Душкина Алёна

Сборник рецептов моей бабушки

Посвящается моей бабушке Галине Григорьевне

И моему дедушке Александру Николаевичу

Спускаешься по самолетному трапу медленно. Так медленно, что начинаешь раздражать окружающих людей. Справа и слева цокающие каблуки. Набитый желтый автобус испускает нетерпеливые моторные звуки. Забегаешь последней. За спиной захлопываются тяжелые двери.

В аэропорту больше таксисов с табличками, чем встречающих с цветами.

— Нет, спасибо. Нет, я уже вызвала — отказываешься на автомате, печатая в приложении адрес: улица Калинина 1, корпус 15.

Ждешь. Минут двадцать. Берешь кофе. На последнем глотке приезжает такси. Ехать около часа, на другой конец города. Таксист пытается заговорить, но ты уперто смотришь в окно, вслушиваясь в песни по радио.

Приехали. Идешь к подъезду номер три, набираешь код домофона 40 и букву В. Из домофона отвечает уставший голос:

— Кто?

— Это я — добавляешь. Алёна.

Дверь молча открывают. Поднимаешься, считая каждый этаж. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Коричневая дверь квартиры номер 40 уже приоткрыта. Тебя ждут.

Рецепт первый

— Никогда не выходи замуж за военного

Квартира № 40 находилась на пятом этаже в третьем подъезде дома номер пятнадцать. Дом из белого кирпича выделялся на фоне других пятиэтажек района, который считался окраиной южного города. Дальше были только поля, дачи и дорога к морю.

Жители белого дома получили свои квартиры по рабочей и военной квоте в середине 70-х. Тут жила семья летчика, семья прапорщика, семья еще чуть-чуть до генерала, семья работника завода и другие обычные семьи.

Дом был построен около завода, который производил рубероид. Ходили слухи, что на месте дома был кинотеатр, а еще раньше кладбище. Но счастливых владельцев трехкомнатных и четырехкомнатных квартир это мало интересовало. Ведь это всего лишь байки, к тому же всем надоело стоять в очереди за жильем.

В середине 70-х в квартиру номер сорок третьего подъезда заехала семья с двумя детьми. Прапорщик и его жена, инженер, чуть позже обзавелись еще одним ребенком, а еще позже еще одним. В начале 2000-х старшая дочь после неудавшегося брака привезла в квартиру № 40 пятилетнюю девочку. И тут началась совсем другая история.

Среди старых фотографий, которые хранились в квартире № 40, нашли стопку не менее старых писем. Вот это бабушка писала дедушке из роддома, когда произвела на свет первую дочь. Вот это письмо было отправлено дедушкой и несло личный характер «Конечно, ты нужна мне, Галочка!». А вот эти письма писали старшему сыну в армию. Много рассказывали про Лёку и ее успехи.

Мама Лёки вышла замуж за военного. Когда Лёку нужно было вот-вот рожать, отец находился в горячих точках в Чечне, шел 1995 год. Семье пришла телеграмма, что боец пропал без вести. Но случилось чудо, и боец вернулся. А каким он вернулся это уже другой разговор.

Мама Лёки писала письма брату в армию:

“Привет, Олежа.

Пишет тебя Н… и Лёка

Ты бы знал, какая она стала балованная! Не слушается меня совсем. Кастрюли таскает, на место складывает и себя хвалит. Все на кухне разбросала! Вот что за ребенок такой. По тебе скучаем, очень ждем домой. Пиши маме почаще, она переживает”.

На этом моменте я узнаю, что в раннем детстве меня звали Лёкой. Я давно догадывалась, что со мной производили разные опыты и шутки. Вот есть, например фотография, где я сижу в шубе на фоне ковров. На маленькой лысой голове дедушкина шапка из норки или из другого сомнительного животного. Годовалую девочку завернули в шубу, посадили рядом плюшевым кучерявым медведем и сфотографировали, как узбечку.

— Приколисты! — сказала бабушка и забрала на место меховую шапку, добавив:

— Пока не испортили!

Бабушка мне говорила:

— Алёна, не выходи замуж за военного. Всю жизнь будешь мучаться.

А я отвечала:

— А как же дедушка? Он у нас самый лучший, идеал!

Бабушка отвечала:

— Так он идеал, потому что я его так воспитала! Но какой он был в молодости… Вот история. Твоя мама и дядя Олег были еще маленькие. И пока я вешала белье на балконе, они меня там закрыли. Как я их уговаривала открыть дверь, ни в какую!

А тут как назло пришел Саша со службы, решил заявиться на обед. Проверял меня. Звонит и звонит в дверь, никто не открывает. Ключей у него с собой не было. И что ты думаешь? Он как бешеный ломился, пока не выбежал на улицу, тогда и увидел меня на балконе. Говорит “Ах, у тебя любовник дома?”, я ему кричу с четвертого этажа “Какой любовник?! Спятил что ли? Дети меня закрыли тут”. Ревновал меня по молодости очень.

— А при чем тут военные бабушка? Любой может ревновать.

Бабушка задумчиво приподнимала чашку с кофе, откусывала сухарик и отвечала:

— Лучше за умного замуж выходить. Запомни мои слова.

И я запомнила.

Рецепт второй

— А если тебя в ресторан пригласят? Нужно знать правила этикета

Как только мы с мамой переехали на пятый этаж в квартиру 40, бабушка взялась за мое воспитание. А начала она с хороших манер.

— Есть суп нужно отодвигая тарелку от себя, иначе все перевернешь на штаны. По бокам тарелки не развешивай гирлянды, ну-ка собери и съешь.

— Бабушка, но я не люблю лук!

— Нет там лука, я целую головку в суп бросаю.

— А это что? — показываю бабушке большой кусок вареного лука.

— Ну это один кусочек отвалился. Дай сюда.

Также было запрещено чавкать, прихлебывать (как делал иногда дедушка и получал подзатыльник), собирать крошки от хлеба руками со стола (за лысого замуж выйдешь).

Когда мы пили чай, бабушка часто ругала меня за отставленный в бок мизинчик.

— Ты держишь кружку прям как бабка N… (бабушка по папиной линии, по мнению Галины Григорьевны, с еврейскими корнями). Возьми нормально, а мизинчик прижми к другим пальчикам. Вот так (показывает наглядно).

Я выросла и узнала, что в дореволюционные времена у аристократов было принято пить чай из фарфоровых чашек. Из-за того, что материал был слишком дорогой, посуда выходила небольших размеров. В результате взяться за ручку было неудобно. Именно поэтому люди брались тремя пальцами за чашку, а остальные оттопыривали, как и в старые века. Чаще всего оттопыривался мизинец.

