всем разобраться, понадобится какое-то время, – предупредил он. – Вряд ли ты найдешь что-то, чего не знаешь и так.

Полчаса спустя мы с Дэвидом вышли из здания с тремя картонными коробками, набитыми квитанциями, и стопкой бухгалтерских книг.

– Работы сегодня немного, – сказал он. – Как насчет того, чтобы я подкинул тебя домой?

Мы погрузили коробки на заднее сиденье его машины, а я села в пассажирское кресло.

– Дэвид, – произнесла я, как только мы выехали, – могу я у тебя кое-что спросить?

– Конечно, – сказал Дэвид.

– Как у вас с папой получалось так долго оставаться друзьями? Мне кажется… когда он умер, ты был его единственным другом. Он оттолкнул всех, кроме тебя.

– Я оказался нужен ему, – ответил Дэвид. – Без меня клиника обанкротилась бы раз шесть или семь. А еще, полагаю, мы нашли друг друга в нужное время. Бывает, в твоей жизни появляется человек, и оказывается, что именно его тебе и не хватало.

– Да, но что от этой дружбы получил ты? – спросила я.

Дэвид на мгновение задумался.

– Кроме друга? – произнес он наконец. – Это удивительное ощущение: знать, что я могу принести пользу и изменить жизнь человека к лучшему. Большинство клиентов не помнят о моем существовании одиннадцать месяцев в году, но твоему отцу я всегда мог помочь хоть в чем-то. Это я, пожалуй, и получил.

Он замолчал, как будто раздумывал, стоит ли произносить то, что было у него на уме.

– Знаешь, во время одного из наших последних разговоров Джим сказал, что собирается все исправить.

– В смысле? – спросила я.

– Слушай, – начал Дэвид, – это не мое дело, но я знаю, что ваши отношения не всегда были хорошими. Думаю, именно это он и имел в виду, но, полагаю, сделать Джим ничего так и не успел.

– Нет, – ответила я, – не успел.

– Мне жаль это слышать, – сказал он.

– Дэвид, ты не знаешь, почему папа уехал из Ирана?

– Он тебе не говорил?

– Я не спрашивала, – призналась я, – просто предположила, что он приехал сюда из-за учебы. Но проделать такой путь только ради этого? И, насколько я понимаю, с тех пор папа ни разу не бывал дома.

– Наверное, ему было тяжело, – предположил Дэвид, – стараться жить в месте, настолько непохожем на родину. Не могу представить, каково это: перевернуть всю свою жизнь, да еще и так быстро.

– Он когда-нибудь говорил с тобой об этом?

– Джим многое держал при себе, – ответил Дэвид. – Думаю, он не хотел, чтобы его считали «настоящим иранцем», что бы это ни значило. Возможно, он просто спрятал эти черты от всех своих здешних знакомых. Иногда люди так и поступают: просто убирают часть себя в коробку и стараются о ней забыть. Жаль, что Джим не был готов делиться этим с нами.

Прежде чем задать следующий вопрос, я поколебалась.

– Он когда-нибудь упоминал Итаку? – спросила я.

Дэвид с сомнением покачал головой.

– Нет, ничего такого не помню.

– А как насчет… – Я снова умолкла. У меня возникло пугающее ощущение, что перед глазами сливаются воедино два мира. – Вэнса Когленда? Ты не знаешь это имя?

Он снова нахмурился, пытаясь что-нибудь припомнить, а потом грустно покачал головой.

– Не думаю. Уверен, это я бы запомнил.

Когда мы добрались до дома, Дэвид заехал на подъездную дорожку, и мы выгрузили коробки на крыльцо. Он захлопнул багажник машины, как бы ставя точку, затем раскрыл руки и обнял меня.

– Заходи к нам как-нибудь, ладно? – проговорил он мне в плечо. – На ужин.

Я начала с бухгалтерских книг: просматривала страницу за страницей, проводя пальцем по колонке зачисленных на счет сумм. Когда мне встречалось что-то подозрительное, я отмечала дату. Обнаружилось несколько платежей, которые, вероятно, поступили от Феллов, – простые банковские переводы, похожие на тот, что я получила, после того как приняла Кента и его скрипку-ёкая. Платежи оказались не очень большими, и даже итоговую сумму, полученную папой за все годы, нельзя было назвать солидной. Джейн Гласс говорила правду: не у всех есть заработанное под покровительством грифона состояние. Просмотрев каждую страницу, я обнаружила около дюжины поступивших на счет клиники платежей либо без указания отправителя, либо помеченных как наличные.

Потом я вывалила на пол гостиной содержимое коробок. Получилось три кучи бумаг: они раскинулись по полу на несколько футов в разные стороны. Я сварила кофе и начала по порядку перебирать их. Мэллорин была на работе, но Зорро наблюдал за мной с интересом.

Самые ранние документы датировались годом, когда Дэвид только начинал работать с нами. В основном это были квитанции от типичных для ветеринарной клиники поставщиков. Заказы на рецептурные препараты для фармацевтических компаний, квитанции от клиентов, счета за электричество и газ. Дело шло медленно, и потихоньку у меня опускались руки. Я потратила уйму времени, вглядываясь в слова, поблекшие настолько, что разобрать их можно было с трудом, но все же смогла сопоставить несколько подозрительных сумм, поступивших на счет, с совершенно обычными для клиники процедурами.

Когда я досмотрела первую кучу изъеденных крысами бумаг, мне уже хотелось сдаться. Казалось, что я ни на йоту не приблизилась к разгадке, и возникало опасение, что в итоге я просто изрежу о бумагу все пальцы и надышусь ядовитой плесенью. Пока что никаких зацепок среди денежных поступлений и трат найти не получалось – в основном потому, что искать было нечего.

И все же я запихнула просмотренные бумаги в большой мусорный мешок и перешла к следующей куче. Час спустя я разобралась с ней и занялась последней. Если что-то и можно было узнать, то только здесь. Стоило мне взять первую квитанцию, посмотреть на дату, как на меня накатила волна тошноты.

Это оказался счет за лечение. Документы датировались тем годом, когда умерла мама.

Счет, напечатанный на стерильном больничном бланке, вызвал в голове поток изображений. Я снова видела ужасный линолеум в приемных – полосатый, блевотно-зеленый, как ломтики ливерной колбасы; широкоформатные фотографии горных ручьев и густых лесов, развешанные по стенам коридоров; узорные отверстия в панелях подвесного потолка в маминой палате; ее полупрозрачную кожу.

Вспомнив сокрушительное однообразие ее дней в больнице, я почувствовала тяжесть в животе. Мама не знала ни покоя, ни утешения. Стулья были слишком жесткими и узкими, простыни и одеяла – очень уж тонкими и грубыми. От каждой поверхности исходила смутная угроза. Всегда что-то жужжало, гудело, щелкало, пищало.

Бывали дни, когда мы проводили у мамы целые часы. Я делала в углу палаты домашнее задание, то сгорбившись на стуле, то сидя на отвратительном линолеумном полу, постелив куртку. Мама читала принесенные папой книги, иногда мы разговаривали. Папа время от времени забегал в китайский ресторан недалеко от больницы, приносил мне чоу-мейн и яичные роллы с кисло-сладким соусом, и я ела их в вестибюле. Бывало, меня забирал кто-то из друзей или персонала нашей клиники, а папа оставался в больнице.

Я не вспоминала ничего из этого уже много лет, не прикасалась к этим чувствам, и теперь они ощущались чем-то огромным и незнакомым. Я отбросила счет, засунула его поглубже в мусорный пакет, жалея, что он вообще попался мне на глаза, а после сосредоточилась на последней куче бумаг, работая яростно и упорно. Рассортировав половину документов, я кое-что нашла.

Скомканную бумагу из забегаловки сети OK Diner на 50-й улице в Лаббоке, штат Техас. В чеке были указаны чашка кофе и порция картошки фри. Время – 3:15 утра, три месяца спустя с момента смерти мамы и за день до того, как тело Вэнса Когленда обнаружили в подсобке ломбарда.

В ту ночь я много думала о папе и обо всех секретах, которые он унес с собой. По словам Дэвида, папа хотел все исправить, но что он имел в виду? Было ли это как-то связано с пятью неучтенными платежами, поступавшими на счет клиники как раз тогда, когда бизнес был на грани банкротства? Или папа оказался связан со смертью Вэнса Когленда? Он и правда хотел каким-то образом наладить отношения со мной, и если да, то что это вообще значило? Или, может, папа говорил о мятежном звере, который бил землю копытом в сарае в Итаке?

Я задумалась о деньгах. Кто их перечислял ему – люди вроде Стоддардов, Горацио или Феллов? Я всегда думала, что папа при всех его недостатках был порядочным врачом, но теперь уже не знала, как все обстояло на самом деле. Что я найду в конце денежного следа, и поможет ли это поймать убийц отца?

Мне стало интересно, что объединяло Вэнса Когленда и папу. Интересно, видел ли он, как убили Вэнса, и не был ли замешан в случившемся? Я не верила в это, но чем больше узнавала о мире, в котором жил отец, тем отчетливее понимала, насколько плохо разбиралась в нем.

Я подумала о Мэллорин, которая спала в комнате дальше по коридору. Она всегда верила, что духи благословят ее попытки творить чары. Может, если я хочу, чтобы клиника продолжила работать, мне тоже нужно этому научиться? Неужели мне придется, подобно ей, обвенчаться с такой же незыблемой верой? Смогу ли я, если действительно захочу, стать похожей на Мэллорин?

Я подумала о Себастьяне. Чувства, которые я испытывала к нему, с течением времени становились все сложнее и запутаннее. Его сердце казалось очень большим, чистым и невероятно беззащитным, а я собиралась его разбить и ожидала этого момента с ужасом, зная, что он приближается.

Я вспомнила своих друзей, учителей, тех людей, которых видела каждый день, прекрасно понимая, как много всего я о них не знала. Они прожили целые жизни, полные невидимых чудес, борьбы, и, быть может, также встречались с чудовищами.

Мне в голову пришла мысль. Восемь лет назад, как сказала Джейн Гласс, что-то пробудилось, и тогда же папа был в Лаббоке. Подавало ли убийство Вэнса Когленда какой-то сигнал? Быть может, в тот день в одной комнате с ним и папой оказалось какое-то существо? Если так и было, то что это означало?

Находясь на туманной границе сна и яви, я ощутила, как эхом во мне отдается дикая сила единорога, и села в кровати, вдруг почувствовав дрожь в коленях и бешеный стук сердца. Эта сила всегда существовала во мне, но сейчас она ожила и неслась сквозь пространство.

В полусне я задалась вопросом, можно ли пустить стрелу сквозь время и попасть в тот момент, когда девочка на поляне открыла охотничий капкан. Хотелось знать, как будет выглядеть путь этой стрелы, через какие еще события ей придется пройти, чтобы попасть отсюда туда. Интересно, как так получилось, что из всех людей выпустить стрелу выпало именно мне.

Глава 24. «Чайная лавка»

Следующим утром я сфотографировала чек из Лаббока и отправила его Эзре с подписью: «Он там был».

Мгновение спустя зазвонил телефон.

– Похоже, твой отец оказался свидетелем убийства, – произнесла Эзра. – Как минимум.

– Что вы хотите этим сказать? – осведомилась я.

– Пораскинь мозгами, Маржан.

– Мой отец никого не убивал.

– Скорее всего, нет, – согласилась Эзра. – Но он знал настоящего убийцу.

– Есть кое-что еще, – сказала я и рассказала ей о пяти таинственных денежных поступлениях.

– Даты и суммы, – скомандовала она.

Я дала всю информацию, которая у меня была. На другом конце провода воцарилась тишина.

– Эзра? Вы еще там?

– Да, – отозвалась она.

Даже несмотря на то, что Эзра установила за мной слежку и чуть не украла единорога у меня из-под носа, я почувствовала укол сожаления, словно каким-то образом предала ее, втянув в это Феллов.

– Я… – начала я.

– Не стоит, – прервала она. – Все по-честному.

– Точно?

– Мы не друзья. Я делаю свою работу и останавливаться не собираюсь, нравится тебе это или нет.

Звонок оборвался.

В тот же день после занятий я увидела перед школой машину с работающим двигателем. Кто знает, сколько она здесь простояла. Когда я приблизилась, водитель поднял голову. Это был Сэм.

– Привет, Маржан! – поздоровался он, сверкнув радостной, дружелюбной улыбкой.

– Э-э, привет, Сэм, – ответила я. – Что происходит?

– Заехал тебя забрать.

– Куда мы направляемся? – спросила я и быстро проверила телефон, не обнаружив никаких сообщений о гномах, страдающих недержанием.

– Горацио хочет тебя видеть, – пояснил Сэм. – Он сегодня в городе.

Неподалеку под деревом разговаривали Грейс и Кэрри, и я чувствовала, что они наблюдают за мной.

Ничего особенного, просто папин друг.

– Эй, Сэм? – позвала я.

– Да?

Он широко и непринужденно улыбнулся.

– У меня неприятности?

Сэм выглядел озадаченным.

– Почему у тебя должны быть неприятности? – спросил он.

Я раздумывала, стоит ли позвать на помощь, а потом решила, что честно расскажу о произошедшем. Надеюсь, Горацио поймет. У него ведь и так хватало существ – вряд ли он будет сильно переживать из-за еще одного.

Сэм вышел из машины и открыл для меня дверцу, а потом запрыгнул обратно на водительское сиденье. Грейс и Кэрри наблюдали за моим отъездом, в их глазах стоял вопрос. Проезжая мимо, я помахала рукой, понимая, что моя жизнь совсем не такая, как у них, и с каждым днем эти различия становятся все четче.

Мы проехали по Бэй-Бридж и въехали в Сан-Франциско. Сэм был вежлив и разговорчив, но мне особо нечего было сказать. Когда мы прибыли к месту назначения – одному из фешенебельных отелей в центре города, – я почувствовала беспокойство и легкую тошноту.

– Он ждет в баре, – сообщил Сэм, высаживая меня.

В баре отеля собрались полные энтузиазма мужчины и женщины. Они говорили о делах, обменивались визитками и носили бейджики какой-то профессиональной конференции. Горацио я заметила сразу. Он сидел на диване за столиком в дальнем углу бара и держал в руках высокий стакан с чем-то похожим на содовую. Столики по обе стороны от него были пусты. Горацио приподнял подбородок и отсалютовал мне стаканом, а потом жестом пригласил меня сесть напротив.

– Ты общалась с Феллами, – сказал он.

Горацио, казалось, не очень-то беспокоился о том, что нас кто-то может услышать.

– У стен здесь акустический дизайн. Разговоры подслушать не удастся, ничего, кроме гула, не разобрать.

Он умолк, давая мне возможность прислушаться.

– Говорят, благодаря этому все голоса звучат на одной ноте, – продолжил Горацио. – Я, впрочем, сомневаюсь, что кто-то за этим следит. Иногда достаточно убедительной истории.

Он прервался.

– Я уверен, Феллы сказали тебе, что они поддерживают баланс. Так ведь?

– Э-э, да…

– Это придает их истинной цели некое благородство.

– И что у них за цель?

– Контроль, – произнес Горацио. – Они хотят управлять абсолютно всеми существами. Долгое время так и было, но теперь все изменилось, и это их пугает.

– Каким образом Феллы их контролируют? Они ведь даже не знают, где находятся существа.

– Но им известно, как их найти. Это огромная сила, если уметь ей пользоваться, а они занимаются этим уже сотни лет. Феллы, случайно, не рассказывали тебе о Главном индексе?

– Что это? – сказала я.

– Число, – начал объяснять Горацио, – полученное примерно из тысячи различных факторов. Некоторые из них довольно ожидаемы: ВВП той или иной страны, общий объем наличных денег в обращении, курс акций некоторых компаний. Другие же не столь очевидны – это средний уровень счастья или здоровья среднестатистического гражданина той или иной страны. А некоторые – самые интересные – требуют глубоких знаний о самочувствии и местонахождении существ.

– Что такого особенного в Индексе?

Горацио улыбнулся.

– Это, возможно, лучший показатель человеческого состояния из всех когда-либо сформулированных. Но Феллы разработали его не за этим и используют Индекс для других целей.

Он наклонился ближе и понизил голос.

– Это оракул, – тихо произнес Горацио. – Если делать на него ставки, то можно разбогатеть.

Горацио снова улыбнулся и огляделся.

– Но срабатывает он только в том случае, если ты знаешь, где находятся существа.

– Значит, это неправда? То, что они говорили о балансе?

– Доля истины, конечно, в этом есть. И ее хватает, чтобы оправдать множество дурных поступков.

– Откуда вы все знаете?

Он самодовольно ухмыльнулся.

– Как, по-твоему, Феллы анализируют собранные ими данные?

– Вы использовали свое программное обеспечение, чтобы шпионить за ними, – поняла я.

Горацио приложил палец к губам.

– Пойми, Феллы тебе не друзья. – Он помедлил. – А вот мне хотелось бы подружиться с тобой, несмотря на то что произошло за последние несколько дней.

– Значит, вы на меня не злитесь.

– Я понимаю твой поступок, – ответил Горацио. – Уверен, Эзра – тоже.

Я понадеялась, что у нее не было слишком больших неприятностей из-за неудачи с единорогом.

– Она не виновата, – произнесла я.

– Мы оба тебя недооценили, – сказал Горацио.

Он снова улыбнулся и поднял бокал.

– Сэм сейчас отвезет тебя домой. Я рад, что мы с тобой поболтали.

Когда я уходила, по коже пробежал холодок. В глубине души было ощущение, будто что-то очень важное пошло не так и каким-то образом виноватой во всем оказалась я.

Шли дни, и страх начал исчезать. Ничего плохого не происходило, и мне начало казаться, что так будет всегда. Более того, дела, судя по всему, пошли на лад. Последний месяц в клинике выдался неплохим. Зорро прекрасно перенес первую дозу иммитицида, а я сдала все выпускные экзамены.

Чтобы отпраздновать начало зимних каникул, мы с Кэрри и Грейс сели одним прохладным деньком в Кита и поехали гулять по холмам Тилден-парка, а на закате устроили пикник с видом на залив. Когда мы ехали обратно, в открытые окна с воем врывался холодный воздух. Он обдувал со всех сторон, и в конце концов у нас заболели лица. Мы проклинали затхлый запах Кита и смеялись.

Мы с Мэллорин договорились, что Рождество в этом году особо праздновать не будем, однако ни одна уважающая себя ведьма не позволила бы себе пропустить зимнее солнцестояние. В его канун Мэллорин приготовила горячий сидр и сладкие булочки. Я пригласила Франческу Уикс, которая принесла немного хурмы с дерева, растущего у нее на заднем дворе.

– Я где-то читала, что это персидская традиция – есть хурму в день солнцестояния, – сообщила Франческа.

– Папа не очень-то чтил традиции, – ответила я. – Но хурму он любил.

Пока дом наполнялся согревающими запахами гвоздики и свежеиспеченного хлеба, мы втроем ели и пили, празднуя окончание сезона.

Мэллорин зажгла свечи по всему дому и выключила свет, давая нам прочувствовать мрак самой темной из ночей. Мы по очереди читали стихи о зиме: «Самый короткий день» Сьюзен Купер, «Познать тьму» Уэнделла Берри, «Во власти чар» Эмили Бронте. При свете свечей, под звуки наших голосов, нарушавших тишину дома, мир, казалось, намного постарел. От произнесенных нами слов ночь стала глубже, сидр – теплее, хурма – слаще, воздух снаружи – холоднее.

Это не было волшебством, но уж точно оказалось заклинанием.

Когда каждая из нас прочитала по стихотворению, мы посидели несколько минут в созданной нами тишине. После Франческа пожелала спокойной ночи и пошла домой укладывать собак спать. Мэллорин извинилась и отошла позвонить семье, а я поднялась наверх, в папину спальню.

Я сидела с кружкой сидра в руках, издалека слышался приглушенный голос Мэллорин: она тихо разговаривала со своими родителями. В сознании мелькнуло ледяное воспоминание о том, как мы с Грейс и Кэрри мчались вниз по склону холма. В мире, казалось, было приятнее жить. Теперь я могла сидеть в мерцающей темноте и не чувствовать всепоглощающей ярости, несмотря на отсутствие отца.

Яркое медово-сладкое послевкусие хурмы разлилось по моему телу. Может, воспоминание об этом веками хранилось где-то в глубине моего сознания, оставленное каким-то предком из Гирканской династии? Или, возможно, некоторые мгновения просто не подчинялись тем правилам, которым подчинялись все остальные: девочка ест хурму самой темной ночью в году.

Может, в прошлый раз в самоваре заваривался чай. Может, вокруг огня в очаге собралось семейство. Может, над Демавендом поднималась луна. Может, в водах Каспия отражались звезды.

Все эти места и мгновения казались далекими, но теперь я чувствовала с ними связь. Она образовалась с теми людьми, которые прожили это время, со всеми представителями Гирканской династии.

Это твоя культура, Маржан.

Я понятия не имела, какой должна была стать, и абсолютно ничего не знала о своих предках. Они оставались для меня призраками – воображаемыми людьми без имен и лиц, жившими в стране, которую я никогда не видела.

Однако вкус хурмы одинаков везде.

На второй день нового года позвонила Джейн Гласс.

– Аукцион сегодня, – сообщила она.

Она говорила немного взволнованно.

– Было бы здорово, если бы меня предупреждали заранее, – сказала я.

На это Джейн ничего не ответила, но по ее тону мне показалось, что и с ней обошлись так же.

Водитель со страшными татуировками заехал забрать меня из клиники. Я вспомнила предупреждение Горацио, но хотела довести дело до конца. К тому же мне нужно было задать несколько вопросов Джейн или любому другому, кто согласится меня выслушать. Водитель слегка улыбнулся и протянул мне мешок, который я должна была надеть на голову.

– Это все еще необходимо? – спросила я.

Он пожал плечами и ничего не сказал. Я надела мешок. Мы ехали какое-то время: водитель не пытался завести беседу, а мне не очень хотелось разговаривать с мешком на голове. Наконец машина остановилась, и дверца открылась. Я почувствовала на коже солнечный свет, услышала пение птиц и, выйдя из машины, ступила на неровный грунт. Водитель снял мешок с моей головы.

Я стояла в конце узкой пустынной дороги, которая огибала холмы, поросшие сухой травой и кустарником. Впереди, на полянке возле изогнутого сероватого ствола дуба, стоял большой трейлер, обшитый виниловыми панелями и походивший на безвкусную промышленную бытовку, в каких живут строители. Стекла на окнах были матовыми. Винил выцвел и местами потрескался, в одном месте виднелась глубокая вмятина. Одно из окон то ли выпало, то ли его разбили. Дыру прикрыли куском фанеры. Неподалеку в разных местах припарковалось несколько разномастных машин. Ни одна из них ничем не выделялась, ни у одной не было номерных знаков. Я не видела никого, кроме моего водителя, и слышала только обычные лесные звуки.

– Зайти? – спросила я.

Водитель кивнул, но не двинулся с места.

– Вы идете? – спросила я.

Он покачал головой.

Я шагнула к трейлеру, и в этот момент дверь со скрипом отворилась, приоткрывшись всего на дюйм. Она так и осталась раскачиваться на хлипких петлях, словно повисший в воздухе вопрос.

– Здравствуйте? – позвала я.

Среди холмов мой голос прозвучал совсем тоненько. Слово, казалось, утонуло в шепчущей траве. Никто не ответил.

Сердце екнуло, но я сохранила спокойствие и напомнила себе, что приехала за ответами. И я получу их так или иначе, что бы здесь ни случилось. Я глубоко вздохнула и зашагала по грязи и примятой шинами траве к трейлеру, открыла дверь и вошла.

Убранство трейлера было дешевым и безвкусным. Это место явно никто не любил. На потолке горели тускло-зеленые, чересчур яркие лампы. Пол выложили гладкой плиткой, похожей на пластик, с грязными швами. Стены отделали панелями из искусственного дерева. В центре трейлера разместился длинный складной стол, вокруг него – несколько черных стульев.

Джейн Гласс, стоявшая у дальнего конца стола, помахала мне рукой. Там сидел маленький темнокожий человечек, прищуривший глаза за стеклами круглых очков. Рядом с ним расположилась женщина с густыми вьющимися волосами, выкрашенными в кричащий темно-бордовый цвет. На бледных щеках было слишком много румян. С другой стороны сидел еще один мужчина – с жидкой бородкой и загорелым лицом. Все трое носили одежду, которая казалась одновременно дорогой и поношенной, и выглядели старше моего отца. В центре стола стоял старинный на вид чайник из тускло-черного железа. Возле двери, почти перегородив ее, устроились двое очень крупных мужчин. Они наблюдали за мной холодными взглядами, которые ничего не выражали.

– Присаживайся, – предложила Джейн.

Один из здоровяков выдвинул стул, и я села. Джейн Гласс опустилась рядом с мужчиной с бородой. Каким-то образом все они оказались по другую сторону стола от меня, и создалось ощущение, что я попала на особо садистское собеседование. Они не спускали с меня глаз.

– Так это и есть «Чайная лавка», – произнесла я.

Женщина с вьющимися волосами громко рассмеялась. Смех ее был холодным и резким, словно удар кинжала.

– Терпеть не могу это название, – высказалась Джейн. – «Чайной лавки» здесь давно уже нет.

– Не может быть, чтобы вы все оказались родственниками, – сказала я.

– Вы считаете, что семья – это стечение обстоятельств, – заговорил темнокожий мужчина. Голос у него оказался глубоким и суровым, каждый слог он будто тщательно высекал из камня. – Да, при создании семьи люди руководствуются культурными ожиданиями или личными устремлениями, но в конечном счете это все же случайность. – Он сделал паузу. – Мы же подходим к этому вопросу куда более сознательно.

– Вам очень повезло оказаться здесь, юная леди, – сказал мне бородатый мужчина. Он говорил с акцентом, который у меня не получилось опознать. – Большинству людей такое увидеть не дано.

– Джейн была довольно настойчива, – покровительственно заметила женщина. – Она не принимала отказа.

– Я сказала им, что они не получат единорога, если не позволят тебе понаблюдать, – пояснила Джейн.

– Напомни, кто это сказал, что аукционному комитету не помешала бы свежая кровь? – поинтересовался бородач.

– Не надо так на меня смотреть, – сказала женщина. – Я все еще уверена, что она схитрила при прохождении теста.

– Я сдам его еще раз и снова утру всем нос, – произнесла Джейн, и, услышав ее тон, я почувствовала гордость оттого, что сижу рядом с ней. – Возможно, вам тоже не помешало бы пройти его еще раз.

– Дела это не меняет, – сказал человечек. – Может, начнем?

Бородатый мужчина сунул руку в карман старой куртки и вытащил тонкий кожаный конверт. В комнате воцарилась тишина.

Джейн придвинулась ко мне.

– Это ставки, – сказала она, – которые покупатели делают в пунктах приема. Полевые работники их собирают, и мы решаем, кто победит.

Мужчина открыл клапан конверта. Внутри было несколько пластиковых пакетиков, в каждом из которых лежало по клочку бумаги. Он достал их и положил на стол перед чайником. На каждом сложенном в пакетик листке бумаги была красновато-коричневая точка.

– Это кровь, – поняла я.

– Ну разумеется, – ответила Джейн. – Как еще нам удостовериться?

– Удостовериться в чем?

– Увидишь.

Человечек сунул руку в конверт и достал тонкий серебряный пинцет. Он просунул его в один из пакетиков, схватил клочок бумаги и вытащил. Джейн Гласс замолчала. Она напряженно и внимательно наблюдала, как мужчина свободной рукой взялся за крышку чайника и приоткрыл ее, оставляя небольшую щелочку. Он бросил внутрь клочок бумаги с помощью пинцета, вытащил его и поспешно закрыл крышку.

– Рубикон, – сказал мужчина.

Все смотрели на чайник. Он выглядел так, словно его вручную выковали из тусклого тяжелого железа, и казался немного больше обычного. У него были потертая деревянная ручка и изогнутый носик. Поверхность усеивали щербинки и царапины, в размерах было что-то не совсем правильное, а очертания будто слегка искажались. Из чайника донесся звук, похожий на чирканье спички. Я услышала, как Джейн Гласс разочарованно вздохнула, а мужчина вполголоса выругался. Мгновение спустя из носика поднялась струйка темного дыма.

– Не подходит, – сказал мужчина.

