Дневник переводчика Посольского приказа Кристофа Боуша (1654-1664). Перевод, комментарии, немецкий оригинал

Сост., вступ. ст., пер. с нем., науч. ред. и коммент. О. В. Русаковского

© Составление, перевод с немецкого языка, вступительная статья, составление указателей. Русаковский О.В., 2024

* * *

От научного редактора

Представляемый в данном издании источник – ранее не публиковавшийся дневник за 1654–1664 гг., атрибутируемый переводчику Посольского приказа Кристофу (Василию) Боушу. Текст «Дневника» публикуется в русском переводе с немецкого, а также на языке оригинала по рукописи из собрания Библиотеки Академии наук в Санкт-Петербурге[1].

При передаче в переводе имен, географических названий и специальных терминов публикатор руководствовался некоторыми общими соображениями.

Русские, украинские и белорусские личные имена и топонимы воспроизводятся в их общепринятой русской форме или, если идентификация невозможна, в наиболее вероятной с фонетической точки зрения реконструкции. В соответствии с авторским написанием в оригинале одно и то же лицо может быть обозначено различными вариантами имени («Долгоруков» и «Долгорукий», «Юрий Хмельницкий» и «Юрась Хмельницкий» и т. п.).

Иноязычные личные имена и топонимы воспроизводятся в их общепринятой в историографии русской форме или, если таковая отсутствует, по установленным правилам транскрипции. При наличии нескольких употребимых в русском языке норм предпочтение отдается той, которая наиболее близка написанию в «Дневнике» («Гонсевский» вместо «Госевский», «Дроммонд» вместо «Драммонд» и т. п.).

Топонимы и названия историко-географических областей воспроизводятся в принятой в отечественной историографии форме («Данциг» вместо «Гданьск», «Ревель» вместо «Таллинн» или «Колывань» и т. п.; исключение сделано в единственном случае: «Львов» вместо «Лемберг»). Топонимы, которые приводятся в самом «Дневнике» одновременно в русском и иноязычном варианте, воспроизводятся в переводе в соответствии с написанием, избранным в источнике («Корела» и «Кексгольм», «Орешек» и «Нотебург» и т. п.).

Русские термины, записанные в «Дневнике» латиницей, полностью воспроизводятся в переводе с устранением, если это необходимо, фонетических неточностей или погрешностей переписчика (Woijewod как «воевода», Diak как «дьяк» и т. п.).

Термины, приведенные в «Дневнике» на польском языке, или латинские термины, вошедшие в политический обиход в Речи Посполитой, даются в переводе в соответствии с существующей в русской историографии традицией (Podkomorzy как «подкоморий», Palatinus как «палатин» и т. п.).

Немецкие термины, описывающие политические, административные и военные реалии, воспроизводятся в виде их общепринятых эквивалентов в современном русском языке. Так, General везде передается как «генерал», хотя из контекста очевидно, что в русских реалиях это слово чаще всего соответствует термину «воевода», а в польских или украинских – слову «гетман»; аналогичным образом «канцлер» (Cantzler) может обозначать и польско-литовского «канцлера», и русского «думного дьяка». В некоторых случаях, когда речь идет о России или Речи Посполитой, немецкие термины могут передаваться бесспорно соответствующими им понятиями, принятыми в русских источниках (Hofrat как «думный дворянин», Hofjuncker как «дворянин» и т. п.).

При комментировании «Дневника» особое внимание уделяется расхождениям между содержащимися в нем сведениями и данными иных источников, а также трактовками, распространенными в исследовательской литературе. Датировки отдельных событий оговариваются в комментариях только в тех случаях, когда «Дневник» явно расходится с датами, указанными в иных источниках или принятыми в исследовательской литературе. Для «Дополнений», лишенных дат, датировки отдельных событий приводятся лишь в случаях, когда хронология нарушена или изложение нуждается в такого рода пояснениях. Комментарии к именам и географическим названиям опущены, за исключением ситуаций, в которых сведения «Дневника» существенно отличаются от принятых в историографии или являются очевидно ошибочными. Краткие сведения об упомянутых в тексте лицах и их деятельности в 1654–1664 гг. приводятся в аннотированном указателе имен. Комментарием снабжены упомянутые впервые меры длины и веса, наименования монет и термины, понимание которых может вызвать трудности у читателя.

Издание немецкого текста в целом следует правилам, принятым для публикации немецких текстов раннего Нового времени[2] и предполагающим соблюдение некоторых общих принципов.

Сокращения раскрываются в квадратных скобках, за исключением наиболее употребительных, список которых дан в приложениях. Регулярные сокращения в окончаниях глаголов и прилагательных, а также в суффиксах наречий раскрываются полностью (bringen вместо bring., langen вместо lang., neulich вместо neul. и т. п.) без дальнейших оговорок.

Орфографические особенности рукописи по возможности воспроизводятся. Различение согласных и гласных букв (i/j и v/u) следует фактической фонетике. Лигатуры раскрываются полностью (ae вместо æ и т. п.).

Написание строчных и прописных букв и разделение на слова соответствуют современной орфографии; собственные и нарицательные имена существительные, в том числе заимствованные, пишутся с большой буквы.

Пунктуация принадлежит публикатору и следует современным нор-мам. Скобки, обозначенные в рукописи знаками |: и:|, переданы круглыми скобками. После порядковых числительных проставлена точка. Для удобства читателя в числительных от 1.000 для отделения последних трех знаков проставлена точка (10.000 и т. п.).

Пометы и исправления, сделанные в рукописи, не воспроизводятся, поскольку, вероятно, отражают не текст Боуша, а его последующую интерпретацию сотрудниками Академии наук XVIII в. Отдельные случаи, в которых представляется оправданным учитывать пометы, оговариваются в комментариях.

* * *

Неоценимую помощь и поддержку в работе над этой книгой оказали мне коллеги и друзья, щедро делившиеся своими знаниями и временем: Н.Е. Асламов, А.Д. Власова, М.А. Волков, И.В. Герасимова, А.Г. Гуськов, И.В. Дубровский, К.Ф. Ерназаров, И.И. Кожурина, А.М. Лобанов, Ингрид Майер, Т.А. Опарина, П.И. Прудовский, О.С. Сапожникова, М.А. Сорокина, Артем Усачев, Искра Шварц, Штефан Шнек. Разумеется, вся ответственность за ошибки и неточности в настоящем издании лежит на его научном редакторе.

Олег Русаковский

Список сокращений

НИОР БАН – Научно-исследовательский отдел рукописей Библиотеки Академии наук (Санкт-Петербург)

РГАДА – Российский государственный архив древних актов (Москва)

ПДС – Памятники дипломатических сношений Древней России с державами иностранными. Т. 1–10. СПб.: Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1851–1871

Leben und Taten – Versuch von einer Beschreibung des Lebens und der Taten Alexei Michailowitz // НИОР БАН. Собрание иностранных рукописей. F 16

Дневник переводчика Посольского приказа: автор, контекст, жанр

Олег Русаковский

Безгласные переводчики

На обложке этой книги – одно из самых известных изображений царского двора XVII в. Оно принадлежит перу Иоганна Рудольфа Сторна, который посетил Москву в составе посольства императора Священной Римской империи германской нации Леопольда I в 1661–1662 гг. Рисовальщик изобразил торжественный прием послов Августина фон Мейерберга и Гуильельмо Кальвуччи царем Алексеем Михайловичем в Золотой палате Московского Кремля 18 мая 1661 г.[3] Мы видим русского государя, его ближайших советников и телохранителей, русских придворных и самих императорских послов. По левую руку от них, спиной, вполоборота к зрителю, стоит человек. Различить черты его лица невозможно. Угадываются лишь очертания профиля – рисунок столь небрежен, что, кажется, Сторн наскоро добавил эту фигуру поверх уже расчерченных ступеней, ведущих к царскому трону. Подпись к рисунку называет этого человека «московитским переводчиком» (der moßcowitische Translator). Благодаря русским документам и запискам императорских послов[4] мы можем предполагать, что перед нами единственное сохранившееся изображение (едва ли его можно назвать портретом) переводчика Василия Боуша.

«Портрет со спины» оказывается невольной метафорой того, как историки в большинстве случаев смотрят на Боуша и его коллег. Благодаря исследованиям последних десятилетий мы многое знаем о переводчиках Посольского приказа, начиная от конкретных биографий и заканчивая обобщенным образом этой социальной и профессиональной группы[5]. Нам известно, что большинство этих людей не были русскими по рождению, а происходили в первом или втором поколении либо из числа иноземцев, оказавшихся, часто не по своей воле, в Москве, либо, как это часто случалось с переводчиками восточных языков, из покоренных народов Поволжья или Великой степи. Благодаря знанию одного, а чаще нескольких иностранных языков, а также собственному таланту, незаурядному жизненному опыту, эрудиции и удаче они были незаменимы для русского правительства и могли рассчитывать на успешную карьеру. Эти немногие люди работали над переводами посольской переписки, европейских новостных изданий, художественных, научных и технических книг. Их повседневный труд во многом обеспечил политические успехи России, ставшей в XVII в. ведущей державой Восточной Европы. Без их усилий была бы невозможна постепенная вестернизация русской культуры времен первых Романовых, которая подготовила в культурном и практическом отношении реформы петровского царствования.

Наш взгляд на переводчиков Посольского приказа остается, однако, во многом взглядом со стороны. За переведенными ими текстами и формализованным языком челобитных мы не слышим живых людей, зачастую так и не ставших своими в чужой стране. Немногочисленные свидетельства иностранцев, подавляющее большинство которых не были подданными царя и находились в России лишь временно, помогают реконструировать поведение московских переводчиков в отдельных эпизодах, но остаются фрагментарными и почти всегда нуждаются в дополнительной проверке. При этом до настоящего дня нам не были известны какие-либо объемные источники личного происхождения, в которых русские переводчики XVII в. рассказывали бы о своей деятельности или о том, как они воспринимали перипетии большой политики, с которыми сталкивались ежедневно.

Немецкая рукопись, найденная недавно в собрании Библиотеки Академии наук в Санкт-Петербурге, позволяет хотя бы отчасти заполнить эту лакуну. В библиотечной описи рукопись обозначена как «Дневник войны о войне (sic!) русских и поляков с 1654 по 1664 год». Действительно, содержащийся в ней текст представляет собой дневниковые записи за период с августа 1654 г. по конец 1664 г., снабженные краткими погодными «Дополнениями» (Supplementa). Речь, однако, не идет о личном дневнике в прямом смысле слова. Перед нами – история внешней политики России, и прежде всего ее войны с Речью Посполитой (1654–1667), ставшей ключевым событием в истории Восточной Европы XVII в.

В первые годы войны царь Алексей Михайлович, поддержав восставших против Речи Посполитой запорожских казаков, захватил почти всю территорию Великого княжества Литовского и часть украинских земель и добился в 1656 г. выгодного Виленского перемирия. В 1656–1658 гг. Россия вела в Прибалтике боевые действия против Швеции, также претендовавшей на часть польско-литовского государства, но не смогла добиться успеха и вынуждена была в 1658 г. заключить компромиссное Валиесарское перемирие, а в 1661 г. – Кардисский мирный договор. В 1658–1660 гг. русские войска, возобновив боевые действия, потерпели ряд поражений и были вынуждены перейти к обороне, а литовская шляхта и часть запорожского казачества встали на польскую сторону. По завершившему войну Андрусовскому перемирию Россия вернула потерянные в Смутное время Смоленск и Северскую землю, а также присоединила Левобережную Украину и Киев на правом берегу Днепра. За тринадцать лет, прошедших с начала войны, конфликт вышел далеко за пределы польско-литовских земель, а его прямыми или косвенными участниками оказались все ключевые державы Восточной, Южной и Центральной Европы: Швеция, Дания, Бранденбург, австрийские Габсбурги, Османская империя и Крымское ханство[6].

«Дневник» отразил множество граней этого сложнейшего конфликта. Его автор рассказывает о боевых действиях, поведении русских войск на оккупированных территориях, судьбе польских пленных в России, событиях при царском дворе, порче монеты, восстаниях и политической борьбе в России, Запорожской Сечи и на территории польско-литовского государства, пожарах, вспышках чумы и прочих бедствиях. Многочисленные и подробные сообщения, записанные, как кажется, очевидцем, относятся к приемам иностранных послов в Кремле и переговорам русских дипломатов на посольских съездах с польскими и шведскими представителями. Хотя большая часть сообщений, несомненно, отражает взгляд из Москвы, автор «Дневника» не скрывает своей неприязни к «московитам» и сочувствия к тем, кого он именует «поляками».

Рассказчик не называет своего имени и избегает любых упоминаний о себе и своей семье. Его знания о российской дипломатии, однако, столь обширны, приводимые сведения точны, а владение несколькими языками – немецким, русским и польским – несомненно, что предположение о службе автора в Посольском приказе напрашивается само собой. Последующие сопоставления данных «Дневника» и приказной документации всецело подтверждают эту догадку. Их совокупность почти неопровержимо свидетельствует о том, что автором «Дневника» был Василий (или, вернее, Кристоф, если использовать его немецкое имя) Боуш, которого Сторн запечатлел за работой в 1661 г. Сочинение Боуша не только содержит уникальные свидетельства об истории России середины XVII в., но и позволяет разглядеть в ее авторе человека, охваченного сильной политической эмоцией и ищущего способы и жанровые рамки ее выражения. Настоящая публикация впервые представляет современному читателю этот своеобразный текст в комментированном русском переводе и (в приложениях к электронному изданию) немецком оригинале[7].

Все начинается с рукописи

Хранящаяся в БАН рукопись представляет собой, насколько нам известно, единственный сохранившийся список «Дневника». Это поздняя беловая копия, выполненная профессиональными писцами. Манускрипт in folio занимает 189 листов. Для него характерны широкие внешнее, верхнее и нижнее поля, в то время как поля с внутренней, примыкающей к переплету стороны листов отсутствуют совершенно, что в редких случаях затрудняет чтение. Использованная бумага может быть с большой долей вероятности датирована периодом между 1710 и 1740 гг.[8] Рукопись заключена в переплет из плотного картона, выполненный, вероятно, в конце XVIII – первой четверти XIX в. На внешней стороне его верхней крышки вытеснен императорский герб в виде двуглавого орла, а на первом листе – штамп Академии наук того же времени с аналогичным гербом.

Пагинация в рукописи непрерывна и, вероятно, выполнена некоторое время спустя после ее написания. Очевидно, что конец списка (одна или несколько тетрадок) утрачен. Текст обрывается на середине предложения внизу последнего, 189-го листа. Один из листов, а именно лист 115, не имеет отношения к основному содержанию и, вероятно, был подшит по ошибке во второй половине XVIII в. На его обороте помещается список книг, переданных в библиотеку Академии из собраний различных учреждений по распоряжению княгини Екатерины Романовны Дашковой, директора Академии в 1783–1794 гг.