Так вот в чем было дело! Я вела себя как аристократ. Но бабушке это не нравилось.

Она часто мне говорила:

— Вот пригласят тебя в дорогой ресторан. И как ты будешь есть? Нужно быть готовой. Мизинчик прижать, салфетку расстелить, не прихлебывать, не чавкать.

Я серьезно кивала в ответ и спрашивала:

— А ты хочешь в ресторан, бабушка?

— Да что мне там делать. Какие у них там продукты? Я их лично не видела, не покупала. Вот взять к примеру котлеты. Ты знаешь, что они добавляют в этот фарш?…

Далее шла лекция про состав фарша, после которой есть совсем не хотелось.

Я любила ходить с бабушкой на Новые Дома. Это был район через дорогу, где мы закупались продуктами. В “Магните” бабушка всегда покупала мне соленую Тимашевскую соломку, иногда даже разрешала взять две пачки, каждая по 5 рублей. Мы долго ходили по магазину. В мои задачи входило помогать бабушке смотреть даты на пачке творога, сливочного масла, сыре. Бабушка всегда ходила со своим пакетом. Стиранным перестиранным. Вряд ли это была эко-повестка.

Не отходя от кассы бабушка проверяла чек, приговаривая:

— Всегда проверяй чек после покупки. Они мне знаешь, в прошлый раз две пачки творога пробили. Думали, я не увижу.

Я поражалась, как это бабушка все в уме умножает и считает. У нее получалось ловко и быстро. В этом я никак на нее не походила. И чеки так и не научилась проверять.

Рецепт третий

— Носи шляпы, они тебе очень идут

2024 год. Дождливый весенний день. Я стою напротив Эйфелевой башни. Она такая большая. И как будто покрыта замершим горьким шоколадом, цвет такой темный, но припудренный морозом. Верхушку не видно, ее как будто откусили. Видимо, шоколад очень вкусный, французский…

Моя бабушка часто говорила, что когда она носит шляпки, то похожа на француженку.

— Я хотела бы такие волосы, как у французов бабушка!

— А у тебя были такие. Черные курчавые. Но в годик мама тебя побрила, потому что ты очень походила на другую бабушку. Вот и сбрили твои завитки. Как ты тогда кричала! Поднимала волосы с пола, прикладывала к голове, показывала, что их нужно обратно.

И вот я стою напротив главной достопримечательности Франции. Длинные прямые каштановые волосы вырываются из под красного берета. Челка завита в легкую волну. Стою, думаю о городе.

Мой любимый сезон в сериале «Секс в большом городе» — где Кэрри приезжает в Париж. Такой романтичный и страстный город в конце становится ей абсолютно чужим. Еще одна любимая героиня из «Дьявол носит Prada» больно обжигается в коварном городе, натянувшем на себя маску искренней любви.

У меня насчет НЕГО не было ожиданий. Тут либо с первого взгляда, либо никак. Говорят, чтобы не разочаровываться, нужно не очаровываться. Но я сама не зная, заранее подготовила себе любовную почву.

Когда мне было десять, я всем девчонкам во дворе рассказывала, что знаю французский (это не было правдой), в доказательство я пела песню Кати Лель на французский манер, коверкая слова. Откуда это было в моей голове? Не знаю. Мое любимое слово того периода — «ля бурже».

Когда мне было двадцать, я обожала Ремарка, Саган, Мопассана, Андре Моруа. А на втором курсе филфака выбрала для курсовой работы роман «Пена дней» малоизвестного французского писателя Бориса Виана. Это было про эпатаж, про странности, про «вне рамок и правил». Мое любимое слово того периода — «кальвадос».

Когда мне было двадцать, я устроилась во французский магазин косметики. Каждый день на репите крутились одни и те же французские треки. Я протирала стеклянные флаконы с парижскими парфюмами, красила губы яркой помадой, подводила стрелки. Я обожала рассказывать южным женщинам о составах кремов и духов.

Я учила их: «не понюхать», а «послушать». Мое любимое слово того периода — «нероли» (эфирное масло из цветов горького апельсина).

В те же двадцать, я любила надевать черное маленькое платье и черный берет. А волосы завивала в кудри. И бежала на каблуках за троллейбусом. Один мой друг сказал мне, что я похожа на француженку.

Спустя столько лет тщательной подготовки мы с НИМ встречаемся. У меня с собой красный берет, помада от DIOR, несколько слов на французском, которые ждут своего часа в заметках.

И тут либо с первого взгляда, либо никак. Самолет приземляется почти в полночь. У кареты есть все шансы превратиться в тыкву. Я вижу мерцающие огни Эйфелевой башни. Закрываю глаза. Потом снова открываю. Блистает! Рядом со мной сидят французские дети лет десяти, что-то щебечут между с собой. Я снова закрываю глаза. И открываю. Настоящая!

У меня не было шансов НЕ влюбиться. Я слишком долго готовилась к этой любви, поэтому она приземлилась в моем сердце. И вряд ли уже когда-нибудь от туда улетит.

В мыслях так и крутится фраза, когда-то сказанная, бабушкой:

— Тебе очень идут шляпки, в этом ты на меня похожа. А мне говорили, что я в молодости вылитая француженка.

Мы с тобой, бабушка, француженки. И совсем не важно, какие у нас волосы: прямые или завитые.

Рецепт четвертый

Две ложки рассыпчатого кофе и два сахара

В детстве мне нравился запах кофе и сигарет. Маяком стабильности для меня был дедушка, куривший на пятом этаже балкона из красного кирпича. Дом был белого цвета, а наш балкон — красного. Дедушка любил выделяться, ну либо красный кирпич был по акции, не знаю. Напротив дома красовалась школа искусств, обрамленная двумя большими елями. После занятий я выходила из широких деревянных дверей и искала глазами дедушку на балконе. Меня это успокаивало. Наверное, мне нравилось, когда он был дома.

Он часто приглашал меня постоять рядом с ним. На подоконнике лежала пачка сигарет с картинкой верблюда в пустыне (тогда еще не было никаких угрожающих надписей про смерть от никотина). Дедушка часто курил, продолжительно кашлял, задумчиво смотрел на качающиеся клены.

— Белка пробежала, смотри как скачет — он говорил и выдыхал дым в другую сторону, чтобы меня не задело.

Я едва доставала до подоконника, вниз смотреть было страшно. Тополя и клены соревновались с белым домом: кто выше. Я не докучала дедушку вопросами. Понимала, что вот этот момент из молчания и сигаретного дыма — что-то священное, что-то, что нельзя нарушать обыденными фразами.