– Признать победившей наивысшую ставку было бы самым легким вариантом, – заметила Джейн. – Еще и прибыльным к тому же. За нами нет никакого надзора. Мы высшая инстанция и к тому же единственная. А люди готовы платить…

Она в недоумении покачала головой.

– И какой же была ставка? – прошептала я. – Та, которую вы только что отвергли.

– Четыре миллиарда долларов, – ответила женщина с темно-бордовыми волосами.

Мужчины обменялись печальными взглядами.

– Почему вы ее отклонили? – спросила я. – Что только что произошло?

– Ты задаешь слишком много вопросов, – не поднимая головы, сказал бородатый мужчина.

– Совсем нет, – вмешалась Джейн.

Мужчина бросил через стол предостерегающий взгляд.

– Она представительница Гирканской династии, – продолжила Джейн. – И должна все знать.

Она повернулась ко мне.

– Внутри этого чайника, – произнесла Джейн, – дракон.

– Дракон? – переспросила я.

Какое-то мгновение все молчали. Чайник выплюнул еще одну тонкую струйку пепла, словно подчеркивая отказ. Старшие Феллы обменялись неловкими взглядами. Джейн невозмутимо подалась вперед.

– Тетя Клара, – обратилась она, – ты рассказываешь эту историю лучше всех.

Женщина с темно-бордовыми волосами ощетинилась при звуке своего имени и взглянула на остальных. Они неохотно кивнули, покоряясь. Женщина слегка раздулась от гордости и откашлялась.

Глава 25. Юноша, который купил дракона

Жил-был юноша, который родился в трудные времена. Никакой семьи, кроме матери, у него не осталось, да и та умерла, когда он был ребенком, поэтому пришлось ему искать свою дорогу в этом мире в одиночку. Юноша с трудом зарабатывал себе на жизнь, продавая кроличьи шкурки на городском рынке. Мать научила его ловить кроликов в полях за городом с помощью ящика и палки, и теперь каждую неделю он приносил их шкурки на рынок. В лучшем случае ему удавалось выручить денег на ломоть хлеба и убогую постель. Часто приходилось ему голодать, а спал юноша, свернувшись калачиком на булыжниках, прислонившись к камню или угнездившись среди корней старого дерева.

Перед смертью мать отдала ему все свое состояние – пять медяков – и наказала использовать их так, чтобы улучшить свою долю. Пять медяков даже в те дни не были большой суммой, но юноша берег их так, словно считал величайшим богатством в мире.

Долгие годы испытывал он искушение потратить свое крохотное сокровище. Юноша много раз останавливался, глазея на ряды сочных сосисок в витринах мясных лавок, на подносы с дымящейся выпечкой в пекарнях. Много ночей пролежал он на твердой земле, мечтая о еде, которую мог купить за пять медяков, и морщась от каждого болезненного урчания пустого живота. Но даже когда у него по несколько дней кряду не бывало ни крохи во рту, а сосиски шептали из-за стекла имя юноши сладким дымчатым голосом, он все равно не поддавался ни этому соблазну, ни какому-либо другому.

И вот однажды в рыночный день в город на деревянной повозке, запряженной двумя старыми осликами, въехала старуха. Она остановила повозку на городской площади и разложила небольшой прилавок с кристаллами, безделушками и разной сверкающей на солнце мелочовкой. Блеск серебряного зеркала привлек внимание юноши с дальней стороны площади, и он пересек ее, чтобы взглянуть на причудливые товары старухи.

– Прекрасный символ для прекрасного юноши? – предложила она, протягивая ему оловянное ожерелье с выгравированным на нем незнакомым значком. – Чтобы отгонять злых духов.

– Не думаю, что могу позволить себе такое, – отвечал юноша. – Да и не встречал я никогда никаких злых духов.

– Тогда возьми мешок, – предложила женщина, поднимая крепкий заплечный мешок из прошитой кожи. – В нем нет дна, и, если пожелаешь, ты сможешь туда сложить вещи со всего мира.

– Его я точно не могу купить, – сказал юноша. – К тому же мне нечего туда положить.

– А вот часы, – не сдавалась старуха. – Если нарочно перевести их вперед, они подскажут будущее.

– Оно сегодня мне ни к чему, – не соблазнился молодой человек. – А солнце в небе – единственные часы, которые мне нужны.

– Кристалл, – объявила она, протягивая осколок полупрозрачного кварца. – Его грани раскроют самые сокровенные человеческие желания.

– Если человек действительно чего-то сильно хочет, он попросит об этом, – ответил юноша.

– Возможно, – согласилась старуха.

В этот момент молодой человек заметил потертый железный чайник, висящий на деревянном колышке на повозке старухи. Он был старым и крепким, с тяжелой крышкой. Чайник не казался ни изысканным, ни необычным, но молодой человек не мог отвести от него глаз. Старуха проследила за его взглядом и, не говоря ни слова, взяла чайник и поставила его перед ним.

– Что это? – спросил юноша.

Она огляделась по сторонам, а потом наклонилась поближе.

– Внутри этого чайника обитает дракон, – прошептала женщина. – Он мудрее всех умнейших мужчин и женщин королевства. Тому, кто станет им владеть, дракон принесет великое процветание и подарит цель.

Молодой человек оглядел нагруженных ослов старухи и потрепанную повозку. Им овладели сомнения.

– Простите за мои слова, – сказал он, – но вам, похоже, обладание им никакой пользы не принесло.

Старуха улыбнулась.

– Хорошо подмечено, – одобрила она. – Но я им не обладаю. Просто ношу его с собой, пока он не найдет своего настоящего владельца.

Молодой человек по-прежнему сомневался.

– А не слишком ли мал чайник для дракона? – спросил он.

– Это очень маленький дракон, – пояснила старуха.

– Могу я на него взглянуть? – спросил юноша.

– Если откроешь чайник больше, чем на щелочку, – сказала старуха, – то дракон сбежит. Но вот так, – она взяла его руку и приложила к железу, – его можно почувствовать.

Чайник и правда был теплым на ощупь, словно внутри горел маленький огонек.

– Он продается? – спросил юноша.

Молодой человек был уверен, что не может себе этого позволить, и не вполне понимал, что будет делать с драконом в чайнике, но все же не мог отвести от него глаз. Кроме того, проведя на рынке годы, он знал, что никогда не помешает спросить, продается ли та или иная вещь.

– Может, и продается, – отвечала старуха. – Правильному человеку.

– А какой человек правильный?

Старуха улыбнулась и вытащила из складок своего одеяния длинную серебряную иглу.

– Это решать дракону, – сказала она.

Свободной рукой женщина потянулась через стол и схватила юношу за запястье. Ее хватка оказалась на удивление сильной, и, как юноша ни старался, он не мог высвободиться. Она уколола его ладонь иглой, промокнула кровь клочком пергамента, а затем отпустила и положила иглу на прилавок.

– Зачем вы это сделали? – потребовал ответа юноша.

Старуха не ответила. Она скрутила клочок пергамента между пальцами, чуть приоткрыла чайник, просунула окровавленную бумагу в темноту и снова закрыла крышку.

Казалось, ничего не произошло. Чайник был неподвижен. И все же у молодого человека возникло смутное ощущение, что внутри что-то шевельнулось.

– Так-так, – пробормотала старуха, а потом попросила за чайник пять медных монет.

Молодой человек колебался.

– Чайник с крошечным драконом внутри наверняка стоит гораздо больше пяти медяков, – сказал он.

– Так и есть, – согласилась старуха. – Ты заплатишь его истинную цену, и плата будет такой, какую ты пока и вообразить не можешь. Но мои услуги стоят пять медяков, и я не возьму ни больше, ни меньше.

– Вы сказали, что дракон принесет процветание, – напомнил юноша. – А теперь утверждаете, что он дорого мне обойдется. Чему же я должен верить?

– Так и есть, но тебе придется за это заплатить, – отвечала старуха. – Ты познаешь великую цель и будешь щедро вознагражден. Но пока кровь бежит по твоим венам, работа твоя не будет окончена.

Молодой человек обдумал ее слова. Он не решался рисковать всем своим богатством из-за чайника старухи, но жаждал иметь цель в жизни и не боялся тяжелой работы. К тому же юноша пообещал матери, что воспользуется ее сокровищем для улучшения своей доли. Возможно, это был его единственный шанс.

– Прекрасно, – сказал молодой человек. – Я беру его.

Он протянул свои пять медяков.

– Ты храбро поступил, – сказала старуха. – Как тебя зовут, юноша?

– Фелл, – представился он. – Люсьен Фелл.

– Мастер Фелл, – объявила она, – дракон ваш.

Глава 26. Свершение

– Значит, решение принимает дракон? – спросила я.

– Решение принимает дракон, – подтвердила Джейн.

Она смотрела через стол на старших Феллов – не на меня.

– Скажем так, мы берем его мнение в расчет, – произнес человечек.

– Вот почему ваша династия так важна для нас, – сказала Джейн. – С драконом ничего не должно случиться. Это душа нашей семьи. Мы страдаем, как и он, и нам придет конец, если дракон умрет.

Человечек поднял пинцет и дважды щелкнул им в воздухе – щелк, щелк. Потом он взял второй клочок бумаги и опустил его в чайник.

– Уклон, – объявил он.

Снова почти сразу же послышался гулкий звук чиркающей спички, и из носика выплыло облачко дыма.

Бородатый мужчина покачал головой.

– Дракон в дурном настроении, – заметил он. – Он не станет терпеть плохих покупателей.

Все взгляды в комнате обратились на меня. Я как-то это почувствовала, хотя и не знала, что именно произошло, и согласилась:

– Я бы тоже не стала.

Тетя Клара кивнула, явно впечатленная.

– Быть может, тебе стоило бы стать Феллом, – сказала она. – Еще не поздно. У меня есть племянник, и я могу вас познакомить.

– Нет, спасибо, – отказалась я.

– Хотя бы подумай об этом, – не сдалась она. – Можно объединить наши семьи. Из нас получилась бы хорошая команда.

– Довольно, тетя Клара, – оборвала Джейн.

Женщина фыркнула.

– Твое поколение слишком ценно, моя дорогая, – сказала она. – Браки должны заключаться по договоренности.

– Что произойдет, если дракон отклонит все ставки? – спросила я.

– Тогда продажа не состоится, – ответила Джейн. – И мы продолжим искать подходящего покупателя.

– Индекс, – сказала я. – Все дело в Индексе.

Бородатый мужчина глухо и безрадостно рассмеялся.

– Ты, похоже, неплохо осведомлена о нас, – заметил человечек.

– Все дело в том, чтобы найти подходящего покупателя, – возразила Джейн.

– Она, разумеется, права, – согласился человечек. – Индекс – это приятный побочный эффект нашей плодотворной работы, а не ее цель.

– Мы люди чести, – провозгласил бородач.

Я заметила, что, говоря эти слова, он ни на кого не смотрел.

Человечек мгновение сердито глядел на товарища, затем вытащил пинцетом еще один клочок бумаги и сунул его под крышку.

– Светящийся, – произнес он.

Пуф!

Бородатый мужчина цокнул.

– Что это за странные слова? – спросила я Джейн.

– Кодовые имена, – пояснила она. – Ставки анонимны, чтобы обеспечить объективность.

– Зефир, – провозгласил человечек.

Еще один клочок бумаги опустился в чайник, и вновь оттуда поднялась струйка дыма.

На столе остался один-единственный листочек. Старшие Феллы переглянулись, и человечек отложил пинцет.

– Что вы делаете? – поинтересовалась Джейн.

Человечек недобро уставился на нее, от хорошего настроения и терпения не осталось и следа. В его глазах воцарилась самая настоящая тьма, из которой тянуло прохладой. Вздохнув, он снова взял пинцет.

– Каравал, – сказал человечек.

Раздалось чирканье спички, и я уже в который раз увидела струйку дыма.

В комнате наступило долгое молчание.

– Дракон никого не выбрал, – резюмировала я. – Значит, теперь вы продолжите искать покупателя, верно?

Никто не ответил. Бородатый мужчина неловко поерзал на стуле, избегая моего взгляда.

– Возможно, – сказал человечек, – твоей подруге пора уходить.

Джейн переводила взгляд с одного лица на другое.

– Еще чего, – произнесла она. – Черта с два!

– Нет необходимости устраивать сцену, – сказала тетя Клара.

– Твоя тетя права, – поддержал ее бородатый мужчина. – Чем меньше разговоров, тем лучше.

– Было приятно познакомиться с вами, мисс Дастани, – сказал человечек.

Я почувствовала, что кто-то пытается забрать у меня стул. Это был один из крупных молчаливых мужчин, стоявших в тени.

– Нет, – отрезала Джейн, и здоровяк замер. – Она остается. Я хочу, чтобы она услышала это и увидела.

Никто не произнес ни слова. Бородатый мужчина взглянул через стол на тетю Клару.

– Не надо на меня так смотреть, – сказала она. – Не я ее воспитывала.

– В чем дело? – спросила я у Джейн. – Что только что произошло?

– Дело в том, – процедила Джейн сквозь стиснутые зубы, – что они выбрали деньги. Дракон отверг всех, поэтому единорога отдадут тому, кто готов заплатить больше.

– Подождите, – сказала я. – А что, если будет еще одна ставка?

Все взгляды устремились на меня.

– И чья же? – спросил бородатый мужчина.

Я уставилась на него.

– Моя.

Он потрясенно отшатнулся.

– Ты из Гирканской династии! – воскликнул бородач. – И не можешь участвовать в торгах!

– Кто сказал? – отозвалась я.

– У нее есть на это такое же право, как и у любого другого, – поддержала Джейн. – Я сама приму ее ставку.

Прежде чем кто-либо успел возразить, Джейн вытащила из кармана короткий ножик, схватила меня за руку и сделала надрез на пальце. Она промокнула каплю крови салфеткой и скомкала ее.

– Сколько? – потребовала она. – Живее! Сколько ты предлагаешь за единорога?

– Э-э… – я попыталась вспомнить, сколько у меня с собой денег. – Пятьдесят баксов?

– Теперь все официально, – торжествующе заявила Джейн. – Маржан Дастани предлагает пятьдесят долларов за единорога.

Она засунула салфетку в чайник.

– А у меня не будет кодового имени? – поинтересовалась я.

– Заноза в заднице, – предложила тетя Клара.

Потом все стали наблюдать.

В комнате внезапно стало тихо – настолько, что мы услышали, как салфетка упала на дно. Я не сомневалась, что если напрячь слух, то можно разобрать что-то еще: например, почувствовать, как грациозное и гладкое существо быстро перемещается внутри железного чайника.

А потом наступила полная тишина. Не было ни чирканья спички, ни дыма.

– У нас объявился победитель, – сказал наконец бородатый мужчина, но в его голосе не слышалось радости.

Последовало еще одно неловкое молчание.

– Значит, он мой? – спросила я.

– Такова воля дракона, – сказала тетя Клара.

– Тогда я хочу, чтобы его отпустили на волю, – сказала я. – Сейчас же.

Все молчали.

– Дракон не всегда прав, – заметил человечек.

– Вы сказали, что мы люди чести, – напомнила Джейн.

– Четыре миллиарда долларов могут решить множество проблем, – заявил бородач, смотря куда-то в сторону Джейн. – Мисс Дастани следует увести.

– Но… я победила, – сказала я. – Разве не так?

Сразу же после этих слов я почувствовала, как сзади ко мне подошли двое крупных мужчин.

– Не трогайте ее, – приказала Джейн, стукнув ладонью по столу, и вскочила с места так быстро, что стул опрокинулся. – Я знала, что вы так поступите.

– Полно тебе, Джейн, дорогая, – произнесла тетя Клара. – Ведь мы это делаем не в первый раз.

– Сейчас все иначе, – возразила Джейн.

Сидящие за столом старшие Феллы от стыда не могли произнести ни слова, но их взгляды были четкими. Решение уже приняли, и ничего из сказанного в этой комнате не могло его изменить. Я чувствовала бессилие, меня тошнило.

Гневно выдохнув, Джейн схватила меня за руку и рывком подняла на ноги.

– Пошли отсюда, – прорычала она.

– Феллы находятся в затруднительном положении, Маржан, – сказала Джейн, – и уже довольно давно. Индекс больше не работает, а наши данные теперь не так точны.

– Существа пропадают, – отметила я.

– Да, мы пытались заполнить все пробелы в системе, но… слишком многих потеряли.

Она шагала по траве рядом с машиной, которая меня сюда привезла. Водитель сидел за рулем, двигатель работал, но Джейн пока не собиралась садиться.

– Они просто ужасны, – покачала головой она. – Когда действительно нужно, никто не хочет поступать правильно. Они боятся. ВЫ ВСЕ ТРУСЫ!

Джейн была прекрасна в своей ярости, и я почувствовала надежду. С помощью такой злости все можно было изменить.

– Какой наш следующий шаг? – оптимистично спросила я, готовая браться за дело.

Джейн перестала расхаживать взад-вперед и посмотрела на меня. Ее гнев сразу же утих. Она вздохнула и покачала головой.

– Никакой, – ответила она. – Это не в наших силах. Сейчас нам не подобраться к единорогу, а как только сделка состоится, никто не будет знать, куда его заберут. Все кончено. Мне жаль, Маржан. Я пыталась все исправить. Правда.

Еще мгновение Джейн зло смотрела на трейлер.

– Хуже всего то, – продолжила она, – что, даже если бы с Индексом все было нормально, они, думаю, все равно выбрали бы деньги. Причина бы нашлась.

Мы сели в машину: Джейн устроилась на переднем сиденье, а я сзади. Водитель потянулся за черным мешком, но Джейн отмахнулась.

– Какая разница? – бросила она. – К вечеру здесь все равно уже ничего не будет.

Некоторое время мы ехали молча.

– Могу я кое о чем вас спросить? – заговорила я.

Джейн оглянулась на меня через плечо.

– Это Феллы убили моего отца?

– Ха, – произнесла Джейн. – Нет. Почему ты так решила?

– Из-за Вэнса Когленда, – ответила я.

– Что тебе о нем известно?

– Я знаю, что он умер так же, как и папа, – сказала я. – А потом кто-то сделал так, будто его никогда не существовало.

– И ты думаешь, что в этом замешаны мы?

– Полагаю, вы могли так поступить, если было бы нужно.

Выражение лица Джейн совсем немного смягчилось.

– Мы не убивали ни твоего отца, ни Вэнса Когленда, – сказала она.

Джейн помолчала.

– Но все упоминания о нем и правда исчезли из-за нас.

– Почему?

– Потому что, – отозвалась Джейн, – Вэнс был одним из нас.

– Он…

– Фелл, – закончила она. – Хотя, судя по тому, что я слышала, чести семье он не делал.

– В смысле?

– Лаббок повышением по службе не назовешь.

Вэнс Когленд относился ко второму классу – Джейн объяснила, что он был не очень близким родственником, – но, по ее словам, свои обязанности всерьез не воспринимал и вечно попадал в неприятности, а это означало, что руководству – в частности, людям, которых я встретила в трейлере, – постоянно приходилось его вызволять. Когленд был бедовым человеком, но самое главное – очень жадным. Обязанности полевого работника Вэнсу доверять опасались, поэтому его понизили и перевели в пункт приема ставок в Лаббоке.

– От него требовалось лишь присматривать за магазином, – рассказывала Джейн, – но вместо этого он начал перекупать антиквариат. Дошло до того, что Вэнс стал использовать наши связи для сбыта своих товаров. Если бы его поймали, у нас возникли бы серьезные проблемы с работой.

– Тогда почему вы его не выгнали?

– Потому что он был членом семьи, – ответила она. – А ради нее люди готовы на все. Ты это, несомненно, понимаешь.

– Когленд – это и был один из тех сигналов, о которых вы говорили?

– Когда он умер, Индекс подскочил, – подтвердила Джейн. – Мы обыскали весь Техас, но так и не нашли никаких следов существ. Им никогда не нравился Техас.

– Значит, папу убили не Феллы, – подытожила я.

– Ты мне не веришь.

– Я не знаю, кому верить.

– Зачем нам убивать твоего отца?

– Может, ему не понравилось, как вы используете существ.

Услышав это, Джейн громко рассмеялась.

– Как и тебе, я полагаю.

– Плохо, что одна семья контролирует абсолютно все сделки, – сказала я.

– Не тебе говорить о монополии, – парировала Джейн. – Ты бы предпочла видеть открытый, свободный рынок, где абсолютно каждый, у кого есть ресурсы, может мгновенно завладеть не только редким, но и невероятно могущественным зверем?

– Я вообще не уверена, что существам нравится, когда их покупают и продают, – ответила я. – Полагаю, папа разделял мои чувства.

– Так ты думаешь, что все-таки мы убили его? Из-за того, что мнениями не сошлись?

Она была права: идея не выдерживала никакой критики. Такого мотива недостаточно.

– Итака, – обронила я.

Мне показалось, что Джейн напряглась.

В машине воцарилась тишина, нарушаемая лишь ревом мотора. Джейн глянула на водителя.

– Между нашими семьями никогда не было особого доверия, – признала она. – Твой отец не был исключением. И после того, что там недавно произошло, я его не виню.

– Вы показали ему рог, – сказала я.

– Мы нашли его недалеко от Итаки, он застрял в черепе неудачливого койота. Наши полевые агенты подумали, что с рогом что-то не так, поэтому я показала его твоему отцу.

– И?

– Он вышвырнул меня из своего кабинета. Сказал, что вызовет полицию, если я не уйду. Пришлось послушаться.

– Когда это произошло? – спросила я.

– За пару недель до его смерти.

– Папа знал, что это, – сказала я.

– Вероятно, – согласилась Джейн.

– Тогда почему он не поехал туда и не попытался ему помочь?

– Вероятно, твой отец знал, что за ним наблюдают, и не хотел привести нас прямиком к единорогу, – сказала Джейн.

– Как это сделала я?

– Этого не должно было произойти, – сказала Джейн. – Между нашими семьями идет вечное противостояние, но все могло сложиться иначе. Возможно, то, что случилось, еще получится исправить.

Всю оставшуюся дорогу до клиники никто из нас не произнес ни слова. Наблюдая за проносящимся мимо шоссе, я чувствовала, как на меня накатывает мрачное разочарование. Единорог теперь в неволе и, возможно, не освободится уже никогда. Я не могла предсказать последствия, но мне казалось, что они будут грандиозными. К тому же у меня до сих пор не было никаких зацепок, и я не знала, кто и зачем убил моего отца. А еще создавалось ощущение, что меня только что надули.

И я пришла к выводу, что Феллы нравились мне больше, когда заставляли меня надевать на голову мешок.

Глава 27. Дополнение к коллекции

Неделю спустя в техническом блоге появилось небольшое объявление, едва ли это можно назвать заметкой. Если бы я не знала, что ищу, то пропустила бы его, не заметив среди просочившихся в Сеть изображений прототипов смартфонов и хвалебных статей о каком-то крутом новом стартапе. В нескольких коротких фразах сообщалось, что Горацио Прендергаст продал треть своей компании иностранному фонду с простеньким незапоминающимся названием. Общая сумма сделки составила около четырех миллиардов долларов.

Это было единственное официальное свидетельство продажи единорога.

Эзра оказалась права. Участие Феллов повлияло лишь на цену. Я не знала, что чувствовать по этому поводу: то ли облегчение, ведь я заранее знала, чем закончится история с единорогом, то ли ужас оттого, что все так получилось.

Следующие несколько дней я не могла сосредоточиться ни на чем другом. Казалось, вокруг всех нас движется нечто огромное. Сначала я думала, что единственная испытываю это ощущение, но однажды, вернувшись домой из клиники, обнаружила Мэллорин, которая сидела на диване, баюкая на руках хнычущего Зорро.

– Он сходит с ума, – сообщила она. – Я никогда не видела его таким.

Лис извивался в ее руках, маленькие лапки царапали кожу. Я погладила его по шерстке, и меня пронзила волна дикой паники.

– У нас все в порядке? – спросила Мэллорин. – Ничего страшного не произошло?

– Не знаю, – ответила я.

Хотелось позвонить Эзре и выяснить, что ей известно, но каждый раз, когда я смотрела на ее номер, мне было не по себе оттого, как все сложилось. Единственное, что я пыталась предотвратить, все равно произошло, причем именно так, как она и предсказывала. Феллы стали на четыре миллиарда долларов богаче, единорог теперь принадлежал Горацио, и мне было стыдно набирать ее номер.

«Все будет хорошо, – сказала я себе. – Он просто получил очередное дополнение к коллекции». Горацио посадит существо в вольер и позабудет о нем до тех пор, пока не умрет или же его мечта о Вайоминге не осуществится. Так что единорог, вероятно, когда-нибудь так или иначе снова окажется на свободе. Уж он-то мог позволить себе подождать. По крайней мере, в зверинце Горацио никто не будет на него охотиться.

И все же каждый день я просыпалась и чувствовала, как в желудке находится нечто тяжелое и покрытое шипами.

Начался весенний семестр, и мы с Мэллорин договорились, что она перестанет быть в школе невидимкой. Каждое утро мы вдвоем ехали на велосипедах по жилым кварталам и здоровались в коридорах. У нас даже были общие уроки.

– Я не собираюсь тебе мешаться, – сказала Мэллорин. – Я просто хочу окончить школу, как все нормальные люди.

«Окончить школу, как все нормальные люди» звучало неплохо, но я не чувствовала себя нормальной. Судьба единорога не давала мне покоя. Иногда мне казалось, что под кожей бурлит его ярость. В другие моменты я не ощущала ничего, и это приводило меня в ужас.

Подруги меня раздражали. Кэрри была вся на взводе из-за плавания, а Грейс половину времени проводила с Хоуи. Ни одна из них не могла понять мои чувства. Я уходила с уроков пораньше, запиралась в кабинке туалета и ждала звонка. Смотря в зеркало, я видела ужас на своем лице.

Зорро день и ночь расхаживал взад-вперед, скулил и драл когтями ковер. Когда Мэллорин была дома, он тревожно семенил за ней по пятам, а если она уходила на работу, начинал грызть свой хвост. Мэллорин суетилась вокруг него, предлагая ему угощения и стараясь приласкать, но Зорро неизменно ощетинивался и не принимал ни того ни другого. Казалось, ничто не могло заставить его расслабиться – он скулил, дергался и тявкал даже во сне. Один раз Мэллорин все же увидела, как Зорро грыз хвост.

Однажды, в перерыве между занятиями, кто-то постучал в дверь моей туалетной кабинки.

– Занято, – сказала я.

– Мы знаем, что ты там, Маржан, – сказала Кэрри.

– Оттуда выглядывает твоя обувь, – подметила Грейс.

Я открыла дверь и встретилась с ними взглядом.

– Где ты была? – спросила Кэрри.

– Да в основном нигде, – ответила я.

Что мне еще было сказать?

– Что с тобой происходит? – спросила Грейс. – Ты в порядке?

– Ничего не происходит. Со мной все хорошо.

Произносить эту фразу я практиковалась годами.

– Плохой из тебя друг в последнее время, – обвинила Кэрри.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила я.

Прозвучало резко.

Кэрри на мгновение замолчала.

– Ничего не хочу, – сказала она. – Я просто думала, что мы друзья, но сейчас начинаю понимать, что ничего о тебе не знаю. И кажется, рассказывать об этом ты никогда не собиралась.

Она протиснулась мимо Грейс и вышла из туалета. Мне стало тошно. Себастьян был прав: я существовала в двух версиях, и сейчас та, которая знала о плененных единорогах и девятихвостых лисах, оказалась в ловушке внутри другой, которой об этом ничего не было известно.

Мир летит в тартарары, Кэрри. Как мне это тебе объяснить?

Грейс уставилась на меня.

– Что с тобой не так, Маржан? – поинтересовалась она.

– А с тобой? – не осталась в долгу я.

– Моя настоящая подруга только что ушла поплакать в другой туалет, – сказала она. – И я хочу знать, в чем дело.

– Кое о чем я не могу тебе рассказать, Джи, – сказала я. – И дела с этим обстоят не очень-то хорошо.

У меня была глупая надежда, что Грейс все поймет, сможет уловить что-то в моем голосе и выражении лица. Возможно, она заметит, что я пытаюсь защитить ту себя, которая не представляла, как жить жизнью обычной девочки. Я надеялась, что Грейс догадается об этом. Станет ясно, что, хоть я и не могла ответить на ее вопросы, нам всем в конечном счете хотелось одного и того же.

Но Грейс злилась и видела меня в самом худшем проявлении.

