Хизер К. Майерс, Фрэнки Кардона

Коньки и Камни

Здравствуйте, и добро пожаловать на "Red Flags" этой серии

🚩🚩🚩

В этом разделе вы можете ознакомиться с Red Flags, которые мы подготовили для этой серии.

Мы хотим, чтобы вам было интересно почувствовать ВСЕ ЭТО.

Но учтите, что эта книга — темный роман не просто так.

Она будет откровенной.

Динамика власти, девственницы, манипуляции, игры разума, контроль, месть, шантаж, и тому подобное.

Есть папины кинки, публичные проявления физической близости, хвалебные кинки, грубый секс, обладание (много обладания), зависимость, снисходительные прозвища, доминирующие силы, немного игры с ножом, чтобы добавить немного опасности для острых ощущений, даб кон секс (много секса в целом), потенциальные издевательства, секс без презерватива, преследование, одержимость в самых нездоровых формах, сексуальное нападение.

В общем, мы оставляем за собой право обновлять список по своему усмотрению. Обычно мы не делаем этого, потому что очень любим сюрпризы и жизнь как жизнь, но мы также хотим, чтобы вы были взволнованы и готовы к этому эмоциональному путешествию, в которое мы собираемся вас отправить.

Так что пристегните ремни, возьмите горячий шоколад с дополнительными сливками и устраивайтесь поудобнее.

Давайте немного повеселимся с Red Flags

🚩🚩🚩

1

Минка

Обеденный стол сверкал под мягким светом люстры, его роскошь насмехалась над беспорядком в моей груди. Я крутила вилкой нетронутую спаржу, молчаливо восставая против уготованной мне судьбы. Напротив меня сидел Сойер Вулф, его улыбка была такой же отполированной, как и столовое серебро, но я знала, что лучше не доверять ему.

Сегодня вечером я должна была набраться смелости и разрушить цепи этой помолвки. Мое сердце колотилось в ритме решимости, борясь с удушающим грузом обязательств.

Лиам, старший брат Сойера, стоически сидел рядом со мной, загадка в сердце этой удушающей пышности. Его стальной взгляд выражал спокойное понимание, резко контрастируя с окружающей нас мелкотой, и от него пахло едва уловимым намеком на сигареты.

"Я отлучусь", — объявил Сойер, едва удостоив меня своим вниманием. "Лиам, проследи, чтобы Минка чувствовала себя как дома. А я пойду выпью немного вина".

Лиам лишь кивнул в знак признательности, и Сойер исчез из комнаты, оставив после себя тяжелую атмосферу невысказанных слов.

Наедине с Лиамом тишина была удушающей, но пришло время ее нарушить.

"Лиам, — начала я, и мой голос прозвучал решительнее, чем я ожидала. "Мне нужно поговорить с тобой о чем-то важном".

Его глаза, похожие на осколки льда, встретились с моими с нечитаемой силой. "А сейчас?"

Мне потребовалось мгновение, чтобы успокоиться, и с каждой секундой моя решимость становилась все тверже. "Я не могу выйти замуж за твоего брата".

Тишину нарушил звук упавшей на стол книги. Лиам впился в меня взглядом, в глубине его глаз плясало любопытство.

Тяжесть ожидания все сильнее давила мне на грудь, пока я наблюдала за нечитаемым выражением лица Лиама. Неужели я только что разрушила все, что моя семья так тщательно выстраивала? Мои мысли переключились на Генри, моего старшего брата — еще одну жертву традиций нашей семьи. Он тоже был связан узами брака с девушкой, едва достигшей совершеннолетия, которую он почти не знал, кроме мимолетной встречи в нашем детстве.

После неожиданной смерти деда груз традиций стало еще больше, удушающе настойчиво требуя, чтобы мы следовали проложенному для нас пути. Мантия ответственности легла на мои плечи, отягощенные грузом поколенческих ожиданий. Брак с Сойером стал еще одним кирпичиком в наследии, которое я должна была поддерживать. Но какой ценой?

С тех пор как дедушка ушел из жизни, на меня все сильнее давили, требуя соответствовать, чтить наследие семьи. Но я не могла заставить себя жить жизнью, которая, как я знала, задушит меня. Не тогда, когда я была уверена, что Сойер не принесет счастья; его репутация игрока не была секретом.

Я задавалась вопросом, не запятнало ли это все, к чему стремилась моя семья, не было ли это предательством по отношению к нашему наследию. Но голос внутри меня кричал о самостоятельности, о шансе на подлинное счастье.

Взгляд Лиама немного смягчился, в его глазах появился отблеск понимания. Он понял, что я борюсь, что я бунтую против той жизни, которую наметила для меня моя семья.

Тяжесть моего решения висела в воздухе, хрупкое равновесие между ожиданиями семьи и стремлением к собственному счастью.

"Почему ты мне это рассказываешь?" Вопрос Лиама прорвался сквозь напряжение, его взгляд был испытующим и в то же время странно мягким.

Я на мгновение замешкалась, пытаясь осознать всю тяжесть своего признания. "Я… я знаю, что ваша помолвка распалась этим летом", — сказала я, надеясь, что не была слишком откровенна. "Я подумала… может, вы посоветуете, как поступить. Я почти не знаю Сойера, кроме его репутации, и не хочу совершить ошибку, которая навредит всем".

На лице Лиама мелькнуло удивление, а затем он улыбнулся, и в его обычно сдержанной манере поведения появился проблеск тепла. "Ты знаешь об этом, да?"

Все об этом знали.

В туманную жару не так давно прошедшего лета скандал, связанный с разорванной помолвкой Лиама Вулфа, стал предметом обсуждения в высшем обществе. Лиам и Лили, бывшие в свое время образцом успешного союза, основанного на искренней привязанности, разрушили все ожидания, когда их отношения внезапно распались.

Их ухаживания были предметом зависти, сплавом традиций и подлинной связи. Но внезапность их расставания заставила языки трепетать, а домыслы разгораться. О том, что между ними произошло, никто не осмеливался шептаться. Молчание о причинах их разрыва только подливало масла в огонь любопытства, превращая распад их любви в манящую тайну.

Резкий поворот Лили к презрению к Лиаму был таким же стремительным, как и разрыв их отношений. Ее некогда ласковая манера поведения превратилась в холодное презрение, она бросала на него ледяные взгляды и хранила каменное молчание. В светских кругах ходили вопросы и слухи о том, что могло послужить причиной разрыва между двумя душами, некогда неразлучными.

Среди этой суматохи единственной нитью, связывающей Лиама с прошлой жизнью, была младшая сестра Лили, Эверли, чья готовность иногда вступать в беседу с Лиамом казалась слабым спасательным кругом, привязывающим его к миру, который он когда-то называл своим собственным. Однако даже в этих мимолетных беседах она держалась настороженно, намекая на историю, которую не была готова раскрыть. Последствия их неудачной помолвки так и остались запертым хранилищем секретов, оставив Лиама изолированным в пустоте вопросов без ответов и разорванных связей.

Честно говоря, я все еще хотела узнать, что произошло, но не решалась спросить. Лиам был не из тех, кто говорит о чем-либо, даже о погоде.

Вместо этого я кивнула, почувствовав облегчение от его реакции. "Простите за назойливость".

Улыбка Лиама смягчилась и стала похожа на понимание. "Не стоит", — сказал он. "И не волнуйся слишком сильно. Сомневаюсь, что Сойер расстроится. Если это то, чего ты хочешь, наберись смелости и сделай это".

Его слова нашли отклик во мне: внезапный всплеск одобрения смешался с затаенной тревогой. Смогу ли я действительно набраться смелости, чтобы разрушить ожидания и проложить свой собственный путь?

"Спасибо", — прошептала я, и в моем голосе зазвучали нотки благодарности.

Когда Лиам вернулся к своей книге, я обдумала его совет, и во мне зародилось новое чувство решимости. Возможно, у меня появился шанс управлять своей судьбой, прокладывать будущее вне рамок традиций и ожиданий.

Когда дверь со скрипом открылась, возвещая о возвращении Сойера с бутылкой вина в руках, комната словно расширилась от его яркой энергии. Его присутствие, резко контрастировавшее со сдержанным поведением Лиама, озарило пространство неоспоримой харизмой. Высокий и хорошо сложенный, Сойер держался с легкостью человека, привыкшего быть в центре внимания, а он таким и был, учитывая, что являлся центральным игроком первой линии хоккейной команды Университета Лейкшора.

Его волосы, поразительного белого оттенка, были уложены в аккуратную прическу. Каждая прядь лежала на своем месте, обрамляя его точеные черты лица. Братья Вулфы были известны своими поразительными белыми волосами, семейной чертой, и оба носили их в неизменно растрепанном виде. Его стальные голубые глаза, похожие на летнее небо, завораживали всех, кто встречался с ним взглядом.

Неудивительно, что он был игроком. Он был слишком красив, чтобы не играть в эту игру.

Улыбка Сойера, заразительная и очаровательная, расплылась по его лицу, когда он вошел в комнату. В нем чувствовалась уверенность, его харизма была почти осязаема. Он излучал экстравертную энергию, способную заполнить любую комнату, — прирожденный светский человек, комфортно чувствующий себя в центре внимания.

Хотела бы я иметь такую уверенность.

Когда он поставил бутылку с вином, воздух, казалось, посветлел, но в его глазах плясало любопытство, когда он наблюдал за атмосферой между мной и Лиамом, чувствуя изменения в динамике комнаты.

"Хочешь?" Сойер жестом указал на бутылку, на его губах играла улыбка.

Я вздохнула, собирая всю свою решимость. "Вообще-то, Сойер, я думаю, нам следует отменить помолвку", — твердо сказала я, откладывая вилку. Серебро сверкнуло в свете звенящей люстры над головой.

Сойер никак не отреагировал. Он просто кивнул, как будто ожидал этого. Налив себе щедрую порцию вина, он сохранял спокойствие и невозмутимость. На другом конце стола Лиам поднял глаза от своей книги, и в его взгляде появилось любопытство.

"Завтра утреннее катание, Сойер", — вмешался Лиам с едва заметной ноткой в тоне.

Однако внимание Сойера оставалось приковано ко мне. Казалось, его ничуть не удивила попытка Лиама перевести разговор в другое русло. "Посмотрим, Лиам", — ответил он, отмахнувшись от упоминания об утреннем катании как от несущественного.

Но Лиам не собирался оставлять это без внимания. "Из-за твоего беззаботного отношения ты и занял третье место этим летом, Сойер", — холодно заметил Лиам, но в его словах прозвучал намек на обвинение. "Леви Кеннеди, единственный сын Далтона Кеннеди, занял первое место. Далтон. Кеннеди. Сын. Может, тебе стоит относиться ко всему серьезнее?"

Маска безразличия Сойера оставалась нетронутой, но в его небесно-голубых глазах плясало что-то неразборчивое, намекая на глубину, скрытую под его непринужденной внешностью. Невысказанное напряжение витало в воздухе, обнажая сложную структуру семьи Вулфов.

"А ты любишь поговорить", — проворчал он в ответ. "Разве тебя не задрафтовали шестнадцатым два года назад?"

"Вратари редко поднимаются высоко", — спокойно ответил Лиам, не обращая внимания на вспышку гнева брата.

Непринужденное опровержение Сойера на острое замечание Лиама о его истории драфта не вызвало ни малейшей реакции в накалившейся атмосфере. Равнодушие Лиама было почти осязаемым, а его ответ — расчетливым и холодным. Братья Вулфы тонко переругивались, в их обмене мнениями чувствовалось соперничество.

Когда Сойер переключил свое внимание на меня, меня захлестнула волна разочарования, смешанного с отставкой.

"Почему ты хочешь расстаться?" Он действительно выглядел озадаченным. "Я думал, мы действительно ладим".

Я вздохнула, чувствуя тяжесть всех невысказанных обид. "Давай не будем обманывать себя, Сойер", — начала я, в моем голосе звучала усталость. "Я знаю, что все эти договоренности были заключены, когда мы были молоды, но это не значит, что я хочу быть дурой. Ты ладил с Молли с соседней улицы и с обеими сестрами Кэрри, и все это в течение недели. Я не особенная". Я откинулся в кресле. "И вообще, через пару недель я начинаю учиться в Крествуде…"

Не успела я продолжить, как Сойер прервал мои слова. "Ты собираешься в Крествуд?" — вмешался он, и его внезапный интерес к моим планам застал меня врасплох.

Резкая перемена в его поведении на мгновение ошеломила меня. "Да", — осторожно ответила я, удивляясь его внезапному любопытству. Упоминание о Крествуде, похоже, вызвало в нем неожиданную искру интереса, хотя я не могла сказать, почему.

"Вы унаследовали команду своего деда, не так ли?" В этот момент проницательность Сойера поразила меня, как удар молнии. Его проницательный взгляд пронзил мой фасад, заставив меня на мгновение замешкаться. "Это ты призвала Кеннеди, или тебе не разрешили взять меня первым, потому что мы помолвлены?"

"Были", — поправила я. "Были помолвлены".

От смущения у меня по шее пополз румянец, выдававший мою попытку сохранить самообладание. Как я могла забыть о резкости Сойера, скрытой под его личиной плейбоя? Его замечание оказалось слишком близко к сердцу, слишком близко к правде, которую я изо всех сил старалась скрыть.

"И команда мне пока не принадлежит", — призналася я. "Она все еще находится на стадии оформления. Совет директоров занимается этим вопросом".

Груз этих незавершенных дел тяжело оседал между нами, напоминая о надвигающихся обязанностях и будущем, которое я с тревогой и решимостью ожидала. Неожиданное понимание Сойером моего семейного наследия и его связи с "Крествудом" стало для меня откровением, заставив пережить уязвимость от того, что мои секреты могут быть раскрыты.

Тяжесть наследования команды легла на мои плечи еще до завершения оформления документов. Наследие любимой франшизы моего деда вызывало одновременно гордость и опасения. Как я смогу соответствовать его видению, его преданности спорту и ожиданиям фанатов, которые почитали его имя?

"Я не знал, что вы связаны с Крествудом". Низкий монотонный голос Лиама нарушил напряженную тишину. Его любопытство отражало любопытство Сойера, но с тонким оттенком искреннего интереса, а не расчетливого допытывания Сойера.

"Это сложная ситуация", — предложила я, пытаясь найти хрупкий баланс между раскрытием информации и тем, чтобы не раскрыть слишком много. Переговоры, сложности передачи наследия команды — все это нависало над моим будущим, как тяжелый туман, сквозь который я еще не могла пробиться.

"Тебе стоит приехать в Лейкшор", — предложил он, и в его словах прозвучала убежденность. Его взгляд задержался на мне — приглашение, завуалированное в его обычном непринужденном поведении.

Лиам отложил книгу. "Последние два года мы были номером один в Крествуде", — спокойно заявил он, но в его тоне прозвучала нотка гордости. "Сразу после окончания школы почти гарантирован путь в НХЛ".

В воздухе повисла тяжесть их противоположных предложений, каждое из которых представляло определенное будущее. Лейкшор — интересный выбор, учитывая приверженность Сойера и, предположительно, уникальные возможности, — резко контрастировал с проверенным опытом Крествуда по выращиванию перспективных игроков НХЛ.

В комнате царило молчаливое напряжение, каждое предложение означало не просто выбор учебного заведения, а фундаментальное решение о траектории моей жизни — решение, о котором я и не подозревала, что приму его так скоро.

"Крествуд — идеальное место для Минки", — подтвердил Лиам, его уверенность в правильности выбора была очевидна. "Лучшие игроки драфта, практический опыт в академии — все это идеально подходит для нее".

Правда.

Но… этого ли я хотела?

И знала ли я вообще, чего хочу?

Я хотела войти в роль, которую мне отвел дед, но означало ли это, что я должена продолжать играть по правилам, которые он установил для меня в детстве?

Вздох Сойера эхом разнесся по комнате, в нем слышался отказ. "Значит, свадьбы не будет?" — спросил он, оглянувшись на меня.

"Нет", — ответила я, мой голос был тверд.

"Тогда я могу уйти?" Его вопрос повис в воздухе, его резкость почти поразила. "Не обижайся, но ты хоть и красивая на вид, но какая-то скучная, а тут еще и костер разгорается. Поскольку я уже знаю, что не смогу залезть к тебе в штаны, то лучше не буду тратить время на попытки".

Его слова были прямолинейными и с характерной для него непочтительностью. Однако каким-то образом они несли в себе законченность, согласие с моим решением. Когда он вышел из комнаты, тяжесть нашей неразрешенной связи осталась, но во мне поселилось чувство облегчения, уверенность в том, что я иду к будущему, где выбор будет за мной.

И это было то, чего я действительно хотела.

Настоящей свободы.

2

Леви

Впервые за долгое время я почувствовал… холод.

Я стоял на чистейшем льду "Ящика Пандоры", ультрасовременного тренировочного комплекса "Титанов", и хмурился. Вокруг меня роскошь катка мерцала под лучами раннего утра. Этот комплекс был свидетельством роскоши — сверкающие поверхности, передовые технологии и все удобства, о которых только может мечтать игрок.

Но я ничего этого не замечал.

Не тогда, когда я был сосредоточен на чем-то гораздо более важном.

Я точно забрасывал шайбу за шайбой в пустые ворота, мои движения были отточены бесчисленными часами, проведенными за оттачиванием броска. Высококлассная обстановка "Ящика Пандоры" не привлекала меня; преданность своему ремеслу оставалась неизменной независимо от экстравагантности арены. Для меня дело было не в обстановке, а в неустанном стремлении к совершенству в своей игре.

Я не хотел быть своим отцом.

Эхо от каждой шайбы, попавшей в сетку, разносилось по залу, как симфония решимости. Холодный воздух жалил мои щеки, что было приятным ощущением на фоне огня, пылавшего внутри меня. Я отгородился от окружающего мира, находя утешение в привычном ритме тренировок, с каждым броском приближаясь к мастерству.

Когда рассветный свет проникал сквозь огромные стеклянные окна, окрашивая лед в золотистый оттенок, я не отвлекался от своей цели — неустанного стремления к совершенству в своем деле.

Рассветный свет проникал сквозь огромные стеклянные окна, заливая лед золотистым светом, а я оставался сосредоточенным на своей цели — неустанном стремлении к совершенству в своем деле.

Ритм стрельбы продолжался, каждая шайба точно попадала в сетку, пока тишину арены не прорезал голос.

"Так это ты тот парень, о котором все говорят".

Я остановился и повернулся лицом к неожиданному прерыванию. Там стоял тренер Томас Морган, фигура, о которой часто говорят, но с которой никогда не сталкивались. Его черные волосы были взъерошены под тусклым светом, а в ореховых глазах читалась мудрость, намекающая на многолетний опыт игры. Одетый в кожаную куртку и темные джинсы, он излучал бесстрастный авторитет, который требовал уважения.

На вид тренеру Моргану было около сорока лет, а шиворот, обрамляющий нижнюю половину его лица, придавал ему загадочную ауру. Я нахмурилась, заметив его растрепанный вид. От его неожиданного присутствия веяло знакомостью, как будто его репутация опережала его в хоккейном мире.

Я моргнул, на мгновение застигнутый врасплох его внезапным появлением. "Тренер", — сказал я, узнав его по бесчисленным историям и похвальным отзывам. Он был фигурой, под чьим руководством можно было строить карьеру.

Он окинул меня оценивающим взглядом, словно оценивая мою ценность на льду. "Я слышал о вашем решении отказаться от игры", — заметил он с едва уловимой ноткой любопытства в голосе. "Смелый поступок для лучшего игрока драфта".

Я пожал плечами, встретив оценивающий взгляд тренера Моргана с решимостью. "Если я могу совершенствоваться быстрее, то лучше сделать это, пока я молод, у меня еще есть возможность для этого", — объяснил я.

Но это была неправда.

Я здесь не для того, чтобы совершенствоваться, но ему не нужно было этого знать.

Тренер Морган кивнул, скрестив руки на груди. "Команде повезло с тобой", — признал он, в его тоне прозвучал намек на одобрение. Но в его следующих словах прозвучало предостережение. "Не жди, что к тебе будут относиться как к королевской особе. То, что тебя задрафтовала последняя команда твоего отца, не означает, что к тебе будут относиться иначе, чем ко всем остальным".

Его слова разрушили все затянувшиеся предположения, заставив меня осознать реальность выбранной мною среды. Груз ожиданий и тень наследия моего отца в спорте не были защитой от стандартов усердной работы и самоотдачи, требуемых в этих стенах.

При упоминании об отце и его бывшей команде по моему лицу пробежала тень. Нахлынули воспоминания, воспоминания о запятнанном наследии, о карьере, прерванной той самой организацией, которая теперь держала мою судьбу в своих руках. Боль от этой истории, горечь, которую она хранила, заставили меня крепче сжать палку.

Как могла команда, которая погубила моего отца, разрушила его мечты, набраться смелости и выбрать меня? Ирония висела в воздухе, и это была горькая пилюля, которую нужно было проглотить. Часть меня, которую я не озвучивал ни тренеру Моргану, ни кому-либо еще, хотела заставить их почувствовать всю тяжесть этого решения, как-то наказать их. Возможно, это была одна из причин, по которой я отступил, чтобы сохранить контроль, придержать свой талант, пока не сочту нужным.

Но эти мысли были только моими. Вместо того чтобы высказать бушевавшее внутри смятение, я отвернулся от тренера Моргана и продолжил обстрел пустых ворот. Ритмичный стук шайб, попадающих в ворота, эхом разносился по льду — ровный ритм, отражавший буйство и решимость внутри меня.

"Оставь это для тренировки, парень", — голос тренера Моргана прорезался сквозь эхо выстрелов. "Твои товарищи по команде должны появиться в любой момент".

Я не взглянул на Моргана, сосредоточившись на сетке, когда забрасывал очередную шайбу. "Со мной все будет в порядке", — ответил я, мой голос был решительным, но слабая нотка подчеркивала заложенную в нем решимость.

Шли мгновения, и одиночество катка нарушили другие люди: звук коньков, скользящих по льду, заполнил пространство. Мои товарищи по команде выходили на лед, подбирали шайбы и начинали разминку.

На фоне растущей активности я оставался в своей зоне, отбивая один за другим броски в пустые ворота, — одинокая фигура среди суматохи. Не обращая внимания на остальных, я погрузился в стремление к совершенству, а стук шайбы о ворота служил мне щитом от внешнего мира. В тот момент лед был моим убежищем, убежищем от того, что ждало меня за пределами катка.

Звук коньков по льду приблизил еще одного игрока, прорвав кокон моей тренировки. "Привет", — позвал меня голос.

Я оглянулся, поприветствовал его коротким кивком, но все еще был сосредоточен на сетке.

"Я Майкл Картер".

Майкл, известный в хоккейных кругах как "Желтая вспышка" за свои светлые волосы и молниеносную скорость владения шайбой, не выглядел обескураженным моим сдержанным поведением. "Приятно наконец-то познакомиться с вами", — сказал он. "Я пытался найти вас на драфте, но…"

"Я ушел сразу после", — сказал я, не глядя на него.

Все думали, что Картер будет призван первым.

Меня они не ожидали.

Черт, я не хотел быть призванным первым. Только если это означало, что меня заберут они.

"Верно", — сказал он. "Не очень любишь развлекаться?"

Я промолчал, подтвердив его слова едва заметным покачиванием головы, но мое внимание по-прежнему было приковано к сети.

Он показал жестом на наши одинаковые тренировочные майки. "Похоже, мы будем кататься на одной линии", — заметил Майкл. "Ты все еще на левом фланге?"

Еще один кивок, и я продолжил забрасывать шайбы в сетку.

"Бохди Браун — наш правый фланг", — сказал он, жестом указывая на одного из игроков на льду. "Не такой быстрый, как мы, но у него мощный бросок".

Я бросил короткий взгляд на игрока, о котором шла речь, — громадную фигуру, чьи размеры, казалось, не соответствовали скорости и изяществу, характерным для нашей линии. "Этот гаргантюан с трудом держится на ногах", — заметил я, и это замечание проскользнуло без фильтра.

Майкл тихонько хихикнул. "Да, он большой, но не отступает", — сказал он. "И, как я уже сказал, у него сильный удар".

Мысль о том, что кто-то вроде него, лишенный тонкости и ловкости, может идти в ногу со мной и Желтым Флэшем, казалась невероятной. Я продолжал стрелять, не отрываясь, почти не обращая внимания на происходящий рядом разговор.

Тогда Майкл, не останавливаясь, продолжил. "Так что же заставило тебя отступить?"

Я наконец остановился и повернулась к нему лицом, выражение моего лица было настороженным. "Ты не обязан этого делать, знаешь ли", — ответил я. Невысказанное напряжение между нами сохранялось. "Ты не должен притворяться. Мы, конечно, товарищи по команде, но нам не нужно быть кем-то еще. На самом деле, я бы предпочел, чтобы мы этого не делали".

"Почему бы и нет?" спросил Майкл, искренне любопытствуя.

"Потому что связь отвлекает от совершенствования", — сказал я.

Резкий свисток тренера Моргана пронзил воздух, призывая собрать игроков. С неохотой игроки оставили свои упражнения и собрались вокруг него, и я оказался среди скопления талантов, составлявших команду.

Бохди Браун, правый нападающий, представлял собой разительный контраст с Майклом. Высокий и широкоплечий, его присутствие на льду, казалось, излучало силу. Несмотря на недостаток скорости, в его бросках чувствовалась неоспоримая сила.

Лиам, вратарь, возвышался над всеми, создавая грозную атмосферу между стойками. Он был одним из братьев Вулфов, и даже когда его лицо закрывала вратарская маска, клочки характерных белых волос торчали под разными углами. Из-за его роста ворота казались меньше, а его взгляд был непоколебим, глаза сканировали лед с непоколебимой интенсивностью. Его решимость и мастерство в защите ворот были очевидны, что свидетельствовало о его роли последней линии обороны команды.

Адриан Уиндзор, известный своими стратегическими ходами и проницательным пониманием игры, излучал спокойную уверенность. Он держался уверенно, его движения были продуманными и просчитанными. Его интеллект на льду сочетался только с умением читать нюансы игры.

И наконец, Генри Мэтерс, защитник, чье мастерство в нападении не имело себе равных. Его рост был стройным и в то же время подвижным, а уверенность в шагах свидетельствовала об игроке, который не боялся рисковать и идти вперед. Его умение забивать голы с задней линии делало его грозной силой на льду.

А еще он был внуком человека, который погубил моего отца.

Я стиснул зубы.

Часть меня хотела расправиться и с ним.

И, возможно, я это сделаю.

Но только после того, как покончу с ней.

В конце концов, именно сестра Мэтерса унаследовала команду.

Тренер Морган стоял в центре, обращаясь к команде с властным видом, который требовал внимания. "Итак, слушайте", — пронесся его голос по льду, прорезая затянувшиеся звуки скрежета коньков о поверхность. "Сегодня мы сосредоточимся на владении шайбой и переходах. Мы будем работать над быстрыми передачами, сохранением контроля и быстрыми переходами из обороны в атаку".

По свистку команда разошлась, и каждый игрок с точностью выполнил свою часть упражнения. Майкл носился по льду, демонстрируя свою ловкость, пробираясь через пробки, и демонстрируя свое мастерство владения шайбой. Браун занимал стратегически выгодную позицию, получая передачи и нанося мощные броски по воротам.

Лиам двигался с ловкостью, несмотря на свои габариты, ныряя для блокировки бросков с молниеносной реакцией. Продуманные движения Адриана демонстрировали его стратегическое позиционирование и точную организацию игры. Генри продемонстрировал свое мастерство в нападении, плавно переходя из обороны в атаку и ведя шайбу вперед.

Игроки двигались синхронно, выполняя передачи, защищаясь от обманных движений соперников и быстро передавая шайбу. Лед гудел от энергии, когда команда участвовала в тренировке, каждый игрок демонстрировал свои индивидуальные навыки, следуя указаниям тренера Моргана, что способствовало развитию чувства единства и цели в группе.

Игра разворачивалась как по сценарию — идеальный пас Майкла нашел свою цель, и я воспользовался возможностью. Инстинкт руководил моими движениями, я быстро маневрировал, шайба танцевала на моей клюшке, пока я оценивал свои возможности. Когда шайба покинула мою клюшку, я понял, что она была точной и предназначалась для верхнего угла ворот.

Но тут появился Лиам — колоссальная фигура в воротах, и при этом он двигался с ловкостью, которая не соответствовала его росту. В мгновение ока он напряг свое тело до предела, совершив невероятный атлетизм, и отразил мой удар, совершив захватывающее спасение. Его рефлексы были поразительны, он предотвратил, казалось бы, неизбежный гол.

Ощущение упущенной возможности было очень сильным, но прежде чем я успел переварить этот промах, слова Дэмиена Синклера прорезали воздух. "Если он может так двигаться, почему его невеста бросила его?"

Лиам не удостоил Дэмиена ответом. Вместо этого он просто бросил шайбу на лед, тем самым как бы отмахнувшись от назойливого комментария. Его молчание говорило о достоинстве, об отказе участвовать в ненужном балагане, который нарушал сосредоточенную атмосферу тренировки.

Свисток тренера Моргана пронзил воздух, ознаменовав окончание тренировки. Он привлек наше внимание, в последний раз собрав команду вместе.

Он вышел вперед, приковывая к себе внимание.

"Сегодня мы провели первую официальную тренировку в этом сезоне", — начал он, произнося слова твердо и целеустремленно. "И я хочу задать тон прямо сейчас". Его взгляд прошелся по группе, и каждый игрок обратил внимание на его слова. "Мне все равно, кто вы — драфт-пикинеры, новички или ребята, которые никогда не попадут в команду НХЛ. Сейчас вы — "Титаны". Ваши прошлые достижения или статус на драфте ничего не значат, когда вы выходите на этот лед в этой майке. Мы — одна команда. Мы поднимаемся и падаем вместе. Уважайте своих товарищей по команде, доверяйте им и отдавайте все силы каждый раз, когда выходите на этот лед. И уважайте себя. Я не потерплю пиздобольства".

Когда команда начала уходить со льда, их коньки приглушенным эхом отражались от холодной поверхности, я задержался, отстраненный от потока уходящих игроков. В то время как другие направились в раздевалки, я вернулся на лед, влекомый неослабевающим желанием отточить свои броски.

Голос тренера Моргана прорезал затихающие звуки уходящей команды, и его вопрос нарушил мое одинокое внимание. "Ты идешь, парень?" — спросил он, бросив на меня любопытный взгляд, возможно, озадаченный моим решением остаться.

Я покачал головой, на моем лице отразилась решимость, и я ответил: "Я еще не закончил".

Знакомый ритм забрасывания шайб в пустые ворота звал меня, это была неотразимая песня сирены, которую я не мог игнорировать.

Плечо горело, но мне было все равно.

Я не стану своим отцом.

Я не позволю, чтобы мое наследие, все, ради чего я работал всю свою жизнь, было напрасным.

И я сделаю все, что в моих силах, чтобы заставить Змей заплатить за то, что они сделали с ним… и за то, что, как они думали, они могут сделать со мной.

3

Минка

На следующее утро я проснулась с улыбкой на лице. Я больше не была помолвлена с Сойером Вулфом, и мой дядя ничего не узнал.

Пока.

Если мне удастся сохранить эту ситуацию, возможно, я найду способ уговорить его не заставлять меня выходить за кого-то замуж. Может быть, я смогу получить команду и независимость.

Я нашла утешение в своей спальне — убежище, овеянное воспоминаниями и мечтами. Стены были окрашены в мягкие лавандовые оттенки, что служило успокаивающим фоном на фоне шквала приготовлений, наполнявшего воздух. Антикварная мебель соседствовала с современными акцентами, отражая сочетание традиций и инноваций, которые определяли мою личность.

Кровать манила своими плюшевыми подушками, свидетелями бесчисленных ночей, проведенных в размышлениях. Полки, уставленные заветными романами и трофеями, рассказывали о моих успехах в учебе. Мой стол был загроможден ручками и дневниками.

Скоро я уеду.

Эта комната больше не будет моим домом, как прежде.

Волнение столкнулось с опасением, захватывающий прыжок на неизведанную территорию сменился болью от расставания с привычной рутиной.

Я не могла поверить, что действительно еду в Крествуд. Я знала о престижном учебном заведении благодаря Генри и его хоккейной карьере, но это не означало, что я думала, что у меня будет шанс поехать туда. Я думала, что Ричард наверняка захочет оставить меня здесь, чтобы присматривать за мной.

Но я ошибаался.

Отслеживая края заветной клюшки — наследия моего деда, — я пытался осознать всю грандиозность обещания Крествуда. На меня легла ответственность за наследие моей семьи, и это бремя одновременно вдохновляло и пугало меня. Генри должен был стать спортсменом, а я — владельцем. Наши роли определяли нас.

Я просто не была уверена, что смогу оправдать ожидания деда.

Стук без предупреждения вывел меня из задумчивости. "Войдите, — позвала я, отложив в сторону последний предмет одежды, который складывала, — любопытство разгорелось.

Дверь со скрипом отворилась, и на фоне мягкого света, проникающего в комнату, показался силуэт моего брата Генри. Его черные волосы и пронзительные голубые глаза резко контрастировали с моими чертами лица, постоянно напоминая о наших различиях. "Генри, что ты здесь делаешь?" воскликнула я, удивленная его неожиданным визитом.

Он вошел в комнату, нахмурившись.

"Разве ты не должен быть уже в Крествуде?" спросила я, недоумевая по поводу его присутствия, когда он, как игрок, уже должен был быть на пути к престижному учебному заведению. "Я думала, у тебя утреннее катание".

"Лиам что-то говорил о том, что вчера за ужином вы расторгли помолвку. Это правда?" Его вопрос повис в воздухе, а его глаза искали объяснения в моих.

У меня пересохло во рту от удивления и дискомфорта. Я не считала Лиама сплетником и не думала, что ему есть дело до того, чтобы упоминать об этом. Я полагала, что это был частный разговор, не предназначенный для чужих ушей. Возможно, Генри спросил об ужине, поскольку сегодня утром у них была тренировка. Как бы то ни было, внезапное откровение заставило меня почувствовать себя незащищенной.

Отойдя от кровати, я поспешно собрала вещи, пытаясь вернуть самообладание. "Я не ожидала, что Лиам…"

"Минка", — сказал он. Я сразу же узнала его тон, и у меня по коже пробежали мурашки. Я ненавидела, когда он обращался ко мне таким властным тоном. Он не был папой.

"Мы оба знаем, что я не буду счастлива с Сойером", — сказала я.

"Дело не в этом", — сказал он, и тяжесть его слов повисла в воздухе. Он шагнул в комнату, осторожно закрыв за собой дверь. "Браки были заключены по определенной причине — твой и мой". Его взгляд встретился с моим, непоколебимый и твердый, словно я осмелилась бросить вызов традициям, которые определяли наши жизни.

Мои пальцы сжались вокруг мягкого осьминога, которого мама подарила мне на Рождество, когда мне было восемь лет.

"Я отказываюсь чувствовать себя виноватой за то, что приняла первое решение для себя за долгое время", — сказала я, и в моих словах прозвучала спокойная решимость. Положив милых зверушек в свою огромную сумочку, я успокоилась. "Если ты захочешь разорвать отношения, я с радостью поддержу тебя".

Но хмурый взгляд Генри говорил о многом, и я знала, что он никогда не пойдет на это.

"Как бы я ни хотел освободиться от брака, связанного с незнакомкой, — начал он, — я не могу". Его глаза заблестели, и на кратчайшее мгновение маска сползла, и я увидела его разочарование. Но оно исчезло так же быстро, как и появилось. "Мы с тобой оба знаем, что я не могу".

Я ненавидела то, что он был прав.

Будучи первенцем в уважаемой семье Мэтерсов, Генри с ранних лет был окутан тяжелыми ожиданиями величия. Обладая врожденными спортивными способностями, он без труда преуспевал в спорте, получая внимание и возможности, предвещавшие многообещающее будущее. Однако, несмотря на его исключительные таланты, на пути к его судьбе возникли препятствия. Когда два года назад он попал на драфт, на него возлагались огромные надежды, но ему удалось занять лишь третье место — результат, не оправдавший папиных надежд. Разочарование тяжким грузом нависло над семьей, и Генри молчаливым грузом нес на себе эту тень.

Неважно, что я пыталась его успокоить. Неважно, что он был так чертовски хорош. Этого было недостаточно. Ни для моего деда, ни для Генри.

Замысловатый гобелен браков по расчету в семье Мэтерс не был случайностью; это был тщательно продуманный проект, призванный охранять и регулировать семейное наследие. После неожиданной трагедии — безвременной гибели родителей в результате несчастного случая на лодке, когда мне было всего три года, — была сплетена паутина контроля и защиты, чтобы оградить семью от уязвимости. С самого раннего возраста мы оба были привязаны к тщательно продуманным нитям наследия Мэтерсов, наши жизни переплелись в грандиозном замысле, призванном укрепить влияние и власть семьи.

Среди ожиданий и предначертаний судьбы Генри нес на себе груз надежд предков и бремя исполнения чаяний семьи. У меня были свои ожидания, но они не шли ни в какое сравнение с его ожиданиями.

"А Ричард знает?" спросил Генри, понизив голос до шепота.

Моя кровь похолодела от вопроса Генри. От одной мысли о дяде Ричарде у меня по позвоночнику побежали мурашки. Но я взяла себя в руки, не желая показывать свою уязвимость.

"Даже если это так, Ричард уже ничего не сможет сделать", — сказала я. "Что сделано, то сделано".

"Он наследник, — напомнил мне Генри, его голос звучал резко, — он может выкинуть тебя из наследства, если захочет".

С решительным взглядом я опустилась на кровать. Я унаследую "Змей" — команду, которую Ричард жаждет заполучить в свои руки. Он ни за что не станет рисковать", — сказала я, будучи уверенной, что мое положение в семье и наследство, которое я получу, послужат щитом от любых резких действий со стороны дяди Ричарда.

"Ты бы поступила так неосмотрительно, если бы папа все еще был здесь?" Его слова ударили как лезвие, открывая раны, которые, как я надеялся, уже зажили.

Я стиснула зубы, избегая его взгляда, чувствуя тяжесть его пристального внимания.

Я отказывалась смотреть на него, пока он продолжал, и его обвинение вгрызалось в меня. "Ты подчинялась только тогда, когда папа подкупал тебя игрушками и книжками", — утверждал он, в его тоне сквозило осуждение. "Что бы он сказал сейчас?"

Смахнув набежавшие слезы, я постаралась сохранить голос ровным. "Это не имеет значения", — возразила я, мой голос дрожал от эмоций. "Папы больше нет". Реальность его отсутствия все еще жгла, рана еще не затянулась. "Была бы я помолвлена с Сойером, если бы он был жив? Возможно. Но его нет в живых, верно? Он мертв". Слова были тяжелыми от боли. "И я пытаюсь снова взять свою жизнь в свои руки. Если ты решил этого не делать, это не моя проблема".

"Ты думаешь, у меня есть выбор?" Горечь Генри просочилась в его слова, в его тоне появились резкие нотки. "Кто-то должен сохранить наследие Мэтерсов, и это явно не ты. Зачем вообще держаться за команду? Почему бы не позволить Ричарду забрать ее? Ясно, что тебе на нее наплевать. Ты ничего не знаешь о хоккее. Ты же не играла в него".

Я задыхалася, пытаясь унять свои эмоции. "Потому что он дал мне ее", — ответила я шепотом. "Он доверил ее мне".

"Только потому, что он знал, что я попаду в НХЛ и не смогу стать владельцем команды", — ответил Генри, его ответ пронзил воздух холодной жестокостью.

Я повернулася к Генри лицом, не в силах сдержать свой взгляд. "Меня не волнуют причины", — заявила я, мой голос звучал решительно. "В конце концов, папа доверил мне команду, и я не собираюсь его подводить".

"Но разорвать помолвку с Сойером Вулфом — это вполне приемлемо?" В тоне Генри явно слышался скептицизм. "Забавно, как ты умеешь выбирать".

Выпрямившись во весь рост, я встретила его пристальный взгляд. "Ты действительно беспокоишься обо мне, Генри?" Я бросила вызов, в моих словах прозвучало неповиновение. "Или ты просто завидуешь тому, что я сделала то, что ты всегда хотел сделать?"

Его взгляд усилился, и между нами зародилась тихая буря, наполненная невысказанными чувствами и неразрешенной напряженностью.

"Я уезжаю ровно в пять утра", — сказал он, не сводя с меня пронзительного взгляда. "Если ты не встанешь и не будешь ждать, я уйду, и тогда тебе придется искать другой способ добраться до Крествуда".

С этими словами он ушел, закрыв за собой дверь.

Не успела я обдумать напряженный обмен мнениями с Генри, как на мой телефон пришло входящее сообщение, на мгновение отвлекшее меня от тягостного разговора.

Какого черта? Ты серьезно рассталась с Сойером Вулфом?

На губах заиграла улыбка, когда я увидела знакомое имя своей лучшей подруги.

Связь между мной и Брук имела глубокие корни. Брук была моим другом, хотела я этого или нет, она постоянно присутствовала в моей жизни с самого детства. Ее слова всегда облегчали тяжесть любого бремени.

Когда я читала ее сообщение, напряжение, оставшееся после разговора с Генри, начало исчезать, и я на время отвлеклась.

Да.

Как? Этот парень — лис.

Он игрок.

Пшшшш. Он может сыграть со мной.

Я закатила глаза. Я думала, ты встречаешься с номером 42.

История знакомств Брук была вихрем впечатлений, но ни одно из них не было столь захватывающим, как ее нынешние отношения со Стивеном Хэнсоном, грозным игроком НХЛ, который считается лучшим игроком лиги, не говоря уже о центре. Они познакомились в Крествуде, когда Брук была широкоглазой первокурсницей, привлеченной интенсивностью и страстью, которые излучал Стивен как на льду, так и вне его. Его непринужденное обаяние и преданность своему делу покорили ее с самого начала, создав неоспоримую связь, которая преодолела границы их разных миров.

Их отношения развивались вопреки всему, преодолевая трудности, связанные с переездами, когда карьера Стивена привела его в самое сердце Техаса, а Брук вернулась в Крествуд на второй год обучения. Несмотря на разделявшие их мили, их связь оставалась непоколебимой, подпитываемая поздними ночными звонками, текстовыми сообщениями, наполненными неизменной поддержкой, и случайными визитами, которые зажигали искры общих воспоминаний о времени, проведенном вместе в Крествуде.

Статус Стивена как вершины НХЛ в сочетании с непоколебимой верностью Брук и ее преданностью учебе в Crestwood создавали картину отношений, процветающих среди вихря успеха и амбиций. Их история — это история расстояния и преданности, то, что я надеялась однажды иметь с мужчиной, которого выбрала для себя.

Сплетникам и романтикам нравилось так думать.

Вчера он так и не ответил на сообщение, хотя у него не было игры, сказала она. Я с этим покончила.

Мне жаль.

А я нет.

Думаю, мне нужно сосредоточиться на учебе.

Если я хочу стать владельцем "Змей", мне нужно, чтобы люди воспринимали меня всерьез.

Свидания с игроками этому не помогут.

Ты дочь декана Адама Вествуда.

Я уверена, что люди воспринимают тебя всерьез.

Она прислала кучу смеющихся и плачущих эмодзи.

Мое милое летнее дитя…

В общем, в этом году я завязываю с парнями.

Я думала, что буду жить викарно через тебя, но, видимо, нет.

Я вздохнула.

Я уже собиралась ответить, как вдруг появилось еще одно сообщение.

Я все понимаю.

Он горяч, но он игрок.

По крайней мере, он этого не скрывает.

В отличие от 42.

Я чувствовал ее горечь по телефону.

Эй, ты ведь слышала о "White Out"?

Звучало знакомо, но я не могла понять, почему.

Это андеграундная вечеринка перед ориентацией, которую устраивают на Тринадцатой авеню? Знаеш, прямо рядом с "Оленьим ликом" есть большой заброшенный сарай?

О, да. Я вспомнила.

Я нахмурилась.

Пожалуйста, не говори мне…

Думаю, в этом году мы должны там побывать.

Я вздохнула.

Ты же знаешь, я ненавижу вечеринки.

Знаю. Мне просто нужно это.

Я все время смотрю на свой телефон.

И это отстой.

Я не похожа на беспомощную девушку.

Но…

Я думала, что 42 — это другое, понимаешь?

Пожалуйста?

Она прислала кучу эмодзи с щенячьими глазками.

Отлично.

Ты лучший, Мэтерс.

Я должен тебе один.

Скорее, 700.

Добавь это в мой счет.

И кто знает?

Может, ты встретишь кого-нибудь, раз уж ты одинока.

Я фыркнула.

Честно? На самом деле мне было неинтересно.

Я впервые была одинока, и хотя мы с Сойером были помолвлены только на словах, было приятно наконец-то стать свободной.

Этот год изменит нашу жизнь!

Я не могла перестать ухмыляться.

Потому что в глубине души я знала, что она права, и я была так готова к этому.

4

Леви

Я вошел в свою комнату в общежитии, держа в руке чашку чая "Эрл Грей" из кафе "Ривер Стикс". Аромат витал по комнате, но когда я сделал глоток, мои губы сжались в разочаровании. Он не соответствовал моим стандартам — отнюдь. Чаю не хватало крепости и точности заваривания, которые я предпочитал. С тихим выдохом я поставил чашку на стол, и ее пар лениво закружился в воздухе.

Комната была компактной, но организованной именно так, как мне нравилось. Кровать размером с двуспальную была безупречно заправлена, темно-синее покрывало аккуратно выровнено на фоне бледных стен. На письменном столе аккуратной стопкой лежали учебники, а по бокам стояли памятные хоккейные сувениры. Несмотря на ограниченный вид на внутренний двор кампуса, естественный свет из окна заливал комнату безмятежным светом, подчеркивая ее первозданную чистоту. Стены остались голыми, свободными от фривольности.

Сделав еще один глоток разочаровывающего чая, я грациозно устроилсь в потертом кресле, стоящем в углу комнаты. Подушка слегка подалась под моим весом, но это было лишь кратковременное отвлечение от безупречной обстановки.

Было приятно погрузиться в тишину.

У меня не было намерения заводить друзей. Я приехал сюда, чтобы получить образование и стать лучшим игроком, каким только мог быть. Но я прекрасно понимал, что мир может рухнуть, что команда, которую ты когда-то считал семьей, может предать тебя и бросить на произвол судьбы. Моему отцу не на что было опереться. И поэтому его не стало.

Со мной бы такого не случилось.

Я этого не допущу.

Вздохнув, я откинулся в кресле и поставил чашку с теплым чаем на стол. Несмотря на первоначальное разочарование от напитка, во мне поселилось чувство спокойствия. Это было начало новой главы, которая должна была развернуться в стенах этой комнаты общежития.

Мой телефон пиликнул, когда я поставил его на зарядку на тумбочке.

Кто, черт возьми, может писать мне? Мой номер был только у нескольких человек, и так было задумано.

Я заставил себя встать и подошел к тумбочке.

На экране высветился незнакомый номер.

Привет, это Майкл. Просто хотел пригласить тебя сегодня на "Белый выход".

Не уверен, слышал ли ты о нем.

Мне сейчас не хочется находиться среди людей, — ответил я.

Я отложил телефон и вздохнул.

Я не понимал… доброты Майкла Картера. Это беспокоило меня больше, чем я хотел признать. Разве он не должен быть зол? Всю жизнь ему твердили, что он будет призван первым, а потом…

А потом его не призвали.

Зато призвали меня.

Неужели это какая-то ловушка, способ смутить меня?

Неужели он действительно думал, что я на это попадусь?

Резкий стук в дверь прорезал тишину моей комнаты в общежитии. Мой взгляд метнулся к входу, и мелькнувшее узнавание разожгло во мне огонь раздражения. Не дожидаясь разрешения, дверь распахнулась, и на пороге появилась моя мама в сопровождении двух младших сестер.

"Леви!" — крикнула она достаточно громко, чтобы я был уверен, что человек в коридоре услышал. "Ты ушел, даже не попрощавшись! Я же просила тебя разбудить меня! Я собиралась приготовить тебе завтрак и кофе…"

"Твой кофе — не более чем грязная вода", — сказал я.

Она рассмеялась, похлопав меня по плечу. Я напрягся. Я не люблю, когда ко мне прикасаются. "Как ты можешь просто уйти, не попрощавшись? У меня есть кое-что для тебя". Она открыла свою сумку. "Так, где это? Я знаю, что она у меня где-то была. Дай мне минутку…"

"Я не собиралась прощаться", — резко ответил я, с раздражением поднимаясь со стула. В комнату словно вторглось их внезапное присутствие.

Мамино неодобрение скрывалось под ее обеспокоенным фасадом, а сестры смотрели на меня с любопытством и опаской.

"Мам, — сказала Рика. "Он лежит на приборной панели машины, помнишь? Ты же не хотела, чтобы он погнулся?" Она протянула матери листок бумаги.

"Ну да, ну да, конечно". Она улыбнулась Рике. Она взяла бумажку и протянула руку ко мне, словно хотела, чтобы я взял ее.

"Что это?" спросил я, даже не потрудившись посмотреть сам.

"Это ваша с папой фотография", — сказала Селеста. "Почему ты всегда такой злой? Мама просто хочет, чтобы она была у тебя".

"Я не знаю, почему", — сказал я, но все равно взял фотографию. Я хотел, чтобы они как можно скорее покинули мою комнату. "Она знает, как я отношусь к отцу".

"О, и его нож!" Она достала кожаный мешочек, потрескавшийся от возраста, и протянула его мне.

"Кинжал", — сказала Селеста, закатив глаза.

Я сморщил нос. "Мне он не нужен".

"Перестань быть таким занудой, Леви", — сказала она. "Ты же знаешь, он хотел, чтобы он был у тебя".

"Это не значит, что я хочу его", — сказал я.

Рика бросила на меня взгляд, который, казалось, говорил: "Просто возьми его".

Я поджал губы и задумался о том, куда бы выкинуть его, как только они уйдут.

"Ты уверен, что это хорошая идея?" — спросила мама, оглядываясь по сторонам и игнорируя мой комментарий. "Леви, ты мог бы сразу отправиться в НХЛ. Зачем ходить в школу, если можно пойти по стопам отца?"

"Мам, — сказала Рика, заправляя за ухо золотистую прядь волос. "Это разумная идея — получить образование. А что, если с НХЛ ничего не получится?"

"Ерунда", — сказала она, пренебрежительно махнув рукой. "Леви лучше, чем был твой отец. Ему не нужна отсрочка. Его не отправят на повышение квалификации. Я уверена, что он начнет играть в "Змеях". Им нужен левый нападающий…" Она прочистила горло. "Знаешь, нам бы тоже не помешал этот чек".

Я стиснул зубы.

Конечно.

Именно поэтому она проехала сорок минут от Бентон-Харбора до Саут-Хейвена.

Почему я не удивился?

Слова моей матери прорезали воздух, как непрошеное вторжение. "Еще не поздно передумать", — убеждала она, в ее голосе звучали нотки отчаяния. "Ты можешь позвонить Ричарду… ох, как же его зовут? Ричарду Мазерсу? Думаю, он отвечает за "Змей"…"

"Разве внучка не унаследовала его?" уныло спросила Селеста, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

"Да, но она не владеет им, пока не окончит школу", — ответила мать. "О, но Леви. Твой отец был Змеем. Уверена, они с радостью примут тебя…"

"Я сказал, я не пойду", — пробормотал я. Я подумывал сделать еще один глоток чая, но мой желудок взбунтовался. "Я останусь здесь и вернусь в команду, как только удовлетворительно разовьюсь и закончу обучение".

"И что мне делать?" — спросила она, раскинув руки. "Если бы ты вернулся, первый чек поступил бы на твой счет, и тогда я смогла бы выплатить ипотеку".

Я нахмурил брови в недоумении. "Я уже выплатил ипотеку", — ответил я, чувствуя, как во мне зарождается подозрение. Деньги, которые я доверил ее заботам, средства, которые я выделил на домашние расходы, — куда они делись?

"Мне нужно было заменить лобовое стекло на машине", — утверждала она.

Я знал, что так будет лучше.

Дело было не в машине, а в том, что ее привычка тратить деньги вышла из-под контроля. Меня охватило разочарование, когда я понял, что мое отсутствие только усугубит ее бесконтрольные траты.

Я посмотрел на Рику. Ее бледные щеки побледнели, и я понял, что мои подозрения были верны.

Когда я взглянул на мать, ее фасад дрогнул под моим пристальным взглядом, выдавая правду, скрытую за ее словами. Я знал, что никакого ремонта лобового стекла не было — это было завуалированное оправдание, маскирующее безрассудные траты, которые стали для нее нормой. Груз разочарования и предательства тяжело лег на мои плечи, но я уже привык к такому напряжению.

"Тебе нужно найти работу". Слова вырвались из моего рта, окрашенные разочарованием.

Оскорбленный взгляд матери только усилил бушующее внутри меня смятение. "Я жена хоккеиста, — ответила она с нотками возмущения в голосе, — мне не нужно…"

"Была", — резко вмешался я. "Отца больше нет — он умер, помнишь? Вы больше не женаты. Единственное, что у нас осталось, — это его фамилия, и все из-за того, что он сделал выбор, и из-за того, что ему не на что было опереться".

"Команда обещала ему компенсацию", — заметила она, пытаясь оправдать свою зависимость от гипотетических средств. "Они так и не выполнили обещание. Вам следует спросить мистера Мэтерса…"

"Я не попрошу у них ни пенни за пределами моего контракта", — прорычал я, пресекая ее попытки переложить ответственность. Горечь от невыполненных обещаний и тяжесть неоправдавшихся ожиданий захлестнули меня. Судьба моего отца, разбитые вдребезги обещания, а теперь еще и ее зависимость от неуловимой компенсации — я не мог взвалить на свои плечи всю тяжесть их последствий.

"Может, нам пора?" — тихо пробормотала Рика, пытаясь разрядить нарастающее напряжение.

Селеста насмешливо хмыкнула, отстранилась от стены и, не оглядываясь, вышла из моей комнаты.