Дедушка любил кофе. Вот такой пагубный дуэт — черный рассыпчатый кофе и сигареты. Сейчас понимаю, что дедушка даже никогда и не пробовал хороший кофе. Жизнь казалась слишком суровой. В ней не было место мягкой пенки капучино.

Но отчего-то этот простой ритуал: железный чайник на плите, свистящий и бурлящий, глиняная кофейная чашка цвета слоновой кости, стеклянная банка кофе с зеленой крышкой, купленная по акции в “Магните”. Все это отложилось в моем сердце отдельной главой. А запах кофе и сигаретного дыма навсегда остались самыми уютными запахами.

Спускаясь по самолетному трапу, я полной грудью вдохнула воздух. Он был сладкий, но с цитрусовыми нотками свежести. Такого вкусного воздуха я еще не встречала. Я думала, что оказавшись здесь, все будет абсолютно другим. Не таким как у нас.

Сколько раз я представляла эту встречу, мечтала вступить на этот аэропортовый асфальт. Когда на уроке географии нам показывали на карте сапожок, меня это особенно поразило. По-моему в тот момент я захотела стать модельером, постоянно рисовала женскую обувь, выводила на листе бумаги знакомую форму с каблуком.

И вот я здесь. В сердце гедонизма. На часах 5:20. Мы ускорили шаг, чтобы успеть на автобус. Мне не хотелось пропускать ни один уголок, сантиметр, миллиметр этого города. Глаза закрывались под тяжестью век, которые как тучи, закрывали закатное солнце.

Обычно в книгах пишут иначе “Город просыпался”. Все было не так. Город спал, как после бурной вечеринки. Мы проезжали мимо малоприятных районов, с разукрашенными стенами в граффити. На улицах валялось много мусора, теплый ветер подхватывал пластиковые пакеты, бутылки, бумагу и кружил их вдоль перекрестков. Ни одного открытого магазинчика, ни одного намека на жизнь.

Автобусный шаттл высадил нас возле вокзала Roma Termini. Мы вытащили сумки, озираясь по сторонам. Было непривычно, немного пугающе. Около входа спало много бездомных, вместо одеял, они укрывались картонными листами. Мы пытались найти в электронных картах камеру хранения, но все работало только с семи утра. Некоторые кафетерии возле вокзала открывали двери. Наконец запахло чем-то приятным: свежесваренным кофе и круассанами. К прилавку было не протолкнуться. Мы решили просто посидеть, дождаться открытия комнаты хранения.

Хотелось обжигающего кофе. Но внутренние убеждения о стране гедонизма, не давали мне право выпить здесь, в забегаловке возле вокзала. Честно, сейчас я об этом жалею. На словах это звучит романтично, живо, как-то бунтующее. Но на деле мне хотелось красиво сесть на веранде с чашечкой капучино и закрыть глаза под итальянские диалоги. Но я сидела на сумках, в забегаловке возле вокзала. За соседним столиком уютно расположились итальянки 50-ти лет, они закурили, страстно обсуждая предстоящий день. Они было свободны от предрассудков, в отличии от меня.

Наконец мы оставили вещи и пошли в глубь города. Он преображался. Мусора становилось меньше, а величественных зданий больше. Каменные дома с деревянными ставнями, высокие крутые лестницы между зданиями, неожиданные монументы в самых обычных закутках. Мы прошли вдоль университета математических наук, и спустились на мост. Когда я повернула голову вправо, я увидела его. Огромный символ Римской Империи, окруженный забором и строительными лесами. Раннее утреннее солнце поджаривало его каменные верхушки, но он не таял.

Студенты на мосту шумели, курили, бросали мусор мимо урн. Кто-то лежал на грязных плитах, кто-то давился красивыми итальянскими словами, что даже это казалось было чем-то притягательным.

Мы нашли лестницу и спустились к подножью храма Империи. Мимо широким шагом шла темнокожая монахиня, в сандалях на голые ноги и черной юбкой по колено, На голове покачивался апостольник. на большой пухлой круди лежал крест. Она прошла на фоне места для увеселительных зрелищ. А я все смотрела ей вслед. Это был самый настоящий оксюморон.

Этим утром у Колизея было мало туристов. Только мы. Наверное, это было лучшим решением — увидеть его первым. На голодный желудок, без капли выпитого черного обжигающего. На светлую голову. Я зажмурилась от солнца и надела очки: если подойти чуть ближе, можно было увидеть его изрезанную шершавую кожу. Некоторые ее части были сильно повреждены, часть развалена. Может быть солнце, все-таки жарило слишком сильно, и он растаял, как шоколад. Но история говорит об обратном.

Кофе мы все-таки выпили. Но позже. Где-то в спальном районе, в кафетерии с веганскими круассанами.

Культура пить кофе в Москве (где я живу в настоящем) — это захватить стаканчик take away, желательно максимального объема, пить на ходу, ждать, когда подействует кофеин, глаза откроются шире, энергия пройдет по телу горячими вибрациями. В этой культуре нет места времени.

Но Рим. Рим… Это столица времени, резиденция Хроноса. Как-то где-то по юности прочитала фразу в одной из книг “время тянулось, как кленовый сироп”. Так вот, в Риме, оно не просто тянется. Оно останавливается. Замедляется до нуля. Здесь не знают, что такое стаканчики с собой. Люди пьют кофе у барной стойки, напротив, бариста. Желают доброго утра, делятся новостями, просто болтают между с собой. Вокруг них звуки пышащих кофемашин, гремят чашки из под эспрессо и капучино, хрустят круассаны, гудит сирена скорой помощи, кто-то кричит в динамик телефона “pronto pronto”.

А у нас в стране разговоры другие.

Однажды, я стала случайным свидетелем разговора в одной из сетей московских кофеен.

— Мне американо.

Девушка начинает перечислять сорта кофе, мужчина, выслушав, отвечает:

— Самый большой, самый горький, самый чёрный, как вся моя жизнь.

Девушка удаляется. Мужчина смотрит в окно через дешёвый разноцветный дождик (который в школе прикрепляли скотчем к потолку, чтобы украсить класс к Новому году). Дождик двигался, мерцал и мрачная улица уже не была такой мрачной, пока снегоуборочная машина не вывалила грязный снег около дороги. Через минут семь к мужчине пришла дама с детскими книжками. Они стали обсуждать варианты ее издания.

— Привет! Закажи пока себе какое-нибудь пирожное. Эта чашка с чёрным моя, я пока отойду в уборную.