– Что, черт возьми, это значит, Маржан? – спросила Грейс. – Что вообще все это значит, черт подери?

Грейс была сильной. Может, ей и хотелось заплакать, но она не собиралась показывать мне свои слезы. Сколько боли я бы ей ни причинила, Грейс была готова бороться за правду до тех пор, пока все это имело значение.

Но Грейс искала ту правду, которая не перевернула бы весь ее мир и с которой она могла бы совладать. Этого я ей дать не могла, поэтому мне оставалось лишь противостоять ее нападкам.

– Не обижайся, Джи, – сказала я, – но это не твое дело.

Мир ничего тебе не должен. И меньше всего – объяснений.

– С тобой что-то не так, – выпалила Грейс. – Раньше я считала тебя застенчивой, но на самом деле ты не очень хороший человек и, видимо, даже не осознаёшь этого. Мне кажется…

– Что чего-то не хватает, верно? – подсказала я. – Я в курсе, поверь.

Она начала что-то говорить, потом покачала головой. Я знала, что должна огорчиться и попытаться все исправить, но все, что я чувствовала, – это смутное болезненное ощущение в той части меня, которая казалась пустой. Я не оплакивала, подобно Кэрри, потерю человека, которого на самом деле никогда не существовало, но немного походила на Грейс, требуя ответов так, как будто заслуживала их. И все же я очень отличалась от остальных. Неудивительно, что моя реакция была совсем не такой, как у нормальных людей.

Тем вечером я написала Себастьяну. Мгновение спустя он позвонил по видео, и мне стало гораздо легче. Наконец-то можно было поговорить с тем, кто понимает, что я чувствую. Однако, когда на экране появилось лицо Себастьяна, в его глазах не было теплоты.

– Ты сказала, что ему станет лучше, – произнес он. – Это не так.

– В смысле? – спросила я. Каждое слово выскользнуло угрем.

– Киплинг, – Себастьян говорил громко и отчетливо, словно его не волновало, что весь мир может услышать это имя. – Я видел его сегодня.

– Ему не лучше?

На самом деле мне не требовался ответ. Я знала правду и так, нужно было лишь присмотреться. Я представила себе капельницу, врача, входящего и выходящего из палаты, и пол, похожий на ливерную колбасу… Нет, в этот раз там был узорчатый ковер.

– Он словно призрак, – сказал Себастьян. – Что ты с ним сделала?

– Я не… я ничего не делала.

Я переставала понимать происходящее.

– Но ты знаешь, что с ним не так.

– Нет… – произнесла я.

Грифоны не умирают. Во всяком случае, не так.

– Я пыталась ему помочь. Я… Может быть, просто нужно еще немного времени?

– Скажи правду, Маржан! – воскликнул он.

– Это правда, – ответила я.

На самом деле я лгала и прекрасно это знала. Себастьян долго молчал. Когда он заговорил, голос его был тихим и болезненным, но все же каждое слово опускалось на меня подобно молоту.

– Не уверен, что верю тебе, – сказал Себастьян, и звонок завершился.

На следующее утро я проснулась от крика, доносившегося из комнаты Мэллорин. Ведьма сидела в постели, одетая в просторную футболку и спортивные штаны. Она дрожала и хныкала, почти ничего не соображая, растрепанные кудри спадали на лицо. Когда я вошла, Мэллорин указала дрожащим пальцем в угол комнаты. Зорро сжался у стены, свернувшись калачиком и дрожа. У него текла кровь. По ковру от его напряженного трясущегося тела к разорванному колечку из растерзанной плоти и лисьего меха тянулся засохший кровавый след.

Через мгновение я поняла, что это был один из его хвостов.

– Ч-что с ним? – прошептала Мэллорин. – Что это? Что он сделал?

Я присела рядом с Зорро и погладила зверя по шерстке. Его пронзали шок и отчаяние – настойчивые, бессильные порывы, перемежающиеся спазмами озноба и боли. Мэллорин от ужаса не могла пошевелиться. Она сглотнула и, собравшись с силами, заговорила:

– Он умирает?

Быстрый и пронзительный взгляд Зорро метался от нее ко мне и обратно. Лис поранился и испугался, но явно был жив.

– Не думаю, – сказала я. – Давай-ка промоем рану, и я расскажу тебе все, что знаю.

Пока мы смывали кровь с его шерсти, Зорро распустил хвосты. Мэллорин держала лиса, а я обрабатывала рану спиртом и перевязывала ее найденными в ванной бинтами и марлей. Всякий раз, когда Зорро вздрагивал, Мэллорин начинала ворковать ему на ухо, и он успокаивался.

– Ты давно об этом узнала? – спросила Мэллорин, когда мы закончили перевязку.

Она нежно и спокойно с удивлением водила пальцами по каждому хвосту.

– С той ночи, когда ты принесла его, – призналась я.

У меня не было сил выдумывать еще одну ложь. Возможно, Мэллорин возненавидит меня, а может, и поймет.

– Прости. Я решила, что он покажет их тебе, когда захочет сам.

– Спасибо, – поблагодарила Мэллорин.

– Ты не злишься на меня?

Она рассмеялась с облегчением, но я почувствовала, насколько она измучилась.

– Конечно нет, глупышка, – сказала Мэллорин. – Я же говорила, что в ведовстве любая мелочь важна. Если что-то случится в неправильном порядке, все пойдет наперекосяк. Раньше я не знала, кто Зорро на самом деле, но, возможно, это и к лучшему, иначе он не остался бы со мной и не отдал мне вот это.

Мэллорин дотронулась рукой до хвоста, который до этого свернула в нечто вроде венка, перевязала его веревочкой и повесила себе на шею, словно кулон.

– В нем заключена большая сила, я ее чувствую, – сообщила она и повернулась к Зорро: – Что ты хотел нам сказать, Баджинс? Что случилось?

Зорро тявкнул и тяжело задышал, затем уткнулся мордочкой в локоть Мэллорин.

У меня зазвонил телефон.

Я вышла из ванной и прошла по коридору мимо папиной комнаты. Мэллорин осталась с Зорро и с благодарностью обнимала его.

«Ты хотела все исправить, – подумала я, – но вместо этого устроила настоящий беспорядок».

Я не узнала номер, но ответила на звонок.

– Маржан, – приглушенно произнес кто-то, стараясь, чтобы его не услышали. – Это Хьюго Батист. Приезжай как можно скорее. Дело в Горацио.

– Что с ним? – спросила я. – Он получил то, что хотел. Я не буду ему помогать.

– Ему не нужна твоя помощь.

– Тогда что ему нужно? – спросила я.

– Горацио хочет убить его.

Глава 28. Аномалия

Дорога к поместью Горацио слилась в раскаленное добела пятно из поездов, городских автобусов и водителя Uber, который никогда не слышал о «Зверинце». Сердце бешено колотилось о ребра, голова кружилась от паники, ужаса и, главное, беспомощности.

Горацио хочет убить единорога.

Доктор Батист не объяснил причину, а спрашивать не было времени.

– Я этого не сделаю, – сказал он мне. – Если единорог умрет, то не от моих рук. Я не стану убивать это невероятное существо.

К тому времени, когда водитель высадил меня у входа в комплекс, мне уже стало казаться, что я опоздала. Из караульной будки вышел охранник и махнул мне рукой, призывая остановиться.

– Маржан Дастани, – представилась я. – Мне нужно увидеть Горацио.

Он что-то пробормотал в рацию, а через мгновение жестом велел мне проходить.

На ступеньках главного здания меня встретила Ава, а по бокам от нее, держась на расстоянии нескольких шагов, стояли двое очень крупных мужчин в темных костюмах.

– Сюда, – сказала она.

Ава повернулась обратно к зданию, и мужчины шагнули ко мне, ожидая, что я пойду следом.

Меня провели по длинному коридору мимо кабинета Горацио. Все, кого мы встречали по пути, улыбались нам. Я заметила, что на столах выстроились в ряд бутылки с шампанским, и услышала доносившиеся снаружи нестройные возгласы восторга. С Авой и молчаливыми сопровождающими я подошла к лифту. Когда он приехал, мы все вошли внутрь и спустились под землю.

В отличие от бурной деятельности, развернувшейся на поверхности, под землей царила зловещая тишина. Из-за стекол за нами настороженно и мрачно наблюдали существа. Феи парили в воздухе, но совсем не двигались, если не считать трепета крыльев. Из искусственного пруда за нами чернильно-черными глазами свирепо следило существо с черепашьим панцирем. Мне показалось, что я оказалась на похоронах.

Горацио стоял перед большим вольером. На губах его играла спокойная улыбка праведника. Из-за стекла с несокрушимой, словно сталь, решимостью смотрел сильный единорог, пока еще точно живой. Я вздохнула с облегчением.

Ава слегка поклонилась Горацио, затем кивнула мне и отступила в темноту вместе с двумя охранниками.

– Удивительное животное, не правда ли? Такое совершенное, такое дикое.

Горацио говорил с тихим удовлетворением, как будто добился чего-то невероятного. Единорог был в ярости, из-за этого воздух вокруг него как будто сгущался.

– Я хотел привести тебя сюда, – сказал он. – После… ну, после того, как все закончилось бы. Но ты уже здесь. Тем лучше.

– Что все это значит, Горацио? – спросила я. – Что происходит?

Горацио повернулся и зашагал по залу мимо вольеров, задумчиво глядя на своих питомцев.

– Я мечтал об этом моменте всю свою жизнь, Маржан, – произнес он. – Мне хотелось изменить мир к лучшему. В этом заключался мой единственный настоящий проект. Сначала я попробовал использовать информацию, но оказалось, что не все хотят верить фактам. Потом обратился к деньгам, но, как выяснилось, ими не так уж многого можно добиться. А на свете столько проблем, жадности, мелочности и зла. У многих людей нет самого необходимого для выживания: еды и крова, лекарств, любви. С чего нужно было начать?

Горацио остановился у маленького вольера, в котором золотой скарабей деловито шевелил лапками, катя крошечный шарик ослепительного пламени.

– Когда твой отец познакомил меня с этим миром, – продолжал Горацио, – он не знал, что я увижу и открою для себя.

Мужчина прикоснулся ладонью к стеклу, и, казалось, от этого тепла ему стало легче. Он продолжил идти по залу.

– Они ведь не просто животные, – заметил Горацио. – Наша с ними связь выходит за рамки понимания. Когда они счастливы, хорошо и нам. Но стоит им погибнуть, и мы погружаемся во тьму. Ты понимаешь, о чем я?

– Не уверена, – ответила я.

– Наши мечты, надежды, огонь в сердцах – все это исходит от них и существует благодаря им, а они, наоборот, появляются из-за нас. Феллы увидели эту связь давным-давно. Они сколотили на ней целое состояние, но, в отличие от меня, никогда на самом деле ее не понимали.

Мы дошли до конца зала. Домашний гном Стёрджес скорчился на столбике детской кровати Горацио, печально наблюдая за каждым нашим движением. Мужчина улыбнулся своему первому существу, но гном не ответил на улыбку. Горацио пожал плечами, затем повернулся, желая полностью оценить свой бурлящий, полный движения зверинец. Он широко улыбнулся, опьяненный восхищением.

– Это не просто животные, Маржан, – повторил он, и его голос понизился до шепота, – а наше воображение.

Должно быть, у меня на лице отразилась растерянность, потому что Горацио рассмеялся и снова зашагал обратно по длинному залу. Гигант с огромными каменными руками колотил по валуну, измельчая его в порошок с праздным упорством.

– Ты очень похожа на меня, – сказал он, – но, знаешь, в тебе чего-то не хватает. Ты и сама всегда это знала. Это видно по глазам. А знаешь, чего не хватает? Их. Того, что они хранят внутри. Без этих существ мы несовершенны. Нам не удается полноценно существовать, не имея мечтаний, надежд и страхов. Возможно, ты видела когда-нибудь что-то настолько отчетливо, что было больно смотреть?

Я вспомнила окруженного невозможным сиянием Киплинга среди медицинских аппаратов, который вопреки боли расправлял крылья.

– Я уверен в этом, как ни в чем другом за всю свою жизнь, – продолжил Горацио. – И чтобы понять это, мне не нужны были Феллы и их информация, собранная за девятьсот лет. Эти существа – наше самое драгоценное сокровище. Величайшее творение мироздания.

Он прошел мимо черной саламандры, копошащейся в своей костровой чаше. Когда мы поравнялись с вольером, круглые ониксовые глаза, мерцающие в свете огня, посмотрели на меня.

– Феллы еще кое-чего не знают, – заговорщически прошептал Горацио, наклоняясь ко мне. – Данные у них совсем не такие точные, как они думают.

Он подмигнул. Позади него темнота вольера мантикоры вибрировала от враждебной энергии.

– Пойдем со мной, – сказал Горацио.

Двери лифта открылись на первом этаже особняка, и мужчина провел меня в роскошный конференц-зал. В коридоре было тихо и пусто, но снаружи доносился шум какой-то деятельности. Горацио закрыл за нами дверь и щелкнул выключателем. Свет померк. На потолке зажужжал, оживая, проектор, на стене появился график.

По нему почти параллельно друг другу ползли две линии, затем нижняя подскочила вверх, резко опустилась и снова выровнялась. Верхняя поднималась и опускалась в том же месте, но совсем не так резко и сильно.

Горацио указал на верхнюю черту.

– Это Главный индекс. – Он улыбнулся и перевел взгляд на нижнюю линию. – А здесь популяция существ. Как видишь, они неплохо соотносятся, и связь их неоспорима.

Горацио провел вытянутым пальцем по точкам, где две линии вели себя схожим образом. Я кивнула. Действительно, сходство было.

– Но, – продолжил он, указывая на определенную точку Главного индекса, которая мне не показалась особенной.

– Что это?

– Секрет, – сказал Горацио, – скрытый за большим количеством шума.

– Хотите сказать, что Феллы не умеют читать графики? – спросила я.

Услышав это, Горацио громко рассмеялся. Он еще мгновение смотрел на стену, а потом погрузился в задумчивость.

– Они изучали данные девятьсот лет. Тайна эта существовала всегда: постоянный фоновый шум, повторяющаяся аномалия. В конечном счете все просто забыли о ее существовании.

– Какая аномалия? – спросила я.

– Индекс никогда не опускается так низко, как следует, – объяснил Горацио. – Теоретически, если мы и эти создания в самом деле поддерживаем существование друг друга – а я полагаю, что так оно и есть, – то вот этого сокращения их численности, – он указал на место, где линия «существа» резко уходила вниз, – должно было хватить, чтобы мы прочувствовали последствия на себе. Нас должно было стереть с лица земли, но этого не произошло. Конечно, нам сложно, и мы страдаем, но постоянно адаптируемся. Индекс, кажется, всегда исправляется сам по себе.

– И что это значит?

– А то, – терпеливо произнес Горацио, – что либо мы, люди, сильнее, чем думают Феллы, либо…

Он улыбнулся и подождал, догадаюсь ли я, к чему он ведет. У меня не было предположений, и через мгновение мужчина, разочарованно пожав плечами, продолжил:

– Возможно, что-то не так с графиком.

Он сделал паузу, и его торжествующая улыбка стала еще шире.

– Думаю, – сказал Горацио, – они никогда по-настоящему не учитывали присутствие единорога.

Мужчина склонил голову набок в извиняющемся жесте, который в любом другом случае показался бы самодовольным, но Горацио каким-то образом выразил некоторое уважение.

– Они не виноваты, – сказал он. – Это никогда и не входило в их компетенцию. Феллы сделали все, что могли, основываясь на имеющихся данных.

– Получается, единорог спасал нас?

– Сомневаюсь, что мы хоть чем-то интересуем это существо, – усмехнулся Горацио.

Я не могла не согласиться.

– Думаю, единорог оказывает стихийное воздействие на всю экосистему. Он выступает в роли гравитации. Это магнит, который всегда притягивает нас обратно, оставляя в безопасности, и уводит от экстремальных значений.

– А что в этом плохого? – спросила я. – При чем тут гравитация?

– Без нее, – ответил он, – мы могли бы взлететь.

– И отправиться в космос, – парировала я. – Как бы там ни было, почему вы так уверены, что дело в единороге? Может, людям просто везет.

Горацио улыбнулся мне мягкой, снисходительной улыбкой, показывая, насколько я не права.

– Мир хрупок, – сказал он. – Эту хрупкость можно проследить здесь, в этих линиях, если хорошенько присмотреться. Если бы система была упорядоченной и следовала собственным правилам, она бы рухнула, дала сбой. И тогда, возможно, возникла бы новая, более совершенная. Люди там были бы сильнее. Порядок является первоосновой, на которой можно построить лучший мир. Именно этого я всегда и хотел, но у меня ничего не получится. По крайней мере, пока жив единорог.

– Значит, вы собираетесь убить его.

– Единорог – наше проклятие, Маржан, – сказал Горацио. – Мы обречены повторять свои ошибки, потому что у них никогда не бывает последствий. С незапамятных времен происходят одни и те же зверства, несправедливость и жестокость, но люди по-прежнему остаются легкомысленными и никогда ничему не учатся.

– Если мы такие ужасные, зачем тратить на нас столько сил?

– Потому что я верю в человечество, – ответил Горацио, – и надеюсь, что мы можем стать лучше. Под всей жестокостью и мелочностью в самых отдаленных уголках наших сердец спрятано зерно чего-то великого, грандиозного. Я знаю, что оно есть, потому что ощущаю его здесь, среди этих существ. Но мир его никогда не видел. И в этом вина единорога.

Он выключил проектор, и график исчез. Казалось, что вместе с ним исчезла какая-то важная связь со здравым смыслом и рассудком, с самой реальностью.

– Чего вы хотите достичь? – спросила я.

– Свободы, – ответил Горацио, – от бесконечного цикла истории и проклятия. Мы готовы к этому, Маржан, и можем начать все сначала.

– А как насчет других существ?

Горацио успокаивающе улыбнулся.

– Они станут семенами следующей великой эпохи человечества, – возвестил он. – Они – наша надежда против тьмы, которая должна наступить вначале. Существа раскроют наши лучшие качества, Маржан. Именно в этом и заключается их цель: благодаря им мы становимся чем-то большим. Нам придется использовать мечты и воображение намного чаще, чем раньше. Мы сможем создать новый справедливый и добрый мир, в котором будем делиться ресурсами и заботиться друг о друге. Но сначала нам нужно освободиться.

Его лицо светилось от восхищения.

– Так нельзя, – сказала я. – Нельзя убивать единорога.

– Другого выхода нет, – возразил Горацио. – Еще одно ужасное деяние, но ради улучшения мира. Мы очистим его от порочности раз и навсегда, и, когда все закончится, люди будут жить свободно, спокойно, ничего не боясь.

– Папе было это известно? – спросила я. – Он знал, чем вы занимаетесь и что хотите сделать?

– Твой отец ничего не понимал, – ответил Горацио. – Он не разделял мое видение, Маржан, и видел лишь страдания. Ему претила мысль о том, чтобы причинить кому-то боль, он не видел, что за ней скрывается что-то еще.

Горацио умолк.

– Я знаю, что будет нелегко. Это нарушение равновесия, подобного которому мир никогда не знал. Наступят темные дни: разрушатся нации, придет война, воцарится хаос. Произойдут ужасные события, но мы выживем: здешние существа спасут нас. Это место будет нашим ковчегом, а когда потоп закончится, мы станем новым народом.

– Я думала, вы ненавидите хаос, – заметила я.

– Иногда это единственный путь, – сказал Горацио. – Если хочешь стать сильнее, нужно встретиться со своими страхами лицом к лицу. Мы – те из нас, кто останется, – будем намного сильнее, чем раньше, и создадим лучший мир. Он окажется справедливым, и в нем воцарится порядок.

– А если ваши расчеты неверны и ничего не изменится?

Горацио кивнул.

– Ты прагматична, – отметил он. – Это хорошо. Я тоже. Колёса судьбы, возможно, потребуется немного смазать. К счастью, у нас есть доступ к системам наведения нескольких сотен ракет.

Должно быть, выражение моего лица изменилось, потому что Горацио улыбнулся, успокаивающе и примирительно.

– Иногда, чтобы увидеть звезды, небо нужно обрушить.

– Вы не можете так поступить, – сказала я.

– Твой отец говорил то же самое.

Терпеливое лицо Горацио помрачнело впервые за весь разговор, и в его глазах появилось что-то зыбкое и темное. Я ощутила опасность, словно сама комната показала зубы. Было ясно, что сейчас может случиться все что угодно, и никто об этом не узнает, ведь я никому не сказала, куда отправляюсь.

– Твое место с нами, Маржан, – произнес Горацио. – В новом мире. Оставайся.

Он внимательно наблюдал за мной. Я понимала, что должна тщательно подбирать слова, иначе мне настанет конец.

– Мне нужно немного времени, – выдавила я, – чтобы подумать обо всем этом.

– Справедливо, – сказал Горацио. – Можешь думать всю ночь, если нужно. Новый мир наступит на восходе.

С этими словами он кивнул и прошел мимо меня к двери. Когда он открыл ее, я увидела широкую тень одного из охранников Авы, стоявшего снаружи. Выскользнув на улицу, Горацио что-то прошептал ему, затем повернулся и ободряюще улыбнулся мне. Я не слышала, как дверь заперли, но поняла, что оказалась в плену.

Глава 29. Песня

В комнате был телефон, но он не работал. Подозрительно, но мой мобильник тоже не смог поймать сигнал. Я попробовала открыть окна. Они оказались не заперты и бесшумно раздвинулись. На мгновение при мысли о побеге сердце у меня подпрыгнуло, но к направляющим были привинчены металлические ограничители, и потому окна открывались всего на пару дюймов.

В порыве гнева и разочарования я решила разбить стекла и оглядела комнату, пытаясь найти что-то достаточно прочное. К столу для совещаний были придвинуты кресла на колесиках, и я взяла одно из них: оно было тяжелое и неудобное, поэтому мне пришлось бежать с ним к окну, наполовину развернувшись. Удар вызвал много шума, но на окне, сделанном из толстого стекла, не осталось даже скола.

Через секунду дверь открылась. За ней стоял мой охранник, качая головой. Он подошел и, не говоря ни слова, взял кресло у меня из рук, вынес его из помещения и снова запер дверь. Оставались и другие стулья, но я прекрасно поняла намек. Если попытки продолжатся, в конечном счете мне негде будет сидеть, а, судя по всему, отпускать меня пока что не собираются.

Я ходила по комнате, подмечая все, что могло пригодиться: антикварный набор энциклопедий с орнаментами на корешках, гладкое стеклянное пресс-папье с изогнутым зубом неопределенного происхождения в центре, набор канцелярских принадлежностей.

Среди них оказались вещи, которые можно было использовать в качестве оружия: пресс-папье, пара ножниц, маленькая абстрактная статуэтка из черного мраморного камня, служившая подпоркой для книг. Я разложила все это на столе и оглядела, надеясь придумать план, но не могла представить, каково это – ударить кого-то острым или тяжелым предметом. Да и вряд ли я одолею охранника, даже если получится напасть неожиданно.

Солнце скрылось за полосой низкого тумана. Небо порозовело, потом побледнело и в конце концов потемнело. По всей территории замигали холодные лужицы мятно-белых огоньков. Обычная тихая ночь в «Зверинце».

Вскоре после наступления темноты раздался стук в дверь. Я нерешительно взглянула на разложенный передо мной импровизированный арсенал, но понимала, что вряд ли стоит пускать его в дело.

Дверь открылась, и вошла Эзра. В руках у нее был поднос с едой.

– Я не голодна, – сказала я.

– Еще проголодаешься, – ответила она.

– Ты теперь у нас хороший полицейский?

Проигнорировав мой вопрос, Эзра подошла и опустила поднос на стол. На нем стояли миски с рисом и тушеной зеленью и металлическая чашка с водой. Опуская его на стол, она заметила мою импровизированную коллекцию оружия и осмотрела каждый из предметов по очереди.

Глянув на пресс-папье, Эзра покачала головой.

– Это не годится, – сказала она.

Увидев ножницы, она поджала губы и произнесла:

– Нет.

Рядом со статуэткой Эзра остановилась, взяла ее в руку и попробовала на вес.

– Может быть, – резюмировала она. – Но не стоит.

И Эзра поставила статуэтку обратно.

– У Алонсо черный пояс по джиу-джитсу, а еще он раньше служил в спецназе ВМС. И он точно ждет от тебя каких-нибудь выходок, так что не делай глупостей.

Она собрала все предметы по одному и убрала их.

– Что вы здесь делаете, Эзра? – спросила я.

Женщина остановилась, повернувшись ко мне спиной.

– Я принесла тебе ужин, – ответила она после долгого молчания.

– Я не это имела в виду. Что вы делаете именно здесь?

Эзра обернулась, и я заметила на ее лице тревогу. Она села на стол.

– Горацио умеет находить людей, – сказала Эзра. – Или же прилагает усилия, чтобы те, кто ему нужен, находили его. Он оказывается рядом как раз тогда, когда нужен. В такие моменты хочется, чтобы произошло что-то хорошее. Например, расследование, бывает, прекращается из-за того, что наркоторговец, за которым велась погоня, оказывается сынком судьи. Или повышения по службе нет уже третий раз, и становится ясно, что дальше не продвинуться – ни здесь, ни в любом другом отделе. И вот тогда появляется эта вакансия. Ничего особенного… В описании не больше двадцати слов. Но… – она покачала головой. – Он никогда не нанимает местных. Держу пари, ты этого не знала.

Я покачала головой.

– Нужно захотеть оказаться где-то в другом месте, – продолжила Эзра. – Желательно как можно дальше. Мы попадаем сюда, а потом Горацио показывает нам, ради чего на самом деле все это было. В жизни появляется цель. Кажется, что он может воплотить в жизнь все что угодно, – вот на что это похоже. Теперь возможно все. Сюда приезжают люди из самых разных мест и понимают, что точно никогда раньше не чувствовали ничего подобного.

На мгновение мне стало ее жаль. Эзру втянули в это дело, но я не считала ее виноватой. Феллы были правы насчет существ: они действительно меняют людей.

– А они знают? – спросила я. – Семьи, все эти люди, которые здесь живут. Им известно, что он делает?

– Они верят в Горацио, – сказала Эзра. – И доверяют ему.

– А вы? Вы в него верите?

Мгновение она молчала.

– Большинство здешних людей никогда не видели существ за пределами «Зверинца» и не знают, как они ведут себя на свободе. – Эзра снова помолчала. – Я не думала, что это все произойдет вот так, сразу.

– То есть, если бы вы знали, что последствий не будет, вас бы ничего не напрягало?

– Я никогда не делала из себя святую, – заметила она. – Я не лучше и не хуже большинства людей. Просто так получилось, что эффективнее выполняю свою работу.

– Да? – спросила я. – Уже нашли убийцу моего отца?

– Забавно, что ты упомянула об этом, – ответила Эзра. – Я тут пошла по денежному следу. Угадай, куда он меня привел?

Она многозначительно оглядела комнату.

– Сюда? – спросила я.

– Пять наличных платежей, – произнесла Эзра, – каждый из них пришел после прибытия сюда пяти животных: китайской птицы дождя, сингапурского мерлиона, блуждающего огонька с болота Грейт-Дисмал, виверны из деревушки в Доломитовых Альпах и какого-то древесного пса бог знает откуда.

– И что это значит?

– Трудно сказать наверняка, – ответила Эзра. – Но очень похоже на то, что твой отец продавал своих клиентов.

В животе у меня екнуло, слова застряли в горле. Я совершила много ошибок, но никогда не выдала бы секрет клиента. Да, я солгала Стоддардам, но в жизни не продала бы Киплинга.

– Мораль – это роскошь, – заметила Эзра. – Не каждый может ее себе позволить.

– А у вас все хорошо, да? Поэтому вы принесли мне ужин и теперь рассказываете все это? Хотите, чтобы вам было поспокойнее, когда настанет этот недоделанный апокалипсис?

Эзра промолчала.

– Если вы пришли сюда, чтобы облегчить свою совесть, – продолжала я, – то можете убираться прямо сейчас. Все это происходит в том числе из-за вас, и то, что вы сожалеете, ничего не меняет.

Эзра посмотрела мне в глаза.

– Ты имеешь полное право злиться, – сказала она. – Это мощная движущая сила. Возможно, она даже поможет тебе найти ответы. Но гнев тебе не поможет. Никогда.