Хорошее избавление.

"Не тебе указывать мне, что делать, Рика!" — огрызнулась мама. "То, что у тебя есть стипендии во всех этих университетах, не означает, что ты лучше меня".

"Я никогда не говорил…"

Я не мог сдержать кипящее разочарование. "Тебе стоит послушать Рику", — сказал я, и в моем голосе прозвучали нотки горечи. "Она единственная в нашей семье, у кого есть хоть капля здравого смысла". Груз ответственности, который я взвалил на себя после смерти отца, нарастал во мне. "Хочешь, чтобы ипотека была выплачена, тогда плати за нее. Выполняй свои обязанности матери и заботься о своей семье".

"А разве ты не должен выполнять свои обязанности единственного сына и стать мужчиной?" Ее слова были извращенным отражением ее ожиданий. "Вместо этого ты отбросила свой долг. Ты не заботишься о нас. Тебя волнует школа и побег". Она усмехнулась. "Ты заботишься только о себе. Никогда не думала, что мой единственный мальчик может быть таким эгоистом".

Разочарование и обида кипели под землей. Я устал от ожиданий, невыполненных обещаний и постоянного давления, чтобы быть опорой. Суровая реальность нашей напряженной семейной динамики, борьба и невысказанные обвинения — мы все боролись с грузом неоправдавшихся ожиданий и шрамами, оставленными выбором моего отца.

"Согласна ты или нет, но он поступает правильно, мама", — вмешалась Рика. "Он прав. Насчет папы. Насчет всего этого. Ты не можешь заставить его что-либо сделать".

"Понятно, — сказала она, поворачиваясь лицом к Рике. "Моим детям нравится объединяться против их бедной, убитой горем матери? И это все?"

"Ладно, Леви", — выплюнула она с ощутимой горечью. "Я пойду. Но если нас выкинут из-за того, что ты боишься вступить в старую команду своего отца, это будет на твоей совести".

И с этими резкими словами она ушла, оставив после себя осадок неразрешенного конфликта и шлейф сдерживаемых эмоций.

Ее обвинения еще долго звучали в комнате. Чувство ответственности и вины, которое она пыталась навязать мне, было знакомым бременем — с ним я боролся с тех пор, как умер мой отец. Надвигающаяся перспектива выбора между моими собственными стремлениями и грузом семейных ожиданий казалась неизбежной ловушкой, заставляющей меня разрываться между противоречивыми обязательствами.

Я ненавидел, что она все еще имеет надо мной такую власть.

Мой разум был ясен. Я точно знал, чего хочу. Но она все равно каким-то образом умудрялась впиваться в меня своими когтями, заставляя чувствовать хоть малую толику того, чего я не хотел.

Рика потянулась ко мне. Неуверенный жест в мою сторону был похож на молчаливую мольбу о связи среди раздора. Но прежде чем ее рука смогла преодолеть пропасть между нами, она заколебалась и со вздохом отстранилась.

"Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Леви, — пробормотала она с горько-сладким чувством, повисшим в воздухе. "Она ошибается, ты знаешь. Не волнуйся за нас. Мы со всем разберемся".

Она отвернулась, оставив меня стоять на месте после ее ухода.

Вот только я знал, что это значит.

Рика разберется.

Рика спасет их.

Не мама.

Не родительница.

И я ненавидел Рику, потому что знал, каково это.

Я подумывал о том, чтобы протянуть руку помощи, остановить ее от ухода, но слова ускользали от меня. Напряженные отношения между нами, сформированные тактикой разделения нашей матери, оставили непреодолимую брешь. Годы, в течение которых мы чувствовали себя чужими в собственной семье, натравленными друг на друга в маминых схемах, эхом отдавались в тишине между нами.

Когда Рика ушла, меня охватило сожаление. Она заслуживала большего, но я не знал, как ей это дать. Хоккей всегда был моим убежищем, моим спасением, но у моих сестер не было такой возможности. Селеста могла отвалить, а Рика? Часть меня хотела, чтобы мы были ближе.

Но, возможно, расстояние — это хорошо.

Я не мог позволить себе отвлекаться.

Не сейчас.

Я бросил мешочек на тумбочку и взглянул на телефон. В голове промелькнуло сообщение Майкла. Как бы я ни ненавидел назойливое присутствие людей, оглушительная тишина, которая сейчас окутывала комнату, казалась удушающей. Тяжесть неразрешенного напряжения в отношениях с семьей тяготила меня, и я не мог избавиться от этого груза, оставляя меня в пустоте.

Возможно, моя мать имела надо мной большую власть, чем мне хотелось думать. После того, что только что произошло, я бы предпочел оказаться на вечеринке, а не в одиночестве в комнате, полной призраков.

5

Минка

Крествуд был просто мечтой.

Я все еще не могла поверить, что нахожусь здесь.

Раскинувшийся кампус появился, купаясь в мягких оттенках рассвета, его величие вызывало чувство благоговения, как и у других почитаемых колледжей и университетов. Смесь нервной энергии и предвкушения сжимала мою грудь, когда я смотрела на исторические здания, прижавшись лицом к пассажирскому окну, как собака. Возвышающиеся строения украшали пейзаж, сочетая в себе классическую архитектуру и современные сооружения, которые, казалось, вдыхали жизнь в безмятежные окрестности.

Генри направил машину к впечатляющему входу, где под пологом вековых деревьев расстилились чистейшие лужайки, а дорожки украшали тщательно ухоженные сады. В воздухе витал электрический гул, атмосфера была наполнена обещанием новых начинаний. Он излучал ауру академического великолепия, его здания стояли как памятники высшему образованию, перекликаясь с шепотом амбиций и возможностей.

Когда мы перемещались по кампусу, я не могла не почувствовать прилив волнения, сменяющегося тревогой. Лабиринт зданий, каждое из которых обладало своим неповторимым шармом и предназначением, таил в себе обещание знаний, ожидающих своего часа. Мое сердце трепетало от нервного возбуждения перед перспективой начать новую главу моей жизни, где каждый уголок, казалось, таил в себе бесконечные возможности и трудности, которые нужно было преодолеть. Крествуд казался мостом в мир, где мечты обретают форму, а судьбы — жизнь.

Генри припарковался перед высоким зданием и посмотрел на меня. "Ты улыбаешься последние четыре мили, чудачка", — сказал он, не в силах скрыть свою мальчишескую ухмылку.

"Ничего не могу с собой поделать", — ответила я. "Наконец-то я…" Свободна. "Здесь".

"Это твои владения", — заметил он, без труда взваливая на плечи мой багаж, пока вел меня в величественное здание. Общежитие "Арктик Эдж" предназначено только для студенток. Мужчины не допускаются, если только они не находятся в общей зоне, в соответствующие часы или у них есть прямое разрешение. Это значит, что никаких парней".

Я закатила глаза. "Я не замужем, помнишь?" спросила я.

"Может, в том разрыве было что-то хорошее", — пробормотал он себе под нос.

Я тоже закатила глаза. Впереди возвышалось общежитие — архитектурное чудо, излучающее сочетание классической элегантности и современного комфорта.

Вход в общежитие украшали витиеватые арки и полированный мрамор, а величие шептало о традициях и исключительности.

Пока мы поднимались по лестнице, я разглядывала замысловатые узоры, украшающие стены. Полированные коридоры, увешанные портретами уважаемых выпускников и почетными грамотами в рамочках, создавали картину наследия и стремления.

"Здесь есть лифт?" спросила я.

Генри покачал головой. "Эти здания были построены еще в двадцатые годы, и декан Вествуд хочет сохранить традиции".

Я насмешливо хмыкнула. "Может, Брук сможет что-то с этим сделать", — сказала я себе.

Я сомневалась, что отец прислушается к ней, но в Брук всегда было что-то такое, что помогало ей добиваться своего, несмотря ни на что. Она была из той же семьи, что и моя, но при этом была такой яростной и независимой, что это сбивало меня с толку. Долгое время я ей завидовала. Но теперь я была рада познакомиться с ней. Я хотела учиться у нее, быть настолько уверенной в том, кто она есть, даже если это противоречило семейным ожиданиям.

Мы направились вверх по лестнице. Пока мы шли, я старался не обращать внимания на напряжение в ногах. К тому времени как мы добрались до моего этажа, я запыхалась и была уверена, что мое лицо в пятнах.

Генри, с другой стороны, даже не вспотел.

Засранец.

Мы вышли в коридор и прошли мимо нескольких девушек, которые захихикали, заметив его. Их смех танцевал в воздухе, мимолетно отвлекая Генри, который, казалось, не замечал этого, все его внимание было приковано к нашему пути.

Я закатила глаза.

На самом деле они были симпатичными.

Неужели мой брат был из камня? Не может же быть, чтобы он был верен своей невесте?

Я нахмурилась, мне стало любопытно, но я знала, что сейчас неподходящее время спрашивать.

Мои нервы представляли собой симфонию волнения и тревоги: предвкушение новой обстановки смешивалось с опасениями по поводу неизвестности, которая меня ожидала.

Он остановился в конце длинного коридора. Мы оказались прямо перед предпоследней дверью справа. Генри посмотрел на меня сверху вниз. "Брук рядом с тобой, вон там. Он указал на последнюю дверь рядом с моей. "Видимо, она потянула за несколько ниточек, чтобы вы двое…"

Не успел Генри договорить, как дверь распахнулась, и передо мной возникла Брук, которая бросилась ко мне и крепко обняла. Ее волнистые светлые волосы каскадом рассыпались по веснушчатому лицу, а лесные зеленые глаза блестели от возбуждения. "Минка, боже мой! Я ждала тебя!"

Когда она наконец отпустила меня, Брук повернулась к Генри, ее энтузиазм едва сдерживался. "Спасибо, Генри!"

Генри посмотрел на нас обоих с видом снисходительной фамильярности и слегка покачал головой. Он оставил мой багаж в комнате общежития.

"Я оставлю вас двоих поговорить", — сказал он с отеческим кивком и слабой улыбкой, после чего вышел, и дверь мягко закрылась за ним.

Когда Брук проводила меня в комнату общежития, мое сердце заколотилось от благодарности за ее заботу.

"Как только папа согласился, чтобы ты жила рядом со мной, я отправилась в магазин и купила все необходимое", — сказала она. "Я хотела быть уверена, что к твоему приезду комната будет готова. Мы не можем терять ни секунды!"

Комната встретила нас взрывом красок, каждый оттенок, казалось, был подобран вручную, чтобы вызвать ощущение вибрации и тепла. Стены были украшены яркими гобеленами, а сказочные огоньки переплетались между собой, создавая мягкое, неземное сияние во всем помещении.

У противоположной стены стояла кровать с уютными пледами лазурного и пурпурного оттенков. Над кроватью висела фотография Какаши Хатаке с его загадочным взглядом, наблюдающим за нами.

"О, боже мой", — сказала я, когда увидела ее.

"Разве тебе не нравится?" — спросила она. "Если бы ты не привела сюда парня, Какаши-сенсей определенно наблюдал бы за вашим сексом".

Я начала смеяться и игриво толкнула ее. "О, Боже!" повторила я, на этот раз скорее с недоверием, чем с энтузиазмом.

Комната представляла собой эклектичную смесь наших характеров — живость Брук отражалась в разноцветных креслах-мешках, расставленных вокруг низкого столика, украшенного подставками с яркими узорами. Книжные полки были заполнены множеством романов и коллекций манги. В одном из углов был разбит небольшой травяной садик: горшки с базиликом, розмарином и мятой грелись в лучах солнца, проникающих через окно.

"Правда?" спросила я. "Растения?"

"Они приносят хорошие вибрации", — объяснила она, опускаясь в кресло-мешок. "Это наука".

"А поливать их буду я", — заметила я.

"Это научит тебя ответственности", — ответила она. "Ты ведь хочешь быть самостоятельной, не так ли? Это отличный способ начать". Она выпрямила спину. "Как ты держишься? Твой дядя узнал о Сойере?"

Я покачала головой, и тяжесть надвигающегося откровения, словно камень, осела у меня в желудке. "Пока нет, — призналась я, — и Генри молчит… пока что. Но это лишь вопрос времени, и я не знаю, как все это объяснить".

"Ты никому не должна ничего объяснять, Минка", — сказала она мне, сверкнув глазами. "Это твоя жизнь, твои решения".

"Так вот как ты избавилась от помолвки?" поддразнила я, опускаясь на диван. Он все еще был жестким и новым, но он был моим, и это имело значение.

Цвет со щек Брук исчез в ответ на мой вопрос, а в ее зеленых глазах отразилась мимолетная уязвимость. Она покачала головой, заправляя прядь волос за ухо — эта привычка всегда была у нее, когда она чувствовала себя неловко.

"Мне повезло, что мой отец позволил мне покончить со всем", — тихо призналась она. "В любом случае, пожалуйста, скажи, что у тебя есть что-то для White Out".

"Ах, да". Я вздохнула. "Вечеринка".

Глаза Брук расширились. "Вечеринка?" — спросила она. "Это все равно что назвать "Титаник" кораблем. О White Out, желанной вечеринке для ориентации, говорит весь кампус, ясно? Все, кто есть, будут там". Когда Брук отвлеклась от обсуждения, ее глаза заплясали от возбуждения, и она оживленно рассказала о веселье и яркой энергии, охватившей мероприятие. "Единственное, что отвратительно, это то, что папа знает об этом и посылает пару профессоров, чтобы все испортить. Не для того, чтобы остановить, а чтобы присматривать, чтобы не было слишком шумно, понимаешь? Мы не можем запятнать драгоценное имя элитной академии или что-то в этом роде".

"Как ты думаешь, почему профессора соглашаются следить за этими вечеринками?" спросила я. "Я уверена, что это не прописано в их контракте".

"Это способ навести мосты или избежать последствий предыдущих действий", — признала она. "Иногда они хотят искупить свою вину перед моим отцом. Если говорить начистоту, то чаще всего они либо наказаны за что-то, либо пытаются вернуть расположение моего отца. Но это его способ убить двух зайцев одним выстрелом".

Она тихо вздохнула, обвела взглядом комнату, а затем понизила голос. "Ты слышала, кто преподает мораль и этику в профессиональном спорте?"

"Кто?" спросила я.

"Коннор Брэдли".

"Коннор Брэдли?" Мои глаза расширились. "Разве он не был уволен Детройтом из-за какого-то заявления о домогательствах год назад?"

Брук кивнула. "Его полностью уничтожили", — сказала она. "С тех пор он не играл. Это уничтожило все его шансы на попадание в Зал славы, хотя он вполне мог бы. Он был обладателем "Харт Трофи", забил пятьдесят голов в одном сезоне и просто талантливый игрок. Он был третьим лучшим бомбардиром в "Детройте", когда это случилось, несмотря на то, что ему было тридцать восемь".

"Почему твой отец позволил ему преподавать здесь?" спросила я.

"Во-первых, — сказала Брук, — мы не знаем, что он на самом деле сделал, кроме того, что он был пьян и попал в реабилитационный центр. Ходят слухи, что он переспал с одной из пиарщиц… ну, знаешь, с теми, которые носят топы и футболки на трибунах? Особенно после его развода, это кажется довольно правдивым. Но значит ли это, что он домогался ее? Сомневаюсь, иначе почему бы ей не подать заявление в полицию?"

Я покачала головой. "Похоже, это выше моих сил".

"Но так ли это?" — спросила она. Ты ведь собираешься унаследовать "Змей" после окончания школы, верно?"

Я вздохнула. "Наверное, это правда", — пробормотала я.

"В любом случае", — сказала она. "Я не удивлюсь, если он там. Мой отец наверняка быстро поставит его на место, чтобы Брэдли точно знал, чего ожидать. И поскольку это первая оливковая ветвь, которую ему предложили…" Она позволила своему голосу прерваться. Даже "Чайки" его не взяли, а ведь они его задрафтовали. Он пробыл там несколько лет, пока Серафина Хэнсон не обменяла его. У него связаны руки".

"Итак, если профессора собираются там быть, кто на самом деле туда поедет?" спросила я.

Брук вздохнула. "Честно говоря, это весело", — сказала она. "В смысле, мне нравятся танцы. Там проносят выпивку, и правда в том, что часто люди уходят раньше, потому что в это же время проходит вторичная вечеринка".

"Вторичная вечеринка?" спросила я.

Она закатила глаза. "Это глупо", — сказала она. "По сути, хоккеисты устраивают свой собственный драфт и спят со своими избранниками. Это способ войти в сезон".

Я сморщила нос от отвращения.

"Не может быть, чтобы Генри…"

"Я не знаю", — пролепетала она. "Я так не делаю. Я думаю, это глупо. Парни рискуют многим, особенно карьерой, а девушки — репутацией. Я рассказываю тебе об этом только потому, что к тебе могут обратиться, и я просто хочу, чтобы ты знала, во что ввязываешься, прежде чем что-то делать, понимаешь, о чем я? Я знаю, что для тебя это в новинку, и хочу, чтобы ты была защищена".

Я усмехнулся. "Я ценю это", — сказала я. "Но я могу справиться сама".

Брук хмыкнула. "Я знаю, что можешь", — сказала она. "Но ты никогда не знаешь. Эти игроки заботятся только о себе. Ясное дело, я бы знала". Она посмотрела на свои ногти. "И поскольку тебе предстоит унаследовать настоящую команду, я просто хочу, чтобы ты была начеку. Они же парни, помнишь? Они скажут все, что смогут, чтобы залезть к тебе в штаны, или, в твоем случае, чтобы получить контракт или что-то еще".

"Поверь мне, я принимала плохие решения, потому что верила в ложь", — сказала я. "Не то чтобы я искала секса. Я просто хочу… свободы. Понимаешь?"

Брук улыбнулась. "Да", — сказала она. "Я знаю". Она резко встала. "Ладно, давай начнем это шоу". Она начала доставать из моего чемодана горсти одежды. "Мы должны найти для тебя что-то идеальное для сегодняшнего вечера!"

Я усмехнулся, зная настойчивое стремление Брук подобрать идеальный наряд для любого случая. "Кажется, у меня здесь что-то есть", — сказала я, роясь в нагромождении тканей.

После недолгих поисков по комнате разнесся триумфальный возглас Брук. "Бинго! Посмотрите на это!"

Она протянула нежное белое платье, на ткани которого отражался мягкий свет полуденного солнца, проникающий через окно. Мои глаза расширились при виде этого. Платье было изысканным, идеальным сочетанием элегантности и простоты. Я даже забыла, что оно у меня есть, не говоря уже о том, что я его упаковала.

"Оно прекрасно", — вздохнула я, протягивая руку, чтобы прикоснуться к мягкому материалу. Платье имело приталенный лиф, украшенный сложными кружевными деталями, подчеркивающими талию, а затем каскадом переходящими в пышную юбку длиной до колена. Тонкие бретели, украшенные крошечными жемчужинами, украшали плечи, добавляя изысканности.

Брук усмехнулась и кивнула в знак согласия. "Это то, что нужно. Поверь, оно будет смотреться на тебе потрясающе!"

С чувством предвкушения мы решили, что белое платье — действительно победитель сегодняшнего торжества. Когда я прижимала его к себе перед зеркалом, я не могла не почувствовать трепет волнения. Платье, казалось, отражало суть этой новой главы в моей жизни — свежей, полной надежд и возможностей.

"Ух ты, Минка, ты сегодня вскружишь голову", — заметила Брук, ее глаза блестели от одобрения. "Я имею в виду, больше, чем ты уже делаешь. Я уверена, что один из парней заберет тебя. Ты просто должна быть бдительной, понятно?"

"О, прекрати!" сказала я. "Ты опять говоришь чушь, Брук. Клянусь."

"Я серьезно, Минкс", — сказала она. "Ты будешь выглядеть великолепно".

Я не могла не улыбнуться, чувствуя прилив уверенности. Платье гордо висело на двери, готовое к надеванию, и я почувствовала прилив волнения перед предстоящим вечером. Жизнь в колледже начиналась, и это платье должно было стать частью моей первой главы, очаровательной прелюдией к предстоящим приключениям.

Сейчас я не беспокоилась ни о Ричарде, ни о Сойере, ни о чем другом.

Я собиралась веселиться и быть обычной девушкой, которая принимает собственные решения не потому, что мне кто-то приказал, а потому, что я сама этого хотела.

6

Леви

Стоя перед амбаром на Тринадцатой авеню, я чувствовал себя как на краю чего-то, в чем не хотел участвовать. Вид выстроившихся на стоянке машин и отдаленный грохот музыки намекали на царящий внутри хаос. Вонь пролитого алкоголя, смешанная с едким привкусом сигаретного дыма, атаковала мои чувства, напоминая обо всем, чего я предпочитал избегать.

Часть меня жаждала повернуться на пятках и уйти, уединиться в своей комнате в общежитии. Но потом я подумал о матери и ее лобовом стекле, о клинке отца и старой фотографии, и внезапно мне захотелось остаться на месте. Я не хотел оставаться наедине с мыслями, которые когтями цеплялись за края моего сознания, которые я отгонял, надеясь, что они рассеются в шуме внешнего мира.

Я шагнул вперед, и звук моих ботинок по хрусту гравия смешался с отдаленными мелодиями веселья. Когда я вошел, передо мной развернулась сцена внутри — какофония голосов, смеха и звона бокалов. В воздухе витала энергия молодости, которую я с трудом улавливал.

Я нашел свободное место у края и наблюдал за происходящим со стороны. Музыка билась в моей груди, напоминая о пульсирующем ритме жизни, с которым я часто оказывался не в ладах. Контраст между хаосом вокруг меня и одиночеством, которого я жаждал в своих мыслях, казался разительным, почти шокирующим.

Я прислонился к стене, пытаясь слиться с фоном среди пульсирующей мании амбара. Непрекращающийся грохот музыки разносился по помещению, на мгновение заглушая мои мысли. Затерявшись в собственном мире, я надеялся остаться незамеченным, ища утешения в анонимности толпы.

Что угодно было лучше, чем тишина.

"Эй, ты не Леви Кеннеди?" Голос разрушил мою задумчивость, вернув меня в настоящее.

Я сузил взгляд и нахмурился, ничего не ответив. Я знал, в какую игру она играет. Это было написано на ее жеманной улыбке и едва заметном наклоне головы. Но сегодня я не был настроен на поверхностное общение, на бессмысленные светские беседы. У меня даже не было настроения трахаться. Мой разум был занят другими мыслями, от которых я никак не мог отделаться.

Я заметил легкое колебание в ее глазах, признание того, что это не тот ответ, которого она ожидал. Но я не стал смягчать свое поведение. Я здесь не для того, чтобы играть в социальные хитросплетения тусовочной сцены.

Ее подруга оттащила ее в сторону, а ее внимание быстро переключилось на кого-то другого в другом конце комнаты. Когда она отошла, гул толпы поглотил ее, оставив меня на периферии хаотичного сборища.

Я вздохнул, оттолкнулся от стены и решил выйти наружу, чтобы немного передохнуть, а может, я уже был готов уйти. Прохладный ночной воздух встретил меня, когда я покинул шум внутри. Прислонившись к наружной стене сарая, я закрыл глаза, пытаясь найти подобие покоя в тишине снаружи.

Несмотря на постоянную болтовню и смех за спиной, чувство одиночества обволакивало меня, как щит. Это было идеальное время, чтобы собраться с мыслями в тишине ночи.

Прохлада ночного воздуха была приятным контрастом по сравнению с удушливой суматохой внутри амбара. Не успел я собраться с мыслями, как раздались шаги. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому они принадлежат.

"Привет, Леви! Не ожидал увидеть тебя здесь", — удивленно воскликнул Майкл.

Я пожал плечами в ответ, сохраняя бесстрастное выражение лица. "Мне нечем было заняться", — пробормотал я.

Рядом с Майклом стоял Эрен, мой товарищ по игре, чье лицо я узнал еще на тренировке. В его выражении мелькнуло узнавание, когда он посмотрел на меня. Я взглянул на него, но мое внимание оставалось рассеянным: бурные мысли, бурлившие в моей голове, превалировали над светскими любезностями.

"Хочешь выпить?" спросил Майкл, ткнув большим пальцем в сторону входа в амбар.

Я покачал головой. "Я не пью", — ответил я.

"Почему?" спросил Эрен.

Я изогнул бровь, ответив тяжелым молчанием. Мне не нужно было объясняться с ним.

Брови Майкла нахмурились в легком удивлении, но он не стал продолжать, поняв мое расположение. "Да, я тоже", — сказал он.

В этот момент в наше пространство ввалился Дэмиен, о его присутствии возвестил слабый запах алкоголя. Его зачесанные назад светлые волосы блестели под тусклым светом, а в ледяных голубых глазах были заметны признаки опьянения. Но несмотря на это, в нем было что-то жесткое, что-то, что говорило о том, что он контролирует себя больше, чем на самом деле.

"Так-так-так, смотрите-ка, кто у нас тут", — пробормотал Дэмиен, в его словах сквозило издевательское удивление. "Малыши гуляют допоздна!"

Поза Эрена напряглась, в чертах лица мелькнула обида. "Отвали, чувак", — сказал он.

"О, еще только восемь, а у тебя уже трусики задрались, а, Мерсер?" — спросил он.

Майкл слегка хихикнул над шуткой Дэмиена, но даже я мог сказать, что она была вынужденной.

Я оставался бесстрастным, выражение моего лица не менялось, пока Дэмиен продолжал свое незваное вторжение в наше пространство.

Дэмиен наклонился чуть ближе, его дыхание несло безошибочный запах алкоголя. Может, оставим "White Out" для детей?" — спросил он, жестом указывая на площадку рядом с амбаром. "Там ты приглашен на призыв этого года".

"О чем, черт возьми, ты говоришь?" спросил Эрен.

Я хранил стоическое молчание, не обращая внимания на настойчивость Дэмиена. Его приглашение не привлекало меня, и у меня не было желания участвовать в том беспорядке, который он, казалось, так стремился принять.

"Ты не слышал?" Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами. "Это богато. У нас здесь есть Номер 1 и Номер 2, а ты не знаешь о собственном призыве "Крествуд Элит"? Так вот, мы отбираем горстку лучших… и призываем их. Кто трахнет нас первым? И в этом году у нас неплохой состав".

"Отвали", — повторил Эрен.

Ледяные глаза Дэмиена поймали взгляд Эрена. "Только так тебя и будут трахать, чмошник", — огрызнулся он. "Единственное, что у тебя есть, — это то, что ты Титан. В каком раунде тебя призвали? В шестом? Вот и все".

"Не интересно", — сказал Майкл.

Дэмиен закатил глаза. "Черт, когда это мы успели получить всех этих паинек — спросил он. "Тогда больше для меня. Жаль, что для тебя. Я слышал, здесь Брук Вествуд и младшая сестра Генри".

Младшая сестра Генри?

"Не уверен, что Вествуд посмотрит на меня дважды", — сказал Дэмиен, потирая подбородок. "Эта сучка трахается только с игроками НХЛ. Сначала Джастин Стоун. Потом Стивен Хэнсон. Неважно, что мой член размером с ее предплечье. Но я не знаю, хочу ли я трахаться с такой самодовольной. Может, Минка Мэтерс будет хорошим трахальщиком".

Мэтерс.

Он говорил о внучке Орала Мэтерса.

Человека, который отказался отправить моего отца в отставку.

Человек, который расторг с ним контракт после того, как он нажрался кокаина и женщин в ту ночь, когда "Змеи" стали чемпионами Восточной конференции. Он не сыграл в финале Кубка Стэнли. Он не получил перстень, когда команда стала чемпионом.

Он был опозорен.

Гнев пронзил меня насквозь.

Упорство Дэмиена на мгновение ослабло, а затем он бесстрастно пожал плечами. "Как хотите", — пробормотал он.

Когда он зашагал прочь, я неожиданно для себя сделал шаг ему навстречу. "Подожди".

Дэмиен остановился на полпути, на его губах играла ухмылка. "Я так и думал", — пробормотал он, снова поворачиваясь ко мне.

Майкл бросил на меня вопросительный взгляд, в его глазах мелькнуло беспокойство. "Ты уверен в этом, Кеннеди?"

Я кивнул, не глядя на него. В поведении Дэмиена было что-то такое, что возбуждало мое любопытство.

Уверенной походкой Дэмиен повел меня обратно в сарай, его поведение слегка изменилось, когда он пробормотал себе под нос: "Мы должны сохранять видимость", — пробормотал он. "Настоящая вечеринка проходит в другом месте, и академия не будет к нам благосклонна, если узнает об этом".

В его словах прозвучал намек на осторожность, тайное приглашение к чему-то, выходящему за рамки поверхностного веселья. Пока мы пробирались сквозь толпу, рука Дэмьена незаметным жестом указала на две фигуры, притаившиеся в углу.

Я проследил за его взглядом и сразу же узнал одну из них. Коннор Брэдли — бывший игрок НХЛ, ныне преподающий в академии. Его репутация в профессиональном сообществе сильно упала, и его падение с высоты было хорошо задокументировано.

Вот только никто не знал, что он натворил, — только то, что это было достаточно плохо, чтобы его уволили, и что "Детройт" не обязан выполнять его контракт.

"Коннор Брэдли", — пробормотал Дэмиен, в его тоне прозвучала смесь почтения и презрения. "Присматривай за ним. Он не единственный, за кем тебе нужно присматривать".

Я кивнул, хотя его загадочные слова оставили больше вопросов, чем ответов. Осознание того, что в этом сборище есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд, тревожило меня, но при мысли о встрече с ней во мне разгоралась искра интриги.

Погубить ее.

Случайное сканирование Дэмиеном танцпола резко прекратилось, когда он указал на пару девушек. Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно пытаясь понять меня.

"А кто из них? Вествуд или Мэтерс?" Ухмылка Дэмиена расширилась, в его глазах появился знающий блеск.

Мой стоический фасад остался неизменным, но внутренне я был поражен проницательностью Дэмиена. Его способность собирать воедино фрагменты информации из простых наблюдений была неожиданной, и это меня слегка нервировало.

Я ничего не ответил, отказываясь посвящать его в свои мысли.

Дэмьен продолжал ухмыляться, его уверенность не была поколеблена моим отсутствием реакции. Казалось, он наслаждался искусством тонкого манипулирования, мастер читать между строк. И все же в его ухмылке чувствовалась изюминка, едва уловимый вызов, словно он знал, что задел за живое, не нуждаясь в моем подтверждении.

"Вот." Дэмиен направил мое внимание на две фигуры рядом с Коннором Брэдли.

Оба были светловолосыми, но выделялись на фоне пульсирующей толпы. Одна из них была одета в белое платье, другая — в маленькое черное платье и вела жаркую дискуссию с Брэдли.

"Та, что в черном, ведет себя как законченная стерва, — Брук Вествуд", — сказал он. "Дочь декана. Драгоценная дочь, надо сказать. Единственный ребенок, в конце концов". Он указал на другую. "Другая — Минка Мэтерс".

Минка Мэтерс.

Она была одета в безупречно белое платье, которое, казалось, заключало в себе атмосферу чистоты. Ее прямые светлые волосы каскадом рассыпались по плечам, обрамляя лицо, источавшее ауру полной невинности.

Я не мог оторвать от нее взгляда, ее вид притягивал меня, несмотря на хаотичную обстановку. Ее фарфоровый цвет лица, обрамленный пронзительными голубыми глазами, обладал неземным качеством, сущностью, которая казалась одновременно загадочной и притягательной.

Что-то было в Минке — что-то помимо ее внешности, — что интриговало меня, неосязаемый магнетизм, который затягивал в уголки моего сознания. В этот момент она, казалось, существовала в собственном мире, не тронутая окружающим весельем.

Я хотел сломать ее.

Я хотел забрать этот взгляд нетронутой чистоты и запятнать его чем-то грязным и удушающим. Но пока я смотрел на нее, гнев перерос в нечто иное. Это было не просто желание сломать ее, а странная смесь очарования и возбуждения, которая пульсировала в моих венах. Это было извращенно, даже тошнотворно, но это было неоспоримо.

Голос Дэмиена прорвался сквозь мои мысли, возвращая меня в реальность. "Вижу, ты нашёл свою цель", — сказал он, его глаза мерцали от удовольствия. "Сомневаюсь, что она долго продержится. Особенно с учетом того, что ты выбрал последнюю".

Я оторвал взгляд от Минки, пытаясь вернуть себе самообладание. "Может, заткнешься на хрен?" пробормотал я, мой голос был едва слышен из-за грохота музыки и смеха вокруг нас. "Все не так".

Дэмиен недоверчиво фыркнул. "Конечно, Кеннеди. Как скажешь". Он склонил голову набок. "Обычно я не беру девственниц, но она выглядит так чертовски мило… Может, я сделаю исключение".

"Не трогай ее", — прорычал я.

Дэмиен хмыкнул. "Тебе нужно кончить, Кеннеди? Есть много девушек, готовых сделать это без лишних хлопот, которые, как ты знаешь, она тебе доставит".

Мне было все равно.

Дело было не в том, чтобы трахнуть ее, а в том, чтобы испортить ее.

Я хотел уничтожить ее больше всего на свете.

Моя жизнь превратилась в руины из-за неправильного выбора отца, но все это произошло из-за того, что ее дед привел его в пример.

А теперь владелец нагло зазывал меня в ту же команду.

Она заплатит.

Я заставлю ее.

В мои вены просачивалась тьма, подпитывая извращенные желания внутри меня. Насмешки Дэмиена лишь разжигали бушующий внутри ад, доводя мою решимость до предела.

"Держись от нее подальше", — предупредила я, в моем голосе звучал ядовитый укор. В моих словах чувствовалась опасная грань, невысказанное обещание возмездия.

Ухмылка Дэмиена на мгновение ослабла, его глаза сузились, когда он изучал меня. "Что в ней такого особенного? Ты же понимаешь, что она просто еще одна избалованная богачка?"

Но дело было не только в ее привилегированном воспитании или связях с властью. Все было гораздо глубже.

Это было личное.

"Я знаю, кто она такая", — выплюнул я, в каждом слове сквозило ледяное презрение. "И я знаю, что она собой представляет".

В глазах Дэмиена мелькнуло понимание.

"У меня есть право первого выбора", — сказал он. "Что ты за это сделаешь?"

"Чего ты хочешь?" спросил я. Я все еще не сводил с нее глаз.

Не мог.

Даже когда она прятала рот за рукой, смеясь над чем-то, что сказала ее подруга Брэдли.

"Я не знаю", — сказал он. "Но я что-нибудь придумаю. И ты дашь мне это, не так ли?"

Я промолчал.

"А что, если она не пойдет?" спросил я. "На настоящую вечеринку".

"О, она пойдет", — уверенно сказал Дэмиен. "Она захочет сделать что-нибудь бунтарское, а поскольку Генри нигде не видно, у нее будут все возможности". Он ухмыльнулся. "А с учетом того, что Вествуд нездорова, она выглядит созревшей и готовой к захвату".

Хорошо.

Я возьму ее.

Я сломаю ее.

Я заставлю ее пожалеть о том, что она вообще считала себя достойной улыбки, даже если бы она улыбалась как солнце.

7

Минка

Мы с Брук были окружены заряженной энергией вечеринки. Оживленный сарай окутывал пространство, в нем звучала грохочущая музыка, смех, смешивались запахи пота и алкоголя. Приглушенный свет отбрасывал туманное сияние, подчеркивая царящий внутри хаос.

Я никогда раньше не была на подобных вечеринках.

Черт, да я вообще никогда не была на вечеринках.

Сам амбар представлял собой деревенское зрелище, деревянные балки над головой создавали возвышенную, почти неземную атмосферу. Нити мерцающих лампочек пересекали потолок, отбрасывая мягкий золотистый оттенок, который танцевал по толпе. Танцпол был оживлен пульсирующей энергией, тела двигались в ритм музыке, а разговоры и смех эхом отражались от деревянных стен.

Однако мое внимание было быстро отвлечено, когда к нам приблизилась какая-то фигура. Коннор Брэдли — возвышающийся человек, которого я не ожидала увидеть, несмотря на предупреждение Брук. Его точеные черты лица обрамляли короткие светлые волосы и напряженные глаза, в которых чувствовалась резкость и присутствие, требующее внимания.

"Ну и ну, если это не дорогая дочка декана, осчастливившая нас своим присутствием", — заметил профессор Брэдли, в его тоне сквозило тонко завуалированное неодобрение.

Брук встретила его взгляд. "Брэдли", — ответила она с оттенком веселья, явно не обеспокоенная тем, что ее прервали.

Обмен мнениями между ними проходил с явным напряжением, в котором чувствовался намек на то, что между ними есть какая-то история. Присутствие Коннора, казалось, бросало тень на оживленную атмосферу, его поведение внушало уважение, несмотря на непринужденную обстановку.

"Это профессор Брэдли для тебя", — сказал он.

Она насмешливо хмыкнула и попыталась обойти его, но его рост в шесть футов три дюйма оказался перед ней. Она сузила глаза. "Что ты делаешь?" — потребовала она.

"На что это похоже?" — спросил он. "Я слышал, ты умная девушка. Уверен, ты сможешь догадаться".

"Чего я не могу понять, — сказала она сквозь стиснутые зубы, — так это почему ты меня останавливаешь".

Несколько других девушек проскользнули мимо нас. Брэдли не сводил глаз с Брук, игнорируя их.

"Ты знаешь, что будет, если твой отец узнает, что ты здесь, Вествуд", — надавил Коннор. "Он не хочет, чтобы ты находился поблизости".

"Насколько я знаю, ты мне не отец", — ответила она, не отводя взгляда.

На губах Коннора заиграла слабая ухмылка. "Верно, но я знаком с тем, как выносить мусор", — проворчал он с ноткой сухого юмора.

Брук недоуменно вскинула бровь. "Должно быть, так и есть, если учесть, как быстро твоя жена бросила тебя", — возразила она.

Его глаза сузились, а в льдисто-голубых глазах сверкнула та самая злость, из-за которой Брэдли прозвали Яростным Брэдли.

Брук встретила его непоколебимый взгляд. "И что ты собираешься с этим делать?" — ответила она, не теряя уверенности в себе.

"Кто-то должен наказать тебя, соплячка", — огрызнулся он. "Избалованная принцесса. Ты хоть представляешь, что происходит на этих вечеринках? Разве Стивен Хэнсон не рассказывал тебе, когда твоя пизда растягивалась вокруг его члена, как он трахал двух девушек в Хантерс-холле одновременно? Хм? Должно быть, это было примерно тогда, когда ты с ним сошлась, верно? Если только ты не была…"

Без предупреждения Брук ударила его по лицу. Он едва успел отреагировать. Вместо этого его губы дрогнули, но взгляд Брук был устремлен на ее руку, словно она не могла поверить в случившееся.

Как будто она не собиралась давать ему пощечину.

"Я задел нервы, да, принцесса?" — спросил он.

Она стиснула зубы и подняла на него глаза. "Мне не следовало тебя бить", — сказала она, хотя казалось, что слова даются ей с трудом. "Неважно, какой ты мудак, я не должна была тебя бить".

Его голова слегка дернулась назад, удивленная ее извинениями.

Честно говоря, я тоже была удивлена.

Он переместился, и гнев тут же исчез. "Послушай, — сказал он, его голос был все еще твердым, но уже без резкости. "Ты не должна быть здесь. Моя задница на кону…"

"Как будто мне есть дело до твоей задницы", — сказала она. "Это ты облажался в Детройте. То, что мой отец держит тебя на поводке, — твоя собственная проблема. Ты не можешь указывать мне, что делать. Я здесь. Я остаюсь здесь. И пока ты не перекинешь меня через плечо и не унесешь, я никуда не уйду".

Его глаза потемнели. "Не искушай меня".

Как Брук могла противостоять Коннору Брэдли, я не представляла. Я была уверена, что кто-нибудь вдвое крупнее ее уже обмочился бы.

Но только не Брук.

Бросив на меня последний взгляд, Брук потащила меня в сарай, ее щеки все еще пылали от противостояния с Коннором Брэдли. Я не могла не заметить красноту ее щек и жесткость плеч. Ее взволнованное состояние резко контрастировало с ее обычной уверенной аурой, и было странно видеть ее такой выведенной из равновесия.

"Что это было?" спросила я с беспокойством в голосе, пока Брук вела меня дальше в сарай. Мне пришлось кричать, чтобы нас было слышно из-за музыки.

Она крепче сжала мою руку и на мгновение замешкалась, прежде чем открыть рот. "Летом мой отец нанял Брэдли на основании предварительных тестов, — объяснила она. "Глупые вещи, такие как принести кофе, помыть машину, подстричь газон, даже почистить наш бассейн. В общем, он хотел проверить, стоит ли нанимать Брэдли, и ему пришлось надавить на него, потому что если Брэдли не может справиться с моим отцом, то он ни за что не справится с кучей детей из колледжа".

"Не похоже, что он может справиться с тобой", — заметила я.

"Да, но, похоже, я единственная, кто его достает", — ответила она. "Он отлично справился, или, по крайней мере, мой отец так считает. В конце концов, он его нанял". В ее тоне слышалось разочарование. "Такое ощущение, что он лично мне мстит из-за отца. Он вымещает это на мне, и это просто кошмар".

"По крайней мере, ты можешь с ним справиться", — сказала я.

Она вздохнула. "Не знаю, что в нем такого, но он действует мне на нервы", — сказала она. "Это раздражает. У него такое лицо, что хочется ударить, понимаешь? Такие большие глаза серийного убийцы и такая челюсть?"

Я закатила глаза. "Пожалуйста", — сказала я. "Я слышала, что у него было много вариантов. Он даже не уродлив".

Она насмешливо хмыкнула, но не стала возражать. "Неважно. Мне нужно потанцевать".

"Подожди", — сказала я, останавливая ее. Девушка столкнулась с Брук и пролила свой напиток. Брук нахмурилась, но ничего не сказала. "Почему он возится с тобой, зная, что ты можешь рассказать отцу? Я имею в виду, это довольно смело для такого человека, как он, особенно если учесть, что это первая кость, которую ему подбросили с тех пор, как его уволили в прошлом году".

"Я могла бы сделать это проблемой, но я не хочу, чтобы меня воспринимали как человека, которому нужно полагаться на влияние ее отца", — призналась Брук, ее взгляд был непоколебим, несмотря на скрытое под ним волнение. "Я хочу справиться с этим сама. Я не хочу, чтобы меня воспринимали как беспомощную девочку, которой нужен кто-то другой, чтобы спасти ее".

"Ему все равно не нужно быть таким засранцем", — пробормотала я, пытаясь понять, чем это чревато.

Она вздохнула. "Ты что, не знаешь, о ком говоришь?" — спросила она. "Но, как бы то ни было. Я не позволю ему запугать меня. Я хочу стоять на своем". Она посмотрела на меня. "Давай потанцуем, хорошо?"

Пульсирующий ритм музыки охватил нас, и мы с Брук стали раскачиваться в такт на танцполе. В переполненном сарае, в окружении таких же студентов, как и я, я потеряла себя в музыке. Казалось, стук музыки заглушал все тревоги этой ночи, оставляя после себя только захватывающее чувство свободы.

Когда я двигалась в такт с Брук, на затылке у меня возникло ощущение, что за мной наблюдают. Я обшарила толпу, ища источник взгляда, но мои усилия были тщетны. Как будто посторонние глаза оставались неуловимыми, скрытыми среди моря лиц, которые мелькали вокруг нас.

Однако среди оживленных танцоров мой взгляд метнулся к Коннору Брэдли, чье загадочное выражение лица привлекло мое внимание. Его глаза были прикованы к Брук, и в его взгляде чувствовалась напряженность, намекающая на нечто более глубокое, чем простое наблюдение. В том, как он наблюдал за ней, чувствовалось невысказанное напряжение, словно маска, скрывающая его мысли, когда он не сводил с нее пронзительного взгляда.

В чем же его проблема?

Я покачивалася в такт музыке, попав в водоворот оживленного танцпола. В голове промелькнула мысль — возможно, мимолетное желание, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня таким же пристальным взглядом, каким Коннор Брэдли смотрел на Брук. В том, как он смотрел на нее, было что-то магнетическое, интенсивное, что, казалось, окутывало ее невидимыми объятиями.

То, что на меня смотрят с таким глубоким вниманием, что чьи-то глаза задерживаются на мне с такой интенсивностью, которая говорит о многом, не произнося ни слова, — это желание будило во мне что-то, чего я никогда не знала, что хочу.

"Черт".

Мои глаза распахнулись. Я не осознавала, что погрузился в свои мысли, пока не услышал голос Брук.

"Это Генри", — сказала она.

"Что?"

Брук указала на Генри с другой стороны сарая.

"Какого черта он здесь делает?" спросил я. "Он никогда не ходит на вечеринки".

"Не знаю, — сказала Брук, — но какова бы ни была причина, я думаю, что это связано с той блондинкой. Он не сводил с нее глаз все то время, пока я его замечала".

Я моргнула. "Это Фрея", — сказала я.

"Фрея?"

"Его невеста", — объяснила я.

"Если они помолвлены, какого черта она танцует со старшекурсником?" спросила Брук, скривив губы от удовольствия.

"Я не…"

Генри оттолкнулся от стены.

Я оглянулся на Фрею, но увидел, что парень обхватил ее за талию.

"Черт", — сказала Брук. "Знаешь что? Я скажу Брэдли, чтобы он занялся своей работой и прекратил это, пока это не вышло из-под контроля. Я почти не вижу твоего брата сердитым, если он не на льду, и я видела, что он делает, когда он на льду. С тобой все будет в порядке?"

"Со мной все будет в порядке", — заверила я ее, пытаясь развеять ее тревоги.

Ее взгляд задержался еще на мгновение, молча оценивая мою решимость. Я встретила ее взгляд ободряющей улыбкой, скрывая слабый след неуверенности, который оставался внутри.

"Я уверена", — сказала я. "Если только ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой?"

"Я ни за что не хочу, чтобы Генри видел тебя здесь", — прошипела она. "А если он вернется к твоему дяде? Нет. Я сама разберусь с этим. Ты спрячешься. Туда, где он тебя не найдет. Только… не попадай в армию, Минка. Поняла?"

Я кивнула. Я двинулась через море тел, изо всех сил стараясь ни на кого не натолкнуться. Я сомневалась, что Генри вообще заметил бы это, учитывая, что его внимание было приковано к Фрее, но я не хотела ничем рисковать. Я не останавливался, пока не оказался на противоположной стороне амбара, ускользнув от внимания Генри. Едва повернувшись, я столкнулся с твердым присутствием.

Испугавшись, я подняла голову и встретилась с поразительным серым взглядом Дэмиена Синклера. "И что же такое чистое и невинное, как ты, здесь делает?" — спросил он.

Я на мгновение оглянулась, и мое беспокойство усилилось, когда вдалеке показалась фигура Генри.

"А, — сказал он. "Значит, твой брат все-таки появился. Я не был уверен, придет он или нет. Обычно он не приходит". Он снова посмотрел на меня. "Это все? Ты ведешь себя как плохая девочка, находясь там, где тебе не положено быть?"

Я стиснула зубы. Его слова были шелковыми, но в его глазах было что-то хищное, что-то, что намекало на опасность, что-то, что заставило мой желудок подернуться трепетом.

"Я могу помочь тебе", — сказал он. "Я могу вытащить вас отсюда. Он даже не заметит. Дело в том, что… ты не должна знать, куда мы идем. Мне придется завязать тебе глаза. Это секрет Титана". Он достал шелковистый белый носовой платок, такой же чистый и белый, как его зубы.

Зажатая между чувством страха и потребностью в убежище, я колебалась. Репутация Дэмиена как доминирующей фигуры в кругах колледжа промелькнула у меня в голове благодаря тому, что Брук быстро рассказала о команде перед нашим отъездом.

Я не доверяла ему.

Я знала, что он делал с девушками. Он использовал их как инструменты и избавлялся от них. Он был известен как Бессердечный Всадник, безразличный и стоический, но достаточно обаятельный, чтобы все сходило с рук.

Но сейчас он был моей единственной надеждой выбраться отсюда незамеченным.

Тяжесть решения висела в воздухе, с каждой секундой усиливая остроту моей дилеммы. Предложение Дэмиена оградить меня от возможной конфронтации с Генри казалось мне спасательным кругом, мимолетным шансом избежать последствий, с которыми, как я знала, мне придется столкнуться, если Генри поймает меня здесь. Он мог бы держать рот на замке из-за Сойера, но я не думала, что его добрая воля распространится на вечеринку в колледже.

Я нахмурилась.

Даже в Крествуде я чувствовала себя как в клетке, как будто за моим выбором постоянно следили.

Я знала, что мой дядя скрывается в тени, готовый наброситься на меня при любом признаке отклонения от его ожиданий.

Дамоклов меч висел надо мной, как власть Ричарда над моим образованием, его возможность использовать свое влияние и заставить меня переехать в более близкую, более контролируемую школу. Это была судьба, которую я не могла себе позволить, будущее, которому я не могла поддаться.

В этот напряженный момент предложение Дэмиена показалось мне мерцающим маяком надежды.

Тяжело вздохнув, я кивнула.

Это была авантюра, шаг в неизвестность, но риск казался пустяком по сравнению с последствиями, которые ожидали меня, если Генри узнает о моем присутствии здесь.

"Какая хорошая, маленькая девочка", — сказал он. "Я почти завидую, что позволил ему заполучить тебя".

Прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду, мое зрение исчезло — повязка была наложена на глаза и закреплена на голове.

Я не могла ничего видеть.

Единственным выходом было довериться Дэмиену Синклеру, но даже я понимала, что это плохая идея.

8

Леви

Комната гудела от пьянящей смеси предвкушения и желания. В воздухе висел тяжелый аромат мускусных духов и слабый намек на возбуждение. Я наблюдал за тем, как мои товарищи по команде смотрят на хихикающих женщин, которые добровольно завязали себе глаза, отдаваясь неизведанным удовольствиям, которые их ожидали.

Атмосфера была заряжена гедонистической энергией, но для меня это ничего не значило. Я был заперт в этой маленькой комнате, окруженный развратом и легкомыслием, которые не привлекали меня.

Я осматривал комнату, ожидая прихода Дэмиена. Мне что-то обещали, что-то, что принадлежало мне. Она грызла меня изнутри, эта неутолимая потребность обладать ею.

Я понятия не имел, откуда она взялась. На самом деле, я никогда раньше не испытывал подобных чувств. Словно огонь когтями впивался в мои вены. Как будто жизнь обрела новый смысл. Но оно было, оно было, и я должен был удовлетворить его любым способом.

Женщины вокруг меня продолжали весело болтать, совершенно не обращая внимания на наше присутствие. Они носили повязки на глазах, как трофеи, и их смех резко контрастировал с бурей, бушевавшей внутри меня. Но я оставался безучастным, не обращая внимания на то, что они могли предложить.

Наконец в комнату вошел Дэмиен с высокомерием, от которого у меня закипела кровь. Самодовольство в его ухмылке только усилилось, когда я увидел его руку на ее плечах.

Это была она.

Минка Мэтерс.

Черт, в белом платье и с повязкой на глазах она была просто видением.

Она стояла в центре комнаты, неосознанно окруженная морем голодных взглядов. Одно ее присутствие завораживало, притягивая всеобщее внимание, как мотылек к огню. Повязка на глазах усиливала излучаемую ею уязвимость, и я не мог не почувствовать прилив собственнических чувств.

Дэмиен крепче сжал ее плечи, ведя к центру комнаты. На его губах играла самодовольная ухмылка, точно у хищника, упивающегося своей добычей. Но я не позволил бы ему так легко заполучить ее. Не тогда, когда я ждал этого момента, этого шанса отомстить.

Сердце бешено колотилось, ладони увлажнились от предвкушения. Злая улыбка заиграла в уголках губ Дэмиена, когда он повел ее дальше в комнату, прижимая к себе. Во мне зажглось что-то первобытное, яростная потребность потребовать то, что принадлежит мне по праву.

Когда они приблизились, взгляд Дэмиена встретился с моим, и между нами промелькнул невысказанный вызов. Он знал, чего я хочу, чего жажду. И он упивался властью, которую имел надо мной, той извращенной игрой, в которую мы играли.

Губы Минки приоткрылись в сладкой неизвестности. Она излучала невинность даже в этой развратной обстановке, что только разжигало огонь, пылавший во мне. Ее чистота словно взывала к моей тьме, притягивая к себе, и я не мог устоять.

Дэмиен отпустил ее и отступил назад, его глаза сверкнули злобным блеском.

"Добро пожаловать на ежегодный призыв этого года", — объявил он.

Девочки снова начали смеяться.

Минка повернула голову. "Что?" — спросила она.

"О, разве вы не слышали? Команда проводит свой собственный драфт во время ориентации. Мы выбираем, кто будет нашим первым нотчем. И тебя выбрали для участия".

Она покраснела при виде этого. "Я не поэтому…"

Он шагнул к ней. "Разве не этого ты хочешь? Свободы от ожиданий своей семьи?" — спросил он. "Право самой выбирать?"

"Я не собираюсь…"

"Ты даже не можешь произнести это слово, не так ли?" Он наклонился к ней, и его дыхание коснулось ее лица.

Я стиснул зубы.

Слишком близко.

Он был слишком близко.

Его глаза нашли мои, как будто он тоже это знал. Он хихикнул, но звук был пустой.

"Ну же, Мэтерс", — сказал он. "Твой брат не знает, что ты здесь. Он не любит участвовать в призыве. А этот дядя, конечно, не знает, что здесь происходит. Разве тебе не надоело делать все, что они говорят? Ведь именно тебе предстоит унаследовать Змей. Разве ты не хочешь самой распоряжаться своей жизнью? Разве ты не хочешь хотя бы этого?"

Ее брови сошлись. Он не продавал ей это, что меня не удивило.

"Мы оба знаем, что ты помолвлена с этим придурком из Лейкшора, — продолжил он. "Захудалым братцем Вулфа. Неужели ты хочешь, чтобы он стал твоим первым?"

"I-"

"Очевидно, что ты девственница, и мы можем помочь с этим", — сказал он. "Мы ведь можем быть нежными, правда, мальчики? Для нас важно согласие, так что если ты хочешь уйти…"

"Я хочу уйти", — настаивала она, ее голос был ровным.