В его чашке с черным напитком отражался мерцающий дождик.

Дама за секунду скромно пролистала меню и заказала «просто латте, пожалуйста». За моей спиной стали слышны тянущиеся звуки тяжелых каблуков, от которых даже дождик на окнах задвигался быстрее.

Он был высокий, с густой чёрной бородой и блестящей лысиной, в очках чёрной оправы, шерстяной серой кофте в стиле Бодрова. На ногах шнурованные сапоги. Обычно в таких в американских фильмах ходят на охоту. Он сел, и они продолжили разговор.

— Понимаешь, когда я делаю что-то я всегда думаю про следующий шаг. Зачем это все? Какой шаг у тебя, ты уже думала?

Дама что-то отвечала. Тихо, невнятно, но с уважением. На каждый ее аргумент, он отвечал «окей» с настоящим акцентом (мне так показалось). Далее были слышны только обрывки фраз, долетевших до моего столика:

— Это прекрасно, но это порочно.

— Это нужно изменить.

— А какая маржа? Ты не считала?

— Я хочу здесь жить, в принципе я хочу здесь умереть. Пока я живу и что-то делаю, хочу чтобы мой труд был вознагражден должным образом. Понимаешь, да?

Дальше речь пошла о каких-то миллионах, министерствах, каких-то людях, которым тоже нужен процент. И все это было «так прекрасно, но так порочно».

У капучино упала пенка, а авокадо потемнел в уже несвежем овощном салате. И я продолжила смотреть в отражение своей кофейной чашки, думая о том, кем же может быть этот мужчина с американским акцентом, пьющий самый чёрный, самый горький, самый мрачный американо в этом городе.

Этот мужчина в шнурованных сапогах очень напомнил мне дедушку. Только у дедушки сапоги были военные.

Сначала ему шестнадцать. Он уходит на корабле в кругосветное путешествие. Видит королеву Англии, Елизавету, проезжающую в карете, фотографируется с пингвинами в Антарктиде, попадает в шторм, вяжет морские узлы, много читает приключенческих романов.

Потом служит в Германии. По просьбе приезжает в южный городок, передать семье друга привет. И видит сестру. Не свою, конечно, а друга. Влюбляется. Наверное. Один вечер в кино. А через неделю вся семья, привезенная из хутора и сватовство.

Затем первенец, потом второй, третий, четвертый. Семья большая. Квартира трехкомнатная. В прихожей всегда стоят шнурованные сапоги. Ждут службы. Бабушка не любила эти сапоги. Говорила, что они жесткие.

Когда дедушку ранили в шею заточкой (он работал в тюрьме, во время ужина случился бунт), и острый ржавый кусок металла прошел в миллиметре от сонной артерии. В то время бабушка спала дома с четырьмя детьми, но сон был беспокойный. С тех самых пор шнурованные сапоги не появлялись в доме. И я их никогда не видела, не застала.

— И хорошо, что не застала. Нехорошие были сапоги, плохо влияли они на твоего деда.

— Как это бабушка?

Но бабушка задумчиво и молча продолжала перебирать крупу.

Рецепт пятый

— Где родился, там и пригодился!

Говорила мне бабушка. Но я не верила ей. Я родилась в Краснодаре, но совсем там не пригодилась.

Краснодар

Жаркий и душный летом, дождливый зимой. Любимые воспоминания — летние, детские. Прогулки по Красной улице и мороженое в рожке. Два шарика. Один со смородиной, а другой с лимоном. Поход с бабушкой в музей, в театр или просто посидеть на лавочке в дендрарии. Потом зайти в Табрис и купить горячего хлеба. Ждать у подъезда дедушку с дачи, и постоянно выглядывать его в гараже.

Съемка на новенькую зеркалку Nikon. Бабушка мне в напарницы. Выбирает интересный дом и говорит:

— А вот смотри какой дворик старинный.

Во дворе, действительно, старый двухэтажный дом с резьбой. Но за забором слышна ругань на матерном русском. Бабушка резко разворачивается на каблуках, поправляет шляпу со словами:

— Уходим отсюда. Здесь из красивого только дом, жаль, что живут в нем свиньи.

Еще из приятного это две недели в Геленджике. Летом. С мамой. Попкорн, карусели, пицца. Лимит развлечений на день. Фото на пленочный фотоаппарат у каждого дерева. Море, в которое бросали монетку на прощание. В море свобода и сила. А для меня свобода была недоступна. Поэтому она так мне была нужна.

Не могу сказать, что я не любила свой город. Мне нравилось, когда его называли “Маленький Париж”. Так о Краснодаре писал Лихоносов.

В романе часто встречаются сравнения Краснодара с Парижем — иногда серьезные, иногда в ироничном ключе. Вот несколько цитат:

«И чем же, скажите, не Париж? — такой же многоязыкий город,

в котором издавна застряли, обжились и разбогатели армяне, турки, греки, болгары, евреи, немцы и даже персы. И, говорят, на одной и той же параллели с Парижем уткнулся наш Екатеринодар».

«И все прочее в Екатеринодаре как в далеком великом Париже, но чуть наособицу, на свой южный казачий лад. Там, в Париже, площади и дворцы? Не отстали и мы. Вот крепостная площадь с гордой Екатериной II, вот триумфальные царские ворота на подъеме станции, обелиск славы казачества в тупике улицы Красной, и неприступный дворец наказного атамана».

«О наш маленький Париж, ты такой убогий, а все же столица казачества!»

Мне нравилось это сравнение. Шла по Красной и представляла, как окажусь в Париже. Обязательно окажусь! Но следующим пунктом в списке, был второй Южный город.

Сочи

Город — чтобы переждать, перезимовать. Утром пить обжигающий кофе из турки, ходить на море и кидать холодную гальку в волны. Смотреть в закат, вдыхать соленый воздух, смотреть на воду, которая раскачивается вперёд-назад. Вперед-назад. Укрывает спокойствием. Поглаживает.

Летом город просыпается. Он нарядный, громкий, веселый, за края льется красное вино и пахнет жаренным мясом даже в самых тихих улочках. Ты лежишь на горячих камнях под запах варенной кукурузы. В обед — проваливаешься сон. Работать сложно, думать сложно, мозг как плавленный сыр.

Любимая кофейня на Имеретинской набережной. Или в Эстосадке, где делают самую вкусную пиццу в дровяной печи. Длинное лето. Такое длинное, что загар проникает в самые глубокие слои кожи. И не сходит совсем. Мандарины и хурма на деревьях. Инжир во дворе у соседей. Южный кавказский акцент на рынке. Сладкий арбуз и горячий хачапури. Финиковые пальмы, дорогие яхты. Непослушное море. Горы, от которых кружится голова.