Кивнув, Эзра развернулась, подошла к двери и трижды в нее постучала. Дверь открылась. Алонсо кивнул ей, а затем заглянул в комнату, желая убедиться, что все по-прежнему на своих местах. Не зная, что еще можно сделать, я помахала рукой.

Эзра посмотрела на меня через плечо. В этот момент – всего на секунду – она казалась обычной женщиной. В ее глазах не было голода, под кожей не текла раскаленная плазма, вместо этого на ее лице читалась бесконечная усталость.

– Ешь свой рис, – сказала она.

Дверь за ней закрылась, щелкнул замок, и я снова осталась одна. Делать было особо нечего, поэтому через несколько минут я начала лениво ковыряться в еде: съела немного зелени и выпила глоток воды. А вот рис игнорировала из чистого упрямства.

За окном люди прогуливались взад и вперед по светящимся дорожкам территории «Зверинца». Мужчины, женщины, дети – все они изначально жили где-то далеко отсюда и, ощущая нехватку чего-то важного, приехали сюда, пытаясь это найти. Им чего-то не хватало. Как и всегда.

В конце концов голод пересилил гордость и упрямство. Я взяла миску с рисом и зачерпнула его вилкой. Она задела что-то твердое. Передо мной лежала отвертка.

Я отвинтила ограничители, открыла окно и выскользнула наружу, никем не замеченная. Столовая закрывалась на ночь. Последние несколько человек, задержавшиеся на ужине, возвращались в свои комнаты. У газового уличного камина сидел мужчина в наушниках с шумоподавлением. Он пил чай и писал код при свете огня. Я не сомневалась, что в любой момент кто-нибудь заметит мое отсутствие, и мирная ночь разлетится на части, наполнившись криками и светом фонариков. В любой момент меня могли поймать. Мне ничего не оставалось, кроме как ползти вдоль стены здания, держась в тени и избегая света.

Наконец я нашла темный уголок и прокралась через него на пастбище на границе территории «Зверинца». Пробираясь на ощупь через высокую траву, я зацепила рукой крепление колючей проволоки, окружавшей холмы, где пасся скот. Стиснув зубы от боли и шока, я шла вдоль забора, пока не наткнулась на гранитную плиту: она была достаточно большой и легко могла меня спрятать. Я свернулась калачиком, замерзшая, окровавленная и напуганная.

Тысячи разных погонь сливаются в одну.

В последний раз я чувствовала такую беспомощность, когда в одиннадцать лет дрожала в незнакомом парке, озаренная светом холодной луны. Как и тогда, все мои планы рухнули, принеся сплошные неудачи, опасность и хаос. Мне снова ничего не удалось исправить, все стало лишь хуже.

Но на этот раз во мне все еще бурлила злость.

Во всем этом был виноват мой отец. От него Горацио узнал, что есть и другие существа. Более того, именно папа помог ему заполучить некоторых из них. И он не рассказал мне ничего, кроме нескольких сказок, от которых сейчас не было никакой пользы.

Когда я поняла, что папа доверял Горацио Прендергасту больше, чем мне, у меня вскипела кровь.

И вот к чему это его привело. Теперь я не сомневалась, что Горацио готов был совершить убийство. И если папа пытался помешать его планам, потому что хотел «все исправить» – что бы это ни значило, – я бы не удивилась, что Горацио в отместку убил его.

Но так ли уж сильно мы с моим отцом отличались друг от друга? В последние несколько месяцев я, подобно ему, лгала, исчезала, вела тайную жизнь. В конце концов, именно из-за меня единорог попал не в те руки.

Возможно, Гирканская династия была такой же искалеченной и заблудшей, как и семья Феллов. Быть может, истощалось то, из-за чего мы стали особенными. Или же мне просто не повезло. Я оказалась последним на свете отголоском чего-то, что некогда дышало волшебством, но в этом нельзя было никого винить.

Они преследуют, потому что им не хватает времени.

Боль от раны на руке вырвала меня из мыслей. Я все еще здесь, единорог пока жив, и конец света до сих пор не наступил. Мы с отцом разные, и мне не нужно совершать те же ошибки, что и он.

Я достала телефон, обнаружила, что сигнал снова появился, и, глубоко вздохнув, набрала номер.

Раздался гудок, потом еще один. Я была готова к тому, что звонок перенаправит меня на голосовую почту. Впрочем, этого не произошло, и после третьего гудка Грейс взяла трубку.

– Чего тебе? – осведомилась она.

Я услышала на заднем плане чье-то бормотание. Это был Хоуи.

– Мне нужна твоя помощь, Джи.

Я рассказала Грейс, что мне нужно, а потом объяснила, где меня найти. Она замолчала, и в трубке стало настолько тихо, что слышался голос Хоуи на заднем плане. Я не очень-то ему нравилась.

К счастью, Грейс относилась ко мне иначе.

Час спустя, пробравшись по травянистым склонам, усеянным коровьими лепешками, я стояла на обочине пустынной двухполосной дороги, наблюдая, как из темноты появляется пара прищуренных фар, а затем Грейс с Мэллорин вылезают из Кита.

– Прости, – сказала я Грейс. – И спасибо тебе.

Она покачала головой.

– Он глупый мальчишка, – ответила Грейс. – А ты все еще моя подруга. Кстати, кое-кого из друзей здесь не хватает.

– Эта авантюра не для Кэрри, Джи, – возразила я, и, думаю, она меня поняла. Я повернулась к Мэллорин: – Его хвост у тебя с собой?

Она запустила руку под футболку и вытащила жесткое, туго свернутое колечко из лисьего меха, перевязанное пеньковой веревочкой.

– Пошли, – скомандовала я.

Грейс не пошевелилась.

– Объясни, что происходит.

– Прости, что врала тебе, Грейс, – произнесла я, – и скрывала это. Я до сих пор не знаю, как обо всем рассказать, зато могу показать.

– О чем ты? – спросила она.

Впервые за несколько часов я почувствовала что-то кроме страха и гнева. Кажется, это была уверенность.

– Грейс, – объявила я, – мы собираемся спасти мир.

Мы втроем пробирались сквозь темноту, обходя коровьи лепешки, и по дороге я изо всех сил старалась объяснить, что нам нужно делать. Грейс, конечно же, отнеслась к моим словам скептически, но разворачиваться и уходить не стала. Ну а Мэллорин и убеждать было не нужно.

Вернувшись к комплексу, мы увидели, что на территории выстроилось несколько больших грузовиков, а в свете фар клубились облака пыли. В задней части одного из них я увидела что-то похожее на большую спутниковую тарелку, а другой, видимо, был набит продуктами. Мы притаились за гранитной плитой и наблюдали.

Я кивнула на хвост Зорро.

– Ты знаешь, как это действует? – спросила я у Мэллорин.

– Не совсем, – призналась она. – Но, думаю, когда придет время, я пойму.

– А оно еще не пришло?

– Нет.

– Значит, это не чары невидимости.

– Вряд ли, – согласилась она.

На секунду мне показалось, что я совершила очередную ошибку, притащив их сюда и втянув во все это. Теперь на кону была не только моя жизнь, а мы даже не знали, как проникнуть в здание.

Впрочем, я точно не ожидала, что Мэллорин внезапно вскочит и начнет спускаться с холма бодрой и невозмутимой походкой.

– Пошли, – позвала она, выходя из темноты, и нам пришлось повиноваться. Стало немного легче, когда мне сказали, что делать, пусть даже приказ казался абсурдным и опасным.

– Что ты творишь, Мэллорин? – прошептала я.

– Так и надо, – сказала она, не оглядываясь и не сбавляя шага. – Веди себя так, словно здесь тебе самое место. Смотри на людей так, словно знаешь их, и ни за что не останавливайся.

– И все получается? – спросила я.

– Иногда, – ответила Мэллорин, кивая группе рабочих, мимо которых мы проходили.

Я переглянулась с Грейс, но выбирать не приходилось. Мы обе двигались по инерции, нас подталкивал импульс, созданный Мэллорин. Ее уверенность заражала. Сделав несколько целеустремленных шагов, я почувствовала, как распрямляется спина, а по лицу расползается улыбка. Будущее было туманным, но я ощущала, как у меня горят глаза.

Когда мы приблизились к главному зданию, Мэллорин подобрала оставленный без присмотра планшет. Она сунула его под мышку и продолжила путь.

– Не помешает усилить иллюзию, – бросила она через плечо.

Мы миновали рабочих, заталкивающих поддоны с продуктами в подвал. Никто нас не остановил. Дальше пришлось пройти через парадную дверь особняка Горацио, но стоявшие у входа охранники без проблем пропустили нас. Теперь я шла впереди, ведя остальных по главному коридору мимо еще одной группы рабочих и охранников, расхаживающих туда-сюда, а также остальных членов фан-клуба Горацио.

Мы быстро, с отчаянной целеустремленностью продвигались к лифту вниз, в зверинец, и вышли из главного зала только тогда, когда начали приближаться к кабинету Горацио. Если бы Алонсо заметил меня, нас бы поймали. Оказавшись неподалеку от комнаты, где меня заперли, я посмотрела в ту сторону. Алонсо, сонный и скучающий, все еще стоял на страже. За это время никто не заметил моего исчезновения.

– Неужели никому не кажется странным, что я до сих пор не попросилась в туалет? – прошептала я.

Грейс шикнула на меня, и мы пошли дальше.

В соседней комнате оказался еще один зал для совещаний. Дверь была открыта. Внутри Ава, кажется, проводила какую-то важную встречу с парочкой охранников. Она подняла глаза. Я быстро отвела взгляд, но Ава меня заметила.

– Вот дерьмо, – прошептала я.

Она вышла из кабинета и направилась вслед за нами по коридору.

– Живее, – поторопила я.

Мы двигались как нарисованные из палочек человечки, почти не сгибая ноги и сильно размахивая руками. Ни о какой скрытности речи уже не шло. Ава окликнула нас, а когда мы не ответили, начала кричать. Мы завернули за угол, и я увидела впереди дверь лифта.

Грейс выхватила у Мэллорин планшет и встала посреди коридора. Со всех сторон слышался топот сбегающихся охранников.

– Бегите, – приказала она.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Грейс одарила меня свирепым взглядом.

– Я доверилась тебе, Маржан, – сказала она. – Поверь и ты мне.

Я подбежала к лифту, нажала кнопку и обернулась. Мэллорин не отставала.

В конце коридора Грейс бросила на меня взгляд через плечо и кивнула. Потом она медленно и глубоко вдохнула, взяла планшет обеими руками, а потом пошла прямо на звук шагов приближающихся охранников.

Завернув за угол, они сразу же налетели на девушку, которая, казалось, не просто была членом персонала, а выполняла чрезвычайно важную работу.

– Это запретная зона! – резко, повелительно произнесла Грейс. – Вас здесь быть не должно.

От ее тона кто угодно, будь то высококвалифицированный специалист по частной охране или хладнокровный и деловитый личный ассистент, засомневался бы, имеет ли он право находиться в этом месте. Лучшие и самые способные приспешники Горацио узнали то, что мы с Кэрри Финч поняли в первый день учебы в шестом классе.

Спорить с Грейс Йи было невозможно.

Позади нас открылась дверь лифта. Пока охранники стояли, застыв на месте и гадая, действительно ли они забрели в запретную зону, Мэллорин запрыгнула внутрь и потащила меня за собой.

– Грейс! – закричала я. – Пошли!

Она отбросила планшет в сторону и бросилась к двери лифта. В ту же секунду чары рассеялись. Охранники пришли в себя и с грохотом помчались за ней. Грейс нырнула в лифт, и я ударила по кнопке закрытия основанием кулака. Топот приближался.

Двери медленно сдвинулись, словно священник, соединяющий ладони в молитве. Когда последняя часть коридора исчезла из виду, я увидела охранника: он заглянул внутрь и уже протянул руку, чтобы остановить нас, но не успел. Двери закрылись, лифт начал спускаться, и звуки, доносящиеся из коридора, растворились в каменной тишине.

– Ладно, это было довольно круто, – оценила Мэллорин.

– Спасибо, – сказала Грейс.

Мы втроем резко замолкли, не зная, что сказать. Эйфория от нашего маленького триумфа – побега от первой партии охранников – начала рассеиваться. Идти было некуда. Мы находились в середине шахты лифта с двумя выходами.

– Там, внизу, их будет еще больше, да? – спросила Грейс.

– Вероятно, – сказала я.

Я опустилась на пол и прислонилась спиной к стене. У нас даже больше не было планшета.

– Так это всё? – спросила Грейс.

– Мы хотя бы попытались, – ответила я. – И у нас почти получилось. Я рада, что ты поверила мне и пришла, Грейс. Спасибо тебе за… это.

Она пожала плечами.

– Это и правда было круто, – сказала Грейс. – Видала, какие у них были лица?

Она улыбнулась, потом захихикала. Я подхватила ее смех.

– Мне жаль, – сказала я, отсмеявшись. – Это все моя вина.

– Заткнись, Мар, – приказала Грейс.

Мэллорин осторожно отошла от стены, сняла кулон из лисьего хвоста и секунду смотрела на него. По ее лицу расплылась озадаченная улыбка, словно она поняла что-то удивительное.

– Ребята, – тихо произнесла Мэллорин. – Кажется, мы ковен.

Между ее пальцами начал разливаться мягкий розовый свет. Мэллорин зажмурилась и зашептала какие-то слова себе под нос, будто пытаясь что-то запомнить. Потом она остановилась, свечение померкло, и Мэллорин разжала руку. Хвост пропал.

Она медленно, глубоко вдохнула и начала напевать себе под нос.

Мелодия была странной. Мотив я раньше не слышала, но откуда-то все равно знала его и, не удержавшись, начала подпевать. Музыка дурманила, и, как только она проникла ко мне в голову, все мое тело стало легким и мне показалось, будто я парю в воздухе. Мэллорин сделала жест, словно дирижировала, и я поняла, что голос Грейс присоединился к моему.

Когда двери лифта открылись, охранники увидели трех безоружных взломщиц, притопывающих ногами и напевающих, как идиотки. Мэллорин подняла руки, наши голоса зазвучали громче, и вскоре все остальные тоже подхватили мелодию.

Мэллорин первой вышла из лифта, беспечно взмахивая руками и разоружая охранников, радостно отбрасывая оружие в сторону и подпрыгивая в такт мелодии. Жестом она отпустила всех, кроме одного. Мы наблюдали, как охранники, подпрыгивая и кружась, уносятся прочь, а затем Мэллорин повернулась к тому, кто остался.

– Как нам освободить единорога? – пропела она.

– Вам нужно попасть в комнату управления, – пропел охранник в ответ. – Вольеры контролируются оттуда.

Реплика прозвучала странно: она не попала в ритм и чуть не испортила всю песню, но спустя секунду напряженного замешательства Мэллорин восстановила мелодию.

– Покажи нам, – прощебетала она, беря охранника за руку.

Охранник подпрыгнул и прокрутился в воздухе от радости, а когда приземлился, то, шаркая, пустился в пляс вдоль вольеров, увлекая за собой Мэллорин. Мы с Грейс последовали за ними, уносимые песней.

Когда мы проходили мимо вольеров, существа внутри прижимались мордами к стеклу, наблюдая за нами. От песни голова у меня шла кругом, и я не могла сказать наверняка, но казалось, что они тоже присоединились к танцу. Объятые пламенем птицы вырисовывали за стеклами отпечатывающиеся на сетчатке фигуры. Гигант с каменными кулаками выбивал по полу вольера примитивный ритм. Величественное белоснежное жвачное животное с тремя изогнутыми рогами покачивало массивной головой из стороны в сторону, его терпеливые карие глаза наблюдали, как мы вальсируем мимо.

– В чем дело? – спросила я, и мои слова пролились песней. – Что происходит?

– Не задавай глупых вопросов, – ответила Мэллорин, повышая и снижая голос в такт музыке. – У нас не очень много времени. Долго я так не продержусь.

Дальше по коридору слышались крики и вопли, которые, когда мы приблизились, слились в вокальные гармонии. Охранники и медперсонал танцевали мимо нас, ведомые собственными озадаченными размышлениями. Где-то вдалеке завыли сирены, но в зале была лишь песня, и она держала всех в своей власти.

Не влияла музыка лишь на одно существо.

Зияющая темнота вольера мантикоры поглощала все звуки. Бросив лишь один взгляд на зверя внутри, я поняла, что танцы ему не интересны.

– Пошли, – позвала Мэллорин, следуя за охранником, который осторожно шел по залу. Сила мантикоры не давала мне двинуться с места, а темнота продолжала затягивать, даже когда танец вокруг ускорился. – Пошли же! – снова окликнула меня Мэллорин, да так громко, что музыка пропустила такт.

Я не могла пошевелиться. Это было выше моих сил. Я стояла у вольера, а песня, отдававшаяся у меня в ушах и в костях, начала затихать. Остался только голод, пульсирующий внутри обиталища мантикоры.

Во мне шевельнулось ужасное чувство, внутренности скрутила тошнотворная чернота. Я сделала вдох, и воздух в груди показался мне густым от зла. Ноги подкашивались, и я понимала, что вот-вот потеряю сознание.

– Маржан, – донесся голос Мэллорин откуда-то издалека. – У нас нет времени!

Я смутно осознавала, что песня подходит к кульминационному моменту. Музыка должна была вот-вот закончиться. И все же я не могла заставить себя отойти от вольера мантикоры.

Чьи-то руки схватили меня и закружили. Песня, казалось, обрела дополнительную коду и длилась дольше, чем следовало. Меня закружило, унося все дальше и дальше от существа. Впереди охранник поворачивал направо. За одну руку меня тащила, впиваясь пальцами в кожу, Грейс, а за другую держалась Мэллорин: она тянула нас обеих в конец зала. Ее голос был напряженным, иногда он срывался и дрожал. Из глаз текли слезы, лицо побледнело, но песня все равно продолжалась. Мы дошли до конца зала и повернули направо, следуя за нашим проводником к простой, ничем не примечательной двери.

Он кивнул, а затем распахнул ее. Когда мы вошли, полдюжины охранников вскочили со своих стульев, но финал песни захватил и их. Мэллорин, отпустив меня, стала по одному отправлять их кружиться по залу, а потом захлопнула дверь и заперла ее. Песня подошла к драматичному завершению. В наступившей головокружительной тишине Мэллорин секунду смотрела на меня, затем она побледнела и рухнула на пол.

В голове у меня стучало, было трудно сосредоточиться, но спустя несколько мгновений я поняла, где мы оказались.

Мы находились в полутемной комнате, полной кнопок, переключателей и телевизоров с плоскими экранами; на каждом из них транслировалась какая-то часть подземелья. Камеры находились в зале с существами и в медицинском отсеке: было видно, что охранники и звери медленно приходили в себя, сбрасывая наваждение песни. Грейс села в углу. Она явно вымоталась, когда на нее воздействовали чары, но осматривалась с благоговением. Мэллорин лежала на полу, она дышала неглубоко, и глаза у нее остекленели. Из-за двери эхом донесся приглушенный звук сигнализации, но, казалось, пока что никто к нам не шел.

Я подбежала к Мэллорин и потрясла ее за плечи.

– Эй, – позвала я. – Ты с нами?

Мэллорин слабо кивнула. Я встала, но тут же чуть не упала из-за сильного головокружения. Придя в себя, я, пошатываясь, подошла к пульту, который походил на панель управления, и попыталась понять, какие из переключателей чему соответствуют на экранах. Но ничего не вышло. Шестеренки у меня в голове перегрелись настолько, что я не могла понять, что к чему относится.

Из зала донеслись крики и чьи-то шаги. На экране было видно, как отряд подкрепления входит к существам с оружием наготове.

Я уставилась на переключатели, но понятнее ничего не стало.

– Который? – произнесла я вслух.

Грейс, спотыкаясь, пересекла комнату и, прищурившись, посмотрела на экраны. Охранники подбирались все ближе. Я слышала их шаги в конце зала.

– Ну же! – воскликнула я.

Грейс посмотрела на другой экран, затем на ряд переключателей.

– Тридцать четвертый, – сказала она.

– Ты уверена?

Охранники подошли к двери и, видно, ударили в нее чем-то тяжелым, так как она содрогнулась.

– Тридцать четвертый, – повторила Грейс.

Я нашла выключатель под этим номером. Дверь снова затряслась. Мэллорин застонала от страха и боли.

Я коснулась выключателя кончиком пальца; в этот момент мои мысли стали четкими, и я поняла абсолютно все. Мне представился игровой автомат, сорвавший самый худший джекпот в истории.

Даже если мы освободим единорога, это ни к чему не приведет. Его снова поймают и посадят в клетку в этом подземелье. Вооруженные охранники, которые прекрасно подготовлены и полностью владеют собой, вполне могут его застрелить. Мы провалились, и скоро нас всех, включая единорога, постигнет смерть.

Оставался только один шанс, единственное решение, которое могло спасти единорога и всех нас.

Я девочка на поляне в лесу. Я сокольничий шаха.

Я Маржан Дастани, которая стоит в пятистах футах под землей в зверинце Горацио Прендергаста. Я живое воплощение Гирканской династии. Некоторые события будут происходить снова и снова – и дело не в судьбе или проклятии единорога. Просто люди не меняются.

Иногда нужно выбрать хаос.

Я открыла все вольеры.

Глава 30. Свобода

Какое-то мгновение ничего не происходило. Существа – во всяком случае те, которых мы видели на экранах, – стояли на порогах вольеров в ошеломленном молчании. Охранники и врачи застыли на месте.

Где-то в конце зала раздался одиночный выстрел, потом еще один. Мониторы камер видеонаблюдения гасли один за другим. По ту сторону двери начал нарастать шум – какофония из скулежа, рева и рычания слилась в единую ноту, полную жажды отмщения. Стук в дверь превратился из сердитого в отчаянный. В воздухе запахло дымом. Охранники умоляли, потом кричали, а потом все прекратилось.

Рев существ, напротив, не утихал. Страшный шум волнами прокатывался мимо нашей двери. Хлопанье крыльев, шарканье и топот маленьких и больших ног, звон бьющегося стекла, скрежет металла. Звери шли мимо нас, а мы едва дышали, боясь пошевелиться или произнести хоть слово.

Наконец в зале снова воцарилась тишина. Больше не было слышно ни животных, ни людей. Грейс вздохнула с облегчением. Мэллорин застонала, а затем села, обхватив голову руками.

– Что случилось? – спросила она.

– Все пошло немного не по плану, – ответила Грейс.

– Мы еще живы, – заметила я.

– Пока, – сказала Грейс. – И нам нужно отсюда убираться.

Она потихоньку приоткрыла дверь и выглянула наружу, а потом махнула нам, прося следовать за ней. Я помогла Мэллорин подняться на ноги, и мы вместе вышли из комнаты управления.

Зверинец превратился в руины из битого стекла, сломанной плитки и мигающих лампочек, свисающих со стен на проводах. В воздухе клубился густой дым, тут и там среди завалов потрескивали языки пламени. Где-то в конце коридора включилась сигнализация. Охранников, которые колотили в дверь, нигде не было видно.

От песни Мэллорин у меня все еще болела голова. Из-за рева сигнализации и удушливого привкуса дыма в легких легче не становилось.

– Идем к лифту, – прокашляла Грейс.

Мы втроем, пошатываясь, двинулись по залу мимо пустых вольеров. Мэллорин шла, опираясь на нас с Грейс.

Я почувствовала чистый, свежий воздух и, когда мы подошли к лифту, поняла, в чем дело. Дверь была выломана, а лифт вырвали и протащили по залу. Он лежал на боку среди кучи обломков. Я заглянула в пустую шахту. От металлической двери наверху тоже мало что осталось.

– Вот отстой, – высказалась Грейс.

Сквозь пелену дыма мы оглянулись туда, откуда только что пришли. В зале все замерло, повисла тишина, но где-то вдалеке я услышала отголоски странных звуков.

– Должен быть еще один выход, – сказала я.

– Давайте поищем в другом конце зала, – предложила Грейс.

Я повернулась к Мэллорин.

– Ты можешь идти? – спросила я.

Она слабо кивнула.

– Тогда пошли, – скомандовала я.

Мы успели сделать всего несколько шагов, когда кто-то схватил меня за руку и потащил в один из вольеров.

– Помоги мне, – прошептал знакомый голос.

Какое-то мгновение нас разделяла завеса дыма, но, когда он рассеялся, передо мной возникло лицо доктора Батиста, окровавленное и объятое ужасом. Я просунула руку ему под плечо.

– Нам нужно выбраться отсюда, – сказала я. – Куда нужно идти?

Он указал в конец зала. В этот момент в темноте в задней части вольера что-то шевельнулось, и мы оба подпрыгнули, а потом рванулись прочь, стремясь оказаться подальше от того, что все еще находилось внутри.

Догнав Мэллорин и Грейс, мы вчетвером, перебираясь через обломки и тлеющие угли, побрели сквозь дым в другой конец зала, а потом, повернув налево, прошли медотсек. Его полностью разгромили. Процедурные столы вырвали из пола и перевернули вверх дном. Флуоресцентные лампы, мигая, свисали с выпотрошенных светильников. Раковину вытащили из водопровода, и теперь из ее поврежденных труб лилась вода. Несмотря на весь этот хаос, в комнате стояла тишина, прерываемая лишь негромким тихим сигналом и пощелкиванием медицинского оборудования. Эти жуткие звуки навевали воспоминания, жалили в те уголки сознания, куда я старалась не заглядывать. Я замерла и прислушалась. Как ни странно, мне захотелось остановиться и посидеть, внимая этим звукам, словно они были маяками, которые указывали путь к тому, что я потеряла.

– Маржан! – окликнула меня Грейс. – Что ты делаешь?

Они с Мэллорин были уже у дальней двери. Доктор Батист шел следом. Я стряхнула с себя тоску и двинулась за ними в большое помещение, куда с легкостью могла въехать фура.

Тут и там виднелись следы недавних битв. Клочок белых пушистых перьев, трепетавших на невидимом ветерке. Повсюду лежали стреляные гильзы, сломанное оружие, одинокий пустой черный ботинок, который резко расшнуровали.

Дорожка света от промышленных светильников, установленных между высокими потолочными балками, змеилась по широкому плоскому полу к туннелю, освещенному красными аварийными лампами. Он уходил куда-то вверх и, изогнувшись, скрывался из виду. По обе стороны от нас и над нами комната погрузилась в глубокую темноту: она могла вместить всех чудовищ, которые жили на свете. Монстров видела не я одна. Мои спутники также остановились у входа, наблюдая за тенями.

– Это приемный отсек, – сказал доктор Батист. – Туннель ведет на поверхность.

– Вы уверены, что нет другого выхода? – спросила Мэллорин, с опаской посматривая на освещенный коридор.

– Разве что лифт, – ответил доктор.

Никто не сдвинулся с места, не желая идти первым.

– А ты не можешь еще чего-нибудь наколдовать? – спросила Грейс у Мэллорин.

Ведьма бросила на нее слабый, измученный взгляд. Доктор Батист посмотрел на меня.

– Ты заклинательница существ. Иди первой. Они тебя не тронут.

– Откуда вам знать? – заспорила я.

– Мы все здесь из-за тебя, – заметил он. – Можно сказать, что ты у нас в долгу.

Мэллорин и Грейс одновременно посмотрели на меня. В его словах был смысл. Каждый, кроме меня, чем-то пожертвовал. Мэллорин побледнела, как привидение, а Грейс рисковала жизнью. Доктора Батиста ранили, и, вероятно, он остался без работы. А что отдала я?

– Хорошо.

Я вошла в помещение одна, а Мэллорин, Грейс и доктор Батист наблюдали за происходящим из безопасного укрытия в дверях медотсека. Если бы из тени появилось существо, они могли с легкостью нырнуть обратно и захлопнуть за собой двери, которые продержались бы некоторое время. Я же оказалась полностью на виду, и мне некуда было бежать.

Огромная комната заглушала звук моих шагов. Мир сжался всего до нескольких цветов и текстур. Туннель передо мной был красным и зловещим, бледно-серый пол отражал свет белых ламп. Тьма оживала: она двигалась, как неспокойные воды, в уголке зрения. Темнота дышала и издавала звуки: они были либо настоящими, либо плодом моего воображения.

Дойдя до середины комнаты, я оглянулась. Грейс, Мэллорин и доктор Батист наблюдали за происходящим из дверного проема, который отсюда казался очень далеким. Успокаивало то, что я сумела зайти так далеко и меня до сих пор не съели. Правда, я казалась себе астронавтом, парящим в космосе на самом конце страховочного фала. А может, его и вовсе у меня не было.