Я шагнул вперед. "Я заберу ее".

Дэмиен бросил на меня взгляд, но не выглядел невозмутимым. Он отступил назад, давая мне возможность подойти ближе. Ее руки дернулись, собираясь снять повязку, но Дэмиен поймал ее за запястье.

"Э-э-э", — сказал он. "Только тем, кто играет в эту игру, позволено видеть. Наш Номер 1 отведет вас обратно. Надеюсь, Генри не заметит".

Я протянул руку, замешкавшись лишь на секунду. Физические прикосновения были не тем, к чему я привык. Даже когда я трахался, я старалась обходиться минимумом. Мне не нравилось, когда ко мне прикасались; мне не нравилось прикасаться к кому-то еще. И все же мне нужны были ее руки, чтобы требовать ее. Я хотел видеть синяки на ее теле, где я помечал ее как свою.

Как не более чем объект для моего использования.

Наконец я положил руку ей на спину и мягко вывел ее из главной комнаты.

"С..спасибо", — пробормотала она.

Я ничего не ответил.

Я пожалел, что она не поблагодарила меня.

"Ты хорошо пахнешь", — продолжила она. "Как… сосна. И снегом".

Мои глаза сузились до щелей. К чему она клонит?

Я перенес ее с главного этажа на лестницу. Внизу находился подвал, куда одни парни уводили девушек, а другие оставались на главном этаже и пользовались спальнями.

Охотничий зал.

Это было место, куда игроки ходили, чтобы снять стресс. Девушка по нашей прихоти, когда бы мы ни захотели.

Еще один грязный секрет Крествуда, хотя я сомневался, что преподаватели знают о нем.

Я вел Минку по коридору, тусклое освещение отбрасывало вытянутые тени вдоль стен. В воздухе витал слабый запах состаренного дерева, земляной аромат, который окутал нас, когда мы подошли к неприметной двери в конце коридора. Сам коридор носил следы времени: стены украшали старинные картины — остатки прошлой эпохи, застывшей во времени.

Крепко взявшись за ручку, я толкнул дверь, открыв комнату, пропитанную тихой элегантностью. Мягкие, приглушенные оттенки преобладали в интерьере, стены украшали гобелены, напоминающие о забытом прошлом. Антикварная мебель, обветрившаяся от возраста, но излучающая непреходящее очарование, украшала комнату: пара кресел, стоящих по бокам скромного кофейного столика, письменный стол из красного дерева, приютившийся в углу и украшенный старинными латунными светильниками, и книжные полки, уставленные обветренными томами.

Однако центральное место здесь занимало широкое окно с видом на безмятежную территорию кампуса, лунный свет проникал сквозь тонкие занавески, которые мягко развевались на ночном ветерке. Комната напоминала святилище, убежище, огражденное от суеты студенческой жизни, — место, где шепот ожиданий исчезал, и оставались только люди и ничто другое.

Когда я ввел Минку внутрь, спокойствие комнаты, казалось, окутало нас, тишина пропитала воздух. Мягкое сияние старинной лампы создавало теплую атмосферу.

"Куда мы идем?" — спросила она.

Я закрыл дверь.

Запер ее.

Я переключил свое внимание на нее.

Она напоминала мне маленькую лань, заблудившуюся в лесу. Было что-то манящее в том, как она закрывала глаза с повязкой, как углублялось ее дыхание, чтобы подчеркнуть ее грудь.

Она была слишком чиста для этого мира.

Было бы правильно, если бы ее запятнали, и я был бы тем, кто это сделает.

"Простите меня?" — спросила она.

"Закрой рот, маленькая лань", — сказал я.

Она подпрыгнула.

Мне это нравилось.

Мне нравилось запугивать ее.

"Что ты…"

Она снова попыталась снять повязку, но я схватил ее за запястье и остановил.

"Давай сыграем в игру", — сказал я. "Разве это не весело? Ты ведь хочешь повеселиться, не так ли?"

Я говорил слишком много, но ничего не мог с собой поделать.

"Я хочу уйти", — твердо сказала она, хотя ее голос дрожал. "Это не весело".

"Это так", — пробормотал я. "Да, потому что в кои-то веки я нахожусь у власти, а ты — моя добыча".

Я наблюдал за тем, как она сглатывает.

"Ты думаешь, что все контролируешь, — продолжил я, делая еще один шаг к ней, — но это не так. Ты теряешься без того, чтобы кто-то говорил тебе, что делать".

"Это ложь", — сказала она.

"И все же ты не снимаешь повязку с глаз", — возразил я. "Хочешь знать, почему?"

Она стиснула зубы, но ничего не сказала.

Мои губы изогнулись в нехарактерной для меня причуде. Я не любил улыбаться. Никогда.

"Потому что ты такая хорошая девочка", — продолжил я. "Тебе нравится подчиняться. Ты выбираешь послушание, разве не видишь? Ты слушаешься, потому что тебе это нравится. Разве не так?"

"I-" Она прервала себя.

"Но ты не понимаешь, как это хорошо, когда ты позволяешь кому-то другому полностью контролировать тебя", — продолжил я, понизив голос. Я наслаждался тем, как ее голая кожа покрывается мурашками, как соски проступают сквозь белое платье. "Ты смотришь на это как на что-то хлопотное, но на самом деле это может принести гораздо больше удовольствия. Это и есть настоящая свобода". Я наклонился вперед и прижался лбом к ее лбу. "Я могу показать тебе".

Мои руки нашли ее талию, узкую и теплую. Я не планировал прикасаться к ней, но ничего не мог с собой поделать. Я прижался к ней всем телом, наслаждаясь тем, как сбивается ее дыхание. Аромат ее ванильных духов витал вокруг нас, смешиваясь с пьянящим предвкушением. Она дрожала от моих прикосновений, ее тело выдавало смесь страха и желания.

"Я не хочу этого… Я не хочу, чтобы ты… контролировал меня". Ее голос дрогнул, когда она заговорила, едва переходя на шепот. Я и не думал, что голос может звучать так же сладко, как ее, когда страх окутывает ее слова. "Я не знаю тебя".

"И это даже лучше", — сказал я ей, кончиком пальца проведя по ее нижней губе. "Ты никогда не узнаешь. Это может быть нашим секретом".

"I…" Ее брови приподнялись, повязка на глазах не позволяла ей увидеть интенсивность моего взгляда.

Я остро ощущал дисбаланс сил между нами, разительный контраст между моим превосходством и ее уязвимостью. Это возбуждало меня, разжигало первобытную потребность, которая текла по моим венам. Я хотел поглотить ее, овладеть ею всеми возможными способами. Игра началась, и я был полон решимости сломить ее, пока не останется лишь покорный, желающий участвовать в ней.

Я жаждал ощутить вкус контроля, почувствовать себя хозяином каждой части ее существа.

Я нуждался в этом.

Это была та область моей жизни, которую я никогда не мог контролировать — то, что случилось с моим отцом, то, во что меня превратила его смерть. И я заставлю ее заплатить за это.

Она пожевала нижнюю губу, и мне потребовалось все, чтобы удержать себя от того, чтобы взять ее между зубами.

Притягательность капитуляции была неоспоримой, и в глубине души она тоже это знала. Ее притягивал хаос, который кипел под моей невозмутимой внешностью, ее манила тьма, затаившаяся между нами.

"Пожалуйста", — прошептала она, ее голос был тяжелым от неуверенности. "Я не понимаю, почему… почему ты этого хочешь".

Моя хватка на ее талии слегка ослабла, пальцы впились в ее мягкую плоть. "Иногда, лань, — пробормотал я, прижимаясь губами к мочке ее уха, — мы находим утешение в вещах, которые пугают нас больше всего. Именно в такие моменты мы по-настоящему узнаем, кто мы есть, когда отдаемся неизвестности. И прямо сейчас ты стоишь на пороге этого открытия".

У нее перехватило дыхание, когда мои слова дошли до нее. Я хотел бы видеть ее глаза, хотел бы прочитать, о чем она думает. Бушевала ли в ней борьба, желание сопротивляться вступало в конфликт с неодолимым желанием подчиниться? Это был хрупкий баланс, тонкий танец, который нам предстояло исполнить вместе.

Медленным, обдуманным движением я провел рукой по ее спине и опустился на изгиб ее бедра. Она задрожала от моего прикосновения, ее тело выдало, что она жаждет большего. Я наклонился ближе и прикоснулся губами к раковине ее уха.

Она застонала, склонив голову набок, длинные волосы рассыпались по плечам.

Глупышка.

Изголодавшаяся по прикосновениям, жаждущая внимания. Внимания, которое не было связано с ее фамилией или богатством.

Было так легко, так жалко отнять это у нее.

Заставить ее трахнуть своего избранника.

Она хотела быть под контролем?

Я покажу ей, кто здесь хозяин.

Мои губы нашли ее горло, и я не смог удержаться, когда мои зубы впились в ее плоть.

Мягкую.

Тёплую.

Такую невинную.

Ее вкус заставлял мое тело гореть.

Она издала вздох. Ее тело напряглось, пока она не расслабилась, отдаваясь ощущениям, проникающим в нее. Я наслаждался властью над ней, тем, как ее желания совпадали с моими собственными.

С каждым нежным поглаживанием и поцелуем вдоль ее шеи я чувствовал, как рушится ее сопротивление. Повязка на глазах, заслонявшая ей зрение, служила метафорой стен, которые она возвела вокруг себя. И сейчас, в этот момент, я разрушал эти стены кирпичик за кирпичиком.

Моя рука скользнула от ее бедра к пояснице, притягивая ее к себе. Тепло, исходящее от наших тел, смешивалось и усиливалось, создавая атмосферу, заряженную неоспоримой химией.

Такая невероятно мягкая. Как получилось, что она оказалась такой невероятно мягкой?

Ее руки инстинктивно вцепились в мои плечи, а ногти оставили слабые следы на моей коже. Это был момент, которого я ждал, точка невозврата, когда она полностью сдастся.

С каждым прикосновением к ее нежной коже я чувствовал, как рушится ее сопротивление. Она трепетала в моих руках, ее тело таяло в моем, пока я продолжал метить свою территорию. По ее плоти побежали мурашки, прокладывая дорожку желания, которая вела прямо к кончикам моих пальцев.

Я провел рукой вверх по изгибу ее груди, а затем провел по ключице. Она затаила дыхание, когда мое прикосновение разожгло в ней огонь, раздувая пламя тоски, которое разгоралось все ярче с каждой секундой. Она была моей, чтобы повелевать ею, чтобы обладать ею.

"Я хочу, чтобы ты умоляла", — прошептал я, прижимаясь к ее коже, и в моем голосе прозвучал непонятный мне голод. "Скажи мне, как сильно ты этого хочешь".

Ее дыхание перехватило в горле, когда она пыталась найти слова. Ее тело дрожало, разрываясь между сопротивлением и непреодолимым желанием, которое струилось по ее венам. Но когда мои пальцы продолжили свои мучительные поиски, прочерчивая узоры по ключицам и спускаясь к выпуклости груди, ее решимость рассыпалась, как песочный замок во время прилива.

"Я… я хочу почувствовать…", — сказала она, ее голос дрожал, но был решительным. "Я хочу, чтобы ты показал мне".

Мои губы скривились в хищной улыбке, когда я наслаждался ее признанием. Власть, которую я имел над ней, опьяняла, как пьянящий эликсир, подпитывающий самые темные части моего существа. Я разрушил ее стены, разбил барьеры, которые держали ее в рамках общественных ожиданий.

"Хорошая девочка", — прошептал я, в моем голосе звучало удовлетворение. "Ты начинаешь понимать". Я провел губами по ее шее, пока они не зашептали над ее ухом. "Если ты действительно хочешь узнать, каково это, приходи сюда после игры в субботу".

"Что?" — спросила она. "Но я думала…"

"Я отказываюсь торопить события, маленькая лань", — сказал я.

Какого черта я делал?

Зачем позволять ей убегать, если она сама готова делать то, что я хочу?

И все же желание поиграть с ней в игру, затянуть все это, было непреодолимым.

"И я не могу поверить, что ты не захвачен моментом". Я отстранился, облизнув губы. "Я отведу тебя обратно в сарай. Но если ты действительно хочешь почувствовать то, что я обещал, ты будешь здесь".

"Я даже не знаю, где здесь", — пробормотала она.

"Иди в сарай", — сказал он. "Принеси повязку. Я сделаю все остальное. Но знай, лань. Я не буду ждать тебя. Если ты не придешь, значит, все. Мы закончили".

Я знал, что она придет.

Я знал, что она у меня есть.

Я знал, что она будет моей.

И как только она окажется у меня на ладони, преследуемая, извивающаяся и совершенно неуправляемая, я полностью ее уничтожу.

9

Минка

С завязанными глазами я стояла посреди неизвестности, мои чувства обострились, и я полагалась на осязание, звуки и запахи, чтобы ориентироваться на незнакомой местности. Сильная рука вела меня вперед, ее тепло контрастировало с прохладным воздухом, обжигавшим кожу.

Под ногами была неровная поверхность — смесь гравия и земли, тактильное напоминание о том, что я нахожусь на природе. Слабый шелест листьев над головой намекал на присутствие высоких деревьев, ветви которых создавали навес, закрывавший нас от ночного неба.

Атмосфера несла в себе симфонию звуков — далекий рокот смеха, ритмичное биение музыки и редкие тихие шепотки невидимых прохожих. С каждым шагом магнитное притяжение амбара становилось все сильнее, сердце праздника манило меня вперед.

"Досчитай до десяти, — пробормотал он, его губы коснулись места на моем горле прямо под ухом, вызвав дрожь по позвоночнику.

"Раз… два… три…" тихо прошептала я, мой голос был едва слышен среди окружающих звуков. По мере того как я продолжал считать, мое дыхание учащалось с каждой секундой, а предвкушение нарастало до почти невыносимого крещендо.

"Девять… десять", — наконец произнесла я, и момент откровения наступил со смесью трепета и любопытства.

Дрожащими пальцами я потянулася к повязке и осторожно сняла ее, давая глазам привыкнуть к внезапному притоку света. Когда мир обрел четкость, передо мной материализовался амбар — живое сердце ночного праздника.

Интерьер амбара представлял собой буйство красок и движения. Пульсирующие огни бросали калейдоскоп оттенков на толпу празднующих, создавая завораживающее зрелище, которое танцевало перед моими глазами. Танцпол был вихрем энергии, тела раскачивались в ритм музыке, смех и разговоры наполняли воздух.

Вокруг себя я ощущала яркую жизненную силу этой ночи — пульсирующую музыку, которая отдавалась в самом фундаменте амбара, теплое смешение запахов, пьянящую смесь духов, алкоголя и землистых оттенков сельской местности.

Несмотря на первоначальную дезориентацию, меня охватило чувство восторга, пьянящая смесь любопытства и трепета перед неизвестностью. Стоя на пороге сарая, я не могла не задаваться вопросом, куда делся Незнакомец… и решу ли я увидеть его снова.

Суббота вдруг показалась мне такой далекой.

Брук возникла почти как паутинка, ее присутствие стало ощутимым среди толпы незнакомцев. Она направилась ко мне, на ее лице отразилось беспокойство, а глаза искали объяснений.

"Где ты была?" — спросила она, ее голос едва возвышался над музыкой, но в нем чувствовалось беспокойство.

Я оказалася на перекрестке правды и тайны, ночная загадочная встреча застыла на краешке моих губ. Но какая-то часть меня сторонилась, желая сохранить что-то только для себя, тем более что я сделала именно то, чего она просила не делать.

Ну, технически я покинула призыв, но все же.

То, что произошло, было моим секретом.

"Просто рядом", — ответила я, придав своему голосу непринужденность, которой не чувствовала. Я постаралася спрятать повязку за спиной. Меньше всего мне хотелось, чтобы она спросила об этом, а я знала, что она спросит. "Держусь подальше от брата, разумеется".

Уловила ли она, как дрогнул мой голос? По тому, как я не могла выдержать ее взгляд?

Я надеялся, что нет.

Брук скептически посмотрела на меня, но не стала продолжать. "В общем, я наблюдала за Генри", — сказала она с искрой озорства в глазах. "Его невеста, та, что из Лейкшора? Она танцует с каким-то другим парнем. Генри недоволен. То есть почему он расстроен, я не знаю. Разве ты не говорила, что они познакомились лет десять назад, когда ему было десять, а ей семь? С чего бы ему вообще волноваться?" Она закатила глаза. "Это целая сцена, Минка. Нам, наверное, стоит убраться отсюда, пока Генри нас не заметил. Меньше всего нам нужно, чтобы он расстроился еще больше".

Я кивнула в знак согласия, чувствуя настоятельную необходимость ее предложения. Загадка этой ночи все еще манила меня, но мысль о том, чтобы впутаться в драму Генри, была куда менее привлекательной.

Пробираясь сквозь толпу, я не смогла удержаться от последнего, тоскливого взгляда через плечо. Амбар с его пульсирующей жизнью и скрытыми историями казался воротами в другое царство, которое я еще не была готова покинуть. Но на горизонте маячила суббота, и, может быть, именно в ней кроется ключ к новой встрече с ним.

Голос Брук вернул меня к реальности. "Давай сегодня обойдемся без драмы", — легкомысленно сказала она, но в ее словах прозвучало глубокое понимание между нами.

Выйдя в хрустящий ночной воздух, я в последний раз взглянула на амбар, огни которого мерцали, как далекие звезды. Я сжала повязку на глазах, зная, что буду здесь в субботу. Я не могла ждать.

Вернувшись в свою комнату в общежитии, я быстро переоделась. Влезть в пижаму — все равно что вернуться в свою реальность, в мир, далекий от амбара и его тайн.

Мне следовало бы забраться в постель, поддавшись усталости, которая клокотала на краю моего сознания. Но отдых был самым далеким от моих мыслей. Вместо этого я устроилася на краю кровати, с телефоном в руке, сжигаемый любопытством.

Хоккейная команда "Крествуд Титанс".

Это была моя единственная зацепка. Где-то в этом составе спортсменов мог находиться человек, который вел меня с завязанными глазами, чье присутствие вызывало во мне вихрь ощущений. Мои пальцы заплясали по экрану, открывая сайт команды. Найти состав было достаточно легко, там были фотографии и краткие биографии каждого игрока.

Я начала с капитана команды, парня с легкой улыбкой и глазами, в которых искрилась уверенность. Интересно, но ничего не вязалось с моей ограниченной памятью о незнакомце.

Следующий — защитник, его взгляд был напряженным, почти пронзительным. Ближе, но все равно не совсем то.

Один за другим я просматривала игроков. Некоторые заинтересовали меня, их черты или выражения лица зацепились за края моей памяти.

Нападающий с однобокой ухмылкой.

Лиам Вулф с его задумчивым, почти задумчивым взглядом. Определенно нет.

Каждый раз сердце замирало, когда я задавалась вопросом, смотрю ли я на лицо человека, который шептал мне на ухо, который вел меня через темноту.

Но были и другие, которые не вызывали никакого отклика.

Вингер, который выглядел слишком молодым, почти мальчишкой.

Центровой, чье поведение казалось слишком жестким, слишком резким. Это было похоже на сборку головоломки, в которой не хватает половины кусочков, каждое лицо — потенциальный ключ к разгадке, но так легко завести в тупик.

Я прокручивала и прокручивала страницу за страницей, анализируя каждое лицо, каждое описание. Рациональная часть меня задавалась вопросом, почему я так зациклена. Это была всего лишь короткая, хотя и напряженная встреча на вечеринке. Но другая часть, более глубокая, более инстинктивная, знала, что есть нечто большее. Связь, тайна, приключение, которое только начинается.

Когда часы перевалили за полночь, мои глаза потяжелели, а изображения на экране начали расплываться. Вздохнув, я отложила телефон. Я не приблизилася к разгадке, но почему-то не была разочарована. В конце концов, тайна была частью притягательности.

Забравшись в постель, я закрыла глаза, и лица из списка смешались с тенями моей памяти. Музыка, шепот, прикосновение незнакомца в темноте — все это танцевало в моем сознании, манящая загадка, завернутая в обычное обличье хоккейной команды колледжа.

Кем он был? Вопрос, на который пока нет ответа. Но приближалась суббота, а с ней, возможно, и шанс раскрыть тайну. Пока же сон манил, предлагая краткую передышку от вихря мыслей и вопросов.

Вот только… я не могла уснуть.

В тишине своей комнаты, спрятав ночное приключение как секрет, я осталась наедине со своими фантазиями. Таинственный мужчина, кем бы он ни был, был вокруг меня. Я не могла этого объяснить… Я не могла его видеть, но могла чувствовать. В нем была какая-то аура, что-то такое, что я, казалось, узнала бы где угодно.

А может быть, я сходила с ума.

Генри любил говорить, что мне не хватает внимания.

Но, возможно, он был прав. Может, я жаждала чего-то большего, чего-то волнующего и запретного. Пока я лежала в темноте, мои мысли были заняты человеком, который разжег во мне этот огонь.

Я представляла, как он стоит передо мной, его мускулистые руки обхватывают мое тело, притягивая меня ближе к себе. От его прикосновений по коже пробегали мурашки, а кончики пальцев выводили тонкие узоры. С каждой лаской мое тело отвечало ему, жаждая большего.

Моя рука инстинктивно переместилась между бедер, пальцы нашли путь к источнику моего растущего желания. В голове промелькнул образ его лица, его глаза были наполнены голодом, который отражал мой собственный. Мне хотелось бы видеть его более отчетливо… но, может, лучше не видеть. Может, лучше вообще не видеть.

Я закрыла глаза и позволила себе погрузиться в фантазии.

В моем воображении он шептал мне на ухо сладкие ноты, его слова сплетали вокруг меня соблазнительные чары. Я почти чувствовала его дыхание на своей коже, его губы маняще приближались к моим. Комната наполнилась тяжелым ароматом желания, воздух был густым от предвкушения.

Мои пальцы двигались в ритме, который я давно освоила, но сегодня все было по-другому. Сегодня я не просто искала разрядки, я гналась за фантазией. Образ его лица, его прикосновения, его голос — все это подпитывало мое воображение, подталкивая меня все ближе к грани экстаза.

Он звучал в моем сознании, его голос был низким и прокуренным, он шептал слова, от которых мой пульс учащался, а тело жаждало его прикосновений. Исследуя контуры своего тела, представляя, что это он, его руки направляют мои, я не могла удержаться от тихих стонов удовольствия. Наслаждение было пьянящим, всепоглощающим, как будто он был рядом со мной в темноте моей комнаты.

Время потеряло всякий смысл, когда я погрузилася в фантазии. Больше не было границы между реальностью и воображением — все превратилось в сплошное пятно ощущений и желаний. Мое тело напряглось под тяжестью фантазии, мои движения стали более настоятельными и отчаянными. Образы в моем сознании становились все более яркими, ощущения от его прикосновений усиливались с каждым ударом.

Мои соски были твердыми и чувствительными, умоляя о внимании. Продолжая одной рукой ласкать себя между бедер, я поднесла другую руку к груди. Кончики пальцев нежно коснулись затвердевшего пика, вызвав вздох удовольствия из глубины моей души.

По мере того как я продолжала исследовать его, в моей голове возникали образы его рта на мне, дразнящего и сосущего мою чувствительную плоть. Одна только мысль о его губах на моих сосках вызывала во мне волны возбуждения. Я перекатывала свои затвердевшие пики между пальцами, представляя, что это его язык щелкает и кружится вокруг них.

Низкий стон вырвался из моих губ, когда я отдалась нарастающим ощущениям. Мои бедра начали двигаться синхронно с ритмом моих движений, жаждая большего трения и разрядки. Влажность между бедер увеличилась, свидетельствуя о том, что я получаю удовольствие.

В моем воображении он двигался ниже, его руки вели мои вниз от груди к вершине моего желания.

Дрожащими пальцами я раздвинула складки, представляя, что это его прикосновение разжигает огонь внутри меня. Дыхание сбилось от предвкушения, я жаждала ощутить его язык, его губы, каждую его ласку на моем пульсирующем ядре.

Я почти чувствовала его горячее дыхание у своего уха, когда он прошептал: "Отпусти, детка. Дай мне попробовать тебя на вкус".

Вздрогнув, я повиновалась. Мои пальцы скользнули по скользким складочкам, раздвигая их и обнажая мой пульсирующий клитор. Наслаждение пронеслось по моему телу, излучаясь из самого центра моего существа. Я представила, как его язык заменяет мои пальцы, щелкая и дразня мой чувствительный узелок.

Мои бедра выгибались, ища большего трения, большего возбуждения. Напряжение нарастало во мне, с каждым ударом сжимаясь все сильнее. Это было похоже на лихорадочный танец между удовольствием и потребностью, и таинственный мужчина в моих фантазиях вел меня за собой.

Я слышала его голос в своем сознании, побуждающий меня к действию. "Вот так, детка. Отпусти меня. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь".

Его слова превратились в мантру, которая эхом отдавалась в моем сознании, пока я приближалась к грани освобождения. Ощущения усиливались, распространяясь по всем нервам, как лесной пожар.

Я задыхалась от удовольствия, когда волна наслаждения обрушивалась на меня, и мое тело содрогалось от разрядки. Но даже когда я каталась на волнах экстаза, меня не покидал вопрос: Кто он? Незнакомец разжег во мне этот огонь, оставил неизгладимый след в моем сознании и теле.

Пока я лежала, задыхаясь и изнемогая, реальность того, что я только что сделала, медленно укладывалась в голове. Стыд смешался с волнением и предвкушением, и внутри меня смешался пьянящий коктейль. То, что начиналось как простой поиск ответов, переросло в нечто гораздо более сложное — путешествие самопознания и неизведанных желаний.

Я знала, что суббота принесет еще один шанс встретиться с ним, глубже проникнуть в тайну, которая его окружает. И когда я погружалась в сон, улыбка играла в уголках моих губ.

Суббота не могла наступить так скоро.

10

Леви

После изнурительного утреннего катания вода из душевых принесла долгожданное облегчение. Это означало конец одной рутины и неохотное начало другой. Сегодня был не просто день — это был первый день занятий. У меня был запланирован предмет "Мораль и этика в профессиональном спорте" — основное требование для всех, кто занимается легкой атлетикой. Сказать, что я не был в восторге, значит преуменьшить. Мысль о том, чтобы сидеть в классе и обсуждать этику, особенно когда я могу быть на льду, казалась мне недостойной специализацией.

Пока я смывал воду, голоса моих товарищей по команде эхом отражались от кафельных стен, смешиваясь с шумом бегущей воды. Голос Генри возвышался над остальными, в его глубоком тоне слышалось разочарование.

"…Даже не знаю, почему она вообще там оказалась", — сказал он. "Никакого предупреждения. Ничего. Если я собираюсь на ней жениться, я должен хотя бы знать, что она делает".

"Ты говоришь как преследователь", — заметил богатый голос Адриана.

Лиам что-то сказал, но его голос был слишком низким, чтобы я мог разобрать.

"Не… преследую", — сказал Генри. "Если бы это была твоя невеста…"

"Ты забываешь", — сказал Адриан, прервав его. "У меня ее нет. Мои родители решили не участвовать в архаичной бессмыслице, заставляя своих детей жениться на совершенно незнакомых людях, чтобы защитить свое богатство. Они скорее считали, что если мы будем делать глупый выбор и выбирать не того партнера, то они просто откажутся давать нам наследство вообще".

"Разве твой брат не встречается с какой-нибудь стипендиаткой?" спросил Генри.

"Мне плевать на то, с кем или с чем встречается Донован", — пробормотал Адриан. "Меня это не касается".

Лиам сказал что-то еще, чего я не расслышал.

"Отвали, Вулф", — ответил Адриан. "Я не знаю, что ты сделал со своей невестой, но, насколько я слышал, она тебя ненавидит, так что я бы не стал разговаривать".

Я закатил глаза.

Это было глупо.

Я прислонилсь к прохладной плитке, вода каскадом стекала по моей спине, а я слушал. Богатые парни из команды, такие как Генри, часто заключали браки по расчету. Это был мир, отдельно от моего, но не тот, с которым я был знаком.

Я размышлял о том, изменилась бы моя жизнь, если бы мой отец остался в "Змеях". Стал бы я, как Генри, привязанный к человеку, которого едва знал? От этой мысли у меня по позвоночнику пробежала дрожь, и не от воды. Мысль о браке по расчету, о жизни, расписанной семейными ожиданиями и деловыми сделками, казалась мне клеткой. Мне нравилась игра, но политика и сделки за кулисами? Не очень.

Я уже жил в такой клетке, благодаря ожиданиям моей матери. Мало того, что я попал в НХЛ, я должен был стать первым, потому что такие контракты приносили больше всего денег.

Как будто ее волновало только это.

Я зарычал.

Деньги были последним, о чем я думал.

Деньги были ничто… по сравнению с сладостью мести.

Я отключил воду, шум душа прекратился, но мысли продолжали кружиться в моей голове. Кто бы знал, кем бы я был, если бы мой отец не потакал желаниям и не был бы вынужден отказаться от своих прав.

Я собрал свои вещи, и голос Генри стал слабее, его проблемы напоминают о мире, частью которого я был рад не быть. Я направился к своему шкафчику, но уже на следующий день.

Когда шел, мои мысли, как ни странно, дрейфовали от льда, игры и грядущих занятий. Вместо этого, они нашли свой путь к Минке. Где она была сейчас? Что она делала? Чувствовала ли она, как и я, странное притяжение нашей следующей встречи? Мысль о ней, о тайне и предвкушении, которые окружали нас, навела на мои губы непроизвольную ухмылку.

Переодевшись в форму, я не мог не сыграть на возможностях в своей голове. Волнение от погони было то, что я хорошо знал на льду, но это было другое. Это была личная игра, которая выходила за пределы катка. Я наслаждался мыслью увидеть ее снова, танцем интриг и притяжения, который невольно начался.

Я не мог дождаться, чтобы обострить его. Это было как постановка пьесы, маневрирование на льду, за исключением этого раза ставки были выше, более интимные. Я представил ее взгляд, когда она поняла, насколько глубоко она была со мной. Мысль вызвала во мне трепет, смесь предвкушения и чего-то более примитивного.

Когда я закончил одеваться, моя ухмылка расширилась. В следующий раз, когда я увижу Минку, я буду готов. Готов раздвинуть границы, обострить напряжение, втянуть ее в мой мир. Это была опасная игра, но с другой стороны, опасность всегда была частью моей жизни — на льду и вне его.

Выйдя из раздевалки, я почувствовал новое чувство цели. В этом семестре речь шла не только о хоккее или учёбе. Это было о Минке и игре, в которую мы собирались играть. Игра, которую я был преисполнен решимости выиграть, независимо от стоимости.

Войдя в класс прямо перед началом занятий, я просканировал комнату. Профессор Брэдли еще не приехал, что дало мне время выбрать место. Мне нравилось не торопиться, оценивать окружающую среду, так же, как я делал это на льду. Каждое решение, каждый шаг имели значение.

Класс был смесью знакомых и новых лиц, в основном спортсменов, с тем общим чувством цели, которое пришло от балансирования спорта и академиков. Я просто прогулялся по проходу, глядя на сидения. Тогда я увидел ее — Минку. Рядом с ней также сидела Брук Вествуд. Казалось, они были поглощены своим собственным миром, пузырем смеха и болтовни.

У меня на губах потянулась ухмылка. Игра стала еще интереснее. То, что Минка была здесь, в том же классе, было похоже на судьбу, которая бросила мне шайбу и заставила меня выстрелить.

Не колеблясь, я подошел и сел на место прямо за Минкой. Достаточно близко, чтобы быть в ее пространстве, но только вне прямой видимости. Идеально подходит для наблюдения, для планирования моего следующего шага.

Я откинулся назад в кресло, и мои глаза сосредоточились на затылке Минки. Я видел пряди ее волос, как она наклоняла голову, когда смеялась над тем, что сказала Брук. В ней была легкость, легкость, которая резко контрастировала с миром, к которому я привык.

Гнев прошёл через меня.

Она не знала, каково это.

Она никогда не узнает, каково это.

И это меня бесило.

Класс заполнен, гул разговоров растет, как все больше студентов в аудитории. Однако, мой фокус остается неизменным. Я был в курсе каждой смены, каждого движения Минки.

Я не мог оторвать от нее глаз.

Приезд профессора Брэдли снял заклятие, принеся тишину в комнате, так как занятия официально начались. Я выпрямился, мой взгляд сместился вперед.

Когда класс погрузился в сосредоточенное молчание, профессор Коннор Брэдли занял свою позицию на фронте, его поведение привлекло к себе немедленное внимание. Его взгляд был интенсивным и присутствие наполняло комнату.

Кто знал, сможет ли он преподавать, особенно после того, что с ним случилось.

"Добро пожаловать в Мораль и Этику в профессиональном спорте", — начал он, его голос тверд, резонируя с уверенностью, требующей уважения. "В этом классе мы будем изучать этические дилеммы и моральные обязанности, которые приходят с атлетом. Мы рассмотрим сценарии реального мира, обсудим трудные решения, с которыми вы можете столкнуться в своей карьере, и я ожидаю, что вы будете заниматься, задавать вопросы и бросать вызов не только представленным здесь идеям, но и самим себе."

"Значит ли это, что мы будем обсуждать то, что случилось с тобой?" — спросил знакомый голос.

Я перевернул свои глаза.

Дэмиен Синклер.

Я должен был заподозрить, что большинство моих людей должны посещать этот курс, но было странно видеть его, из всех людей, здесь. У него была своя репутация — змея, проскальзывающая через клетку правил. Каким-то образом, ему всегда сходили с рук худшие вещи.

Если бы он мне не был нужен для первого знакомства с Минкой, я бы с ним вообще не общался. Не больше, чем должен был.

Глаза Брэдли пронеслись по комнате, сделав паузу, как будто оценивая каждого из нас. Он проигнорировал вопрос Дэмиена, когда сканировал класс. Его глаза смотрели на Брук Вествуд дольше, чем необходимо, интенсивность его взгляда удваивалась. Он не хотел, чтобы она была здесь, это было ясно. И я не мог его винить. Я был уверен, что ее отец ждал, когда он выйдет за рамки, любой предлог, чтобы уволить парня.

"Дело не только в том, чтобы понять, что правильно, а что неправильно", — продолжал он. "Речь идет о понимании серых зон, давления и выбора, которые могут определить вашу карьеру и, что более важно, ваш характер."

Я наклонился вперед, заинтригованный несмотря на себя. Это не была типичная, сухая лекция, к которой я готовился. Брэдли говорил с пониманием, которое пришло из опыта, с реализмом, который резонировал со мной. Мир профессионального спорта не был черно-белым; это была мириада серых цветов, постоянная балансировка между амбициями и целостностью.

"Как спортсмены, вы находитесь в глазах общественности. Ваши действия, на поле и вне поля, имеют последствия. Они формируют общественное восприятие, влияют на молодых фанатов и влияют на ваши команды и карьеру. Мы рассмотрим тематические исследования, проанализируем процессы принятия решений и углубимся в философию и психологию позади них." Он взглянул на Дэмиена. "И да, мы используем то, что случилось со мной, как реальный пример того, чего не делать."

По мере того, как класс прогрессировал, Брэдли говорил о том, что мы можем ожидать в ближайшие недели — интенсивные дискуссии, дебаты и тщательный анализ этических затруднений, которые определяют профессиональный спорт. Было ясно, что он хотел подтолкнуть нас, заставить нас критически задуматься о нашей роли спортсменов и о влиянии нашего выбора.

"Рассмотрим, например, ситуацию, когда игрок знает о неэтичном поведении своего товарища по команде вне поля", — сказал он. "Какова здесь моральная ответственность? Лояльность к команде или следование этическим нормам?" Его глаза сосредоточились на мне. "Ну, хорошо. Похоже, у нас есть номер 1 в этом классе." Он скрестил руки над грудью, прислонившись к краю стола. "Хорошо? Что бы ты сделал, парень? Ты играешь профи. Какой твой выбор?"

Я сжал зубы. Я не хотел, чтобы меня ставили на место. Но я должен был ответить. Я все еще должен был получить оценку, в конце концов. Меньше всего я хотел, чтобы меня игнорировали как какого-то болвана, который ничего не знает, кроме как играть в спорт.

"В среде с высокими ставками, как профессиональный спорт, лояльность к команде часто превосходит все остальное", — сказал я. "Личная этика должна быть на заднем сидении, если ты хочешь победить."

Минка обернулась, чтобы посмотреть на меня, ее выражение было смесью удивления и неодобрения. О, как она выглядела, когда ее рот открылся. Мне было интересно, как это будет выглядеть вокруг моего члена.

"Это довольно циничный взгляд", — сказала она, — ее голос ровный, но пронизанный вызовом. "Этика не должна оставаться в стороне ради победы. Это когда спорт теряет свою целостность."

"Интересно, это говорит испорченная принцесса, которая унаследовала профессиональную хоккейную команду без реального опыта", — сказал я, прислонившись к стулу.

"В чем твоя проблема?" — сорвалась Брук. "Разве ее команда не драфтовала тебя?"

"Вествуд", — предупредил Брэдли.

"О, да ладно, профессор-бюстгальтер", — сказала она. "Он ведёт себя как придурок."

Брэдли посмотрел на меня. "Ну, Кеннеди?" — спросил он. "Спорт теряет целостность?"

Я не мог не ухмыляться. "Может, в идеальном мире, но мы в нем не живем", — сказал я. "Спорт — это бизнес, и иногда приходится делать трудный выбор. Ты бы знал это, если бы знал что-нибудь о том, как владеть командой."

Она нахмурилась, очевидно, не впечатлена. "Так вы говорите, что цель оправдывает средства? Это не похоже на спортивное мастерство, это звучит как оппортунизм."

Ее слова задели за живое, но я замаскировал свое раздражение случайным пожиманием плечами. "Вы можете видеть в этом авантюризм, я вижу игру", — возразил я. Мне не понравилось, что она бросает мне вызов. "На льду и вне его, все дело в стратегии."

Глаза Минки немного сузились, и я могу сказать, что попал в больное место. "Ну, я думаю, что это грустно рассматривать спорт, или жизнь, если на то пошло, как игру в манипуляции. Должны быть некоторые границы, которые мы не пересекаем, некоторые принципы, которые мы отстаиваем."

В классе стало тихо.

"Обе точки зрения подчеркивают сложность, с которой мы имеем дело", — сказал Брэдли, прежде чем я смог что-то сказать. "Спорт, как и жизнь, часто ставит нас перед трудным выбором. Именно этот выбор определяет наш характер."

Минка повернулась лицом вперёд, язык её тела захлопнулся. Я откинулся назад, довольный и раздраженный. Я залез ей под кожу, что было частью игры. Но ее слова, ее вера в что-то более чистое, что-то незапятнанное суровыми реальностями, к которым я привык, не давали мне покоя.

Когда класс продолжил, я обнаружил, что мой взгляд дрейфует к ней. Потому что, что еще я мог бы посмотреть? Она была загадкой, вызовом, и теперь больше, чем когда-либо, игроком в игре, которую я намеревался выиграть. Но ее слова задержались, вторя чувствам, от которых я не мог легко избавиться. Был ли я на самом деле продуктом окружающей среды, которую презирал, или для меня было больше, чем просто победа любой ценой?

Когда занятия закончились, я собрал свои вещи, прежде чем встать. В глубине души я знал, что разговор далек от завершения. Минка быстро собрала свои вещи, не жалея меня еще один взгляд, уходя со своей подругой.

"Засранец", — пробормотала Брук, когда они уходили.

И у меня осталось ноющее чувство, что эта игра будет сложнее, чем я ожидал.

11

Минка

Я должна была выбраться оттуда.

В классе было душно.

"Я не могу поверить, что Брэдли просто позволил ему говорить с тобой так", — сказала Брук рядом со мной, и ее брови были недовольны. "Он не понимает, что однажды ты станешь боссом Кеннеди? Что за маленький тролль."

Я покачала головой, чтобы очистить свои мысли, а не спорить с ней. Негодование Брук было понятно, но я была в другом месте, запутавшись в паутине противоречивых эмоций. Слова Леви задели аккорд, и я ненавидела, что они резонируют с какой-то темной, непризнанной истиной внутри меня.

Брук посмотрела на меня, ее выражение смягчилось. "Ты в порядке?" — спросила она.

Я вздохнула, пытаясь выразить мысли, которые казались слишком сложными, чтобы выразить словами. "Я не знаю", — признала я. "Это просто… Леви поднял несколько вопросов, с которыми я не могу не согласиться. Это беспокоит меня."

Брожение Брук усилилось, но она кивнула, понимая мое затруднительное положение. "Да, но только потому, что он высказался, не значит, что он прав, Минка. Его мировоззрение так… перекошено. Я имею в виду, ты знаешь, каким был его отец. Возможно — "

"Леви Кеннеди — не какой-то обдолбанный хоккейный парнишка", — сказала я. "Совет не стал бы его призывать, поверь мне. Вообще-то, я слышала, что он совсем другой. даже кофе не пьет."

"Не пьет кофе?" — спросила Брук. "Что за урод."

Я оценила ее попытку успокоить меня, но дело было не только в том, правильно это или нет. Леви очистил слой реальности, который я не хотела видеть, обнажая более пеструю сторону спортивного мира, о существовании которой я не знала. Это заставило меня почувствовать себя наивной, и я ненавидела это. Одно дело изучать этику в классе, совсем другое — противостоять им в реальном мире.

"Я знаю", — пробормотала я, чувствуя тяжесть вызова, — я не была уверена, что готова столкнуться с ним. "Но, может быть, есть что-то еще. Возможно, понимание различных точек зрения, даже таких, как Леви, является частью изучения этики в спорте. Может, это поможет мне стать владельцем."

Брук посмотрела на меня на мгновение, ее выражение было вдумчивым. "Может быть, ты права", — признала она. "Но это не значит, что ты должна с ним соглашаться. Или как он сам."

Я слегка улыбнулась на это. Согласие с Леви было далеко от моего ума, но понимание его, понимание сложности вопросов, которые мы обсуждали в классе, было важным. Это была как головоломка, которую мне нужно было решить, игра, в которой правила постоянно менялись.

Когда мы шли по кампусу, мои мысли возвращались к Леви. Он был загадкой, вызовом, противоречием. Его точка зрения раздражала, но она заставила меня задуматься, усомниться в собственных убеждениях.

"Эй," сказала Брук, вторгаясь в мои мысли. "Не дай Кеннеди добраться до тебя. Ты сильнее. И умнее."

Я улыбнулась. "Спасибо, Брук. Не буду. Просто нужно много подумать."

Остальная часть прогулки была наполнена более легкой беседой, но слова Леви оставались в глубине моего сознания. Он бросил мне вызов. Он не говорил со мной, как с дурой, просто я была невежественна.

И я была.

Но он также относился ко мне, как к стали, а не к стеклу. И, если быть честной с собой, я жаждала этого.

Я этого и хотела.

Брук взглянула на телефон. "Я собираюсь выпить мокко в Ривер Стикс перед моим следующим занятием", — объявила она, — намек на облегчение в ее голосе в связи с перспективой кофеина. "Хочешь встретиться в книжном магазине позже?"

Я кивнула, высоко оценив нормальную организацию планов. "Звучит хорошо. Увидимся там."

Мы разошлись, и Брук направилась к кафе, ее шаги оживали при мысли о ее мокко. С другой стороны, я выбрала более неторопливый путь. За пару часов до следующего занятия я решила пройтись по Ринг-роуд, тропе, которая прошла через сердце кампуса.

Кольцевая дорога обняла меня в лучах осеннего дня. Деревья, лежащие на тропе, были зрелищем ярких цветов — красных, теплых апельсинов и золотых желтых, каждый лист был свидетельством красоты перемен. Воздух был свежим, с характерным осенним холодом, шепотом о грядущей зиме, но он был бодрящим, наполненным обещаниями новых начинаний.

Солнечный свет просачивался сквозь листву, бросая на тропу слепые тени. Он танцевал на моей коже, игривый контраст с прохладным ветерком, который иногда проносился сквозь деревья. Тропа была мирной, обычная шумиха кампуса затихла здесь, заменена мягким шелестом листьев и отдаленной болтовней других студентов, наслаждающихся днем.

Когда я шла по дорожке, мой телефон зазвонил. Я вытащила его, чтобы увидеть имя моего дяди, мигающего на экране.

Блять.

Что ему было нужно?

"Здравствуйте?" — спросила я с небольшим колебанием.

"До меня дошли слухи, что Сойер Вулф одинок и хочет, чтобы все знали об этом в Лейкшоре", — сказал Ричард, пропуская все тонкости и погружаясь в суть разговора, который он хотел. Его слова ударили меня, как холодный воздух, сильнее, чем осенний ветер. "Он, наверное, просто пытается привлечь наивных девушек, не так ли?" Его тон был обвинительным, как будто он винил меня в действиях Сойера.

Мое сердце не выдержало, и я остановилась в своем пути, чувствуя страх, рассеивающийся надо мной. "Папы здесь больше нет," я умудрилася сказать, мой голос чуть выше шепота. "Я думала-"

"Что ты думала?" — резко вмешался Ричард. "Ты не можешь разорвать помолвку только потому, что хочешь, Минка. Ты это знаешь."

Я пыталась найти свой голос, защитить свое решение. "Помолвка сейчас только отвлечет меня от сосредоточения на команде", — сказала я, стараясь звучать более уверенно, чем я чувствовал.

"Какая команда?" Его голос пронизан снисходительностью. "Команда не твоя. Пока нет. Это зависит от твоего выпуска, и прямо сейчас, им руководит Совет. Но помни, команду можно забрать у тебя тоже. Ты знаешь это, не так ли? А ты действуешь за моей спиной, разрывая помолвку, которая была заключена, когда тебе было три года… это не поможет тебе заработать свое наследство."

Я сжала свои зубы вместе, слезы размывали мое зрение. Я моргнула, отказываясь плакать из-за этого. Будущее моего наследства, моя мечта управлять командой, все висело на волоске, привязано к ожиданиям и обязательствам, в которых я не имел права голоса.

Я почувствовала комок в горле. "Я понимаю"

"Я… я подумаю над тем, что ты сказал."

"Мы обсудим это еще раз, когда увидимся в следующий раз. Помни, Минка, решения имеют последствия. Не спеши." Его тон немного смягчился, но предупреждение было ясным.

Когда мы закончили разговор, я стояла там, на Ринг-роуд, чувствуя холод, который никак не связан с погодой осенью. Бремя ожиданий моей семьи, реальность моей ситуации, все обрушилось на меня. Моя жизнь была продиктована решениями, принятыми задолго до того, как у меня появился голос и я даже не знала, чего хочу.

Возобновляя свою прогулку, я пыталася оттолкнуть тяжесть в моем сердце. Красота осеннего дня, теперь ощущалась отдаленной, затмевающейся препятствиями моей жизни, о которых я и не думала, что смогу мечтать, когда приеду сюда.

Но я был неправ.

С каждым шагом я чувствовал бремя семейного наследия, которым я гордился и к которому был горд. Команда, мое будущее, мой выбор — они все, казалось, запутались в паутине ожиданий, в которых я изо всех сил старалась ориентироваться.

Пока я шла, в мой разум проникла мучительная мысль. Генри рассказал дяде Ричарду о моей разорванной помолвке? Время было слишком случайным. Разочарование раздувалось внутри меня, росло с каждым шагом. Мне нужны были ответы, и они нужны мне сейчас.

Решившись, я добралась до общежития Генри, мой темп ускорился с моим растущим раздражением. Я не хотела устраивать сцену; мне нужно было противостоять ему. Подойдя к его двери, я постучала в нее с силой, эхом отражавшейся по коридору.

После напряженного момента дверь распахнулась, обнажив брюнетку с грязными волосами, точно не Фрейю. Шикарно, на ней была одна из его рубашек и ничего больше. Что за лицемерие. Разве он не злился, что Фрейя вчера танцевала с каким-то парнем?

Глаза брюнетки расширились в удивлении от моего внезапного появления.

"Мне нужно поговорить с Генри", — потребовала я, не утруждая себя любезностями.

Брюнетка подозрительно посмотрела на меня. "А ты?"

Не дожидаясь приглашения, я толкнула ее в комнату. Там, на кровати, в одних джинсах, лежал мой брат Генри, безучастно глядевший в потолок, потерявшийся в своем собственном мире.

"Генри!" Я обвиняла, мой голос был пронзителен гневом. "Ты рассказал Ричарду о нас с Сойером?"

Взгляд Генри сместился на меня, мелькнув на его лице, прежде чем оно превратилось в покорное выражение. "О чем ты говоришь?"

"Не прикидывайся дураком", — сорвалась я. "Ричард знает о расторжении помолвки. Ты сказал ему?"

Генри медленно сел, его выражение лица становилось оборонительным. "Зачем мне рассказывать Ричарду о твоей личной жизни? У меня свои проблемы."

Я огляделась вокруг комнаты, и мой гнев на мгновение утих от неожиданной сцены перед мной. Присутствие неизвестной девушки, беспорядок, это не похоже на Генри.

Меня осенило, что, возможно, я недооценила ситуацию. Может быть, Генри в этом не участвовал. Но если не Генри, то кто? И почему?

Если только Ричард не врал. Сойер болтал о том, что он теперь холост? Чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что это похоже на то, что сделал бы он.

Девушка, все еще стоящая у двери, смотрела между нами, ее выражение лица смешивалось с путаницей и раздражением. "Мне уйти?" Она спросила, ее голос не уверен.

"Нет, останься," сказал Генри, намек на усталость в его голосе. "Минка, сейчас не лучшее время."

Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бурю эмоций внутри меня. Это никогда не было хорошим временем, не так ли?

Повернувшись, чтобы уйти, я пощадила взгляд на девушку у двери. "Простите, что ворвался", я пробормотала, чувствуя чувство вины за мое вторжение.

Я вышла из здания, сдвинул портфель с плеча. Хаос сегодняшних откровений исчез, сменившись яркими воспоминаниями о прошлой ночи. Повязка на глаза, тайна, трепет неизвестного — все это бросилось назад, окутав меня волной тоски и предвкушения.

Я думала о его обещаниях, как он говорил о выборе и желании. Это был резкий контраст с жизнью, которую я всегда знала, жизнью, продиктованной семейными ожиданиями и обязательствами. В течение нескольких украденных моментов прошлой ночью, я почувствовала свободу, которую не знала, что жажду.

Я думала о прошлой ночи, о том удовольствии, которое я получила. Мне было интересно, каково это, если бы мои руки были заменены на его, отображая кривые моего тела, прикасаясь ко мне в местах, которые не были у других.

А он бы стал?

Позволила бы я ему?

Я не из тех, кто позволяет незнакомцу прикасаться ко мне, не говоря уже о том, чтобы делать что-то со мной, но…

Мысль о том, чтобы сделать этот выбор для себя, пробудила во мне что-то.

И я была рада, что моим первым не будет Сойер Вулф. Я слышал слухи о его размере, выносливости, предпочтениях, и я не была уверена, что это то, чего я хочу.

Это определенно не то, с чем я могла бы конкурировать.

Суббота не могла наступить достаточно скоро. Ожидание увидеть его снова, разгадать тайну, которая окружала его, было почти невыносимо. Кем он был? Чего он хотел от меня? Вопросы вертелись у меня в голове, каждый из которых добавлял волнения и тайны.

И, возможно, через него, я бы обрела свободу, которую так жаждала.

12

Леви

Холод льда был приятным ощущением, когда я ступал на каток на тренировке. После дня занятий, быть здесь было как вернуться домой — место, где все имело смысл, где я мог потерять себя в игре, которую я любил. Каток был наполнен звуками роликов, вырезавших лед, шайбами, бьющими палками, и случайными криками товарища по команде или тренера.

Сегодняшняя тренировка была решающей; мы готовились к нашей первой предсезонной игре в эту субботу. Воздух был наполнен смесью волнения и решимости. Как будущее, я знал, что многое зависит от моего выступления, и я был готов доказать свою ценность.

Я поднял шайбу, чувствуя ее знакомый вес на моей палке. Оглянувшись, я увидел, как Морган раздает инструкции, его голос эхом отражается от стен. Мои товарищи по команде были сосредоточены, каждый из нас попал в ритм упражнений.

Мы начали с упражнений по разминке, растяжению и катанию на коньках, чтобы кровь текла. Я толкнул себя, катаясь на коньках, чувствуя жжение в мышцах, когда я закруглял каждый угол катка. Я всегда был одним из тех, кто подавал пример другим.

Когда тренировка стала более сложной, я оказался в своей стихии. Мы практиковали прорывы, мои коньки резали резко по льду, когда я перехватывал проходы и маневрировал через воображаемых защитников. Мои движения были текучими, свидетельством многолетней подготовки и естественных способностей. Каждый проход был четким, каждый выстрел по цели точным. Я чувствовал на себе взгляды тренера и товарищей по команде, молчаливое признание моего мастерства.

Настоящая проблема возникла во время схватки. Я выстроился в ряд, мои глаза сосредоточились на шайбе. В тот момент, когда раздался свисток, я вскочил в действие. Дернувшись вперед, я проскользнул мимо защитника, Кент может быть его именем, мое тело инстинктивно реагирует на каждый его шаг. Шайба казалась продолжением меня самого, приклеенного к моей палке, когда я пробивался сквозь оппозицию.

Когда я приблизился к сетке, я почувствовал себя слева, вытаскивая запасного вратаря, Тору Мегуми, из положения. Быстро щелкнув запястьем, я отправил шайбу в правый верхний угол сетки. Звук, который раздавался в сети, был музыкой для моих ушей.

"Хороший удар, Леви!" — закричал Майкл, ударяясь палкой о лед в знак одобрения.

Я позволил себе маленькую ухмылку. Это было то, чему я принадлежу, где каждое беспокойство и каждая проблема казались незначительными по сравнению с волнением игры.

Дэмиен Синклер подъехал ко мне, так резко остановившись, что на меня обрушился ледяной дождь. Судя по всему, его кличкой был Подстрекатель, и это имело смысл.

"Да, хороший выстрел, Леви," сказал он, его тон капает смесью сарказма и вызова. "Думаешь, тебе повезет в эту субботу?"