Основной текст написан двумя четкими почерками, очевидно, принадлежащими профессиональным писцам первой половины XVIII в. Объем выполненной ими работы неравен. На долю первого переписчика пришлось более 90 процентов текста, в то время как второму принадлежит лишь относительно короткий фрагмент на листах с 47-го по 54-й (записи с 11 января 1657 г. по 22 апреля 1658 г. и «Дополнение» к 1657 г.). Текст на написанных им листах, за исключением двух последних, заключен в прямоугольную рамку, а поля сокращены. Кроме того, в пометах можно выделить еще по меньшей мере два почерка, значительно более небрежных. Одним из них сделан латинский подзаголовок Res gestae Cz[aren] Alexii Mich[ailowicz] ab Anno 1654 usque 1664 – «Деяния царя Алексея Михайловича с 1654 по 1664 г.» в начале текста, вторым – рубрикация на полях рукописи. Вероятно, первым из этих почерков сделаны также частые пометы и исправления внутри текста рукописи, касающиеся орфографии, замены или объяснения отдельных слов, фразеологических и грамматических конструкций.

Немецкий язык, на котором написан текст, был, несомненно, родным для автора, привычного к написанию сложных текстов на этом языке. Синтаксис «Дневника» подчас весьма запутан за счет большого количества сложноподчиненных предложений и оборотов, заключенных один в другой, что в целом характерно для немецких барочных текстов. Некоторые синтаксические конструкции не завершены, возможно вследствие ошибок переписчиков, и представляют определенные сложности для понимания. Ошибкам переписчиков, быть может, следует приписать и нерегулярность падежных и глагольных форм. Некоторые формы сильных глаголов (претеритум begunte, fund; причастия abgesand, vermuchtet; инфинитивы begaben, gelangen и т. п.) весьма необычны. При этом в «Дневнике» довольно мало диалектных слов и выражений, заимствованных из нижненемецкого языка, которые могли бы указать на возможное происхождение автора (Kante, Tolk, Skute, vertrokken и некоторые другие).

Будучи носителем немецкого языка, автор «Дневника» продемонстрировал также владение русским и польским языками. Он уверенно и свободно употребляет русские термины, относящиеся к придворным, государственным и военным чинам, и приводит для них корректные немецкие соответствия. Его транслитерации русских личных имен и топонимов в большинстве своем оправданны и последовательны, а допущенные в них отдельные ошибки (например, Almar вместо Almaz в имени думного дьяка Алмаза Иванова и т. п.) следует, вероятно, приписать небрежности переписчиков. Велико в «Дневнике» также число слов и выражений, заимствованных из латинского и французского языков, что, впрочем, типично для немецких текстов XVII в.

Отмечая в целом довольно большую аккуратность переписчиков «Дневника», нельзя исключать, что некоторые фрагменты текста не вошли в копию, которой мы располагаем сегодня. Отдельные предложения в тексте заканчиваются сокращением etc. («и т. д.»). Остается неясным, следовали ли переписчики имевшемуся у них протографу или же подходили к тексту с некоторой долей избирательности. Вместе с тем достаточная степень откровенности дошедшего текста, автор которого не скрывал своей неприязни ко многим действиям русских, в особенности к их политике на оккупированной территории Великого княжества Литовского, исключает, как кажется, возможность последовательной цензуры по политическим мотивам со стороны переписчиков.

В стенах Академии

Все сведения об истории рукописи, которыми мы располагаем, относятся к одному эпизоду из истории Санкт-Петербургской Академии наук. В феврале 1735 г. правительство императрицы Анны Иоанновны приняло решение о переиздании «Уложения» царя Алексея Михайловича с параллельным немецким текстом. В качестве своеобразного развернутого предисловия к этому изданию сотруднику Академии Иоганну Георгу Лоттеру было поручено подготовить биографию царя на немецком языке с последующим переводом на русский[9]. Уроженец Аугсбурга, учившийся в Галле и окончивший университет в Лейпциге, Лоттер получил известность как автор работ по античной и средневековой истории и в 1734 г. принял должность профессора риторики и греческих и римских древностей при Петербургской Академии наук. Помощь Лоттеру, в частности, в составлении генеалогических таблиц по русской истории, оказывал его более известный соотечественник, историк и филолог Готлиб Зигфрид Байер[10]. Он же взял на себя завершение жизнеописания после смерти коллеги в апреле 1737 г.

Труд Лоттера и Байера, озаглавленный «Опыт описания жизни и деяний царя Алексея Михайловича», сохранился в полной беловой копии в Библиотеке Академии наук. Знакомство с этим объемным текстом, занимающим 339 листов in folio, не оставляет сомнений в том, что главным камнем преткновения для его авторов стала языковая проблема. Оба немецких историка прожили в России недолго и не овладели в должной степени русским языком. В своей работе они отчасти опирались на выписки из русских нарративных источников, которые были по заказу Лоттера переведены на латынь кем-то из русских сотрудников Академии. В рукописи «Жизни и деяний» эти латинские выписки, с краткими и не всегда понятными указаниями на их происхождение, приведены параллельно основному тексту. Помимо этих фрагментарных записей, Лоттер и Байер использовали иноязычные свидетельства. Описывая ход войн Швеции с Речью Посполитой и русским государством, они широко ссылаются на «Историю Карла Густава» Самуэля фон Пуфендорфа, а для описания русско-польской войны используют латинские сочинения польских авторов. Кроме того, в рукописи приведен в пересказе один объемный фрагмент из знаменитого дневника шотландского наемного офицера Патрика Гордона за 1661 г.[11] Рассказ о казацком мятеже на Украине в 1668–1669 гг. и восстании Степана Разина в 1670–1671 гг. опирается на не дошедший до нас дневник некоего немецкого офицера, служившего в одном из русских солдатских или рейтарских полков[12].

Рукопись «Дневника» оказалась для Лоттера и Байера поистине бесценной находкой. Описывая вступление царских армий в пределы Великого княжества Литовского в 1654 г., они впервые дают ссылку на «рукопись пленного поляка, который затем остался на русской службе в качестве переводчика (Translateur) (Григория Колерцкого (Gregori Kolerczky)) и описал события 1654–1664 гг. и которому мы, за недостатком многих известий, будем большей частью следовать, исключая те случаи, когда я (sic!) обращаюсь к польским писаниям»[13]. Это откровенное признание совершенно справедливо. В дальнейшем наши авторы более тридцати раз прямо упоминают сочинение «Колерцкого» как свой основной, а в подавляющем большинстве случаев и единственный, источник. Фактически же «Жизнь и деяния» превращаются в подробный, иногда почти дословный пересказ «Дневника». Когда сведения «Колерцкого» вступают в противоречие с сообщениями Пуфендорфа, академики, не утруждая себя аргументами, принимают на веру записи «Дневника»[14]. Говоря о скандальном приеме английского посольства в Кремле в ноябре 1663 г., они замечают: «Все последующее взято из журнала (Journal) Г. Колерцкого; напротив, можно воздержаться от чтения напечатанных путевых заметок, которые совершенно пристрастны (voller Partheylichkeit ist)»[15], имея в виду, вероятно, записки секретаря английского посольства Ги Мьежа[16].

Дойдя в своем изложении до начала 1665 г., один из немецких историков с сожалением отмечает: «До сей поры журнал Колерцкого служил мне верную службу. Здесь, однако, он кончается, и я не нахожу никаких известий, кроме тех, которые я могу почерпнуть из другого журнала одного немецкого офицера, начинающегося, однако, лишь с 1667 г. Поэтому я не могу ничего сказать в особенности об Андрусовском мире и вообще о 1665 и 1666 годах»[17]. Таким образом, Лоттер и Байер пользовались тем текстом «Дневника», которым сегодня располагаем мы и который открывается описанием событий лета 1654 г. и обрывается концом 1664 г.

Опубликованные протоколы заседаний Конференции – центрального управляющего органа Академии наук – позволяют реконструировать процесс работы Лоттера и Байера и сделать предположения о происхождении использованных ими источников. 12 декабря 1735 г. копиист Академии Юберкампф получил приказ «являться к барону Гюйсену и со всем тщанием подготавливать отрывки (excerpta), относящиеся к русской истории, в особенности касающиеся жизни Великого Князя Алексея Михайловича, [из сочинений], которые принадлежат барону Гюйсену»[18]. В то же время нет никаких свидетельств, ни подтверждающих нахождение интересующей нас рукописи у дипломата русской службы Генриха фон Гюйссена или по крайней мере его знакомство с ней, ни отрицающих такую возможность. В исторических сочинениях самого Гюйссена материал «Дневника» использован не был; впрочем, экскурсы в царствование Алексея Михайловича в них были весьма кратки и не требовали специального отбора источников[19]. По сведениям, которые приводит, хотя и без дальнейших ссылок, историк Академии П.П. Пекарский, выданные Лоттеру манускрипты могли происходить из библиотеки покойного сподвижника Петра I Якова Брюса[20]. Брюс действительно умер в апреле 1735 г., но опубликованные описи его собрания не содержат никаких упоминаний о рукописи, содержание которой было бы сходно с «Дневником»[21].

Первую часть своего труда, занявшую в чистовой копии 48 листов, Лоттер завершил в конце октября 1736 г.[22] К этому тексту прилагались родословные древа последних Рюриковичей и первых Романовых, выполненные Байером и включенные впоследствии в беловую рукопись[23]. Зимой 1736/37 г. в ход работ, однако, вмешалась болезнь историографа, вызванная, по официальной версии, скверным петербургским климатом, а по отзывам современников, невоздержанностью по части женского пола[24]. 8 февраля 1737 г. врачи еще обнадеживали Лоттера в том, что весной он сможет вернуться к работе[25], но уже 1 апреля 1737 г. историк скончался[26].

Еще при жизни Лоттера, в феврале-марте 1737 г., его черновики и подготовительные материалы, включая «шесть письменных известий о России (sechs Stück schriftliche Nachrichten von Russland)», передали Байеру как продолжателю труда умирающего историка[27]. Байер, хотя и жаловался на недостаток источников, завершил свою работу к осени 1737 г., представив Академии 4 ноября беловую рукопись «Жизни и деяний…» – вероятно, ту самую, которой мы располагаем сегодня[28]. Она, однако, так и не была опубликована. Возможно, одной из причин этого стала скоропостижная кончина Байера 10 февраля 1738 г.[29] Продолжателей у историка не нашлось. Сложно сказать, осталось ли руководство Академии недовольно результатами изысканий Лоттера и Байера, или же в правительстве вовсе потеряли интерес к этому историческому сюжету.

«Жизнь и деяния…» оказались прочно забыты и за последующие без малого три столетия удостоились разве что кратких упоминаний в общих работах по истории Академии. Столь же незавидной была и судьба использованных Лоттером и Байером материалов. Списки, сделанные по заказу Академии, в том числе сохранившаяся до сегодняшнего дня рукопись «Дневника», оказались в академическом архиве. Оригиналы же возвратили владельцам или, если последние не высказывали заинтересованности в них, выставили на продажу[30]. Вероятно, именно тогда стены Академии покинул и был навсегда утрачен протограф «Дневника».

«Дневник» в поисках автора

Кто же был автором «Дневника»? В самом источнике нет прямых указаний на его создателя. Более того, очевидным кажется желание автора скрыть собственное имя. Как уже говорилось, он полностью сконцентрирован на политических событиях и не сообщает никаких подробностей о себе лично. Местоимение «я» употреблено в тексте лишь два раза – в исполненном драматического накала повествовании о голоде в Белоруссии в 1657 г. (л. 49) и в совершенно нейтральном по тону описании въезда английского посла в Москву в 1664 г. (л. 137 об.). Два этих случая столь несхожи и по предмету, и по тону рассказа, что объяснить эти неожиданные переходы к повествованию от первого лица чем-либо, кроме случайных оговорок, едва ли возможно.

Примечательно и использование в «Дневнике» местоимения «мы». Хотя неприязнь автора к «московитам» очевидна, во всех случаях выражения «мы», «наши» или «наша сторона» употребляются в тексте в отношении московских дипломатов и, реже, подданных русского государя вообще. Вместе с тем, много говоря об иноземцах на русской службе, автор почти никогда не причисляет себя к ним. Единственное исключение вновь приходится на одно из самых эмоционально насыщенных мест «Дневника» – рассказ об избавлении от тягот русского плена некоей польской девицы Полянской, которой помогали «мы», т. е. иноземцы, к коим автор, очевидно, причисляет себя (л. 79–79 об.).

Учитывая скудость подобных примеров, а также принимая во внимание видимое нежелание автора раскрывать свое инкогнито, исследователю приходится полагаться на косвенные соображения. Соединение в «Дневнике» глубоких знаний о русском государстве и его повседневной дипломатической практике с неприязнью к его жителям и симпатией к полякам заставляет подозревать в авторе подданного Польской короны, волею обстоятельств оказавшегося на службе в Москве. Владение, причем, вероятно, письменное, несколькими иностранными языками указывает на переводчика Посольского приказа, тем более что многие из них попадали на службу путем плена и, вероятно, питали сложные чувства к своей новой родине. Установить среди них автора «Дневника» помогает то, что мы можем с известной долей уверенности проследить его итинерарий. При внимательном чтении «Дневника» бросается в глаза, что в те месяцы, когда внимание автора концентрируется на ходе отдельных посольских съездов с поляками и шведами, проходивших вдали от столицы, сведения о приемах и переговорах в Москве пропадают из текста, а замечания общеполитического характера становятся отрывочными и касаются только самых значимых событий. Естественно предположить, что автор сам ездил на описанные им переговоры, покидая на это время Москву. Набор подобных поездок для каждого из приказных переводчиков хорошо известен, и простое сопоставление их послужных списков с «Дневником» может с большой долей вероятности указать на его создателя.

Первые читатели «Дневника», познакомившиеся с ним в 1730-х годах, не могли пойти предложенным путем, поскольку документы Посольского приказа оставались тогда неразобранными. Академики справедливо искали автора текста среди немногих переводчиков Посольского приказа, упомянутых в тексте в третьем лице. Наиболее подходящей кандидатурой им казался некий «Григорий Колерцкий», названный в «Дневнике» среди членов русской делегации на посольском съезде под Вильной в 1656 г. (л. 23). В маргиналиях к «Жизни и деяниям» он упоминается как автор «Дневника» несколько раз. Скорее всего, выбор Лоттера и Байера остановился на «Колерцком», поскольку два других фигурирующих в тексте переводчика с польскими или западнорусскими фамилиями – Людвиг (Степан) Ширецкий и Ян (Иван) Булак – были, по сообщению самого источника, сосланы в январе 1664 г. в Казань и не могли стать свидетелями событий, описанных на последних страницах «Дневника» (л. 136)[31].

Даже поверхностного знакомства со списками переводчиков, служивших в Посольском приказе в 1650–1660-х годах, достаточно, однако, чтобы убедиться в отсутствии среди них человека по имени Григорий Колерцкий. Само это имя в использованном в «Дневнике» написании звучит неестественно и на польском, и на русском языках. Как уже говорилось, ошибки в написании русских и польских имен, фамилий и названий иногда встречаются в тексте, вероятно, по вине переписчиков. Казалось разумным отождествить Колерцкого с Григорием Колчицким, который действительно служил в Посольском приказе переводчиком польского, латинского и белорусского языков с 1655 г. и принимал участие в подробно описанном в «Дневнике» Виленском съезде 1656 г.[32] Уже П.П. Пекарский, основываясь на заметках величайшего из академических историков XVIII в. Герхарда Фридриха Миллера, прямо именовал «Дневник» «рукописью Колчицкого»[33].