– Кажется, все в порядке, – сообщила я в пустоту между нами.

Они медленно вышли из дверного проема: сначала Мэллорин, затем Грейс и, наконец, доктор Батист. Все трое шли осторожно, как будто под бетоном находились мины. Когда они подошли поближе, я увидела, как внезапно изменились их лица. Взгляды всех троих устремились в одну точку – куда-то вдаль, поверх моего плеча. Я медленно обернулась.

По туннелю, громыхая тяжелой поступью, к нам, шатаясь, приближалась тень. У входа она остановилась, ее темная громада преградила путь. В темноте блеснула пара черных глаз-бусинок. Из тени появились две массивные руки, сжались в кулаки и ударили друг о друга с такой силой, что с их каменных костяшек посыпались искры.

– Думаю, надо разбежаться в разные стороны, – тихо произнесла Грейс. – Попробуем сбить его с толку.

– А что, если зверь не сдвинется с места? – осведомился доктор Батист. – Он преграждает единственный выход и, если мы разделимся, сможет перебить нас поодиночке. Нам всем стоит быстрее вернуться в медотсек. Закроем дверь, забаррикадируем ее, попробуем найти что-нибудь, чем можно сражаться.

– Я не могу бежать, – напомнила Мэллорин.

На это никто ничего не ответил.

Великан снова стукнул кулаками. Хруст его суставов отдался у меня в костях. Черты лица гиганта сложились в каменную гримасу, обнажив ряд кривых желтых зубов. Из пасти вырвался шипящий, скрежещущий звук трущихся друг о друга камней.

Доктор Батист моргнул первым.

– Нет, – произнес он. – Только не это.

Потом он подскочил и бросился обратно в медотсек.

Я не сомневалась, что гигант бросится в атаку, но этого не произошло. Он, казалось, наоборот, застыл на месте, и на его лице промелькнуло смятение.

– Девушки? – раздался голос доктора Батиста в нескольких шагах от нас.

В нем прозвучала тревога, но никто из нас не хотел отрывать взгляд от великана.

– ДЕВУШКИ?

Позади нас сердито фыркнул какой-то огромный зверь.

Я обернулась и увидела длинный толстый рог с черными концами. Существо лениво приближалось к доктору Батисту, переступая четырьмя мощными ногами. Пара темных глаз нашла мои и впилась в них взглядом.

– Это… – произнесла Мэллорин тихим от благоговения голосом.

– Да, – ответила я. – Это он.

Единорог тяжело ковылял к нам, преграждая единственный путь в медотсек. На нем были новые раны: порезы, царапины, укусы. Одно ухо порвалось, а сам зверь явно очень устал – больше, чем солдат, только что покинувший поле боя.

Он мог убить всех нас одним взмахом витого рога: с его острых концов капала свежая кровь, так что, вероятно, мы были бы не первыми жертвами единорога за сегодня.

Доктор Батист, пятясь, прижался к нам. Зверь остановился. Он еще мгновение смотрел на меня, а затем перевел глаза, неподвластные времени, на великана. Единорог издал низкий рев и вскинул голову, свирепо описывая рогом неровный круг.

В ответ гигант топнул ногами, отчего бетон под ними раскололся, а потом расправил покатые плечи, открыл пасть и издал скрежещущее шипение.

Единорог прошел между нами, расталкивая нас в разные стороны, чтобы его массивному телу хватило места. Он снова опустил рог и неторопливо, безбоязненно подошел к туннелю. Великан в ответ яростно ударил кулаком по полу, ревя и круша бетон так, что поднялось облачко мелкой пыли. Его крошечные черные глазки не отрывались от противника.

Единорог сделал еще один шаг к нему, затем остановился и ударил по земле тяжелым копытом. Он наклонил голову так, что его рог задел бетон, высекая бледно-голубые искры, потом упрямо заворчал, гордо выпрямившись во весь рост.

На мгновение великан застыл неподвижно, как скала, затем зарычал еще раз, а после повернулся и с грохотом помчался обратно по туннелю, скрывшись из виду.

Единорог еще несколько мгновений оставался на месте, наблюдая за убегающим гигантом. Когда великан исчез, единорог оглянулся на меня, снова ударил копытом по полу и тяжело двинулся к туннелю, одновременно усталый и непокорный.

Все молчали, какое-то время никто не двигался. Наконец мы пошли за существом, пересекли комнату, поднялись по красному туннелю и вышли в ночь, пройдя через двери, которые вырвали из рамы большие, явно не человеческие руки.

Особняк Горацио горел. Во всяком случае, та его часть, которая находилась рядом с лифтом. Из нескольких окон валили столбы дыма. Пожарная сигнализация ревела и смахивала на резкие звуки каллиопы[4], но никто, казалось, не собирался ничего делать.

Всем, вероятно, и без того хватало причин для беспокойства.

Грузовики кто-то разбил и выпотрошил, их ветровые стекла от сильных ударов покрылись паутиной трещин. Одна машина перевернулась на бок. Трейлеры опустошили, а их содержимое разбросали вокруг. По территории бродили несколько окровавленных охранников и рабочих: у них текла кровь, и все случившееся их потрясло. Тут и там помогали раненым. Все, казалось, были в полубессознательном состоянии, но все же старались помочь друг другу и спасти жизни. Единорог шествовал среди них: о нем совсем забыли и уже не обращали внимания. Никто здесь больше не собирался преследовать зверя, стрелять в него или сбивать большим грузовиком, стоящим неподалеку. Единорог вышел из главных ворот, и, казалось, с каждым шагом к нему возвращалась сила. Существо пересекло шоссе и исчезло за деревьями.

– У нас получилось, – сказала Мэллорин. – Мы спасли его, так?

– Да, – подтвердила я. – Спасли.

По лицу Мэллорин скользнула усталая, но удовлетворенная улыбка.

– У нас получилось, – снова произнесла она нараспев.

Вот только я не чувствовала удовлетворения.

Чего-то не хватало.

Где-то на территории комплекса находился человек, который убил моего отца. Я должна была встретиться с ним лицом к лицу, услышать его признание и понять причину.

Я направилась к главному зданию.

– Эй, – позвала Грейс. – Куда ты?

– Мне нужно кое-кого найти, – сказала я. – Вам не обязательно идти со мной.

Я не стала оглядываться, ведь не ждала, что кто-нибудь последует за мной. Так и случилось. К главному входу в особняк я подошла одна.

Входную дверь сорвали с петель. Свет не горел. В воздухе пахло дымом, в фойе был настоящий разгром. Окна выбили, а на полу и стенах остались следы когтей. Существа обрушили на особняк всю свою ярость.

Из полумрака зала шаткой, неуверенной походкой вышел человек. Я не сразу узнала Аву. Прическа у нее растрепалась, на лице были синяки, на одежде – кровь. Она, спотыкаясь, шла в моем направлении, не сводя глаз с двери, и меня почти не замечала. Я схватила ее за плечо, когда Ава, пошатываясь, проходила мимо.

– Горацио, – только и сказала я.

Ава подняла на меня глаза, в которых плескалось замешательство, и слегка наклонила голову в сторону коридора. Жест был едва уловим. Затем она отстранилась от меня, направилась, покачиваясь, к двери и вышла из здания.

В коридоре оказалось темно, если не считать мерцающего янтарного отблеска пламени в дальней комнате. Воздух был теплым и задымленным. Я услышала шаркание и треск винтовки, потом еще один. Снова шаркание. Еще один выстрел из винтовки. Затем знакомый голос выругался, и снова раздались шаги.

В полутемном коридоре что-то было не так с расстоянием. Позади меня остался залитый лунным светом вестибюль, впереди, за углом или, может, немного дальше, виднелся свет от огня. Дорога казалась бесконечной и незнакомой. Я провела пальцами по стене и пошла навстречу мерцающему свету и звукам впереди. Вестибюль исчез из виду, когда я завернула за угол.

Именно тогда я ощутила чье-то присутствие. Рядом со мной бесшумным твердым шагом двигалось какое-то существо. Оно дышало ровно и спокойно, лапы без когтей тихо ступали по мраморному полу. Я не видела зверя и едва слышала его шаги, которые были не громче шепота, но узнала его по ощущениям в животе – черной, бурлящей тошноте и ужасному голоду.

И все же мне приходилось идти дальше. Казалось, мы направлялись в одно и то же место.

Глава 31. Возродившиеся ангелами

Горацио стоял в своем кабинете с охотничьей винтовкой под мышкой. Дым здесь был гуще, в воздухе висело зловещее тепло. Перепуганная птица с сияющим золотым оперением бешено хлопала крыльями под потолком. Когда я вошла, на шаг или два опережая своего молчаливого спутника, Горацио выстрелил еще раз и лишь на несколько дюймов промахнулся, не попав в обезумевшую птицу. Он громко выругался, а затем, заметив в дверях меня, повернулся и направил дуло в мою сторону.

– Это была ты? – осведомился он сдавленным от ярости голосом.

– Я…

Но в этот момент вошла мантикора, и Горацио обернулся к ней.

Птица, почувствовав свой шанс, нырнула к двери и выпорхнула в коридор. Мантикора начала расхаживать по кабинету.

– Вижу, ты нашла себе друга, – сказал Горацио.

Он направил винтовку на существо. Ее лицо оставалось спокойным, пустым и по-прежнему ничего не выражало.

– Я думал, что ты разделяешь наше видение, – проговорил Горацио, не сводя глаз с мантикоры, лениво расхаживающей взад и вперед, – и тоже стремишься изменить мир. Но я ошибался. В тебе нет ничего особенного. Ты парализована страхом и совсем не отличаешься от остальных. Считаешь меня чудовищем, но сама останешься в стороне, не мешая людям доводить океаны до точки кипения и отравлять нашу землю и воздух. Думаешь, это существо хочет есть? Людские силы, правящие миром, голоднее тысячи мантикор. Они сожрут всю красоту и ценность земли, но и это не утолит их аппетит. У нас появилась возможность все исправить, Маржан. Мы могли остановить людей, сровнять их замки с землей, построить новый мир, а потом возродиться ангелами и изменить то, что было.

Мантикора выбросила вперед хвост, нанося пробный удар, испытывая нервы Горацио. Тот вскрикнул и, отскочив в сторону, выстрелил, но промахнулся. Щепки из пола полетели в разные стороны.

– Вы убили моего отца, – сказала я.

Горацио рассмеялся, вставил еще один патрон и снова навел винтовку на мантикору.

– Ты и правда так думаешь? – недоверчиво переспросил он. – В этом все дело?

Хвост мантикоры снова взметнулся, игриво подтолкнув Горацио. Она играла с ним. Мужчина, вскрикнув, увернулся, затем опять поднял оружие на уровень глаз.

– Из-за этого ты разрушила все? – спросил он.

– Я думаю, он пытался вас остановить, и вы его убили.

– У твоего отца были такие проблемы, что он уж точно никого не смог бы остановить, – сказал Горацио.

Они с мантикорой кружили в медленном, выверенном танце, где один партнер наступал, а второй старался уклониться. Горацио встал так, чтобы между ним и существом оказался большой стол, но мантикора отодвинула его в сторону мощным взмахом хвоста.

– Твой отец говорил, что ему не нравится брать мои деньги, – Горацио бросил на меня быстрый взгляд. – И все же он продолжал их принимать.

Мантикора снова сделала выпад хвостом. Горацио был настороже и легко отпрыгнул в сторону, затем прицелился в нее и положил палец на спусковой крючок.

– Почему я должна вам верить? – спросила я.

Горацио на мгновение растерялся. Он убрал палец и раздраженно нахмурился.

– Мне наплевать, чему ты веришь, – бросил он.

Мантикора снова атаковала. На этот раз Горацио поднял винтовку и выстрелил. Пуля попала мантикоре в бок, оставив аккуратное ровное отверстие, из которого через мгновение начала сочиться кровь. Тело зверя напряглось, он издал звук, напомнивший воркование, но выражение лица осталось неизменным.

– Глянь-ка, – сказал Горацио с мрачным восторгом. – Я ее подстрелил.

А потом мантикора бросилась на него.

Винтовка с грохотом пролетела по комнате, и зверь легко прижал мужчину к полу, удерживая лапами его руки. Хвост мантикоры поднялся вверх, кончик завис у Горацио над головой.

– Помоги, – прохрипел он.

– Не знаю, смогу ли, – ответила я.

Мантикора вытянула шею, оказавшись с Горацио лицом к лицу. Из дальнего конца коридора донесся звук приближающегося пожара.

– Пожалуйста.

Его голос стал нетвердым, в нем послышались слезы. Губы Горацио задрожали, и он попытался отпрянуть, но мантикора держала его крепко. Ее глаза светились чистым голодом, а маленький рот, не выражающий никаких эмоций, блестел от слюны.

– Пожалуйста, – повторил Горацио.

Мантикора отвела хвост назад, собираясь нанести удар. Я почувствовала, как внутри меня разрастается пустота, вытесняя ужас, отвращение, страх. В самом ее центре – пульсирующий катализатор, который напоминает все ужасные поступки, совершенные в моей жизни, и это ее глубочайшая истина.

Чего-то не хватает.

– Стой, – сказала я.

К моему удивлению, мантикора замерла.

Горацио засмеялся нервно и с благодарностью, как будто повредился умом. Смех быстро перешел в надрывный кашель. Огонь все приближался, и дым теперь стал гуще. Мантикора по-прежнему крепко держала Горацио, наблюдая за ним. Ее лицо все так же ничего не выражало и казалось смертельной маской.

– Вот так, Маржан, – проговорил он, отдышавшись. – А теперь скажи ей, чтобы она отпустила меня. Скажи…

– Нет, – оборвала я.

– Нет? – переспросил он.

– Объясните мне почему.

– Что «почему»? – спросил он.

– Почему вы его убили?

Его лицо помрачнело.

– Маржан, – сказал он. – Я этого не делал.

– Вы лжете.

– Я не убивал твоего отца, – повторил Горацио. – Он был мне нужен живым. Останови ее.

Мантикора, скучающая и голодная, заскребла лапами по его горлу. Тонкая струйка слюны потекла у нее изо рта.

– Я вам не верю, – сказала я.

– Это правда, – проговорил он дрожащим голосом. – Я мог похитить его, но убивать бы не стал. Твой отец был слишком важен. Вы с ним понимали этих существ как никто другой. Он был нам нужен. Пожалуйста, отпусти меня. Прошу, скажи ей, чтобы она меня освободила.

Его слова заглушил приступ кашля. Жар в комнате стоял удушающий, беспощадный. Я тоже начала задыхаться, глаза защипало. Шум огня звучал так, словно какое-то гигантское животное вдыхало и выдыхало, вдыхало и выдыхало.

– Нам нужно убираться отсюда, Маржан, – снова подал голос Горацио. – Скажи ей, чтобы она отпустила меня. Клянусь, я не убивал твоего отца.

Горацио выглядел жалким, беспомощным и совсем маленьким. Я наблюдала, как он корчится, и чувствовала себя чудовищем.

– Отпусти его, – сказала я.

Глаза мантикоры сузились, и очень долго она не двигалась, показывая свое упрямство. Затем зверь с неохотой отпустил Горацио, убирая лапы поочередно. В последнюю очередь мантикора отвела назад хвост. Мужчина сел, встряхнул руками и глубоко вздохнул.

– Спасибо тебе, Маржан.

Затем он рванулся за винтовкой и направил ее на меня.

– Я не убивал твоего отца, – повторил он. – Но будь я проклят, если ты выйдешь отсюда живой.

Мантикора двигалась со скоростью молнии. Раздался выстрел, но пуля пролетела мимо и с глухим стуком ударилась о стену. Винтовка, разбитая вдребезги, упала на землю. Горацио, оглушенный, упал на колени, схватившись за плечо. В коридоре ревел огонь.

Горацио перевел взгляд с мантикоры на меня, смотря печально и озадаченно. Возможно, я еще могла спасти его, закинуть руку Горацио на плечо и кое-как выйти с ним за дверь. Дым уже просачивался в кабинет густыми струйками, которые затем начинали стелиться по потолку. Жара становилась невыносимой. Я понимала, что надо выбраться из комнаты, выбежать наружу, на свежий воздух, спасая свою жизнь.

– Помоги, – слабым голосом умолял Горацио.

Я могла вмешаться и оттащить его в безопасное место, и тогда он будет обязан мне жизнью. Возможно, в будущем это поможет. Однако в тот момент я поняла одно: мне все равно, что случится с Горацио Прендергастом, даже если мантикора сожрет его целиком, вместе с костями. Он собирался уничтожить миллионы людей и хотел убить единорога.

Мантикора начала раскрывать пасть, ужасная улыбка, несущая смерть, разрезала чистый холст ее лица.

Горацио закричал. В ту секунду я поняла, что он сказал мне правду.

Он не убивал моего отца, но это было неважно.

Чего-то не хватает.

Я отвернулась и увидела маленькую фигурку, стоящую в дверном проеме: она не обращала внимания ни на приближающийся огонь, ни на все ужасы, разворачивающиеся за моим плечом. Это был Стёрджес. Я понятия не имела, как долго он там простоял.

Челюсть мантикоры захлопнулась, и крик Горацио стал походить на рев пламени. Я порадовалась, что отвернулась, и закрыла Стёрджесу глаза рукой. Коснувшись его, я увидела маленького мальчика, которым когда-то был Горацио, – любопытного, невероятно умного, ранимого. Из угла той самой спальни, которую он сохранил в подземелье, было видно, как над ним издевались, причиняли боль, использовали в своих интересах. Комнату переместили, запрятали ее в глубине подземелья, и я почувствовала, как мир внезапно почему-то стал совсем маленьким и темным. В одиночестве проходили долгие годы, Горацио по ту сторону стекла отдалялся все больше и больше. Его мучила лихорадочная мечта собрать всех этих существ. А они меняли, искажали его. Любовь Горацио превращалась в жалость, недоверие и отвращение, а надежда сменилась печалью. Аккуратно, но решительно Стёрджес убрал мою руку с глаз.

Я проскользнула мимо него в коридор.

– Нам пора, – сказала я гному. Слова оцарапали мне горло.

Стёрджес бросил на меня быстрый взгляд, затем снова повернулся к дверному проему. Больше объяснений мне не потребовалось. Я оставила его и пошла прочь по коридору, сорвавшись потом на бег. Крики Горацио поглотил рев огня.

Когда я вышла, то увидела, что Мэллорин и Грейс все еще ждут снаружи, и ощутила благодарность, посмотрев на них.

Одновременно с этим я чувствовала себя чудовищем. Только что человек умер ужасной смертью: возможно, я смогла бы это предотвратить, но так ничего и не сделала. Несмотря на все, меня охватило одно лишь разочарование. Я ошиблась: Горацио, как и Феллы, не убивал моего отца. Но кто же тогда это сделал? У меня не оставалось ничего – ни зацепок, ни идей.

Какое-то время мы втроем стояли, наблюдая за огнем.

– Что с доктором Батистом? – спросила я.

– Он ушел, – сообщила Мэллорин. – Отправился искать свою машину. Мы сказали ему, что подождем тебя.

Это было невероятным поступком – то, что они ждали меня, не зная, жива я или мертва, не зная, выберусь ли я из этого пламени.

– Нужно убираться отсюда, – сказала Грейс.

Глава 32. Последствия

На стойке регистрации зазвонил телефон. Скорее всего, это был обычный, заурядный клиент, такой же, как и всегда. Тем не менее я прислушалась, желая убедиться, что все в порядке.

В первой смотровой доктор Пи занималась попугаем с какой-то грибковой инфекцией на клюве. За последнюю неделю к нам поступило больше птиц, чем обычно. Понятия не имею, значило ли это что-то, но доктор Пи была в восторге.

В процедурном кабинете удаляли гонады у молодого бигля. Можно было приложить ухо к стене кабинета и услышать знакомый отрывистый голос доктора Батиста. Он всегда во время операций говорил требовательно, но спокойно и приглушенно бормотал односложные команды в ритме стаккато.

Я вышла из кабинета, прошла через вестибюль мимо мисс Кокран и ее полосатого кота, у которого начались какие-то проблемы с почками, а потом, толкнув входную дверь, оказалась на улице. Мимо промчалась пара машин, стремясь проскочить на зеленый сигнал светофора на углу. Небо было чистым и бледно-голубым, без единого облачка – когда на уме другие мысли, его обычно и не замечаешь.

Я снова проверила новости. Прошел уже почти час, что было довольно неплохо. Первые несколько дней я обновляла страничку каждые пару минут, делая это не только днем, но и глубокой ночью.

С той ночи у Горацио у меня начались проблемы со сном. Когда я закрывала глаза, то видела лицо мантикоры и ее разинутую пасть; слышала крики Горацио; чувствовала жар пламени, который в конце концов поглотил весь дом. Иногда у меня сводило живот, так как до сих пор казалось, что от моей одежды и волос доносится едкий запах дыма. У меня возникало впечатление, что все повторяется вновь и вновь, а я по-прежнему за этим наблюдаю. В груди начинало бешено колотиться сердце. Время от времени я понимала, что размахиваю руками, пытаясь разогнать окружившие меня видения, будто это был всего лишь пар. Я раз за разом проживала эти события, то ругаясь из-за этого, то умоляя себя саму позабыть о них. Однажды я проснулась от кошмара. Мне показалось, что кто-то крадется по заднему двору, но, включив свет и выглянув в окно, я увидела, как во тьме исчезает енот. И в ту ночь больше не спала.

Но небо не обрушилось, а это уже было неплохо.

Трагичные новости были написаны скупыми фразами: пожар в расположенном где-то на отшибе комплексе унес жизни миллиардера-затворника и других людей. О существах не было сказано ни слова. Они покинули тюрьму Горацио и просто растворились в ночи. Проводя время в тишине, я каждую минуту в глубине души ждала, что в дверь постучат: полиция, журналисты, Феллы, Горацио собственной персоной, жаждущий платы или отмщения. Никто так и не пришел, и ничто не привлекло внимания общественности, кроме того факта, что как-то уж слишком часто начали пропадать кошки.

Справедливости ради, я предупредила Джейн Гласс и Феллов о том, что произошло. Не знаю, что они сделали с этой информацией, но они наверняка лучше меня могли очистить поместье Горацио от улик, указывающих на существование волшебных созданий. А еще Феллы, по крайней мере отчасти, были виноваты в том, что все произошло именно так, поэтому мне показалось, что будет справедливо, если они тоже этим займутся.

Я позвонила доктору Батисту через три дня после той ночи в «Зверинце». Он принял мое предложение. Ему не мешали деньги, а мне – человек в команде, который знал особенности моего мира и мог выполнять непосильную для меня работу. Кроме того, доктор Батист был отличным ветеринаром.

Когда мы вернулись из «Зверинца», была уже поздняя ночь. На пороге в пакетиках с застежкой-молнией лежали два тщательно завернутых холодных сэндвича с фалафелем, а у Франчески горел свет. Когда мы зашли в дом, свет погас. В ту ночь Мэллорин забралась в постель и проспала двенадцать часов. Зорро свернулся калачиком рядом и не отходил от нее. На следующий день ей пришлось умолять босса не увольнять ее за то, что она хотела спасти мир и поэтому ушла с работы пораньше. Казалось, что жизнь никогда не будет справедлива к Мэллорин, поэтому, чтобы сгладить ситуацию, я сказала ей, что она может жить у меня столько, сколько хочет.

Две недели спустя я побывала на своем первом соревновании по плаванию. В воде Кэрри была другим человеком: изящной, сильной и, самое главное, спокойной. В итоге ее команде чуть-чуть не хватило до победы, зато мы с Кэрри помирились. Это было нетрудно. Некоторых друзей нужно просто поддержать.

Отношения с Грейс налаживались медленнее, и ей было сложнее принять происходящее. Я проводила с ней много времени, помогая все переварить: у нее никак не укладывалось в голове то, что мы делали и видели той ночью. Она знала, что это произошло на самом деле, но полностью поверить в это не могла. Однажды я рассказала Грейс несколько папиных историй, и они, судя по всему, ей помогли. Эти легенды так давно жили внутри, что мне было приятно наконец рассказать их другому человеку, поделиться тем, что определило мою жизнь и будет влиять на нее, вероятно, всегда. В этих рассказах заключалась культура, унаследованная мной от папы, вбирающая и реальные события, и вымышленные. Такой же была и история моей жизни. И теперь она принадлежала не только мне.

Поняла я и кое-что еще. Существовал огромный пласт, о котором мне почти ничего не было известно. Мои родные жили в другой стране, далекой мне и совершенно чужой, на их языке я не говорила, а обычаев не знала. Мне хотелось лучше понять свою культуру, поэтому я стремилась приблизиться к ней. И пускай детям, которых я видела на празднованиях Навруза, все досталось просто так, а мне – нет, я была готова приложить столько усилий, сколько потребуется, и позвонила папиному брату Хамиду, мы поговорили. Он оказался терпеливым и дружелюбным, а еще шутил гораздо лучше, чем мне казалось в нашу последнюю встречу. Хамид немного походил на папу, каким тот был до смерти матери.

– У тебя здесь есть семья, Маржан, – сказал он.

Мне было приятно слышать, как Хамид произносит мое имя. У моего отца был похожий голос.

– Они очень хотят с тобой познакомиться.

– Думаю, я тоже не против.

У меня возникало странное ощущение, когда я думала о далеких лицах, которые толком никогда не получалось разглядеть из-за пикселей, и понимала, что это мои родные. Впервые эта мысль принесла утешение. Казалось, что пропасть между нашими жизнями уменьшилась. Выполнить мои желания все еще было нелегко, но мир немного увеличился, как, возможно, и я.

Странно, но я не испытывала ненависти к Горацио. Мне было его жаль. То, что он создал, потом разрослось, стало больше его самого, и разум Горацио, как, возможно, и любой другой, не смог это вместить. Он потерялся в своем творении.

Я задавалась вопросом, не меняюсь ли и я под воздействием этой безымянной силы. Казалось, что раньше мир был далеко не таким хрупким. Машины, мимо которых я проезжала по дороге на работу, лица детей в школе, даже уют папиного кабинета – все было сделано из сверкающего тончайшего хрусталя, готового разбиться от малейшего прикосновения.

Я глянула на карниз клиники в поисках моего знакомого старого бездомного кота, но его нигде не было видно. Тем не менее я насыпала в его миску немного кошачьего корма, несколько раз встряхнула ее и поставила у двери, зная, что в следующий раз еды уже не будет.

Вернувшись в клинику, я огляделась: возможно, кому-то нужна была моя помощь. В вестибюле царила тишина. Дальше по коридору персонал занимался пациентами. Процедурный кабинет уже убрали и подготовили к следующей операции, какой бы она ни была. Все было в порядке, так что я направилась обратно в кабинет, собираясь заняться домашкой.

Всего через несколько минут раздался стук в дверь. В коридоре стояла доктор Полсон.

– Мы можем поговорить? – спросила она.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила я.

Она улыбнулась и села напротив меня. Под мышкой у нее была тонкая папка, которая совсем не походила на амбулаторную карту. Доктор Полсон посмотрела на нее, а потом на меня.

– Итак, – начала она. – Иногда ты знаешь кого-то годами, а потом, в один прекрасный день, все предстает в ином свете.

Доктор Полсон замолчала и отвела взгляд. Она волновалась и не была уверена в себе. Я, кажется, никогда раньше не видела, чтобы доктор нервничала. Наконец она подняла взгляд и посмотрела прямо на меня.

– Мы с твоим папой… – обронила доктор Полсон, а потом снова надолго умолкла. Я ничего не ответила, тогда она протянула руки ладонями вверх и продолжила: – Ну что ж. Джамшид и я…

Теперь доктор Пи вздохнула с облегчением, и вся ее птичья настороженность, казалось, ослабла, а потом и вовсе улетучилась. Впервые за все время передо мной явились растерянность, одиночество и скорбь. Я сидела, не произнося ни слова, а мир перед глазами снова деформировался и искривлялся. Так происходило всегда, когда менялось то, что я считала незыблемым.

– Мы испытывали чувства друг к другу, – произнесла она. – Ничего более. Но они были… сильными.

– Я не знала об этом, – сказала я.

Глупые слова, но так и было.

– Он не хотел тебе говорить, потому что не был готов к этому. Твой отец сказал мне, что сначала ему нужно кое-что сделать и исправить. Так что мне оставалось только ждать.

Доктор Пи замолчала.