Я встретил его взгляд, мой яркий и непоколебимый взгляд. Я знал, что делает Дэмиен; он пытался заставить меня, получить реакцию. Двусмысленность его вопроса не была потеряна для меня. Он говорил об игре, или он как-то узнал о моих планах после? Я не был уверен, и эта неуверенность была именно тем, чем питался Дэмиен.

Но я не собирался давать ему удовлетворение от реакции. Я оставался стоическим, мое выражение не менялось. "Я делаю свою удачу", я ответил равномерно.

Дэмиен, казалось, осознал, что он не поднимет меня. Ухмылка играла на его губах. Это была ухмылка, которая мне не понравилась, которая намекала, что он знает больше, чем говорит.

До того, как взаимодействие могло обостриться, голос тренера Моргана прошел через напряжение. "Идите в душ, засранцы!" Его приказ был желанным вмешательством, давая мне повод оторваться от зондирующего взгляда Дэмиена. "И не забудьте — админ хочет записаться на примерку смокинга для "Шайбы и тарелки" в ноябре, и не вздумайте от этого отлынивать".

Когда я уже собирался уходить с катка, тренер Морган позвал меня, его голос пронзил болтовню моих ушедших товарищей по команде. "Кеннеди, минуточку."

Я обернулся, наблюдая, как остальные члены команды отфильтровываются из раздевалки. Морган имел внушительное присутствие, которое пугало даже меня. Он подождал, пока мы останемся наедине, прежде чем снова заговорить.

"Какого черта ты делаешь в Крествуде, Кеннеди?" — спросил он, в прямом и неподатливом тоне. "Ты мог бы быть в профи сейчас, начиная, может быть, даже на первой линии. Особенно со слабой глубиной Змеев."

Я встретил его взгляд, сохраняя самообладание. "Мое внимание сосредоточено на развитии," сказал я, мой голос был стабилен. "Я хочу быть более чем готов, когда я прыгну в профессионалы."

Выражение лица Моргана оставалось нечитаемым, но его скептицизм был ясен. "Бред", — прямо сказал он. "Тут дело не только в этом. Номер 1, не откладывай, если они не должны. Это не имеет ничего общего с вашим отцом, не так ли?"

При упоминании моего отца, я почувствовал, как через меня прошел толчок, непроизвольная реакция, которую я быстро подавил. "Я не понимаю, о чем вы говорите, тренер."

"Я знаю, что твой отец был смещён, но не забывай, он был достойным вышибалой", — сказал он. "Он дошел до профи, и это то, что только часть лучших может сказать."

Гнев охватил меня, гнев, который долго скрывался от моего отца. Я смотрел Моргану прямо в глаза, мой голос был твердым и убежденным. "Мой отец был посмешищем", — холодно ответил я. "Он никогда ничего не добивался, и из-за своего выбора его семья страдала. А потом он выбрал путь труса, потому что он был трусом."

Морган на мгновение взглянул на меня, его выражение лица немного смягчилось. "Ты не твой отец, Кеннеди," сказал он, его голос несет груз искренности. "Но ты все равно живешь в его тени. У тебя есть шанс создать свою собственную жизнь. Только потому, что он сделал плохой выбор не означает, что ты сделаешь."

Его слова ужалили, даже если они должны были быть ободряющими. Да, я был полон решимости сделать свой собственный путь, быть больше, чем просто сыном опозоренного бывшего профессионала. Но тень наследия моего отца была постоянным напоминанием о том, с чем я боролся.

Я кивнул, признавая его совет. "Я не позволяю себе роскошь думать, что могу совершать ошибки", — сказал я.

Морган дал последний кивок. "Хорошо. Имей это в виду. И если тебе нужно поговорить — "

"Этого никогда не случится", — сказал я.

Морган посмотрел на меня свысока. "Никогда не говорил, что так будет, придурок", — сказал он. "У тебя слишком много проблем, с которыми я даже не знаю, что делать. Если хочешь, я могу показать тебе, где кабинет терапии. Знаешь, если тебе нужно кому-то пожаловаться."

Морган некоторое время изучал меня, его глаза были острыми и глубокими. Было ясно, что он не был полностью убежден, но он не давил дальше. "Просто помни, Кеннеди, это команда," сказал он. "Мы здесь, чтобы развиваться и побеждать. Не позволяй личным проблемам мешать этому."

Я сжал зубы, чтобы не сказать больше ничего.

Морган кивнул, по-видимому довольный моим ответом, по крайней мере, на данный момент. "Хорошо. Держи голову в игре и продолжай показывать талант на льду. Только не делай ничего глупого. Последнее, что мне нужно, чтобы драгоценный номер 1 получил травму."

После этого он повернулся и покинул раздевалку, оставив меня наедине с моими мыслями.

Когда я собрал свои вещи и ушел с катка, я почувствовал вес слов Моргана. Мое время в Крествуде было больше, чем просто игрой в хоккей; это было определение того, кем я был как игрок и как личность, отдельно от наследия моего отца.

Задача была грандиозной, но я был полон решимости ее решить. И с субботней игрой и моими планами с Минкой, у меня было более чем достаточно, чтобы сосредоточиться. Мне нужно было быть на вершине своей игры, во всех смыслах, и не позволять ничему и никому сбивать меня с толку.

Особенно призрак моего отца.

В раздевалке, адреналин от практики начал исчезать, заменяясь на ноющее чувство беспокойства. Я помню Дэмиена и его глупую ухмылку, этот глупый знающий взгляд в его глазах. Суббота была важна по многим причинам, и я не мог позволить себе отвлекаться. Дэмиен был козырем, которого я не ожидал, но должен был, особенно после "White Out".

Одеваясь быстро, я покинул раздевалку с целеустремленным фокусом. Игра, Минка, задачи впереди — я был готов для всего этого. Дэмиен и его игры разума были просто еще одним препятствием, которое нужно было преодолеть, и я был не новичком в преодолении препятствий.

Когда я подошёл к комнатам мужского общежития, мои мысли все еще кружились от разговора с тренером Морганом, я заметил, что Минка выходит. Она выглядела озабоченной, потерянной в своем собственном мире, и внезапное, импульсивное решение охватило меня. Я решил последовать за ней. Мне казалось, что я на охоте, слежу за ее передвижениями, а она в блаженном неведении о моем присутствии.

Из всех мест, куда она могла пойти, последним местом, которое я ожидал, была библиотека. Я колебался на мгновение у входа, но я обнаружил, что мои ноги двигаются, и я не хотел их останавливать.

Внутри библиотека представляла собой лабиринт из книг и тихих уголков. Я держался на расстоянии, наблюдая, как Минка находит укромное место сзади. Казалось, она ищет уединения, места, где она могла бы собраться с мыслями вдали от мира. Она села за стол, достала тетрадь, выражение ее лица все еще было глубоким созерцанием.

Я двигался по проходам, мои шаги приглушались ковровым полом. Мое сердце колотилось в груди.

Что я делал? Почему я следил за ней?

Но я не мог остановиться.

Необходимость быть ближе была ошеломляющей.

Когда я приближался, звук ее ручки, царапающей бумагу, был единственным, что нарушало тишину. Я подошел к ней сзади, каждый шаг обдуманный и осторожный. Я был достаточно близко, чтобы увидеть напряжение в ее плечах, то, как ее лоб скручен в концентрации.

Я остановился в нескольких футах позади нее, наблюдая. Что она писала? Какие мысли крутились в ее голове? Желание протянуть руку, дотронуться до ее плеча и показать мое присутствие было почти непреодолимым. Но я сдерживался, часть меня знала, что это молчаливое наблюдение было линией, которую я пересекал, игрой, которая становилась более реальной с каждой секундой.

Я стоял там, застигнутый в момент нерешительности, мое сердце колотится. Минка не знала о моем присутствии, потерялась в своем собственном мире. И я стоял там, очарованный девушкой, которую я едва знал, но чувствовал необъяснимую связь с ней.

В момент дерзости, подпитываемой электрическим напряжением между нами, я снял галстук. Это было опрометчивое решение, но игра, в которую мы играли, требовала чего-то смелого, чего-то неожиданного.

Я подошел к Минке сзади, с галстуком в руке. Мое сердце колотилось, когда я осторожно надел на ее глаза галстук, осторожно обвязал его, превратив в импровизированную повязку. Мое дыхание остановилось, когда я наклонился, мои губы были в сантиметрах от ее уха.

"Готова ли ты играть в игру?" — прошептал я, тихо и уверенно озвучивая. "Тебе придется делать то, что я говорю."

Минка немного застыла, удивление очевидно в ее позе. "Как может что-то, что должно освободить меня требовать моего послушания?" спросила она.

Я сделал паузу, обдумав мои слова. "Потому что я знаю, что это за игра, а ты нет," Я ответил. "Доверие является частью этой игры. Отпустить, сдаться — это значит довериться кому-то другому, даже на мгновение. И эта свобода в вашем согласии на подчинение."

Наступила тишина, мгновение напряжения, и я задумался, не слишком ли я поторопился. Но потом я почувствовал легкий кивок Минки, тонкий признак ее желания продолжать эту игру, этот танец интриг и тайн.

Воздух между нами был наполнен ожиданием. Я привык контролировать лёд, но это было другое. Это была личная игра, в которую играли шепотом и прикосновениями, доверием и капитуляцией.

Я сделал глубокий вдох, защищая себя.

Это было то, что нужно.

Это начало ее падения.

Это было рискованно, особенно на публике. Но в библиотеке было так тихо, и я никого не видел, даже после быстрого осмотра комнаты.

Желание подтолкнуть ее, увидеть, что она позволит мне уйти, было важнее, чем мысль о том, чтобы раскрыть себя ей.

Я должен был это сделать.

Это был первый шаг.

"Хорошо", — мягко сказал я, — мой голос чуть выше шепота. "Начнем."

13

минка

Он сидел в кресле в библиотеке. Мурашки по телу разлетелись. Я не могла поверить, что он был здесь, что он нашел меня и застал врасплох.

Его глубокий, богатый голос был знакомым, хотя я не могла понять, где я слышала его раньше. Он был со мной в классе или я слышала его в Ривер Стикс?

Я не знала, и, возможно, это не имело значения.

"Ты когда-нибудь прикасался к себе на людях?" — спросил он.

Я проглотила. "Что? Нет. Конечно нет."

"Ну, сегодня будешь." Его голос был твердым, не оставляя места для споров.

"Но мы в — "

"Хочешь поиграть?" — спросил он.

Я вдохнула. Сердце колотилось в грудь. Если бы я не слушалась, он бы ушел? Я не хотела этого. Но я также не хотел делать что-то подобное на публике. Что если кто-то видел? Возможно, он даже не заметил этого. Может быть, кто-то наблюдал из стога, или библиотекарь заметила нас, когда убирала книги. И если нас поймают, я была уверена, что декан исключит меня за непристойное поведение, даже если я буду лучшей подругой Брук. И тогда Ричард бы получил именно то, что хотел: хоккейную команду, а я была бы позором для моей семьи.

Я не могла этого допустить.

Я этого не хотела.

Но я также устала играть по его правилам…по всем правилам.

На этот раз, я хотела сделать то, что хотела, не важно, насколько безрассудно или рискованно.

"Хорошо?" — он толкнул.

Я почувствовала, что киваю, прежде чем по-настоящему подумала, если бы это было самым умным решением.

"Засунь свои пальцы в свою киску," сказал он. "Я хочу увидеть, насколько ты мокрая."

У меня перехватило дыхание, пульс ускорился. Его слова повисли в воздухе, вызов, пронизанный желанием. Это была неизведанная территория для меня, погружение в глубины моих собственных желаний. Библиотека теперь чувствовала себя загруженной эротической энергией, которая оставила меня и взволнованной, и напуганной.

Повязка на глазах казалась шелком. Я хотела бы оценить окружение, но не смогла. Единственное, что я могла сделать, это слушать…и чувствовать. Библиотека оставалась ужасно тихой. Как будто вселенная сговорилась создать это сокровенное пространство только для нас — тайный мир, где правила, которыми мы жили, больше не применяются.

Мои пальцы дрожали, когда я опустилася вниз, чтобы подчиниться его команде. Мое сердце стучало в груди, предавая мое возбуждение, которое смешалось с опасением. С каждым мгновением мои запреты таяли, как воск под пламенем.

Предварительно я просунула руку под стол и прижала пальцы к подолу юбки. Мое сердце колотилось смесью страха и возбуждения, мое тело предавало меня, как я чувствовала первые движения возбуждения. Я прикусила губу, чтобы подавить стон, пока мои пальцы тянутся по ткани моих трусиков.

"Хорошая девочка", — пробормотал он с благодарностью. "Теперь погладь себя. Пусть твои пальцы исследуют каждый дюйм, представляя, как я прикасаюсь к тебе."

Его слова произвели на меня разряд электричества. Мои пальцы несколько колебались, прежде чем коснуться влажной ткани. Дрожь пронзила мое тело, когда я почувствовала тайный пульс удовольствия. Острые ощущения от того, что я делаю что-то настолько запретное, столь скандальное, что волны тепла текут по моим венам. Мой разум был омрачен смесью возбуждения и стыда, когда я медленно потирала кончики пальцев о чувствительный комок нервов, скрытый под тканью.

Тяжёлое дыхание незнакомца смешалось с моим, создав симфонию желания, которая эхом отражалась в молчаливой библиотеке. Казалось, что границы реальности размываются, когда я теряю себя в этом интимном акте, подогреваемом его командным присутствием и опьяняющим сочетанием уязвимости и власти.

Мое тело с нетерпением реагировало на каждый удар, каждое преднамеренное прикосновение. Удовольствие, излучаемое из глубины меня, распространяется как лесной пожар через каждый нервный конец. Библиотечное кресло скрипело подо мной, когда я извивалася, не в состоянии удержать в своем ядре крепежное давление.

"Раздвинь ноги шире", — повелел он своим голосом с желанием.

Мое тело повиновалось, раздвигая ноги.

"Стоп", — внезапно сказал он.

Я застыла.

"Подними руки," сказал он. "Позволь мне попробовать тебя."

Мое сердце колотилось, когда я колебалась, на мгновение испугавшись его дерзкой просьбы. Воздух треснул. Но под всем этим пылало во мне пламенное желание, побуждающее меня продолжать.

Без дальнейших колебаний я подчинилась его приказу, медленно выскользнув из-под ног и подняв их к нему. Мое тело задрожало в ответ, это был крепкий коктейль, который вызвал электрические толчки, пронизывающие все волокна моего существа.

Я почувствовала, как его присутствие приближается, тонкий сдвиг в воздухе, который вызвал во мне глубокую боль. Его прикосновение было нежным, но твердым, когда он схватил мое запястье, подняв руку к губам. С мягким шепотом предвкушения, висящим в воздухе, он зажал медленный, затяжной поцелуй на кончиках моих дрожащих пальцев.

Когда его губы ласкали мою кожу, во мне прокатилась волна необузданного желания. Он засунул мои пальцы себе в рот, и содрогнулся мой позвоночник. Он стонал, глубокий и мужественный. Он поглотил все волокна моего существа, поджигая мое тело.

Его язык танцевал вдоль моих пальцев, отслеживая замысловатые узоры, которые отражали желания, раздувшиеся внутри меня. Я чувствовала, как влажность стекает между моими бедрами, тоскуя по его прикосновению, его присутствию. Воздух повис тяжелым ароматом возбуждения и обещанного запретного удовольствия.

Как будто читая мои мысли, Незнакомец отпустил мою руку и быстро встал позади меня. Его тело прижималось к моему, излучая тепло и подавляющую потребность, которая отражала мою. Его руки добрались до моей талии, Его пальцы вонзились в мою плоть с собственничеством, от которого дрожали по моей спине.

"Доверяешь ли ты мне?" — прошептал он мне на ухо своим голосом соблазнительную мелодию, которая просочилась в каждую щель моего разума.

"Да", я выдохнула, не в силах отрицать правду, которая прошла сквозь меня.

Его губы задели чувствительную кожу моей шеи, запустив цепную реакцию желания, которая прошла через каждый дюйм меня.

"Глупая маленькая дура", — сказал он. "А что будет, если я захочу стать твоей погибелью?"

Я дрожала от его слов. Он точно знал, как раздвинуть мои границы, заставить меня сомневаться во всем, что я думала, что знаю о себе. И все же, в этот момент, я не желала ничего больше, чем сдаться под его влияние на меня.

"Тогда погуби меня", — прошептала я, — едва слышно было, как мои слова висели в воздухе.

Это было опасное приглашение, безрассудная авантюра с моими собственными желаниями. Но в тот момент меня не заботили последствия. Важна была только электрическая связь между нами.

Его хватка на моей талии затянулась, его пальцы с такой силой проникли в мою плоть. Его уста не доносились от слабого грохота удовольствия, посылая трепет ожидания, пронзающий меня.

"Смелая девушка", — пробормотал он, — его голос пронизан чувством удовлетворения и превосходства. "Посмотрим, как далеко я могу тебя подтолкнуть." Он снова поцеловал меня в шею. "Я чувствую твое возбуждение из-за за меня. Это ошеломляет. Что это говорит о тебе, как получилось так бесстыдно промокнуть для незнакомца? Чтобы позволить незнакомцу прикоснуться к тому, что никто никогда не касался прежде?"

Я проглотила. Полагаю, было нетрудно понять, что я никогда не делала ничего подобного раньше. Может быть, поэтому я хотела сделать это так плохо. Сделать то, чего я никогда не делала раньше. Сделать этот выбор самой. Отдавать мое тело и мои желания в руки незнакомца было волнующе.

Я цеплялась за его слова, за приказ, который он прошептал мне на ухо. Его доминирование, его уверенность в себе разожгли во мне огонь, который горел сильнее с каждым мгновением. Я жаждала расстануть под его прикосновением, поддаться соблазнительным обещаниям, которые висели в воздухе, как запретный плод.

Его дыхание щекотало мне ухо. "Тебя никогда так не трогали, не так ли?" В его шелковистом голосе было что-то такое, будто он должен был знать ответ. "Твое тело — холст, который ждет меня, чтобы нарисовать мои желания."

Я дрожала. Ожидание крепко свернулось внутри меня, мое тело гремело от нужды.

"Нет," Я успела сказать. "Я никогда…никто никогда не прикасался ко мне."

Еще один стон заполнил пространство между нами.

"Такая хорошая девочка, не так ли?" сказал он. "Ты так хорошо делаешь то, что тебе говорят." Его пальцы проследили столбик моего горла. "Я хочу, чтобы ты снова прикоснулась к себе. И не кончай, пока я не скажу."

"Что?" Мои глаза открылись, только чтобы понять, что повязка на глазах не давала увидеть его.

"Я не буду повторяться", — сказал он. "Если хочешь играть, играй по моим правилам."

"Я-"

"Сними эти капающие трусики и положи их на стол перед тобой", — продолжал он. "Затем, я хочу, чтобы ты раздвинула ноги и коснулись себя."

"Почему?"

"Ты действительно хочешь спросить меня?" — спросил он. "Или ты хочешь быть моей хорошей девочкой и повиноваться мне, малышка?"

Мой разум был в вихре противоречивых эмоций. Дерзость его приказа пошатнула мой позвоночник, в то время как другая часть меня упивалась волнением от того, что я под его контролем. Я хотела сопротивляться, сомневаться в его намерениях, но неоспоримое желание, которое проносилось по моим венам, заглушило все сомнения.

С дрожащими пальцами я потянулась вниз и медленно соскользнула, чувствуя, как мокрая ткань прилипает к моей коже, прежде чем бросить их на стол, как было приказано. Мой пульс ускорился, когда я раздвинула ноги, полностью обнажаясь перед ним. Я могла чувствовать прохладный воздух против моей горячей плоти, усиливая мою чувствительность и делая каждое касание более выраженным.

Моя рука парила над чувствительным комочком нервов, который пульсировал с нетерпением, не зная, подчиниться ли его команде или поддаться застарелым колебаниям внутри меня. Но когда я почувствовала вес его взгляда на меня, почувствовала, как в его глазах пылает голод, я поняла, что это была возможность исследовать ту сторону себя, в которую я никогда не смела ступить раньше.

Сделав глубокий вдох, я позволила пальцам опуститься ниже, прижимаясь к моим влажным складочкам. Ощущение посылало толчок удовольствия, пронизывающее меня, заставляя задыхаться в ожидании. Я закрыла глаза, закрывая любые сомнения или запреты, которые грозили поразить мой разум. Речь шла о том, чтобы довериться моменту, командованию незнакомца и уступить притяжению, которое привлекло меня к нему в первую очередь.

Пока мои пальцы танцевали над моим опухшим клитором, я не могла не стонать тихо, звук эхом раздавался по всей библиотеке. Каждый удар посылал волны удовольствия, разбивая меня, создавая изысканное напряжение, которое сжимается все сильнее и сильнее в яме моего желудка.

Сквозь туман удовольствия и нужды я почувствовала, как он приближается. Тепло его тела излучалось у меня на спине, его дыхание было горячим у моего уха, когда он шептал слова, которые подожгли огонь внутри меня.

"Такая хорошая девочка", — пробормотал он. "Продолжай трогать себя, дай мне посмотреть, как ты развалишься."

Его слова вызвали волну волнения во мне, вновь разожгли пламя желаний, которое угрожало полностью поглотить меня. С вновь обретенной решимостью, я сильнее прижимала пальцы к своей чувствительной плоти, чувствуя скользкость и пульсирующую жару, которая бушевала с каждым ударом.

Его хватка сжималась вокруг моей талии, его пальцы кусали мою кожу, когда он направлял меня в непреодолимом ритме. Звук наших комбинированных вдохов наполнял воздух, смешиваясь с мягкими стонами, вырвавшимися из моих губ. Удовольствие проносилось через каждый сантиметр моего тела, с такой силой, что невозможно было устоять.

Когда я приблизился к вершине экстаза, голос незнакомца стал более резким, более властным.

"Не смей кончать, пока я тебе не разрешу", — зарычал он, и его голос капал от превосходства.

Интенсивность его слов потрясла меня, разожгла огонь моего желания. Я была на краю пропасти, балансируя на грани освобождения, но я сдерживалась, отчаянно желая угодить ему и следовать всем его приказам.

Его рука двигалась от моей талии к моей груди, крепко сжимая их, когда он хватал и скручивал мои соски. Жгучая боль, смешанная с наслаждением, пронизывающим меня, как молния, усиливая каждое ощущение. Волны нужды обрушились на меня, угрожая прорваться через дамбу контроля, которую я установила.

"Пожалуйста," Я плакала, мое дыхание выходило в рваный вздох. "Пожалуйста, мне нужно… мне нужно кончить."

Он мрачно хихикал, его горячее дыхание касалось моего уха. "Терпение, маленькая лань. Ты зашла так далеко, разве ты не хочешь увидеть, как далеко ты можешь зайти? Как сильно я могу заставить тебя кончить?"

Я мога только хныкать в ответ.

Хватка незнакомца на моих грудях сжалась, его пальцы разминаются и щипываются, посылая электрические удары боли и удовольствия, идущие через меня. Мое тело изогнулось против него, молча умоляя о большем, чтобы освободить от невыносимого напряжения, которое с каждой секундой становилось все сильнее.

"Пожалуйста," Я умоляла снова, мой голос был наполнен отчаянием и нуждами. "Я не могу… я не могу больше держаться."

Рука незнакомца сильно прижималась к моей нижней части спины, прижимая меня к себе. Его губы коснулись раковины моего уха, пока он шептал: "Пока, маленькая лань. Я хочу услышать, как ты умоляешь об этом. Я хочу, чтобы ты жаждала освобождения, пока это не станет слишком сильным, а потом я хочу, чтобы ты подтолкнула себя еще дальше."

Его слова вызвали у меня дрожь ожидания. Интенсивность его прикосновения к моим бедрам, командное присутствие, которое он излучала, подтолкнуло меня еще дальше в область желаний, о существовании которых я никогда не знала.

Я сжала кулаки, пока его пальцы продолжали дразнить и мучить мою чувствительную плоть. Каждый удар, каждый поворот и щипок посылали электрические импульсы наслаждения через меня, создавая ожидание температуры. Моя спина обернулась против него, молча призывая его освободить меня, чего я так отчаянно желала.

Но он был непреклонен. Он наслаждался, продлевая мое удовольствие, толкая меня на край экстаза только, чтобы отступить в последний момент. Это был безумный танец капитуляции и контроля, испытание моих пределов, которое меня и возбуждало, и расстраивало.

Его голос рычал у меня в ухе, его дыхание было горячим на моей коже. "ты хочешь этого, не так ли? ты хочешь кончить так плохо, что можешь попробовать."

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, когда мое тело дрожало от нужды. Боль внутри меня была невыносимой, безжалостный голод, который угрожал полностью поглотить меня. Доминирование разжигало огонь, разжигая его всеми командами и прикосновениями, пока я не страдала от невыносимой силы.

"Ты такая красивая, когда умоляешь," сказал он через стон. "Черт."

Я сильно проглотила, мое горло пересохло, пока я набиралась смелости говорить. "Пожалуйста", я плакала, мой голос был едва выше шепота. "Пожалуйста, позволь мне кончить. Я не могу… не могу больше"

Хватка незнакомца на моей талии затянулась, его пальцы вонзились в мои бедра. Его прикосновение вызывало во мне дрожь электричества, заставляя меня вздыхать от удовольствия и нужды. Он мрачно хихикал; звук, отражавшийся в моем теле, усиливал боль между ног.

"Очень хорошо", — пробормотал он, почти так же затаив дыхание, как и я. "Поскольку ты была такой хорошей девочкой, я удовлетворю твою просьбу."

Облегчение обрушилось на меня, когда он, наконец, снял напряжение, которое нарастало внутри меня. Каждый дюйм моего тела гудел от нетерпения, пока я готовилась к освобождению, которое вот-вот должно было произойти.

"кончай, маленькая лань", — пробормотал он. "кончи для меня."

С одной стороны, я цеплялась за стол в поисках поддержки, мое видение смутно с желанием, когда я сдалась ощущениям, идущим через мое тело. С другой стороны, я продолжала пускать пальцы через клитор, пока не увидела звезды.

Мой оргазм обрушился на меня, как приливная волна, разрывая каждый нерв, заканчивающийся в моем теле. Мое зрение затуманивалось, когда удовольствие поглощало меня, заставляя задыхаться и цепляться за стол изо всех сил. Его пальцы продолжали удерживать меня, оставляя синяки на моих бедрах, вытягивая каждый толчок экстаза из моего тела.

Когда волна удовольствий утихла, я упала на стол, и мое тело было насыщено. незнакомец выпустил свою хватку на мою талию и отошел, его присутствие все еще возвышается надо мной. Я чувствовала, как он смотрит на меня, горящий от голода, который соответствовал моему.

"Такая хорошая девочка", — прошептал он, с чувством полного удовлетворения.

Когда я отдышалась, в уголках моих губ потянулась довольная улыбка. Это был редкий момент блаженства, украденный период страсти в стенах библиотеки. Но с каждой секундой реальность вторгалась в нас, как тень, ползающая по комнате.

"Считай до десяти, маленькая лань", — пробормотал он, "а потом сними повязку."

"Ты еще будешь здесь?" — спросила я.

Но я уже знала ответ.

Как я и предполагала, как только я увидела его, он исчез. Я должена был моргнуть пару раз; свет вызывал напряжение на глазах. Я повернулась, но он исчез.

Как и мои трусики.

14

Леви

Это не входило в планы.

Взять ее нижнее белье.

Оставаться так долго, как я это делал.

Прикасаться к ней.

Пробовать ее на вкус.

Ничего из этого не было.

Блядь.

Мой член пульсировал от желания зарыться в ее маленькую тугую киску, и я ненавидел себя за это. Если я не получу какую-то разрядку, то сойду с ума от нужды.

Я спрятал телефон в задний карман. Трусики я держала в руке. Я сомневался, что столкнусь с кем-то, а даже если и столкнусь, то не собиралась останавливаться.

К тому времени как я добрался до общежития, я испытывал физическую боль.

Черт. Кто-то вроде нее не должен иметь надо мной такую власть. Так не должно было быть.

Я достал телефон и открыл видео, которое записал. Это была первая улика, первый шаг к поимке Минки Мэтерс. Я прислонил его к этому дурацкому, гребаному мешочку, который дала мне мама, и включил запись.

Я опустился на кровать и расстегнул штаны, а затем вытащил свой твердый член. Мои глаза были устремлены на экран, на ее лицо. В нем был страх, но также и желание. Я не думал, что противоречивые эмоции могут быть такими чертовски привлекательными, но это так.

По крайней мере, на ней.

Я обхватил пальцами свой член, медленно поглаживая себя, пока шло видео. Ее стоны заполнили комнату, и я утонул в них. Я представлял, как она извивается подо мной, как ее тело выгибается и умоляет об освобождении. От одной этой мысли по позвоночнику пробежали мурашки, усиливая нарастающее во мне удовольствие.

С каждым ударом я все больше погружался в фантазии о том, что она в моей власти. Я почти чувствовал жар ее тела, прижатого к моему, и ее тихие стоны, отдававшиеся эхом в моих ушах.

Когда я ускорил темп, мои мысли переключились на то, что я хотел бы с ней сделать, что бы я с ней сделал. Как я буду брать ее грубо, не проявляя никакого милосердия, требуя каждый дюйм ее тела. Она вызвала во мне этот голод, пробудила тьму, о существовании которой я даже не подозревал.

В голове промелькнул образ ее стоящей на коленях, ее губы обхватывают мой пульсирующий член. Я практически ощущал влажный жар ее рта, то, как она самозабвенно сосет и лижет меня. Одна только мысль об этом подтолкнула меня к краю, и я крепче сжал свой член, когда удовольствие прорвалось сквозь меня.

Я закрыл глаза, позволяя фантазии полностью поглотить меня. Я видел ее гибкое тело, лежащее передо мной, готовое и желающее исполнить все мои желания. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый толчок подпитывали голод, который невозможно было утолить.

Ее еще никто не имел.

Я погублю ее во всех смыслах, особенно в этом.

Трахать ее не входило в планы. А вот унизить ее — да. Разрушить наследие Мэтерсов — вот чего я хотел.

Но сейчас?

Я забирал ее невинность, то, что она никогда не сможет вернуть. То, что она отдала бы мне добровольно, не зная, кто я такой.

Я обмотал ее промокшие трусики вокруг своего члена, продолжая поглаживать себя. Ее пьянящий аромат заполнил все мои чувства, заставляя меня все больше погружаться в свое желание. Ткань скользила по моей коже, остатки ее возбуждения разжигали во мне огонь. Я представлял себе ее сладкие стоны, наполняющие комнату, ее тело, содрогающееся от каждого толчка, и моя хватка реальности все больше ослабевала.

В этот момент я больше не был охотником, жаждущим мести. Я был просто мужчиной, охваченным похотью и отчаянно нуждающимся в разрядке. Границы между добром и злом размылись, когда я погрузился в фантазии о том, как полностью овладеваю ею. Мысль о том, что именно я могу лишить ее девственности, сделать ее своей, наполнить ее своим концом, заставила меня устремиться к краю наслаждения.

Моя рука двигалась быстрее, дыхание стало поверхностным и учащенным, пока я гнался за ускользающей от меня зависимостью. Образы того, как она извивается подо мной, как ее тело выгибается в экстазе, заполнили мой разум. Наслаждение нарастало во мне, как приливная волна, готовая вот-вот обрушиться и поглотить меня целиком.

Как я буду чувствовать себя, когда впервые ворвусь в нее.

О, как это будет больно.

Боль омрачит ее милое личико, и она посмотрит на меня большими голубыми глазами, умоляя об отсрочке.

Но я не дал бы ей этого.

Она заслужила эту боль.

И Боже, она была бы мокрой. Такой чертовски мокрой, как глупая шлюха, которой она и была на самом деле. Будет больно, но она все равно будет хотеть меня.

Она будет так чертовски крепко обхватывать мой член, засасывая меня внутрь себя еще глубже, в те места, где еще никто не бывал. Я мог только представить, каково это, когда между нами ничего нет, когда я действительно чувствую ее.

Я сдержал стон, когда наслаждение достигло невыносимого пика. Моя хватка за реальность все больше ослабевала по мере того, как я сдавался. Границы между правильным и неправильным размылись, сменившись неутолимым голодом, который могла утолить только она.

Когда я ускорил темп, образ ее влаги поглотил меня. Я уже знал, что она восхитительна на вкус, ее запах опьяняет. Каково это — погрузить свой член в ее тепло?

Черт, я хотел знать.

Я хотел почувствовать это сам.

А затем, издав гортанный стон, я извергся, и моя разрядка прокатилась по мне волнами экстаза. Наслаждение пронеслось по всем фибрам моего существа, оставив меня бездыханным и обессиленным. Мое тело билось в конвульсиях, пока я преодолевал последствия, а разум был затуманен смесью удовлетворения и гнева.

Когда кайф начал угасать, реальность обрушилась на меня, как тонна кирпичей. Что я только что сделал? Границы стали настолько размытыми, что я потерял из виду свои первоначальные намерения. Месть Минке Мэтерс поглотила меня, и теперь я прибегаю к ее жалобным стонам и записанному мной видео, чтобы расправиться с ней?

Действительно ли мне нужна ее невинность?

Хотел ли я вообще прикасаться к ней?

Я закрыл глаза, ощущая ее грудь в своих руках, ее соски, которые так легко запульсировали, что это было почти жалко. Она жаждала прикосновений, признания того, что она своя собственная женщина. Это было смешно… и все же я не мог отрицать, что хочу ее.

Я хотел ее тела, ее покорности, ее капитуляции. Я хотел обладать ею всеми возможными способами, показать ей всю глубину наслаждения, которое ей еще предстоит испытать. Это было опасное желание, противоречащее всему, во что я верил, и все же оно горело во мне, как первобытное пламя.

Но каким бы сильным ни было искушение, я не мог позволить себе поддаться ему. Минка Мэтерс причинила достаточно боли и страданий. Она не заслуживала ни моих прикосновений, ни моего желания. Она заслуживала правосудия.

Я привел себя в порядок и положил телефон на тумбочку. Взяв трусики в руку, я поднес их к лицу, вдыхая ее запах. Меня пронзил гортанный стон.

Черт, она пахла восхитительно.

Я покачал головой. Мне нужно было сосредоточиться на своем плане, на том, чтобы уничтожить Минку Мэтерс и разоблачить ее как неумелую наследницу, которой она на самом деле была. Месть была моим приоритетом, а не потакание запретным желаниям.

Не желать ее.

Я должен был держать себя в руках. Как только я позволю своему желанию затуманить рассудок, я стану тем, кто все испортит. И если это случится, я действительно стану сыном своего отца.

Разочарование охватило меня, когда я вышел из комнаты в общежитии, и стены словно сомкнулись вокруг. Мне нужно было выйти, чтобы проветрить голову. Запутанная паутина моих мыслей, сложности игры с Минкой и тени наследия моего отца были непреодолимы.

Я направился через кампус, шагая бодрым шагом, пытаясь обогнать свои мысли. Ночной воздух был прохладным, что резко контрастировало с жаром моего разочарования. В кампусе стало тише, обычная дневная суета уступила место спокойствию вечера.

В поисках места, где можно было бы расслабиться, я направился к "Ривер Стикс". Кафе, излюбленное место студентов, сочетало в себе современный и деревенский шарм. Внешний вид был непритязательным, но стоило зайти внутрь, как теплый свет гирлянд и аромат кофе и выпечки сразу же давали ощущение комфорта тем, кто в нем нуждался.

Я не хотел здесь находиться, и мне определенно не нужен был комфорт.

Мне нужно было что-то выпить, и даже если их "Эрл Грей" был дерьмом, это помогло мне выбраться из комнаты в общежитии. Подальше от вещей, о которых я и не подозревал, что хочу.

Интерьер состоял из уютных кресел и крепких деревянных столов, каждый уголок предлагал убежище от внешнего мира. Вдоль стен стояли книжные полки, заставленные эклектичной литературой и учебниками, что придавало помещению домашний уют и интеллектуальный настрой. Негромкий гул тихих разговоров и негромкое бренчание гитары студента, играющего в углу, дополняли атмосферу.

Я направился к стойке и заказал черный кофе — крепкий и горький, как и мое нынешнее настроение. Я редко пил кофе, но мне нужна была какая-то пощечина, и это был единственный вариант. Бариста, студентка с приветливой улыбкой, протянула мне напиток, кивнув в знак благодарности.

Найдя уединенный столик в задней части зала, я сел, сжимая в руках теплую чашку. Тепло просочилось сквозь кожу. Я сделал глоток, и горечь кофе заземлила меня, привнеся момент ясности среди хаоса моих мыслей.

Мне нужен был этот перерыв, этот момент для размышлений. Игра с Минкой, надвигающийся хоккейный сезон, тень моего отца — все это были части большой головоломки, которую я все еще пытался решить. Но здесь, в тихом уюте реки Стикс, я мог перевести дух, собраться с мыслями и подготовиться к тому, что ждет меня впереди.

А готовиться было к чему.

С каждым глотком кофе я чувствовал себя все более похожим на себя, все более готовым к трудностям и возможностям предстоящих дней.

Я все равно отомщу Минке. Я все равно покончу с ней.

"Леви?"

Мои глаза распахнулись.

"О, вот ты где. Я везде тебя искала. Тебя не было в общежитии…"

Я стоял, нехарактерно взволнованный. Сначала Минка. А теперь это?

"Что ты здесь делаешь, мама?"

15

Минка

Я поспешила выйти из библиотеки, мое сердце бешено колотилось. Я не могла поверить в то, что только что произошло, в то, чему я позволила случиться. Встреча с незнакомцем, галстук, шепот, обещание сдаться — все это было так не похоже на меня, так захватывающе и в то же время так страшно.

Пока я шла, пытаясь привести в норму дыхание, на щеках появился румянец. Теперь, под открытым небом, я чувствовала себя незащищенной, как будто все могли узнать, что произошло.

Не помогало и то, что у меня не было нижнего белья.

Я была рада, что не было ветра.

Суббота вырисовывалась в моих мыслях. От предвкушения того, что может произойти, от того, что он может от меня потребовать, по позвоночнику пробегала дрожь. Я разрывалась между предвкушением неизвестности и нервозностью по этому поводу. Что за игру он задумал? Что он от меня потребует? Смогу ли я отдать контроль над ситуацией человеку, которого едва знаю?

Я бесцельно шагала по кампусу, знакомые достопримечательности и звуки казались далекими, как будто я шла сквозь сон.

Я нашла скамейку недалеко от Ривер Стикс и присела, чтобы собраться с мыслями. Кампус вокруг меня был оживлен звуками вечера — далекий смех, шелест листьев под легким ветерком, слабый рокот разговоров проходящих мимо студентов. Но все это казалось фоновым шумом по сравнению с вихрем эмоций внутри меня.

Волнение от неизвестности, азарт игры — все это опьяняло. Однако под всем этим скрывалась неуверенность, страх зайти слишком далеко в мир, который я не до конца понимала. Что означает капитуляция в этой игре? Насколько далеко я готова зайти? Это был вызов самим границам, которые я для себя установила, испытание моих границ и желаний. Готова ли я к этому? Смогу ли я принять неопределенность и волнение неизвестности?

Я встала, чувствуя, как во мне зарождается решимость. Суббота была шансом, редкой возможностью исследовать ту часть себя, которую я всегда скрывала. Было ли это предвкушение или нервозность, неважно. Важно было то, что я вступала в незнакомый мир, который обещал быть непохожим на все, что я знала раньше.

Я уже была готова встретиться с Брук в книжном магазине, когда знакомый голос остановил меня. На мгновение я подумала, что это незнакомец, но когда я повернулась, мой взгляд упал на Леви. Я чуть не отшатнулась назад, представив его в роли незнакомца. Он находился на небольшой площадке за рекой Стикс и беседовал с пожилой женщиной.

Его мать?

Мне следует уйти.

Это было не мое дело.

Но…

Я не могла побороть свое любопытство.

"Я вернулась, чтобы поговорить о твоем решении снова отложить занятия", — сказала она, явно обеспокоенная. "И я знаю, что девушка Мэтерс, которая должна унаследовать команду, здесь. Ты мог бы поговорить с ней, Леви. Попробуй уговорить ее поговорить с дядей о том, чтобы он разрешил тебе играть в НХЛ…"

Леви прервал ее, в его голосе прозвучали нотки разочарования. "Минка Мэтерс не имеет никакой власти над этой хоккейной командой", — сказал он. "А даже если бы и имела, я бы не стал перед ней унижаться. Я не буду играть, пока не закончу здесь, и ты должена это понять".

Его слова поразили меня, как физический удар.

"Я просто хочу, чтобы для тебя было лучше, Леви. Я знаю, как тяжело было после того, как твой отец…"

"Я справлюсь с этим, мама. У меня есть причины остаться в Крествуде, и они веские. И давай проясним ситуацию. Ты делаешь это не ради меня. Ты делаешь это даже не ради моих сестер. Ты делаешь это ради себя".

"О, Леви, ты не понимаешь…"

"Тебе нравилось быть женой из НХЛ, а ты уже давно не была такой", — сказал он. Словно все его накопившееся разочарование вылилось в бушующий шторм, который он выпустила наружу. "Теперь у тебя есть сын, который играет лучше, чем твой муж, и тебе не терпится поскорее впитать всю эту славу, не говоря уже о зарплате. Я больше не буду играть в твои игры".

Грубая боль и гнев в голосе Леви задели меня за живое.

"Леви, ты не понимаешь, на какие жертвы я пошла…"

"Жертвы?" Голос Леви повысился, в нем прозвучали разочарование и недоверие. "Ты ничего не сделала для меня. Ты никогда не приходила на мои игры, не брала меня на тренировки. Тебе не было до этого дела, потому что ты считала, что такой, как я, не способен на что-то. А теперь посмотри, где я — выбор номер один на драфте. И это при том, что мы оплачиваем счета, держим крышу над головой. Даже отвозить сестер в школу и забирать их. Думаешь, ты чем-то жертвовала?"

Я неловко передернулся. Слова Леви рисовали картину детства, лишенного поддержки, матери, которая отсутствовала, когда это было особенно важно. В его голосе чувствовалась обида, в нем кипело чувство, что его всю жизнь обделяли вниманием и недооценивали.

Наблюдая за происходящим, скрытой от их глаз, я почувствовала прилив сочувствия к Леви и возненавидела себя за это. Я все еще помнила те холодные слова, которые он сказал мне несколько часов назад. То, что он приехал из дома с отсутствующими родителями, не означало, что ему разрешалось быть придурком.

В конце концов, "Змеи" могут заставить тебя играть", — заметила она. В ее голосе звучало отчаяние, как будто она сама создавала ситуацию. "И что тогда? Неужели ты откажешься от профессиональной игры из-за своей гордости? Ты прямо как твой отец. Он позволил своей гордости диктовать ему свои действия, и посмотри, что с ним случилось. Он сделал свой выбор, и его больше нет здесь, не так ли?"

"Да, — пробормотал он так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать его слова. "Он сделал свой выбор. А теперь мне предстоит сделать свой. Мой контракт позволяет мне отсрочить его, и я намерен поступить именно так".

"Ты поступаешь эгоистично, Леви", — огрызнулась она. "Как я должна оплачивать счета, заботиться о твоих сестрах?"

"Найди работу", — категорично сказал он. "Я сделал это, даже несмотря на школу и хоккей. Я не играл в юниорах из-за своих обязательств перед семьей. Теперь я делаю свой собственный выбор, и тебе придется с этим смириться".

Мои глаза расширились.

Он… он делал это?

И все равно был задрафтован под первым номером?

Молчание.

Что она могла сказать?

Если то, что сказал Леви, было правдой, то он был прав.

Между ними произошел ощутимый сдвиг, и я была этому даже рада.

Леви, может, и задница, но даже он заслуживал самостоятельности в выборе, как и я.

"Никогда не думала, что скажу это тебе, как никому другому, но Леви Кеннеди, я разочарована в тебе", — сказала она.

Он вздохнул, словно весь этот разговор не стоил затраченных усилий. "Я как-нибудь продолжу", — проворчал он. "Можешь уходить, мама. И не вздумай возвращаться. Ты ничего не сможешь сказать, чтобы изменить мое мнение".

Когда она уходила, тяжесть их разговора осталась. Леви на мгновение замер, его плечи ссутулились, фасад силы уступил место бремени его выбора и его прошлого.

Наблюдая за ним со стороны, глубокое чувство сочувствия к нему только возрастало.

Черт.

Я попыталась заглушить его, но не смогла. Если быть честной… он напоминал мне меня, то, через что я проходила.

Когда Леви вышел из укромного местечка за рекой Стикс, я быстро спряталась за ближайшую колонну, мое сердце колотилось. Меньше всего мне хотелось, чтобы он узнал, что я подслушала такой личный и напряженный разговор. Высунувшись из своего укрытия, я наблюдала, как он выбрасывает кофейную чашку в ближайшую урну, и его движения отражали то потрясение, свидетелем которого я только что стала.

Он не направился обратно в общежитие, а, похоже, пошел в сторону катка. Возможно, он искал утешения на льду, чтобы очистить свой разум, так же как я часто находила утешение в тихих уголках библиотеки.

Я не могла не заметить, как воротничок его рубашки прилегает к торсу, намекая на мускулы под ним. Я ненадолго задумалась о пропавшем галстуке и подумала, не оставил ли он его в общежитии. Если у него не было занятий, он не обязан был его надевать, но его отсутствие казалось символичным, как снятие ограничений.

Через некоторое время, убедившись, что Леви достаточно далеко, я вышла из своего укрытия и направилась к книжному магазину. Мои мысли были вихрем. Взгляд на его жизнь позволил мне по-новому взглянуть на него — более человечным и уязвимым, чем я считала раньше.

Как только я оказалась внутри, я постаралась отогнать эти мысли. Я была здесь, чтобы встретиться с Брук и вернуться к подобию нормальной жизни. И все же, как только я шагнула внутрь, эхо слов Леви и интенсивность его эмоций не покинули меня.

"Вот ты где!" воскликнула Брук, как только увидела, что я вошла в книжный магазин. "Где ты была? Я ждала тебя целую вечность".

Ее слова вернули меня к моим мыслям, а встреча с Леви на мгновение отодвинулась на задний план. "Прости, Брук", — извинилась я, чувствуя укол вины за то, что заставила ее ждать. "Я… задержалась".

В глазах Брук читалось любопытство, молчаливый вопрос о том, что меня задержало. Но я снова оставила это при себе. Секретов становилось все больше, и какая-то часть меня чувствовала себя неловко из-за этого. Скрывать что-то от Брук, которой я так глубоко доверяла, было не очень приятно.

Но была и другая часть меня, та, что яростно защищала новую, неизведанную территорию, по которой я перемещалась. Эти секреты, эти встречи были моими и только моими. Они представляли собой часть меня, которую я могла оставить при себе, часть моей жизни, свободной от осуждения, от ожиданий, от приказов других.

"Я просто… отвлеклась", — добавила я, надеясь отвлечь от дальнейших расспросов.

Брук, казалось, согласилась с этим, хотя я могла сказать, что ей все еще любопытно.

Пока мы ходили по книжному магазину, Брук болтала о занятиях и последних сплетнях в кампусе. Я участвовала, но часть меня все еще оставалась где-то в другом месте, затерявшись в паутине своих секретов.

Но вместе с обретенной свободой пришло и чувство изоляции, осознание того, что есть части меня, которые другие могут не понять или не принять. Это был парадокс, в котором я все еще училась ориентироваться, баланс между потребностью в секретности и желанием открытости.

Я могла делать свой собственный выбор, но не всем он мог понравиться.

И этот выбор формировал мою сущность, как и секреты, которые я сознательно хранила.

И когда я возвращалась в общежитие вместе с Брук, я понимала, что все только начинается.

16

Леви

Нужно было что-то ударить.

Или кого-то.

В обычных обстоятельствах я не позволял ярости поглотить меня. Даже на льду моя сила заключалась в непоколебимой сосредоточенности, которую я тщательно вырабатывал годами, стремясь достичь своих целей, несмотря ни на что.

Конфронтация с матерью оставила во мне кипящее разочарование, ярость, которую я с трудом сдерживал. Когда я уходил, мои мысли неизбежно обращались к Минке Мэтерс.

Это была ее вина.

Она была частью запутанной паутины ожиданий и давления, которая, казалось, душила меня. Если бы мой отец был жив, если бы все было по-другому, моя мать не стала бы так отчаянно цепляться за меня, надеясь через мой успех пережить дни, когда она была женой игрока НХЛ.

Я ненавидел это, ненавидел то, как эти эмоции бурлили во мне. Я привык все контролировать, как на льду, так и вне его, но это… это было другое. Это было личное, и это грызло меня.

Суббота не могла наступить достаточно скоро. Теперь игра была не просто отвлекающим маневром. Это была отдушина, способ выплеснуть накопившееся разочарование. Я намеревался заставить Минку страдать, заплатить за грехи ее семьи, за ту роль, которую они играли в этой извращенной игре за престиж и власть в мире профессионального хоккея.

Мысль об этом, предвкушение того, как Минка окажется под моим контролем, вызывали извращенное чувство удовлетворения. В этом была власть, власть, которой я жаждал, особенно если учесть, что все остальное, казалось, уходило из-под моего контроля.

И тогда она почувствует себя беспомощной, жертвой обстоятельств.

И как раз тогда, когда она уже не могла терпеть, я открывал ей, кто она такая. Жалкая девчонка, жаждущая внимания даже от незнакомца. Кто-то, кто определенно не должен быть во главе хоккейной команды.

На самом деле, вся ее гребаная семья должна быть полностью исключена из "Змей".

Пока я шел, кампус вокруг меня казался далеким, как фон для суматохи внутри. Обычные достопримечательности и звуки студенческой жизни казались приглушенными, заслоненными бурей эмоций, с которыми я боролся.

Мне нужна была эта игра в субботу, нужно было ощутить чувство контроля, даже если это была всего лишь иллюзия, даже если это было всего лишь на одну ночь. Минка Мазерс была моей целью, и я ни разу не промахнулся.

Я добрался до катка раньше, чем ожидал. Теперь я мог направить свою энергию на что-то конструктивное, а не тратить мысли на нее. Но даже здесь, среди знакомого запаха льда и звука коньков, врезающихся в поверхность, мои мысли оставались затуманенными.

Суббота должна была стать разрядкой, возможностью выплеснуть накопившуюся агрессию. Я буду играть в игру, и играть хорошо. Минка Мазерс должна была узнать, как далеко готов зайти Леви Кеннеди. И в этот момент я верну себе часть контроля, который жизнь — и она — казалось, так хотела у меня отнять.

Неделя тянулась однообразно, что только усиливало мое волнение. Каждый день проходил в череде занятий и практик, а мои мысли постоянно возвращались к предстоящей игре с Минкой. На уроке морали и этики я однажды поймал ее взгляд. В ее взгляде было что-то похожее на сочувствие, но оно было мимолетным и исчезло так же быстро, как и появилось. Эта мысль привела меня в ярость. Ей было жаль меня? Как? Почему? От этой мысли мне захотелось наказать ее за это.

Связать ее.

Заткнуть рот.

Лишить ее чувств.

Может быть, даже напугать ее.

Я отогнал эту мысль и переключил свое внимание на занятия. С каждым днем моя решимость становилась все сильнее.

Когда урок закончился, я заметил, как Лиам Вулф подошел к Минке. Я остановился на месте, охваченный любопытством. Что Вулфу от нее нужно? Я наблюдала за их общением издалека, пытаясь понять суть их разговора.

Лиам выглядел непринужденно, язык его тела был расслаблен, но в его глазах читалась напряженность, которая говорила о том, что разговор был не просто тривиальным. Минка, в свою очередь, казалось, внимательно слушала, выражая интерес и настороженность.

Я не слышала их слов, но по тому, как Минка изредка кивала, как Лиам жестикулировал руками, было ясно, что они обсуждают что-то серьезное. Какая-то часть меня хотела подойти к ним, вклиниться в разговор и выяснить, что именно происходит.

Но я сдержалась, гордость и необходимость сохранять видимость безразличия удерживали меня на месте.

Общение между Минкой и Лиамом раздражало меня больше, чем я хотела признать. У меня не было никаких прав на Минку, никакого права чувствовать себя собственником или ревновать. И все же, наблюдая за ними вместе, я не могла избавиться от чувства тревоги. Что их связывало? Почему это так сильно меня беспокоит?

Когда они расставались, Лиам дружески похлопал Минку по плечу, в моей голове пронеслась тысяча вопросов. Я смотрел вслед удаляющейся Минке; ее фигура постепенно исчезала в толпе студентов.

Остаток дня прошел в дымке рассеянности. Физически я присутствовал на занятиях и тренировках, но мысленно я был в другом месте, мои мысли были поглощены игрой и тем, что произойдет после нее.

И по мере приближения этого дня мое предвкушение только росло.

Наконец наступила суббота, и пасмурное небо пыталось выжать из меня последние капли лета. Раздевалка гудела от энергии, мы готовились к игре, и в воздухе чувствовалось предвкушение. Тренер Морган стоял у входа, произнося свою обычную предматчевую речь, но его слова казались мне далекими, заслоненными моими собственными мыслями.

"Это предсезонка, ублюдки, так что не нужно быть героем", — говорил Морган. "Но это наш шанс показать, из чего мы, блядь, сделаны, задать тон сезону. Давайте покажем всем, на что мы, черт возьми, способны".

Его слова нашли отклик в команде, по комнате прокатился хор согласия и решимости. Но для меня игра имела другое значение. Мне было интересно, находится ли Минка на трибунах, наблюдает ли она за происходящим. Мысль о том, что она наблюдает за мной, видит меня в моей стихии на льду, придавала игре дополнительный накал.

Когда я зашнуровывал коньки, в голове у меня крутился вихрь эмоций. Я хотел произвести на нее впечатление, показать ей, насколько я хорош. Не из тщеславия, а для того, чтобы заявить, что я не мой отец, что я сам по себе, что я сила, с которой нужно считаться на льду. Что я заслужил право быть выбранным первым в лиге.