Слишком многое, однако, не позволяет считать Колчицкого автором «Дневника». Во-первых, он происходил из Киева и был, очевидно, православным по рождению. «Дневник» же не обнаруживает особенного интереса к малороссийским делам, а православие оставалось для его автора чужой верой. Во-вторых, Колчицкий оказался в Москве уже в 1651/52 гг. по приглашению своего брата Степана, также переводчика Посольского приказа[34]. Его решение о переезде в Россию носило, насколько можно судить, добровольный характер и не было связано с пленом и иными трагическими обстоятельствами, наложившими отпечаток на автора «Дневника». Наконец, ничто не указывает на то, что Колчицкий знал немецкий язык, переводил с него и тем более мог вести на нем тайный дневник.

Хотя Колчицкий участвовал в двух посольских съездах, описанных в «Дневнике», – под Вильной в 1656 г. и в Борисове в 1660 г. – в остальном его предполагаемый итинерарий не слишком хорошо согласуется с текстом. Так, вскоре после съезда в Борисове он отправился в качестве переводчика в полки князя Юрия Алексеевича Долгорукого и был ранен в битве на Басе 28 сентября 1660 г.[35] В «Дневнике» это сражение коротко упомянуто (л. 81), но об иных подробностях похода не сообщается. Летом и осенью 1663 г. Колчицкий ездил к запорожским казакам[36], в то время как «Дневник» за это время полон сообщениями из Москвы. Сведений об участии Колчицкого в посольских съездах с поляками в 1658, 1662 и 1664 гг. и тем более в пограничных переговорах со шведами в 1659 г. обнаружить не удалось. Между тем «Дневник», подробно освещающий эти съезды, почти не оставляет сомнений в том, что автор был их непосредственным участником.

Выход из этого противоречия легко найти. Можно предположить, что сотрудники Академии ошиблись, идентифицировав «Колерцкого» (Колчицкого) как автора «Дневника» из-за его польской фамилии. В том же перечислении участников Виленского съезда 1656 г. назван и другой переводчик Посольского приказа – Кристоф Боуш[37]. Именно он, как уже говорилось, видится идеальным претендентом на роль автора нашего источника. Биография Боуша, которую можно проследить, во всяком случае для периода после 1654 г., обнаруживает большое количество совпадений с предполагаемым жизненным путем автора «Дневника». К реконструкции этой биографии – в чем-то исключительной, а в чем-то, напротив, вполне типичной – нам и предстоит обратиться.

Кристоф Боуш: имя, язык, происхождение

Немецкое имя Боуша – Кристоф – известно исключительно из «Дневника». В документации Посольского приказа он упоминается под своим православным именем Василий, иногда также как «Василий Якимов сын Боуш»[38]. Его фамилию приказные подьячие часто записывали также как Бауш и, иногда, Баушев. Сам переводчик, однако, предпочитал вариант через «о». Это со всей очевидностью явствует не только из «Дневника», орфографию которого мог исказить переписчик, но и из двух несомненных русских автографов Боуша – расписки в получении прибавочного хлебного корма от 28 января 1662 г.[39] и крестоприводной записи об отсутствии у него поместий от 5 августа 1663 г.[40] Выписка «на пример», сделанная в Посольском приказе в 1673 г., называет Боуша курляндцем[41]. Иных указаний на его происхождение в русских источниках нет, поэтому в справочной литературе это свидетельство не ставится под сомнение. Единственный известный автограф Боуша, выполненный латиницей – поручная запись от 24 августа 1655 г. за некоего жителя Велижа Ивана (Яна) Казимирова сына Свидерского, перешедшего в царское подданство и православную веру, – воспроизводит, однако, полонизированную версию его имени (Wasilej Bohusz rękę przyłożył), переданную приказными подьячими в русском тексте документа как Богуш[42].

Начиная с первых лет работы в Посольском приказе и до своей смерти Боуш работал с тремя языками – немецким, польским и латынью. Несомненно, все эти языки, равно как и русский, автор «Дневника» знал превосходно. Кроме того, Боуш в какой-то степени владел распространенными в Балтийском регионе немецкими диалектами. Так, в феврале 1661 г. он экзаменовал взятого в плен под Дерптом Федора Лопова, который пытался поступить в Посольский приказ в толмачи цесарского (немецкого) языка, и установил, что тот знает лишь «лифляндский язык», т. е. один из местных немецких диалектов. Это, впрочем, не помешало Лопову получить искомое место, и в том же году начать в приказе успешную карьеру уже в качестве золотописца – мастера миниатюры и художественного оформления документов[43].

Записки иноземцев, сталкивавшихся с Боушем во время их пребывания в России, дают весьма противоречивые сведения относительно его происхождения, имени и владения языками. Рагузанский дворянин Франо Гундулич (Франческо Гондола), посетивший Россию в составе императорского посольства в 1655–1656 гг., писал о том, что переводчик на переговорах с царем в Полоцке 10 июля 1656 г., «какой-то новокрещеный курляндец, был небольшой знаток нашего языка»[44]. Почти нет сомненения, что речь в данном случае идет о Боуше. Остается, однако, неясным, имеется ли в виду под «нашим языком» разговорная «славянская» смесь из русского и южнославянских языков, на которой Гундулич, по собственным уверениям, имел беседы с царем[45], или все же немецкий, бывший одним из главных языков переговоров.

Версия о курляндском происхождении Боуша не является единственной. Андреас Роде, секретарь датского посла Ганса Ольделанда, побывавшего в Москве в 1658–1659 гг., свидетельствовал, что обязанности толмача при них исполнял «пленный и перекрещенный лифляндец Василий Багус»[46]. Сходную полонизированную форму – Богуш (Bogusz), знакомую нам по поручной расписке 1655 г., – использовал в своем дневнике и польский дипломат Стефан Франтишек Медекша, бывший на переговорах с русскими комиссарами в Смоленске летом 1662 г. Медекша, однако, называл переводчика скрывшим свое происхождение поляком, «присягнувшим на царское имя и окрещенным» (na imię carskie przysięglym i ochrezonym, ani znaé że Polak)[47]. Латинизированное написание Bauscius использовал и императорский посланник Августин фон Мейерберг, имевший дело с Боушем во время своего визита в Москву в 1661 г.[48] Наконец, Якоб Кетлер, герцог Курляндский, в грамоте главе Посольского приказа Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину от 2 января 1668 г., извещавшей о смерти Боуша в Митаве, называл его «благородным господином Василием Баушке (den wolgebohrnen Herrn Basilium Bauschke)»[49].

Итак, источники зафиксировали три версии происхождения Боуша (курляндец, лифляндец или поляк) и четыре различные формы его имени, каждая из которых может указывать на его этническую принадлежность и, возможно, на место рождения. Написание «Боуш» (Bousch), использованное в «Дневнике» и в собственноручных расписках переводчика, весьма редко в современном немецком и не зафиксировано в балтийском регионе в раннее Новое время. Фамилия «Богуш» («Багуш»), напротив, оставляет широкий простор для предположений. Она происходит от западнославянского личного имени Богуслав, для которого уже в Средневековье в польском языке зафиксированы формы Bogusz, Bohusz, Bogosz, Bosz, Boszek и т. д. Широко известны также происходящие от него польские и литовские фамилии – Богушевич, Богушевский и т. п. Имя Богуслав вошло и в немецкий именослов балтийского региона, став, в частности, одним из родовых имен Померанского правящего дома. Носитель подобной фамилии мог, таким образом, происходить из практически любой языковой и этнической среды и быть немцем, поляком, литовцем и т. д. Нельзя, однако, исключать и того, что Богуш (Богуслав, Боуш) в действительности – второе (после первого – Кристоф) имя переводчика, а подлинная его фамилия в таком случае остается для нас неизвестной.

Наконец, вариант «Бауш» (Bausch) кажется привлекательным и с лингвистической, и с географической точки зрения. Этот вариант распространенной фамилии Busch весьма часто встречается как в верхне- так и в нижненемецких диалектах. Носители ее известны и в балтийском регионе, в том числе на территории Курляндии. Представители рода Бушей в конце XVI–XVII вв. были бюргерами в Голдингене и Митаве, где один из них, Ульрих (ум. в 1687 г.), даже стал членом городского совета[50]. Кроме того, есть искушение связать написание «Бауш», особенно в варианте Bauschke, предложенном курляндскими чиновниками в 1667/68 гг., с названием города Бауск (Bausk) на крайнем востоке герцогства (ныне – Бауске, Латвия). Это предположение кажется тем более заманчивым, что в одном из переводов западных печатных изданий, выполненном в Посольском приказе в 1660 г., название Бауск передано как Бауш[51]. Перевод этот анонимен, но делался он с голландского, и едва ли его автором был сам Боуш, не знавший этого языка. Не означает ли тогда Боуш (Bausch, Bauschke) выходца из Бауска или его окрестностей? Следует, правда, иметь в виду, что в самом «Дневнике» Бауск упомянут единожды как Bausk (л. 62 об.), что весьма далеко от написания в источнике имени переводчика.

Неожиданную информацию о социальном и географическом происхождении Боуша можно почерпнуть из челобитной, поданной переводчиком в мае 1656 г. Согласно ей, в том же году русские войска взяли в плен под Старым Быховом «лотыша, вотчинного моего подданного, холопа Анца Браздина», который теперь посажен за приставом в Москве. Боуш просил передать Браздина ему в услужение, «чтоб он по-прежнему холопом и работником моим был»[52]. Как свидетельствует помета на обороте листа, приказные служащие согласились с притязаниями Боуша на владение холопами по праву «вотчинника» и решили отдать Браздина ему, «а в Смоленск не посылать, для того, что он про себя сказал ложно, что он шляхтич»[53]. Как видим, показания пленного о самом себе отличались от слов переводчика. Остается только гадать, в каких действительно отношениях состояли Боуш и Браздин в их прежней жизни, насколько искренними были их утверждения и свидетельствовало ли вмешательство Боуша в судьбу прежнего знакомого о стремлении помочь ему или, напротив, имело целью извлечь выгоду из его несчастий.

Хотя единственная запись в русских документах и большинство свидетельств иностранцев сходятся в том, что Боуш происходил из Курляндии, автор «Дневника» кажется весьма мало заинтересованным в событиях в герцогстве и в перипетиях русско-курляндских отношений[54]. Сведения о Курляндии никак не выделяются в источнике ни по частоте, ни по подробности изложения, ни по эмоциональному накалу. Автор сочувствует «невинному герцогу Курляндии», оказавшемуся в 1658 г. пленником шведского фельдмаршала Роберта Дугласа (л. 68 об. – 69), но порой допускает подобные выражения и в отношении исторических деятелей, с которыми его очевидно ничто не связывало, таких как казацкие полковники Сомко и Золотаренко, убитые в 1663 г. по приказу их соперника, гетмана Брюховецкого (л. 130–132), или боярин Никита Алексеевич Зюзин, пострадавший за сношения с опальным патриархом Никоном (л. 182 об. – 183 об.).

Постоянные симпатии автора «Дневника» обращены только к одной группе – «полякам». Этот этноним, или, вернее, политоним, он трактует очень широко, понимая под ним население или, во всяком случае, дворянство и горожан едва ли не всей Речи Посполитой – от собственно Польского королевства до окрестностей Смоленска. Термины же «Литва», «литовцы» и «литовский» употребляются в «Дневнике» исключительно в узком административном смысле, применительно к государственным структурам Великого княжества Литовского, и прежде всего к его армии. На зависимые от Речи Посполитой территории, в частности на Курляндию, политоним «поляки», очевидно, не распространяется, и вопрос о том, причислял ли себя к ним сам автор, остается открытым.

Неопределенны указания «Дневника» и на конфессиональную принадлежность его автора. О делах веры он говорит неохотно и всегда в контексте политики или ритуала, но не предмета своей совести. Очевидно, что он, даже если и перешел в православие формально, остался чужд «суеверной религии» русских (л. 178 об.). Его сообщения о русском духовенстве сводятся к коротким рассказам о монахах, предававшихся всем видам разврата – от насилия над мальчиками до скотоложества (л. 6). Весьма негативен и его отзыв о местоблюстителе Киевской митрополии Мефодии (Максиме Филимоновиче) в связи с участием последнего в так называемой Черной раде 1663 г. (л. 131 об. – 132 об.). При этом никакого интереса ко внутренним делам православной церкви автор «Дневника» не проявляет. Из всех событий русского Раскола он счел нужным сообщить (правда, довольно подробно) лишь об отъезде патриарха Никона из Москвы в Новоиерусалимский монастырь в июле 1658 г. (л. 55), попытках бояр, действовавших по царскому поручению, выяснить причины этого отъезда (л. 124) и не менее неожиданном возвращении Никона в Кремль и службе в Успенском соборе в декабре 1664 г. (л. 182 об. – 183 об.). Эти события общеизвестны, и наш обычно аккуратный автор не мог пройти мимо них, но ничто не указывает на его желание занять чью-либо сторону в этом конфликте. Вместе с тем в «Дневнике» нельзя усмотреть очевидных симпатий ни к католикам, ни к протестантам, хотя Боуш, если он действительно происходил из Курляндии, вероятно, воспитывался в лютеранской вере. Косвенно о лютеранском вероисповедании автора свидетельствует и последовательное использование в «Дневнике» юлианского календаря, хотя объяснением здесь может служить и привычка, приобретенная на русской службе.

Из пленников в переводчики

Когда именно и при каких обстоятельствах Боуш оказался на русской службе? Единственным свидетельством, проливающим свет на этот вопрос, остается краткая выписка, сделанная в Посольском приказе почти через шесть лет после смерти Боуша и спустя два десятилетия после описываемых событий, в сентябре 1673 г.: «В прошлом во 162-м году взят в полон под Шепелевичами… курляндец Василей Боуш, и был в тюрьме по 164-й год, во 164-м году по указу великого государя взят он, Василей, в Посольской приказ для цесарского и польского языков в переводчики»[55]. Итак, названо точное место, а с ним фактически и дата – 14 августа 1654 г., когда войска князя Алексея Никитича Трубецкого разгромили армию великого гетмана Литовского князя Януша Радзивилла близ села Шепелевичи (ныне – Могилевская область, Беларусь). Эта победа стала самым серьезным успехом русских войск в кампании 1654 г. в полевом сражении, фактически лишив польско-литовскую сторону надежд на деблокаду осажденного Смоленска и предопределив его капитуляцию чуть более месяца спустя[56].

К сожалению, этому позднему сообщению едва ли можно доверять всецело. Если предположить, что Боуш был автором «Дневника» и описывал в нем преимущественно произошедшее в непосредственной близости от себя, то версия о его пленении именно под Шепелевичами не кажется бесспорной. В «Дневнике» действия войск Трубецкого кратко упоминаются только в «Дополнении к 1654 году». Напротив, первые поденные записи относятся к маневрам войск князя Якова Куденетовича Черкасского между Копысью, Оршей и Дубровной 4 и 5 августа, сразу после сражения под Шкловом 2 августа 1654 г., а затем к событиям в царском лагере под Смоленском, в том числе о доставке туда пленных, взятых под Полоцком (л. 1–1 об.). Едва ли автор «Дневника» оказался в числе этих пленных, поскольку в таком случае он не мог быть хорошо осведомлен о действиях Черкасского под Оршей, отстоявшей почти на 200 километров к юго-западу. Скорее, он мог оказаться в расположении армии Черкасского после взятия Орши или разорения ее окрестностей в последние дни июля 1654 г.[57]

Сообщение о том, что Боуш «был в тюрьме по 164-й год», т. е. самое раннее по сентябрь 1655 г., также вызывает сомнения. Современная событиям выписка, сделанная осенью 1655 г., кажется более правдоподобной: «В прошлом во 163-м году июня в 27 день по государеву… указу велено быть в Посольском приказе в переводчиках Василью Баушу, а государева жалованья учинен ему оклад 22 рубли»[58]. Поденный корм размером два рубля три алтына выдавался переводчику именно с 27 июня 1655 г.[59] Впрочем, в другой росписи о выплате жалования, также относящейся ко второй половине 1655 г., временем начала его приказной службы указан июль[60]. 24 августа 1655 г. он уже в статусе приказного переводчика оставил упомянутую выше поручную запись за Ивана Свидерского. Боуш упомянут в этих ранних документах уже под своим русским именем Василий и, очевидно, успел принять к тому времени православие. Вероятно, для этого он провел некоторое время не «в тюрьме», а, как это было принято для желавших или вынужденных сменить вероисповедание иноземцев, «под началом» для исправления в вере в одном из московских или подмосковных монастырей.