Свобода. Солнце. И мое разбитое сердце. Работа, дружба, влюбленность. Жизненные уроки, которые стоило пройти ради новой другой свободы. Настоящей, взрослой, осознанной.

В этом городе мне было отведено три года. И следующий в списке был город грез.

Москва

— Где родился, там и пригодился — говорила моя бабушка (ну вы помните).

Получается, что моя огромная семья пригодилась, а я нет. Я всегда хотела уехать. В десятом классе влюбилась в Питер и думала, что именно там буду жить. Потом хотела поступать в Москву. Мне хотелось больше свободы, больше воздуха, больше самостоятельности.

Бабушка постоянно рассказывала историю, как она могла бы остаться в Москве, но не захотела. Галина Григорьевна проходила стажировку в столице, снимала комнату у одинокой старушки на Садовой. Та очень Галю полюбила и просила остаться. Квартиру перепишет, детей нет, родственников тоже. Только оставайся, Галя! Но Галя скучала по родному городу, поэтому уехала домой. Москва ей показалось большой и шумной. Чужой.

Когда я гуляю по Садовому, всегда вспоминаю эту историю. Бабушка могла бы жить здесь, но здесь живу я. Ирония судьбы, не иначе.

Она надеялась, что я вернусь в Краснодар.

— Зачем тебе эта Москва, ну что в ней такого? Вот у нас скоро мост построят, можно будет до центра быстрее добраться. И следом добавляет:

— А у вас выставки новые есть? В музей ходила, что видела?

Бабушка воспитала меня москвичкой. Готовила, видимо. К музеям, к любви к искусству, к манерам… Чавкать нельзя, прихлебывать нельзя, в ресторан пригласят нужно есть аккуратно (ну вы помните).

Мы с бабушкой обсуждали поэзию Асадова, Пущина, Цветаевой.

Как-то я забыла съесть бутерброд, и забыла о нем на неделю. Бабушка обнаружила его, но кричать не стала. Просто отвела меня в гости к соседке на этаж ниже

— Одевайся, пойдем в гости. Посмотришь как жить нельзя. И к чему могут привести вот такие привычки!

У соседки, к слову, было дома так грязно, что я боялась даже присесть на табуретку, не то что чай пить.

А лекции по стилю. Заслуживают отдельной главы. Галина Григорьевна презирала мои рваные джинсы. И показывала наглядно свой гардероб: шляпки, костюмы, туфли, блузы, платья. Все по классике, с парижским шиком, но краснодарским бюджетом.

А еще мы смотрели по первому каналу «Модный приговор».

Может бабушка и не захотела остаться в Москве, но каким-то образом впитала в себя все столичное, культурное. И передала мне.

И вот я уже который год здесь живу. Пятый? Шестой ли? Столичная штучка, получается? Отчего-то кубанцы не любят москвичей, считают их зажиточными, зазнавшимися. И часто повторяют одну и ту же фразу:

— Москва — это не Россия.

И я с ними согласна.

Рецепт шестой

— Не щелкай семечки! Только бабки на лавочке так делают. Я вот не собираюсь в такую превращаться. Мне что заняться нечем?

Телевизор стоял в самом начале комнаты. На лаковой тумбочке без дверц. Телевизор был почти как чёрный квадрат Малевича, только с картинками, которые включались с помощью обмотанного изолентой пульта. Чтобы переключить канал нужно было сильно постараться. Кнопки западали, а батарейки спешили выпасть из отверстия. Ярко синяя изолента их еле сдерживала.

Иногда канал было настолько сложно переключить, что дедушка нетерпеливо забирал у меня пульт со словами:

— Алёна, отдай сюда. Сейчас сломаешь. Вот так нужно.

И у него с первого раза получалось переключить с ТВ3 на телеканал Россия.

У телевизора собирались все. Я, Дедушка, Бабушка, Олеся, Сашка. Бабушка с дачным яблоком и маленьким ножом. Олеся с семечками (бабушке это не нравилось).

— Ой, Олеся, опять ты щелкаешь. Терпеть это не могу.

Но продолжала терпеть. А я следила у кого кучка шелухи больше. У Олеси или у дедушки. Семечки лежали на кухне в льняном мешке. Сырые. Дедушка сам их жарил на чугунной сковороде. Они получались гладкие, хрустящие и ароматные.

— А что по первому каналу? — спрашивала Галина Григорьевна.

— Да ничего. Сериал твой — отвечал Александр Николаевич (дедушка).

— А ну включи мне мой сериал.

Дедушка ругался, но переключал на Первый канал, вставал согнувшись и чуть посмеиваясь говорил:

— 301 серия у неё про Жади и Лукаса, и все они никак не встретятся. — скажет и выйдет курить на балкон.

— Ты же только что курил! — кричит бабушка.

— Галя, когда это было?

— Десять минут назад! Пойди скажи деду, чтобы он не дымил мне сюда — обращалась ко мне бабушка.

Я зайду на балкон, стану у соседнего окна, выгляну с пятого этажа. Дедушка курит в соседнее окно, да так, чтобы дым на меня не попадал. И стоим мы так вдвоём. Эти пять минут мне очень нравились. Мне казалось, что я участвую в чем-то хорошем. Что я дедушке помогаю. Что ему курить совсем нескучно. Ведь я с ним стою и с таким важным видом наблюдаю за улицей с верхнего этажа.

Если в будние дни по вечерам мы смотрели бабушкин бразильский сериал, то в выходные концерты. Я обожала концерты. Вот только разложу всех своих кукол, слышу дедушка зовёт:

— Аленка, концерт начался!

Сложу быстро-быстро всех барби обратно в картонную коробку и бегу к дедушке в зал.

— Возьми табуретку на балконе — скажет дедушка. Я поставлю маленькую самодельную табуретку у его кресла, и мы смотрим как поет Надежда Кадышева.

— Ты смотри как она себе опять волосы начесала — откомментирует бабушка. — А зубы смотри какие белые и ровные. Дедушка отшутиться и переключит на рекламе.

— Там реклама уже закончилась — говорю я деду, в надежде не пропустить песню Димы Билана.

Когда дедушка был на работе, а бабушка уходила за продуктами, я оставалась одна дома в надежде посмотреть мультики по ТНТ. Правда, ни разу я так и не осмелилась включить телевизор, потому что бабушка меня уверяла, что он взорвется. Каждый раз.