Что я заслужил то, над чем работал. Не из-за того, из какой я семьи, не из-за наследия, лежащего на моих плечах, а из-за меня.

Она не могла этого сказать.

Она никогда не сможет этого сказать.

Выйдя на лед "Ящика Пандоры" на глазах у зрителей, я почувствовал прилив адреналина. Каток с его обширной, сверкающей поверхностью был не просто ареной, а храмом хоккея, где каждая игра ощущалась как обряд посвящения. Сегодня вечером трибуны были переполнены, это было гудящее море цветов и лиц, каждый человек разделял коллективное волнение от игры. Энергия, витавшая в воздухе, была электрической, ощутимой силой, которая подпитывала мою решимость и страсть.

Над нами гордо развевались баннеры и флаги, каждый из которых свидетельствовал о богатой истории этого места. Игра здесь была не просто очередным матчем — это была честь, вызов, который нужно было принять. Вокруг стекла расположились несколько журналистов, их присутствие подчеркивало значимость игры. Здесь создавались легенды и воплощались мечты. Каждый шаг по льду, каждая игра приобретали особую значимость, как будто мы играли не только за себя, но и за место в богатом наследии спорта.

Как только я начал кататься на домашнем льду, меня захлестнул прилив адреналина. Меня охватило волнение, страсть, любовь к игре. На мгновение все остальное улетучилось — планы, злость, месть.

Энергия "Ящика Пандоры" была электрической, она подпитывала наши движения и концентрацию. Мы начали с легкого катания, постепенно наращивая скорость, ощущая лед под лезвиями, прохладу катка и тепло расслабленных мышц. Звук коньков, врезающихся в лед, свист и скольжение были похожи на музыку, прелюдию к симфонии самой игры. Вокруг нас арена гудела, как улей в предвкушении, но на льду только мы, команда, двигались как одно целое.

Я легко вошел в ритм, знакомая рутина поддерживала меня среди вихря эмоций. Мы перешли к упражнениям по передаче шайбы; шайба быстро перемещалась между нами, это был танец точности и синхронности. Мои пасы были острыми и точными, молчаливое обещание того, что я готовлюсь к выступлению. Затем последовали броски по воротам, каждый игрок по очереди испытывал Вулфа на прочность, броски звенели от стоек или поглощались щитками вратаря. В эти моменты я чувствовал себя как дома, груз ожиданий и личных неурядиц на мгновение спал.

Мой взгляд непроизвольно задержался на нашем вратаре. Присутствие Вулфа на льду было надежным и обнадеживающим, но мои мысли не были сосредоточены на его мастерстве между стойками. Вместо этого я вспоминал тот момент, когда увидел, как он разговаривает с Минкой. Мне хотелось узнать, почему, что они обсуждали, но я понимал, что сейчас не время. Какая-то часть меня утверждала, что меня это не должно волновать, что это не мое дело, но я не могла избавиться от чувства любопытства, смешанного с необъяснимым раздражением.

По мере того как я продолжал разминку, гнев, который ненадолго утих во время первоначального возбуждения от игры, начал всплывать на поверхность, подстегиваемый этими неразрешенными вопросами о Минке и Лиаме.

Без предупреждения я резко выстрелил, попав Лиаму в маску.

Голос тренера Моргана прорвался сквозь мои сосредоточенные выстрелы. "Кеннеди, успокойся, черт возьми!" — крикнул он через весь лед, его тон был резким и властным. "Это всего лишь разминка. Мы не хотим посылать подкрепление, потому что ты, как придурок, стреляешь в Вулфа такими сильными бросками".

Я взглянул на Лиама Вулфа в воротах. На мгновение я увидел его, но тут же отвел взгляд. Если он не мог справиться с моими бросками, то это была его вина.

Тем не менее я сбавил обороты, сдерживая интенсивность своих бросков. Мне нужно было держать себя в руках и не позволять личным эмоциям выплескиваться на мою игру. Я не мог позволить Минке влиять на меня. Она была для меня никем.

Когда разминка закончилась, я оказался на льду во время гимна и ждал, когда забросят шайбу. Я обшаривал толпу в поисках ее следов. Сначала я не заметил ее в море людей, но потом…

вот.

Со своей подругой, дочерью декана.

Ее глаза искали лед, но что?

Кого?

Я стиснул зубы. Это не имело значения. Я должен был повторять себе это. Она не имела значения. Мне нужно было сосредоточиться. Ведь на самом деле мне нужно было пройти через эту игру, чтобы начать настоящую.

И как только я ее начну, я не смогу отступить. Я не успокоюсь. Интенсивность будет только возрастать, и страдать будет Минка.

И я буду наслаждаться каждой чертовой минутой.

17

Минка

Наступил день первой предсезонной игры, а вместе с ним и вихрь эмоций. Я не должна был нервничать, но я нервничала.

Не из-за игры.

А из-за того, что случилось после.

Прошла уже неделя. Мои занятия были увлекательными, каждая лекция и дискуссия вызывали у меня вновь обретенное любопытство и страсть к учебе. Темы были самыми разнообразными: от тонкостей спортивного менеджмента до философских дебатов на занятиях по этике. Каждый день приносил новые открытия, новые идеи для размышления, и я с нетерпением погрузилась в академический мир.

Отсутствие дальнейших контактов с Ричардом радовало. Возможно, это было не очень хорошо, но, по крайней мере, мне не приходилось иметь с ним дело.

Я наслаждалась вновь обретенным чувством независимости, свободой исследовать, принимать собственные решения и прокладывать свой собственный путь.

Жизнь в кампусе была ярким событием, которое я не знала, как спланировать. Я познакомилась со множеством студентов из разных слоев общества, у каждого из которых была своя история и свои устремления. Чувство товарищества, совместное путешествие к открытиям и росту одновременно успокаивало и вдохновляло. Я никогда не чувствовала себя так раньше.

Независимость, которую я ощущала, была освобождающей. Впервые я была не просто Минкой Мазерс, наследницей спортивного наследия, а Минкой-студенткой, личностью со своими мечтами и амбициями.

Пошловато, но правда.

Я сидела в своей комнате в общежитии, погрузившись в размышления о предстоящей игре, когда в комнату ворвалась Брук со своей обычной заразительной энергией. "Минка, что ты делаешь?" Она сузила глаза. "Это то, что ты сегодня надела?"

Я опустила взгляд на свои леггинсы и безразмерную клетчатую рубашку. "Конечно, нет", — сказала я.

Вот только… это было так.

Брук бросила на меня взгляд, который говорил о том, что она тоже это знает.

"О, Боже", — сказала она, ущипнув себя за переносицу. "У нас много работы и нет времени".

Мы порылись в шкафах, смеясь и обсуждая наряды. Я остановилась на удобном и в то же время энергичном ансамбле, который подходил для игры: толстовка Crestwood в паре с джинсами — выбор, который был одновременно практичным и демонстрировал мою поддержку команде. Под ним был вересково-серый V-образный вырез, который облегал фигуру, но не был слишком тесным.

Пока Брук поправляла мне волосы, я старалась не думать о "Незнакомце" и о том, чего мне ожидать. После того, что случилось в библиотеке, я не была уверена, что произойдет.

Пойдем ли мы дальше?

Будем ли мы делать больше?

Будем ли мы в отдельной комнате или…?

Мое сердце замирало при этой мысли. Я не знала, чего ожидать, и не была уверена, станет ли от этого хуже или интереснее.

Пойдем ли мы дальше?

Будем ли мы делать больше?

Будем ли мы в отдельной комнате или…? Мое сердце замирало при этой мысли. Я не знал, чего ожидать, и не был уверен, делает ли это все еще хуже или еще более захватывающим.

"Итак, — сказала Брук. "Ты знаешь, что сегодня вечером будет вечеринка. Адриан Виндзор устраивает ее в своем таунхаусе. Он живет там со своим младшим братом, каким-то первокурсником, который хочет стать спортивным агентом. Адриан никогда не устраивает вечеринок, так что это нечто грандиозное, тем более что они вдвоем так богаты. Ты ведь придешь, да?"

У меня мелькнула мысль о нерешительности. Я не сказала Брук о своих планах после игры. "Вообще-то я не могу пойти на вечеринку", — сказала я, стараясь казаться бесстрастной.

Выражение лица Брук сменилось от волнения до любопытства. "Почему? В чем дело?" — спросила она, в ее тоне слышались беспокойство и любопытство. Она взяла другую часть моих волос и начала выпрямлять их.

Я заколебался, удивленный ее прямотой.

"Мне просто… нужно кое о чем позаботиться", — сказал я, надеясь, что расплывчатость моего ответа удовлетворит ее любопытство. "Я хочу начать работу над эссе, которое задал Брэдли".

"Ты имеешь в виду то, которое должно быть сдано в конце четверти?" скептически спросила Брук.

"Да, именно!" сказала я.

Брук смотрела на меня с минуту, явно не убежденная. "Минка, ты ведешь себя странно. Все в порядке?"

Я принудительно улыбнулась, пытаясь развеять ее беспокойство. "Все в порядке, Брук", — настаивала я. Я надеялась, что мой голос не так дрожит, как кажется. "Я просто хочу произвести хорошее первое впечатление. Я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез, поэтому… я хочу начать писать эссе. Не о чем беспокоиться".

Брук, казалось, согласилась с этим, хотя я мог сказать, что ей все еще было любопытно. "Хорошо, если ты так говоришь. Но ты ничего не понимаешь", — сказала она, игриво надув губки. "Адриан очень скрытный. То, что он пускает людей в свой дом, — это очень важно".

Когда Брук продолжила рассказывать об игре и вечеринке, я почувствовал укол вины за то, что держал ее в неведении. Но этот секрет, эта игра в капитуляцию — это был путь, который я должен был пройти сам. Это была часть моей жизни, в которой я делал свой собственный выбор, вдали от чужих ожиданий и мнений.

Когда мы наконец закончили, мы покинули Арктическую тундру и направились к катку, пробираясь через кампус. Когда мы подошли к "Ящику Пандоры", в воздухе ощущалось волнение. Расположенный в центре кампуса, каток был средоточием активности и предвкушения. Внешний вид "Ящика Пандоры" с его современным дизайном и большим стеклянным фасадом отражал энергию и энтузиазм студентов, толпившихся вокруг.

Как только мы вошли, меня сразу же поразила оживленная атмосфера. Шум разговоров, смесь студентов, выпускников и местных жителей, собравшихся ради любви к игре, создавали ощущение единства и воодушевления. Стены были украшены историческими памятными вещами и фотографиями прошлых команд, каждая из которых рассказывала свою историю триумфа и страсти. Воздух был прохладным, запах льда смешивался с ароматом попкорна и хот-догов из концессионных киосков.

У нас были билеты прямо у стекла, на самом видном месте, которое нам предоставил отец Брук. Отсюда открывался потрясающий вид, а близость ко льду делала каждую игру, каждое движение игроков невероятно интимными и реальными. Игроки казались больше, чем жизнь, их скорость и мастерство были на виду.

Вокруг нас было море цветов Crestwood — зеленые и белые цвета доминировали на трибунах. Энтузиазм был заразительным; возгласы и кричалки поднимались и опускались в ритме игры, что свидетельствует о глубоко укоренившемся духе хоккейной культуры колледжа. Студенты были одеты в футболки команд и раскрашены, их воодушевление игрой проявлялось в оживленных обсуждениях и возгласах.

Игра еще даже не началась, но предвкушение уже было на высоте. Энергия в "Ящике Пандоры" была потрясающей. Было очень интересно стать частью этого момента. Кто бы мог подумать, что предсезонная игра может быть такой захватывающей?

Стук коньков по льду во время разминки, четкий шлепок шайбы, сосредоточенные выражения лиц игроков — все это способствовало созданию заряженной атмосферы.

Когда игра началась, рев толпы охватил нас, коллективный дух болельщиков стал дополнительным игроком на льду. Меня охватило волнение, трепет игры и товарищество вокруг меня. Игроки двигались с такой грацией и силой, их мастерство и командная работа были похожи на балет на льду.

Находясь так близко к происходящему, я мог видеть каждое выражение лица, слышать каждый крик и стук клюшек. Это был захватывающий опыт, который заставил меня еще больше оценить мастерство и самоотверженность спортсменов.

Сидя там, у стекла, и наблюдая за ходом игры, я чувствовал себя частью чего-то особенного, чего-то большего, чем я сам. Это и есть то, ради чего стоит учиться в колледже, — опыт, традиции и принадлежность к сообществу. И когда я болел вместе с Брук и остальной толпой, я знал, что эти моменты я буду помнить еще долго после того, как мое пребывание в Крествуде закончится.

"Эй, смотри!" Брук указала на одного из игроков "Крествуда". "Это ваш выбор номер 1 на драфте".

"Он не мой…" Мой голос прервался, когда я увидела Леви. С момента нашей первой встречи я не знала, что о нем думать. Он был грубым и холодным, но после того, как я услышала, как он общается с мамой, какая-то часть меня все еще сочувствовала ему.

С наших мест у стекла мне было прекрасно видно его, когда он занял позицию левого нападающего. Игра началась с почти осязаемой интенсивностью. Леви вместе со своими товарищами по звену Майклом в центре и Бохди на правом фланге двигались с синхронностью, которая была почти поэтической. Их координация на льду впечатляла, сочетание мастерства и стратегии завораживало. Леви, в частности, выделялся своей скоростью и ловкостью, пробираясь сквозь защитников с грацией, которая не соответствовала силе его движений. Он был абсолютно сосредоточен на игре; каждая его смена была демонстрацией его преданности и страсти к спорту.

В воротах Лиам Вулф был крепостью, его присутствие в воротах было одновременно властным и успокаивающим. Приятно было увидеть знакомое лицо, даже если он и упомянул о заговоре Сойера в попытке вернуть меня. Я была удивлена, что ему вообще есть до этого дело… Хотя, возможно, на это решение повлиял их отец. Лиам двигался с особой осторожностью, его удары сочетались с мастерством и инстинктом. Защитники, Эрен и Генри, представляли собой силу, с которой нужно было считаться. Эрен, вспыльчивый и атакующий, играл с огнем, за которым было захватывающе интересно наблюдать. Его рывки по льду были смелыми и часто заставляли зрителей затаить дыхание в предвкушении. Генри, с другой стороны, был внушительной фигурой, всегда готовой бросить вызов. Его стиль был более физическим, его сдержки и блокировки свидетельствовали о его силе и умении читать игру. Он мог быть раздражающим, но я не мог поспорить с его талантом.

Но… я всегда возвращался к Леви.

Наблюдать за игрой Леви было само по себе незабываемо. На льду он словно преображался, разочарования и сложности, которые я замечал в нем вне льда, таяли, и я видел игрока, который был полностью в своей стихии. Был момент, когда он получил пас от Майкла, без труда увернулся от защитника соперника и нанес удар по воротам, который был настолько быстрым, что застал всех врасплох. Шайба ударилась о стойку с громким лязгом, и толпа затаила дыхание. Именно такие моменты продемонстрировали талант Леви, его способность делать даже самые сложные броски без особых усилий.

По мере того как игра продолжалась, динамика между игроками на льду становилась все более очевидной. У Леви, Майкла и Бохди была неоспоримая химия, их игры представляли собой серию слаженных действий, которые заставляли команду соперника быть начеку. Агрессивный стиль Эрена часто создавал возможности для команды, его смелые игры иногда были рискованными, но чаще — захватывающими. А Генри с его надежной защитой и готовностью принять любой вызов был стабилизирующей силой. Вместе они были командой в самом прямом смысле этого слова, их индивидуальные сильные стороны способствовали коллективной игре, за которой было приятно наблюдать. Сидя там и наблюдая за ходом игры, я проникся глубоким уважением к этому виду спорта и спортсменам, которые в него играют, их самоотверженность и мастерство демонстрируют красоту хоккея.

В тот момент, наблюдая за ними, я понял, что должен выполнить свою роль владельца "Серпентс". Я должен был чтить то, что построил мой дед, то, что он доверил мне.

Брук наклонилась к нему, ее глаза по-прежнему были прикованы к игре. "Я понимаю, почему ваш совет выбрал его", — пробормотала она. "Он совсем не похож на своего отца. Даже если он и задница".

Я повернулась к ней с вопросом в глазах. "Что вы имеете в виду?" спросила я, удивленный ее комментарием. "Я имею в виду его отца. Я слышала о таких вещах, сравнениях, но я не очень понимаю, что на самом деле случилось с отцом Леви".

Брук посмотрела на меня с намеком на удивление на лице. "Ты не знаешь?" — спросила она. "Я думала, что ты изучишь все досконально, как только поймешь, что твоя команда выбрала его первой".

"Я же не могу пойти к дяде и спросить", — сказал я. "А люди мне ничего не говорят… наверное, потому что я восемнадцатилетняя девушка, которая никогда раньше этим не занималась. Я не хочу делать никаких предположений, но я также не хочу, чтобы мне казалось, что я ищу сплетни".

"Вполне справедливо", — сказала Брук. Она наклонилась ближе ко мне, понизив голос. "Ну, отец Леви был приличным игроком, но не более того. Он не собирался выделяться, как Кросби или Мэтьюс. И это было бы прекрасно, если бы он понимал, какова его роль в "Змеях". Но у него было такое отношение, такое убеждение, что он заслуживает привилегий первого звена, не прилагая усилий, чтобы их заслужить. Когда ваш дедушка отправил его в "Миноры", чтобы дать понять, что это не так, он не воспринял это как возможность исправиться. Вместо этого он начал пить, веселиться, обижаться и тому подобное".

"О, — пробормотала я, чувствуя, как замирает мое нутро.

Она сделала паузу, ее взгляд вернулся на лед. "Его игра только ухудшилась. Вечеринки участились. А когда твой дедушка не продлил с ним контракт… ну, он как будто сошел с ума. Он стал веселиться еще больше, а через несколько недель у него случилась передозировка".

Я почувствовала шок от ее слов. Это была та сторона истории Леви, о которой я не знал, трагическая глава, которая пролила новый свет на человека, которого я видел на льду и вне его. Мой взгляд следовал за Леви, когда он уходил на коньках, и внутри меня бушевала смесь эмоций. Сочувствие, которое я испытывал к нему, росло, являясь нежелательной, но неоспоримой реакцией на его историю.

"Большинство людей списывают это на несчастный случай", — сказала она. "Но я не знаю. Количество фентанила в его организме… Я не могу не задаваться вопросом, не сделал ли он то, что сделал, намеренно".

Я не знала, что ответить, поэтому промолчала. Как вы отреагировали на подобное? Мои родители погибли в результате трагического несчастного случая, а не из-за горечи и наркотиков. Я даже представить себе не могу, с чем столкнулся Леви, когда рос… ну, разве что, я могла.

Отчасти.

Его мать настаивала на том, чтобы Леви обо всем заботился сам, а это означало, что он рос гораздо быстрее, чем положено любому ребенку.

Тот факт, что он все же смог попасть в армию под номером 1…

"Жертвы?" Голос Леви повысился, в нем звучали разочарование и недоверие. "Ты ничего не сделал для меня. Ты не приходил на мои игры, не брал меня на тренировки. Тебе не было до этого дела, потому что ты считал, что такой, как я, не способен на что-то. А теперь посмотри, где я — выбор номер один на драфте. И это при том, что мы оплачиваем счета, держим крышу над головой. Даже отвозить сестер в школу и забирать их. Думаешь, ты чем-то жертвовал?"

Трудно было совместить эту новую информацию с тем, что я видела у Леви на уроках. Знание о падении его отца, тяжесть такого наследия, которое он нес, — все это усложняло его сущность. Я боролась с этими новыми чувствами, с сочувствием, которое вступало в противоречие с обидой и гневом, которые я первоначально испытывала к нему.

Мое нутро затрепетало. Чем больше я наблюдал за ним, тем больше тревожился.

Мы были похожи друг на друга больше, чем я предполагала.

И я не знала, как с этим справиться.

18

Леви

На часах оставалась одна минута.

Шайба упала.

Мои коньки рассекали лед, быстро и неумолимо.

Я получил пас от Майкла и рванул вперед.

Мои глаза были устремлены на ворота, мой разум был ясен, все остальное исчезало.

Толпа ревела, как далекое эхо.

Это была только игра, только этот момент.

Оставалось тридцать секунд.

Соперники наседали.

Я уклонился влево, сохраняя контроль.

Я отдал пас Бохди, быстрый и точный.

Он выстрелил.

Промахнулся.

Отскок был моим.

Мое сердце колотилось.

Я выстроил бросок. Пошел на него.

Оставалось пятнадцать секунд, и шайба полетела к воротам.

Вратарь сделал выпад.

Попадет или нет?

Гол.

Черт, конечно, это был гол.

Адреналин захлестнул меня с головой.

Мои товарищи по команде подбадривали меня, хлопали по спине, шлепали лезвиями клюшек по льду.

Оставалось десять секунд. Могло произойти все, что угодно.

Мы сдерживали их. Эрен и Генри плотно держали оборону, блокируя броски.

Лиам охранял ворота, как пугало.

Прозвучал зуммер.

Победа.

Титаны победили.

Транс игры прервался. Шум снова нахлынул, захлестнул, наполнился радостными криками и аплодисментами. Но меня это не волновало. Мои коньки замедлили ход. Мои глаза искали и нашли ее.

Минка, на трибунах. Чувство облегчения и удовлетворения охватило меня. Она видела все это, видела, как я доминирую на льду. Все остальное померкло. Только этот момент, это осознание. Она смотрела. Она знала.

Вернувшись в раздевалку, команда все еще находилась под впечатлением от нашей победы. Тренер Морган прохаживался перед входом, привлекая всеобщее внимание. "Отличная игра, парни", — начал он, его голос звучал властно и властно. "Вы показали, на что вы способны. Именно так нужно начинать этот чертов сезон. Но помните, это только начало. У нас впереди целый сезон, и каждая игра — это сражение. Мы должны сохранять эту интенсивность, эту сосредоточенность, понятно? Играйте так, как сегодня, и нас ничто не остановит". Он остановился. "А теперь иди в гребаный душ. От вас воняет задницей. Даже от тебя, Виндзор".

Пока горячая вода каскадом лилась на меня, мои мысли унеслись к игре, которую я планировал против Минки. Предвкушение встречи с ней сегодня вечером, игры, наполняло меня глубоким чувством ожидания.

Шум воды и пар вокруг меня создавали кокон, пространство, где я мог сосредоточиться на своих мыслях. В голове промелькнул тот сочувственный взгляд, который она бросила на меня.

Я чертовски ненавидел этот взгляд.

Откуда, черт возьми, он взялся?

Я хотел вычеркнуть его из ее жизни.

Кто она, блядь, такая, чтобы жалеть меня?

Ее больше должно волновать то, что я приготовил для нее сегодня вечером.

Закончив душ, я обернул полотенце вокруг талии. Что бы ни случилось сегодня, это будет незабываемая игра.

Я позабочусь об этом.

Пока я одевался, Майкл и Эрен подошли к моему шкафчику, все еще пышущие энергией от нашей победы. "Эй, Леви, ты идешь к Адриану на вечеринку?" спросил Майкл с ожидаемым выражением лица. Эрен прислонился к шкафчику рядом с моим, ожидая моего ответа.

Я пожал плечами, натягивая футболку. "У меня есть дела поважнее, чем вечеринка", — ответил я пренебрежительным тоном. На самом деле мои мысли были заняты планами на вечер, которые не имели ничего общего с празднованием нашей победы на вечеринке.

Закончив работу, я взял сумку и вышел из раздевалки. Пока я шел по коридорам катка, ко мне подошла пара девушек, их кокетливые улыбки были очевидны. "Отличная игра, Леви", — сказала одна из них, в ее голосе прозвучал намек на приглашение.

Я едва взглянул на них, мой ответ был холодным и отстраненным. "У тебя еда в зубах", — отрывисто сказал я, продолжая идти без остановки. У меня не было настроения отвлекаться, не сегодня.

Минка была единственным, о чем я мог думать; все остальное казалось пустяком по сравнению с ней.

Выйдя с катка, я почувствовал, как прохладный вечерний воздух освежает кожу, являя собой разительный контраст с той накаленной атмосферой, которую я только что покинул. Предвкушение того, что должно произойти сегодня вечером, нарастало с каждым шагом. Это была не просто очередная ночь, это была кульминация разочарования и гнева, которые я сдерживал. И когда я уходил с катка, оставляя позади аплодисменты и празднования, я был готов к тому, что должно было произойти. Игра на льду закончилась, но настоящая игра вот-вот должна была начаться.

В сарае царила тишина, что резко отличалось от того, что было на прошлой неделе. Мои глаза обшарили лес в поисках ее.

Вот она.

Стояла одна, казалось, погруженная в свои мысли.

Хищный инстинкт взял верх, и я двинулся к ней, ступая незаметно и бесшумно.

Она могла повернуть.

Она могла бы поймать меня.

Но она не стала этого делать.

Ей слишком нравилась эта игра, чтобы портить ее.

В одном кармане лежала повязка на глаза, принесенная специально для этого момента. В другом — нож моего отца. Я не знал, зачем он мне, кроме того, что хотел от него избавиться и забыл.

Может быть, после сегодняшнего вечера.

Подойдя к ней, я быстро поднес нож к глазам, прежде чем она успела среагировать. Ее тело напряглось, плечи подскочили к ушам от удивления. Меня пронзила дрожь от реакции, которую я вызвал, от силы, которой я обладал в этот момент.

"Ты кончила", — сказал я, мой голос был низким, почти шепотом.

"Да", — согласилась она, ее голос был ровным, несмотря на удивление.

"Тогда не будем терять времени", — ответил я. Взяв ее руку в свою, я почувствовал электричество момента, предвкушение игры, в которую мы собирались играть. "Давай начнем".

Ее рука была теплой в моей, мягкой. Я чувствовал ее колебания, напряжение в ее теле, но она не отстранилась. Я вел ее вперед, направляя нежными, но твердыми прикосновениями, и чувствовал, как она послушно следует за мной. Она так отчаянно хотела верить, что я хороший человек. Эта мысль была смехотворна.

Я не был ангелом.

Я не был джентльменом.

И не претендовал ни на то, ни на другое.

Еще один урок, который ей придется усвоить с трудом.

Я завел Минку в сарай, целенаправленно пробираясь по полу. Взяв ее за руку, я повел ее по коридору к потайному входу, ведущему в дом. Предвкушение нарастало, в нем смешались волнение и что-то более темное, что-то сродни обиде.

Пройдя через вход, я провел ее в комнату — уединенное место, где мы могли побыть одни. Я осторожно усадил ее, уделив время тому, чтобы по-настоящему рассмотреть ее. Повязка закрывала глаза, делая ее еще более уязвимой, но в ее позе чувствовалась определенная сила, вызов, который интриговал меня не меньше, чем раздражал.

У Минки были тонкие черты лица и светлые волосы, невинность, которая была почти неземной. Волосы мягко спадали на лицо, подчеркивая его нежные черты. Даже в тусклом свете комнаты я мог разглядеть чистоту ее кожи и тонкий изгиб губ. Она была бесспорно прекрасна, образ чистоты и невинности.

Я не был ангелом… но она точно была им.

Однако это осознание лишь подогрело мое негодование. Я стал ненавидеть ее еще больше, но не за то, что она сделала, а за то, что она собой представляла. Ее красота, ее невинность — все это составляло разительный контраст с тем адом, из которого я вышел, с тем наследием, от которого пытался убежать. Как будто само ее существование подчеркивало все то, от чего я хотел убежать.

Когда она сидела там с завязанными глазами и ждала, я не мог не чувствовать извращенного удовлетворения от того, что она была здесь, под моим контролем.

Ожидание.

В комнате было тихо, приглушенные звуки сарая отдавались далеким эхом. Сбоку лежала веревка, и в голове у меня зародилась идея.

Как далеко она позволит мне зайти?

"Ты думала обо мне?" спросил я. Из-за тишины мой голос звучал громче, чем то тихое бормотание, которое я использовал. "Ты думала о том, что сделала для меня в начале недели?"

Минка прикусила нижнюю губу и кивнула.

"Расскажи мне", — почти прорычал я. Не знаю почему, но мне срочно захотелось услышать, как она это скажет.

Мне нужно было услышать, как она это скажет.

"Я… я думала об этом", — прошептала она.

"Тебе ведь понравилось, правда? Трахать себя в библиотеке. Там, где тебя мог видеть любой".

Ее щеки приобрели красивый розовый оттенок, но она кивнула, прежде чем мне пришлось повторить.

"Ты понимаешь, насколько освобождающим может быть передача ответственности кому-то более опытному?" спросил я.

"Д-да", — сказала она.

"И поскольку ты решила сдаться, ты контролируешь ситуацию", — сказал я. "Разве ты не видишь, маленькая лань? У тебя здесь власть".

Ложь.

Власть была у меня.

Я.

"Разденься".

Ее брови приподнялись над повязкой. "Все?"

"Все", — сказал я. "Я хочу, чтобы ты была обнажена. Я хочу видеть тебя всю".

Она замешкалась на мгновение, ее руки дрожали, когда она начала раздеваться. Звук молнии на ее джинсах эхом разнесся по тихой комнате. Я терпеливо ждал, сложив руки перед собой. Когда она наконец разделась, я жестом велел ей повернуться.

"Повернись спиной", — приказал я.

Когда она подчинилась, я сделал шаг назад и посмотрел на нее. Она была прекрасна, ее кожа сияла в тусклом свете комнаты.

"В этой игре есть свои правила", — начал я. "Ты должна быть полностью послушной. Никаких вопросов, никакого сопротивления. Ты моя на эту ночь. Ты будешь делать то, что я скажу, и тебе это понравится. Я хочу посмотреть, как далеко мы сможем зайти друг с другом, как много мы сможем вынести. Понятно?"

Минка кивнула, ее голос был едва выше шепота. "Я понимаю".

Я чувствовал, как в воздухе нарастает предвкушение, как ощутимо напряжение между нами. "Хорошо. А теперь начнем".

Я подвел руки Минки к запястьям и надежно связал их за спиной веревкой. Она взвизгнула от неожиданной тугости, но я заставил ее замолчать, быстро поцеловав. "Доверься мне, маленькая лань".

Зачем я ее поцеловал, я не знал. В этом не было необходимости.

Я просто… хотел этого.

Сдерживая рык разочарования, я повел ее в центр комнаты. Там я прикрепил веревку к прочной балке над ней. Минка была вынуждена встать на цыпочки, ее груди выпятились вперед, соски запульсировали в прохладном воздухе.

Я достал телефон и убедился, что он работает без звука, прежде чем настроить его на запись.

Закончив, я снова повернулся к ней лицом.

"Раздвинь ноги, — приказал я, мой голос был глубоким от возбуждения. Она подчинилась, ее тело дрожало. Я протянул руку вниз и провел пальцами по ее влажным складочкам, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности. "Ты уже мокрая, Минка. Ты возбуждена просто от того, что находишься здесь, просто от того, что связана и беспомощна. Тебе ведь это нравится, правда?"

Минка кивнула, ее голос был едва слышным шепотом. "Да".

"Я знал, что тебе понравится". Я притянул ее бедра ближе к себе, потираясь об нее своей эрекцией. Она тихо застонала, ее тело выгнулось навстречу мне. "Ты хочешь этого, не так ли? Ты хочешь, чтобы я взял тебя жестко и грубо. Ты хочешь, чтобы тебя использовали, чтобы тебя брали, чтобы тобой владели".

Рот Минки приоткрылся, но она не стала отрицать. При виде ее рта мне захотелось посмотреть, как она будет выглядеть, задыхаясь от моего члена, слезы будут течь по ее щекам, слюни — по подбородку.

"Ты моя, Минка", — сказал я, мой голос был низким и властным. "А то, что мое, принадлежит мне. Понимаешь?"

"Да, сэр", — прошептала она, ее тон был покорным.

С этими словами я сделал шаг назад и стал любоваться ею, положив руку на эрекцию. Предвкушение было почти невыносимым, и я знал, что мы оба находимся на грани того, что изменит нас обоих навсегда.

Я подошел к ней, не сводя глаз с ее тела. Одним движением руки я обнажил отцовский нож, и его холодная сталь сверкнула в тусклом свете.

"Не бойся, — прошептал я, мой голос был низким и опасным. "Мы просто играем в игру. Игра, в которой ты научишься полностью доверять мне. Где ты полностью сдашься и войдешь в свою истинную силу".

Я медленно провел лезвием по ее коже, едва касаясь ее. Она задыхалась, ее тело дрожало.

"Ты доверяешь мне, маленькая лань?" спросил я, мой голос был низким и соблазнительным.

Минка прикусила нижнюю губу, ее глаза были закрыты повязкой. "Да", — прошептала она, ее голос был едва ли больше, чем шепот.

Я негромко рассмеялся, и наши глаза встретились в яростном взгляде. "Глупая девчонка. Ты даже не знаешь меня, а смотришь на себя. Ты моя. Твои запястья связаны веревкой, твое тело полностью обнажено. Что это говорит о тебе?" спросил я. Ее брови нахмурились, но я провел пальцами по морщинам, пытаясь их разгладить. "Расслабься, маленькая лань. Позволь своему телу ответить на мои прикосновения".

Продолжая проводить лезвием по ее коже, я почувствовал, как напряжение в ее мышцах начало рассеиваться. Она отдавалась мне, этой игре, динамике власти, которую мы исследовали.

Я видел, что в этот момент она открыла в себе силу, о которой даже не подозревала. Когда ее тело выгнулось дугой навстречу мне, я понял, что она больше не просто жертва. Она была активным участником, ищущим то, что она хотела получить от этого.

От меня.

Я должен был бы быть в ярости… но мой член стал только тверже от этого зрелища.

Блядь.

Что, блядь, со мной происходит?

Это она была связана, с завязанными глазами и голая… и все же это я был беспомощен.

Мне нужно было сделать что-то… что угодно… чтобы вернуть контроль. Пока я не проиграл игру до того, как мы начали.

19

Минка

Сердце колотилось о грудную клетку. Руки болели от того, что их связали, но было что-то захватывающее в том, чтобы оказаться в чьей-то власти.

Нет.

В его милости.

Я была полностью обнажена и не знала, где он находится.

Прохладное лезвие прижалось к моей коже, заставив соски запульсировать. Между бедер было скользко. Как подобное могло меня возбудить, я не понимала, но затаила дыхание, ожидая, что он со мной сделает.

Возьмет ли он… возьмет ли он меня? Займется со мной сексом? Или будет играть дальше?

Я не знала.

Я слышала, как участилось его дыхание, чувствовала, как нарастает его предвкушение. Его эрекция прижималась к моей спине, тепло его тела было близко к моему.

Когда он нежно провел кончиком ножа по моему плечу, вниз по руке, а затем по пальцам, я почувствовала, как меня захлестнула волна удовольствия и возбуждения.

"Ты готова?" — спросил он, его голос стал более глубоким и напряженным.

"Да", — прошептала я.

Он начал с моих сосков, нежно проводя по ним лезвием, заставляя меня задыхаться и стонать от удовольствия. Я чувствовала, как между моих ног становится все более влажно, пока он продолжал дразнить меня. Затем он переместился ниже, его руки провели ножом по внутренней стороне моих бедер, заставляя меня извиваться от желания.

"Ты чувствуешь, как ты мокрая для меня?" — спросил он, его голос был низким и соблазнительным.

"Да", — ответила я со стоном, удивляясь отчаянию в своем тоне.

Затем он медленно провел лезвием по внутренней поверхности моих бедер, продвигаясь все ближе и ближе к моей сердцевине. Мое тело дрожало от предвкушения, гадая, что он сделает дальше.

"Ты готова к тому, чтобы я прикоснулся к тебе?" — спросил он.

"Да", — задыхалась я, мое тело дрожало от желания.

Возбуждение начало нарастать внутри меня. Я хотела, чтобы он что-то сделал… только не была уверена, что именно.

"Видишь, как ты себя контролируешь, даже когда к твоей коже прикасается что-то опасное, как лезвие?" — прошептал он.

При звуке его голоса по моему телу пробежали мурашки, и на секунду мне показалось, что я узнала его, но я не могла определить, что это.

Я также не была уверена, что он — самое опасное, что ко мне прикасается, или нож.

"Почему ты так мокрая для меня?" — спросил он. "Скажи мне. Ты девственница. Ты меня не знаешь. Ты должна быть хорошей девочкой. А сейчас ты ведешь себя как маленькая шлюшка… для незнакомца. Неужели ты такая на самом деле?"

Его слова должны были оскорбить меня, но не оскорбили. Наоборот, они возбудили меня еще больше.

"Может быть, мне это нравится…" признала я. "Мне всегда говорили, что делать в чьих-то интересах. У меня никогда не было выбора. Но это… это для меня. Ты даешь мне выбор. И если это делает меня шлюхой… пусть будет так".

Секунду он молчал.

У меня перехватило дыхание. Неужели я сказала что-то не то? Я расстроила его?

"А ты знаешь, что можешь получить все?" — спросил он через мгновение. Возможно, мне показалось, но его голос звучал более напряженно. "Ты можешь быть девственницей… и шлюхой. Ты можешь быть свободной и покорной. Это не черное и не белое".

Я не знала, что ответить. Я была зажата между страхом и желанием, между любовью к свободе и потребностью в подчинении. Но примирить эти два понятия… я не думала, что это возможно.

До этого момента.

"Ты полностью открыта для меня", — продолжал он, прижимая лезвие к моим складкам. Моя голова откинулась назад, и я застонала. "И все же… скажи мне, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал. Черт, почему ты так меня контролируешь?"

Во мне забурлила сила.

"Прикоснись ко мне", — прошептал я. "Пожалуйста. Я хочу чувствовать… я хочу чувствовать тебя. Я хочу знать, какая ты".

"О, ты такая красивая, когда просишь, маленькая лань", — пробормотал он. "Интересно, а на вкус ты такая же сладкая?"

Без предупреждения он провел рукоятью лезвия по моим складкам, и я издала крик. Мое тело содрогнулось, и я заскулила, пытаясь привыкнуть к такому толстому члену внутри себя.

Незнакомец негромко рассмеялся, его голос был глубоким и насыщенным. "Видишь? Ты действительно маленькая шлюшка".

В его голосе появились нотки наглости, которых раньше не было.

Что он делает?

Почему он это делает?

Я почувствовала, как мое тело реагирует на его слова, и мое возбуждение усилилось. Что со мной было не так?

"Думаешь, я хочу к тебе прикасаться?" — спросил он, и хотя я не видела его лица, мне показалось, что он усмехается. "Ты — нетронутая наследница "Детройтских змей". Мужчины падают к твоим ногам, не зная, кто ты на самом деле".

Он снова ввел рукоять в меня. Боль утихала по мере того, как мое тело привыкало к ней.

"Ты — избалованное отродье, стремящееся добиться своего", — продолжил он. "Не в этот раз. Ты должна понять, что не ты здесь все контролируешь. Это я".

Звук моего собственного стона отозвался в моей груди, и у меня перехватило дыхание. Мои мышцы сжались вокруг рукояти, притягивая ее ближе к себе.

"Посмотри на себя, — прорычал он с нотками удовлетворения в голосе. "Пролила все на мой нож. Что за гребаная шлюха. Ты позволила незнакомому мужчине сделать это с тобой. Интересно, что бы они с тобой сделали, если бы увидели, какая ты на самом деле шлюха? Думаешь, тебя бы все равно взяли в команду? Думаешь, хоть один мужчина захотел бы тебя?"

Прежде чем я успела ответить, он снова вогнал в меня рукоять.

Я знала, что мне должно быть стыдно, но ничего не могла с собой поделать. Мне нужно было это. Мне нужно было почувствовать, что бы это ни было, потерять контроль и полностью отдаться ему.

"Пожалуйста…" вздохнула я, мой голос был едва ли больше, чем шепот. Но я не знала, о чем вообще прошу.

"Быть под контролем — это и удовольствие, и боль, ланька", — сказал он. "Ты этого хочешь?"

"Д-да", — прохрипела я.

Потому что он был прав.

Я мечтала о том дне, когда смогу сама делать выбор, но в то же время понимала, что мое невежество мешает сделать правильный выбор. Была ли у меня настоящая свобода, если у меня не было опыта? Смогу ли я полностью поддаться, если не буду полностью свободен?

Я не знала.

"Хочешь, чтобы я трахнул тебя этим ножом, маленькая лань?" — потребовал он. "Ты хочешь кончить как шлюха, которой ты на самом деле являешься?"

Я кивнула, не в силах ничего сказать. Я гналась за своим удовольствием, нуждаясь в нем.

Мне нужно было, чтобы он дал мне его.

Голос Незнакомца стал еще более напряженным. Мне хотелось увидеть его лицо, узнать, горят ли его глаза от вожделения, как он смотрит на меня. Он крепко сжал лезвие, отчего оно слегка порезало меня, пустив кровь. Я задыхалась от внезапной боли, но это только еще больше разжигало мое возбуждение.

"Ты маленькая грязная шлюшка, не так ли?" — прорычал он, его голос был густым от похоти. Но в нем было что-то… почти что удивление? Как будто он не ожидал такого от меня. Но, возможно, мне показалось. Может, моя голова была затуманена нуждой. "Умоляешь мужчину трахнуть тебя ножом, как настоящая шлюха".

Я ничего не могла с собой поделать. Я умоляла его продолжить, наказать меня и сделать своей.

"Тебе ведь это нравится, правда?" — спросил он, его голос был глубже, чем когда-либо прежде. "Тебе нравится быть объектом моего желания".

"Да", — простонала я, мое тело дрожало от возбуждения. "Пожалуйста, продолжай".

Незнакомец рассмеялся, этот глубокий, насыщенный звук скользнул по моей коже, как по бархату. "Ты так прекрасна, когда умоляешь об этом".

Он снова вогнал лезвие в меня, на этот раз с большей силой, и я громко закричала от боли и удовольствия, смешавшихся под его прикосновениями. Мое тело сжалось вокруг рукояти, притягивая его ближе, и я поняла, что готова на все, лишь бы снова почувствовать это.

"Черт, ты такая мокрая", — прорычал он. "Я хочу… черт, я хочу…"

"Пожалуйста", — прошептала я. "Я хочу почувствовать тебя. Я хочу знать, каков ты на ощупь. Делай со мной все, что хочешь, но…" Я прикусила нижнюю губу. "Я хочу кончить для тебя".

Его дыхание было неровным. Он ничего не сказал. Он даже не шевелился. А потом что-то прижалось к моим губам…

Его рот.

Я задохнулась и тут же открыла для него рот.

Поцелуй.

Я хотела поцелуя.

"Что ты со мной делаешь?" — пробормотал он, снова целуя меня, и его язык скользнул в мой рот, исследуя его.

Моя грудь прижалась к его полностью одетой груди, и я вздрогнула от этого прикосновения.

Он отстранился от меня и взял сосок в свой теплый рот, посасывая его.

Моя голова откинулась назад, а бедра затряслись, отчаянно желая большего. Он словно питал меня необходимым удовольствием, и с каждым мгновением я все сильнее жаждала его прикосновений.

Он продолжал посасывать мой сосок, а его рука скользила вниз по моему телу, крепко сжимая лезвие. Быстрым движением он снова ввел его в меня, и я закричала, не в силах сдержать себя.

Внезапно он вытащил его, и я почувствовала себя пустой и потерянной без ощущения лезвия внутри меня.

"Черт", — пробормотал он, скорее для себя, чем для меня.

Я не понимала. Казалось, он переживает какой-то внутренний конфликт, но я не знала почему. Я не знал, как ему помочь.

"Почему?" — спросил он, его голос был грубым и необработанным. "Почему ты позволяешь мне делать это с тобой?"

"Потому что", — сказала я. "Я же сказал тебе. Это мой выбор. И я хочу этого. Мне нравится… мне нравится подчиняться. Тебе. Мне нравится свобода, которую ты мне даешь. И ты заставляешь меня чувствовать себя хорошо". Я сделала паузу. "Я… я делаю что-то не так?"

"Нет. Нет, маленькая лань. Ты… ты идеальна. И я чертовски ненавижу тебя за это".

Он снова ввел в меня рукоять ножа, и я задрожала от этого ощущения, мое тело уже предвкушало то, что должно было произойти.

"Ты чертова дразнилка, ты знаешь это?" — прорычал он. "Ты заставляешь меня хотеть того, чего я не должен. Пытаешься заставить меня заботиться о тебе".

Я покачала головой, не понимая, что он имеет в виду. "Я не хочу, чтобы ты заботился обо мне. Я просто… я просто хочу почувствовать это".

Его смех разнесся по комнате. "Ты — нечто иное, лань. Ты ходячее противоречие, но я ничего не могу поделать с тем, как сильно я хочу тебя".

От его слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь, но желание внутри меня стало еще сильнее. Я хотела узнать, каково это — быть желанной, быть желанной для такого человека, как он.

Он снова вошел в меня по самую рукоять, заставив мое тело вздрогнуть и выгнуться дугой. Мои бедра бешено затряслись, пытаясь найти идеальный угол, который принесет наибольшее удовольствие.

"Ты такая тугая", — прошептал он, его голос был полон восхищения. "И ты такая чертовски мокрая. Я чувствую, как твое возбуждение вытекает из тебя, словно подношение богам".

Я хныкала, мои колени слабели от напряжения. "Пожалуйста… пожалуйста, не останавливайся".

"Не остановлюсь", — пообещал он, словно хотел этого так же сильно, как и я. "Я заставлю тебя кончить так сильно. Ты будешь молить о пощаде, но я не дам тебе ее".

С каждым движением лезвия я чувствовала себя более живой, чем когда-либо прежде. Боль и наслаждение слились в идеальную симфонию, и я начала терять себя в ней.

Мое тело билось в конвульсиях, мышцы напряглись от предвкушения. Я чувствовала, как внутри меня нарастает оргазм, напряжение росло с каждой секундой.

Его руки крепко обхватили мои бедра, прижимая меня к лезвию с каждым толчком, а кончик рукояти глубоко погружался в меня. Противоположные ощущения переполняли меня.

Я чувствовала, как приближается мой оргазм, напряжение в теле становилось невыносимым.

И тут, как раз когда я приблизилась к пику экстаза, он полностью вытащил лезвие. Я вскрикнула от разочарования, понимая, что момент наконец настал, а он лишил меня разрядки, которой я так отчаянно жаждала.

Но тут, к моему удивлению, он опустился на колени и прижался ртом к моей груди, сводя меня с ума своим языком. Ощущение его теплого дыхания и пылкость его поцелуя воспламенили мои чувства.

Его руки яростно обхватили мои бедра, широко раздвигая мои ноги, позволяя ему поглотить меня. Я громко застонала, мое тело выгнулось дугой навстречу ему, пытаясь принять его глубже внутрь.

Его рот опустился к основанию моей киски, и он начал целовать и облизывать нежную кожу, пробираясь к чувствительным нервным окончаниям. Мое дыхание участилось, и я поняла, что снова близка к краю.

Его язык нашел мой клитор, нежно поглаживая его, и я вскрикнула от удовольствия.

Я жалела, что не знаю его имени. Я хотела произнести его, когда кончу.

Выкрикнуть его.

Он лизал меня сильнее, посасывая клитор, словно пытаясь вытянуть из меня все до последней капли возбуждения.

А потом, когда я уже думала, что больше не выдержу, он ввел в меня два пальца, с каждым движением ударяя по стенкам.

"Пожалуйста", — взмолилась я. "Пожалуйста".

Он продолжал атаковать мое тело, подталкивая меня все ближе и ближе к краю.

Я чувствовала, как нарастает мой оргазм, напряжение в моем теле усиливалось с каждой секундой.

"Ты такая чертовски вкусная", — пробормотал он. "Я не могу… я не понимаю…"

Я едва слышала его. Мне казалось, он вообще не осознавал, что говорит, погрузившись в свои фантазии.

"Я должен был… я должен был попробовать тебя на вкус", — продолжал он. "Я должен был увидеть…"

Как только я подумала, что не могу больше терпеть, он остановился. Мое тело пульсировало от разочарования, отчаянно нуждаясь в разрядке, в которой мне было отказано. Он ничего не сказал, просто продолжал лизать и посасывать мой клитор, еще больше погружая меня в пучину наслаждения, но не давая мне того, что было нужно, чтобы отойти от края.

"Нет, не останавливайся, пожалуйста", — взмолилась я.

Он проигнорировал мои мольбы, вместо этого ускорив темп своих действий, каждое движение посылая толчки удовольствия по моему телу. Мне казалось, что я взорвусь в любую секунду, но он продолжал дразнить меня, отказывая мне в разрядке, в которой я так отчаянно нуждалась.

"Что ты хочешь от меня?" спросила я.

Он наконец остановился, и я почувствовала, как его язык выскользнул из моих складок.

"Ты контролируешь ситуацию, маленькая лань", — напомнил он мне. "Ты всегда была такой. Если ты хочешь кончить, кончай".

Его слова пронеслись по мне ударной волной. Я никогда не чувствовала себя такой сильной, такой живой. Как будто он вручил мне бразды правления моим собственным удовольствием, и я крепко за них ухватилась.

Неужели это действительно было так легко?

Я приподняла бедра, надавливая на пальцы, все еще находящиеся внутри меня, и ощущая, как по мне струится сильное наслаждение. С каждым толчком я стонала, и этот звук отражался от стен комнаты, наполняя ее сырой страстью, которая нарастала во мне.

"О, черт", — прошептал он.

Как бы я хотела увидеть его.

Хотела бы я увидеть, как он выглядит в этот момент.

"Вот так", — сказал он. "Черт, забери это у меня. Ты уже забрал у меня все. Возьми и это".

Мое тело забилось в конвульсиях, мышцы напряглись от предвкушения.

Мои бедра бешено двигались, пытаясь найти идеальный угол, который принесет наибольшее удовольствие. Мое тело извивалось с каждым толчком, когда я отпустила весь контроль и отдалась ощущениям, проникающим в меня.

Комнату заполнил звук нашего неровного дыхания.

"Возьми все, блядь, возьми все", — прорычал он.

Я почувствовала, как он скользнул между моих ног, и его язык снова нашел мой клитор и стал теребить его круговыми движениями, усиливая интенсивность наслаждения. Мое тело пылало, и вскоре меня захлестнула волна оргазма. Я закричала, когда интенсивность наслаждения захлестнула меня, и почувствовала, как мое тело отрывается от земли, когда волна за волной экстаз захлестывает меня. Мое тело тряслось и дрожало, мышцы сжимались и разжимались в такт ритму того, что это было.

С каждым толчком он все глубже вводил в меня пальцы, с каждым движением раздвигая мои внутренние стенки.

Он застонал — глубокий, гортанный звук, который усилил оргазм.

Без предупреждения он вырвал свои пальцы из меня и отстранился. Я открыла рот, желая узнать, что случилось, что происходит, как вдруг услышала, что с него спускают штаны.

"Черт, я не могу… я сейчас кончу".

Должно быть, он трогает себя. Я хотела посмотреть; хотела узнать, как он выглядит, охваченный наслаждением.

Вместо этого я заскулила.

"Мне нужно… я не могу остановиться", — сказал он.

"Не останавливайся", — всхлипывала я. "Приди. Пожалуйста, кончи для меня".

"Я, блядь… я ненавижу тебя".

Но ненависти в нем не было.

Я знал это.

Он был совсем рядом, всего в нескольких футах от меня, тяжело дыша и неистово поглаживая себя.

"Пожалуйста, кончи для меня", — снова взмолилась я.

Он застонал, и я каким-то образом поняла, что он близок к этому. Его дыхание участилось.

"Черт, я так близок", — задыхался он. "Этого не должно было…"

"Пожалуйста", — взмолилась я, мой голос дрожал от предвкушения.

Он снова застонал. Его рука двигалась все быстрее, и я чувствовала, как внутри меня нарастает симфония ощущений в ответ на каждый его удар.

Если бы мои руки не были связаны, я бы трогала себя.

"Я сейчас кончу", — сказал он. "Ты, гребаная шлюха, ты этого не заслуживаешь".

Его слова только разжигали во мне огонь. Я была насквозь пропитана желанием, моя киска сжималась и разжималась в предвкушении удовольствия, которое вот-вот должно было поглотить меня.

Когда я услышала его учащенное дыхание, мое тело задрожало в ответ. Я чувствовала, как жара в комнате, напряженность ситуации и предвкушение его кульминации бурлят в моих венах.

Он был уже почти у цели, его рука двигалась в бешеном темпе, а дыхание стало прерывистым.

Я хныкала, все сильнее желая, чтобы он освободился.

"Повсюду", — сказала я. Я не знала, откуда это взялось, но слова вырвались так, как должны были, и я не могла их остановить. Да я и не хотела. Я наконец-то попросила то, что хотела, и знала, что, несмотря на его конфликт, он мне это даст. "Я хочу этого. Пожалуйста. Я так этого хочу".

Что-то сдвинулось. Комната словно закружилась вокруг меня, а воздух наполнился запахом пота и страсти. Моя грудь вздымалась, когда я пыталась перевести дыхание, а сердце колотилось в такт каждому его движению.

"Минка", — сказал он сквозь стон. "О, черт, Минка…"

Я слышала желание и голод, отраженные в его словах. Как будто весь мир исчез, оставив только его и меня, запертых в этот момент сырой, первобытной потребности.

И тут что-то теплое опустилось мне на живот. Я попыталась посмотреть вниз, но мое зрение было затуманено повязкой. Я почувствовала, как тепло просачивается сквозь кожу, и поняла, что это. Только через секунду я поняла, что произошло.

Он кончил.

На меня.

Как я и просила.

Я выпустила дрожащий вздох, сердце колотилось в груди. На мгновение воцарилась тишина, а затем он издал стон, убрав руку от промежности.

"Черт", — сказал он. "Черт. Что, блядь, со мной происходит?"

Я услышала шорох — может, молния на его брюках?

Без предупреждения его рука нашла мои запястья, и что-то разорвало веревку. Должно быть, он перерезал ее.

Я не знала почему, но что-то мешало мне снять повязку с глаз. Я знала, что он этого не захочет.

Но в этом было что-то большее.