Данные «Дневника» целиком соответствуют этим предположениям. За описанием боевых действий в окрестностях Смоленска в нем следуют упоминания происшествий в Возмищенском Рождества Пресвятой Борогородицы Никольском монастыре под Волоколамском, датированные 24 сентября 1654 г., а также началом января 1655 г. (л. 1, 5 об. – 6). Возможно, столь длительное пребывание в монастыре объяснялось тем, что до Москвы было невозможно добраться из-за свирепствовавшей там чумы. 1 марта 1655 г. автор «Дневника» уже находился в столице и наблюдал выезд царя в поход на Вильну (л. 6). Затем записи прерываются на полгода и возобновляются первым известием, касающимся Посольского приказа, – объявлением о возвращении посланников из Курляндии (л. 6 об.) – после чего следуют уже регулярно и не оставляют сомнений в том, что их автор из первых рук получал сведения о внешней политике Российского государства.

Уже 7 октября 1655 г. автор «Дневника» стал свидетелем въезда в Москву императорских послов Аллегретто де Аллегретти и Иоганна Дитриха фон Лорбаха, а под датой 18 декабря подробно описал их прием в Кремле (л. 6 об. – 8 об.). Из русских документов о приеме посольства мы знаем, что Боуш участвовал в работе с грамотами, привезенными императорскими послами, в частности, переводил 11 января 1656 г. один из «листов», поданных ими в Посольском приказе[61]. В те же дни он перевел на немецкий и царскую грамоту, отправленную герцогу Курляндскому с послом Григорием Богдановым, следовавшим к императору в Вену[62], а также ряд польских документов[63]. Тогда же Боуш с полным правом писал о себе в обращенной к царю челобитной: «Работаю я, холоп твой, всякие твои государевы немецкие, цесарские и польские, частию и латинские дела в посольском приказе неотступно»[64].

Летом 1656 г. Боуш уже в достаточной степени пользовался доверием руководства Посольского приказа, чтобы отправиться в составе русской делегации на съезд с польскими комиссарами под Вильной[65]. Как уже говорилось, именно к этому времени относится единственное упоминание Боуша в «Дневнике» в записи от 13 июля 1656 г. (л. 22 об.). Оно вполне подтверждается данными посольской книги 1656 г. о переводах польских и немецких документов, сделанных Боушем на съезде, а также его участии в качестве толмача в совещаниях русских комиссаров с императорскими послами[66]. Тогда же Боуш впервые присутствовал на тайной аудиенции, данной царем в Полоцке императорским послам 10 июля 1656 г. и описанной Франо Гундуличем[67]. Об этой тайной аудиенции мы читаем и в «Дневнике» (л. 22 об.).

В 1657 г. Боуш был свободен от посольских посылок. Известно лишь о его кратковременном выезде в деревню Мантурово Ржевского уезда для перевода «немецких листов», которые прислал из завоеванного у шведов Кокенгаузена воевода Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин. Боуш выехал подо Ржев 18 ноября и вернулся десять дней спустя, привезя с собой переведенные им упомянутые письма[68]. В «Дневнике» эта короткая поездка не упомянута, а записи между 12 октября и 12 декабря отсутствуют. В начале следующего, 1658 года Боуш участвовал в приеме в Москве бранденбургского посланника Фридриха Иоахима фон Борнтина, в частности, переводил две грамоты, поданные последним 25 января 1658 г.[69] (л. 51–51 об.). С июня по октябрь того же года Боуш находился на не достигших своей цели переговорах под Вильной[70]. Драматичный ход этого посольского съезда, включая завершившее его вооруженное противостояние между литовскими и русскими войсками и победу последних в битве под Верками 11 октября 1658 г., подробно описан в «Дневнике» (л. 59 об. – 60).

Сходными оставались занятия Боуша и в следующем году. Из сообщения секретаря датского посольства Андреаса Роде мы знаем, что Боуш выполнял устный перевод на царской аудиенции, данной датским послам 25 марта 1659 г., причем «два раза ошибся, когда произносил имя нашего всемилостивейшего короля, назвав его Фридрихом Вильгельмом вместо Фридриха»[71]. В «Дневнике» содержится упоминание об обеих аудиенциях, но рассказ об оплошности Боуша там опущен (л. 64). На следующий день, 26 марта, состоялись переговоры датских послов с боярами и вечерняя тайная аудиенция у царя; оба этих события кратко описаны в дневнике и подтверждаются записками Роде, в которых «Багус» упомянут несколько раз[72].

Летом 1659 г. Боуш выехал в Ливонию для участия в мирных переговорах со шведами[73]. Сообщения «Дневника» об этом посольском съезде в некоторых случаях более информативны, чем официальный статейный список. Так, «Дневник» излагает содержание переговоров Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина «с глазу на глаз» с главой шведской делегации Бенгтом Горном 27 сентября 1659 г., о подробностях которых в статейном списке не сообщается (л. 66–66 об.)[74]. Личная встреча Ордина-Нащокина с командующим шведскими войсками в Ливонии шотландцем Робертом Дугласом 5 ноября того же года, описанная в «Дневнике» со множеством подробностей, в статейном списке не упомянута, что заставляет подозревать ее тайный или по крайней мере неофициальный характер (л. 68–69 об.). Напротив, «Дневник» умалчивает об имевших место поездках самого Боуша во время этого съезда в качестве гонца в лагерь шведских послов[75].

В это же время Боуш единожды получил доступ в царские покои, причем по весьма деликатному поводу. В 7167 (1658/59) г. он в качестве толмача сопровождал доктора Андреаса Энгельгардта и лекаря Симона Зоммера, которые «отворяли жильную», т. е. пускали кровь, царице Марии Ильиничне[76]. Сложно сказать, остались ли во дворце довольны услугами Боуша или же он не справился с латинской медицинской терминологией. В последующие несколько лет Энгельгардту и Зоммеру, которые отворяли кровь уже самому Алексею Михайловичу, ассистировал дьяк Посольского приказа Лукьян Голосов, превосходно знавший латынь[77]. Отметим, что в «Дневнике» нет ни намека на этот эпизод, вероятно, вследствие обычного для Боуша нежелания привлекать внимание к собственной роли в описываемых им событиях и тем более сообщать подробности частной жизни царя и его семьи.

На 1660 г. пришелся описанный в «Дневнике» посольский съезд с польско-литовскими комиссарами в Борисове, на котором Боуш присутствовал в качестве переводчика вместе с Григорием Колчицким[78] (л. 76–81). Весной следующего, 1661 года Боуша вновь вызывали для толмачества на царских приемах, данных императорским послам Августину фон Мейербергу и Гуильельмо Кальвуччи[79]. «Дневник» также содержит запись об этих переговорах и о возникших на них спорах о царском титуле (л. 91–91 об.). Из русских источников известно, что Боуш принимал активное участие в дискуссии о соотношении царского и императорского титулов и в подготовке материалов для нее[80]. К тому же времени относится и изображение Боуша в «Альбоме Мейерберга», о котором шла речь выше.

Большую часть 1662 г. занял посольский съезд в Смоленске, подробно описанный в «Дневнике» (л. 105–110 об.) и упомянутый в нескольких челобитных, поданных переводчиком[81]. Хотя сами русские послы выехали из столицы 13 февраля 1662 г., Боуш задержался в Москве до конца марта «для переводу свейские подтвержденные грамоты», т. е. документов о ратификации заключенного в предыдущем году Кардисского мира[82]. «Дневник» подробно описывает споры между русскими боярами и шведскими послами, обнаружившими расхождения в русском и шведском текстах мирного договора, но, как обычно, не упоминает о том, что Боуш лично участвовал в последовавших разбирательствах (л. 118–118 об.). Уже будучи в Смоленске, Боуш неоднократно передавал императорским послам, пребывавшим в городе в качестве посредников, официальные извещения политического и бытового характера от русских дипломатов[83].

Определенную проблему в контексте биографии Боуша представляет прием в Москве английского посольства Чарльза Ховарда графа Карлайла в феврале – апреле 1664 г. В «Дневнике» это посольство описано со вниманием, которого не удостаивалась после 1656 г. ни одна другая иностранная миссия (л. 136 об. – 149). Если, однако, прием императорских послов в середине 1650-х годов был первым для нашего автора и его стремление зафиксировать все связанные с этим событием детали вполне объяснимо, то подобную скрупулезность в отношении английского посольства, одного из многих, при которых он присутствовал, понять сложнее. Еще более странно, что в официальных русских документах, посвященных миссии Карлайла, имя Боуша в числе переводчиков (очевидно, с латинского, а не с английского языка) найти не удалось[84].

Последним крупным дипломатическим событием, описанным в «Дневнике», стал съезд русских и польских комиссаров в Дуровичах под Смоленском в мае – сентябре 1664 г. (л. 149 об. – 181 об.). Присутствовал Боуш и на оставшихся за хронологическими рамками «Дневника» переговорах 1666–1667 гг., которые завершились подписанием 30 января 1667 г. перемирия в Андрусово и подвели итог под тринадцатью годами русско-польской войны. Рукоприкладства Боуша и Колчицкого, которым вновь довелось работать вместе, завершают официальный русский перевод Андрусовского договора.

Дела финансовые и дела семейные

Доверие, оказывавшееся Боушу, было предопределено дефицитом кадров, который Посольский приказ испытывал во второй половине 1650-х годов. Сам Боуш писал в своей челобитной в марте 1658 г.: «А я, холоп твой, немецкой и польской языки и всякие латинские мудрые речи перевожу один»[85]. Формально это утверждение выглядит типичным для подобных документов риторическим преувеличением, поскольку на сентябрь 1657 г. в приказе числились семь переводчиков немецкого, четыре – польского и пять – латинского языка[86]. В действительности же слова Боуша имели под собой веские основания. Во-первых, он оставался единственным в приказе специалистом, владевшим на достаточном уровне одновременно тремя упомянутыми языками. Во-вторых, многие из его коллег подолгу находились в зарубежных посольствах или несли службу вдали от Москвы – в Новгороде или Пскове. Не будет преувеличением сказать, что на Боуша между 1655 и 1667 гг. легла основная нагрузка в приказных переводах с европейских языков. Сравниться с ним по объему выполняемой работы могли, вероятно, лишь Григорий Колчицкий и Людвиг Ширецкий[87] – в отношении польского и латыни и Якоб Виберх, еще один выходец из Курляндии[88], – в том, что касалось немецкого. Фактически именно эти несколько человек обеспечивали повседневное функционирование внешнеполитического ведомства русского государства в разгар тяжелейшей русско-польской войны, которая повлекла многократный рост объемов дипломатической переписки с европейскими державами.

Карьерный успех Боуша наиболее зримо выражался в размере получаемого им жалованья[89]. При поступлении в Посольский приказ летом 1655 г. его месячный оклад составлял 22 рубля[90], но уже в течение осени вырос до 25 рублей[91]. Вскоре последовала очередная прибавка до 30, а в марте 1658 г. – до 50 рублей[92]. За шведский посольский съезд осени 1659 г. переводчик получил единовременную прибавку в 25 рублей[93], а уже осенью 1662 г. его оклад достиг 70 рублей, не считая очередной доплаты в 25 рублей за переговоры с поляками в Смоленске[94]. В 1667 г., во время своей последней дипломатической миссии, Боуш получал уже 120 рублей в год, являясь, таким образом, самым высокооплачиваемым переводчиком Посольского приказа[95].

Несомненно, увеличение номинального жалования переводчиков являлось в значительной степени вынужденной мерой правительства, вызванной обесцениванием медной монеты и резким ростом цен, на что неоднократно жаловался автор «Дневника». За период 1660–1663 гг. Боуш подписал как минимум три коллективных челобитных переводчиков об увеличении жалования[96]. Правительство отчасти компенсировало потери своих служащих с помощью денежных придач и натуральных выплат продуктами и сукном, которые Боуш получал с 1658/59 г.[97] При раздаче соляного жалования на пике порчи монеты в 1661/62 г. Боуш был упомянут прежде всех прочих переводчиков[98]. Осенью 1662 г. он получил в придачу к своему годовому жалованью собольих мехов на сумму 20 рублей[99]. В 1667 г. Боушу, отправлявшемуся к герцогу Курляндии и курфюрсту Бранденбурга, выдали из казны на снаряжение себя и других членов посольства вместе с 300 рублями соболей на 50 рублей[100].

Как и многие приказные служащие, Боуш отчасти был обязан увеличением жалования отказу от поместного землевладения. Еще при своем поступлении на службу он получил поместный оклад в 400 четей, который номинально числился за ним по меньшей мере до сентября 1662 г.[101] 5 августа 1663 г. Боуш, однако, присягнул в том, «что государева жалованья поместья и вотчин за мною не дано ни приданых, ни куплен ых, ни закладных и никаких пустошей и земли нет»[102]. 25 марта 1664 г. государь определил ему «вместо поместья хлеба из дворца по 50 четей ржи, да по 50 четей овса, да во два годы по сукну лундышу доброму, по пяти аршин»[103].

Боуш стал также единственным за все время царствования Алексея Михайловича переводчиком, получившим дом в Китай-городе, в непосредственной близости от Кремля[104]. В марте 1656 г. он сообщал в своей челобитной: «Работаю я, холоп твой, в посольском приказе у твоих государевых дел неотступно, а дворишка, государь, у меня своего нет, скитаюся по чюжим дворам, а купить мне нечем, человек бедной, иноземец. А есть, государь, двор выморочной по переводчику Посольского приказа, по Ивану Боярчикову, оценкой по твоему государеву указу 40 рублей»[105]. Переводчик греческого языка Иван Боярчиков, служивший в приказе с 1631 г., действительно умер во время «морового поветрия» 1654–1655 гг.[106] Боушу позволили приобрести оставшийся после него дом по указанной в челобитной «оценке» в 40 рублей с трехлетней рассрочкой. Двор, доставшийся Боушу в собственность, примыкал к Китайгородской стене между сохранившейся доныне церковью Зачатия Пресвятой Богородицы (Анны на Углу) и Москворецкими воротами и составлял более 30 метров в длину и около 15 метров в ширину[107].