Я вспомнила все те случаи, когда видела своего отца и доктора Пи вместе, пытаясь найти подсказки, которые упустила. Я словно стала маленькой девочкой, которая совсем не понимает, что происходит вокруг. Мне хотелось потребовать ответов, но, похоже, это было бессмысленно. Доктор Пи в своей обычной прямолинейной манере уже рассказала все, что мне нужно было знать.

– Сколько это длилось? – спросила я, потому что стоило сказать хоть что-то.

– Зависит от того, как считать, – сказала она. – Пожалуй, пару месяцев.

– Почему? Я хочу сказать: почему вы выбрали именно его? Зачем говорите об этом сейчас?

– Я считала твоего отца хорошим человеком, – ответила доктор Пи. – Так и было, несмотря на то что ему причинили боль и сам он боялся торопить события. Но, думаю, твой отец хотел быть счастливым.

– Почему вы не рассказали мне обо всем раньше?

– Не думала, что тебе нужно об этом знать.

– Тогда зачем рассказываете сейчас?

Она вздохнула еще раз, снова напомнив мне охотничью птицу.

– Потому что я хочу купить клинику, – произнесла доктор Пи, – и будет лучше, если ты мне доверишься.

Она положила папку между нами и пододвинула ее ко мне. Я пробежалась глазами по нескольким страницам.

– Это действительно справедливая цена, – сказала доктор Пи. – Твой бухгалтер тоже так считает.

– Вы обсуждали это с Дэвидом? – осведомилась я.

– Я попросила его ничего не говорить, – ответила доктор Полсон. – Хотела сообщить тебе все сама.

Я перечитала сумму один раз, а потом второй. Этого вполне хватало.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы ты согласилась, – сказала она.

– И все-таки? Почему вы выбрали именно эту клинику?

Она улыбнулась сама себе.

– Моя семья держала птиц, попугаев и кур. Я выросла, заботясь о них. Мне с самого детства хотелось стать ветеринаром, открыть собственную клинику, но когда я окончила ветеринарную школу, то поняла, что денег мне на это не хватит. Мои родители были школьными учителями, так что жили мы не очень богато. Какое-то время я работала ветеринаром на замену в нескольких разных учреждениях, и затем меня нанял твой отец. Я думала, что пробуду здесь пару лет, приведу в порядок кредитную историю, но потом у меня заболел папа, а следом за ним и мама. Подходящего момента так и не настало.

– И вы хотите купить именно эту клинику.

– Здесь есть все, что мне нужно.

– И предлагаете за нее ту сумму, которая написана здесь.

– Кредит мне уже одобрили. Все документы есть в папке.

Я пролистала бумаги.

– Мне нужно подумать.

– Я позабочусь о ней, – произнесла доктор. – Обещаю.

– Не сомневаюсь, – ответила я.

Затем изящным, выверенным движением она встала, собираясь уйти.

– Доктор Пи, – окликнула ее я.

Она остановилась в дверях.

– Не знаю, что именно мой отец хотел исправить, но у него ничего не получилось. Возможно, вам интересно будет это узнать. И все-таки, думаю, он попытался что-то сделать.

Доктор Полсон ничего не ответила. Когда она вышла, воцарившаяся тишина была такой же странной и нереалистичной, как одно из созданий Горацио.

Папа и доктор Пи… Я повторяла эти слова снова и снова, но не могла понять смысл. Почему он не рассказал об этом мне и ничего не исправил?

Внезапно меня захлестнула злость.

Я сердилась на Эллен Полсон, ведь она, по моему мнению, оказалась совсем не той, кем я ее представляла. Она была не просто доктором Пи, принимающей пациентов во второй смотровой, и уже это нарушало какой-то хрупкий баланс, лишало меня чувства надежности. Мы обе хотели чего-то, испытывали усталость, боль и разочарование. Все эти месяцы она хранила свои секреты, скорбь и желания в тайне, словно цапля, крадущаяся в камышах. Теперь же, когда доктор Пи все мне рассказала, я больше не знала, как на нее смотреть, и совсем не понимала ее.

Я злилась на папу – за все. За то, что не сделал того, что собирался сделать, за то, что слишком долго ждал. За то, что никогда ничего мне не рассказывал. За то, что заставлял меня чувствовать себя сломанной. За то, что его убили, причем, вероятно, из-за какой-нибудь глупости.

К тому же я злилась на себя, так как не замечала того, что происходило рядом со мной, и не узнала правду, когда она была прямо у меня под носом, просто потому, что не обращала ни на что внимания.

А еще я злилась из-за того, что приложила недостаточно усилий: мне не хватало опыта и знаний, чтобы управлять клиникой. И теперь нужно было сделать выбор, из-за которого я в любом случае что-то теряла. Если я откажусь от предложения доктора Пи, она уйдет довольно скоро и обязательно найдет способ обзавестись собственной клиникой. Если же я приму его, то лишусь единственной оставшейся в моей жизни константы.

Был и еще один совсем маленький повод для злости, который невероятно меня раздражал. Доктор Пи поступала правильно, собираясь выкупить у меня клинику. Мне не было в ней места, она оказалась моим прошлым. И, в отличие от доктора Полсон, я не заслуживала здесь оставаться.

Предложение было хорошим. Я знала это и без Дэвида, но все равно отправилась к нему. Я добралась до него уже к вечеру, когда он как раз заканчивал с работой. Впрочем, Дэвид пригласил меня войти и пододвинул мне стул.

– Как давно ты знаешь? – спросила я.

– Пару недель, – сказал Дэвид. – Это нелегко переварить, понимаю.

– Папа принял бы такое предложение?

Дэвид рассмеялся про себя и печально покачал головой.

– Клиника была для него всем, – ответил он. – Он согласился бы, только если бы собрался на пенсию… Хотя, честно говоря, я не думаю, что до этого бы дошло, Маржан.

– А я беру и продаю дело его жизни, – подытожила я.

– Это с одной стороны, – не согласился Дэвид, сжав руки вместе. – Давай посмотрим на ситуацию с другой точки зрения. Несколько месяцев ты делала все, чтобы отдать ему дань.

Я не смогла сдержать улыбки. Дэвид и представить не мог всего, что случилось за последнее время. Видно, он подумал, что я согласна с ним, и продолжил, выразительно кивнув.

– Ты взяла на себя всю ответственность, хотя и не должна была этого делать. Можно было продать клинику и забыть обо всех проблемах, но ты не сделала этого и очень хорошо себя показала, управляя ей и справившись со всеми испытаниями, которые встречались на пути. Я думаю, что, если бы твой папа видел тебя сейчас, он бы очень тобой гордился.

Дэвид был прав. Вероятно, так и было бы. Папа, наверное, сделал бы все по-другому, но ведь в конечном счете мир мы спасли. Отцы ради этого и живут.

– Спасибо, Дэвид, – поблагодарила я. – Это много для меня значит.

Дэвид встал и распахнул для меня объятия. Когда я подошла, он обхватил меня за плечи, крепко прижал к себе и, кажется, даже немного всплакнул.

Через мгновение он отпустил меня и отстранил от себя. В его глазах, блестевших от слез, зажглась искра идеи. Он хлопнул в ладоши, подпер подбородок костяшками пальцев и вопросительно поднял бровь.

– Что ты делаешь завтра вечером? – спросил Дэвид. – У тебя есть какие-то планы? Приходи к нам на ужин. Можем устроить праздник в честь наследия Джима и твоего будущего. Лиз и дети будут рады тебя видеть. Что скажешь?

Его глаза светились теплом, печалью и надеждой.

– Конечно, – ответила я.

Глава 33. Ужин

Дом Джиннов был меньше, чем остальные здания в округе, и чуть более обшарпанным. Во дворе рос инжир, под его широкими листьями висели темные капли плодов. Окна излучали теплое, гостеприимное сияние. Сквозь ветви дерева виднелась обеденная комната. Элизабет накрывала на стол. Мы не виделись со дня поминок.

Я прошла мимо инжира и поставила велосипед под ступеньками, ведущими к входной двери. Сколько раз я выходила из припаркованной у обочины папиной машины и поднималась в дом, держа в руках рюкзак с вещами? Можно было представить, что рядом со мной стоит отец, который собирается пожать руку Дэвиду и оставить меня у Джиннов на пару ночей. В девять лет я все еще считала, что это нормально.

На мгновение мне показалось, что это уже произошло и я возвращаюсь в свое прошлое. Ощущение было очень правдоподобным, и я вдруг поняла, что становлюсь той девочкой, которая когда-то ничего не знала о волшебных существах и семейных секретах. И мне очень хотелось представить, пусть и всего на одну ночь, что окружающий меня мир настолько нормальный, насколько это вообще возможно.

Но я уже не была ни той девятилетней девочкой, ни тем человеком, которым оказалась сразу после смерти отца. Я стала жестче, видела яснее. Мой мир не был нормальным и никогда таким не станет. Повсюду открывались новые секреты. В любом дверном проеме, за каждым лицом таились невидимые сны и кошмары, и некоторым – самым странным из них – однажды могла понадобиться моя помощь. Теперь у меня были обязательства: не терять бдительности, стараться четко видеть мир, пытаться понять как можно больше.

Дверь открылась, и на пороге появился улыбающийся Дэвид.

– Дети! – крикнул он через плечо. – Маржан пришла!

Он завел меня внутрь. На лестнице послышалась возня, а потом с нее обрушились Рэмси и Коул. Нельзя было разобрать ничего, кроме большой кучи коленей, локтей и светло-ореховых волос. В последний раз я видела обоих пару лет назад.

– Им восемь и шесть, так? – спросила я.

– Уже девять и семь, представляешь? – ответил Дэвид.

Они стали выше ростом, в обоих четче проявились особенные, свойственные только им черты. Рэмси казался задумчивым, почти угрюмым, а взъерошенный Коул кипел необузданной энергией. Теперь они больше походили на людей, которыми в конце концов станут, но все же пока оставались детьми. В этом не было никаких сомнений, особенно когда Коул, подбежав, взял меня за руку, а Рэмси схватил за ногу.

– Ты всегда была их любимой няней, – улыбнулся Дэвид. – Заходи.

Внутри было чисто, светло и тепло. На столике у двери стояла ваза с букетом цветов. Дэвид взял у меня куртку и повесил ее на вешалку.

– Садитесь, садитесь, – сказал он, подводя нас к дивану в гостиной – тому самому, на котором я обычно спала. – Я принесу тебе что-нибудь попить.

– Уже иду, – донесся голос Элизабет из кухни.

Над камином висели фотографии: Дэвид и Элизабет в день свадьбы; измученная Элизабет в больничной рубашке, баюкающая малыша Рэмси; Дэвид, держащий маленького Коула, и Рэмси, сидящий на коленях у Элизабет; братья, ползающие по камням на берегу огромного водоема в солнечный день. Рядом с фотографиями лежали всякие безделушки: отполированная морская раковина, уменьшенная модель винтажного «Порше», изысканно украшенная латунная фляжка с пробкой. Все было в точности таким, как мне помнилось.

Дэвид вернулся с двумя высокими стаканами воды и миской орехов. Рэмси и Коул устроились в углу, занятые какой-то карточной игрой с яркими рисунками и непостижимыми правилами.

– Ты сейчас совсем другая, Маржан, – заметил Дэвид. – Кажешься уверенной в себе, как будто готова ко всему на свете.

– Не знаю, – ответила я. – Но, думаю, я готова сделать следующий шаг.

– И каким же он будет?

– Трудно объяснить, – произнесла я.

Я уже придумала план и решила, что обязательно продолжу семейное дело, но поступать буду по-своему и не стану следовать примеру отца.

Мы не могли больше оставаться ветеринарной клиникой – следовало превратиться в более свободную и гибкую организацию. Я собиралась обратиться за помощью к доктору Батисту и договориться с доктором Пи о возможности арендовать при необходимости процедурный кабинет. Помимо этого, я хотела подписать контракт с Мэллорин – никогда не знаешь, когда понадобятся услуги ведьмы. Можно было бы даже подключить Эзру: она обладала полезными навыками.

По моим расчетам, денег доктора Полсон должно было хватить, чтобы покрыть расходы на год. Год обещал быть суматошным, но меня это не пугало, ведь посреди хаоса я и выросла. За это, наверное, стоило поблагодарить папу.

И конечно, мне нужно было окончить школу.

Мы расселись, и я стала наблюдать за мальчишками, которые, углубившись в карточную игру, перестали обращать внимание на весь остальной мир. В этот момент из кухни вышла Элизабет. На ней был зеленый фартук, рукава она закатала до локтей, а светлые волосы собрала в практичный конский хвост.

– Уже почти время ужина, – сообщила она, а затем повернулась к мальчикам. – Заканчивайте игру и идите умойтесь.

Братья не послушались, поэтому Элизабет тут же пересекла комнату и забрала у них карты.

– После ужина, – отрезала она, пресекая протесты. Затем она улыбнулась мне: – Я наслышана о твоих приключениях.

– Ты… э-э-э… правда? – пробормотала я.

– Думаю, ты замечательно поступила, – продолжила Элизабет.

– Да?

На долгое, головокружительное мгновение я задумалась, пытаясь понять, что ей известно и чем именно, по ее мнению, я занималась.

– Клиника много значила для твоего отца, – произнесла она. – Он бы очень гордился тобой, ведь ты ее сохранила.

Коул прошел между нами, совершенно не обращая внимания на наш разговор, и показал мне свои карты. На одной был изображен дышащий огнем дракон, а на другой – замок с жутковато светящимися окнами.

– Неплохой набор, – одобрила я.

Он удовлетворенно кивнул и потопал прочь.

– Я запекла баранину, – объявила Элизабет, возвращаясь на кухню. – Надеюсь, ты не против.

Словно по команде из кухни донесся волшебный теплый запах чеснока и зелени, а также насыщенный аромат баранины. Меня подергали за футболку. Я посмотрела вниз, встретившись взглядом с большими карими глазами Рэмси – такими же, как у его отца. Он помахал мне рукой.

– Привет, Маржан, – поздоровался он.

– Привет, Рэмси, – ответила я. – Ты в каком сейчас классе?

Он показал три пальца и ухмыльнулся, демонстрируя выпавший зуб.

– Но на математику Рэмси ходит с четвероклассниками, – похвастался Дэвид. – Он умный пацан. Правда, приятель?

Рэмси, внезапно застеснявшись, смущенно пожал плечами и улизнул мыть руки к ужину.

– Они так выросли, – сказала я.

– Неделю назад были совсем малышами, – согласился Дэвид. – Это все словно не по-настоящему.

Он поднялся со стула, взял стакан с водой и повел меня в столовую. Мы расселись вокруг стола: Дэвид устроился во главе, а Рэмси и Коул – в дальнем конце, друг напротив друга. На белом сервировочном блюде поблескивала соком перевязанная шпагатом баранина. В глубокой миске лежала горка картофельного пюре с маслом, рядом стоял керамический горшочек с тушеной капустой, посыпанной кусочками поджаренного чеснока. Для детей были макароны с сыром и чесночные тосты в плетеной корзинке.

Дэвид взял разделочные принадлежности и начал нарезать мясо. В мою тарелку положили кусок баранины и порцию картофельного пюре. Элизабет раздала детям миски макарон с сыром, и они с ликованием набросились на них.

– Любимое блюдо Коула, – объяснила она, на что Рэмси с гордостью добавил:

– А мне нравится пицца.

Баранина была приготовлена прекрасно – розовая, нежная и сочная. Пюре получилось мягким и густым. Капуста в моей тарелке блестела.

– Что ж, – сказала Элизабет, – приятного аппетита.

Я вонзила нож в баранину. Всего на секунду лезвие застряло, и мясо показалось жестким, как старая кожа. Мгновение спустя оно поддалось, и нож прошел сквозь него, как будто это было теплое масло. Из того места, куда пришелся надрез, поднялся столб пахнущего розмарином пара. У меня потекли слюнки, но, когда я поднесла вилку к губам, пьянящий аромат сменился совсем другим – отвратительным запахом сырости и гниения. Не успела я толком его ощутить, как он исчез, но желудок уже скрутило. Я с громким стуком опустила вилку на стол.

Все остальные посмотрели на меня.

– Все в порядке? – спросил Дэвид.

– Простите, – пробормотала я.

Дэвид и Элизабет, обеспокоенные и смущенные, обменялись взглядами.

– Что-то не так… с едой? – отважилась спросить Элизабет смиренным, уязвленным голосом.

– Нет, – соврала я. – Она замечательная, я уверена.

Я выдавила улыбку, пару раз откашлялась, глубоко вдохнула, пытаясь успокоить желудок, и посмотрела на тарелку. Еда по-прежнему выглядела великолепно – за последние недели ничего лучше есть мне не приходилось. Казалось бы, можно забыть о неприятном запахе, но что-то все же было не так.

Я отодвинула стул и встала из-за стола.

– Мне просто нужно немного воздуха.

Я быстро вышла из столовой, вернулась в гостиную и остановилась там, глубоко дыша.

Мгновение спустя появился Дэвид со стаканом воды в руке.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Сейчас все будет хорошо, – сказала я.

Оказавшись вдали от еды, я и правда почувствовала себя лучше. Еще пара минут, и, возможно, это ощущение пройдет окончательно.

Я чувствовала, что Дэвид стоит рядом, его тень тяжело маячила на краю зрения. Мне было очень стыдно смотреть на него, и я совсем растерялась, не зная, куда деть глаза. Мой взгляд упал на старую металлическую флягу на каминной полке.

– Ты передумала? – спросил Дэвид, казалось, откуда-то издалека. – Ничего, ты все равно еще ничего не подписала.

– Я не передумала, – уверила я его.

– Тебе сейчас страшно, я знаю, – сказал Дэвид. – Все меняется. Кажется, что нет никакой определенности. Трудно понять, правильный ли ты делаешь выбор.

– Правда? – спросила я, все еще не глядя на него.

А это ли меня на самом деле беспокоило?

– Тебе нужно вроде как заставить себя поверить, что поступаешь правильно, – сказал Дэвид. – В этом-то и весь фокус. Продолжай верить, пока все не исполнится.

– Прямо как управление бизнесом, – заметила я.

Я чувствовала запах мусора и мертвечины. Неужели он мерещился мне из-за моих сомнений? Или дело в чем-то другом? Казалось, что…

– Как и все остальное, – сказал он. – Вера, иллюзия, реальность. Мы сами создаем наш мир, Маржан, и каждый день творим это волшебство.

– Так оно и действует? – спросила я.

Что-то всплыло в сознании – неуловимая, словно мелкая рыбешка, мысль; вопрос, который исчез в темноте, прежде чем я успела его задать.

– Ты, наверное, хочешь немного побыть одна, – проговорил Дэвид.

Я услышала, как он пошел обратно в столовую, и уставилась на флягу, пытаясь вспомнить мелькнувшую мысль и удержать ее на месте. Но до меня доносились только слова Дэвида, эхом отдающиеся в голове.

Вера, иллюзия, реальность. Мы творим это волшебство каждый день.

Чего-то не хватает.

– Дэвид? – окликнула я.

Я услышала, как он остановился. Сердце колотилось у меня в груди.

– Как вы встретились с папой? – спросила я.

Мгновение Дэвид молчал.

– О чем ты?

– Я спрашиваю, как вы познакомились. Что именно произошло? Папа разыскал твои контакты, или ты сам обзванивал потенциальных клиентов? Откуда вы друг друга знаете?

Снова воцарилась долгая тишина, и мир вокруг меня начал рушиться. Я знала, что означает такое молчание. За ним скрывается ложь.

– Думаю… – начал он. – Думаю, нас представили друг другу.

– Кто? – произнесла я как можно спокойнее.

– Я не… – Дэвид прервался. – Не могу вспомнить. Давай-ка возвращайся к столу, – быстро добавил он. – Там, в духовке, яблочный пирог. Мы собирались сделать тебе сюрприз, но…

– Отвлекающий маневр, – обронила я.

– Извини?

– Вэнс Когленд, – сказала я. – Лаббок, Техас.

Снова долгое непроницаемое молчание.

– Маржан, что за вопросы?

Я развернулась к Дэвиду и увидела страх в его глазах.

– Чего не хватает, Дэвид? – спросила я. – Расскажи мне.

– О чем ты говоришь? – пронзительно спросил Дэвид, будто загнанный в угол зверь.

Он протянул ко мне руку, и я отступила.

– Кто это сделал? – осведомилась я.

– Что? – спросил Дэвид.

Он снова шагнул ко мне, и я опять отшатнулась.

В дверях уже стояла Элизабет.

– Что, скажите на милость, происходит? – воскликнула она.

– С ней что-то не так, – сказал Дэвид.

– Скажи ей, – произнесла я. – Пусть она знает. Расскажи ей о Вэнсе Когленде.

Он продолжал идти ко мне, а я по-прежнему отступала.

– Не приближайся.

– Мне позвонить в полицию? – спросила Элизабет, достав мобильный телефон.

– Не надо, – сказал Дэвид, выставив ладони перед собой в примирительном жесте, призывающем к благоразумию.

– Кто убил Вэнса Когленда? – продолжала я.

На лице Элизабет отразился ужас. Я увидела, как из-за дверного проема выглянул Рэмси, и чувствовала себя полудикой, но сейчас это не имело значения. Я оказалась в этом доме и зашла уже слишком далеко. Мне нужно было довести дело до конца.

– Кто убил моего отца?

– Дэвид? – прозвучал тихий, испуганный голос Элизабет. – О чем она говорит?

– Ни о чем, Лиз, – отозвался он, не сводя с меня глаз. – Ей просто сейчас нелегко.

– Папа? – позвал Рэмси.

– Не подходи пока, приятель, – сказал Дэвид. – Побудь вместе с братом. Маржан…

– Нет! – оборвала его я. – Сначала ответь мне.

– Сядь, и мы поговорим.

– Это был ты, Дэвид? Там, в Лаббоке?

– Успокойся, Маржан, – попросил он. – Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

В комнате стало жарко. Сухой, обжигающий зной пах жженой корицей и гвоздикой. Мы с Дэвидом кружились по комнате: он приближался, а я отступала.

– Это сделал ты, – обвинила я его. – Все произошло из-за тебя.

– Нет, – сказал Дэвид.

Я шагнула в столовую.

Рэмси забился в угол. Коул плакал, все еще сидя на своем стуле.

– Это был ты, – повторила я. – Ты убил их обоих.

– Нет! – крикнул Дэвид. – Нет! Нет! Нет!

Я не могла сосредоточиться: он словно расплывался. Все было как в тумане, перед глазами плясали искаженные разноцветные пятна. Сердце бешено заколотилось у меня в груди. В комнате становилось жарче, и мне показалось, что еще чуть-чуть, и я сгорю дотла.

– Ты убил Вэнса и моего отца.

– Не подходи! – взревел Дэвид. – Держись подальше от этого дома и от моей семьи!

Еда с тарелок исчезла, на ее месте остались лишь обрывки картона, кусочки промышленной резины и скомканная бумага. Вода была грязной, и в ней плавал мусор. Ароматы ужина исчезли, и на их место пришел затхлый запах многолетнего забвения, гниющего мусора. От стен начала отслаиваться краска: она покрывалась пузырями и трескалась прямо у меня на глазах. Лампочки взрывались в патронах, взметая в воздух снопы искр.

– Я просто хочу знать причину, – не отступалась я. – Почему ты убил моего отца?

Но Дэвид меня больше не слушал. Он опрокинул стол, тот пролетел по воздуху и разбился о стену. Элизабет закричала. Теперь Коул и Рэмси рыдали вдвоем. Дэвид Джинн посмотрел на меня.

– Что ты сделала? – спросил он. Он посмотрел на руки, ощупал лицо. – Что произошло?

– Дэвид? – позвала Элизабет.

Ее голос был теперь намного слабее, крики детей тоже затихали. Я оглянулась на них, но никого не увидела – на их месте оказался лишь мусор. Старая швабра с грохотом упала на пол там, где недавно стояла Элизабет Джинн. На месте Рэмси лежал кусок ржавой цепи, а его брат Коул оказался комком выцветшей газеты. Они исчезли, все до единого. Их никогда не существовало.

Меня затошнило.

– Что ты сделала? – повторил Дэвид.

Опустив руки по швам, он стоял там, где раньше был дальний край стола. Наблюдая за тем, как медленно разрушается его мир, он всхлипывал от отвращения, не в силах с этим ничего поделать.

Комната наконец стала такой, какой и должна была быть. Темная, с заколоченными окнами, полная пауков и крыс. Это было неподходящее место для семьи, и здесь уже много лет никто не жил. Дэвид стоял напротив меня, в его глазах беззвучно и бездымно горели гнев и печаль.

Долгое время никто из нас ничего не говорил. В перерывах между рыданиями Дэвид громко, судорожно втягивал воздух, а потом медленно покачал головой, не веря происходящему. Он выглядел теперь лет на двадцать старше. Я задалась вопросом, сколько из случившегося он понял.

– Здесь чего-то не хватает… – пробормотал он себе под нос. – Должно быть что-то еще.

– Ты не человек, Дэвид, – прошептала я. – И ты это чувствуешь, ведь так?

Он посмотрел на меня пустым безнадежным взглядом.

– Чего-то… – начал он.

– Я знаю, – произнесла я. – Мне известно, что ты чувствуешь.

Его брови сошлись в неровную сердитую букву V, глаза встретились с моими и сверкнули темной ненавистью. Воздух вокруг словно загустел, он начал вибрировать и гудеть. Дэвид шагнул ко мне, и порыв горячего ветра чуть не сбил меня с ног.

– Все из-за тебя, – произнес он. – Это ты во всем виновата.

– Нет, – сказала я. – Дэвид, нет. Не нужно…

У меня пересохло в горле, я вдыхала самый настоящий жар. Дэвид Джинн приближался ко мне, и воздух вокруг него сгущался все сильнее. Я попятилась, но теперь отступать было некуда.

– Я монстр, – произнес Дэвид Джинн, – и в этом виновата ты.

Его голос доносился со всех сторон, он исходил от стен, от пола. Я потеряла равновесие, споткнулась и оказалась на земле. Надо мной стоял Дэвид Джинн.

– Пожалуйста, – проговорила я. – Я хочу помочь.

Дэвид покачал головой.

– Тут ты не поможешь, – ответил он.

Наклонившись, Дэвид схватил меня за шею обеими руками и начал сжимать ее стальными пальцами. Я пыталась сопротивляться, но он был сильнее. В голове со страшным шумом гудела кровь, в глазах начало темнеть, и все стало казаться очень далеким.

Мне было восемь лет, я лежала в постели и смотрела на звезды на потолке. Папа рассказывал мне историю – самую последнюю из всех.

Глава 34. Лампа золотаря

То ли было это, то ли не было…

Однажды звездной ночью на тихой улице одного из великих городов былых времен бедняк нашел жестяную масляную лампу, оставленную каким-то путешественником. Лампа казалась помятой и истрепанной временем, но сделали ее на совесть. Ее украшала затейливая резьба, детали и завитушки были выполнены с изысканным изяществом мастера-ремесленника. Если найти честного торговца, то за лампу, несомненно, дадут хорошую цену.

Бедняк принес лампу в свою хижину у реки. Он был золотарем и зарабатывал свои гроши тем, что выливал ночные горшки богачей в большой чан и отвозил отходы в черные ямы для сжигания. Рядом с ними и находилась хижина бедняка, а дым от их костров часто проникал в его маленькую комнатку. Приносило туда и сырость с реки, так что большую часть ночей в жилище царил холод. Однако такова была жизнь бедняка, и он привык к ней.

Он принес какое-то тряпье и начал полировать лампу, но едва лишь успел почистить ее, как из носика вырвался столб синего огня, взметнулся к потолку, а затем завис в воздухе перед лицом бедняка. Воздух дрожал от жара, который исходил от кружащегося вихря. Пламя пахло жженой корицей и гвоздикой, но дыма не было. В самом центре, скрестив ноги, зависла маленькая бледная фигурка. Глаза ее сверкали пронзительно и ярко, словно бриллианты.

– Я знаю, кто ты, – сказал бедняк, – и не желаю доставлять тебе никаких хлопот.

– Никаких хлопот ты мне и не причинил, – ответил джинн, ибо им он и был. – Злобный волшебник запер меня в этой тюрьме двести сорок лет назад. А ты меня освободил.

Бедняк, не понаслышке знавший об ужасах тюрем, успокоился.