Странное чувство сжималось в груди, словно ускользающие песчинки, которые я не могла удержать, как бы отчаянно ни старалась.

"Увидимся ли мы снова?" спросила я.

Но наступила тишина.

Он уже ушел.

20

Леви

Ядолжен был выбраться оттуда.

Немедленно.

Пока я не потерял себя в этом безумии окончательно.

Я резко вышел из сарая, чувствуя непреодолимую потребность бежать. Ночной воздух ударил меня как пощечина. Мне казалось, что я контролирую ситуацию, что именно я являюсь вдохновителем этой извращенной игры, но в этой комнате, когда Минка была так близко, все изменилось.

Ее присутствие оставалось со мной, пьянящая смесь ее запаха и вкуса, от которой я не мог отделаться. Она словно просочилась в мои чувства, подавляя и дезориентируя. Но это опьянение только подстегивало мою ярость, осознание того, что она так сильно влияет на меня, причем так, как я не ожидал и не хотел.

Я не должен был прикасаться к ней.

Я не должен был чувствовать ее вкус.

Я не должен был хотеть ее.

Но я ничего не мог с собой поделать.

Видеть, как ее киска сомкнулась над рукоятью клинка, слышать ее уязвимость в словах, когда она призналась, что ей нравится то, что я с ней делаю, ощущать запах ее возбуждения, наполнявший комнату… Я был ослеплен похотью.

Это было бессмысленно.

Я был известен своей дисциплиной, своей сосредоточенностью. Не зря меня призвали в армию под номером 1. И все это исчезло, как только я остался с ней наедине.

Какого черта?

Мой телефон был тяжелым в кармане, напоминая о плане, который я привел в действие, о плане погубить ее. Мысль, которая когда-то давала мне ощущение силы, теперь казалась отчаянной попыткой взять себя в руки, контроль, который ускользал от меня так чертовски легко.

Когда я шел, мои шаги были быстрыми. Ярость внутри меня была бурным морем, волны которого разбивались о берега моей решимости. Минка, с ее невинной красотой и странной властью, которую она имела надо мной, все перевернула. Она больше не была просто пешкой в моей игре; она стала ее центром, катализатором, который расшатывал меня.

И что самое ужасное — она даже не пыталась.

Я остановился, доставая телефон. Мои пальцы зависли над экраном, номера и контакты стали пропуском к ее гибели. Но пока я стоял там, в прохладной ночи, ярость, которая привела меня сюда, утихла, сменившись растущим чувством неуверенности. Действительно ли я этого хотел? Погубить ее, свести с ума только потому, что она неосознанно завлекла меня в свои чары?

Телефон ощущался в руке как свинцовая гиря, а экран — как зеркало, отражающее мой собственный конфликт. Речь шла уже не только о мести или контроле. Дело было во мне, в выборе, который я делал, и в человеке, которым я становился. Минка стала частью этого процесса, независимо от того, хотел я этого или нет.

Глубоко вздохнув, я убрал телефон в карман.

Не сейчас.

Мне нужно было пространство, время, чтобы восстановить контроль, переоценить игру, в которую я играл. Как только я верну себе контроль, как только я верну себе преимущество, я нанесу удар.

Но это будет не просто уничтожение ее; это будет отнятие у нее чего-то, что нельзя будет отменить. Я хотел, чтобы это было больно, чтобы воздействие было глубоким и продолжительным.

Она никогда не забудет меня.

Я испорчу ее для всех остальных.

Пока я продолжал идти по тихим и пустынным улицам, в моей голове начал формироваться холодный план. Я пересеку черту, точку невозврата, но только тогда, когда буду готов, только тогда, когда буду уверен, что это оставит неизгладимый след.

Черт.

Чувствовал ли мой отец такую беспомощность в своей зависимости, такую потерю контроля, которую я испытывал сейчас?

Сама мысль об этом пугала.

Зависимость была чудовищем, которое поглощало изнутри, оставляя за собой след отчаяния и разрушения. Я задавался вопросом, не чувствовал ли мой отец в моменты ясности среди хаоса своей жизни, что он в ловушке, не в силах выбраться из тюрьмы, которую он сам для себя построил. Параллель была тревожной, мысль о том, что и я могу поддаться своего рода зависимости — не от веществ, а от опасной игры, вызванной гневом и потребностью в контроле.

Для нее.

Во мне всколыхнулся гнев.

Я? Как он?

Я неустанно трудился, чтобы не быть похожим на него, чтобы построить жизнь, которая определялась бы моими достижениями, а не его неудачами. И вот теперь эта девушка невольно наталкивала меня на эти мысли, на эти нежелательные сравнения.

Это заставляло меня ненавидеть ее еще больше.

Мысль о том, что у меня может быть хоть какое-то сходство с отцом, была оскорбительной, резко противоречащей всему, чем я стремился стать.

Я был Леви Кеннеди, а не тенью опального игрока НХЛ.

К черту его, и к черту ее.

Она заставляла меня столкнуться с теми сторонами себя, которые я яростно отрицал, и от этого моя неприязнь к ней только усиливалась.

Ночь, казалось, тянулась бесконечно, служа фоном для моих мрачных мыслей. Я играл в опасную игру, которая могла легко поглотить меня, если бы я не был осторожен.

Но в тот момент мне было все равно.

Единственное, что имело значение, — это эндшпиль, когда я наконец отомщу, когда заставлю Минку почувствовать всю глубину боли, которую она неосознанно причинила мне.

Только тогда моя жажда мести будет утолена.

21

Минка

Я стянула повязку с глаз. Потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к тусклому освещению. Я моргнула раз, два, желая иметь хоть какое-то доказательство того, кто он такой. У меня все еще был его галстук, а теперь еще и повязка на глазах. Интересно, будет ли у меня еще что-нибудь от него после следующего раза?

Если следующий раз вообще будет.

Я вытиралась, мой таз подрагивал от того, что произошло, от того, что он кончил на мне. Я чувствовала себя… использованной, но в то же время наделенной властью.

Но как? Как я могу чувствовать и то, и другое?

Ощущение того, что меня ублажают ножом, что я связана, что я с кем-то незнакома, — этого было достаточно, чтобы я почувствовала, что могу сделать все. Я знала, что мне должно быть стыдно. Я знала, что должна чувствовать, что мной воспользовались… но я не чувствовала.

Я вспомнила, как он говорил, когда подводил меня так близко к удовольствию, прежде чем остановить. Он был в смятении. Он не знал, что делать. Он хотел и порадовать, и наказать меня.

Что он сказал?

Он ненавидел меня.

Но в то же время он был поглощен мной.

Натягивая одежду, я размышляла о случившемся. Щеки горели, но мне не было стыдно. Более того, я надеялась, что встречу его снова.

Я надеялась, что он подтолкнет меня к дальнейшим действиям.

Я была готова потерять для него свою невинность… если он захочет забрать ее у меня.

Когда я шла обратно в академию, тихие улицы кампуса казались жуткими в темноте. Ночное возбуждение улетучилось, сменившись чувством уязвимости, когда я поняла, что осталась одна. Тускло освещенные тропинки, обычно уютные и знакомые днем, теперь отбрасывали длинные тени, от которых становилось не по себе.

Мои шаги ускорились, мной двигало желание вернуться в безопасное общежитие. И тут я услышала звук шагов позади себя. Меня пронзил прилив адреналина, и я повернулась, чтобы увидеть фигуру, выходящую из тени.

"Эй, кошечка, — окликнул меня человек с нотками угрозы в голосе. Он подошел ближе, и я увидела в его глазах узнавание. Он знал, кто я. "Ты гуляешь допоздна для наследницы. Да еще и одна. Тебе нужен эскорт до твоей модной школы?"

Я не понимала, как и почему, но внутри меня что-то сверкнуло, что-то вызывающее. Я не буду жертвой, только не сегодня. "Мне это неинтересно", — твердо сказала я, пытаясь перейти улицу, чтобы не проходить мимо него.

Он рассмеялся, от этого звука у меня по позвоночнику побежали мурашки. "В чем дело? Наследница не может справиться с небольшой компанией?"

Во мне вспыхнул гнев, смешанный со страхом. Я не хотела, чтобы меня запугивали, чтобы меня считали слабой. Когда он последовал за мной через улицу, я ускорила шаг.

Но когда он схватил меня за запястье, я среагировала. Моя рука взметнулась, намереваясь нанести удар, но он оказался проворнее, чем я ожидала. Он больно дернул меня за запястье, притягивая к себе.

Паника охватила меня, сердце заколотилось.

Черт.

Я боролась, пытаясь освободиться, но его хватка была сильна. Страх и разочарование боролись во мне.

"Отпустите меня!" потребовала я, надеясь, что он не слышит страха в моем голосе.

"Я так не думаю", — сказал он. "Я должен убедиться, что ты вернешься в свое общежитие…"

Я ударила его по лицу свободной рукой, удивив его. Он уронил мое запястье и схватился за щеку, издав удивленный возглас.

Я повернулась и побежала в сторону кампуса. Я очень сомневалась, что он будет таким смелым, когда я нахожусь на территории Крествуда. К тому же Брук упоминала, как строго охраняется территория.

Без предупреждения он набросился на меня, повалив на землю так, что его грузное тело оказалось на мне.

"Что ты думаешь, принцесса?" — спросил он. "Как думаешь, я мог бы быть в твоей хоккейной команде?" Он ухмыльнулся, обнажив зубы.

Я извивалась под ним, пытаясь оттолкнуть его от себя, но это было бесполезно. Он был слишком тяжелым, и, как бы я ни был уверен в себе, я не был настолько силен физически, чтобы представлять для него какую-то угрозу.

Я ломал голову в поисках решения. Я не переставала бороться. Я не знал, чего он от меня хочет, но знал, что ничего хорошего. Но мне нужно было что-то делать, иначе ничем хорошим это не закончится.

Пока я боролся с нападавшим, паника затмевала все рациональные мысли, за которые я пытался ухватиться, кто-то прочистил горло.

"Что, черт возьми, здесь происходит?" Голос был резким, прорезавшим ночь.

Знакомый.

Мое сердце подпрыгнуло. На секунду я подумал, что это Незнакомец. Но его голос… он не был тихим. Это был не тихий шепот.

Я повернула голову, пытаясь разглядеть, но обнаружила, что это был Леви, и его присутствие было подобно внезапной буре. Его преображение было поразительным. Разочарование и сложность, которые я видел в нем раньше во время игры, теперь превратились в безжалостную решимость.

Не говоря ни слова, он двигался с быстрой, хищной грацией, а весь его облик излучал контролируемую свирепость. Казалось, что ярость и смятение внутри него обрели в этот момент цель.

Мой нападавший, ошеломленный внезапным вмешательством Леви, замешкался, и его хватка ослабла. Леви не терял ни секунды. Он бросился вперед, его действия были точными и мощными. Произошла короткая, напряженная потасовка, движения Леви превратились в сплошное пятно агрессии и мастерства. То, как он справился с ситуацией, почти пугало своей эффективностью.

Он оттолкнул парня от меня, толкнул его так, что тот оказался на спине. А потом он ударил его.

Не один раз, не два.

Снова и снова.

Он даже не вздрогнул — ни от звука удара кулаком по лицу нападавшего, ни от хруста костей, ни от того, как на него брызнула кровь.

Через несколько секунд все было кончено.

Леви подчинил себе нападавшего, который теперь лежал на земле и стонал.

Преображение Леви было почти ужасающим: из студента, хоккеиста он превратился в этого… мстителя. Его грудь вздымалась от напряжения, а глаза по-прежнему горели яростным огнем.

"Леви", — сказала я. Я прочистил горло, пытаясь привлечь его внимание, но он был сосредоточен на том, чтобы снова и снова бить парня. "Леви. Леви".

Только когда я положил руку на плечо Леви, он наконец остановился. Он отпрянул от меня, подтянувшись, словно не хотел, чтобы к нему прикасались, но особенно я.

Взгляд Леви на мгновение задержался на мне, чтобы убедиться, что я действительно невредим, а затем с презрением повернулся к лежащей на земле фигуре. Затем он огляделся по сторонам, оценивая ситуацию с тактической точки зрения.

"Вам следует убраться отсюда", — сказал он, его голос стал спокойным и контролируемым. "Пока все не стало еще сложнее".

Когда мы уходили с места происшествия, я находилась в состоянии шока — не только от нападения, но и от осознания того, на что способен Леви. Он был не просто задумчивым, конфликтным человеком, которого я видела в классе. Он был человеком, который мог действовать решительно и безжалостно, когда это было необходимо.

Когда Леви повернулся, чтобы уйти, я не могла не обратить внимания на его руку, на то, как он едва заметно сгибает ее, словно проверяя на прочность. "Твоя рука", — сказала я с беспокойством в голосе. "Тебе нужно позаботиться об этом. Это важно для вашей игры".

Он посмотрел на свою руку, потом снова на меня. "Со мной все будет в порядке", — ответил он пренебрежительным тоном.

Но я продолжала настаивать, подойдя ближе. "Позвольте мне проверить", — сказала я. "Однажды я стану твоим боссом, помнишь?" Я улыбнулась, надеясь, что даже в темноте он поймет, что я его дразню. "Это моя работа — следить за тем, чтобы о тебе заботились".

Похоже, это задело за живое. Выражение лица Леви ожесточилось, а в его голосе прозвучали нотки разочарования. "Ты не мой босс, малыш…" Он прервал себя, стиснув зубы. "А это…" Он жестом указал на меня. "Это ты виновата в том, что оказалась здесь одна в такой час. О чем ты думала? Ты настолько глупа? Я знаю, что ты защищенная, но глупая?"

Его слова были резкими, а гнев явным. Как будто он был лично оскорблен нападением на меня, но вместо того, чтобы выразить беспокойство, он выместил его на мне.

Я не стал волноваться или отступать. Вместо этого я дал ему выговориться, понимая, что его гнев — это его способ справиться с ситуацией. Когда он закончил, я шагнула к нему. "Я все равно проверю вашу руку. Это моя работа, нравится тебе это или нет".

"Я не обязан тебя слушать", — огрызнулся он. "Тебе лучше держаться от меня подальше".

Я не могла быть уверена, но мне показалось, что его слова дрожали.

"Ты такой упрямый", — сказала я, но в моих словах не было настоящего жара. Я осторожно взяла его руку, осматривая ее на предмет следов травмы. "Пойдем, я думаю, у меня есть лед в общежитии".

"Ты — надоедливый вредитель, ты знаешь об этом?" — сказал он, но, к моему удивлению, не стал сопротивляться. Он позволил мне повести его обратно в общежитие, его шаги были неохотными, но непреклонными.

Пока мы шли в молчании, я пыталась придумать, что сказать, чтобы заполнить тишину. Я хотела узнать его получше. И несмотря на его слова, его действия говорили о беспокойстве, которое он не хотел признавать.

Когда мы добрались до Арктической тундры, я была рада, что он все еще здесь, со мной. Понять Леви оказалось сложнее, чем я предполагала, но это был вызов, к которому меня все больше тянуло.

Я с опаской огляделась по сторонам, прежде чем протащить Леви в здание, и меня охватило озорство. Как только мы благополучно скрылись на лестничной клетке, я не удержалась и рассмеялась. Я чувствовала себя нереально, протаскивая Леви Кеннеди, как никого другого, в мое общежитие.

Он приподнял бровь, в его голосе прозвучал намек на неохотное веселье. "Ты ведешь себя так, будто никогда раньше не нарушала правила".

Я усмехнулась, поднимаясь вместе с ним по лестнице. "Не нарушала. Во всяком случае, до недавнего времени".

Когда мы поднялись, Леви вдруг стал более серьезным. "Так вот почему ты так бесцеремонно разорвала отношения со своим женихом?"

Я сделала паузу, обдумывая свои слова. "Я считаю, что должна выйти замуж по любви", — твердо сказала я, веря в каждое слово.

Он насмешливо хмыкнул, в его голосе послышались насмешливые нотки. "Выйти замуж по любви? Какая необычная концепция".

Я встретила его взгляд, не смущаясь его цинизма. "Я не боюсь тебя, знаешь ли".

Это, похоже, заставило его задуматься. На мгновение он посмотрел на меня, как будто увидел меня в другом свете.

Мы дошли до моей комнаты, и я отперла дверь, пропуская его внутрь. Я молча поблагодарила Бога за то, что Брук не ждет меня и не прячется в моей комнате, как раньше. Мне не нужны были вопросы, и я определенно не хотела отпугивать Леви. Он фактически спас меня, и я хотела убедиться, что с ним все в порядке.

Я подвела Леви к своей кровати и жестом попросила его сесть на край. Быстро подойдя к мини-холодильнику, который одолжил мне Брук, я достала пакет со льдом. Вернувшись к Леви, я протянула ему его в молчаливом жесте заботы.

Сев рядом с ним, я осторожно взяла его руку в свою, осматривая повреждение. Костяшки пальцев были красными и слегка опухшими — следы потасовки, в которой он участвовал. Кожа была натянута, и я чувствовал тепло, исходящее от небольшого воспаления. Это не была серьезная травма, но ее было достаточно, чтобы вызвать беспокойство, особенно у человека, чьи руки играют важную роль в его спорте.

Я посмотрела на Леви и поняла, что не могу отвести взгляд. От него всегда исходила атмосфера напряженности, которую трудно было игнорировать. Его присутствие было властным, даже когда он не пытался этого делать. Он был худощавым, но неоспоримо сильным, его телосложение оттачивалось годами на льду. У него были темные волосы, которые часто падали на глаза, что еще больше подчеркивало его загадочность. Эти глаза, острые и пронзительные, казалось, видели любого насквозь, оценивая и просчитывая. В его движениях была определенная грация, точность, говорящая о дисциплине и контроле, как у опытного солдата.

Но в нем было нечто большее, чем просто физическое присутствие. В Леви была какая-то сложность, глубина, выходящая за рамки задумчивости. В его настороженном выражении лица иногда проскальзывали отблески страданий, через которые он прошел.

В его поведении была твердость, возможно, защита от мира, но она перемежалась с моментами неожиданной уязвимости.

Он был парадоксом, человеком, который мог быть одновременно и отстраненным, и очень внимательным. Его общение часто сопровождалось едва уловимым напряжением, будь то жаркие дебаты в классе или сосредоточенность на хоккейной площадке.

Леви был не просто сильной и загадочной фигурой; он был человеком, отмеченным своим опытом, сформированным наследием, которое он одновременно принимал и с которым боролся.

"Почему ты сделал это для меня?" Вопрос вырвался наружу, искренне удивляясь его поступкам, пока я держал его за руку, следя за тем, чтобы лед оставался на ней.

Леви, казалось, был ошеломлен. "О чем ты говоришь?" — спросил он, его голос звучал настороженно.

"О том, что произошло сегодня вечером", — ответила я. "Почему ты…" Где та сила, которую я чувствовала всего час назад? Как могло случиться, что присутствие Леви превратило меня в ту девушку, которой я была и которой так старалась не быть. "Твоя рука. Твоя игра. Зачем тебе рисковать этим ради меня?" Слова не шли с языка, и я пыталась заставить его понять. "Я знаю, что случилось с твоим отцом, и мне очень жаль. Если я могу что-то сделать…"

"Тебе… тебе жаль меня?" — выплюнул он с яростью, отдергивая свою руку от моей. "Ты ничего не знаешь о моем отце". В его глазах бушевала буря эмоций — злость, боль, вызов.

Он резко встал, забыв про пакет со льдом в своей руке. "Держись от меня подальше, — сказал он низким и угрожающим голосом. "Сделай себе одолжение и сделай более разумный выбор, иначе то, что с тобой случится, ты заслужишь".

Его слова пронзили меня насквозь. Я смотрела, как он уходит, испытывая смесь растерянности, сочувствия и странного чувства потери. Мне хотелось злиться на него. Я пыталась найти в себе ту же ярость, что была в классе в тот первый день.

Но ее не было.

Я не могла на него злиться. Особенно сейчас.

Когда за ним закрылась дверь, я сидела на месте, а в комнате вдруг стало слишком тихо. Я больше не знала, о чем думать.

О Леви.

О себе.

О том, чего я хотела.

И о том, чего у меня не могло быть.

22

Леви

Я должен был выбраться оттуда.

Черт.

Мне нужно было уйти.

Воздух в комнате Минки казался удушливым, ощутимо давил на грудь, когда я поспешил выйти. Я не мог понять, почему она была так добра, почему проявляла заботу обо мне. Это смущало, и я ненавидел это. Я вышел из здания так быстро, как только мог, почти бегом вернулся в общежитие, пытаясь скрыться от смятения, которое вызвала во мне ее доброта.

Пока я шел, в голове прокручивалась сцена нападения на Минку, всплеск сырой, неконтролируемой ярости, охвативший меня. Мысль о том, что кто-то посмел поднять на нее руку, была невыносима. Дело было не только в том, что я герой; это было нечто более первобытное, яростная защита, которую я не мог рационально объяснить. Даже если бы это означало сломать все кости в моей руке, я бы сделал это снова. Никому не разрешалось трогать Минку Мазерс.

Но это осознание приносило свои разочарования. Ее жалость, ее сочувствие — я ненавидел это. Она заставляла меня чувствовать себя незащищенным, уязвимым. Мне хотелось спровоцировать ее, оттолкнуть, заставить возненавидеть меня. Потому что на самом деле мне было все труднее и труднее держаться от нее подальше. Не как от Незнакомки, а как от Леви Кеннеди.

Я терял то, чем гордился: контроль. Я всегда был главным, диктовал правила игры, но теперь роли поменялись. Минка неосознанно контролировала меня — мои действия, мои мысли, мои эмоции. И это было опасно.

Я добралась до своего общежития, в голове был хаотичный вихрь. Все было не так, как должно было быть. Я должна была быть единственной, кто принимает решения. Но Минка с ее неожиданной добротой, силой и уязвимостью меняла правила. И я не мог этого допустить.

Я сидел в темноте своей комнаты, борясь с противоречивыми эмоциями. Я не мог позволить себе втянуться, попасть под ее влияние. Мне нужно было одержать верх, восстановить возведенные барьеры.

Но даже говоря себе это, я понимал, что это ложь. Минка Мазерс вцепилась мне в кожу, и как бы я ни хотел отрицать это, я не мог игнорировать правду. Она влияла на меня, меняла меня, и я был бессилен остановить это.

На следующее утро я вышел на лед рано, каток был пуст и тих. Я схватил горсть шайб и одну за другой запустил их в сетку. Каждый бросок вызывал у меня толчок боли в руке, и эта боль была приятной.

Когда я продолжал бросать, потеряв ритм и боль, на лед вышел тренер Морган. Я чувствовал на себе его взгляд, наблюдая за мной, но не позволял его грозному присутствию беспокоить меня.

Мой следующий бросок пришелся высоко, прямо в сетку.

"Ну, ла ди, блядь, да, Кеннеди", — сказал Морган, его рокочущий голос заполнил каток. Он остановился передо мной, осыпая мои голени льдом. "Я когда-нибудь рассказывал тебе о своем сыне? Нет? Отлично. Мой сын, Ник, уже второй год играет в НХЛ. Не был, блядь, уверен, что его вообще возьмут в команду — парень чертовски эмоционален. Эта черта характера досталась ему от матери. Парень делает что-то только тогда, когда ему это, блядь, хочется, что сводит меня с ума, потому что я полная противоположность. Но я признаю, что я упрямый ублюдок. Я дал ему все шансы, не позволил проебать те возможности, которые он получил благодаря врожденным способностям. Теперь мне остается только надеяться, что он сделает правильный, блядь, выбор, потому что я не смогу быть рядом и разгребать его проблемы".

Я не смотрел на него, просто продолжал забрасывать шайбы. "Мне плевать на твоего сына", — сказал я ровным голосом.

Морган сделал паузу, прежде чем ответить. "Ты отвлекаешься, Кеннеди", — сказал он. "Я вижу, что ты здесь, усердно работаешь, совершенствуешь свой бросок. Но я знаю, что это не потому, что ты пытаешься стать лучше. Это потому, что ты чертовски отвлекаешься, а это, — он жестом указал на лед, — твое безопасное пространство".

Безопасное пространство?

Я закатила глаза.

"Пожалуйста", — ответил я.

"Может, ты заткнешься на одну чертову секунду?" — спросил он. "То, что твой отец умер, не дает тебе права быть пиздоболом".

Я перестал стрелять и наконец повернулся, чтобы посмотреть на него.

"А, задел нерв?" — спросил он. "Член".

"Я в порядке", — сказал я, хотя слова показались пустыми даже мне.

Морган вздохнул. "Быть в порядке недостаточно, если ты не хочешь попасть на вершину", — сказал он. "У тебя талант, Кеннеди, но талант — это еще не все. Ты должна быть сосредоточена, а сейчас ты не сосредоточена".

Я отвернулся. Мне было неприятно, что он меня видит.

"Знаешь, почему тебя выбрали вместо Картера?" — спросил он. "Вы оба умелые. Вы оба трудяги — то, чему, очевидно, ни хрена нельзя научить, иначе я бы сделал из своего сына такого же. Но вы делаете то, что нужно, чтобы победить. Вы рискуете. Ты ставишь себя на кон. Картер, конечно, делает умную игру. Но обычно это безопасно. Его научили защищаться — руками, лицом, чем угодно. А вы? Ты сделаешь все, что нужно, чтобы попасть туда, куда хочешь, черт возьми".

Он опустил взгляд на мои руки, спрятанные под толстыми хоккейными перчатками.

"Выясни, что тебя отвлекает", — продолжил Морган, его тон стал мягче. "Разберись с этим. Не позволяй этому поглотить тебя. У тебя впереди будущее, не отбрасывай его на хрен ради киски, или члена, или еще чего-нибудь, что тебе нравится".

Тренировка началась через час с привычной интенсивностью, тренер Морган подгонял нас. Мы начали с упражнений на коньках; лед гудел от звука острых лезвий, рассекающих его. Каток был наполнен резким холодным воздухом и запахом свежего льда — привычная обстановка, которая всегда приносила чувство ясности и сосредоточенности. Мы выполняли различные упражнения: пас, бросок, защитные маневры. В тренировках чувствовался ритм, поток, почти медитативный. Я потерялся в движениях, каждый пас и выстрел освобождал меня от напряжения, которое копилось внутри.

"Итак, Лиам, твой брат приедет в Крествуд в среду, а?" спросил Дэмиен. "Он все еще первый центр, даже несмотря на все эти вечеринки?"

Лиам бесстрастно пожал плечами, даже в своей вратарской экипировке. "Да, он будет там".

Дэмиен наклонился, понизив голос, но я все равно его услышала. "Думаешь, Сойер попытается вернуться к принцессе Мазерс?" — спросил он.

Лиам не выдал ничего особенного, лишь неопределенно хмыкнул, но одно лишь упоминание Сойера Вулфа и Минки в одном предложении зажгло что-то внутри меня. Яростный и неожиданный всплеск чувства собственничества захлестнул меня. Мысль о том, что Сойер Вулф или кто-либо еще пытается что-то сделать с Минкой, заставила мою кровь закипеть. Это было иррационально, это чувство обладания ею, особенно учитывая сложную игру, в которую мы играли. Но оно было, неоспоримое и сильное.

Я тряхнул головой, пытаясь отогнать эту мысль. Мне нужно было сосредоточиться, не поддаваться эмоциям, которые только и делали, что отвлекали меня.

"Ну?" подтолкнул Дэмьен. "Такой женщине нужен мужчина, который укажет ей путь".

Генри вмешался, его присутствие сразу же привлекло внимание. "Дэмиен, отвали", — твердо сказал он. "Я не хочу, чтобы ты так говорил о моей сестре". Его тон был защитным, явно предупреждающим. Он уставился на Дэмиена ледяным взглядом.

Дэмиен был непоколебим. Он повернулся ко мне. "Что ты думаешь, Кеннеди? Думаешь, такой девушке, как Мэтерс, нужна направляющая рука, которая покажет ей, как правильно поступать?"

Я взял себя в руки, прежде чем ответить. Я не могл допустить, чтобы мой прежний всплеск собственничества проявился. "Я думаю, что все опекают Минку Мэтерс", — сказал я, мой голос был ровным. "Но она не такая нежная, как все думают".

Генри напрягся. "И что это значит?"

Дэмиен поспешил подлить масла в огонь. "Да, Кеннеди, откуда тебе знать?"

Я пожал плечами, сохраняя самообладание. "Потому что она робкая, как лань, и это не пойдет ей на пользу", — сказал я. "Особенно если она собирается однажды возглавить хоккейную команду. Никто не будет воспринимать такую, как она, всерьез".

Я увидел, как Генри сжал челюсть, его защитные инстинкты в отношении сестры явно сработали. Я знала, что задела нерв, но не отступила. Проще было спрятаться за фасадом безразличия и критики, чем признаться в сложных чувствах, которые меня обуревали.

К тому же я говорил серьезно.

Никто не воспримет ее всерьез, а ведь все ее опекали.

Разочарование Генри было очевидным, когда он снова повернулся ко мне. "Так что, по-твоему, я должен делать, Леви?" — спросил он, в его тоне слышался сарказм. "Раз уж ты явно все знаешь".

Я встретил его взгляд, ничуть не смутившись. "Пусть она борется", — сказал я прямо. "Забери у нее силу и заставь ее заслужить ее обратно. Это заставит ее понять, чего она действительно хочет. Она должна узнать, каково это — бороться за что-то, действительно заслужить это. Даже та фиктивная помолвка была не тем, что она заслужила, а тем, к чему ее подтолкнули".

Дэмьен добавил, ухмыляясь. "Похоже, Кеннеди хочет быть тем, кто отнимет у нее власть".

Генри шагнул к Дэмьену, его тело напряглось, но Дэмьен лишь рассмеялся.

Я почувствовал прилив раздражения. Этот разговор ни к чему не привел, и у меня не было ни малейшего желания участвовать в нем. "У меня есть дела поважнее, чем беспокоиться о наследнице", — пренебрежительно сказал я, отворачиваясь от них.

Направляясь в душевую, я не стал оглядываться на Генри или Дэмиена, но гогот Дэмиена последовал за мной.

Горячая вода в душе почти не помогла смыть разочарование и смятение. Я не мог избавиться от чувства бессилия, которое, казалось, охватывало меня всякий раз, когда я думал о Минке. Я создал себе такой образ, который позволял легко оправдывать мои планы мести. Но теперь этот образ рушился, обнажая личность, которая была гораздо сложнее, чем я предполагал.

"Черт!" Я ударился о стену душевой кабины, тщетно пытаясь сбросить напряжение, нараставшее внутри меня.

Удар отозвался резкой болью в моей и без того травмированной руке, но я приветствовал ее. Боль приземлила меня. Мне нужно было сосредоточиться, вспомнить, зачем я это делаю, — причины, которые, как я говорил себе, были вескими.

Но как бы сильно она меня ни интриговала и ни сбивала с толку, я не мог позволить этому помешать моим планам. У меня была цель, цель, и я должен был придерживаться ее. Я должен был сосредоточиться, держать себя в руках. Месть все еще была конечной целью, и я не мог позволить себе забыть об этом.

После тренировки я взял "Эрл Грей" в "Ривер Стикс" и отправился обратно в общежитие. Я заставил себя выпить этот ужасный напиток и поставил его на тумбочку рядом с телефоном.

Мой взгляд задержался на телефоне, на том, что, как я знал, там находилось.

Мой член возбудился от одной мысли об этом.

Черт.

Я не должен.

Это был еще один способ ее власти надо мной.

И все же в моем теле было слишком много напряжения.

Я опустился на кровать и вытащил свой член. Костяшки пальцев все еще горели. Хорошо. Когда я получу удовольствие, будет больно, как и должно быть.

Я взял телефон и открыл вчерашнее видео. Когда я был с ней, мне было трудно вспомнить, что я вообще снимал ее.

Но сейчас…

Я даже не помнил, как настраивал камеру, но она успела запечатлеть ее тело, свисающее с потолка, когда я трахал ее рукоятью отцовского клинка. Выражения чистого экстаза на ее лице было достаточно, чтобы мой член напрягся.

Черт.

Ей не должно было понравиться.

Ей должно было быть больно.

Но это не так.

Неужели она была такой же развращенной, как и я? Ей нравится, когда ей больно?

Я обхватил свой член, поглаживая его вверх-вниз в твердом, устойчивом ритме.

Ее стоны звучали в моей голове, как песня на повторе.

Ее мольбы были чистыми, идеальными.

Я все еще чувствовал вкус ее киски на своем лице, то, как крем сочился из нее в мой рот, словно я пировал эликсиром от самих богов.

Я издал стон, и от этого звука мои глаза распахнулись.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Почему я был так беспомощен из-за глупой шлюхи, которая позволила незнакомцу делать с ее телом невыразимые вещи?

Я хрипел, пытаясь сдержать удовольствие, но не мог остановиться.

Я наблюдал за собой, как ел ее киску, как трахал ее пизду пальцами, лезвием. Я смотрел, как посасываю ее соски и целую ее покрасневшую кожу.

Почему?

Зачем мне вообще нужно было ее целовать?

Я наблюдал, как доводил ее до грани наслаждения, чтобы потом снова лишить его.

Заслужить.

Она должна была заслужить это, как я и сказал.

Но вот мои глаза закрылись, и вместо связанной девушки, вместо рукояти моего клинка — мой член внутри нее, мое имя на ее губах.

Боже, как я хотел услышать, как она произносит мое имя.

Рука горела, боль только усиливалась, но мне было все равно.

Мне было все равно, что я не унижаю ее в своих фантазиях.

Мне было наплевать на все это.

Я просто хотел почувствовать, как ее влажная киска обхватывает мой член, вбирая меня так глубоко, как только могла… даже глубже, чем лезвие. Я хотел, чтобы ее ногти впивались мне в спину, причиняя ту же боль, что я чувствовал в костяшках пальцев. И я хотел, чтобы мое имя сочилось с ее губ так же, как ее соки сочились из ее киски.

Я сильно кончил, струи кремовой струи попали на мою рубашку. Я продолжал двигать рукой, пока не кончил, пока не выдоил себя досуха.

Видео продолжалось, но мне было все равно.

Я позволил ему играть.

Каким-то образом я заснул… не под ее красивые умоляющие звуки из моего телефона, а от прикосновения ее руки к моей, от того, как она смотрела на меня, когда спрашивала, почему я должен ей помогать.

Я не знал, как на это ответить.

Я не знал, и это беспокоило меня больше, чем я готов был признать.

23

Минка

Переливается как дерьмо.

Сидя напротив Брук за завтраком в воскресенье, я чувствовала на себе ее пристальный взгляд, полный незаданных вопросов. Наверное, потому, что я тоже выглядела как дерьмо.

"Что случилось после игры?" — спросила она непринужденно, но я услышал под ее словами беспокойство. "Только эссе, как я уже говорила".

Я пожала плечами, стараясь казаться бесстрастной. "Ничего особенного", — соврала я, избегая ее взгляда. Но Брук было нелегко обмануть.

Она наклонилась вперед, выражение ее лица стало серьезным. "Минка, ты лгала мне, и это очевидно", — сказала она. "Мне кажется, это мило, что ты думаешь, будто умеешь хорошо врать, но мы оба знаем, что ты не умеешь". Она протянула руку и взяла мою ладонь, сжав ее. "Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке".

Я колебалась, разрываясь между сохранением своего секрета и доверием лучшей подруге. Наконец я решила рассказать ей часть правды. "Я встречаюсь кое с кем", — призналась я, понизив голос. "Но это сложно, и он не тот, кого одобрили бы другие".

Глаза Брук слегка сузились. "Он хорошо с тобой обращается?" — спросила она, делая глоток мокко.

Я кивнула, и, несмотря на хаос эмоций внутри меня, на губах заиграла улыбка. "С ним я чувствую себя свободной так, как ни с кем другим", — сказала я, вспоминая моменты общения с Незнакомцем, которые одновременно смущали и будоражили меня.

Брук некоторое время изучала меня, затем вздохнула. "Хорошо", — просто сказала она. "Просто… просто убедись, что ты знаешь, во что ввязываешься, хорошо? И помни, ты всегда можешь прийти ко мне, если тебе что-то понадобится. Что угодно".

"Я знаю, Брук. Спасибо." Благодарность в моем голосе была искренней. Это было облегчение — поделиться хотя бы частичкой того, что происходит, с кем-то, кому не все равно.

Когда мы закончили завтрак, часть меня почувствовала облегчение от того, что я поделилась, пусть даже это была лишь малая часть всей истории. Принятие и забота Брук стали напоминанием о том, что, что бы ни происходило с Незнакомцем, я была не одна. У меня есть друзья, люди, которым я небезразлична.

На протяжении всего воскресенья мои мысли постоянно возвращались к Леви и его раненой руке. Беспокойство не покидало меня, постоянно присутствуя в моем сознании.

Когда наступил понедельник, я с нетерпением ждала встречи с ним, чтобы проверить его. После того, что он для меня сделал, это было правильным решением.

К тому же, как мой игрок, он был в некотором роде моей обязанностью.

Я стояла у аудитории профессора Брэдли и сканировала толпу в поисках Леви. Я специально пришла пораньше: если я сделаю это так, чтобы не привлекать внимания, он, возможно, позволит мне избежать наказания.

Когда я наконец заметила его, он был в своей форме, но без галстука, что как-то дополняло его обычный суровый вид. Леви выделялся даже в оживленном коридоре. Его волосы были слегка растрепаны и падали на глаза, что делало его еще более задумчивым. Его выражение лица сочетало в себе раздражение и задумчивость, что, казалось, отпугивало большинство людей.

Но мне было все равно.

Набравшись смелости, я подошла к нему. "Леви, — тихо позвала я, потянувшись к его руке. Я хотела проверить, стало ли ему лучше, может быть, предложить какое-то утешение.

Он отреагировал почти мгновенно, отдернув руку и нахмурившись. "Что, по-твоему, ты делаешь?" — огрызнулся он, его голос был низким, но резким.

Я слегка отшатнулась от его тона, удивленная и обиженная его реакцией. "Я просто хотела проверить, все ли в порядке с твоей рукой", — объяснила я, стараясь, чтобы мой голос был ровным.

Глаза Леви сузились, и он разразился насмешливым смехом. "Ты думаешь, что ты какой-то святой, Мазерс? Приходишь проведать меня, как будто я благотворительная организация?" Его слова были язвительными, каждое — как пощечина.

Я стояла, ошеломленная его суровостью. Его реакция была холодным всплеском реальности. Возможно, я наивно полагала, что после случившегося между нами наступит некоторое смягчение. Но его слова ясно дали понять: что бы ни произошло, какой бы момент уязвимости он ни продемонстрировал, это не изменит динамику наших отношений.

Когда он повернулся и ушел, я осталась стоять на месте, переполненная эмоциями и не имея возможности их выразить.

Глупая.

Я была такой глупой.

Почему я думала, что несколько мгновений что-то изменят между нами?

Как раз в тот момент, когда я пыталась осмыслить резкий уход Леви, я почувствовала, как сзади меня мягко прикрывают глаза. Мое тело инстинктивно напряглось, и я почувствовала вспышку предвкушения, подумав, что это может быть Незнакомец.

Но тут знакомый голос прошептал: "Угадай, кто?"

Сойер.

Мое сердце заколотилось, когда я вырвалась и повернулась к нему лицом. Сойер стоял с непринужденной, уверенной ухмылкой, и его внешность вызывала ностальгию. У него были те же непокорные белые волосы, которые, казалось, бросали вызов гравитации, обрамляя лицо с резкими красивыми чертами. Его глаза, яркие и озорные, подчеркивались непокорными прядями волос, спадавшими на лоб. Он был высок и широк, а его осанка излучала природную харизму, которая всегда была частью его обаяния.

И именно поэтому у него была такая репутация.

Улыбка Сойера расширилась, когда он увидел мою реакцию. "Я искал тебя", — сказал он. "Мой брат наконец-то сказал мне, в каком классе ты учишься".

Прежде чем я успела ответить, появилась Брук, протягивая мне чашку кофе из "Ривер Стикс". Она настороженно посмотрела на Сойера. "Какого черта ты делаешь здесь, на вражеской территории?" — потребовала она, окинув его взглядом. Она была одной из немногих знакомых мне женщин, не поддающихся его природному обаянию, даже если она писала мне об обратном.

Сойер пожал плечами, его улыбка была непоколебима. "В среду у нас игра против Крествуда", — сказал он. "Тренер хотел, чтобы команда приехала на пару дней раньше, чтобы потренироваться". Он перевел взгляд обратно на меня.

"Пришел посмотреть, не зеленее ли трава на этой стороне, Вулф?" сказал Леви, достаточно громко, чтобы мы услышали. В его голосе была какая-то нотка, что-то, что намекало на нечто большее, чем просто соперничество, хотя я не мог определить, что именно.

Сойер повернулась к Леви лицом и нахально ухмыльнулся. "Просто проверяю старых друзей, Кеннеди", — сказал он. "Но ты ведь об этом мало что знаешь, правда?" Его слова были дразнящими, но в них чувствовался вызов.

"По крайней мере, меня не призвали третьим", — ответил он.

Я заметила, как на лице Сойера мелькнула досада, но прежде чем он успел ответить, появился профессор Брэдли. У профессора зазвенели ключи, когда он отпирал дверь своей аудитории, и он строго посмотрел на Сойера. "Вулф, тебе нужно отправиться в "Ящик Пандоры" и держаться подальше от кампуса, если только ты не в сопровождении эскорта. Это не ваше место".

"Не нужно сопровождения, профессор", — сказал он. "Видит Бог, мне не нужно за него платить. Не то что Кеннеди здесь". Его комментарий вызвал хихиканье у пары студенток поблизости, и он ответил на него кокетливым подмигиванием.

Я закатила глаза.

Вот оно.

Именно поэтому я порвала с ним отношения.

Когда лекционный зал заполнился студентами, я уже собиралась последовать за ними, когда Сойер поймал меня за запястье. "Мне нужно с тобой кое о чем поговорить", — сказал он с чувством срочности в голосе.

Леви сузил глаза. "Разве она не бросила тебя, Вулф?" — грубо спросил он. "Не можешь принять отказ?" Его тон был язвительным, в нем чувствовалась едва скрываемая враждебность.

Сойер нахмурился, заметно раздражаясь, что было странно, потому что в нем одновременно раздражало и восхищало то, что ничто не могло его задеть. "Думаю, нет", — сказал он. "Но вы, должно быть, привыкли к этому, учитывая, кем является ваш отец… то есть был".

В воздухе между ними витало напряжение, и я видела, как Леви сжимает кулаки, а его тело напрягается, словно готовое к драке.

Быстро встав между ними, я повернулась лицом к Леви, положив руку ему на грудь. "Твоя рука уже ранена", — огрызнулась я. "Не будь глупцом. Не позволяй ему влезть к тебе в душу".

Ярость Леви была почти осязаема, в его глазах зарождалась буря. Но он сдержался, мышцы его челюсти напряглись, когда он пытался сдержать свой гнев.

Повернувшись к Сойеру, я резко спросила: "В чем твоя проблема?"

Он поднял руки. "Я просто хочу поговорить. Это ненадолго".

"Этого не может быть", — настаивала я. "У меня скоро начнутся занятия".

Я знала, что мы уже привлекаем любопытные взгляды других студентов, и это было последнее, что мне нужно. Я кивнула Брук, бросив на нее ободряющий взгляд, чтобы дать ей понять, что со мной все в порядке. Она ответила мне легким кивком, но ее глаза все еще были полны беспокойства.

Я отошла от Сойера, его руки были небрежно засунуты в карманы. В кои-то веки он не затеял большую игру и не включил свой шарм. Он молчал, и это было приятно.

"Я не понимал, что значит быть женихом", — наконец сказал он. "Я хочу все сначала, Минка. Я хочу попытаться сделать так, чтобы все получилось".

От его слов я растерялась. "О чем ты спрашиваешь?" сумела сказать я, хотя была уверена, что уже знаю ответ.

"Я хочу снова обручиться", — искренне сказал Сойер, и его глаза искали мой ответ.

От его слов у меня в груди все сжалось. Если бы я согласилась, то чувство свободы и открытий, которое я испытывала в последнее время, исчезло бы. Я снова окажусь в мире ожиданий и ролей, которые я пыталась переосмыслить.

Это означало бы потерять Незнакомца.

Мысль о том, что я больше не смогу быть с ним, поразила меня в самое сердце.

"Я буду верен тебе", — продолжал он, не понимая моих мыслей. "Я даже не буду смотреть на других девушек".

"Для тебя это невозможно", — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

"Я могу это сделать, если постараюсь", — сказал он. Возможно, мне показалось, но в его голосе звучала обида на то, что я сомневаюсь в нем. "Не зря же меня так высоко задрафтовали".

Я посмотрела на него долгим взглядом. "Ты действительно этого хочешь, или твоя семья давит на тебя, чтобы ты вернулся ко мне?" мягко спросила я, не отрывая взгляда от идеально ухоженной травы.

Сойер отреагировал мгновенно. "Я хочу, чтобы у нас с тобой все получилось".

"Но ты ничего обо мне не знаешь", — заметила я, с каждым словом все яснее осознавая реальность нашей ситуации. "Не совсем".

Взгляд Сойера обжигал мне кожу, но я знала, что не могу ответить ему так, как он хочет. Мне нужно было время, пространство, чтобы понять, чего я действительно хочу, вдали от давления и ожиданий наших семей, вдали от сложной динамики, которая теперь была частью моей жизни.

"Все в порядке, тебе не обязательно отвечать сейчас". Его голос был искренним, полным надежды. "Но, может быть, после игры в среду ты дашь мне знать? Просто подумай об этом, хорошо? Я мог бы стать хорошим мужем, и я знаю, что твой дядя недоволен тобой. Во всяком случае, так мне сказал отец. Возможно, это сработает для нас обоих. И кто знает? Может быть, мы в конце концов влюбимся друг в друга".

Я не высказывала своего скептицизма, но сомневалась, что Сойер действительно понимает, что такое любовь.

Я огляделась по сторонам, вглядываясь в шумную обстановку кампуса. Студенты проходили мимо нас, поглощенные своими разговорами и расписаниями. Деревья, выстроившиеся вдоль дорожки, мягко покачивались на ветру, их листья тихо шелестели, что контрастировало с буйством эмоций внутри меня.

Наконец я кивнула. "Я подумаю", — пообещала я, хотя слова прозвучали тяжело и неуверенно.

Сойер крепко обнял меня, и этот жест больше походил на требование, чем на утешение. "Я могу сделать тебя счастливой, Минка. Я знаю это", — прошептал он. "Мне просто нужно, чтобы ты рискнула".

Он проводил меня обратно в класс, оставив у двери с надеждой во взгляде. На секунду мне показалось, что он собирается меня поцеловать, но я быстро сделала шаг назад и направилась внутрь.

"Как хорошо, что вы присоединились к нам, мисс Мазерс", — сухо сказал профессор Брэдли.

А мне было все равно.

Я была слишком сосредоточена на случившемся, чтобы смущаться.

Я заметила, как Брук тихонько закатила глаза, наблюдая за комментариями Брэдли, и слегка усмехнулась.

Но мое внимание привлек сузившийся взгляд Леви. Его взгляд был пронзительным, почти обвиняющим, как будто я совершил какое-то непостижимое преступление. Интенсивность его взгляда была тревожной, и у меня возникло ощущение, что я как-то обидел его, сам не зная как и почему.

Я села на свое место, пытаясь избавиться от этого чувства. Его реакция была такой напряженной и в то же время такой неразборчивой.

Я не понимала его.

Часть меня жалела, что не может читать его мысли, но другая часть была благодарна, что не может. Его ненависть жгла, и я не хотела знать, о чем он думает, когда думает обо мне.

Это чувство не покидало меня на протяжении всей лекции, являясь безмолвным напоминанием о том, что ситуация, в которой я оказалась, далеко не проста, а выбор, который мне предстояло сделать, становился все более сложным.

Я хотела сохранить эту свободу, которая у меня была… но Сойер не ошибся. Ричард был в ярости, и, поскольку от него не было никаких вестей, я не знала, что у него в рукаве.

И это беспокоило меня больше всего на свете.

24

Леви

Следующий день прошел в ярости и разочаровании. Я не мог избавиться от образа Сойера Вулфа, его легкого обаяния, его руки, обнимающей Минку. Это грызло меня, это нежелательное и неожиданное чувство собственничества, которое я испытывал по отношению к ней. Это было нелепо: я не имел права претендовать на Минку, не имел права так себя чувствовать. И все же во мне закипал гнев, кипящая смесь ревности и обиды. Я ненавидел, что Сойер был здесь, рядом с ней, но еще больше я ненавидел себя за то, что меня это так задевало.

На мой телефон пришло сообщение от Рики, что-то о том, что она придет посмотреть игру в среду вечером.

Я проигнорировал его, мой разум был слишком занят более мрачными мыслями. Каждую тренировку, каждый момент одиночества мои мысли возвращались к Минке и Сойеру. Я с головой погрузился в физическую игру, используя ее как выход для гнева, который я не мог выразить в другом месте. Но никакие физические нагрузки не могли заглушить горечь, поселившуюся в моем сердце.

По мере приближения игры во мне поселилась холодная решимость. Наконец-то я закончу это. Это будет демонстрация моего контроля, извращенный способ доказать Минке и себе, что со мной нельзя шутить. Мысль о том, что мной движет нечто столь низменное, как ревность и собственничество, я отказывался признавать. В моем понимании, речь шла о том, чтобы восстановить контроль, который, как я чувствовал, ускользал от меня, показать Минке, что она не может просто так взять и переступить через меня.

Готовясь к игре, я понимал, что то, что я собираюсь сделать, необратимо изменит ситуацию. Я собирался переступить черту, движимый эмоциями, которые до сих пор не мог до конца понять и принять. И при этом я не был уверен, кто пострадает больше — Минка или я сам.

В ночь перед игрой я пробрался в здание общежития Минки. Я даже не знал, который час, но мне было все равно.

Я должен был увидеть ее.

Ничто не могло помешать мне увидеть ее.

Сердце колотилось в груди, адреналин и что-то похожее на предвкушение бурлили во мне. Я поднялся в ее комнату, и мои шаги были тихими в тускло освещенном коридоре. Когда я подошел к ее двери, то обнаружил, что она заперта. Какая-то часть меня почувствовала облегчение — это был повод повернуть назад, но другая, более сильная часть побуждала меня идти дальше.

Я тихонько постучал, прислушиваясь, нет ли внутри какого-нибудь движения.

"Кто там?" Голос Минки доносился из-за двери, осторожный, но четкий.

Она все еще не спит?

Неужели я ее разбудил?

Я наклонился ближе к двери и произнес низким голосом. "Надень повязку на глаза, лань. Открывай дверь только тогда, когда твои глаза будут закрыты".

Я ждал, затаив дыхание. Часть меня сомневалась, что она подчинится, что она ослушается моего приказа. Молчание затягивалось, каждая секунда превращалась в тягостную паузу. Я уже собирался отвернуться, как услышал щелчок замка.

Дверь медленно открылась, и на глаза Минки легла повязка, которую я ей дал. Я выдохнул, не понимая, что делаю, и почувствовал прилив триумфа.

Она была… здесь.

Она была… моей.

Когда я шагнул в ее комнату и закрыл за собой дверь, реальность того, что я делаю, поразила меня. Сегодняшняя ночь — это все, и тогда я освобожусь от нее навсегда.

Я изучал Минку, вникая в каждую деталь ее внешности. На ней была невинная клетчатая пижама, мягкая ткань облегала ее стройную фигуру. Вид ее в таком уязвимом состоянии только подогревал гнев, кипевший во мне.

"Разденься", — приказал я. Мои слова повисли в воздухе, наполнив комнату тревожным напряжением.

Минка на мгновение замешкалась, на ее лице мелькнула неуверенность, но она выполнила мой приказ. Медленно, по частям она снимала пижаму, пока не предстала передо мной, уязвимая и обнаженная.

Вид ее обнаженного тела вызвал всплеск электричества прямо на моем члене.

"Ложись на кровать", — продолжил я. "Раздвинь для меня ноги, как хорошая маленькая шлюшка".

Я надеялся, что она не слышит, насколько рваным был мой голос. Я не контролировал себя.

Я был вне себя, а ведь я даже не прикоснулся к ней.

Пока она ползла на кровать, я достал телефон и начал запись. На этот раз я постарался сделать так, чтобы на записи нельзя было перепутать, с кем я нахожусь.

Если я собирался окончательно погубить ее, то должен был сделать это правильно.

"Такая хорошая девочка", — сказал я, снова повернувшись к ней.

Ее тело было восхитительно совершенным, красивые розовые соски уже налились кровью и ждали меня.

Минка лежала на кровати, раскинув руки, и глаза ее были по-прежнему завязаны.

Я придвинулся ближе, мои руки слегка дрожали. Я и не подозревал, как далеко зашел, как глубоко погрузился в эту темную бездну.

"Сегодня я возьму тебя, маленькая лань, — сказал я. "Я сделаю тебя своей".

Ее дыхание участилось, и пьянящий аромат ее возбуждения наполнил маленькую комнату общежития. Это был пьянящий аромат, который, казалось, еще больше подстегнул меня.

Я замешкался на мгновение, моя рука зависла над ней. Я колебался. Как только я это сделаю, пути назад уже не будет. Я упаду, но сделаю так, чтобы у нее не было возможности искупить вину. Мне нужно было, чтобы она возненавидела меня. Я не хотел, чтобы ее волновала моя рука, мой отец, все это. Поэтому, глубоко вздохнув, я погрузил в нее свои пальцы.

Стон, эхом прокатившийся по комнате, опьянял. Это было как наркотик, подпитывающий бушующий во мне огонь. Вид того, как она извивается подо мной, ощущение ее влаги, поглощающей мои пальцы, — все это было слишком.

Минка была моей, и я был полон решимости показать ей, как далеко я готов зайти, чтобы доказать это.

Я продолжал водить по ней пальцами, каждый толчок глубже предыдущего, смакуя ощущение ее тела, выгибающегося подо мной. С каждым ударом я чувствовал себя все более контролируемым, все более могущественным. Словно я был богом, властвующим над землей под собой.