В «Дневнике» автор умалчивает о своей семейной жизни, но документы Посольского приказа позволяют восполнить этот пробел, по крайней мере для русского периода жизни Боуша. Его жену звали Ульяна (Ульяница), хотя в одном из приказных документов она, по всей видимости ошибочно, именуется Анной[108]. В девичестве Ульяна Федорова дочь Образцова, она была замужем первым браком за неким Иваном Брызгаловым, который служил «в Сибири на Тюмене головою у стрельцов и у казаков», а затем в том же качестве в Великом Устюге, где и умер, вероятно, в первой половине 1650-х годов[109]. После смерти мужа Ульяна перебралась в Москву, где некоторое время была приживальщицей у дьяка А. Козлова, возможно, ее родственника или свойственника[110]. От первого брака у Ульяны остался как минимум один сын, достигший юношества или зрелости, – Петр Иванов сын Брызгалов. Зимой 1670 г., уже после смерти отчима, он отправился на богомолье на Белоозеро и был схвачен людьми местного помещика Федора Маклакова, который отобрал у него все пожитки и силой принуждал написать на себя кабальную. Лишь челобитная матери, воспользовавшейся, вероятно, связями покойного Боуша, спасла Петра от более серьезных неприятностей. Именно этому инциденту и последовавшему короткому разбирательству мы обязаны сведениями о происхождении и первом браке Ульяны Боуш[111].

Точную дату бракосочетания Василия и Ульяны назвать затруднительно, но, вероятно, она приходится на первые два или три года после поступления Боуша на царскую службу. В декабре 1660 г. он писал в очередной челобитной о прибавке жалования: «з женишкою, и з детишками, и с людишками, сам пятнатцеть, питаюся и домишко свое строю с одного месячного корму»[112]. Очевидно, среди пятнадцати домочадцев Боуш числил, помимо своей семьи, несколько человек прислуги. В челобитной, поданной в июне 1661 г., он отмечал, что ему «з женишкою, и з детишками, и с челядью прокормитца нечем»[113]. Слуги переводчика сопровождали его и в поездках. Летом 1667 г., когда Боуш отправился к курфюрсту Бранденбурга, Ульяна жаловалась в своей челобитной: «которые… людишки у нас были, и он муж с собою побрал на твою, великого государя, службу», а потому с их двора невозможно выставить людей для обязательной караульной службы[114].

Смерть в Митаве

К концу весны или первым дням лета (но не позднее 5 июня) 1667 г. относится и последний из известных нам переводов, выполненных Боушем, – краткая записка о титуле испанского короля, поданная немецким полковником на русской службе Кристианом Лубенау фон Лилиенкловом (Крестьяном Любеновым)[115]. Полный титул уже умершего к тому времени короля Филиппа IV[116] Боуш перевел с «немецкого письма», а сокращенный, который использовал при обращении к испанскому монарху император Священной Римской империи, – с латыни. Записка предназначалась для нужд первого в истории русского посольства в Испанию, выехавшего из Москвы 8 июля 1667 г.

Летом 1667 г. и самому Боушу впервые доверили самостоятельную миссию за рубеж к курфюрсту Бранденбурга и герцогу Курляндии[117]. Едва ли в том, что Боуша долгое время не посылали к иностранным дворам, можно видеть знак сомнения в его лояльности со стороны руководства Посольского приказа. Переводчиков с наибольшими и быстро растущими окладами в царствование Алексея Михайловича относительно неохотно отправляли за границу[118]. В этих специалистах слишком нуждались в столице или на длительных посольских съездах, чтобы надолго отпускать их из России. Несомненным признаком доверия, оказанного Боушу, можно считать тот факт, что его путь пролегал через владения герцога Курляндского, чьим подданным он прежде являлся и лояльность к которому мог сохранить.

Боуш и его подчиненные – подьячий Самойла Лисовский, толмач Алексей Плетников и несколько слуг – покинули Москву 21 июня 1667 г. С собой они везли царские грамоты, в которых Алексей Михайлович извещал курфюрста Фридриха Вильгельма и герцога Курляндского Якоба о заключении перемирия с Речью Посполитой и прощупывал возможности союза против Османской империи, которая представляла угрозу и для южных рубежей России, и, как показала австро-турецкая война 1663–1664 гг., для немецких государств. 15 июля Боуш со товарищи прибыли в Митаву, где спустя два дня имели аудиенцию у герцога Курляндского, а уже 16 августа добрались до Берлина. 18 августа Боуш был на приеме у курфюрста Фридриха Вильгельма, а затем обстоятельно беседовал с ним[119].

Переговоры в Берлине стали высшей точкой дипломатической карьеры Боуша, но жизнь его уже отсчитывала последние месяцы. Еще по пути в Бранденбург ему пришлось задержаться из-за болезни в Штеттине на три дня между 3 и 6 августа[120]. 23 августа члены посольства выехали из Берлина и, прибыв 27 августа в Штаргард в Померании, слегли все вместе, видимо, вследствие некоей инфекции, от которой Боуш уже не смог полностью оправиться. 20 сентября он продолжил путь в Данциг, куда прибыл 30 сентября по-прежнему больным[121]. 7 октября посольство добралось до Кёнигсберга, где Боуш имел встречу с князем Богуславом Радзивиллом[122]. Оттуда Боуш со товарищи через Мемель доехали 22 октября до Митавы. Согласно статейному списку, «посланной… ис Старграда до Нитавы ехал болен, и в Нитаву приехав, лежал вельми болен же. И декабря в 30 день Божиим изволением умер»[123].

Герцог Курляндский Якоб Кетлер известил главу Посольского приказа, Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, о смерти Боуша в своей грамоте от 2 января 1668 г. Приведем неожиданно подробный и, как кажется, сочувственный рассказ герцога о смерти бывшего подданного: «Он прибыл в это место [Митаву на пути в Берлин. – О. Р.] в добром здравии, но заболел на обратном пути, так что принужден был от трех до четырех недель лежать в Померании без движения. Когда же, наконец, он почувствовал некоторое улучшение, то вновь двинулся в путь, так что вновь прибыл сюда, но совершенно слабым. Хотя он и оправился вновь, его охватил столь сильный лихорадочный жар, что он принужден был воздержаться от своего путешествия, постоянно ожидая улучшения, которое, однако, не последовало. Ему становилось все хуже несмотря на то, что он не испытывал недостатка в нужных лекарствах, добром уходе и усердной помощи своих слуг, пока, наконец, он не покинул этот мир в прошлое воскресенье, о чем Мы весьма скорбим»[124]. Члены посольства с телом Боуша добрались до Москвы лишь 8 марта 1668 г.[125] Место и обстоятельства его погребения остались неизвестны.

Курляндским чиновникам мы обязаны описью имущества Боуша, произведенной в присутствии других членов посольства 12 января 1668 г. и переведенной затем на русский язык[126]. Наряду с посудой, одеждой, предметами обихода и вооружения в описи перечислены многочисленные служебные и, возможно, личные документы покойного. Так, в числе пожитков Боуша значился «железом обитой ящик или ларец, в котором всякие розные письма, которого не ворошили» (ein mit eisen beslagenes schreibpalpett, darin unterschiedene brieffe, welche nicht gerühret worden)[127], а также «замкнутой мешечик, в котором того господина посланниковы книги» (eine verschloßene pudel, warinnen des H. abgesandten bücher sein sollen)[128]. О содержании этих бумаг полных сведений нет. Известно, что они включали в себя грамоты курфюрста Бранденбургского и герцога Курляндского к царю, а также отчеты, продиктованные Боушем во время болезни[129].

Велик соблазн предположить, что среди упомянутых бумаг мог находиться и автограф «Дневника» или какие-то материалы к нему, но никаких подтверждений этой догадке у нас нет. Известно, что многие документы, связанные с последней миссией Боуша, в том числе оригинал его статейного списка, не сохранились. Возможно, их сожгли, приписав болезнь переводчика «моровому поветрию» и уничтожив документы, с которыми он тесно соприкасался[130]. Остается неясным, брал ли Боуш рукопись «Дневника» с собой, отправляясь в поездку, или оставлял в надежном месте в Москве. Нет ответа и на вопрос о том, каким образом и через какие руки она дошла до коллекционера – Гюйссена, Брюса или иного неустановленного лица, – из собрания которого затем попала в Академию. Едва ли, однако, сослуживцы или начальники Боуша получили доступ к его «Дневнику», поскольку никакого расследования, которое должно было сопровождать подобную находку, начато не было.

Вдова Боуша пережила мужа более чем на двадцать лет, причем обитала по какой-то причине не в оставшемся от него доме в Китай-городе, а в Квасном переулке близ Тверской[131]. Чертеж городских построек между Москворецкими воротами и Зачатьевской церковью с подробной росписью владельцев дворов, составленный между 1669 и 1673 гг., не содержит упоминаний о наследниках переводчика[132]. За период до 1689 г. сохранилось несколько челобитных Ульяны Боуш и записей о выплате ей годового жалования в размере 10 рублей и кормовых денег в 17 копеек в день – половину дневного содержания ее мужа в последний год жизни[133]. Это означает, что вдова Боуша не только оставалась жива на протяжении этого времени, но и не вышла еще раз замуж, поскольку в этом случае выплаты были бы прекращены[134].

Дальнейшие сведения о детях Боуша, к сожалению, скудны. В челобитной, поданной сразу после смерти мужа, в марте 1668 г., Ульяна упомянула своего сына Гришку[135]. В других прошениях, датированных сентябрем 1669 г. и сентябрем 1673 г., она писала о себе: «з детишками сама-четверта»[136], следовательно, Боуша пережили трое детей, не считая, очевидно, уже достигшего совершеннолетия пасынка Петра Брызгалова. Иных упоминаний о Григории Боуше (Бауше, Баушеве и т. п.), равно как и о других детях переводчика, найти не удалось. Можно лишь быть уверенным, что сын Боуша не пошел по стопам отца и не сделал, как это иногда случалось с детьми крещеных иноземцев, карьеру в Посольском приказе в качестве переводчика или толмача.

Свой среди чужих, чужой среди своих

Насколько позволяет судить приказная документация, Боуш прожил в России не слишком длинную, но со всех точек зрения удачную жизнь. Перед нами история успеха бывшего пленника, который за несколько лет превратился в ключевого сотрудника важнейшего государственного ведомства, выполнял самые ответственные поручения и каждодневно соприкасался с миром высокой политики. Наконец, это история чужеземца, который обзавелся в России домом и семьей и довольно неплохо интегрировался в местный социум. Содержание «Дневника», однако, рисует нам оборотную сторону этого успеха. Мы видим в его авторе человека, вынужденного служить русскому государству, но – во всяком случае, поначалу – ненавидевшего и презиравшего своих хозяев и не скрывавшего перед самим собой сочувствия к бывшим соотечественникам.

Нелестные характеристики русских в «Дневнике» вполне стереотипны и для «россики» раннего Нового времени, и для европейских описаний «чужого» вообще[137]. Автор бичует обитателей русского государства за жестокость, вероломство и гордыню. Несколько раз он акцентирует внимание на сексуальной разнузданности русских и их презрении к христианскому браку, побуждавших не только к насилию над пленными полячками, но и к разрушению законных семейных уз. Мы ничего не знаем о семье Боуша до его попадания в русский плен и можем лишь догадываться, не проговаривается ли он здесь о личной драме. Жестокость, раболепие, невежественность русских обращаются в «Дневнике» против них самих, как, например, в основанной, по всей видимости, на ложных слухах истории о казни мальчика, назвавшегося в игре царем, и его родителей (л. 20 об.). Рабская преданность своему государю отличает даже знатнейших из русских вельмож, таких, например, как князь Никита Иванович Одоевский, не пожелавший нарушить царскую волю даже перед смертным одром любимого сына (л. 23 об. – 24).

Если в период 1654–1656 гг. «Дневник» пестрит подобными уничижительными для русских отзывами, то в последующие годы число такого рода инвектив снижается. В некоторой степени причиной тому стал поворот в войне. После 1656 г. русские войска уже не захватывали новые территории, а перешли к далеко не всегда успешной обороне ранее завоеванных земель Великого княжества Литовского, ограничиваясь лишь набегами на собственно польские владения. Вероятно, однако, что постепенная интеграция Боуша в русское общество и его карьерные успехи также сыграли свою роль в снижении эмоционального накала «Дневника». Обвинения русских в жестокости не исчезают из текста полностью даже в 1664 г., но занимают в нем все менее и менее важное место.

Стоит отметить примечательный сдвиг в словоупотреблении. В первые годы после своего попадания в плен автор «Дневника» наравне с этнонимом «русские» использует также наименование «московиты» (Moskowiter) и происходящее от него прилагательное «московитский» (moskowitisch). Порой этот экзоэтноним носит очевидную негативную окраску, но иногда употребляется и в нейтральном смысле – для обозначения русских войск и дипломатических представителей. Единожды все русское царство обозначено как «московитское государство» (л. 19 об.). С годами, однако, слово «московиты» постепенно исчезает из авторского лексикона. Уже после 1658 г. оно встречается считанное число раз, а последнее обращение к нему датируется 13 марта 1662 г. (л. 104 об.). Вероятно, автор «Дневника» все более и более попадал в зависимость от московского словоупотребления и в конце концов принял этноним «русские» как единственное конвенциональное обозначение жителей Московского государства.

Говоря о жестокости, гордыне и глупости царских подданных, наш автор, однако, не осмеливается на прямую критику в адрес самого Алексея Михайловича. О царе в «Дневнике» говорится в подчеркнуто нейтральном почтительном тоне, равно как и об иноземных государях – королях Швеции и Дании или императоре Священной Римской империи. Менее сдержан автор по отношению к русским государственным и военным деятелям. Таких полководцев, как князь Алексей Никитич Трубецкой или князь Иван Андреевич Хованский, он бичует за жестокость и алчность, хотя и отдает в других случаях должное храбрости и искусству этих воевод. В основанном, по всей видимости, на польских переводных источниках подробном рассказе о взятии королевскими войсками Вильны в конце 1661 г. «Дневник» не скупится на перечисление жестокостей русского коменданта крепости Данилы Ефимовича Мышецкого, но одновременно признает его стойкость в плену перед лицом неминуемой казни (л. 99–100).

За общим сдержанным тоном «Дневника» мы можем, вероятно, различить симпатии и антипатии его автора по отношению к русским послам, под началом которых ему довелось работать. Так, Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин удостоился в тексте неприязненного отзыва за свою якобы вызванную завистью жестокость к собственному сыну (л. 61), а подробный рассказ «Дневника» о свидании Ордина-Нащокина с глазу на глаз с шведским фельдмаршалом Дугласом 5 ноября 1659 г. также выдает иронию в адрес русского дипломата. Напротив, князь Никита Иванович Одоевский изображен в «Дневнике» с уважением, как сторонник мира между Россией и Речью Посполитой, а упоминание о его болезни, вызванной срывом переговоров осенью 1664 г., кажется исполненным искреннего сочувствия (л. 181–181 об.).

Как уже говорилось, симпатии автора «Дневника» неизменно оказываются на стороне «поляков», т. е., в сущности, всех жителей Речи Посполитой, особенно оказавшихся в русском плену или на завоеванных «московитами» землях. Сочувствие к польским пленным сочетается в «Дневнике» с презрением и сожалением в адрес тех из них, кто, поверив русским посулам о сохранении и преумножении их вольностей, отступился от своего короля и начал служить русскому государю. Подобный ригоризм кажется не вполне уместным в устах человека, который и сам, попав в плен, перешел на службу к русским, обратился в православие и обеспечил себе в России вполне благополучное существование. Возможно, однако, именно в этой внутренней раздвоенности следует искать причины, побудившие Боуша взяться за перо.