– Хотел бы я, чтобы вкус свободы ты ощутил в месте получше этого, – промолвил он. – Я всего лишь бедный золотарь, и кроме этой хижины у меня ничего нет, однако все, что ты видишь перед собой, в твоем распоряжении.

Джинн поклонился, и пламя согнулось вместе с ним.

– Предложение, достойное короля, – отвечал он. – Но это я у тебя в долгу, а не наоборот. Трижды ты можешь просить меня о чем угодно, и трижды исполню я твои желания, будь это в моей власти.

– И что же подвластно тебе? – спросил бедняк.

– Мне служат огонь и ветер, – сказал джинн. – От меня нет секретов, потому что, как только слова произнесены, их уносит ветер, а он ничего не забывает. И ни одному делу рук человеческих не спастись от меня, ибо огонь может расплавить даже камень.

– Когда-то у меня был сын, – молвил бедняк. – Он умер от оспы совсем юным. Ты можешь вернуть его?

– Время мне не подвластно, – ответил джинн. – Я скорблю о твоем сыне и о тебе, но не могу исправить то, что оно сотворило.

– Когда-то у меня была жена, – вновь заговорил золотарь. – Я любил ее. Но когда мальчик умер, она отвернулась от меня. Ты можешь вернуть ее мне?

– Если твоя жена еще жива, я могу привести ее к тебе и, возможно, забрать ее скорбь, ибо горе – это след ветра и огня. Однако не в моей власти заставить ее полюбить тебя.

– Тогда я не знаю, о чем просить тебя, – ответил бедняк.

– Некоторым нужно золото, – предложил джинн.

– Оно не принесет мне счастья.

– Иные хотят получить гаремы, полные женщин. Хотя, по правде говоря, это фантомы, сотканные из огня, а наслаждения – иллюзии, нарисованные тончайшими языками пламени.

– Я не питаю иллюзий, – молвил бедняк. – А для гаремов слишком стар.

– Я могу подарить тебе целое королевство, – предложил джинн.

– Какой из меня король?

– Ты можешь получить жизненную силу, – продолжил он. – Тот, кому я в вены вдохну огонь, будет день и ночь ходить без сна и проживет сто лет, не постарев ни на минуту.

– Во снах я вижу своего мальчика, – возразил бедняк. – А жить еще сто лет у меня нет никакого желания.

– Тем не менее, – сказал джинн, – я у тебя в долгу. Ты можешь трижды отдать мне приказ, и трижды я подчинюсь.

Бедняк задумался.

– Если ветер подвластен твоей воле, – сказал он, – то, возможно, ты в силах сдуть дым из черных ям подальше от моего дома?

– Готово, – объявил джинн.

Тотчас же с реки подул ветер, и дым из черных ям отнесло прочь от хижины золотаря.

Бедняк снова задумался.

– Если ты можешь повелевать огнем, – сказал он, – то, возможно, подаришь мне немного пламени, чтобы согреть это скромное жилище?

– Готово, – объявил джинн.

Он протянул руку и сотворил на полу в центре хижины крошечный мерцающий язычок. В тот же миг комнатушку наполнило лучистое тепло, и бедняк ощутил, что кости его наконец согрелись.

– Можешь просить еще раз, – сказал джинн.

Бедняк задумался.

– Это непременно нужно сделать сейчас? – спросил он.

Джинн вздохнул.

– Нет, – ответил он. – Но мой народ не примет меня обратно, пока я не выполню свой долг перед тобой. До тех пор мне придется блуждать среди подобных тебе.

С этими словами он вышел из пламени и тут же превратился в худощавого мужчину с ясными проницательными глазами и едва заметными язычками пламени, мерцающими на щеках.

– Мне очень жаль, – молвил бедняк. – Боюсь, я снова заточил тебя в тюрьму.

– С тебя причитается три желания, – сказал джинн.

– Я о них не просил.

– Они были подарены тебе. Я исчезну в облике человека перед твоими глазами и, возможно, буду видеть во сне огонь и ветер, но ничего другого о себе вспомнить не смогу до тех пор, пока ты не произнесешь мое имя.

– Что ж, – произнес бедняк. – Тогда назови мне его.

– Я произнесу имя один раз, а потом оно сотрется из моей памяти, – сказал джинн. – Таков порядок вещей. И до тех пор, пока ты не произнесешь его вслух, оно будет принадлежать лишь тебе. Ты готов?

– Да, – ответил бедняк.

Глава 35. Чего-то не хватает

Я слышала его лишь раз: той ночью много лет назад папа прошептал имя, произнося каждый слог на вдохе, чтобы оно не смогло сбежать и его не унес ветер. Слово проскользнуло мне в уши и исчезло в глубоком, неприступном чертоге памяти. Там оно и осталось, нетронутое, застывшее в ожидании. Когда я назвала имя джинна, оно прозвучало тонко и сдавленно, и все же в нем звенела истина. Дэвид разжал хватку и отступил. Ярость ушла, сменившись спокойным любопытством.

– Твой отец спас мне жизнь, – произнес он тихо и задумчиво. – А я помог ему.

Я села, все еще задыхаясь и отплевываясь. Воздух в комнате был спокойный и нежный, точно свежий ушиб. Дэвид Джинн печально улыбнулся мне.

– Ты убил его, – сказала я.

– Да, – ответил он. – И нет.

Дэвид протянул мне руку. Не зная, что еще сделать, я приняла ее. Он помог мне подняться, а потом раскрыл ладонь, продемонстрировав пляшущий на ней крохотный огонек. Дэвид отпустил огонек, и тот завис между нами. Комнату озарило причудливое теплое сияние.

– Это правда, что Дэвид Джинн убил твоего отца, – сказал он. – Но разговариваешь ты уже не с ним, и если бы я был там, то не допустил бы его смерти.

Дэвид выглядел ровно так же, как и раньше, – разве что теперь стал спокойнее, а с плеч словно свалилось бремя. И все же я знала, что он говорит правду. Этот человек больше не был Дэвидом Джинном. Он походил на него, но все же был совсем другим.

– Я не понимаю, – проговорила я.

– Того, что произошло, было достаточно, – ответил джинн. – Ты произнесла мое имя.

Его глаза мерцали в призрачном отблеске парящего в воздухе пламени. Я закашлялась. Горло у меня все еще горело.

– Почему… – начала я. – Зачем ты его убил?

– Как я уже сказал, – ответил джинн, – по сути, убийца не я. Но, думаю, у меня есть ответ на твой вопрос, и, пожалуй, ты заслуживаешь его услышать. Однако сначала нужно кое-что объяснить.

– Вэнс Когленд, – сказала я.

– Да. Все началось с него.

– В любой достаточно большой и богатой семье рано или поздно появляется кто-то вроде Вэнса Когленда, – сказал Дэвид. – Этот прискорбный факт подтверждают статистика и сама человеческая природа. Мы были знакомы совсем недолго, но ветер рассказал то, что мне нужно было знать о нем.

Когленд оказался мелким хулиганом – ленивым, подлым, трусливым и не очень умным. Он считал себя неприкасаемым и полагал, что имеет право делать все, что ему заблагорассудится. Семья раз за разом выручала Вэнса из тюрьмы, подкупала свидетелей его многочисленных вспышек гнева и мелких преступлений, нанимала дорогих адвокатов, но за всю свою жизнь он ни разу не провел в тюрьме больше одной ночи.

Поначалу Когленд работал на Феллов в Новом Орлеане. Международные перевозки принимали в основном в порту, так что он пробился в местный морской союз и получил возможность встречать и провожать животных, деньги и предметы торговли, которые въезжали в страну и покидали ее. Некоторое время Когленд представлял для Феллов хоть какую-то ценность, но потом стычек и трат стало слишком много, и в конце концов его перевели вглубь страны. На новом месте ему почти ничего не надо было делать. Вэнс оказался в Лаббоке.

И это принесло результат: Вэнс действительно перестал принимать участие в деятельности Феллов. Однако этот шаг привел и к непредвиденным последствиям: Когленду стало скучно.

Он организовал на семейные деньги побочный бизнес по сбыту краденого антиквариата. В Новом Орлеане Когленд познакомился со столькими контрабандистами и ворами, что смог обеспечить бесперебойные поставки товаров на продажу. А за то время, что Вэнс проработал на Феллов, он познакомился со множеством нечистых на руку богачей, которые не брезговали покупкой краденого.

Какое-то время Когленд жил припеваючи в сумраке Лаббока и не лез в семейный бизнес, но однажды пожилая женщина принесла на продажу антикварную бутылку – реликвию, привезенную когда-то ее бабушкой из Османского Ирака. Миры Вэнса, в которых он жил, столкнулись между собой. Женщина надеялась продать бутылку по честной цене, Когленд же, даже догадываясь о содержимом, предложил купить ее за бесценок. Когда женщина благоразумно отказалась, он проследил за ней до дома, избил до бесчувствия и украл бутылку.

Истинный Фелл, завладев таким могущественным предметом, немедленно задействовал бы все ресурсы, которые были у его родных, но Вэнс не обладал ни дисциплиной, ни достаточным уважением к своим семейным обязательствам, чтобы поставить их выше собственной жадности и желаний. Той ночью в подсобке ломбарда он попытался вызвать существо, проживающее в бутыли.

– Можно представить, – сказал джинн, – какими гнусными, скучными и предсказуемыми были бы его желания.

Поздно вечером того же дня моему отцу позвонили в панике, и на следующее утро он уже летел самолетом в Даллас, а я с рюкзаком стояла на крыльце дома Сары Колтон-Вонг, моей лучшей подруги во втором классе. Это случилось через три месяца после смерти мамы.

Вэнс Когленд не знал, что подобные сосуды открыть нелегко. Заклинания и наговоры, запечатывающие джинна внутри, не снимаются волшебным образом, когда кто-то начинает полировать бутылку или лампу. Нужны сложные и точные движения, которые следует выполнять в определенном порядке. Конечно, правильную последовательность прикосновений, поглаживаний, слов и жестов можно подобрать случайно, но для этого необходимо обладать определенным везением. Можно разгадать ее и методом проб и ошибок, но тут потребуется терпение. Вэнс Когленд не обладал ни тем ни другим.

Он зажал бутылку в слесарные тиски, открутил пробку сантехническим ключом и попытался достать существо сначала с помощью вешалки для одежды, затем остроносыми плоскогубцами. Ему удалось немного вытащить джинна из бутылки, но тот застрял и так и провел большую часть дня, наполовину высунувшись наружу. Эту картину и увидел папа, добравшись до ломбарда: джинна, застрявшего в бутылке, испытывающего невообразимую боль, и обалдевшего идиота, которому это создание нужно было только затем, чтобы оно исполнило его желания.

Папа отослал Вэнса в другую комнату и взялся за дело. Действия Когленда безнадежно разрушили магию, которая позволяла джинну беспрепятственно освобождаться из своей тюрьмы, так что пришлось закончить начатое Вэнсом. Папа старался действовать как можно осторожнее. Он смазал горлышко бутылки вазелином и, держа джинна за руки, медленно, дюйм за дюймом, начал вытаскивать его из бутылки, останавливаясь всякий раз, когда боль терпеть было невыносимо.

– Дело шло очень тяжело, – сказал Дэвид. – Каждый дюйм сопровождался настоящей агонией, но твой отец был добр и терпелив. После каждого крошечного успеха он останавливался, давая мне отдышаться.

Наконец с громким чавкающим хлопком и небольшим облачком бездымного пламени джинн выскользнул из бутылки на пол. Не успел он коснуться земли, как к нему подбежал Вэнс Когленд с дробовиком в руке.

– А теперь убирайся, – бросил он моему отцу. – Этим я займусь сам.

Джинну, оказавшемуся в этом мире впервые за сотни лет, нужно было сделать выбор. Кому он оказался обязан свободой? Человеку, который пытался вытащить его из бутылки силой, или тому, кто проявил к нему сострадание и сумел в итоге выпустить его?

Так папе достались три желания.

– Первое из них, – рассказывал Дэвид, – и желанием-то нельзя было назвать. Это оказался вопрос жизни и смерти. Вэнс Когленд хотел, чтобы я исполнил его приказы, и не собирался довольствоваться меньшим. Он наставил оружие на твоего отца, и тот попросил меня защитить его.

– Значит, ты убил Когленда, – резюмировала я.

– Мир без него вряд ли стал хуже, – заметил Дэвид.

– А какими были другие желания?

Джинн на мгновение замолчал. Он склонил голову так, что его лицо оказалось в тени, и на секунду напомнил силуэтом прежнего Дэвида. Потом джинн поднял взгляд, в его глазах вспыхнул странный свет, и он снова стал кем-то другим.

– Второе желание было для тебя.

– Для меня?

– Да. Твой отец попросил меня забрать у тебя печаль.

Его голос звучал ровно, бесстрастно, словно он зачитывал рецепт брауни.

– Мою… печаль?

– За несколько месяцев до этого умерла твоя мать, – объяснил Дэвид.

– Нет, это я понимаю, – перебила я. – Он попросил тебя забрать мою печаль?

– Думаю, ему было невыносимо, – проговорил Дэвид, – справляться и со своим горем, и с твоим.

– Значит, ты просто, – я попробовала подыскать слова получше и не смогла, – избавил меня от нее? Полностью?

– Я сделал то, о чем меня просили, – ответил Дэвид.

Можно было задать сотню скептических вопросов, но ни один из них не имел значения, потому что я знала: Дэвид говорил правду. Я не горевала по папе, потому что печаль внутри появиться не могла, а мою скорбь по маме сначала сдавили, а потом и вовсе стерли. Все, что мне осталось, – это обрывочные воспоминания, которые, казалось, принадлежали кому-то другому. Слова Дэвида было правдой. Только они объясняли, что со мной не так.

– К-как? – выдавила я наконец. – То есть как можно забрать чью-то печаль?

– Ты спала, – заговорил Дэвид, – когда я пришел. Горе приковывало тебя к себе, как якорь, а я унес его.

– Интересный способ сказать, что ты испортил мне жизнь, – буркнула я.

Дэвид пожал плечами, не став ничего объяснять. Может, нужных слов и не было. Мне казалось, что я вдруг стала совсем маленькой, как крошечная шахматная фигурка, которую подняли в воздух и переместили по доске большие бесстрастные руки. У меня не было собственных чувств: их перекроили, исказили, пока я спала. И все эти годы папа знал об этом, но ничего не говорил. Во мне закипала злость, я ощущала растерянность и беспомощность. В этот момент мне в голову пришла мысль.

– То есть, – начала я тихо и смиренно, – мне было грустно?

– Ты испытывала столько грусти, сколько могла, – ответил Дэвид, – плача дни и ночи напролет, доводила себя слезами до тошноты. О да, тебе было грустно, Маржан. Ты очень сильно ее любила и скучала по матери всем своим сердцем.

– И что же случилось со всеми этими чувствами? Они просто… исчезли?

– Ты была ребенком, потерявшим мать, – произнес Дэвид. – Твоя печаль оказалась размером с целую гору. Мне потребовалась бы целая жизнь, чтобы разрушить твою грусть и развеять ее по ветру, даже если бы я захотел это сделать. Нет, она не исчезла и находится все еще где-то рядом.

Постоянно с тех пор, как умерла мама, я чувствовала внутри пустоту и каждую ночь прислушивалась к голосу в голове, который говорил мне, что чего-то не хватает. Когда я наконец не выдержала и сбежала из дома, то поступила так, потому что искала важную частичку своего сердца, которую у меня забрали. И я бы в жизни не догадалась, что лишилась ее из-за джинна, который просто выполнял желание моего собственного отца.

Я не знала, кричать мне или смеяться.

– А третье желание? Чью жизнь он разрушил им?

– Твой отец им так и не воспользовался, – сказал джинн. – Он оставил его про запас, и из-за этого я не мог вернуться в небесные чертоги, где когда-то жил. Я был в долгу перед человеком, и поэтому мне нужно было оставаться ему подобным до тех пор, пока его не выплачу.

– Не понимаю, – проговорила я. – Ты убил моего отца. Зачем? Тебе ведь было нужно, чтобы он загадал еще одно желание.

– Я не убивал его, – сказал он. – Это сделал Дэвид Джинн.

– Разве это не одно и то же?

– Отнюдь, – ответил Дэвид. – Я дух ветра и огня, который ходит по облакам и танцует сквозь сны. Дэвид Джинн работает – вернее, работал – бухгалтером. Он любил свою семью больше всего на свете и хотел сделать все, чтобы они оставались в безопасности.

– Но Дэвид был тобой, – возразила я. – А ты – им.

– Он оказался человеком во всех отношениях, – сказал джинн. – И не знал, кем являлся на самом деле.

– Так почему же он убил моего отца? – спросила я. – Они же дружили.

– Однажды твой отец позвал Дэвида к себе домой. Он переживал из-за тебя и опасался, что совершил ошибку. Твой отец думал, что может потерять тебя, если еще не потерял. Дэвид выслушал его, как поступил бы любой хороший друг. Он постарался дать твоему отцу советы, но их было недостаточно. И тогда твой отец начал говорить странные вещи.

– Странные?

– Он извинялся, – сказал джинн, – сначала потому, что вывалил на Дэвида свои проблемы, а потом стал просить прощения за то, что, по его словам, произойдет очень скоро. Твой отец поблагодарил Дэвида, сказал, что тот был хорошим другом. Пообещал, что все закончится очень быстро и Дэвид ничего не почувствует. Попросил его не беспокоиться о Лиз, Коуле и Рэмси. Твой отец объяснил, что произнесет какое-то слово – некое имя, – и после этого все станет очень странным. Потом он сказал, что обо всем сожалеет.

– Не знаю, понимал ли Дэвид в тот момент, кем был на самом деле, – продолжил джинн. – Но он знал, что если не остановит твоего отца сейчас, то случится что-то ужасное. Ему было все равно, что произойдет с ним, – он никогда не считал себя особенным. Однако дети были для него дороже самой жизни, так что, когда в нем зародилось ужасное предчувствие, Дэвид погрузился в глубины подсознания и извлек наружу силу, о которой и не подозревал. Он призвал ветер и огонь, и твой отец умер прежде, чем смог произнести мое имя.

Джинн склонил голову и затих.

– А он знал? – спросила я. – Ты – то есть Дэвид – понял, что совершил?

– Да, какое-то мгновение он все осознавал, – ответил джинн. – Но, воспользовавшись моей силой, Дэвид разбудил меня, и я забрал у него эти воспоминания. Только так и можно было его обезопасить. Замешательство и чувство вины сгубили бы его.

– А в итоге это сделала я, верно?

– Он никогда не существовал на самом деле, – сказал джинн. – Ты уничтожила лишь иллюзию.

– Я присматривала за его детьми, – произнесла я.

– Да, – согласился джинн. – И все же это были призраки. Они все, разумеется, считали себя людьми, но на самом деле оказались плодом воображения Дэвида, а он – моим.

Я оглядела холодный, мертвый дом. Если не считать плавающего в воздухе огонька, там было темно, как в могиле.

– И что мне теперь делать? – спросила я, обращаясь в основном к самой себе.

– Я бы предложил, – сказал джинн, – загадать последнее желание.

– Последнее желание? – переспросила я.

– Твой отец, как я уже сказал, так им и не воспользовался, – объяснил он.

– Они по наследству, что ли, передаются? Так желания и работают?

– Он оставил тебе все, что у него было, – сказал Дэвид. – Теперь это желание твое.

Я огляделась по сторонам, посмотрела на старую метлу, разбросанные по полу газеты, лежащую безжизненной грудой металла цепь. Всего мгновение назад они были настоящими. Все это происходило на самом деле.

– Ты можешь их вернуть? – спросила я.

– Да, – ответил Дэвид. – Но это не принесет им никакой пользы. Они продолжат жить ради тебя, но настоящими не станут и будут существовать только в те моменты, когда их жизни пересекутся с твоими.

Я подняла цепь и снова уронила ее на пол. Она, лязгнув, приземлилась с глухим стуком. В ней не было ни жизни, ни желания возродиться. Мальчики с яркими глазами и светло-ореховыми волосами исчезли. От них не осталось и следа, и все же я не чувствовала печали.

– Кто-нибудь будет по ним скучать? – спросила я.

– Если кто-то и вспомнит их, то им будет казаться, будто они знали Джиннов давным-давно, – ответил джинн.

– А я? Я буду их помнить?

– А тебе этого хочется?

– Это мое третье желание?

– Это дань уважения, – сказал джинн. – Ты по-прежнему сможешь загадать желание.

– Тогда да, – решила я. – Думаю, мне хотелось бы их помнить.

Джинн кивнул.

– Необязательно загадывать желание сейчас, – сказал он. – Поступай так, как тебе заблагорассудится.

– Хорошо, – ответила я. – Мне, наверное, нужно немного времени.

– Когда будешь готова, – сказал джинн, – назови мое имя. Я буду ждать.

Я не знала, что еще сказать. Все в моей жизни оказалось недоразумением, ошибкой, из-за которой умер мой отец, а у меня даже не получалось его оплакать. Я отвернулась от джинна и начала пробираться в темноте к двери. Пересекая гостиную, я увидела, что на заплесневелой каминной полке все еще стоит старая бутылка, которая ничуть не изменилась, несмотря на то что произошло с домом. Несколько секунд я смотрела на нее и уже собиралась отправиться дальше, когда что-то на полу привлекло мое внимание.

Это оказались две карты, которые мне показал Коул. Дракон и темный замок. Они обе лежали на полу лицевой стороной вверх, немного потрепанные, но целые. Я подобрала их, а потом оглянулась на джинна. Было ли случайностью то, что эти два отголоска семейной фантазии Джиннов не исчезли, не подчинились реальности? Существовали ли они на самом деле?

Джинн был еще одной тенью среди теней. Он наблюдал за мной из темноты столовой, но ничего не сказал.

Глава 36. Последние желания

Неделю спустя мы с доктором Полсон подписали документы, установив справедливую арендную плату за процедурный кабинет и договорившись о строгих правилах его использования. Я не привыкла действовать самостоятельно, без советов Дэвида, но в итоге мы оказались довольны сделкой. Доктор Батист охотно согласился подключаться к работе, когда это требовалось. Мэллорин тоже рада была присоединиться.

– Ты, похоже, становишься увереннее в себе, – заметила она.

– Учусь у лучших, – ответила я.

У нас с Мэллорин были совместные занятия по анатомии, и я больше не скрывала, что дружу с ней. Довольно скоро она начала обедать со мной, Кэрри и Грейс. Кэрри поначалу отнеслась к новому члену компании с некоторым подозрением, но даже несмотря на то, что мы договорились никогда не обсуждать произошедшее в «Зверинце» на людях, было ясно, что между Мэллорин, Грейс и мной есть связь, так что Кэрри наконец расслабилась. Компания у нас собралась странная, и появление ведьмы ситуации не исправило, но я не возражала.

Она теперь разговаривала с родителями как минимум раз в неделю. Они уговаривали ее вернуться домой, но Мэллорин отказывалась – вежливо, но твердо.

– Родители меня любят, – сказала она мне однажды. – Я знаю об этом и тоже их люблю. Но они все еще боятся, и до тех пор, пока не поймут, что бояться нечего, мне лучше не возвращаться.

На мгновение ее голос зазвучал так, словно Мэллорин была готова сдаться, но потом в ее глазах вновь загорелись искорки.

– Может быть, они изменятся. Надеюсь, так и будет.

Я поняла, что задаюсь вопросом, нет ли для этого какого-нибудь заклинания.

Я не знала, стоит ли звонить Эзре. В глубине души мне все еще не хотелось иметь с ней ничего общего, но она хорошо знала теневую сторону мира, и это могло пригодиться. Когда я все-таки набрала ее номер, то вдруг поняла, что даже не знаю, согласится ли Эзра работать со мной. Мне нельзя было разбрасываться деньгами так, как это делал Горацио. Я могла предложить только одно: возможность искать спрятанных существ, но, как оказалось, этого было достаточно.

Сделка с доктором Пи завершилась у меня в кабинете. Пока мы с ней сосредоточенно читали слова согласованного контракта, тишина стояла такая, словно дело происходило в библиотеке. Затем каждая из нас подписалась, а стоявшая в углу нотариус поставила печать. Потом, пока она завершала работу с контрактом, мы обнялись. После этого они обе ушли, оставив меня одну.

Помещение как будто уменьшилось и стало более потрепанным, чем в те дни, когда я только взяла на себя управление клиникой, но в то же время я четче ощущала пустоту, а сама комната казалась мне уже не такой знакомой, как раньше, хотя я ничего не меняла. Я села в отцовское кресло и в последний раз закинула ноги на стол.

«Чего-то не хватает», – прошелестел голос у меня в голове. Я не сдержала легкой улыбки. По крайней мере, теперь я знала, что именно было не так.

Я задавалась вопросом, одобрил бы папа мои решения, но это не имело значения. Он уже давно перестал следить за жизнью и благополучием животных. Теперь эта забота лежала на моих плечах, и справляться с ней нужно было так, как я сама считала необходимым.

Мне казалось, что я немного понимаю существ – по крайней мере, уж точно лучше Феллов. Мне подумалось, что Горацио тоже разбирался в их чувствах, пусть и не так, как я. Возможно, у него это получалось даже лучше. Может, существа и правда были плодом нашего воображения, а наши самые большие надежды и жуткие страхи в самом деле принимали физическую форму. Мантикора, например, собрала в себе ночные кошмары, а грифон Киплинг воплотил наши самые благородные инстинкты. Я не могла сказать ничего наверняка и не притворялась, что знаю, почему они существуют и как появляются на свет. Быть может, мне это и вовсе не было нужно.

В одном, однако, я была уверена. Как когда-то сказал Горацио, эти существа всегда давали о себе знать и занимали какое-то место в жизни людей. Появляясь, они приносили с собой перемены, делали нашу жизнь более запутанной и сложной, но самое главное, что их присутствие ощущалось во всем. Существа приходили к людям, которые в них нуждались: Мэллорин не хватало друзей, Кент Хаяси был измучен своим талантом, даже Горацио со своими чудовищными неправильными стремлениями манил существ, взывая к ним.

У этих существ был особый талант находить для себя подходящие места и тех людей, у которых в жизни образовалась пустота: она только и ждала, чтобы ее заполнили. И я не была исключением. Возможно, места эти походили на магниты или маяки, причем каждое из них притягивало конкретное существо. Быть может, каждое из этих созданий было алчущим духом, который искал место, подходящее именно ему.

Я представила, что мир пересекают дороги, пройденные людьми и существами, которые пытаются найти друг друга. Гонимые ощущением, что чего-то не хватает, они оказываются в полном одиночестве и забредают туда, где люди говорят на незнакомом языке, а обычаи кажутся бессмысленными. Люди и волшебные создания перебегают шоссе под покровом ночи, прячутся в глухих чащобах и безмолвных пустынях, на безлюдных крышах высотных зданий, а потом встречаются на пороге какого-нибудь полного тепла дома. Мех перепачкан грязью, сердца ноют от боли, но в тот момент оба – и человек, и существо – впервые понимают, за чем они так долго гнались.

Возможно, день, когда ты впускаешь в свою жизнь одно из этих созданий, соглашаешься принять все эти радости и испытания, решаешь взвалить на свои плечи этот груз, становится днем, когда ты наконец понимаешь, чего именно тебе не хватало.

Джейн Гласс позвонила мне через несколько дней после того, как я продала клинику. Мы впервые говорили с ней после той ночи в поместье Горацио, когда я помогла спасти мир.

– Нам нужно увидеться, – сказала она.

Мы встретились на старой скамейке с выцветшей краской возле огороженной площадки для выгула собак. Всякий, кто туда садился, становился чуть-чуть невидимым. Может быть, какой-нибудь старый бездомный волшебник наложил на эту скамейку заклятие. Теперь я верила, что такие люди, как Мэллорин, существуют и могут пару раз за всю жизнь сделать все совершенно правильно, но при этом оставить за собой длинный след любопытных неудач. Я пришла первой и присела, наблюдая за неистовой радостью золотистого ретривера, борющегося со стаффордширским бультерьером.

Через несколько минут рядом со мной опустилась Джейн и поставила между нами большую холщовую сумку на ремне. Она стукнулась о скамейку с тяжелым глухим звуком.

– Открой ее, – велела она.

Внутри оказался чайник.

– Джейн, – прошептала я.

– Я должна была забрать его, – объяснила она. – Думаю… наверное, нам больше не следует этим заниматься.