— Я сейчас уйду, только ты телевизор не включай, а то взорвется!

Иногда все же удавалось посмотреть мультики, пока бабушка подогревает мне обед на кухне. Но если она проходила мимо меня на лоджию за луком, я тут же переключала канал. Потому что «дебильные американские мультики» смотреть мне было запрещено.

Телевизор выключали в десять вечера со словами:

— Так, все. Ложимся спать.

Это была только Дедушкина Привилегия. Возражения не принимались. Бабушка правда под комендантский час не попадала. Она закрывалась у себя в комнате и читала Достоевского до 11 ночи. А я мечтала, что когда вырасту буду делать также.

Рецепт седьмой

— Мужчин нужно держать на расстоянии. Кристаллизация чувств…

Рецепт НЕ моей бабушки, но она бы одобрила.

Кажется, это был третий курс филфака. А может и второй. В программе появилась лекция-практикум “что-то там про грамотность”. На деле, мы просто писали диктанты. А диктовала нам их преподаватель, имя которой к своему стыду я не помню. Но помню вещи гораздо более важные.

Когда Она шла по университетскому коридору, даже при плохом свете был виден ее прищур. Тонкая, звонкая, сухая, как веточка от винограда. Всегда в юбке, бусами на шее и потертыми папками в руках. Ей было за шестьдесят.

Она садилась у окна. Нога на ногу. Прищуром смерила нас всех сидящих.

— Открываем тетради и записываем. “Солнце просачивалось сквозь тонкие ветви берез…" — делала много значительную паузу, сопровождающуюся фирменным прищуром. И добавляла:

— Кааак красиво! Как красиво!

Она повторяла это после каждого предложения, смотря на деревья, прыгающих белок или просто на небо. Мы хихикали. Она наслаждалась. Только сейчас я начинаю догадываться, что (возможно) все эти диктанты не из потертых учебников, а из ее памяти.

После правописания и пейзажей шли практические советы. Она резким движением выбрасывала свою худощавую руку в пространство и говорила:

— Мужчин нужно держать на расстоянии вытянутой руки… Кристаллизация! Чувств… Только так и никак иначе… — и снова пауза.

— Записываем дальше… “Небесные звезды сверкали миллионом оттенков …”

Что это вообще за кристаллизация?

Она была поклонницей Стендаля. Кому доверять, как не французскому классику. Стендаль (милый, дорогой, любимый) описал любовь и выделил особо важную часть — кристаллизацию.

“В соляных копях Зальцбурга, в заброшенные глубины этих копей кидают ветку дерева, оголившуюся за зиму; два или три месяца спустя ее извлекают оттуда, покрытую блестящими кристаллами; даже самые маленькие веточки, которые не больше лапки синицы, украшены бесчисленным множеством подвижных и ослепительных алмазов; прежнюю ветку невозможно узнать. То, что я называю кристаллизацией, есть особая деятельность ума, который из всего, с чем он сталкивается, извлекает открытие, что любимый предмет обладает новыми совершенствами….”

Fall in love получается. Ты как веточка падаешь в зиму, а возвращаешься вся покрытая кристаллами. Эти кристаллы могут ранить, могут разорвать в клочья, а могут быть совершенством… Хотя бы на время.

Объясняю на бытовом.

Если вы Fall in love (упали в любовь), показали все свои самые лучшие качества, увидели партнера только с хороших сторон, а потом резко стали сомневаться… Это кристаллизация номер раз.

А потом вдруг снова упали, но уже не идеализируя. А работая над собой, показывая разные грани себя. Это кристаллизация номер два. А дальше личностный рост и развитие…

Так рассуждал Стендаль. Преподаватель диктантов рассуждала проще:

— На расстоянии вытянутой руки! И ни на сантиметр ближе…

При этом ее рука почти утыкалась нам в нос. Забавная была женщина. Красоту любила. Хоть это и была обычная береза за окном. Но “как красиво”…

Рецепт восьмой

— Нет ничего хуже 90-х

Однажды дома сломался унитаз. После того как дедушка пытался починить его сам. После третьего раза он не выдержал и вызвал мастера. Это было сложным решением для дедушки, потому он сам был разнорабочим. И какой из него тогда разнорабочий, если унитаз починить он не может? Но бабушка часто говорила, что без него больница давно бы уже развалилась. Дедушка лучше всех штукатурил, лучше всех поклеил новые обои и чинил все то, что ломалось.

Это было время 90-х. Дедушка долго не мог найти работу. Я помню, что как мама и Олеся брали меня с собой на странный рынок. Мы приезжали туда к утру. Стелили на земле клеенку и выставляли на нее наши вещи. Пластинки, книги, чешские туфли бабушки. Цены писали карандашом на картонке. На этом рынке было много знакомых, которые тоже выставляли какие-то свои вещи.

Бабушка никогда не ездила с нами на такой рынок. Она только с грустью упаковывал вещи и говорила:

— Продайте хоть что-то.

Думаю ей было стыдно и грустно. Позже дедушка устроился в больницу, где лечили людям глаза. Его взяли разнорабочим, который следил за порядком в больнице. Только будучи уже взрослой я поняла какого же ему было. Уйти в 50 лет на работу, которая снижала его статус. Но выбора не было. Нужно было кормить семью.

Мастер починил нам слив. Дедушка отдал ему пятьсот рублей и мгновенно расстроился.

— Содрал больше, чем нужно! Я бы и сам справился.

— Саша, но ему виднее, в чем была проблема, ведь он сантехник! — отвечала бабушка, пытаясь чуть-чуть смягчить дедушкину ярость.

Мастер ушел, и я радостью бежала по лестнице на пятый этаж. Где-то между втором и третьем я увидела прямоугольную бумажку. Я взяла ее в руки и прочитала «пя-ть-сот руб-лей». Какое именно количество сладостей можно купить на такую сумму я посчитать не смогла, поэтому взлетела на пятый этаж и прокричала с порога:

— Дееееед! Я нашла пятьсот рублей!

— Правда пятьсот? Может быть пятьдесят? — из зала вышла мама и взяла бумажку из моих рук.

— Пап, а ведь и правда пятьсот.

Дедушка вышел с белым лицом, которое начало принимать свой обычный оттенок. Он вязал купюру и положил ее в караман.

— Молодец, Аленка! Вернула дедушке его деньги. Кушать будешь? Иди бабушка уже борщ погрела.

И, наверное, другой ребенок забрал бы себе эти деньги, накупил бы целую гору сладостей и объедался бы ими всю неделю. Это мог сделать кто угодно, но не я. Я была очень горда тем, что помогла вернуть дедушке пятьсот рублей за ремонт унитаза. Это было мое главное достижение.