Равно непримирим автор «Дневника» и ко всем прочим изменникам Польской короны. Первое место в их ряду занимают запорожские казаки, действия которых трактуются как бунт против законного государя, не заслуживавший поддержки со стороны русского царя. Сходную риторику, несколько смягченную, правда, в сравнении с инвективами против изменников в пользу московитов, можно видеть и в описании противников королевской власти внутри Речи Посполитой – от гетмана Януша Радзвилла, обратившегося в 1655 г. за поддержкой к шведам, до конфедератов войска Литовского 1661–1663 гг. и гетмана Ежи Любомирского, поднявшего в 1664 г. рокош против короля. Хотя автор «Дневника» и признает, что в двух последних случаях требования со стороны недовольных королем и Республикой были отчасти правомерны, ничто не может оправдать в его глазах вред, наносимый бунтовщиками государству, которое из-за их действий не смогло добиться почетного мира и возместить свои потери первых лет войны.

Описывая сложные политические коллизии внутри Речи Посполитой, автор «Дневника» всегда выступает последовательным сторонником королевской власти. Король Ян Казимир – пожалуй, единственное действующее лицо «Дневника», к которому не обращены даже косвенные упреки. При этом о происходящем при королевском дворе и в центральных органах управления Польского королевства автор очевидно осведомлен хуже, чем о событиях в ставках литовских гетманов или на линии соприкосновения польско-литовских и русских войск. Требование сильной королевской власти кажется до некоторой степени естественным для человека, не укорененного внутри польско-литовского общества по праву рождения и родственных связей, каким, вероятно, был Боуш, но стремившегося при этом в силу тех или иных личных причин ассоциировать себя с Республикой в целом и принимавшего ее политическую культуру.

Если же пытаться найти положительного польско-литовского героя «Дневника», помимо короля, то таковым, вероятно, окажется гетман польный литовский Винцент Гонсевский, о котором автор отзывается с неизменным почтением. На первый взгляд этот выбор протагониста представляется несколько странным, поскольку военная и политическая карьера Гонсевского была далеко не безупречна. Автор «Дневника» вскользь упоминает о кратком периоде 1654–1655 гг., когда Гонсевский был сторонником Януша Радзивилла и Кейданской унии, и оттеняет этот неприятный для своего героя эпизод инвективами в адрес шведов, вероломно захвативших Гонсевского в плен (л. 16). Попадание Гонсевского, уже в статусе польного гетмана литовского, в русский плен в битве под Верками 11 октября 1658 г. «Дневник» приписывает исключительно вероломству московитов. Слухи о том, что Гонсевский за годы, проведенные в плену, стал сторонником царской власти, наш автор отвергает как необоснованные, а роль гетмана в направленной против короля конфедерации войска Литовского рисует как посредничество, служившее якобы восстановлению внутреннего единства Речи Посполитой. Убийство конфедератами Гонсевского и его товарища Казимира Журонского описано в «Дневнике» с почти художественной выразительностью (л. 112–113)[138]. Эта нескрываемая симпатия столь необычна для «Дневника», что невольно заставляет предполагать некую связь между его автором и Гонсевским. Возможно, Боуш до 1654 г. в той или иной форме состоял на службе у будущего гетмана или входил в его клиентелу, хотя подобные предположения, разумеется, носят сугубо спекулятивный характер.

В мастерской историка

Хотя при первом чтении кажется, что подневные записи в «Дневнике» синхронны событиям, а «Дополнения» составлялись в конце каждого года, в действительности картина была более сложной. Боуш определенно редактировал свои записи, порой спустя довольно продолжительное время. Нередко события в «Дневнике» датированы с опозданием в несколько дней, вероятно, тем числом, когда Боуш делал записи. Обратные ситуации редки. Наибольшее хронологическое расхождение с другими источниками относится к приезду в Москву польского посланника Петра Галинского. Согласно русским документам, посланник прибыл в столицу 4 апреля 1656 г., в то время как «Дневник» относит его появление там к 16 марта (л. 19 об.). Столь ранняя датировка не имеет аналогов в «Дневнике» и, возможно, стала следствием ошибки самого Боуша или переписчика.

Порой подневные записи включают информацию о событиях, произошедших после названной в «Дневнике» даты. Так, запись от 26 ноября 1664 г. рассказывает о комете, появившейся в те дни над Москвой, и заканчивается описанием ее угасания к 18 января следующего, 1665 года (л. 182). Характерно это и для некоторых погодных «Дополнений». «Дополнение» 1658 г. включает краткое сообщение об осаде Ковно литовским ополчением вплоть до снятия этой осады, пришедшегося на февраль следующего, 1659 года (л. 62). Очевидный рекорд такого рода представляет собой рассказ о пленении шведскими войсками герцога Курляндского Якоба с семьей в Митаве. В «Дневнике» этот рассказ помещен в «Дополнении» к 1658 г., но заканчивается упоминанием об освобождении герцога полтора года спустя по условиям Оливского мира 23 апреля 1660 г. (л. 62 об. – 63).

Некоторые нарушения хронологии автор «Дневника» допускает внутри «Дополнений», где точные датировки отсутствуют. Иногда эти искажения можно объяснить его ошибками. В других случаях автор, вероятно, сознательно меняет события местами, выделяя важнейшие из них. Так, в «Дополнении» к 1661 г. речь идет сначала об образовании конфедерации войска Литовского в сентябре 1661 г., победе, одержанной ею над русскими при Кушликовых горах 25 октября, и взятии польско-литовскими войсками Вильны в начале декабря, а лишь затем – о менее значимой в военном и политическом отношении потере русскими Могилева и Дисны в феврале-марте того же года (л. 100 об. – 101). Вообще же в «Дополнениях» зачастую отдается предпочтение географическому, а не хронологическому принципу, с последовательным обзором ключевых событий в отдельных регионах без строгого соблюдения временной последовательности.

Хотя значительная часть сведений «Дневника» основана на личных наблюдениях, его автор также пользовался разнообразными устными и письменными источниками. В пересказе слухов он был достаточно осторожен, и очевидно ложные сообщения в его тексте, такие как уже упоминавшийся рассказ о казни ребенка за «игру в царя» (л. 20 об.) или известие о не имевшем в действительности места восстании в Астрахани в 1663 г. (л. 113 об.), довольно редки. Обращает на себя внимание и аккуратность нашего автора в работе с количественными данными. В большинстве случаев приводимые им сведения о численности войск, если только речь не идет о плохо поддававшихся исчислению, а потому вызывавших чрезмерный страх войсках крымского хана, не слишком сильно отклоняются от подсчетов современных историков. Точен автор также в оценках расстояний и, по всей видимости, в сведениях о ценах и изменении стоимости монеты.

В ходе своей службы в Посольском приказе Боуш постоянно имел дело с разного рода дипломатической корреспонденцией. «Дневник» почти на каждой странице обнаруживает следы подобной повседневной работы. В особенности она очевидна в записях за последний, 1664 год, в которых неоднократно пересказывается переписка между русскими и польскими послами. Упоминает автор «Дневника» и некие «книги», т. е. рукописные, а возможно, и печатные сборники, содержавшие государственные договоры и иные правовые тексты, к которым послы с обеих сторон апеллировали в ходе переговоров (л. 162). Помимо «книг», в «Дневнике» используются «известия» (Zeitungen), устные и письменные, которые получал Посольский приказ в Москве или русские представители на посольских съездах.

Сведения из Западной Европы в «Дневнике» подвергались некоторому отбору. В тексте упоминаются события, прямо или косвенно влиявшие на ход русско-польского конфликта. Так, о противостоянии Дании и Швеции в рамках Северной войны 1655–1660 гг. говорится достаточно подробно, включая упоминания военных действий в Голштинии и Померании и даже маневров английского и голландского флотов в Северном море (л. 72 об.). Неудивительно, что единственным немецким князем, который неизменно пользуется вниманием автора, остается курфюрст Бранденбургский Фридрих Вильгельм, игравший важную роль в шведско-польской войне 1655–1660 гг. В остальном же события в Священной Римской империи германской нации не интересуют автора «Дневника», если не считать короткого сообщения о вторжении в чешские земли турецких и татарских войск в 1663 г. (л. 134–134 об.). Подробный рассказ о переговорах русских бояр с английским послом графом Карлайлом в Москве в 1664 г. по необходимости включает в себя некоторые пассажи, касающиеся недавней истории Англии, но очевидно, что тема эта автору не близка. О романской Европе – Франции, Италии и Испании, событиями в которых Посольский приказ не занимался в повседневном режиме, – в «Дневнике» не говорится вовсе. Сообщения же источника об исламских странах ограничиваются краткими упоминаниями о приезде в Москву крымских и персидских послов, а также рассказами о походах крымских и османских войск против России и земель Габсбургов.

Сложнее обстоит дело со свидетельствами, которые автор «Дневника» мог собрать в личных разговорах. Разумеется, в жалобах автора на обесценивание приказных окладов вследствие распространения медных денег в начале 1660-х годов можно усмотреть не только его личное недовольство, но и выражение некоторого совокупного мнения коллег. К огорчению историка, «Дневник» почти ничего не сообщает о событиях внутри Посольского приказа, если не считать предельно краткой заметки об опале Алмаза Иванова в связи с ратификацией Кардисского мира 1661 г. (л. 118–118 об.). В остальном же Боуш избегает упоминать своих сослуживцев, в особенности умалчивая о деятельности переводчиков и называя последних по имени только в тех случаях, когда они входили в официальный штат посольств или выполняли самостоятельные миссии за рубежом в качестве гонцов и посланников. Едва ли, впрочем, на основании подобных умолчаний можно сделать вывод о характере отношений автора «Дневника» с коллегами. Верно лишь, что он или не получал от них сведений об их работе или по каким-то причинам предпочел скрыть этот факт от читателя.

Хотя структура «Дневника», его основные темы и диапазон использованных источников на протяжении десяти лет оставались неизменными, нельзя не отметить некоторую интеллектуальную эволюцию автора. О смягчении критики в адрес «московитов» и отказе от самого этого экзоэтнонима уже говорилось. Еще более значимо изменение характера изложения в «Дневнике» дипломатических переговоров. В первые годы автор занят преимущественно формальной стороной происходящего, уделяя первостепенное внимание вопросам церемониала и титулатуры. Рассказ о первом в жизни автора посольском съезде под Вильной в 1656 г. кажется по сравнению с русскими и польскими источниками несколько плоским, отражающим внешние проявления дипломатической борьбы. Сообщение о переговорах в Дуровичах восемь лет спустя, напротив, детально воспроизводит аргументацию обеих сторон по ключевым вопросам о границах, причинах войны и перспективах выхода из нее. Вероятно, по мере накопления автором опыта рос у него и интерес ко все более подробному и вдумчивому анализу дипломатических хитросплетений – не случайно описание событий 1664 г. занимает около трети всего объема «Дневника».

«Дневник» в поисках читателя

Каковы же были причины, заставившие Боуша в 1654 г. взяться за перо и не прекращать своей тайной работы в течение как минимум десяти лет, за которые сохранились записи, а по всей вероятности, и большего времени, возможно, вплоть до самой смерти в конце 1667 г.? Конечно, отчасти его поведение, вероятно, объяснялось внутренней потребностью. Написание подобного рода текста могло стать способом переживания травмы, нанесенной пленом и последующей службой в чужой стране врагам тех, кого автор считал «своим» сообществом. Обратим, однако, внимание на то, что «Дневник», по крайней мере в некоторых своих фрагментах, ориентирован на стороннего читателя, не вполне знакомого с московскими реалиями, как, например, в авторском комментарии о погребальных обычаях русских (л. 64). Многочисленные русские и польские наименования придворных, военных и государственных должностей, равно как и географические названия, однако, остаются без подобных пояснений – то ли вследствие небрежности автора, то ли из-за того, что предполагаемый читатель не должен был испытывать сложности при их понимании.

По своему содержанию и стилистическим особенностям «Дневник» довольно плохо соотносится с современными ему европейскими, и в частности немецкими, источниками личного происхождения[139]. Хотя повествование в них и ведется от первого лица, их авторы, как правило, встроены в более широкие структуры воспроизводства коллективной памяти внутри семьи, рода, сельской или городской общины или же определенной корпорации – будь то монастырь или воинская часть. Текст Боуша в этом смысле имеет мало общего с современными ему немецкими образчиками дневникового или мемуарного жанра. Ничто не указывает на то, что автор рассчитывал передать свои записи детям или иным способом сохранить в семье. Нет никаких свидетельств того, что дети Боуша от его русской жены знали немецкий и имели бы желание и возможности для чтения такого рода.

Потенциальный читатель «Дневника» мог быть иностранцем, неплохо ориентировавшимся в русском контексте. В XVII в. зафиксированы несколько случаев, когда переводчики Посольского приказа тайно передавали сведения, полученные ими по служебной надобности, иностранным послам или резидентам[140]. В отношении Боуша подобные подозрения неизвестны, хотя многие страницы «Дневника» и выглядят как подборка информации для передачи за рубеж. Против такого предположения, однако, есть как минимум два аргумента. Во-первых, в «Дневнике» пропущены некоторые важные эпизоды карьеры Боуша, как, например, уже упоминавшееся посещение царских покоев в качестве толмача немецких докторов. В этом отношении бросается в глаза контраст между «Дневником» и современными ему записками сослуживца Боуша по Посольскому приказу подьячего Григория Карповича Котошихина, который, работая по заказу шведского правительства, не скупился на подробности внутренней жизни московского двора[141]. Во-вторых, многие части «Дневника», особенно в «Дополнениях», выходят далеко за пределы простой фиксации событий и предлагают читателю почти художественное повествование, законченное композиционно и стилистически, но вторичное по отношению к иным источникам, зачастую иностранного происхождения.

Автор «Дневника», по крайней мере с определенного момента, не просто собирал сведения, относящиеся к внешней политике России, но и составлял рассчитанную на относительно широкого читателя историю войны России и Речи Посполитой. Его текст сочетает в себе черты сразу нескольких типов исторического повествования раннего Нового времени. Дневниковая форма и структура отдельных подневных записей восходят к официальным дипломатическим отчетам, равно распространенным в немецкой, польской и – в качестве важного составного элемента статейных списков – русской политической культуре XVII столетия. В Речи Посполитой подобные записи могли включаться в личные дневники или стилизованные под них переработанные позднее отчеты отдельных дипломатов, которые, выступая в качестве частных лиц, добавляли к официальным сведениям собственные впечатления[142]. Наконец, «Дневник», в особенности в «Дополнениях», приближается к компилятивным историческим сочинениям, основанным на широком круге источников и предлагавшим панорамное видение истории Европы – таким как, например, многотомное немецкое издание Theatrum Europaeum, выпускавшееся на протяжении всего XVII в.[143]

Необычным делает «Дневник» позиция его автора по отношению к описываемым событиям. Его взгляд из Москвы определен и подбором источников, и личным опытом, и – чем дальше, тем больше – его интересами как дипломата и историка. Вместе с тем главными субъектами истории в том виде, в каком она предстает в «Дневнике», выступают две общности, ни с одной из которых автор не может себя ассоциировать в полной мере. Первая – это «польский народ», от которого автор оторван географически и политически, а в известном смысле и лингвистически. Вторая – русское государство, которому он служит, не питая к нему никакой привязанности и будучи полностью чужим для его населения и элиты по вере, культуре и политическим идеалам. Эта трагически ощущаемая двойственность создает в «Дневнике» невысказанное внутреннее напряжение, очевидное за скрупулезностью дипломатических отчетов, клишированными инвективами в адрес «московитов» и похвалами польскому королю.