Продолжая наступать на нее, я не мог не испытывать чувство удовлетворения от того, что она беспомощна подо мной, полностью отдана на мою милость. Мой большой палец провел по ее чувствительному клитору, вызвав очередной стон с ее губ. Я чувствовал, как дрожит ее тело, как теплая влага вытекает из нее бесстыдными струйками, которые эхом разносятся по комнате.

В этот момент я понял, что вся власть в моих руках. Я мог делать с ней все, что хотел, и она не могла меня остановить.

Не остановит.

Тяжелое дыхание Минки наполнило комнату общежития, смешиваясь с моим собственным неровным дыханием. Я чувствовал, как во мне бурлят энергия и желание.

"Посмотри на себя", — сказал я. "Посмотри, какая ты мокрая для меня. Посмотри, как ты отзывчива. Черт, твое тело знает, что принадлежит мне. А ты?"

Минка не ответила, но ее тело продолжало извиваться подо мной, безмолвно умоляя о большем. Я внутренне улыбнулся, темное, извращенное удовлетворение наполнило меня.

С новым чувством рвения я задвигал рукой быстрее, пальцы скользили по ее влажной коже. Другой рукой я обхватил ее бедро, удерживая на месте, пока я сильнее входил в нее. Я чувствовал, как ее тело реагирует на мои прикосновения, как ее мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, когда она приближается к кульминации.

Ее дыхание стало прерывистым, каждое из них было задыхающимся хныканьем, и я понял, что это лишь вопрос времени, когда она достигнет своего пика. Я наклонился и прикоснулся губами к ее уху.

"Ты кончишь для меня", — прошептал я, мой голос был грубым и глубоким. "Ты будешь кричать для меня, и тебе понравится каждая секунда".

Минка застонала в ответ, ее тело задрожало подо мной, когда она достигла пика своей кульминации. Я чувствовал, как ее влага покрывает мои пальцы. Она выгнула спину дугой, ее дыхание становилось все более неровным и бешеным, когда она достигла точки невозврата.

Ее мышцы сжались вокруг моих пальцев, и она издала громкий, гортанный крик. Ее тело содрогалось подо мной, а я продолжал двигать пальцами внутри нее, наслаждаясь ощущением ее тела, прижимающегося ко мне, пока она переживала свою кульминацию. Моя рука была залита ее соками.

"Ты готова ко мне, маленькая лань?" пробормотал я.

Я поднес пальцы ко рту, обхватывая языком каждый из них. Мне нужно было почувствовать ее вкус. Мне нужно было…

Мои глаза распахнулись.

Она же не могла видеть, что я делаю.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Я стиснул зубы и разделся до гола.

Я расположился над ней, прижавшись грудью к ее груди.

Ее дыхание участилось. "Боишься?" спросил я насмешливо.

"Я просто… я слышала, что это может быть больно", — ответила она.

Я наслаждался кротостью ее голоса.

"Будет больно, ланька", — сказал я с ухмылкой. "Я сделаю это больно".

И я вошел в нее, одним движением вогнав себя в нее до упора.

Она издала нечленораздельный крик боли, протягивая руки, чтобы вцепиться в меня.

Я крепко прижал ее к себе, мой член пульсировал внутри нее, пока она хныкала от боли и шока.

Но дело было не в сексе.

Речь шла о доминировании.

Нужно было доказать ей, что я контролирую ситуацию.

Я медленно выходил из нее, а затем снова входил, наслаждаясь ощущением ее тугой, влажной плоти, обволакивающей меня.

Она вздрагивала при каждом движении, ее тело трепетало подо мной.

Я наклонился и прошептал ей на ухо: "Тебе нравится, да?".

Она не ответила.

Но мне было все равно.

Я контролировал ситуацию, и это было все, что имело значение.

Я толкнулся еще глубже, и ее ноги рефлекторно обхватили меня, пропуская еще больше. Сильный металлический запах ее разрушенной девственности наполнил воздух, и мой член дернулся, напрягаясь еще больше.

Слезы медленно катились по ее щекам, но… но она не жаловалась.

Это было больно.

Я знал, что это больно.

Но почему она не жаловалась?

Я медленно вынул и снова вошел.

На этот раз она хрюкнула, но в этом было удовольствие. Я услышал его.

Я ненавидел то, как хорошо я знал звуки, которые она издавала, как они эхом отдавались в моей голове до конца моей жалкой жизни.

Ее тело привыкало ко мне.

А ее скользкая киска прижалась к моему члену, как навязчивый любовник.

Ей это нравилось.

Мне не следовало удивляться, но я удивился. Боль и удовольствие — ей нравилось и то, и другое.

Она хотела и того, и другого.

Как… как я собирался погубить ее, если она меня уже не ненавидит?

Я снова двинулся, и она зашипела. "Ты такой… большой", — выдохнула она.

Мои яйца сжались от ее слов.

Черт, неужели я действительно был таким жалким?

Неужели я действительно настолько… потерян?

Она чувствовала себя чертовски хорошо, и это затуманивало мой рассудок. Мне следовало бы отстраниться, оставить ее там, но я не мог.

Потому что я тоже хотел гнаться за своим удовольствием.

Я хотел почувствовать, каково это — кончать в нее, видеть, как она истекает моим семенем.

Я хрюкнул, проникая глубже, и задвигал бедрами, демонстрируя силу и доминирование. Ее ногти впились в мою спину, что было приятным ощущением среди удовольствия и боли.

"Тебе это нравится, да?" прорычал я, мой голос был грубым и злым. "Тебе нравится каждая секунда? Ты хочешь грубости, хочешь чувствовать, как мой член растягивает тебя, как мой грязный гребаный кончил в твою тугую, влажную дырочку".

Ее глаза дрогнули за повязкой, лицо исказилось от боли и удовольствия. Она ничего не ответила, но я чувствовал, как ее тело двигается вместе с моим, как ее мышцы сжимаются вокруг моего члена в знак приветствия.

Я навалился на нее сильнее, мои бедра заходили ходуном. Я хотел сломать ее, разрушить ее невинность, доминировать над ней, и это бурлило в моих венах. Я знал, что делаю что-то неправильное, что-то опасное, но мне было слишком хорошо, чтобы остановиться.

Мои толчки становились все более беспорядочными, дыхание прерывистым, когда я боролся за контроль, но я чувствовал, как ускользаю, как меня затягивает в темноту, которая грозила поглотить нас обоих.

Крики Минки становились все громче, ее тело дрожало подо мной, а я продолжал двигаться в ней и выходить из нее. Я терялся в ней, мое сердце колотилось, разум метался, когда я доводил ее до грани.

Ее ногти впились в мою спину, а бедра начали двигаться, подстраиваясь под мой ритм.

Я застонал, мое наслаждение росло в соответствии с ее интенсивностью. Я чувствовал, как ее тело прижимается ко мне, как ее мышцы напрягаются вокруг моего члена, и это сводило с ума.

Я задвигался сильнее, мои бедра заходили ходуном от дикой интенсивности. Она вскрикнула, ее голос дрожал от эмоций.

Я потянулся вниз и схватил ее за задницу, притягивая к себе все ближе и ближе, пока входил и выходил. Мне нужно было быть ближе к ней, как можно ближе. Ее хныканье заполнило комнату, и я понял, что разрываю ее.

Ее тело выгибалось подо мной, мышцы сжимались и разжимались вокруг меня.

И тогда я понял, что должен сделать.

Я знал, что сломит ее окончательно.

"Ты уже близко, не так ли, ланька?" прошептал я. Мой голос был тягучим, неровным.

Она кивнула, прикусив нижнюю губу.

"О да, я чувствую, как ты напряглась на моем члене", — продолжил я. "Хочешь кончить для меня?"

"Пожалуйста", — сказала она шепотом.

Мне нужно было увидеть ее.

Я должен был увидеть, как она видит меня.

Как раз в тот момент, когда она была готова к пику, я протянул руку и снял повязку с ее глаз. Как только ее глаза остановились на мне, что-то произошло.

Я не мог… не знал, как выразить это словами. У меня защемило в груди, как будто мое сердце вдруг стало шире. Весь гнев, вся ненависть исчезли в одно мгновение, словно их и не было. С каждым толчком я пыталась вернуть его, но не могла.

Она исчезла.

"Это… это был ты?"

И тут я понял, что в ее глазах отразилась ненависть.

Надежда разбилась вдребезги.

"Леви?" — спросила она.

Я застонал от звука моего имени в ее устах.

"Но… но…?"

"Ты кончишь для меня", — прошептал я, мой голос был густым от желания. "Ты будешь кричать для меня, и ты будешь ненавидеть это".

Тело Минки задрожало подо мной, и она выкрикнула мое имя, как молитву. Я чувствовал, как ее мышцы прижимаются ко мне, как ее влажность покрывает мой член, хотя сейчас она меня ненавидела.

"Вот так, Минка", — сказал я. "Кончи для меня, Минка. О, Минка. Минька".

Ее имя было молитвой, а мое?

Мое было проклятием, но оно так сладко звучало из ее уст.

Ее мышцы крепко сжались вокруг меня. "Леви", — сказала она. "О, Леви". Я слышал гнев и смятение в ее голосе, ее тело дрожало подо мной.

А потом я почувствовал это.

Мое освобождение.

Оно хлынуло в меня, как приливная волна, поток экстаза, который грозил утопить меня. Я без устали вонзался в нее, хрюкая и стоная, когда мое тело содрогалось от наслаждения.

"О, черт", — прохрипел я, удивленный. "О, Боже, я кончаю".

И я кончил.

Мне следовало бы отстраниться, но я не мог заставить себя сделать это. Она была слишком хороша.

Я сильно кончил, мой член пульсировал внутри нее, наполняя ее своим семенем. Давление ее тугих стенок, доивших меня, вывело меня из равновесия, и я закричал в триумфе.

Я наклонился вперед и поцеловал ее в рот, смахнул слезы с ее щек, нежно поцеловал ее лицо.

Нежно.

Что-то во мне сдвинулось.

Я не понимал, и мне было все равно.

Пока она не оттолкнула меня. "Убирайся", — сказала она. "Пожалуйста. Ты сделал то, зачем пришел сюда. Ты одурачил меня. Поздравляю. А теперь уходи".

"Но…"

"Иди".

Я стиснул зубы.

Я не хотел уходить.

Это было слишком непостижимо — покинуть ее тепло, оставить ее.

Теперь, когда она была у меня, я не мог ее отпустить.

Не мог.

Но я также знал, что ей нужно время. А мне нужно было подумать.

Что-то, черт возьми, изменилось.

Я не понимал этого, но мне это было необходимо.

Отчаянно.

Я медленно вышел из нее, привел себя в порядок и оделся, не сказав ни слова. Я схватил свой телефон, бросил его в карман и двинулся к двери.

Я повернулся, чтобы посмотреть на нее. Она свернулась калачиком и плакала.

Я должен был ликовать.

Ведь именно этого я и хотел, не так ли? Я хотел погубить ее.

Но, глядя на нее, я понял, что это неправда.

Я не погубил ее.

Ни в коем случае.

Это она погубила меня.

25

Минка

Я была глупая.

Так, так глупо.

Я не двигалась с кровати.

Свернувшись калачиком, я лежала и беззвучно плакала. Могла ли я чувствовать предательство и боль, которые поглощали меня?

Я слышала шаги Леви, когда он уходил; звук отдавался эхом в пространстве вокруг меня, но я не сделала ни одного движения, чтобы последовать за ним.

Пока нет.

Осознание того, что Леви и есть незнакомец, человек, который, как я думала, помогает мне освободиться от ограничений моей жизни, разрушило что-то внутри меня. Он не освободил меня, он использовал меня.

Но почему?

Этот вопрос эхом отдавался в моем сознании тупой, пульсирующей болью. Я не знала, и в тот момент мне стало все равно. Почему — неважно. Ущерб был нанесен.

Я лежала, и груз моей наивности давил на меня. Я был глупцом, увлекшись иллюзией свободы и приключений. Но для Леви это был лишь фасад, игра, а для меня — взгляд на жизнь, в которой я сама делала выбор, где я не была связана ожиданиями и наследием. И вот теперь этот проблеск был испорчен, воспоминания превратились в нечто болезненное и уродливое.

Я знала, что должна делать, как бы больно мне ни было это признавать. Я должена был встать в строй, вернуться на путь, который был уготован мне с самого рождения. Наследие моего деда, будущее команды — все зависело от моих действий, и я не мог позволить своим личным чувствам, своей душевной боли поставить это под угрозу.

Мысль о том, что нужно соответствовать, что нужно вернуться к той роли, которую от меня ожидали, была удушающей.

Но это было необходимо.

Когда слезы наконец начали утихать, сменившись полым чувством покорности, я села. Я вытерла лицо, пытаясь стереть следы своего срыва. Пришло время снова надеть маску, стать той Минкой Мэтерс, которую все от меня ждали. Пора было отпустить фантазии и тот краткий вкус свободы, который я испытала.

Я встала, оглядываясь по сторонам. У меня была своя роль, свои обязанности. Боль от предательства, боль, причиненную обманом Леви, я должна была похоронить, запереть подальше. В мире, по которому мне предстояло ориентироваться, не было места для подобных чувств.

Глубоко вздохнув, я приготовилась встретить мир за пределами своей комнаты, мир, в котором я должна была быть сильной, собранной и, прежде всего, идеальной наследницей. Минку, которая смела мечтать о чем-то большем, которая верила в иллюзию свободы, придется оставить. Это был единственный способ защитить все, ради чего трудился мой дед, единственный способ защитить команду, которая была моим наследием.

Решив смыть остатки его, нашего, запаха со своей кожи, я вышла из комнаты, решив принять душ и вооружиться на завтра. Я знала, что увижу его, и мне нужно было быть сильной, собранной.

Мне удалось взять себя в руки, чтобы принять душ, и горячая вода полилась на меня, как очищающий дождь. Стоя под струями пара, я пыталась думать о тех мимолетных мгновениях с Леви, которые были до…

Каждая капля воды напоминала мне о том, что я должна быть сильной. Мне нужно было восстановить стены вокруг своего сердца, укрепить защиту, которую я ослабила. Осознание того, что я увижу Леви, наполняло меня страхом и решимостью. Я не могла позволить ему узнать, как сильно он на меня повлиял. Я не могла дать ему понять, что у него есть возможность причинить мне боль. Поэтому я сосредоточилась на ощущениях от воды, позволяя ей удерживать меня в настоящем, напоминая о роли, которую я должна была играть, о Минке Мазерс, которую все ожидали увидеть.

Наконец, когда вода остыла, я выключила душ и вышла, завернувшись в полотенце. Я глубоко вздохнула, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Девушка, смотревшая на меня, была знакомой и в то же время изменившейся, в ее глазах отражалась вновь обретенная решимость. Пришло время встретить день с силой и самообладанием, которые не скрывали скрытых под ними волнений.

Я высушилась и оделась, пытаясь стряхнуть с себя все это. Это был мой выбор, мои ошибки. Я не мог жалеть себя.

Но стоило мне выйти из купальни, как я увидел Брук, которая ждала меня у двери, выражая нетерпение и беспокойство.

Глаза Брук остановились на моих, сузились и стали проницательными, как всегда. "Что случилось?" — потребовала она. "Что случилось, Минка?"

Я пыталась сохранять самообладание, старалась держать фасад, который решила надеть. Но груз эмоций, которые я сдерживала, был слишком велик. Когда в голосе Брук прозвучала забота, плотина прорвалась, и я расплакалась, слезы потекли по лицу в безмолвном, отчаянном порыве.

Не говоря ни слова, Брук начала действовать. Она быстро схватила мои ключи, отперла дверь и завела меня внутрь. Она закрыла за нами дверь, обеспечив наше уединение. Безопасность и привычность моей комнаты в сочетании с присутствием Брук казались мне убежищем, единственным местом, где я мог хоть на мгновение ослабить бдительность.

Брук не стала сразу же требовать от меня ответов. Вместо этого она просто стояла рядом, предлагая молчаливую поддержку, плечо, на которое я мог опереться в момент своей уязвимости. Ее присутствие было успокаивающим напоминанием о том, что я не одна, что, несмотря на боль и роль, которую я должна была сохранять, у меня есть кто-то, кому не все равно, кто-то, кто будет рядом со мной в бурю.

"Пойдем", — мягко сказала Брук, положив одну руку мне на спину и подведя к кровати. "Давай сядем и…"

"Нет!" огрызнулась я. Я втянула воздух. "Прости, я… я не буду сидеть здесь".

Брук перевела взгляд на смятые простыни, а потом заметила маленькие розовые капельки крови. На ее лице промелькнуло выражение озабоченности. "Минка, ты…"

"Нет", — быстро перебила я, мой голос дрожал. "Я хотела…" Но слова застряли у меня в горле, и я снова заплакала, слезы молчаливо свидетельствовали о моем смятении и обиде.

"Я хочу помочь, Минка, но я не могу, если не понимаю и не знаю, что произошло". Голос Брук был мягким, полным заботы.

Сделав глубокий вдох, я наконец-то выпустила все наружу, рассказав Брук обо всем. О том, как Леви был незнакомцем, как он помог мне почувствовать себя свободной, дал мне ощущение, что я наконец-то делаю свой собственный выбор, живу для себя, а не для того, чтобы оправдать ожидания или заработать что-то. Но для него все это было ложью, игрой.

Брук крепко обняла меня. "Это была не ложь, Минка", — яростно сказала она. "Эти чувства не обманывают тебя. Они были твоими. Ты сделала этот выбор, даже если Леви не сказал тебе своего имени. Не сомневайся в себе".

Ее слова должны были успокоить, но в моей груди поселилась тяжесть. Как бы мне ни хотелось принять эту свободу, поверить в эти чувства, я знала, что не могу.

"Но я не могу быть тем, кем хочу быть, Брук", — прошептала я, качая головой. "Я не знаю, что планирует сделать Леви, каков его план, но я знаю, что ничего хорошего в этом нет. Я должна взять на себя ответственность, встать в строй, пока он не сделал что-то, что разрушит все… Если уже не сделал".

"Что ты собираешься делать?" — тихо спросила она, ее глаза искали в моих ответ, в котором я не был уверен.

Я замер на мгновение, погрузившись в раздумья. Наконец я принял решение, которое было похоже на отказ от части себя, но все равно было необходимым. "Брук, ты можешь принести мне мой телефон?" спросила я, мой голос был более твердым, чем я чувствовала. "Мне нужно позвонить Сойеру".

Брук кивнула, и я была благодарна ей за то, что она не стала расспрашивать меня или давать свои советы. Сейчас мне нужен был друг. Она протянула мне телефон, ее рука на мгновение задержалась в знак молчаливой поддержки.

Взяв телефон в руки, я почувствовала всю тяжесть принятого решения. Позвонить Сойеру было равносильно закрытию двери в ту свободу, которую я вкусила.

Но это был ответственный выбор, выбор, который защитит наследие и команду, которые так много значили для моей семьи и для меня.

"Алло?" — спросил он своим низким, ровным голосом. "Минка?"

"Привет", — сказала я. "Нам нужно поговорить".

26

Леви

Я вошел в свою комнату в общежитии и закрыл за собой дверь; звук эхом разнесся по помещению. Стены, которые раньше казались мне убежищем, теперь казались тюрьмой. Я опустился на пол, прижавшись спиной к двери, охваченный бурей эмоций, которые не мог контролировать. Минка словно проникла в мою грудь и разорвала мое сердце. Каждый миг, проведенный с ней, каждый взгляд и слово — все это казалось таким ценным, таким болезненно значимым.

Я попытался вызвать в себе гнев, жгучее желание отомстить, которое двигало мной все это время. Но даже здесь, вдали от нее, наедине с тишиной своей комнаты, я не мог получить к ней доступ. Я словно проникал в пустоту, где раньше была ярость. Я пытался ненавидеть ее за это, винить ее в этом смятении, в этом ослаблении моей решимости.

Но на самом деле я не мог.

Ненависть, гнев — все это ушло, сменившись чем-то более глубоким, тем, что я уже не мог отрицать.

Осознание этого поразило меня, как физический удар: Она была мне небезразлична. Это было не просто мимолетное влечение или часть какой-то извращенной игры. Минка Мэтерс была мне небезразлична, причем по-настоящему и до ужаса. Более того, я хотел ее — не из каких-то скрытых побуждений, не для того, чтобы контролировать или манипулировать. Я хотел ее, потому что мне искренне нравилось быть с ней. Ее смех, ее сила, ее моменты уязвимости — все это притягивало меня, привязывало к ней так, что я не мог распутаться.

Я прислонился спиной к двери и закрыл глаза, позволяя этой истине овладеть мной. Хотеть ее вот так — это было не просто физическое желание; это было стремление стать частью ее жизни, разделить с ней моменты и создать воспоминания. Эта мысль была одновременно и волнующей, и пугающей. Как я прошел путь от жажды мести до этого? Как она прорвалась сквозь стены, которые я так тщательно возводил вокруг себя?

Сидя здесь, я понимал, что все необратимо изменилось. Я не мог вернуться к тому, кем был раньше, движимый гневом и местью. Минка изменила меня, и теперь я должен был решить, что делать с этими чувствами, как примирить их с тем человеком, которым я себя считал. Дальнейший путь был неясен, но в одном я был уверен — я не мог игнорировать то, что чувствовал к Минке, какими бы ни были последствия. Это была правда, с которой я должен был смириться, реальность, которой я должен был противостоять. И какой бы неприятной она ни была, мне захотелось ее принять.

Сидя на полу, у меня в голове мелькнула мысль: может, есть способ переубедить Минку, заставить ее понять? Но я быстро отогнал эту мысль. Мы с ней уже все испортили, и я не желал унижаться, как какой-то отчаявшийся ребенок.

Нет, это было не по мне.

Я не стал бы умолять ее о прощении или понимании.

Вместо этого я решил подождать. Может быть, через неделю или около того, когда все утихнет, я смогу подойти к ней. Мы могли бы поговорить, что-то выяснить или хотя бы прийти к какому-то пониманию. Это казалось более достойным подходом, который позволил бы мне сохранить хоть какое-то подобие самоуважения.

Если бы только она захотела выслушать то, что я хотел сказать.

На следующее утро я проснулся рано, мои мысли все еще были поглощены Минкой. Я отправился на лед на утреннее катание, и эта рутина стала для меня приятным развлечением. В спешке я совсем забыл про телефон, чтобы успеть вовремя.

Придя на каток, я с удивлением обнаружил, что команда Лейкшора уже там. Я не сразу понял, что сегодня среда — день игры. Команда соперников всегда выходила на лед раньше.

Зашнуровывая коньки, я попытался сосредоточиться на игре, направить свою энергию на что-то продуктивное.

Но это было трудно.

Присутствие Минки не давало мне покоя, постоянно отвлекало. Сегодняшняя игра была важна. Это было больше, чем просто соперничество; это был шанс проявить себя на льду, показать, что мне здесь место, показать, что я не какая-то недостойная случайность, как мой отец.

Стоя у катка, я наблюдал за Сойером Вулфом, легко скользящим по льду. Даже сузив глаза, я должен был признать, что он хорош.

Сойер двигался с естественной ловкостью, его шаги были мощными и плавными. Он уверенно управлялся с шайбой, пробираясь сквозь своих товарищей по команде в серии упражнений. Его броски были точными, каждый из них попадал в цель с впечатляющей точностью. Хотя он не был на одном уровне с Майклом и мной, его мастерство было неоспоримым. У него было своеобразное чутье, своего рода шоуменство, которое выделяло его на льду.

Когда тренер "Лейкшора" дал свисток об окончании тренировки, я наблюдал за тем, как Сойер общается со своими товарищами по команде, как легко он с ними общается. Именно тогда я увидел, как он направился к кому-то у стекла. Мой взгляд проследил за ним, и тут я замерла.

Минка. Она была там, одетая небрежно, в толстовку с капюшоном и джинсы, что резко отличалось от униформы академии и делало ее почти незаметной на первый взгляд.

Но ошибиться было невозможно.

Я наблюдал, не отрываясь, за их задушевным разговором. Сойер наклонился к ней и заговорил с ней с такой фамильярностью, что во мне вспыхнула враждебная ревность.

Вид их вместе вызывал во мне жгучую, иррациональную ярость. Я не слышала их разговора, но то, как они были друг с другом, их близость — этого было достаточно, чтобы по мне прокатилась волна гнева. Каждый ее смех, каждая улыбка казались мне прямым оскорблением, вызовом тем чувствам, которые я изо всех сил старался подавить.

Я стоял и смотрел на них, и эти раздражающие чувства разъедали меня. Это было иррационально, я знал это. Минка не была моей и никогда ею не была. И все же, когда я видел ее с Сойером, наблюдал за их легким общением, это будило во мне что-то первобытное. Это было нечто большее, чем просто соперничество на льду; это была глубоко запрятанная зависть, от которой я не мог избавиться.

Потому что в глубине души она была моей.

Она принадлежала мне.

Я претендовал на нее.

Когда я продолжал наблюдать за ними, какая-то часть меня хотела пойти туда, противостоять им, публично показать ему и всем остальным, кому она принадлежит, чтобы никто даже не подумал предположить, что она — это вариант.

Но я знала, что это только усугубит ситуацию. Это откроет всю глубину моих чувств, мою неспособность контролировать эту слабость во мне. Поэтому я оставался на месте, молчаливым наблюдателем, борющимся со своими внутренними демонами.

Разговор Минки и Сойера в конце концов закончился, и они разошлись, но образ их вместе остался в моем сознании, постоянным, ноющим напоминанием о том, чего я отчаянно хотел, но не мог иметь.

Пока я ждал окончания работы "Замбони", я пытался сосредоточиться, направить свое разочарование на что-то продуктивное. Но присутствие Минки, ее смех и улыбки с Сойером оставались со мной, они были подводным камнем в каждой моей мысли. Я даже не заметил, как мои товарищи по команде вышли из раздевалки в тренировочных майках.

Я вышел на лед сразу же, как только смог. Мои движения были более агрессивными, чем обычно, каждый шаг — сильным и решительным. На льду я превратился в ураган, моя обычная плавность сменилась жесткой, целеустремленной интенсивностью. Мои броски были жесткими и быстрыми, каждый из них был выплеском сдерживаемых эмоций, которые я не мог выразить вне катка. Я чувствовал на себе взгляды товарищей по команде, ощущая изменения в своем поведении.

По мере того как тренировки продолжались, моя ярость не утихала, а, наоборот, нарастала.

Я не удивился, когда тренер Морган подозвал меня к себе, выражение его лица было суровым и вопросительным. "В чем, черт возьми, твоя проблема, Кеннеди?" — потребовал он, и его голос эхом разнесся по льду. "Я думал, мы уже говорили об этом".

Я стояла молча. Моя челюсть была сжата, а глаза устремлены куда-то вдаль, избегая взгляда Моргана.

Терпение Моргана, казалось, истощилось. "Ладно, не хочешь говорить? Тогда давайте посмотрим, что у вас есть". Он жестом приказал команде очистить лед. "Только ты и я. Кто первый забьет, тот и победил".

Я начал движение с шайбой, в моей голове крутился вихрь эмоций. Когда я двинулся вперед, Морган использовал свой опыт и физическую силу, его тело с силой прижало меня ко льду. Он воспользовался моментом, быстро отобрал шайбу и забил гол.

Я на мгновение застыл на месте, холод льда проникал сквозь мою форму.

"Я не знаю, что, блядь, произошло, но будь, блядь, мужиком и признай это", — сказал он. "Не прячься за этой пиздатой отговоркой, что ты — свой отец".

Я посмотрел на Моргана, и впервые в жизни меня осенило: Я не был своим отцом.

Не был.

Мне нечего доказывать кому-либо, особенно себе.

Но что за эмоции?

Я вел себя как он.

Потому что я так решил.

Но я не была беспомощна.

Я тоже могла выбрать не вести себя как он.

Когда я проходил мимо шкафчиков, Майкл догнал меня. "Ты в порядке, Леви?" — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя забота.

Я не мог заставить себя ответить. Слова были бесполезны, они не могли передать бурю внутри меня. В порыве ярости я набросился на него, и мой кулак ударился о шкафчик. Удар отозвался в моей и без того травмированной руке, усиливая боль. Это был глупый, импульсивный поступок, но только так я мог выразить то потрясение, которое не могли передать слова.

"Он чертов псих, — пробормотал Дэмиен с ухмылкой.

Да пошел он.

К черту их всех.

Не обращая внимания на боль и обеспокоенные взгляды товарищей по команде, я миновал душевые и направился прямиком в свое общежитие. Мне нужно было уединиться, разобраться с хаосом в голове. Но, открыв дверь в свою комнату, я обнаружила там человека, которого меньше всего хотела видеть, — свою мать. Ее присутствие мгновенно испортило мне настроение.

Она сидела с выжидательным видом, словно ожидая, что я что-то скажу. Но мне нечего было ей сказать, не тогда, когда в моей голове царила путаница из гнева, растерянности и обиды.

Я стоял в дверях, моя раненая рука пульсировала. Вселенная словно сговорилась довести меня до предела, проверяя, сколько я смогу выдержать, прежде чем сломаюсь. И в этот момент, стоя в дверях своей комнаты, я чувствовал, что нахожусь в опасной близости от этого предела.

"Что ты здесь делаешь?" спросила я, в моем голосе звучало раздражение.

"Разве мать не может прийти навестить своего любимого сына?" — ответила она с ноткой сарказма в голосе.

Я усмехнулся. "Я твой единственный сын".

Она посмотрела на меня с выражением озабоченности. "Я собираюсь на игру сегодня вечером и хотела проверить, как ты", — сказала она.

"Я не передумал откладывать", — категорично заявил я, пресекая все доводы, которые она могла бы привести.

Она поджала губы — знак, который я слишком хорошо узнал. "Я знаю это", — сказала она. "Я здесь не для этого. Но я обеспокоена. Ты оставил свою комнату в общежитии незапертой. Любой мог зайти и взять что-нибудь".

Я не мог удержаться от язвительности. "Что у меня есть такого, что может понадобиться кому-то? Отцовский клинок?" Я закатила глаза.

"Ты — выбор номер один на драфте, Леви, независимо от того, играешь ты сейчас в НХЛ или нет", — напомнила она мне, ее тон немного смягчился. "Я просто хотела проверить, как ты, но вижу, что у тебя одно из твоих настроений". С этими словами она встала, чтобы уйти.

После ее ухода я лежал, глядя в потолок и стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в руке. Я был в растерянности — чувство, к которому я не привык. Впервые за долгое время я не знал, что делать.

Как только дверь закрылась, я вздохнула. Часть меня была разочарована тем, что мама так быстро ушла. Я был готов выплеснуть весь свой сдерживаемый гнев и враждебность, использовать ее как выход для кипящего во мне разочарования. Но на этот раз даже она отказалась вступать со мной в контакт.

Никто, кроме меня самого.

По крайней мере, я знал, что заслужил это.

27

Минка

“Ты не обязана это делать, знаешь ли".

Я взглянула на Брук, а затем перевела взгляд обратно перед собой. Это было так странно, насколько я изменилась, и в то же время ничего во мне не изменилось. Я боялась, что все узнают о случившемся, но никто даже не взглянул на меня.

Это было… приятно.

И не очень.

"Да, я знаю", — тихо сказала я, прижимая книги к груди.

"Ты уже вернулась к Сойеру", — заметила Брук, жестикулируя руками. "Что еще попросит от тебя дядя?"

Я не знала.

Это зависело от того, узнает ли он вообще.

Но я не хотел давать ему повод думать, что я сделал что-то не так.

"Я не знаю", — сказала я. "Это не имеет значения. Мой дедушка дал мне команду. Он… он действительно думал, что я справлюсь с этим. И я не собираюсь все испортить, потому что я был идиотом".

"Ты имеешь в виду, потому что Леви — мудак, который воспользовался тобой?" спросила Брук сквозь стиснутые зубы.

Я покачала головой. "Нет", — сказала я. "Я не могу его винить. Может, он и воспользовался мной, но… я сама сделала выбор".

И если честно?

Это был дар.

Дар выбора.

Жаль только, что я не смогла удержать его подольше, прежде чем вернуться к прежней жизни, к необходимости играть по правилам. Снова.

Идя на занятия с Брук рядом, я старался сохранять видимость самообладания, держа голову высоко поднятой. Однако внутри меня все клокотало от нервов, особенно из-за возможности увидеть Леви. Несмотря на все произошедшее, мысль о том, что мне придется встретиться с ним на уроке, нервировала меня.

Пока мы занимали свои места, я постоянно поглядывала в сторону двери, наполовину ожидая, наполовину опасаясь появления Леви. Но по мере того как профессор Брэдли начинал свою лекцию, становилось все более очевидно, что Леви не появится. Мои эмоции были противоречивы: часть меня испытывала чувство облегчения от того, что мне не придется сталкиваться с неловкостью от его присутствия, но другая часть, которую я не была готова полностью признать, ощущала разочарование.

К моменту окончания занятий я пребывала в смятении. Собирая свои вещи, я ощущала странную пустоту и понимала, что отсутствие Леви повлияло на меня больше, чем я хотела признать.

Когда мы с Брук встали, я попыталась отогнать мысли о Леви, чтобы сосредоточиться на остальном дне. Но на самом деле его отсутствие не выходило у меня из головы, и я поняла… я хотела, чтобы он был рядом.

Я не знала почему.

Может быть, потому, что он напоминал мне о тех нескольких неделях, когда я могла делать свой собственный выбор, когда у меня была свобода, которой я так отчаянно жаждала.

Я не знала.

Но это было глупо.

От того, что я могла хотеть его видеть, меня тошнило, я чувствовала себя такой дурой.

"Вествуд".

Профессор Брэдли, назвавший фамилию Брук, остановил нас на месте. Он растерянно огляделся по сторонам, убедившись, что в комнате остались только мы.

Когда дверь закрылась, его взгляд переместился на меня, и в его голубых глазах отразилась эмоция, которую я не мог определить. Печаль? Сочувствие?

"Что происходит, Брэдли?" спросила Брук, в ее голосе слышалось беспокойство.

Брэдли тяжело вздохнул. "Я начал получать сообщения", — начал он серьезным тоном. "Вероятно, для вас обоих это одно и то же, но я хотел, чтобы вы знали, что происходит, прежде чем уехать". Он бросил взгляд на наши столы. "Вам следует проверить свои телефоны".

Сердце заколотилось в груди, чувство страха охватило меня, когда я медленно достала свой телефон. Как и говорил Брэдли, на нем было более трехсот сообщений — уведомления из социальных сетей и сообщения от друзей, родственников и незнакомцев.

Смятение затуманило мой разум, пока я не нажал на сообщение с незнакомого номера. В нем была ссылка, и дрожащим пальцем я открыла ее.

Открывшееся видео было как удар в живот: я и Леви, вместе. У меня перехватило дыхание, когда я смотрела на это, и меня охватили ужас и неверие. Как такое могло произойти? Кто мог это сделать?

Я подняла взгляд на Брэдли, мои глаза расширились. Осознание того, что это видео теперь находится в открытом доступе и может увидеть любой желающий, было ошеломляющим. Это было не просто нарушение неприкосновенности частной жизни, это было нарушение.

Брук была рядом со мной, на ее лице была маска шока и гнева, когда она смотрела на свой собственный телефон.

"Послушай, я был там, где была ты", — сказал он. Это было неловкое проявление поддержки, но от того, что он хотел попытаться, мне стало немного легче.

Но это было не так уж и много.

В моей голове царила суматоха, вихрь эмоций и страхов. Последствия обнародования этого видео были разрушительными — не только для меня, но и для моей семьи, для всего, что я пыталась сохранить.

Я стоял там, не выпуская из рук телефон, и чувствовал себя так, словно земля ушла у меня из-под ног. Стоя в лекционном зале и ощущая всю тяжесть ситуации, я понимал, что моя жизнь, какой я ее знал, безвозвратно изменилась.

Я продолжала листать сообщения, и сердце мое замирало все ниже. Сообщение Сойера было похоже на пощечину: "Что это, черт возьми, такое?", а сообщение моего дяди было еще более зловещим. Нам нужно поговорить. Позвони мне немедленно. Если мне придется звонить тебе, последствия тебе не понравятся. В этих словах чувствовалась угроза — и я знала, что так оно и есть.

Рука Брук на моем плече была небольшим утешением, но ее вопрос "Ты в порядке?", казалось, отдавался эхом в пустоте.

Что я должна была чувствовать? Преданной? Униженной? Разоблаченной?

Только когда в груди запылал жаркий, кипящий гнев, я нашла ответ. Я была в ярости.

Это должен был быть Леви. Он был единственным, кто мог это сделать. Мне нужно было увидеть его, встретиться с ним лицом к лицу. "Я иду к нему", — сказала я, в моем голосе звучала решимость, рожденная яростью.

Брук выглядела обеспокоенной. "Это такая хорошая идея?"

"Мне все равно", — ответила я. "Вся моя жизнь на данный момент разрушена. Я заслуживаю ответов, и он единственный, кто может мне их дать". Решение было импульсивным, возможно, даже безрассудным, но потребность в каком-то объяснении была непреодолимой.

Выйдя из лекционного зала, я почти не осознавала, что меня окружает. Атмосфера изменилась мгновенно. Коридор, обычно наполненный непринужденной болтовней студентов, стал похож на минное поле. Шепотки преследовали нас, когда мы проходили мимо, их слова были наполнены любопытством и осуждением. Я заставляла себя не обращать на них внимания и продолжать идти с таким достоинством, на какое только была способна.

Но когда ко мне подошел незнакомый парень, я поняла, что ущерб нанесен непоправимый. "Эй, я видел твое видео", — сказал он с приторной улыбкой. "Как насчет того, чтобы показать мне кое-что из…"

Прежде чем он успел закончить, Брук резко оборвала его. "Эй, придурок, отвали, пока я не пнула тебя по твоему микропенису, понял?"

Мы даже не перестали идти.

"Хочешь, я пойду с тобой?" спросила Брук.

Я покачал головой. "Я ценю это, но я должна сделать это одна". Я знала, что это противостояние с Леви — то, с чем я должна справиться в одиночку.

Брук обняла меня, и этот жест принес мне больше утешения, чем можно было выразить словами. "Все будет хорошо", — пообещала она, ее голос был твердым и решительным.

Я поверил ей, но не потому, что считал это правдой, а потому, что Брук была достаточно упряма, чтобы добиться этого. Через мгновение она отпустила меня и направилась на свой следующий урок, оставив меня наедине с тем, что я должен был сделать.

Я глубоко вздохнул и направился к общежитию Леви, с каждым шагом укрепляя свою решимость. Я достала телефон, понимая, что больше не могу откладывать неизбежное. Я должна была позвонить дяде, чтобы столкнуться с любыми последствиями, которые меня ожидают. Мой палец завис над его номером, и меня охватило чувство ужаса.

Но я нажал на вызов, готовясь к разговору.

Что бы ни случилось, что бы он ни сказал, я знала, что должна покончить с этим до того, как столкнусь с Леви. Это был лишь первый шаг на долгом, неясном пути к тому, чтобы вернуть контроль над своей жизнью.

Когда я набрала номер Ричарда, меня охватило чувство предчувствия. Я понятия не имела, что он скажет, и точно знала, что он скажет. Я не была уверена, хочу ли я это знать или предпочитаю не знать.

"Итак, — сказал он, его тон был слишком беззаботным, чтобы быть таким расстроенным, каким он должен быть, — это то занятие, которым ты занимаешься, как только тебя оставляют в покое".

"Я не знал…"

"Вот почему для тебя так много правил, Минка", — сказал он, прервав меня. "Ты явно не знаешь, как с собой обращаться. Когда ты делаешь выбор, он плохо отражается на наследии твоего деда, на всей семье. Генри может встать в строй. Почему ты не можешь?"

Его слова ужалили меня, и в горле поднялась яростная реплика, но я сдержалась. Спорить с ним было бы только хуже. Его не волновало, что я не знала, с кем занимаюсь этим, — а если честно? Это была моя вина. Ведь кто позволяет, чтобы с ним случилось что-то подобное? Может, он был прав. Может, правила должны были помочь мне.

Я молчала, крепче сжимая телефон.

"Ваше молчание говорит о многом, — продолжил он. "Вы понимаете, что можете попасть под санкции НХЛ за неподобающее отношение к игроку своей команды? Совет директоров созывает экстренное заседание, чтобы решить, достаточно ли этого, чтобы лишить вас наследства".

Мое сердце замерло при этих словах. Возможность потерять команду была ударом, которого я не ожидал.

В отчаянии я пролепетала: "Я уже вернулась к Сойеру. Я сделаю то, что ты хочешь".

Наступила пауза, прежде чем Ричард ответил. "Это может быть слишком мало и слишком поздно, Минка". Его голос был четким. "Это цена за свободу, которой ты так жаждала. Надеюсь, она того стоила".

Его слова были как нож в моем сердце, жестокое напоминание о цене моих поступков.

Звонок закончился, и я остался стоять на месте, оцепеневший и потрясенный. Команда, наследие моего деда, мое будущее — все это висело на волоске из-за моего выбора, из-за моего стремления к свободе, которая теперь казалась далекой и глупой мечтой.

Когда я медленно опустил трубку, меня охватило чувство потери и сожаления. Стоило ли оно того? Свобода, краткие мгновения счастья с Леви, прежде чем я поняла, что это был он, иллюзия собственного выбора — стоило ли рисковать всем? У меня не было ответа, только глубокое, ноющее чувство неуверенности и страха за будущее.

Черт.

Что мне делать?

Что я могу сделать?

Я сомневалась, что хоть что-то может убедить Совет директоров не забирать у меня команду.

Почему мой дед вообще захотел отдать мне свою команду? Его наследие?

Потому что он верил в тебя. Он верил, что ты способен сделать то, что он хотел. Он знал, что ты продолжишь его наследие.

Дыхание оставило меня.

Он думал, что я смогу это сделать.

Он думал, что я смогу управлять хоккейной командой.

Он не видел во мне маленького ребенка, которому нужны правила. Он видел во мне способности. И даже если мне приходилось следовать правилам, правила существовали не просто так. У меня все еще была свобода… следовать им.

У меня все еще была свобода.

И я все еще могла кое-что сделать — получить ответы.

Мне нужно было понять, почему Леви поступил так, как поступил, противостоять ему и потребовать правды. Только так я мог разобраться в этом хаосе, только так я мог понять, что делать дальше.

С вновь обретенной решимостью я продолжила путь к комнате Леви в общежитии. Каждый шаг казался тяжелым, отягощенным грузом неуверенности и страха, но в то же время подстегиваемым потребностью в завершении. Я должна была встретиться с Леви лицом к лицу, посмотреть ему в глаза и спросить, почему. Почему он предал меня, почему использовал меня, почему перевернул мою жизнь с ног на голову.

Когда я подходила к его общежитию, сердце колотилось в груди. Я не знала, что скажу и как он отреагирует, но понимала, что эта конфронтация необходима. Это был шанс вернуть себе контроль над ситуацией, перестать быть пассивной жертвой в своей жизни.

Входя в здание общежития Леви, я старалась не поддаваться шепоту и комментариям. Несмотря на все мои усилия, замечания пары парней о том, что Кеннеди нужно "послеобеденное удовольствие", больно резанули меня по щекам румянцем от смущения и злости.

Но я заставила себя идти дальше, не давая им возможности ответить. Их слова стали еще одним напоминанием о том, как быстро распространяются слухи и суждения, как моя личная жизнь стала достоянием общественности.

Я шла по знакомому коридору, с каждым шагом приближаясь к двери Леви, к противостоянию, которое меня ожидало.

Наконец я добралась до его двери. Стоя там, я почувствовала, как меня охватывает чувство страха. Я поднял руку и постучал; звук слегка отдавался эхом в тихом коридоре. Затаив дыхание, я ждала, надеясь, что он ответит.

Тысяча мыслей проносилась в моей голове. Что я скажу? Как он отреагирует? Неопределенность почти парализовала, но я знала, что должна это сделать. Мне нужно было встретиться с Леви лицом к лицу, услышать от него правду, какой бы болезненной она ни была.

И пока я ждала, когда откроется дверь и появится Леви, я знала: что бы ни случилось дальше, я смогу с этим справиться.

Я не была хитрой наследницей.

Я не была наивной девочкой.

Я была вспыльчивой и готовой принять все, что подкинет мне жизнь, без чьей-либо поддержки.

”

28

Леви

К тому времени, как мама ушла, я был готов врезать еще один шкафчик.

К черту.

Я хотел набить морду Сойеру.

Я не знал, откуда взялась такая наглость, но то, что он мог так разговаривать с ней при мне…

Черт, я горел от злости и не находил выхода.

Я оглянулся в поисках своего телефона, нуждаясь в разрядке, нуждаясь в том, чтобы услышать…

Мой телефон.

Где был мой телефон?

Внутри меня начало нарастать чувство ужаса. Я попыталась вспомнить, где могла его оставить, и тут меня осенило: здесь была моя мама. Но могла ли она получить доступ к моему телефону? Нет, это казалось маловероятным.

Но Селеста… она была достаточно подкована в технике, чтобы разобраться в этом.

Когда я спешил подготовиться к занятиям, в дверь неожиданно настойчиво постучали.

Я замерла.

Какого черта?

Открыв ее, я столкнулся с тем, кого меньше всего ожидал увидеть — Генри Мэтерсом. Прежде чем я успел среагировать, его кулак столкнулся с моим лицом, и сила удара отбросила меня назад.

"Я вышвырну тебя из этой школы, из "Змей", за то, что ты сделал с моей сестрой", — прошипел Генри, его голос был полон ярости. "Ты гребаный кусок дерьма, ты знаешь это?"

"О чем ты говоришь?" Я попытался сказать, но в нутрии у меня все сжалось.

"Не притворяйся, мать твою", — сказал он. "Я знаю, что ты не любишь нас из-за своего отца. Я понятия не имею, почему Совет директоров добровольно выбрал Кеннеди, но, блядь, я же не имел права голоса". Он покачал головой, стиснув зубы. "Теперь она — посмешище. Поздравляю. Ты ее испортил. Ты этого хотел?"

Прежде чем я успел ответить, он ушел, оставив меня с пульсирующей болью в лице и растущим чувством тревоги. Что он имел в виду? Что происходит?

Я бросилсь к компьютеру, сердце колотилось от нахлынувшего ужаса. Когда экран засветился и я увидел видео — меня и Минку, выставленных на всеобщее обозрение, — реальность ситуации обрушилась на меня.

Это сделала моя мать, я был уверен в этом. Должно быть, она использовала Селесту, чтобы залезть в мой телефон, заставить меня играть, втянуть меня обратно в ту жизнь, которой я пыталась избежать.

Чувство вины и осознание случившегося обрушились на меня, как физический удар. Это была моя вина. Мои действия, мои решения привели к этому. Я играл в опасную игру, и теперь Минка расплачивалась за это. Это видео было не просто вторжением в частную жизнь, это было предательством, нарушением, к которому я неосознанно причастен.

Я сидел, уставившись на экран, и груз содеянного давил на меня. Я должен был как-то это исправить. Я не мог допустить, чтобы Минка страдала из-за меня. Необходимость все исправить, взять на себя ответственность за тот хаос, который я устроил, поглотила меня, и я не успокоился бы, пока не придумал, как это сделать.

Мне нужен был телефон, и как можно скорее.

К счастью, у меня были сбережения, и я на автобусе добрался до ближайшего магазина.

Как только все было готово, я сразу же набрал номер Ричарда Мэтерса. Телефон зазвонил, и когда он ответил, я не стал терять времени.

"Я сделаю все, что нужно", — сказал я твердым голосом. "Но я хочу, чтобы Минка была под защитой".

Наступила пауза, прежде чем Ричард заговорил. "Для этого уже слишком поздно". Я не знаю, что за игру ты затеяла, Кеннеди, но из-за отчаяния твоей матери состоится заседание совета директоров, на котором будет обсуждаться будущее Минки в команде. Все вы, Кеннеди, одинаковы. Жалкие, гоняющиеся за временными максимумами и выходящие за грань, когда все идет не по вашему сценарию. Я вообще не понимаю, зачем мы тебя задрафтовали. Мне плевать на твою статистику. Мой отец рискнул, подписав твоего отца в тот первый раз, и он просрал предоставленный ему шанс, потому что ему нужно было накуриться. Твой отец заслужил то, что получил, и ты тоже. Как и моя шлюха-племянница".

"Не надо", — предупредил я.

"Чего не надо?" потребовал Ричард. "Не притворяйся, будто она тебе небезразлична. Это ты записал видео. Я сам их видел. Это был твой телефон, который был у твоей матери, не так ли?"

"Откуда ты знаешь…"

"Я устал от этого разговора", — уныло сказал Ричард. "Может, мы и не можем разорвать ваш контракт, но я точно могу попросить Совет отстранить ее. Так что, действительно, я должен поблагодарить вас. Похоже, вы, Кеннеди, на что-то годитесь".

Прежде чем я успел ответить, он повесил трубку.

Пока я сидел, не выпуская телефон из рук, слова Ричарда эхом отдавались в моем сознании. Он был прав. Груз вины и отвращения к себе был непомерным. Я не мог позволить своим ошибкам разрушить жизнь Минки, ее мечты. Я должен был найти способ защитить ее, даже если для этого придется пожертвовать собственными интересами, собственным будущим.

Но как?

Стук в дверь прервал мои размышления. Разочарованный и не в настроении с кем-то разбираться, я распахнул дверь, готовый отбросить того, кто оказался по ту сторону.

Но это была не кто-нибудь, а Минка.

Она стояла там, в ее глазах была ярость, которая только подчеркивала ее красоту. Светлые волосы обрамляли ее лицо, словно нимб, а глаза пылали гневом и болью. Она была воплощением силы и уязвимости, парадокс, который всегда притягивал меня к ней.

Не говоря ни слова, Минка втолкнула меня обратно в комнату. "Ты все испортил", — обвинила она, ее голос дрожал от гнева. "Почему? Почему ты это сделала?"

Я с трудом подбирала слова. "Я не хотел, чтобы это вышло наружу", — сказал я, но это прозвучало слабо даже для меня самого.

Ее неверие было ощутимым. Она толкнула меня, уперлась руками в грудь, требуя ответов, которых у меня не было. "Почему?" — повторила она, ее голос срывался.

"Я хотел погубить тебя, потому что твой дед погубил моего отца", — признался я с горьким привкусом. "А ты получила все, что хотела, не пошевелив и пальцем, в то время как мне пришлось пожертвовать всем, чтобы позаботиться о своей семье".

"Я тут ни при чем", — ответила Минка, в ее голосе звучали боль и растерянность.

Да, я знала это. Но мне было все равно.

Я мог только пожать плечами.

"И это все? Это все, что ты можешь сказать?" Ее голос повысился от разочарования.

Я посмотрел на нее, в моих глазах ясно читались раскаяние и конфликт. "Мне жаль, что то, что произошло, выплыло наружу. Ты не заслуживаешь ничего подобного". Я сделал паузу, собираясь с мыслями. "Но я отказываюсь извиняться за то, что произошло между нами. Не за это".

В комнате повисло напряжение. Мое признание повисло в воздухе — признание, которое мало чем могло помочь преодолеть пропасть, разверзшуюся между нами. Я знал, что мои слова были недостаточны, что боль, которую я причинил, была глубже, чем можно было исцелить простыми извинениями. Но это была правда, которую мне было так же больно признать, как и ей услышать.

"Почему нет?" Ее требование было резким, рассекающим напряжение.

"Потому что я не жалею об этом", — сказал я, шагнув ближе к ней. Эти слова сами по себе были признанием, правдой, которую я не мог отрицать. "А если честно? Я не думаю, что ты тоже об этом жалеешь. Тебе нравилась игра, хочешь ты это признать или нет. Тебе нравилось это ощущение… быть таким уязвимым и в то же время иметь столько власти. Делать то, что всегда хотелось, не задумываясь о риске".

По мере того как я говорил, в ее глазах мелькало желание, которое она не могла полностью скрыть. Я продолжал говорить, движимый конфликтом и правдой между нами.

"Ты решила остаться, Минка", — напомнил я ей, каждое слово было обдуманным, испытующим. "Ты решила подчиниться, покориться".

Она покачала головой. "Я думала, что могу доверять тебе, но я ошибалась", — огрызнулась она, но слова прозвучали пустотой в ее устах. "Это единственная причина, по которой я могу подчиниться тебе".

Ее слова задели меня, но я не мог отступить. "Ты уже подчиняешься мне, если ты это понимаешь", — сказал я, встретившись с ней взглядом.

Ее реакция была незамедлительной, а неповиновение — одновременно душераздирающим и разъяренным. "Я вернулась к Сойеру", — сказала она. "Я не подчинюсь тебе. Ни за что. Не после того, что случилось. Я не могу тебе доверять".

Откровение о том, что Минка снова с Сойером, разожгло во мне ярость, которую я не мог сдержать. "Почему ты с ним?" потребовала я, мой голос повысился от волнения внутри меня.

"Почему это имеет для тебя значение?" — потребовала она.

"Потому что ты принадлежишь мне". Слова вырвались наружу прежде, чем я успел их остановить, сырые и неотфильтрованные.

"Я не принадлежу тебе, Леви".

Я не думал.

Я сократил расстояние между нами и поцеловал ее. Она была моей, и если ей нужно было напомнить об этом, то так тому и быть.

Мои губы коснулись ее губ с яростью, которая застала ее врасплох, но пути назад уже не было. Когда наш поцелуй стал глубже, я понял, что не отпущу ее так просто. Я хотел ее и собирался заполучить, чего бы мне это ни стоило.

Минка не сопротивлялась, и, когда наши языки заплясали, а тела прижались друг к другу, я понял, что победил. Она принадлежала мне, и никому другому. Ее вкус опьянял, и я не мог насытиться.

"Чего ты хочешь?" спросил я, задыхаясь, прижимаясь к ее рту. "Возьми. Возьми от меня все, что хочешь".

Она схватила меня за лицо, впиваясь ногтями в кожу. Я не смог удержаться от стона, когда она снова потянула меня вниз, ее зубы заскрежетали по моим губам.

Я крепче стиснул ее бедра, прижимая к стене.