Рецепт девятый

— Артисткой тебе точно не быть

Напротив дома, где я жила стоял Дом Культуры. Я ходила туда на уроки танцев и рисования. Правда с первым не вышло, потому что на сцене мне становилось невыносимо стыдно. Артисткой мне стать не суждено (так говорила бабушка).

Дом Культуры был похож на театр, вход украшали две высоченные ели и колонны. Окна от потолка до пола, деревянные лестницы, выкрашенные в белый. Носились мы по этим лестницам вверх вниз, широкие перила подхватывали, не давали упасть.

Когда мы засиживались за рисованием до самого вечера, кто-то из старшеклассников начинал рассказывать страшилки:

— Вы знали, что раньше сюда приносили гробы? Тут и поминки проводили. Говорят, что прежний сторож каждую ночь слышал смех и топот на верхних этажах.

— Да что ты придумываешь? Это неправда!

— Правда! Спроси у кого хочешь! Даже священника несколько раз приглашали. Давайте останемся здесь на ночь и проверим!

На ночь никому не удавалось остаться, потому что охранник разгонял всех по домам. Я бежала домой, оглядываясь на каждый шорох. Всматривалась в фасад дома, ища глазами балкон квартиры № 40. Дедушка часто выходил курить. Был виден свет с кухни, наверное, ужин готов. Такие простые мысли отвлекали меня от страха.

Бабушка говорила, что в Дом Культуры, правда приносили гробы. В 90-х, наверное. Дом Культуры был чем-то вроде места, где прощались в усопшими. Ставили гроб в фойе, сидели, провожали. А потом лет через десять открыли в этом здании детскую школу искусств. Таковы контрасты.

Домом Культуры управлял директор, который появлялся раз в полгода. На самом же деле его обязанности выполняла психолог Майя Николаевна. Статная, красивая женщина лет сорока или сорока пяти. Майя Николаевна любила детей. Искренне. Просто так. Раз в неделю она приглашала нас в свой кабинет, угощала чаем и рассказала интересные истории.

Однажды Майя Николаевна нас спросила (меня и пару девчонок из группы по рисованию):

— Скажите, а на кого вы хотите быть похожими, когда вырастите?

Я стала перебирать в голове образы, которые мне приходили. Моя подруга сказала, что хочет быть похожа на певицу Алексу. Тогда я ответила, что тоже хочу быть похожа на Алексу.

Майя Николаевна внимательно посмотрела на меня и улыбнулась. В этот момент у нее зазвонил телефон:

— Да, слушаю… Нет, Евгений Станиславович. Нет. Хорошо, я вас услышала. Мы…мы поговорим с вами позже — на последнем произнесенном слове Майя Николаевна сломала карандаш пополам. Одной рукой. Меня поразил этот жест, мы переглянулись с подругой. И я подумала, что скорее всего наш директор снова звонил пьяный. Это ни для кого не было новостью. Пару раз мы видели его в коридоре, у него горели щеки, в воздухе тяжестью висел аромат чего-то терпкого.

— Я знаю толк в пьяных людях. Это что-то крепче пива — сказала я девчонке из группы.

— Откуда ты знаешь? — она удивленно уставилась на меня.

— Директор наш алкоголик! Я знаю!

Подруга многозначительно кивнула и мы побежали наверх дорисовывать осенний пейзаж.

Я помню Майя Николаевна рассказывала нам легенду про мальчика, у которого не было друзей, но была планета-звездочка, которая стала ему лучшим другом. В конце рассказ сопровождался фокусом. Майя Николаевна брала яблоко и разрезала его поперек. Внутри была звезда.

Как-то раз мама занесла Майе Николаевне квитанцию об оплате моей секции. Странно, но Майя Николаевна попросила маму остаться на пару слов, а меня оставили ждать в коридоре. Мама вышла минут через десять с покрасневшим лицом. О чем был разговор я так и не узнала.

Получается прошло больше 18 лет, а я помню Майю Николаеву как сейчас. Эти ее прямоугольные очки, короткую стрижку, добрый взгляд. Карандаш сломанный пополам. Одной рукой. Что это была за женщина!

Рецепт десятый

— Не выходи замуж за колхозника, вместо театров будешь грядки копать

Летние выходные вся семья проводила на даче. Копали картошку, собирали малину, красную смородину и черешню. Качали ведрами воду, чтобы полить дедушкину плантацию винограда. Одним словом — работали.

Я не очень любила ездить на дачу, потому что дедушка раздавал указания кто куда, и мне всегда доставалась смородина. У кустов мне ставили маленькую табуреточку и лукошко. Скучнее задания не придумаешь! Рядом на табуретках сидели бабушка и Олеся, иногда мама.

— Раз веточка, два веточка. Старайся не обрывать ягодки отдельно, иначе растекаться по всему лукошку — бабушка наглядно показывала мне, как нужно.

Солнце слепило и обжигало голову и плечи, даже панамка, заботливо надетая на меня дедушкой не спасала от жары. Комары облепили мои худощавые ноги, оставляя после себя большие волдыри.

— Ну достали! — сердито махала я рукой и продолжала ругаться на комаров, дачу и вообще на все на свете. Чуть успокоившись я показывала бабушке собранное лукошко, получала в ответ «ладно, беги к дедушке» и довольная уходила, продолжая отмахиваться от назойливых кровопийц.

— Деееед! Ты где? — прокричала я, ища дедушку в лабиринтах виноградника.

— Здесь внучка! — с любовью отвечал дедушка — Уже собрала малину?

— Смородину… — жалостливым тоном отвечала я дедушке.

— Моя ты хорошая, иди полежи на гамаке у черешни — даже сквозь широкие листья винограда были видны уголки его добрых глаз.

— Не, давай я тебе лучше помогу?

— Давай внучка, принеси мне сигареты из беседки. Покурим, а потом на гамак.

И я в вприпрыжку побежала в беседку за пачкой сигарет и спичками. Такая дача мне нравилась. Покурим, полежим… Ну точнее дедушка покурит, а я полежу.

Где-то между двенадцатью и часом дня бабушка звала всех на обед в беседку. На стол раскладывали ненужные газеты, подогревали пирожки на русской печке. Дедушка обязательно приносил что-то с огорода: пару помидоров, огурчики, виноград.

— Аленка, откачай мне немного воды, давай помоем — стоя возле лейки говорил дедушка.