Мы не беремся судить, рассчитывал ли Боуш на то, что его труд когда-либо увидит свет в виде печатной книги или в рукописных копиях. Едва ли он питал надежду переправить свою рукопись за пределы России для издания или распространения, не рискуя при этом своей приказной службой. Сам переводчик мог строить планы побега, но не воспользовался ими в последние месяцы жизни из-за привязанности к оставшейся в Москве семье либо по иным причинам. Так или иначе, о «Дневнике», по всей видимости, не узнали ни современники Боуша, ни потомки, исключая нескольких академиков времен императрицы Анны. Можно только надеяться, что настоящее издание, осуществленное более чем через три с половиной столетия после смерти автора, найдет своего читателя.

Дневник войны русских и поляков (1654–1664)

Год 1654

4 августа князь Яков Черкасский отправился со своей армией и со всеми присоединившимися к ней войсками из Копыси, оставив там Трубецкого, переправился под Оршей через Днепр и расположился лагерем на другом берегу близ Дубровны. Русские вскрыли склепы, бывшие в монастырях в Орше, выбросили останки из гробов, положили в них своих воинов, павших в стычке под Шкловом, и отослали в Москву, чтобы похоронить их там.

5 августа пришел приказ от Его Царского Величества, который стоял с главной армией под Смоленском в укрепленном лагере на Девичьей горе и обложил крепость, чтобы Черкасский со своей армией и присоединившимися к нему войсками возвратился под крепость Дубровну, выбрал из своих войск шесть тысяч лучших всадников и отослал Трубецкому, которому было приказано преследовать бежавшего генерала Радзивилла.

13 августа польских пленных доставили из войск боярина Василия Петровича Шереметева, стоявших под Полоцком, в главную армию под Смоленск. Среди пленных был высокородный Петр Беганьский, подкоморий полоцкий, взятый в плен в стычке под Глубоким.

14 августа под Смоленск к армии прибыли тысяча конных казаков от Золотаренко. Их встретили с большой радостью.

В ночь с 15 на 16 августа враг атаковал крепость Смоленск решительным приступом.

16 августа приступ прекратился с большим уроном для врага, потерявшего более шести тысяч человек, и т. д.

24 сентября из Никольского монастыря[144] прогнали монаха по имени Варлам, который ночью объезживал у крестьянина кобылок[145].

Дополнение к 1654 году

В этом году Его Царское Величество выступил из Москвы, своей резиденции, с мощной армией в триста тысяч человек[146] и превосходной артиллерией из стенобитных орудий и искусно сделанных мортир и лично направился с главной армией под крепость Смоленск. Во время этого похода сдались Дорогобуж и Белая, два укрепленных замка. Крепость Смоленск же осаждали вплоть до того, как она принуждена была сдаться в соответствии с соглашением, не рассчитывая больше на свои малые силы перед лицом превосходящих сил врага, после приступа, в котором русская сторона потеряла около шести тысяч человек. Воеводу Филиппа Обуховича, полковника Вильгельма Корфа со своим полком пехоты, подполковника фон Тизенхаузена с полком генерал-цейхмейстера Гонсевского, а также часть дворян, не желавших покориться русскому игу, по соглашению отпустили в Литву со всеми своими домочадцами. Оставшиеся дворяне и часть рядовых солдат, которым в русских дипломах, написанных золотом, были обещаны великие вольности, подпали под ярмо русского рабства и, хотя и имели вначале некоторую свободу, в конце концов потеряли все разом. С ними обошлись намного более сурово, чем они могли себе представить.

Граждане Могилева отправили при подстрекательстве вероломных казаков посольство к Его Царскому Величеству под Смоленск и добровольно сдались под русскую защиту, получив, согласно грамотам, великие вольности, которые сохраняли долгое время против всяких ожиданий. Гомель, Кричев, Рославль и другие крепости Северской земли на Соже, переметнулись к казакам нежинского полковника Ивана Золотаренко[147]. Себеж, Невель, Полоцк, Велиж[148], Дисна и другие крепости на Двине сдались русскому воеводе боярину Василию Петровичу Шереметеву, который действовал в тех местах с новгородским войском в сорок тысяч человек, и все были заняты русскими гарнизонами. Витебск, оборонявшийся храбро и доставивший врагу довольно неприятностей, был взят Шереметевым после длительной осады поздней осенью, когда Смоленск уже давно был сдан. Замок, в котором дворяне и солдаты укрылись после завоевания города, сдался, наконец, под тем условием, чтобы все, кто не пожелает оставаться под русской властью, имели свободу выезда в Польшу, Литву и куда бы кто ни пожелал со всем имуществом и домочадцами. Однако, хотя после сдачи крепости всем не пожелавшим остаться было позволено собраться в дорогу и майор Вольф отправился со шквадроной[149] драгун сопровождать их, когда они уже были в пути, египтяне сообразили, что отпустили народ Израиля[150]. В спешке приказали вновь схватить их и взять под стражу. Все их имущество отобрали, а их самих с женами и детьми увели в бедственное рабство. Другие же, выказавшие русским послушание и повиновение, остались невредимыми со всеми своими домочадцами и имуществом и пользовались рабской вольностью в той мере, в какой это возможно. Крепость Мстиславль также покорилась и сдалась в короткое время, когда осада не продлилась и двух недель, боярину и генералу князю Алексею Никитичу Трубецкому и его товарищам. Весь ее гарнизон, в том числе большое число знатных дворян, которые бежали туда из различных мест, жестоко вырезали. Часть выживших женщин и детей разделили между солдатами для вечного рабства, знатные женщины и девицы подверглись надругательству, так что судьба их была весьма плачевна. Горы, Копысь, Шклов и другие замки на Днепре сдались тому же генералу и остались нетронутыми, не считая того, что некоторых из дворян и горожан, показавшихся подозрительными, взяли в плен и увели в Москву, а их имущество отобрали. Крепость Дубровна на Днепре, выдержав много вражеских нападений, жестоких приступов и долгую осаду, но не ожидая подмоги и не будучи более в состоянии выдерживать непрестанный натиск врага, сдалась в конце концов генералу Трубецкому на определенных условиях, скрепленных высокими клятвами, но весьма скверно исполненных. После того как крепость сдалась под честное слово, вверив свое благополучие вероломному врагу, тот жестоко вырезал тысячу человек без малейшего сожаления, разграбив все имущество и добро. Прочих же, избегнувших острого меча ценой горьких стонов и жалоб, он раздал немилосердной солдатне, которая увела их, горестно стенавших, на продажу в вечное рабство. В конце концов он разорил прекрасный графский город[151], предав его огню и обратив в развалины.

Литовская армия под началом генерала князя Януша Радзивилла, которую перед тем обратил под Шепелевичами в бегство русский генерал Трубецкой, не смогла собраться вновь в этом году из-за великого нестроения и непослушания сельских жителей. Вследствие этого войска московитов оставались хозяевами на реке Двина, заняв все укрепленные места и крепости усиленными гарнизонами и назначив во вновь завоеванные пограничные города губернаторов, которые надзирали за оставшимися поляками и то тут, то там обрекали их на страдания и постепенно душили под рабским ярмом. Его Царское Величество же с главной армией и другими войсками, бывшими под началом бояр и генералов, из которых немногие остались на границе, чтобы охранять ее безопасность, отправился с великой радостью и торжеством назад в Москву, с тем чтобы наилучшим образом подготовить следующей весной военный поход и упрочить достигнутую победу.

В русском государстве свирепствовала в этом году столь жестокая заразная болезнь, именуемая чумой, что многие города, села и деревни совершенно вымерли и опустели. Только в столичном городе Москве умерли более семисот тысяч человек из числа благородных[152], не считая простого люда, среди которого многие сгнили без погребения и имена их остались в безвестности. Этот мор начался в столичном городе Москве и в близлежащих городах, селах и деревнях в марте и длился вплоть до января[153]. Русские, однако, восполнили эти тяжелые потери своих подданных – в польских землях, откуда они вывели в этом году многие тысячи пленных мужчин и женщин, благородных и неблагородных, сделав их рабами взамен умерших. Видит Бог, людей в Москве продавали много дешевле, чем неразумную скотину. Знатнейшие лица мужского пола стоили до десяти польских флоринов[154], в лучшем случае четыре рейхсталера[155]. Женщин же, если они были хоть немного красивы, оценивали дороже, поскольку русский народ весьма склонен к похоти, продавали для поругания и разврата и обращались с ними много хуже, чем со зверьми. Один, использовав их для своего удовольствия, продавал другому за меньшую цену, чтобы выгадать на этом сущие гроши. Хозяева, потешившись вдоволь, отдавали жен и дочерей знатных людей благородного звания в жены подлым людям и отребью, которых у них зовут холопами, несмотря на то что у многих жен еще были живы мужья в рабстве у других господ, которые равным образом принуждали их взять других рабынь в жены на место прежних. Вообще русские обходились с поляками столь жестоко, что скорее смилостивились бы над собакой или иным животным, чем над людьми из этого народа. В особенности же тяжело пришлось женщинам и девушкам благородного звания, которым не оказывали никакого сострадания, презрев их высокое сословие, дворянские свободы и добродетели, которыми они славились. Напротив, их унижали и мучили самым жестоким образом, о каком только можно помыслить. К тому же великая удача московитов, которой они пользовались в этом году в войне с поляками, завоевав за столь короткое время и без всякого сопротивления столь многие сильные крепости и заняв и подчинив себе столь обширную часть страны, преисполнила их такой гордости и спеси, что они совсем забыли, что сами смертны. Напротив, они совершенно уверились, что им как храбрейшим, мужественнейшим, умнейшим и во всем превосходнейшим людям надлежит главенствовать и быть хозяевами над поляками и всеми прочими народами даже и на небе, которое они закрывают всем прочим народам и оставляют одним лишь себе. Они не хотели и думать о том, что удача может изменить им и поляки когда-нибудь ускользнут из-под их власти, так что никому не было позволено вести об этом речь. Если же кто, в особенности из числа польских пленников, по своему безрассудству начинал рассуждать о том, что не стоит доверяться счастью, того наказывали самым жестоким образом как предателя и врага Его Царского Величества и его государства, подвергая мучениям и обрекая на смерть. Посему с бедными пленниками обращались столь немилосердно, что их страдания и нужда пробудили бы сочувствие в самых жестоких сердцах, будь они сделаны из цельного камня. Однако среди этого народа, который столь прославляет свои христианские добродетели и никого другого под солнцем не признает достойным христианского имени, нечего было и надеяться на сострадание и милосердие.

Год 1655

4 января к воеводе привели настоятеля монастыря, называемого Левчин[156] и лежащего в миле[157] от Волоколамска, обвинив его в том, что он сделал жену одного мельника своей полюбовницей и ее видели с ним в его монастырской келье. Поскольку, однако, воевода не мог управить это дело, монаха с мельничихой отослали к патриарху.

5 января схватили другого монаха из монастыря Возмище, находящегося рядом с замком[158], за то, что он, будучи в церкви, содомитским образом замучил до смерти некоего мальчика. Его также отослали в столичный город Москву к патриарху. Однако у этого народа не наказывают смертью все подобные преступления, так что обоих этих монахов продержали некоторое время на покаянии в других монастырях, где они в качестве наказания должны были просеивать муку, и в конце концов отпустили.

11 марта Его Царское Величество выступил из своей резиденции Москвы со своими советниками и всем войском. Патриарх и все духовенство сопровождали его с крестами, иконами и великим колокольным звоном вплоть до предместий на той стороне реки Москва. Лагерь в ту ночь разбили на Воробьевых горах в миле от города.

1 сентября вернулись в Москву подьячий или писарь Яков Ильич Поздышев и толмач Юрген Буххольц, посланные с письмом Его Царского Величества к Его Княжеской Милости герцогу Курляндскому.

13 сентября здесь взяли под стражу и отправили в Казань ливонца Иоганна Гута.

7 октября сюда, в Москву прибыли посланники Римского императора Аллегретто де Аллегретти и Иоганн Дитрих фон Лорбах со свитой в тридцать человек. Их торжественно приняли со следующими церемониями. Прежде всего, десять тысяч всадников в полном вооружении выехали навстречу им на четверть мили за Тверское предместье и выстроились шеренгами в ожидании прибытия послов по обеим сторонам проторенной дороги c развевающимися знаменами. Наконец, послали конюшего с оседланными царскими лошадьми для обоих послов и их дворян. Увидев послов, он отправил к ним толмача, предложив, поскольку он явился с лошадьми Его Царского Величества, чтобы те вышли из кареты и пересели на лошадей. Он же, в соответствии с приказом, не должен был сходить с лошади прежде, чем они начали покидать карету. Когда они вышли, он с немногими словами подвел каждому хорошо снаряженную лошадь, а сам стоял, пока они усаживались на лошадей. После этого он также сел на лошадь и неторопливо поехал перед ними. Когда же они немного отъехали от этого места, их встретили назначенные приставы, но, прежде чем приблизиться, остановились на расстоянии пистолетного выстрела и послали к ним, сообщая о готовности принять их. Те, однако, должны спешиться, а сами приставы сделают это после и примут их согласно данному им приказу. Послы же изволили сказать, что им как гостям не подобает спешиваться первыми и что сначала это должны исполнить те, кому велено их встретить и принять, после же тех они исполнят это незамедлительно. Приставы ни в коем случае не желали этого делать, настаивая, что их великому государю, Его Царскому Величеству, не доставит чести, если они спешатся первыми, поскольку здесь, в России, с давних пор заведено, что послы и посланники иностранных государей оказывают честь Его Царскому Величеству и спешиваются прежде приставов. Этот спор длился довольно долго, пока обе стороны не пожелали разом, чтобы другие спешились. Императорские послы не соглашались с этим, указывая, что всегда надлежит встречать гостя с честью, как и они бы поступили, если бы послы Его Царского Величества были отправлены к Его Императорскому Величеству, оказав тем честь, приличествующую гостям. Поскольку, однако, час был уже поздний, а погода дождливая и не пристало дольше спорить о таких вещах под открытым небом, послы соблаговолили на этот раз спешиться одновременно, не умаляя, однако, высокой чести Его Императорского Величества[159]. После этого пристав начал свою речь: «Великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великая, Малая и Белая России самодержец, отцовский и дедовский наследник, владетель и обладатель многих других восточных, западных и северных государств и земель, Его Царское Величество пожаловал послов великого государя Фердинанда III, избранного Римского императора[160], и приказал спросить об их здоровье и как прошло их путешествие. Поскольку же он сейчас находится не на месте, в царствующем городе Москве, а занят военным походом против своего врага, короля Польского Казимира, то он сделал распоряжение через своего сына, высокородного царевича и великого князя всея Великая, Белая и Малая России Алексея Алексеевича, чтобы мы, стольник Его Царского Величества Василий Семенович Волынский и я, дьяк N.[161], приняли вас, послов Его Императорского Величества, сопроводили на посольский двор и были вашими приставами». На этом они подали ему руку и вновь уселись на коней, так что и тут дошло до спора о старшинстве. Приставы, в соответствии с данным им приказом, желали ехать справа, послы же не собирались уступать. В конце концов остановились на том, чтобы оба посла ехали посредине, стольник Волынский – по правую, а дьяк – по левую руку от них. В таком порядке они подъехали к Тверским воротам, за которыми по обеим сторонам улицы, ведущей к посольскому двору, стояли мушкетеры[162]. Впереди ехали шеренгами и под различными знаменами несколько тысяч человек из числа тех, кто выезжал из города для встречи послов, а за ними – приставы с послами. Так их сопровождали до посольского двора, приставы же въехали внутрь на двор и указали им их квартиры, которые были предназначены для всей их свиты.