Я уже был твердым.

Черт, я хотел ее.

Я не думал, что когда-нибудь перестану ее хотеть.

Когда она застонала, ее бедра начали биться об меня, подстраиваясь под ритм нашего поцелуя. Мы оба потерялись в этом моменте, наши тела реагировали на сильные эмоции, возникающие между нами.

Я взял свою руку и провел ею по ее бедру. Она раздвинула ноги, и я прижал пальцы к ее кружевному белью. Они уже были влажными от желания, заставляя мой член подрагивать.

Блядь.

Я оторвался от нее. "Скажи мне", — потребовал я. "Скажи, что ты выбрала меня. Скажи, что хочешь меня. Скажи мне".

Мне нужно было это услышать.

Мне нужно было, чтобы она знала, что это ее выбор.

Она смотрела на меня полуприкрытыми глазами. "Я хочу…" Ее голос прервался, когда ее охватила печаль. "Неважно, чего я хочу. Выпустив эти записи, у меня отняли право выбора. Мой дед отдал мне команду, потому что верил, что я продолжу его наследие, и я намерена это сделать. Если для этого нужно играть по правилам, пусть будет так. Это все равно мой выбор, верно? Ты меня этому научил". Она покачала головой. "Я пришла сюда за ответами, а вместо этого получила…" Она пожала плечами. "Я даже не знаю. Но я не могу этого сделать, Леви. Даже если…"

Она замолчала, и прежде чем я успел ее остановить, она ушла.

Черт.

Я хотел пойти к ней, сказать, что все исправлю, но я не мог этого обещать.

Я вообще ничего не мог ей обещать.

Впервые в жизни я был беспомощен.

И я не знал, как это исправить.

29

Минка

Было утро пятницы, и в воздухе моей комнаты в общежитии ощущалась тяжесть, когда мы с Брук готовились к заседанию совета директоров. Я была непривычно тихой, в голове крутился водоворот беспорядочных мыслей и нервов. Слова Леви эхом отдавались в моей голове: Свобода — это выбор. Я поняла, что каждый шаг в этом бурном путешествии был обусловлен моим выбором. Если я хотела чего-то другого, то выбирала сама.

Я ненавидела то, что он был прав.

Я ненавидела то, что скучала по нему.

Стук в дверь прервал мои размышления. Брук открыла, и там, к моему удивлению, оказался Генри. Мое сердце заныло от смущения, когда я поняла, что он видел видео. Мы ни о чем не говорили с тех пор, как они появились, кроме сообщения, которое он прислал, спрашивая, все ли со мной в порядке.

Я также слышала, что в какой-то момент он ударил Леви по лицу.

Генри стоял высокий и внушительный, его фигура привлекала внимание, так как на нем был дорогой костюм, который, казалось, был сшит на заказ для его широкой, хорошо сложенной фигуры. Костюм был безупречно сшит и подчеркивал его телосложение, излучая одновременно элегантность и силу. Его темные волосы были аккуратно уложены, придавая его облику классическую изысканность.

Четкие линии костюма в сочетании с уверенностью в себе придавали ему ауру власти и харизмы. Он выглядел как человек, который не только привык к власти, но и умел ею эффективно распоряжаться.

"Что вы здесь делаете?" спросила я, пытаясь скрыть свой дискомфорт.

"Я иду на встречу с вами", — сказал он так, словно это было очевидно.

Я моргнула. "Но почему?"

"Ты совершила ошибку, Минка", — пробормотал он, синие глаза были пронзительными и… сочувствующими. "Но это не значит, что ты не заслуживаешь наследства".

Его слова заставили меня задуматься. "Это не было ошибкой", — сказала я. "Я не хотела, чтобы то, что случилось, вышло наружу, но то, что случилось, было тем, чего я хотела".

Выражение лица Генри стало серьезным. "Даже сейчас?" — спросил он. "Сойер не хочет с тобой разговаривать. Твои самые интимные моменты — в Интернете. Ты не можешь их вернуть. И насколько я знаю, "Змеи" отказываются исключать Кеннеди из своих перспектив. Он слишком хорош".

"Да, даже сейчас", — ответила я, мой голос был более твердым, чем я чувствовала. "Я знаю, что не могу вернуть то, что есть. Но я отказываюсь, чтобы меня стыдили за это, чтобы наказывали за то, что я сама сделала выбор в пользу своей жизни". Я прочистила горло. "И Леви нельзя отпускать с контракта. Он заслуживает того, чтобы его призвали в армию".

"Минка, он…"

"Я знаю, что он сделал", — сказала я. "Но его личные проблемы не отражаются на его игре. Ты знаешь, что он спас меня от нападения, раз за разом нанося удары нападавшему? И он все равно пошел на тренировку на следующее утро. Держу пари, вы не заметили его руку. Он не позволяет своим личным проблемам мешать ему играть".

"Тогда почему он избил Сойера Вулфа до полусмерти в среду вечером?" спросила Брук, выключая свой выпрямитель.

Я вздохнула. Это было… прискорбно.

"Если честно, я бы побил, если бы он этого не сделал", — пробормотал Генри. "Сойер сказал что-то о тебе, и Кеннеди сорвался. Даже тренер не смог его успокоить". Он стиснул зубы. "Но все равно…"

"Он не хотел выпускать видео", — сказал я. "Это все его мама".

"Тогда зачем их записывать?" спросил Генри.

Я открыла рот, но так ничего и не смогла сказать. Леви намеревался унизить меня с самого начала. Что заставило его остановиться, я не знала.

"Давай просто пойдем", — сказала я вместо этого.

Когда мы выходили из комнаты общежития, Брук ободряюще кивнула мне.

Странно. После всего, что мне пришлось пережить, я почувствовала, как меня охватывает ощущение силы.

Встреча, несомненно, будет сложной, но впервые с момента скандала я чувствовала себя готовой противостоять ему, постоять за себя и свой выбор. Пришло время противостоять последствиям, бороться за свое наследие и определять свой собственный путь, невзирая на то, что могут подумать или сказать другие.

Мы с Генри подъехали к внушительному зданию, где проходило собрание. Это было грандиозное сооружение из стали и стекла, возвышающееся в небе, его современная элегантность резко контрастировала с историческими зданиями, которые его окружали. Вестибюль был просторным и элегантно оформленным, с полированными мраморными полами и высоким потолком, что придавало ему величественную ауру.

Нас быстро проводили на верхний этаж, где нас ждал конференц-зал. Помещение было просторным, в нем доминировал длинный полированный стол из красного дерева. Вокруг него были расставлены кожаные кресла с высокими спинками, а одна стена была полностью стеклянной, из которой открывался захватывающий вид на раскинувшийся внизу город. Комната была заполнена незнакомыми лицами, от каждого из которых исходило ощущение власти и важности. И вот во главе стола сидел Ричард, его присутствие было властным даже в этой комнате, где собрались влиятельные особы. Это, несомненно, был Совет директоров.

"Ты можешь остаться снаружи, Генри, — сказал Ричард своим самым очаровательным голосом. "Это не займет много времени".

Я ожидал быстрых объятий, но Генри не сдвинулся с места. "Я останусь", — сказал он, его тон не оставлял места для споров.

Такое нехарактерное для Генри неповиновение удивило и меня, и Ричарда, но Ричард быстро скрыл свою реакцию. "Хорошо", — согласился он.

Мы заняли свои места, и воздух в комнате стал густым от напряжения. Ричард прочистил горло. "Леди и джентльмены, спасибо, что собрались в столь короткий срок", — начал он, его голос звучал официально и авторитетно. "Мы собрались здесь, чтобы обсудить очень важный и деликатный вопрос — недавние… события, связанные с Минкой Мэтерс".

Он посмотрел на меня, и в его тауновом взгляде мелькнула искорка. "Минка, я понимаю, что это может быть трудным процессом для тебя, но это необходимо для целостности нашей организации", — сказал он, его тон был абсолютно снисходительным. "Мы тщательно изучим все факты, связанные с этими событиями, чтобы убедиться, что все принятые решения отвечают интересам нашего наследия и что ко всем вовлеченным сторонам относятся справедливо. Очень важно, чтобы мы подошли к этому делу со всей серьезностью и тщательностью, которых оно заслуживает".

Его слова прозвучали как покровительственное поглаживание по голове, напоминание о том, как мало он обо мне думает. Но я сел ровнее, решив не поддаваться запугиванию или принижению. Я чувствовала, что вступаю в битву за свое будущее, за свое право делать собственный выбор и жить собственной жизнью. И благодаря неожиданной поддержке Генри у меня забрезжила надежда, что, возможно, я смогу победить.

"Поведение Минки, как вы все видели, пересекает несколько границ", — сказал он. "Оно подрывает стандарты, которые мы поддерживаем, и потенциально может разрушить наследие Мэтерс. Учитывая серьезность ситуации, я предлагаю проголосовать за то, чтобы полностью лишить ее права наследовать команду".

"Это несправедливо". решительно заявил Генри,

Сделав вдох, чтобы успокоить нервы, я положила успокаивающую руку на руку Генри. "Я сделала свой выбор, — заявила я, глядя на Совет директоров. Мне не будет стыдно. "Я готова принять последствия".

На лице Генри появилась озабоченность, когда он посмотрел на меня. "Ты можешь потерять все", — предупредил он.

Я пожал плечами, в этом жесте прозвучала смесь покорности и неповиновения. "Если это цена, которую я плачу за свободу, которой я наслаждался, то пусть будет так", — ответил я. Я повернулся, чтобы посмотреть на Совет. "Мой дед выбрал меня не просто так. Это не имеет никакого отношения к моей личной жизни. Он считал, что я смогу продолжить его наследие так, как он того заслуживает. Формально я не был главным в команде, когда это произошло, и, поскольку Леви отступил, он не числится в списке. Он всего лишь перспективный игрок. Мы учились в одной школе, и всякое случалось".

"И все же он выпустил эти видео", — сказал Ричард. "Тебе повезло, что он не стал нас шантажировать".

"Он бы не стал", — сказал я. Я не знала, откуда я это знаю, но я это знала.

"Но он записал вас вместе?" потребовал Ричард.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успели слова сорваться с губ, как в комнате раздался стук в дверь, прорезавший напряжение. Все взгляды, включая мой, переместились на дверь, атмосфера была наполнена предвкушением и неуверенностью, и все мы ждали, кто же окажется по ту сторону.

В комнату вошел сам Леви, в его поведении чувствовалось раздражение. Одетый в строгий костюм, который контрастировал с его обычной повседневной одеждой, он выглядел одновременно отполированным и безразличным. Его глаза старательно избегали меня, ни разу не взглянув в мою сторону.

Когда он подошел к столу, то ущипнул себя за переносицу. "Давайте просто покончим с этим", — пробормотал он себе под нос.

"Что, черт возьми, происходит?" потребовал Ричард.

"Я воспользовался ситуацией с Минкой Мазерс", — твердо сказал Леви. "Я намеревался использовать видео против нее. Но у меня не получилось. Вместо этого именно моя мать обратилась к Ричарду с записью из моего телефона".

"Это ложь!" воскликнул Ричард.

Леви достал свой телефон и прохладно протянул его Генри. На нем была фотография крупного вклада на банковском счете его матери. Генри передал ее по кругу, чтобы каждый член совета директоров мог ее увидеть.

"Это, — сказал Леви, его голос был ровным и лишенным эмоций, — доказательство того, что Ричард заплатил моей матери за отснятый материал. Я уверен, что вы сможете отследить, что счет, с которого был произведен платеж, принадлежит Ричарду Мэтерсу. Это была преднамеренная эксплуатация частного, интимного и добровольного поведения двух взрослых людей. Она не знала, кто я такой, когда все это началось. Я точно знал, кто она, и держал свою личность в секрете".

Он сделал паузу, давая понять всю серьезность своих слов. "Я понимаю, что это может привести к расторжению моего контракта", — сказал он. "Однако в свете этих разоблачений я посчитал себя обязанным рассказать правду, тем более что так много было поставлено под угрозу. Если вы собираетесь кого-то наказать… накажите меня".

В комнате воцарилась ошеломленная тишина: все осознавали всю серьезность обвинений Леви и возможные последствия этой новой информации.

"Если это правда, — начал Генри, его голос был тверд и авторитетен, — это означает, что Ричард знал о потенциальном ущербе для команды и все равно дал разрешение на публикацию этих видео. Это уличает его в соучастии в подрыве репутации "Детройтских змей"". Он повернулся, чтобы обратиться непосредственно к Совету директоров. "Я предлагаю немедленно прекратить полномочия Ричарда Мазерса как члена совета директоров".

"Вы не можете этого сделать!" — воскликнул он с недоверием в голосе.

Генри смотрел на дядю со спокойным, но решительным выражением лица. "Это уже сделано", — сказал он. "Поскольку ты больше не член Совета, ты можешь подождать снаружи". Его улыбка была тонкой и непреклонной. "Это ненадолго".

"Ты и дня не продержишься во главе этой команды!" — прошипел он. "Если ты раздвинешь ноги перед одним игроком, ты сделаешь это…"

Прежде чем кто-то успел отреагировать, Леви шагнул вперед и ударил Ричарда.

"Не надо", — предупредил он низким рыком. Я вздрогнула от его ледяного тона.

Напряжение в комнате снова сменилось, на этот раз так, что Ричард оказался в изоляции, а его авторитет был подорван.

Хорошо.

Теперь он знал, каково это.

Когда Ричард продолжал протестовать, к нему подоспела охрана и аккуратно вывела его из комнаты. Сцена была сюрреалистичной: человека, который когда-то обладал такой властью, уводили, как обычного нарушителя.

После того как Ричарда убрали, Генри повернулся лицом к Леви. Он протянул руку. "Я все еще намерен добиться того, чтобы тебя выгнали из школы", — твердо заявил он.

Леви посмотрел на руку Генри, но не взял ее.

"Прекратите", — вмешался я, мой голос прозвучал так, что в комнате стало тихо. "Мы уже знаем, что Леви не обнародовал видеозаписи. Какими бы ни были его намерения, он решил не действовать в соответствии с ними. Он не заслуживает того, чтобы его жизнь была разрушена из-за одной ошибки".

Взгляд Леви встретился с моим.

Генри тяжело вздохнул. "Хорошо", — согласился он, хотя было видно, что он далеко не в восторге от этого. Он снова повернулся к Леви, его глаза были жесткими. "Еще раз тронешь мою сестру, и я надеру тебе задницу". Он двинулся к двери. "Ты идешь?"

"Через секунду", — ответил я.

Когда Генри вышел из комнаты, атмосфера изменилась, оставив нас с Леви в напряженной тишине.

Я повернулась к нему и взяла его руку в свою. Костяшки его пальцев были в синяках, в том числе и от столкновения с Ричардом. "Тебе нужно перестать бить вещи", — мягко сказала я. "Это может привести к необратимым повреждениям и разрушить твою карьеру".

Он отвел взгляд. "Разве вы не слышали?" — спросил он. "Мой контракт расторгнут".

Я бросил на него пристальный взгляд. "Леви, никто не освобождал тебя от контракта", — сказал я. "Если тебе нужен повод ненавидеть меня, мою семью или команду, это прекрасно, но ты здесь не жертва. Ты можешь выбирать, играть за нас или нет, но этот выбор за тобой. Ты так же свободен, как и я".

В этот момент я почувствовал, как в моей груди нарастает тепло, ощущение силы и правды в моих собственных словах.

Взгляд Леви опустился к моим губам, в его глазах мелькнуло что-то невысказанное. Он резко отдернул руку. "Тебе лучше держаться от меня подальше", — сказал он с окончательностью в голосе.

Прежде чем я успела ответить, он повернулся и вышел из комнаты, оставив меня стоять на месте, борясь с тяжестью нашего обмена мнениями и неразрешенным напряжением, которое витало в воздухе.

Я знала, что не должна беспокоиться о нем.

Он воспользовался мной.

Он хотел причинить мне боль — и причинил.

Но я также знала, что в нем было гораздо больше, чем это.

Я хотела ненавидеть его.

Но я не могла.

Потому что я уже была влюблена в него.

30

Леви

Я сидел в моей машине, припаркованной на тихой улице перед домом, где я вырос. Это был скромный двухэтажный дом в Бентон-Харборе, с ухоженным газоном и гостеприимным крыльцом. Внешний вид дома был теплого бежевого цвета с белой отделкой вокруг окон и входной двери. Вдоль дорожки был разбит небольшой аккуратный садик, свидетельствующий о заботе моей матери. Этот дом был похож на бесчисленные другие в этом районе, непритязательный и спокойный.

Я ненавидел его.

Находиться здесь было не моим выбором, а необходимостью. Мне нужно было противостоять матери. Она перешла черту, которую нельзя игнорировать, и настало время что-то с этим сделать.

Тяжело вздохнув, я вышел из машины и направилась к входной двери. Это был момент расплаты, момент столкновения с последствиями не только моих действий, но и действий моей семьи.

Когда я вошел внутрь, меня окутали знакомые запахи и виды дома, напоминание о более простых временах, о жизни до сложностей и ошибок, которые теперь тяготили меня. Я был зол, но больше того, я устал от игр, манипуляций, бесконечного цикла действий и реакций, которые привели меня сюда.

Я готовился к предстоящему разговору, зная, что он не будет легким. Пришло время все исправить, или, по крайней мере, настолько правильно, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Моя мать должна была осознать последствия своих действий и ущерб, который она нанесла. А я должна была найти способ двигаться вперед, освободиться от прошлого, которое, казалось, было намерено удерживать меня.

Я нашел маму на кухне, занятую телефонным разговором, который она пыталась скрыть с помощью тихих тонов. Я уловил обрывки разговора — она разговаривала с коллектором долгов, рассказывая какую-то душещипательную историю о том, что у нее нет денег, несмотря на то что я знаю обратное.

Мои глаза сузились. Почему она разговаривала с коллектором? Какую кредитную карту или долг она от меня скрывала?

Положив трубку, она повернулась ко мне с широкой улыбкой на лице. "Леви!" — воскликнула она.

Как будто ничего не произошло.

Она раскрыла руки, чтобы обнять меня, но я поспешил остановить ее.

"Не трогай меня", — рявкнул я, и гнев в моем голосе был безошибочен.

Она замерла, ошеломленная. "Разве ты не должна быть в Крествуде?" — спросила она, пытаясь отмахнуться. "Рика, иди сюда и разгрузи посудомоечную машину. Я уже сказала тебе сделать это час назад!"

"Мне повезло, что меня не исключили после того, что ты сделала", — ответила я, закипая от досады.

"Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Леви". Она подошла к шкафу. "Хочешь, я заварю тебе чай? У меня еще осталось немного "Эрл Грей". Я знаю, что он твой любимый".

Я смотрел на нее, а в голове у меня складывались кусочки головоломки. "Ты ведь не признаешься в этом, правда?" спросил я. "Даже если я знаю, что ты дала Ричарду Мэтерсу телефон. Даже если я знаю, что ты выпустил видео. Ты все равно будешь врать мне в лицо?"

В ее фасаде на мгновение появилась трещина, мелькнуло что-то, что выдало ее самообладание. "Я не понимаю, о чем ты говоришь, Леви", — сказала она, но ее голос дрогнул, выдавая ложь, скрытую под ним. "Чай?"

Это было горькое подтверждение того, о чем я догадывался. Я знал это, но все равно это был тяжелый удар, не только в плане скандала, но и на личном уровне. Человек, который должен был защищать и поддерживать меня, оказался в самом центре хаоса, перевернувшего мою жизнь. Предательство ужалило, оставив после себя смесь гнева, разочарования и глубокого чувства потери.

Я стоял и смотрела на нее, мать, которую, как мне казалось, я знала, а теперь незнакомку, окутанную ложью и обманом. Комната казалась мне тесной и удушливой, так как правда висела между нами. Это было больше, чем просто противостояние; это было разрушение доверия, разрыв связи, которую я когда-то считал нерушимой.

"Я не хочу твоего чая", — холодно сказал я, пока мама возилась с чайником. "Мне ничего от тебя не нужно. Я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что передала все финансовые обязанности Рике. Все деньги с моего счета будут переводиться на ее, и с этого момента она будет принимать все финансовые решения для нашей семьи".

"Что?" Впервые с тех пор, как я приехал сюда, в ее тоне прозвучали искренние эмоции. "Ты не можешь быть серьезным".

Не обращая внимания на ее шок, я продолжил: "Ты нашла работу? Как мы говорили?"

"Ты же знаешь, это не так просто", — сказала она. "Я не могу просто прийти и получить работу. К тому же Рика уже старшеклассница, и я ей нужна как никогда. И Селеста…"

В этот момент на кухню вошла Рика, и ее удивление при виде меня быстро сменилось радостью. Она двинулась ко мне, и я напряглась. На секунду мне показалось, что она меня обнимет, но, хотя Рика мне нравилась, я не любила, когда ко мне прикасались.

Я снова обратила внимание на маму. "Ты не способна быть финансово ответственной", — заявила я, с трудом сдерживая гнев в голосе. "Ты готова продать собственного сына, потенциально разрушить мою карьеру и Минку Мазерс ради нескольких баксов. Я покончил с тобой, со всем этим". Я сделал паузу, мой взгляд ожесточился. "Я знаю, что ты заставил Селесту взломать мой телефон, чтобы помочь тебе получить доступ к тем видео. Это значит, что она тоже замешана в этом. Тот факт, что ты настроил мою родную сестру против меня, чтобы использовать ее для достижения своих эгоистичных целей, говорит мне о том, как мало ты заботишься о своих детях".

"Что происходит?" спросила Рика.

"Как будто ты не знаешь", — сказал я, не глядя на нее.

Рика отвела взгляд, ее щеки стали розовыми.

"Как будто тебе есть дело до этого отродья Матерса", — сказала моя мама. "Из-за ее семьи мы оказались в той ситуации, в которой оказались. И она готова была раздвинуть ноги, как обычная шлюха…"

Мои глаза опасно вспыхнули — явное предупреждение. "Если ты будешь так говорить о ней в моем присутствии, это приведет к последствиям, которые тебе не понравятся", — твердо сказал я ей. И это было чертово обещание.

Я повернулся к Рике, и выражение моего лица слегка смягчилось. "Я отправил вам по электронной почте все, что нужно, чтобы сохранить крышу над головой", — сказал я ей. Мне было важно, чтобы о ней позаботились, даже если я не мог доверить это нашей матери.

Я снова повернулся к матери. "Мне нужен мой старый телефон".

Она проигнорировала мою просьбу. "Ты, как и твой отец, уходишь от своих обязанностей", — рявкнула она, ее голос был полон горечи.

Я устало вздохнул. "Нет, мама", — возразил я с ноткой грусти в голосе. "Я совсем не такой, как мой отец. Я взял на себя ответственность за свои поступки. Может, тебе стоит поступить так же?"

Положив жесткую руку на плечо Рики, я ободряюще кивнул ей. "Если что, пиши мне на мой новый номер", — сказал я. "И, пожалуйста, не передавай его ни ей, ни Селесте. Я больше с ними не общаюсь".

Когда я повернулась, чтобы уйти, меня остановил голос матери. "Ты не можешь думать, что, поступая так, ты хороший человек, Леви", — сказала она. Не глядя на нее, я услышал в ее голосе усмешку. "Мы все знаем, кто ты на самом деле. Ты записал эти видео. Если бы их не было на телефоне, я бы их не нашла. То, что ты делаешь что-то настолько самоотверженное, не означает, что она когда-нибудь простит тебя".

Ее слова ранили, но я смотрел на нее с решимостью, рожденной принятием. "Я смирился с тем, что она никогда меня не простит", — спокойно ответил я. "Я никогда не прощу себя за это. Но я больше не могу жить прошлым. Я должен двигаться вперед и, надеюсь, стать лучше".

С этими словами я вышел из дома, оставив позади груз ее обвинений и жизнь, которую я знал. Пришло время начать другой путь — путь, на котором я смогу учиться на своих ошибках и стремиться стать лучше, независимо от того, как меня воспринимают другие. Дорога впереди была неопределенной, но я был готов встретить ее лицом к лицу, загладить свою вину и построить будущее на своих условиях.

Я вернулась в общежитие поздно вечером, и события дня все еще давили на меня. Когда я вошла в дом, мне показалось, что что-то не так. Я нахмурилась, будучи уверенной, что заперла дверь. Мои глаза обшарили комнату, пока не уперлись в кровать, а на ней, к моему полному удивлению, лежала крепко спящая Минка Мазерс.

В тусклом свете комнаты она выглядела умиротворенной, почти неземной. Ее красота, ее чистота, ее врожденная доброта — все это было здесь, в резком контрасте со всем тем, чем был я. Почему она была здесь, в моей комнате, в моей постели?

Я не хотел ее будить, опасаясь, что она может уйти.

Но смятение, тоска — все это было слишком сильно, чтобы молча терпеть.

Легким прикосновением я разбудил ее. "Тебе не следует здесь находиться", — сказал я низким голосом.

Минка зашевелилась, медленно просыпаясь. Я заметил немного слюны в уголке ее губ. "Брук протащила меня сюда", — пробормотала она, приоткрыв глаза. "Где ты была? Я ждал тебя целую вечность".

"Почему?" спросил я, не в силах скрыть своего подозрения. "Я же говорил тебе, что тебе нужно…"

"Держаться от тебя подальше", — перебила она, слегка закатив глаза. "Да, я поняла. Просто с этим есть проблема".

"Правда?" спросил я, мой тон был ровным.

Минка посмотрела мне в глаза, ее взгляд был твердым и искренним. "Я не хочу оставаться вдали от тебя".

Ее слова повисли в воздухе. Все остальное словно растворилось, оставив нас вдвоем.

Минка смотрела на меня, прикусив нижнюю губу. "Ты заставил меня почувствовать то, что я никогда не считала возможным", — тихо призналась она. "Ты дал мне чувство свободы, но также… ты заставил меня почувствовать себя в безопасности". Слезы застеклили ее глаза. "Я знаю, что никогда не смогу искупить вину за то, что случилось с твоим отцом…"

"Прекрати", — прервал я ее, мой голос напрягся. Я присела на край кровати, чувствуя, как на меня наваливается груз осознания. "Это не… это не твоя вина. Это даже не вина твоего деда. Мой отец сделал свой выбор, как и я, и вместо того, чтобы принять последствия, он обвинил всех остальных". Я сделал паузу, собираясь с мыслями. "Забавно. Я так старалась быть лучше его во всем. Я много работала, многим жертвовала, лишь бы ни у кого не было возможности сравнить меня с ним. Но то, что я сделал с тобой… Я не лучше, чем он. Я обвинял тебя в том, что не имело к тебе никакого отношения. И за это я прошу прощения". Мой большой палец нежно коснулся ее нижней губы. "Почему ты здесь?"

"Потому что я должна была увидеть тебя", — прошептала она, не сводя с меня глаз.

"Почему?" переспросил я, желая услышать причину, понять, почему после всего она оказалась здесь, в моей комнате.

"Потому что я влюблена в тебя", — просто ответила она.

Это никак не могло быть правдой.

"Почему?" недоверчиво спросил я. "После всего, что я с тобой сделала, ты должна меня ненавидеть".

Она покачала головой. "Но я этого не делаю", — сказала она.

"Почему?" Вопрос прозвучал почти как мольба.

"Потому что я… я не знаю", — призналась Минка. "Я прощаю тебя, Леви. В конце концов, ты не собирался выпускать эти видео. Мог бы, но не стал. Ты спас меня той ночью, когда на меня напали. Ты ранил себя, мог отбросить свою карьеру назад, но тебе было все равно. Ты не такой ужасный человек, каким себя считаешь".

"Я сделал ужасный выбор", — заметил я.

"Да", — мягко согласилась она. "Но и я тоже. И все мы тоже". Она выдохнула. "Я не могу заставить тебя полюбить меня или даже быть со мной. Но ты достоин любви, Леви. Не из-за того, кем был или не был твой отец. Ты достоин, потому что ты такой, какой ты есть. И если ты не веришь мне, это прекрасно. Но если ты согласишься, я хотел бы доказать тебе это".

Надежда, хрупкая вещь, которую я так долго не решался почувствовать, зашевелилась во мне.

"Я выбираю тебя, Леви, — продолжала она. "Не за то, что ты можешь сделать или насколько ты искусен. Я выбираю тебя за тебя".

Ошеломленный, я опустился на колени, положив голову ей на колени. Когда она провела пальцами по моим волосам, нежно почесывая кожу головы, что-то захлестнуло меня.

Покой.

"Скажи это еще раз. Скажи мне, что ты…" Я не смог закончить предложение, слишком уж оно было огромным.

Она улыбнулась, лучезарная, ослепительная. "Я люблю тебя, Леви", — сказала она.

"Еще раз".

"Я люблю тебя".

"Снова".

"Я люблю тебя".

Поднявшись на колени, я нежно поцеловал ее в лоб. "Я тоже люблю тебя, маленькая лань".

ЭПИЛОГ

Титаны начинают предсезонку со счетом 3-0

Кара Пейдж

22 сентября

Кара Пейдж: Большое спасибо, что согласились пообщаться со мной сегодня, мистер Кеннеди.

Кеннеди смотрит на свою девушку, Минку Мазерс: Да, но у меня не было выбора, не так ли?

У тебя всегда есть выбор, запомни.

Кеннеди: хмурится

Думаю, все хотят знать об игре с Лейкшором. Как вы знаете, у наших соседей по городу очень сильная команда во главе с Сойером Вульфом — Кеннеди закатил глаза — Вы известны своей дисциплиной на льду. Что заставило вас начать драку с Вулфом, зная, что вы рискуете своими руками?

Кеннеди: Он сказал какую-то глупость.

И это послужило поводом для драки? Я уверена, что многие игроки пытались вас поддеть.

Кеннеди: Есть границы. Он переступил одну. Пожимает плечами. Потрахайтесь и узнаете. Вульф поиздевался. Он узнал.

Кара: Как ты думаешь, когда закончится предсезонка, что ты будешь делать, когда конкуренция усилится?

Кеннеди: Титаны… Пауза. Я никогда раньше не был в такой команде. У каждого есть свое место, своя работа. Мы все как будто… подходим друг другу. Я не беспокоюсь о сезоне. Я знаю, что мы окажемся на вершине.

Кара: Ваш ближайший друг в команде — Майкл Картер. Есть ли между вами какая-то вражда?

Кеннеди: Почему?

Ну, тебя задрафтовали первым.

Кеннеди: И что?

Кара: прочистила горло. Идем дальше. В начале этого месяца произошел скандал.

Кеннеди: рычит. Нет.

Что?

Кеннеди: Нет.

Минка: Может, тебе стоит обратиться к нему?

Кеннеди: Нет. Это никого не касается.

Минка: Но люди будут делать предположения.

Кеннеди: Ну и что? Пусть. Они не знают, что произошло. Им и не нужно знать, что произошло. Все, что им нужно знать, это то, что мы двое вместе, и все, кого это беспокоит, могут идти на хуй.

Ты волнуешься?

Кеннеди: Нет.

Но если она унаследует…

Кеннеди: Что ты не понимаешь? Если мне придется выбирать между контрактом со Змеями и быть с ней, я всегда выберу ее. Вместо всех. Вместо всего. Вот и все. Конец истории.

Он встает.

У меня есть еще вопросы.

Кеннеди: Мой чай остывает.

Тебе даже не нравится чай из реки Стикс.

Кеннеди: Мне он нравится больше, чем это интервью.

Минка: Ты не любишь интервью.

Кеннеди:….

Минка: вздыхает. Ты такой раздражающий.

Кеннеди: Я же прошла собеседование, разве нет?

Я не считаю, что быть сложным и отвечать на один вопрос — это собеседование.

Кеннеди: Это лучше, чем ничего.

Ты такой упрямый. Что будет, когда ты будешь играть в "Змеях", а СМИ потребуют от тебя заявления.

Кеннеди: Я дам им его.

Клянусь, тебе нужно тренироваться.

Кеннеди: Ты ведешь себя, как ребенок. Я сделала именно то, о чем ты меня просил.

Минка щиплет переносицу.

Кеннеди: Пойдем. Давай уйдем отсюда.

Ты грубишь.

Кеннеди: И что?

Минка, к Каре: Я хочу извиниться…

Кеннеди: Не извиняйся за меня. Она должна извиниться за свои вопросы. То, что происходит между нами, — это наше дело, никого больше не касается.

Кроме того, весь мир видел…

Кеннеди: сверкает глазами. Поверь мне, если бы я могла вырвать глаза всем, кто видел, я бы это сделала. Но я не могу. Но это все равно не делает это ничьим делом.

Кеннеди: смягчается. Мы можем зайти в книжный магазин, если ты…

Минка крепко обнимает его. Правда? Ладно, пойдем. Но мы должны пойти на вечеринку Эдриан на следующей неделе. Ту, что в тыквенном парке. Я так взволнована этим! Боже мой, какое веселое место для вечеринки! Как ты думаешь, дом с привидениями будет страшным?

Леви: категорически нет.

Они выходят вместе, рука об руку.

Может быть, это и не наше дело, но очевидно, что Леви Кеннеди испытывает чувства к Минке Мазерс, как бы он ни старался это скрыть.

На этом мы заканчиваем, друзья!

До эксклюзивной вечеринки Эдриана Виндзора в честь начала сезона.

ЭКСКЛЮЗИВНАЯ БОНУСНАЯ СЦЕНА

"Ты мне не доверяешь?" — спрашивает она, хлопая своими красивыми ресницами.

"Нет", — отвечаю я.

Минка готова отомстить Леви.

Хотите прочитать?

Подпишитесь на мою бесплатную рассылку здесь и побалуйте себя.

Предупреждение: NSFW

(но… если вы дошли до конца, вы должны знать, что именно вы получите)

31

ТАЙНЫЙ ВЗГЛЯД: ЛЕЗВИЯ И КОСТИ

Хотите узнать, что будет в следующей книге?

Загляните в этот обзор!

Глава 1: Сиенна

Тыквенный питомник "Урожай Холлоу" кипел активной жизнью, несмотря на то что был закрыт для посетителей. Все вокруг превратилось в яркую осеннюю страну чудес, идеально подходящую для Хэллоуина. На деревянных прилавках выстроились ряды тыкв и тыкв, их насыщенные оранжевые и зеленые оттенки сияли в мягком теплом свете лампочек.

Тюки сена были аккуратно сложены в стопки, чтобы создать деревенские зоны отдыха, где собирались семьи и друзья, их смех и разговоры разносились эхом среди позднего вечернего бриза. Хрустящий воздух благоухал насыщенным ароматом яблочного сидра, а из близлежащих ларьков с едой иногда доносились нотки корицы и мускатного ореха.

Под вечерним небом тыквенная площадка превратилась в центр праздничной активности. Дети носились по лабиринту из тюков сена, их хихиканье сливалось с оживленными мелодиями группы, игравшей у входа. Надувные горки и игры были установлены, чтобы развлечь малышей, в то время как взрослые общались у костра, потягивая горячие напитки и делясь историями.

А мне не хотелось здесь находиться.

Несмотря на всю его привлекательность, я не могла не чувствовать себя не в своей тарелке. Вечеринка была в самом разгаре, но я не могла избавиться от чувства разобщенности, которое поселилось в глубине моего желудка. Я никогда не была поклонницей таких вечеринок, и присутствие здесь было похоже на вторжение в мир, который я не совсем понимала… или не интересовалась им.

Но я была здесь не ради себя.

Пока я стояла среди веселого хаоса, рядом со мной появился Донован Виндзор. У него был тот же мрачный, задумчивый вид, что и в школе, и хотя в большинстве случаев это меня раздражало, сейчас я чувствовала себя в безопасности.

С очаровательной полуулыбкой и нотками недовольства в голосе он легонько подтолкнул меня. "Эй, — сказал он, его глубокий голос звучал с легкой бранью. "Ты опять дуешься. Ну же, это должно быть весело. Улыбнись хоть немного".

Его слова задели меня, но я знала, что лучше этого не показывать. Я попытался улыбнуться, но улыбка получилась такой же пустой, как и тыквы на прилавках. Взгляд Донована скользнул по моему лицу, и я увидела в его глазах намек на раздражение.

Отмахнувшись от этой мысли, я сосредоточилась на Доноване. "Я постараюсь, — пробормотала я, чувствуя тяжесть своих слов. Это была ложь, но это было все, что у меня было.

"Ну, постарайся еще больше", — сказал он. "Последнее, чего я хочу, — это чтобы мой брат думал, что мы неблагодарны за то, что мы здесь… или думал, что ты не счастлива со мной".

Я знала, что между Донованом и Адрианом что-то происходит. У них было странное братское соперничество, с тех пор как их родители погибли в трагической аварии на лодке, когда Доновану было всего десять лет. Я не совсем понимала это, хотя и выросла вместе с ними. Но я всегда списывала это на братские чувства, а учитывая, что у меня не было брата или сестры, я не знала, на что это похоже.

Я вздохнула, посмотрев на него с неохотной улыбкой, понимая, что он прав. "Я знаю, знаю", — ответил я, мой голос был мягким. "Я пытаюсь, Донован. Просто это не мое, ты же знаешь".

На самом деле я любил тыквенные грядки. Это были игроки, без которых я могла обойтись.

Особенно Адриан.

Донован положил руку мне на плечо, успокаивая. "Я знаю, Сиенна, но я думал, что на этот раз все будет по-другому", — сказал он. "Я — единственная семья, которая осталась у моего брата. Было бы неправильно, если бы я не пришел поддержать его. К тому же это хорошая возможность для меня пообщаться. Я могу посмотреть на потенциальных клиентов".

Донован обладал атлетическим телосложением, которое могло обмануть любого, но сам никогда не проявлял подлинного интереса к спорту. Адриан был богом на льду, но Донована захватывал не азарт игры, не слава победы на льду или поле. Вместо этого его амбиции лежали в другом месте, в мире спортивного менеджмента — его привлекали стратегия и переговоры, силовые приемы, которые происходили за пределами катка. Именно это и привело его в академию Крествуд. Крествуд был не просто школой — здесь была лучшая в стране программа спортивного менеджмента. Это было место, где формировалось будущее спортивного менеджмента, где рождались агенты.

Донована привлекало не только престижное образование, но и возможности, которые открывал Crestwood. Академия была рассадником атлетических талантов высочайшего уровня, многие из которых откладывали драфт, чтобы быть уверенными, что по окончании обучения они будут готовы к НХЛ. Это означало, что Крествуд кишел потенциальными клиентами, молодыми спортсменами, мечтающими о больших контрактах, которые игроки-ветераны получали после многих лет верности и самоотдачи, что делало его идеальным местом охоты для начинающего спортивного агента вроде Донована. Он видел вокруг себя не студентов, а океан возможностей, каждая из которых была потенциальным билетом к его большому прорыву в высококонкурентной сфере спортивного агентства.

Я посмотрел на Донована, в моем взгляде появилась мягкость, и я поднял глаза к ночному небу. "Я понимаю", — пробормотала я. "Понимаю. Прости, что был таким грубияном".

Возможно, я была слишком сурова к Доновану. В конце концов, он был не из тех, кто предается светским мероприятиям или фривольностям; его мир определяли амбиции и стратегия, а не вечеринки и игривые свидания. То, что он привел меня сюда, на эту вечеринку, было для него нехарактерно и, возможно, свидетельствовало о том, какое значение я имела в его жизни. Это был жест, свидетельствующий о его готовности выйти из зоны комфорта ради наших отношений.

Я должна быть более благодарна.

Я просто… я просто хочу, чтобы меня здесь не было.

Но я не стала повторять Доновану это. Это было бы грубо и невоспитанно, а ему не нужно, чтобы я закатывала истерику по этому поводу.

Донован крепче сжал мое плечо и наклонился, чтобы поцеловать меня в висок. "Обещаю, мы не будем задерживаться", — сказал он. "Еще через час или около того мы сможем уйти, и я все исправлю".

Мне удалось слабо улыбнуться. "Я буду держать тебя в курсе". Как бы мне ни хотелось оказаться здесь, я понимала, как важно для него быть рядом с братом, особенно после всего, что они пережили вместе.

Кивнув, Донован вновь обратил свое внимание на вечеринку.

Вместо того чтобы последовать за ним, я решила отправиться в кукурузный лабиринт. Мне нужно было пространство, чтобы попытаться настроиться на лучший лад. Так я не буду дуться на скамейке вдали от толпы, но и смогу побыть в одиночестве. Возвышающиеся стебли кукурузы шептали секреты под дуновением ветерка, а тусклый солнечный свет рисовал жуткие тени на узких тропинках. Это было идеальное убежище от шума и невысказанной неловкости, которая затянулась на весь вечер.

Три месяца.

Прошло три месяца с тех пор, как мы с Донованом начали встречаться, и этот факт до сих пор заставляет меня задумываться об этом каждый раз, когда я вспоминаю о нем. Все началось прямо перед августом, разворачиваясь как сцена из фильма, в котором я никогда не думала, что буду играть.

В старших классах Донован был воплощением крутизны — парень, которого все замечали, тот, кто ходил по коридорам с неприкасаемой уверенностью.

А я, стипендиат-фигурист, вечно находился на задворках, бесшумно скользя по льду вдали от школьной драмы.

Наши миры были похожи на параллельные линии — близкие, но никогда не пересекающиеся. И все же мы были здесь, вопреки всему, вместе. Неверие все еще накатывало на меня волнами; это было загадочно, сюрреалистично.

Почему он выбрал меня? Что он увидел в такой девушке, как я, чего не смог найти в бесчисленных других, которые органично вписались в его мир?

Каждый день я словно задерживала дыхание, ожидая, что вот-вот упадет другой ботинок. Я наблюдала за ним, за его непринужденным обаянием и загадочным присутствием, и не могла не чувствовать себя кусочком сложной головоломки, которую я не могла разгадать.

Но я никогда, никогда не задавалась этим вопросом.

А вдруг, сделав это, он поймет, что я — не то, что ему нужно?

Пробираясь по лабиринту, я вскоре поняла, что понятия не имею, в каком направлении двигаться. Шуршание кукурузы и постоянные повороты дезориентировали меня. Во мне поднялась паника, когда я понял, что заблудился.

Черт.

Меньше всего мне хотелось опозорить Донована, стать той девушкой, которая не может справиться даже с простым лабиринтом на вечеринке. Мысль о том, что он ждет снаружи, становясь все более нетерпеливым и раздраженным с каждой минутой, заставляла мое сердце биться. Теперь мне нужно было не просто найти выход, а доказать, что я могу пройти это испытание, не будучи обузой. Шуршание кукурузы, казалось, насмехалось над моим растущим беспокойством, каждый поворот приводил меня в еще большую неопределенность и усиливал мой страх разочаровать его.

"О, Дэмиен".

"Черт, ты так хорошо чувствуешь себя на моем члене, детка".

Мои щеки стали ярко-красными. Я вырулил налево, надеясь избежать того, чтобы один из игроков не занялся сексом со своей нынешней фавориткой недели. У Дэмиена Синклера была репутация человека, который перебирает девушек так же, как одежду.

Я покачал головой, пытаясь сосредоточиться на том, что делаю: пройти через лабиринт, не увидев того, чего не мог не увидеть.

Сердце колотилось, и я пробормотал несколько слов под нос. Я не мог отделаться от чувства уязвимости посреди высоченных кукурузных стеблей. Я выбрал тропинку наугад и бодро зашагал по ней, надеясь, что она приведет меня к выходу.

Как только мне показалось, что я куда-то иду, я зашел в тупик. Разочарование захлестнуло меня, и я глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе самообладание. Я повернулся, собираясь повторить свой путь, как вдруг наткнулся на массивную грудь.

Испуганно подняв голову, я оказалась лицом к лицу с самим Адрианом Виндзором. Его темные, напряженные глаза впились в меня. "Заблудились, да?" — спросил он с нотками веселья в голосе.

Я моргнула, почувствовав облегчение и смущение. "Я…" Я сглотнула. Меньше всего мне хотелось заикаться перед ним.

Адриан ухмыльнулся, его задумчивость была еще более ощутимой, чем у Донована, а это о чем-то да говорит. Его стоическое лицо оглядело меня с ног до головы, и хотя в его взгляде не было ничего развратного, мне показалось, что он лишил меня одежды и я стою перед ним голая.

"Удивительно, что мой брат выпустил вас из виду, — пробормотал он.

От него исходила аура загадочной таинственности, которая пугала меня даже спустя столько лет. Он обладал высокой и стройной фигурой и излучал спокойную уверенность в каждом шаге. Его темные ониксовые глаза таили в себе мудрость и знания не по годам, скрывая его тайны и внутреннее беспокойство.

Его длинные волосы цвета воронова крыла ниспадали прямыми локонами, обрамляя лицо с элегантным и неподвластным времени выражением. Его выражение лица было обычно спокойным и собранным. Но за его взглядом скрывался тонкий намек на напряженность, дававший понять, что в нем есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

И так оно и было.

"Кукурузный лабиринт создан для того, чтобы дезориентировать и бросить вызов, — объяснил он, его слова текли плавно, холодно, но шелковисто. "Повороты и изгибы стратегически расположены так, чтобы сбить с толку тех, кто решится войти сюда без четкого чувства направления. Вы должны сосредоточиться на ориентирах и схемах, чтобы найти свой путь". Его губы дрогнули, но он не улыбнулся. "Иногда дело не в месте назначения, а в самом путешествии. Лабиринт учит нас принимать неопределенность и находить красоту в неожиданном".

Он шагнул ближе ко мне. Инстинктивно я сделала шаг назад, задев колючую кукурузу. Между мной и Адрианом сохранялось напряжение, невысказанное, но ощутимое. И тут раздался голос Адриана, такой же низкий и шелковистый, как всегда.

"Знаешь, — начал он, и в его тоне чувствовалась тревожная тяжесть, — несколько лет назад здесь, в этом кукурузном лабиринте, произошло убийство".

Я взглянул на него, заинтригованный и слегка ошарашенный внезапной переменой в разговоре. "Убийство? В кукурузном лабиринте?"

Адриан кивнул, выражение его лица было серьезным. "Да. Это был человек, настолько одержимый своей добычей, что он построил этот самый лабиринт, чтобы держать ее в ловушке". Он сделал еще один шаг ко мне, но мне некуда было двигаться. "Он сказал ей, что если она найдет выход, то сможет освободиться. Но если она не сможет, то будет принадлежать ему вечно". Она была студенткой из Крествуда, а он — ее профессором".

От его слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь, и я не могла отделаться от чувства предчувствия. Эта история звучала как мрачный, извращенный рассказ об одержимости и пленении, такой, который может преследовать в кошмарах.

"Студентка, запертая в этих самых кукурузных стеблях, должна была пройти лабиринт, ища выход, в то время как ее мучитель наблюдал за ней, ожидая, когда она станет его призом", — продолжил он. "Говорят, что после этого лабиринт уже никогда не был прежним".

Я не мог не оглядеться вокруг с вновь обретенным чувством тревоги. Некогда красивый и безмятежный кукурузный лабиринт приобрел зловещий вид, словно темная история его прошлого хранилась в шелестящих кукурузных стеблях.

"Она выбралась?" прошептала я. Так долго он со мной не разговаривал, может быть, за все время, что я его знаю. Я не знала, почему он вдруг заговорил со мной. Я могла бы списать это на алкоголь, но я знала, что Адриан не пьет, и я не чувствовала запаха алкоголя в его дыхании. "Она была свободна?"

Загадочная улыбка Адриана стала еще глубже, и он посмотрел на меня, его темные глаза блестели. "Это интересный вопрос", — ответил он низким, загадочным тоном. "Видите ли, она никогда не стремилась к свободе. Она хотела, чтобы за ней гнались, чтобы она чувствовала азарт охоты. Именно погоня держала ее в плену, а не сам лабиринт".

От его слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь, и я почувствовал странную смесь восхищения и страха. Почему мне казалось, что он говорит не только о девушке и ее охотнике?

Адриан придвинулся ближе, его присутствие снова стало тесным для моего личного пространства, и я не могла не отреагировать на это. Сердце заколотилось, и я встретила его напряженный взгляд. Его близость одновременно нервировала и возбуждала, как будто меня втянули в опасную игру, которой я не могла сопротивляться.

В этот момент я почувствовала себя частью той самой истории, которую он рассказал, попав в лабиринт тайн и притяжения, а Адриан был пленительной фигурой, которая держала ключ к интриге.

Что было неправильно.

Определенно, определенно неправильно.

"Откуда ты знаешь?" спросила я.

Адриан протянул руку и закрутил прядь розовых волос у меня за ухом. Я ненавидела, когда по моей коже бежали мурашки. "Я знаю его", — сказал он. "Он принадлежит к семье Вульф".

"Вульф?" спросила я. "Как Лиам?"

"Скорее, его кузены".

Когда слова Адриана повисли в воздухе, а его присутствие оказалось так близко от меня, я втянулась в его напряженный взгляд, чувствуя себя на краю чего-то неизведанного и необъяснимого. Я почти не замечала окружающего мира, потеряв себя в магнетическом притяжении его присутствия.

Это было опасно.

"Сиенна!" Голос Донована прорезал дымку, выведя меня из транса. Я повернулась, пытаясь найти Донована, но Адриан улыбнулся, снова привлекая мое внимание.

"Похоже, твой рыцарь в сияющих доспехах прибыл", — заметил он, в его голосе прозвучали нотки веселья. "А может, он всегда знал, что тебя нет, и ему было все равно. Иногда решение находится прямо перед нашими глазами, но мы слишком ослеплены страхом, чтобы увидеть его. Надеюсь, ты выберешься из лабиринта раньше, чем он заберет и тебя".

С этими загадочными словами Адриан повернулся и пошел прочь, исчезая в тени кукурузного лабиринта, оставляя меня в состоянии недоумения и интриги.

Я моргнула и, когда Донован, нахмурившись, дошел до меня, поняла всю абсурдность ситуации. Выход из лабиринта все это время был прямо передо мной, и я дал волю своему воображению, позволив себе окунуться в таинственность и притягательность этой ночи.

"Где, черт возьми, ты была?" спросил Донован, сведя брови вместе. "Я везде тебя искал. Пойдем. Они играют в "Семь минут на небесах". Я думаю, мы сыграем в игру и уйдем, как ты и хотела, хорошо?"

Когда Донован обхватил меня руками, я не могла не рассмеяться над собственной глупостью, чувствуя одновременно смущение и облегчение. Чары, наложенные на меня Адрианом, постепенно исчезали, и я поняла, что иногда ответы оказываются проще, чем мы думали.

Но мысль об Адриане, о том, что я слышу его богатый баритон, о том, как он близок, доказывала, что есть вещи, которые я никогда не смогу решить. И, возможно, я и не хотела этого.

Предзакажите книгу прямо сейчас!

Выход "Клинков и костей" 12 марта 2024 года

ВАМ ПОНРАВИЛИСЬ "КОНЬКИ И КАМНИ"?

Я постоянно перехожу к новым сериям, основываясь на том, чего хотят мои читатели.

Как бы я ни писала для себя, я пишу и для ВАС.

Если вы хотите получить следующую книгу в моем графике производства быстро, пожалуйста, покажите мне, что вы хотите больше, оставив честный отзыв.

Спасибо вам огромное, и я с нетерпением жду ваших отзывов!

БЛАГОДАРНОСТИ

Во-первых, я хочу поблагодарить свою Теневую сторону. Это извращенная романтика, и я здесь для этого. Не знаю, какие еще развратные вещи меня ждут, но мое тело готово.

Во-вторых, всем писателям темной романтики, публикуетесь вы или нет, знают люди или нет, сделайте шаг к своей силе. Примите себя такими, какие вы есть, и то, что вы любите, и не извиняйтесь за это. Энергия красного флага — каждый день, каждый день.

Кричите, писатели фанфиков. Я ВИЖУ ВАС. Я ЧИТАЮ ВАС. Вы так же важны!

Моему милому дизайнеру обложек за создание таких восхитительно декадентских обложек. Artscandare, ты постоянно удивляешь меня, ты такая профессиональная и такая милая. СПАСИБО!

Спасибо моим читателям, особенно за то, что поддержали меня, когда я сказал: "Ладно, ребята, мы поедем через этот лес с привидениями в дерьмовой машине, посмотрим, кого мы встретим по пути". Спасибо, что всегда готовы к сексуальным приключениям! Надеюсь, вы любите это так же сильно, как и я.

За хоккей в целом (но не за "Кингз", "Шаркс" или "Блэкхокс", и я не приношу за это никаких извинений), но особенно за "Анахайм Дакс". (Крики в адрес команды сезона 10/11!) О вас, ребята, так весело писать. Такая стильная организация. Честно говоря, если бы не вы, я бы не писал то, что пишу сейчас. Так что… спасибо вам!

За репутацию Тейлор Свифт, которая стала саундтреком к этой серии. А также за то, что она крутая. Люблю тебя!

Моей семье за то, что она терпела мои остекленевшие глаза, мои запоздалые ответы и просто за то, что я задавала случайные вопросы "что-если", которые заставили бы любого другого быть преданным.

Спасибо моему авторскому отряду. Я не такой уж и "дружелюбный" человек. В "реальной жизни" у меня есть три друга, с которыми я общаюсь. Моя энергия и время священны. Но для Тэмми, Кариссы и Камиллы… так приятно иметь… друзей. Спасибо!

Моему тренеру, Николь. Твоя вера в меня, твоя позитивность… Девочка, ты просто понимаешь меня. И мне это нравится. Для меня большая честь работать с тобой.

Спасибо Фрэнку. Без тебя я бы не смогла писать так, как пишу. Я люблю тебя. Ты есть в каждом моем герое.

И спасибо ВАМ. За то, что взяли в руки эту книгу. За то, что дали мне шанс. Надеюсь, я позволила тебе сбежать на несколько часов. Вы заслуживаете всего мира, и я просто хочу, чтобы вы это знали.

Content

Хизер К. Майерс, Фрэнки Кардона
Коньки и Камни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

ЭПИЛОГ

ЭКСКЛЮЗИВНАЯ БОНУСНАЯ СЦЕНА

31

ВАМ ПОНРАВИЛИСЬ "КОНЬКИ И КАМНИ"?

БЛАГОДАРНОСТИ