После обеда был сон. Располагались в дачном двухэтажном доме. Мне доставалась маленькая комната с окнами на высокие черешни, между которыми был натянут гамак. В комнате стояла узкая деревянная кровать и лаковая тумбочка, в которой лежали старые советские журналы. Пролистаю некоторые из них. Скучно. Веточки черешен шелестят и бьются об окна. Соседская дворовая собака лает на проезжающую машину. Солнце лениво вываливается из-за облаков и снова прячется за ними.

После сна еще немного работы. Полить все огороды, цветы и собрать яблоки. Качать воду я очень любила. Старалась делать это быстро, чтобы мы скорее уехали домой. Тогда я могла успеть на вечернюю прогулку с друзьями. С ночевкой мы никогда на даче не оставались.

— Вдруг что-то с квартирой случится! У нас замки плохие — говорила бабушка.

Но я думаю, что на самом деле, она также не очень то и любила дачную жизнь. Потому что долго потом ругалась сколько ей всего придется закатывать, а на Красной новая выставка из Москвы приехала! Я думаю, что бабушка любила дачу, потому что дедушка ее любил. Дедушку тянуло к земле, к какому-то полезному делу, и совсем не тянуло на выставки и в театр. Но он ходил, даже костюм надевал.

Бабушке было за шестьдесят. И она просила называть себя дамой. Это было вполне обосновано, потому что “дама” имела как минимум пять разных шляпок, классическое пальто и сумочку из кожи.

Дама не любила сидеть долго дома, ей необходимо было выйти в свет. Это мог быть театр, прогулка по старому центру или дендрарию, иногда теплоход.

Когда бабушка надевала свой костюм, красила губы помадой (а ты не крась Алена, потому что губы до 18 лет, если их красить, могут стать белыми!) и выходила из дома. Оборачивались все соседки. Бабушка не любила кого-то встречать близко, предпочитала, чтобы ей восхищались на расстоянии.

— Вчера встретила тетку Альку, когда ездила за талонами, и как ты думаешь что?

— Что? — спрашивала я бабушку, уже зная, ответ заранее

— Да автобус не пришел, полчаса простояла на остановке! Я тебе говорю, она меня сглазила! Говорит мне “Галя, ты такая красивая, прям как девушка в этом костюме”. Сглазила!

Бывало, что мы гуляли все вместе. Я, бабушка и дедушка. Правда дедушка постоянно ругался, что негде машину оставить в центре, а бабушка переживала, чтобы ее не украли. Когда мы шли по Красной, то всегда заходили в “Эколас”— обувной магазин.

— Мне, в принципе, не нужны сейчас босоножки. Девушка, а для пенсионеров есть скидка?

— Тридцать процентов!

— Могли бы сделать и больше. Ну вот эти ничего, да, Саш?

Дедушке было не очень интересно в магазине, поэтому он хотел поскорее уйти.

— Галочка, эти очень хорошие, померь! Подошли? Галя, берем!

— Да мне ничего не нужно, ты же знаешь. — ответила бабушка влюбленно разглядывая босоножки.

— Галя, все! Берем.

— Ну хорошо. Возьмем, а то мне правда уже не в чем ходить. Бежевые потерлись чем-то, а белые в крапинку давят на косточку…

Дедушка никогда не жалел ничего для бабушки. Вот ему действительно ничего не надо было (кроме, сигарет, и то их ему покупала бабушка, потому что располагала всем семейным бюджетом).

Постскриптум

Они ушли вслед за осенними листьями.

15 октября 2021 года

Он ушёл утром. Дедушка всего любил утро. В нашей семье он вставал раньше всех. А когда появилась я, мы вставали вместе. Помню, вот только проснусь, бегу сразу к дедушке в зал (главная комната в нашем доме). Открываю двойные гладкие двери цвета слоновой кости, захожу, а дедушка не спит. По середине комнаты стоит бордовое бархатное кресло с лакированными ручками. Пахнет свежесваренным кофе и сигаретами. Это его запах. Вот он сидит на бархатном кресле и смотрит советские мультики. Я сажусь на соседнее кресло и мы смотрим вместе.

Он спрашивает:

— У тебя ноги не замёрзли, надень носочки. Возьми плед в коридоре.

И погладит мои розовые пятки. А я отвечу:

— Мне не холодно, дедуль.

И мы ждём вместе, когда проснется бабушка. После пятого мультика, она зайдёт в зал и скажет:

— Котя, ты уже с утра кофе хлыщешь!

— Галочка, иди поспи ещё.

— Да я не спала, я все слышала, просто лежала. Есть будешь?

Дедушка никогда не готовил себе завтрак сам. Ждал, когда бабушка проснётся. А завтракал, обедал и ужинал он всегда в зале. Бабушка выносила ему поднос (такой старый пластмассовый поднос), на нем оладушки, или каша, или гренки. Поставит на стол напротив кресла.

— Ешь.

А сама сядет рядом на диван. С таким же подносом. Остальные члены семьи ели на кухне. Я в том числе.

В первый класс меня отвели бабушка с дедушкой. Все думали, что они мои родители. Бабушка всегда эффектно выглядела — леди. А когда дедушка надевал свой костюм, я ему говорила:

— Ну ты как директор!

Что я люблю сейчас, это все связано с ними. С самым счастливым временем моего детства. Книги. История. Кофе. Халва. Театр. Запах дыма от сигарет. Плёночные фотографии. Велосипед. Ещё раз книги.

Завтра у меня день рождения. И дедушка не позвонит и не скажет:

— С днём рождения, мой зайчик.

И я как будто больше не чувствую себя в безопасности. Потому что с ним было не страшно.

4 ноября 2021 года

Утром мне позвонил дядя и сказал, что бабушка умерла. Я собралась брать билет на самолет, чтобы снова затянуть на талии ремень безопасности.

Content

Душкина Алёна
Сборник рецептов моей бабушки

Рецепт первый — Никогда не выходи замуж за военного

Рецепт второй — А если тебя в ресторан пригласят? Нужно знать правила этикета

Рецепт третий — Носи шляпы, они тебе очень идут

Рецепт четвертый Две ложки рассыпчатого кофе и два сахара

Рецепт пятый

Рецепт шестой — Не щелкай семечки! Только бабки на лавочке так делают. Я вот не собираюсь в такую превращаться. Мне что заняться нечем?

Рецепт седьмой — Мужчин нужно держать на расстоянии. Кристаллизация чувств…

Рецепт восьмой — Нет ничего хуже 90-х

Рецепт девятый — Артисткой тебе точно не быть

Рецепт десятый — Не выходи замуж за колхозника, вместо театров будешь грядки копать