– Как…

– Это было нетрудно, – сказала Джейн. – Не очень, во всяком случае. Ты, наверное, не слышала, но сейчас на свободе разгуливают около ста пятидесяти магических существ. На такое тяжело не отвлечься.

– Когда они узнают…

– Разозлятся, конечно, – подтвердила Джейн. – Но после того, что случится сегодня, ничего уже не смогут поделать. Так или иначе, я подумала, что тебе захочется побыть здесь и посмотреть на это.

Не говоря больше ни слова, она положила руку на крышку чайника и сняла ее, открыв взгляду грубое отверстие. От тяжелой чугунной темноты пахло пеплом и дымом. Мгновение ничего не происходило, но через несколько секунд в глубине что-то зашевелилось, и из темноты выпорхнул крошечный серебряный дракончик. Крылышки его были как у колибри. Он парил перед нами, словно капля ртути, нежно мерцая в лучах послеполуденного солнца, и мгновение рассматривал нас большими любопытными глазами.

– А вот и ты, – произнесла Джейн. – Я так давно хотела с тобой познакомиться.

Дракон завис у нее перед лицом.

– Теперь ты свободен, – сказала ему она. – Я надеюсь, что в общем мы все сделали правильно.

Дракон ничего не ответил. Он покружил в воздухе еще мгновение, а потом исчез в небе, как вспышка сотканной из ртути молнии. Джейн посмотрела ему вслед с задумчивым удовлетворением.

– Я подумала, что ты оценишь это, как никто другой, – обратилась ко мне она. – Честно говоря, я и вдохновилась благодаря тебе. Раз уж ты сумела освободить всех этих существ, то… – Она замолчала и тихонько рассмеялась. – Планка теперь задана чертовски высокая.

– Как меня теперь отыщут? – спросила я.

– Они сумеют это сделать, – пообещала Джейн. – Находят же они нас, когда мы им нужны. Может быть, с этим я смогу помочь.

– Нам бы не помешала ваша помощь, – сказала я. – Вы знаете этот мир лучше любого из нас.

– Кому «нам»?

– Нас несколько человек, – ответила я. – Это мои друзья.

– Мы теперь тоже подруги, Маржан? – спросила Джейн.

– Наверное, да, – ответила я.

– Тогда я согласна, – сказала она. – И Джейкоб тоже.

– Что за Джейкоб?

Джейн кивнула в сторону дороги. Там был припаркован знакомый черный седан. Водитель, прислонившись к дверце с пассажирской стороны, лениво отсалютовал нам татуированной рукой.

– Ему можно доверять? – спросила я.

– Мы же не все плохие, – отозвалась Джейн.

– Работа начинается через пару недель, – сообщила я. – Сначала мне нужно кое с чем разобраться.

Перелет в Лондон был долгим и неудобным. Нам с доктором Батистом пришлось сесть в самом хвосте самолета, потому что ничего другого в такие короткие сроки и с учетом моего бюджета мне забронировать не удалось. Но беспокоилась я не о своем комфорте.

Саймон Стоддард, казалось, не удивился моему звонку, как и тому, что я ему сказала. У Киплинга клочьями выпадали перья. Его когти трескались и обламывались от ходьбы, мышцы дрожали при каждом шаге, а зрение ухудшалось. Саймон воспринял мои слова, в которых я во всем призналась, спокойно, не выдавая своего волнения, а затем пригласил нас с доктором Батистом приехать.

Когда мы шли по узким проселочным дорогам к поместью, мне стало легко. Правда – та ее часть, которую я понимала, – больше меня не пугала. Теперь о ней знали другие люди. Они поступят так, как посчитают нужным, а я буду рядом, чтобы помочь им сделать правильный выбор.

И все же легкость стеснял страх, который овладел мной, как только мы сели в самолет. В какой-то момент мне придется встретиться с Себастьяном, которого мне не хотелось терять. Но я не заслуживала его дружбы, и было эгоистично считать, что мои чувства вообще что-то значат. Я использовала его, когда он был мне нужен, и ввела Себастьяна в ужасное заблуждение, пусть и невольно. Мне бы тоже не хотелось общаться с таким человеком, как я. Особенно в такое время.

В поместье доктора Батиста и меня встретила небольшая делегация Стоддардов: одни умоляли сохранить Киплингу жизнь, другие – помочь ему уйти. Себастьяна с ними не было, и я обрадовалась. Мы выслушали каждого, а потом я рассказала им все, что знала, и передала слово доктору Батисту. Несмотря на джетлаг и общую сюрреалистичность встречи, он довольно хорошо справился со своей задачей. Вдвоем нам удалось убедить почти всех Стоддардов, что мучения Киплинга необходимо прекратить.

В следующие два дня руководил доктор Батист. Благодаря Саймону он раздобыл необходимые ему химикаты, а я помогла подготовить место инъекции – выступающую вену на левой передней ноге Киплинга. Мы сбрили перья и мех, отметив нужное место фломастером. Киплинг наблюдал за происходящим, но в его слезящихся глазах читалось лишь безразличие.

Поместье начало заполняться Стоддардами всех возрастов. Они общались в коридорах, бродили по территории поместья и сидели у черного пруда – поодиночке или собравшись в небольшие группки, которые перешептывались между собой. Один за другим Стоддарды приходили в комнату, ставшую прибежищем Киплинга, и молча отдавали дань уважения.

Всякий раз, стоило на подъездной дорожке показаться машине, я высматривала Себастьяна. Когда становилось понятно, что это не он, я чувствовала смесь разочарования и облегчения, а потом и вовсе начала сомневаться, приедет ли Себастьян вообще. С одной стороны, я надеялась, что мне не придется с ним встречаться, но с другой – мучительно хотелось поговорить с ним.

Когда Себастьян наконец явился, то почти не обратил на меня внимания. Когда мы встретились в большом зале, он прошел мимо, ограничившись лишь холодным кивком. Остаток дня меня мутило.

Когда я увидела его в следующий раз, встретив в той же гостиной, где мы познакомились, он бросил на меня взгляд, в котором читались в равной степени злость и беспомощность, а затем отвернулся. Он явно не собирался говорить со мной. Если я хотела что-то ему сказать, мне нужно было заслужить его внимание. Я прошла через комнату, полную Стоддардов, и подошла к Себастьяну, игнорируя брошенные на меня взгляды. Он вновь удостоил меня внимания лишь тогда, когда я встала прямо перед ним. Глаза у него покраснели от слез.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет, – ответил он.

– Мы можем поговорить? – спросила я. – Где-нибудь в другом месте?

Мы вышли из особняка через боковую дверь, молча пересекли луг, а затем направились в лес. Начал накрапывать легкий дождик, в лесу пахло суглинком и мхом. Ботинки проваливались во влажную землю. На деревьях щебетали скворцы, по листьям барабанил дождь. Мы шли до тех пор, пока особняк не скрылся из виду. Я затормозила.

– Себастьян, – начала я. – Мне жаль.

Он остановился в нескольких шагах впереди меня и несколько секунд просто стоял, повернувшись ко мне спиной.

– Ты дала мне надежду, – сказал наконец Себастьян.

– Я не знала, как мне быть, – ответила я. – А потом стало страшно.

Он повернулся ко мне, в его глазах стояли слезы.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросил Себастьян. – Хочешь, чтобы я простил тебя?

– Даже тогда у меня не получилось бы спасти его. Я могла только помочь ему уйти раньше, но не сделала этого. Мне жаль.

Он покачал головой.

– Ты злишься, – проговорила я. – И имеешь на это полное право.

– Я не знаю, что чувствую, – ответил он. – Да, я сержусь, но не могу точно сказать, на что. Думаю, меня злит все, что произошло, но в основном мне грустно.

Себастьян помолчал.

– Неужели ты больше ничего не можешь сделать? – спросил он. – Не знаю, может… с помощью магии?

– Магия – это… нечто другое, – ответила я. – Возможно, она во мне и есть, но это так не работает.

– А ты не можешь найти кого-нибудь, кто…

Себастьян оборвал себя на полуслове и тихонько выругался. Потом он кивнул, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль. Засунув руки в карманы, Себастьян сел на пень упавшего дерева.

– Получается, это конец, – сказал он. – Грифона больше нет.

Я могла сказать сколько угодно утешительных фраз о том, что Киплинг прожил хорошую жизнь, ему довелось повидать множество поколений Стоддардов и он всегда был окружен любовью. Но, возможно, печаль и злость были похожи. Можно грустить столько, сколько нужно, но, подобно гневу, скорбь не хочет, чтобы ее пытались заглушить, и выходит наружу.

Я вспомнила узоры на подвесных потолках, солнечные лучи и странную тишину.

Я подошла и села рядом с Себастьяном, а потом взяла его руку в свои. Не знаю, кем мы были друг другу, но ему не мешало утешение. Подводить Себастьяна во второй раз я не собиралась.

– Это его лес, – сказал он. – Я хочу, чтобы люди об этом помнили.

– Тогда расскажи им, – предложила я. – Всем им.

Вечером накануне последнего дня Киплинга мы с Саймоном и доктором Батистом собрались в маленькой уединенной гостиной, чтобы в последний раз обсудить детали. Инъекция была уже готова, но точную дозу рассчитать не получилось, поэтому доктор Батист на всякий случай взял такую, которая могла убить десять лошадей.

– Он вытащил меня из пруда, когда мне было пять, – сказал Саймон. – Я упал и чуть не утонул. Думаю, за все эти годы Киплинг достал из воды не меньше дюжины маленьких Стоддардов.

– Казалось бы, после такого пруд должны были обнести забором, – заметил доктор Батист.

– Раньше он был не нужен, – ответил Саймон. – Полагаю, мы часто воспринимали его как должное, ведь Киплинг всегда был рядом.

– Мне жаль, что я не остановила его мучения раньше, – сказала я. – Я приношу извинения всем вам.

Саймон грустно улыбнулся.

– Не уверен, что мы смогли бы отпустить его так просто, – признался он. – Даже сейчас мне кажется, что это невозможно. Как люди справляются в таких ситуациях?

В большом фойе несколько Стоддардов сидели с Киплингом у камина. Мать говорила ребенку, чтобы тот аккуратно погладил грифона по лбу и по кончикам перьев. Я понаблюдала за ними мгновение, ощутила тепло и горечь их скорби и в тот момент впервые почувствовала, где именно во мне была пустота; я ощутила ее в самом центре сердца, где должна была быть печаль.

– Он принадлежал каждому из нас, – произнес кто-то рядом со мной.

Это был дворецкий, который принес детям кружки с горячим шоколадом. Он остановился в дверях, в глазах у него стояли слезы, от какао на подносе поднимался пар.

– Или мы все принадлежали ему. Нам будет ужасно его не хватать.

Утро оказалось свежим и прохладным. На кончиках травинок поблескивал легкий иней, еще не успевшее подняться солнце окрашивало его в оранжевый цвет. Я приняла душ, оделась и встретилась с Саймоном и доктором Батистом у подножия лестницы. Стоддарды, одетые в темные наряды, были уже на ногах.

Вместе мы уговорили Киплинга встать с пола. Грифон, пошатываясь, поднялся. Лапы дрожали под весом его тела, крылья то расправлялись, то складывались в попытках сохранить равновесие. Саймон осторожно провел Киплинга по широкому главному коридору, а потом через заднюю дверь его вывели наружу. Сначала грифон шел медленно и тяжело, отдыхая каждые несколько шагов. При каждой остановке мышцы у него дрожали так сильно, что я забеспокоилась, доберется ли он до места.

Однако как только Киплинг вышел на улицу, то, казалось, немного оживился. Саймон шел впереди, и грифон, видимо, понял, куда мы направляемся. Вскоре Киплинг уже был впереди, а Саймон шагал рядом с ним, положив руку на могучее плечо существа.

Алоизиуса Стоддарда похоронили под дубом, растущим на пологом склоне. Его могилу обозначал выцветший, потертый гранитный камень с навершием в форме лопаты. Рядом расстелили плотное белое полотнище, и Киплинг совершенно естественно свернулся на нем. Семья сгрудилась вокруг грифона, прикасаясь к нему ладонями, поглаживая по голове и крыльям. Он поднял на них большие усталые глаза, слегка щелкнул клювом и опустил голову на землю.

Все вокруг плакали. Кто-то – кажется, садовник – начал петь ирландскую балладу «Мальчик Дэнни». Доктор Батист и я держались на почтительном расстоянии, наблюдая за Саймоном, ожидая подходящего момента, чтобы приступить к делу.

Песня закончилась, и Саймон бросил на меня взгляд, давая знак. Мы шагнули вперед, и толпа расступилась, пропуская нас. Доктор Батист опустился на колени рядом с Киплингом, поставил на землю сумку и открыл ее. Грифон спокойным немигающим взглядом наблюдал, как доктор вынимает шприц.

Я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться, и положила руку на бок существа. В меня хлынула его усталость, за ней – тоска и смирение. Киплинг поднял глаза к небу, и я почувствовала, как его сердце затрепетало от восторга.

– Скоро, – прошептала я ему на ухо, взглянула на доктора Батиста и кивнула.

Мы с Киплингом были готовы.

– Мгновение будет неприятно, а потом все пройдет, – пообещала я.

Грифон щелкнул клювом. Я повернулась к остальным.

– Это произойдет очень быстро. Секунд через десять или двадцать все закончится.

Рыдания, сказанные шепотом слова прощания, тихие горестные всхлипы. Остановившись на мгновение, чтобы в последний раз полюбоваться Киплингом, я дотронулась до его плеча и снова почувствовала, как сквозь меня текут его мысли.

Печаль стала еще сильнее, чем раньше. Казалось, собравшиеся вокруг люди отражали ее, усиливая и обрушивая на грифона бурлящими хаотичными волнами. Я не стала им мешать, и они проникли внутрь, полностью обволакивая меня. Печаль была свирепой, раскаленной добела. Она обожгла мне глаза и грудь, и по телу разлилось сладковатое тепло, которого я раньше никогда не ощущала. Оно казалось сияющим, чистым и искренним, и на одно восхитительное мгновение я удерживала в сердце все, что потеряла и чему позволила ускользнуть, чувствуя себя целой в этот момент.

Следом ворвалась боль, и мгновение разлетелось вдребезги. На меня обрушилась стена агонии. В костях Киплинга ощущались молния и гром, в кишках – удушающее отсутствие голода, в легких – обжигающий скрежет дыхания. Я с трудом это выносила, но, закрыв глаза и стиснув зубы, получила тот ответ, который искала. Он был готов. Несмотря на боль, я изо всех сил старалась держать руку на месте.

Доктор Батист ввел иглу в вену и нажал на поршень.

Почти сразу же тело Киплинга расслабилось. Крылья упали вниз, одно из них уперлось в землю, образовав треугольник. Взгляд грифона смягчился, а потом погас. Киплинг трижды втянул в себя воздух, каждый вдох был громче и медленнее предыдущего. Потом он затих.

Я чувствовала, как исчезают последние искорки жизни, – пламя, которое выгорало до тлеющих углей, а затем погасло, растворяясь в холодной темноте.

Я оставила доктора Батиста со Стоддардами и в одиночестве спустилась по поросшему травой склону, следуя плавному изгибу земли, ведущему к краю черного пруда. Даже вблизи, освещенная лучами слабого, далекого солнца, вода была черной и непрозрачной, как обсидиан.

Что-то пронзило меня насквозь. Глубоко внутри пронеслась комета, озарив на мгновение все вспышкой пламени. Пустые, ничем не заполненные пространства, залитые ее сиянием, взывали к чему-то, жаждая света и любви. Я вглядывалась в бездонную воду и гадала, уходит пруд вниз на два фута или на две мили.

– Наша семья благодарна вам за ваши услуги, – произнес кто-то позади меня.

Я повернулась и увидела Саймона. Он протянул мне конверт, и, помедлив секунду, я взяла его. Саймон кивнул, затем подошел и встал рядом со мной на краю пруда.

Воздух наполнился жужжанием механизмов. Желтый экскаватор поднял обвязанное веревкой тело Киплинга и повернулся вокруг своей оси, опуская его в свежую могилу, вырытую рядом с надгробием Алоизиуса. Из поместья зазвучал ноктюрн Шопена, и семья направилась вниз по склону к дому, где их ждали канапе и сэндвичи.

– Я им сейчас понадоблюсь, – сообщил Саймон.

– Знаете, – сказала я, – вы очень хороши в своем деле.

– В каком же? – спросил он.

– Вы заботитесь о своей семье, – объяснила я.

– Спасибо, – поблагодарил Саймон. – Как и вы. Так или иначе, именно таланты делают нашу жизнь такой, какая она есть, мисс Дастани.

Саймон задумчиво улыбнулся, а потом оглянулся на дом.

– Машина появится у входа через десять минут, – сказал он. – Водитель будет ждать столько, сколько нужно. Кроме того, вы обнаружите, что о ваших обратных билетах уже позаботились, – это наша вам благодарность.

Закончив фразу, Саймон повернулся и пошел вверх по склону, а я снова осталась одна.

Я знала, каким будет мое последнее желание, и мне показалось, что сейчас самое подходящее время его загадать. Я обошла пруд и углубилась в лес. Там оказалось темно, воздух был нежен и прохладен. Идя меж низких зеленых деревьев, я представляла, что вот-вот наткнусь на угодившего в кабаний капкан единорога.

Я не останавливалась до тех пор, пока не перестала слышать звуки, доносящиеся из поместья. На маленькой поляне, озаренной бледными солнечными лучами, я прошептала имя джинна. Воздух, казалось, немного сгустился, словно бы начал прислушиваться к происходящему.

– Верни ее, – произнесла я. – Ты меня слышишь? Таково мое желание.

Какое-то время ничего не происходило. Мгновение я чувствовала себя той девочкой, какой была с семи лет, воспринимая абсолютно все, в том числе то, чего мне не хватало. Моя сущность и то, что мне когда-либо было известно, заключались в этой девочке, а теперь ее время заканчивалось. Я могла лишь ждать, вдыхая и выдыхая само мироздание.

Меня отвлек какой-то звук, донесшийся из-за деревьев. Под ногами хрустнула ветка. Я подняла глаза и увидела грязного и усталого кота, крадущегося ко мне из леса.

Сквозь его облезлый мех просвечивали ребра. Когда он подошел ближе, я узнала старое одичавшее животное из клиники. Теперь уже ничего не боясь, он осторожно подошел ко мне и потерся мордой о мою ногу.

«Она все еще где-то рядом», – сказал мне Дэвид несколько дней назад.

– Мне жаль, – произнесла я, обращаясь к коту, папе и всем, кому я когда-либо причинила боль.

Я наклонилась и нежно провела пальцами по шерсти кота, слипшейся до такой степени, что она стала колючей. Он выгнул спину дугой, возможно, чувствуя изменения, колыхнувшиеся между его кожей и кончиками моих пальцев. А может, кот просто не привык, что к нему прикасаются.

Как можно осторожнее я запустила пальцы в его жесткий мех, прикоснувшись к коже, и сдвинула руку так, чтобы ладонь легла на изгиб шеи старого кота. В меня потекло сладкое, естественное тепло крови в его венах. Я почувствовала, как свет покинул кошачье тело, перешел ко мне в ладонь и начал рассеиваться внутри, заполняя все мое существо. Я услышала утреннее чириканье птиц, взлетающих с деревьев воробьев; увидела мамино лицо, улыбающееся мне. Оно казалось четче, чем на любой фотографии, и таким реальным, как будто мне снова было шесть лет. Мир был теплым и ласковым, и я не могла не улыбнуться ему в ответ. Нашей тайной улыбкой.

А потом все рухнуло, и мамина улыбка превратилась в калейдоскоп линолеума, похожего на ломтики ливерной колбасы, капельниц с лекарствами и аппаратов, отсчитывающих оставшееся ей время. Когда оно почти закончилось, мы забрали ее, уложив в комнате, которую никогда ни для чего не использовали, – там стояла лишь мамина кровать. И вот однажды, когда небо за окнами было таким ярким, что у меня болели глаза, ее боль, обосновавшаяся в той кровати и комнате, прекратилась. На мгновение во всей вселенной стало так тихо, что я почти услышала, как она уходит.

У меня перехватило дыхание, позвоночник сковало спазмом.

Ноги подкосились, и мгновение спустя я уже рыдала в траве.

Вдруг рядом оказался Себастьян, хотя я не слышала его шагов и не знала, как он меня нашел. Ни один из нас не произнес ни слова. В этом не было необходимости.

Через секунду Себастьян протянул мне руку. Выждав мгновение, я ее приняла, и он помог мне встать. Откуда-то издалека донесся автомобильный гудок. Где-то доктор Батист задавался вопросом, куда я делась.

Мы с Себастьяном стояли на поляне, крепко держась за руки, и были уже совсем не такими, как день или даже час назад. Наши сердца распахнулись, полные нежности и любви. Нас переполняла скорбь. Будущее стремительно приближалось, но могло подождать еще минуту.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без поддержки, советов и терпения удивительно большого числа замечательных и чрезвычайно талантливых людей. Мне очень повезло работать со всеми, и для меня большая честь иметь возможность поблагодарить их на этих страницах.

Мой невероятный литературный агент Кейтлин Детвейлер была неиссякаемым источником вдохновения и поддержки. Она с огромным терпением и тщательностью работала над каждым черновиком (а их было много!); осторожно подталкивала меня в нужном направлении, открывая огромные возможности для развития персонажей, появления новых сцен и сюжетных линий; постоянно приходила мне на помощь на протяжении всего долгого пути создания этой книги. И это было настоящим подарком. Поддержка, которую эта книга получила от всех сотрудников Jill Grinberg Literary Management, включая Дениз Пейдж, Сэма Фаркаса, Софию Зайднер и некоторых других людей, одновременно укрепляла мою уверенность в своих силах и внушала смирение. Пусть каждому писателю повезет иметь на своей стороне таких ангелов.

Кроме того, я хочу поблагодарить моего агента по кино и телевидению Мэттью Снайдера из Creative Artists за то, что познакомил меня с Кейтлин и совершил множество других добрых дел. Мэттью на протяжении многих лет был для меня мудрым, спокойным и искренним советчиком, за что я ему безгранично благодарен.

Этой книге невероятно повезло найти приют в издательстве Simon & Schuster Books for Young Readers.

Я был ошеломлен энтузиазмом и радушием, с которым приняли меня все его сотрудники. Мой замечательный редактор Кендра Левин полюбила эту историю всем сердцем. Работать с ней было честью и истинным удовольствием. Благодаря Кендре книга стала даже глубже, пронзительнее, теплее и необычнее, чем я мог мечтать, и оказалась в разы лучше оригинала.

В Simon & Schuster есть много других сотрудников, которые заслуживают благодарности: с некоторыми из них я имел удовольствие работать, с другими еще не встречался лично, но их труд сыграл важную роль в создании этой книги. Я глубоко признателен Джонатану Карпу, Джону Андерсону и Джастину Чанде за их покровительство и дальновидность. Я также безмерно благодарен Кристе Воссен и всему художественному отделу за то, что они превратили с грехом пополам отформатированный документ Word в нечто прекрасное. Кроме того, спасибо моему остроглазому корректору Баре Макнейл, чьи усердие и скрупулезность придали блеск каждой из сцен, а также Аманде Рамирес и Безе Уонди за их неоценимую помощь в редактуре и не только. Вся маркетинговая команда издательства Simon & Schuster Children’s постаралась действительно подогреть интерес к книге, за что я ей чрезвычайно благодарен. Спасибо Рэйчел Денвуд, Кэти Лоуренс и всем, кто поддерживал их в Simon & Schuster UK, за то, что они подарили «Все началось с грифона» Соединенному Королевству, Австралии и другим англоязычным аудиториям. Благодаря Стефани Ворос и ее команде, которая занималась правами на издание произведения в других странах, история зазвучит на многих других языках, и я никогда не устану удивляться этому факту. И наконец, спасибо Дженике Нэтсуорти за невероятно важную работу: она заботилась о том, чтобы в закулисье все шло гладко, а эта рукопись и правда стала книгой.

Мои партнеры из Imagine Entertainment вдохновляли меня своими идеями и тем, с каким энтузиазмом они относились к моей истории на протяжении всего ее создания. Выражаю особую благодарность Брайс Даллас Ховард, Лаэте Калогридис, Карен Ландер, Джону Шварцу и всем в Imagine, кто трудится с ними бок о бок.

Джастин Уилкс первым поддержал эту историю, и десять лет спустя он по-прежнему болеет за нее всем сердцем. Столько времени работать над чем-то настолько личным с таким замечательным другом – огромнейшая честь. Спасибо тебе, Кэп.

Я также хотел бы поблагодарить друзей и встречавшихся мне на пути людей, которые прочли эту историю и поддерживали меня все это время. Мэтт Деллинджер и Лора Хонхолд с самого начала увидели потенциал в серии слабо связанных рассказов, которые в конечном счете превратились в эту книгу. Скотт Вестерфельд поделился опытом в области работы с представителями кино и телевидения. Эндрю Фитцджеральд и Робин Слоун, сценаристы Moon Yeti, неоднократно давали мне ценные замечания по поводу первых вариантов книги, всячески подбадривали меня и подкидывали прекрасные творческие идеи.

Родители, Майк и Пола, с самого моего детства не жалели сил и всегда поощряли – что иногда стоило им больших расходов – заниматься тем, к чему у меня лежит душа. Именно они вдохновили меня попытаться понять свою культуру, и именно благодаря им я смог написать эту книгу. Мам, пап, спасибо вам.

Седиге Кермани, моя бабушка, mamanbozorg[5], преподнесла мне yeki bood, yeki nabood, когда я был совсем маленьким, а вместе с этим еще много других подарков. Натыкаясь на эти слова, я до сих пор читаю их ее голосом.

Мои дочери, Тилден и Сибли, были очень терпеливы с папой, который постоянно суетился, переписывая и редактируя свою книгу. За это время они каким-то образом выросли из младенцев в замечательных, творческих, любознательных детей, и я невероятно сильно их люблю.

И наконец, спасибо тебе, Джейн. Ты и понятия не имела, на что себя обрекаешь, советуя мне написать что-нибудь о ветеринарной клинике для волшебных животных. Не зная, что в итоге станет с этой историей, ты все же надолго позволила ей занять место в наших жизнях, позаботившись об этом, просто потому, что являешься потрясающим, замечательным человеком. Ты отговорила меня от множества плохих идей и умудрилась не потерять веру в меня. Ты потрясающая мама, а о лучшей спутнице жизни я не мог и мечтать. Лисички, вперед!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Литературный редактор Елена Горкальцева

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Иллюстрации обложки и форзацев пихта

Корректоры Татьяна Бессонова, Наталья Воробьева

В оформлении обложки / макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

День весеннего равноденствия, праздник прихода весны и Нового года по астрономическому солнечному календарю у иранских и тюркских народов. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Блюдо немецкой кухни. Пряное рагу из маринованной зайчатины и заячьих потрохов в перечном соусе.

3

Ближайшая к Земле точка околоземной орбиты Луны или иного небесного тела.

4

Музыкальный инструмент, который представляет собой паровой орган, использующий локомотивные или пароходные гудки.

5

Старшая, большая мать (фарси).

Content

Кияш Монсеф
Всё началось с грифона

Глава 1. Девочка, которая спасла единорога

Глава 2. Работа

Глава 3. Перо ширдала

Глава 4. Киплинг

Глава 5. Зорро

Глава 6. Лис с девятью хвостами

Глава 7. Тайная улыбка

Глава 8. Все за раз

Глава 9. Меж двух миров

Глава 10. Самый одинокий человек на свете

Глава 11. Волчья работа

Глава 12. Мертволицая с когтями

Глава 13. Аппетит мантикоры

Глава 14. Процедура

Глава 15. Развязка Гельсина

Глава 16. Удивительное крохотное сердце

Глава 17. Товар

Глава 18. Сокольничий и шах

Глава 19. Осколок

Глава 20. Шторм над Итакой

Глава 21. Сердце ветра

Глава 22. Виски, бритва и суперклей

Глава 23. Лаббок

Глава 24. «Чайная лавка»

Глава 25. Юноша, который купил дракона

Глава 26. Свершение

Глава 27. Дополнение к коллекции

Глава 28. Аномалия

Глава 29. Песня

Глава 30. Свобода

Глава 31. Возродившиеся ангелами

Глава 32. Последствия

Глава 33. Ужин

Глава 34. Лампа золотаря

Глава 35. Чего-то не хватает

Глава 36. Последние желания

Благодарности

Над книгой работали

Сноски