28 октября в Москву прибыли королевские шведские послы государственный советник господин Густав Бьельке, генерал-майор господин Александр фон Эссен и земский советник господин Филипп фон Крузенштерн со свитой в 145 человек. Их приняли и сопроводили с теми же церемониями, что и господ императорских послов.

30 ноября подняли вновь отлитый большой колокол весом в десять тысяч пудов по русской мере[163]. Один русский пуд содержит 32 любекских фунта[164]. Язык этого колокола, сделанный из железа, должны раскачивать сто человек. Колокол еще нельзя трогать, поскольку не готова колокольня, которая его выдержит.

10 декабря Его Царское Величество с боярами и всем войском, пройдя всю Литву вплоть до Вильны и приведя под свою власть этот город и все Великое княжество Литовское, прибыл с большим торжеством в Москву, где его с радостью и ликованием встречали все духовенство и простой люд.

18 декабря назначили прием императорским послам[165]. В соответствии с этим по обеим сторонам улицы, ведущей от двора, на котором они остановились, выставили мушкетеров в сомкнутом строю, а в замке[166] разместили шесть полков стрельцов в полном вооружении и с развевающимися знаменами. Они стояли сомкнутым строем вплоть до лестницы, по которой поднимаются в палату к Его Царскому Величеству. Перед послами ехали двести человек московитов в полном вооружении, те же ехали рядом друг с другом, с приставом по обе стороны от себя. Перед ними секретарь нес на вытянутой руке письмо Его Императорского Величества, покрытое красным атласом. Когда они прибыли к крыльцу церкви, называемой Благовещенской, чья крыша крыта золотыми листами, то спешились и поднялись на крыльцо к Его Царскому Величеству в том же порядке, в каком ехали. Когда они вошли в сени, их встретили двое, посланные Его Царским Величеством, один стольник и один дьяк[167], и начали говорить так: «Великий государь, царь и великий князь, всея Великой, Малой и Белой России самодержец, отцовский и дедовский наследник, владетель и обладатель многих других восточных, западных и северных государств и земель, Его Царское Величество, ради доброго доверия, которое они имеют со своим братом, вашим великим государем Фердинандом III, избранным Римским императором, пожаловал вас, послов Его Императорского Величества, и приказал, чтобы Его Царского Величества стольник N. и я, дьяк N., приняли вас здесь в сенях». С этими словами они подали им руки и прошли дальше до дверей покоя, где их ожидал для приема Его Царское Величество. Там их встретили другие стольник, старше предыдущего по рождению и положению, и дьяк[168], и говорили господам послам таким же образом, как это сделали предыдущие в сенях. Наконец, подав им руку, прошли дальше внутрь покоя[169]. Посреди покоя у стены напротив двери сидел Его Царское Величество, роскошно одетый, с венцом на голове и со скипетром в руке. По обе стороны стояли два телохранителя, наряженные во все белое и одетые роскошными золотыми цепями. Каждый держал обеими руками на левом плече секиру с широким лезвием, подобным полумесяцу, повернув ее таким образом, как если бы он хотел зарубить каждого, кто приблизится к Его Величеству. По правую сторону от Его Величества стоял боярин и дворовый воевода Борис Иванович Морозов, по левую же боярин и главнокомандующий конницей и пехотой Илья Данилович Милославский, царский тесть. У другой стены палаты по левую сторону от царского трона сидели бояре и государственные советники, одетые в золотое платье, с высокими шапками из черной лисицы на головах. У другой стены справа от Его Величества стояли прочие комнатные дворяне и два канцлера[170]. У стены, в которой была дверь, стояло неисчислимое множество слуг. Вся палата была украшена золотой тканью и роскошными персидскими коврами.

Господ императорских послов, после того как они вошли в палату, поставили на стороне, где стояли канцлеры. Они приветствовали Его Царское Величество и выразили от лица Его Императорского Величества совершенное и полное доверие и надежду на продолжение добрых и издревле заведенных сношений. После этого они передали письмо Его Императорского Величества, которое Его Царское Величество принял собственноручно и тотчас передал посольскому канцлеру Алмазу Ивановичу. Получив письмо, Его Царское Величество привстал с кресла и спросил о здоровье Его Императорского Величества в следующих словах: «Как поживает наш брат, император Фердинанд, в добром ли он здравии?». Господа послы ответили, что, когда они покидали Его Императорское Величество, их милостивого императора и государя, тот, благодарение Богу, находился в добром здравии.

После этого Его Царское Величество подозвал к себе канцлера Алмаза и приказал ему спросить о здоровье господ послов. Тот сказал: «Аллегретт и Иоганн, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великой, Малой и Белой России самодержец, отцовский и дедовский наследник, владетель и обладатель многих других восточных, западных и северных государств и земель, Его Царское Величество, пожаловал, велел спросить о вашем здоровье».

После же того как послы поблагодарили, канцлер снова подступил к Его Царскому Величеству и, получив от него приказ в немногих словах, вернулся и начал говорить: «Вас, дворян Его Императорского Величества, великий государь, Его Царское Величество, также пожаловал, велел спросить о вашем здоровье». Они тотчас же ответили глубоким поклоном.

Наконец канцлер продолжал: «Послы Его Императорского Величества, Аллегретт и Иоганн, великий государь, Его Царское Величество, жалует вам поцеловать свою руку». С этими словами Его Царское Величество приподнял правую руку, которую держал боярин и дворовый воевода Борис Иванович Морозов, и оба посла, поклонившись, подошли друг за другом и поцеловали ее. Следом за тем внесли скамью, покрытую ковром, и поставили ее следом за послами. Канцлер начал говорить: «Послы Его Императорского Величества, Аллегретт и Иоганн, великий государь, Его Царское Величество, жалует вас, дозволяет сесть». Когда же они сели, канцлер продолжал: «Дворяне Его Императорского Величества, великий государь, Его Царское Величество, жалует вам поцеловать свою руку». Секретарь же и дворяне приблизились один за другим и исполнили поцелуй руки с глубоким поклоном.

После исполнения этого канцлер подошел к Его Царскому Величеству в другой раз и, получив приказ, вернулся на прежнее место. Он сказал: «Послы Его Императорского Величества, Аллегретт и Иоганн, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великой, Малой и Белой России самодержец, отцовский и дедовский наследник, владетель и обладатель многих других восточных, западных и северных государств и земель, Его Царское Величество велел передать вам: вы отдали письмо от великого государя, Нашего Царского Величества брата, вельможнейшего государя Фердинанда III, Божьей милостью Римского императора, огласили свое посольское дело и доложили порученное вам. Мы же, великий государь, Наше Царское Величество, приняли от вас письмо нашего брата, великого государя, Его Императорского Величества, и выслушали ваше послание. Мы дружески выслушаем содержание письма, когда оно будет переведено. Что же до того, что написал в своем письме к нам, великому государю, Нашему Царскому Величеству, наш брат, великий государь, Его Императорское Величество, и что он велел передать вам, своим послам, то мы, великий государь, повелим боярам и советникам Нашего Царского Величества собраться с вами для переговоров в другой раз».

Канцлер продолжал: «Аллегретт и Иоганн, великий государь, Его Царское Величество, пожаловал вас в стола место едой и питьем». С этими словами им дали знак удалиться и они, сделав поклон, вышли и отправились к себе на квартиры.

В тот же день, после ухода господ императорских послов, на приеме были господа шведские послы Густав Бьельке и прочие[171]. Они принесли много красивых подарков, среди них – искусно сделанные серебряные сосуды, которые приняли и получили весьма благосклонно. Их вход и прием прошли тем же образом, как и у господ императорских послов, не считая того, что их свита, хотя они и были в трауре[172], была тем не менее гораздо многочисленнее и представительнее и одета с большим изяществом и тонкостью, чем у господ императорских послов. Передав приветствие от своего короля и государя, они поздравили Его Царское Величество с победой над Польской короной и передали затем верительные грамоты Его Королевского Величества, чтобы устроить переговоры о приказанном им деле с боярами и советниками Его Царского Величества.

26 декабря шведских послов пригласили для переговоров[173]. Будучи сначала у Его Царского Величества, они поблагодарили за посланные им еду и питье, и, узнав имена тех, кто был выбран для переговоров с ними, отправились в комнату для переговоров и сели вместе с господами переговорщиками за стол, выразив желание Его Королевского Величества, чтобы Его Царское Величество подтвердило договор с королевой Швеции Кристиной[174], уже скрепленный Его Королевским Величеством, с тем чтобы учредить более тесный союз против Польской короны, врага обоих государей. Господа московиты указали, однако, на многие нарушения договора со шведской стороны. В этот раз не смогли прийти к справедливому решению. Напротив, дело отложили, объявив о необходимости дальнейшего обсуждения.

29 декабря призвали для переговоров и господ императорских послов, которых очень уязвило предпочтение, оказанное в переговорах шведам[175]. После того как они прошли в палату к Его Царскому Величеству и поблагодарили за посланные еду и питье, Его Царское Величество велел канцлеру спросить прежним образом об их здоровье.

Наконец канцлер начал говорить от имени Его Царского Величества: «Послы Его Императорского Величества, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович и прочая, как приведено выше, велел сказать вам: вы были на приеме у нас, великого государя, и передали нам, великому государю, Нашему Царскому Величеству, письмо нашего брата, великого государя Фердинанда III, Божьей милостью Римского императора, и мы, великий государь, Наше Царское Величество, приняли от вас письмо нашего брата, великого государя, Его Императорского Величества, приказали перевести таковое и дружески выслушали. В своем же письме к нам, великому государю, пишет наш брат, великий государь, Его Императорское Величество, о Нашем Царском Величестве, что он, ваш великий государь, Его Императорское Величество, отправил вас, своих советников, в посольство к нам, великому государю, Нашему Царскому Величеству, ради дел обоих наших государств и чтобы мы, великий государь, Наше Царское Величество, полностью верили всему, что вы сообщите нам, великому государю, Нашему Величеству. Посему мы, великий государь, Наше Царское Величество, приказали собраться для переговоров и выслушать эти дела Нашего Царского Величества боярам и советникам, ближнему боярину и наместнику[176] казанскому князю Алексею Никитичу Трубецкому и прочим».

После этого они отправились в комнату для переговоров и сели за стол вместе с господами переговорщиками. Они желали, однако, перемирия с Польской короной и устранения и искоренения возникших недоразумений.

30 декабря прибыл польский посланник Павел Роля[177], посланный литовскими сословиями с тем, чтобы выразить Его Царскому Величеству их покорность и подданство, каковые приняли с большим удовольствием. Им пожаловали охранную грамоту в том, что все, доверившиеся покровительству Его Царского Величества, сохранили свою собственность и защиту от нападения московитов.

Дополнение к 1655 году

Еще прошлой осенью поляки собрали большое войско, состоявшее из всяческих народов, с которым генерал Великого княжества Литовского Радзивилл и фельдмаршал Гонсевский подступили под Могилев и осадили эту крепость, граждане и жители которой, начиная со времен казацкого мятежа, никогда не хранили верность и преданность Польской короне[178], но всяческим образом искали покровительства врагов и, наконец, совершенно без всякой причины и принуждения предались московитам. После нескольких неудачных приступов, не в силах справиться с доброй и осторожной подготовкой, которую учинили в крепости, поляки, опасаясь подмоги из Москвы, отошли, не исполнив дела, хотя и потеряли многих людей во время приступов, большей же частью из-за жестоких морозов.

Весной Его Царское Величество со всей свитой и могучим войском пришел от Москвы в Смоленск, а оттуда направился через Шклов в Литву в направлении Борисова, который поляки покинули разоренным, оставив переправу без охраны и открыв дорогу приближающемуся врагу. Оттуда, обеспечив крепость добрым гарнизоном, он отправился к Минску, который после незначительных стычек был оставлен поляками и сдался в руки врага под началом окольничего и генерал-цейхмейстера Богдана Матвеевича Хитрово[179], руководившего передовым отрядом. Заняв и этот город, Его Царское Величество направился в Сморгонь, а оттуда в полном боевом порядке со всем своим войском подошел к столице Литвы, Вильне. Генерал Радзивилл и Гонсевский, видя, что враг прибыл со столь мужественной решимостью, сперва оставили свой лагерь Немеж в двух милях от Вильны, а затем отступили со своими войсками в город, но в конце концов из-за недостатка храбрости оставили и его на разграбление приближавшемуся сильному неприятелю. Казацкий полковник Иван Золотаренков со своими казаками не желали ожидать московитское войско, которое, еще не доверяя врагу, готовилось двигаться несколько осторожнее. Итак, казаки со всем своим отребьем ворвались первыми в эту прославленную столицу, которую они нашли совершенно покинутой людьми, но полной всевозможными запасами. За ними следовали некоторые полки московитов, а Его Царское Величество расположился главным лагерем на холмах перед городом. Оставшиеся поляки из числа простонародья, застигнутые в городе врасплох, бежали в беспорядке по мосту через реку Вилия, так что враг вырезал их самым прискорбным образом. Хотя генерал Радзивилл, отступивший до того, разместил несколько рот с орудиями на холмах над мостом, намереваясь защитить переправу и помочь оставшимся полякам, это небольшое сопротивление не возымело действия из-за численности неприятеля, поскольку вся литовская армия уже отступила прежде, чем враг смог ее увидеть. Вскоре и эти немногие оставили переправу и почли за лучшее спасать собственные жизни, так что великолепный город, известный во всем свете, совершенно разграбили и подвергли разбою, вырезав или уведя всех найденных в нем живыми в качестве пленников в вечное рабство, предали огню роскошные городские здания и полностью разорили город, оставив лишь гарнизон в королевском замке. Его Царское Величество, отдохнув немного от утомительного похода, направился вновь в главную армию и вернулся с ней по уже пройденному пути в Белоруссию, оставив генералам и наместникам подготовленные армии, с тем чтобы привести под его власть остальную Литву и надзирать над завоеванными городами и оставшимися в живых поляками. Итак, московиты и казаки разорили и разграбили все Великое княжество Литовское, вырезав многие тысячи невинных людей и уведя прочих в вечное рабство. Московиты взяли Ковно, Лиду, Гродно, Новогрудок и все замки и крепости и осадили Брест, Ляховичи, Слуцк и Несвиж, которые закрыли ворота и до сих пор не сдавались врагу, равно как и Быхов на Днепре. Генерал Радзивилл же, оставив врагу столичный город Вильну и все Великое княжество Литовское, отошел со своими войсками в Жемайтию и отдался поначалу под шведское покровительство на определенных условиях, которые он утвердил с графом Магнусом Делагарди и господином Бенгтом Шютте. Также и фельдмаршала Гонсевского он передал в шведские руки. Видя это, все в армии искали выхода и спасения собственной жизни в бегстве, частью отдавшись под шведскую власть, частью бежав к московитам. Лишь немногие желали подчиниться властям страны, которых нигде не могли найти, и не занимали ничьей стороны, пока генеральство Великого княжества Литовского не перешло виленскому палатину господину Павлу Сапеге.

Король Швеции Карл Густав вторгся с превосходно вооруженной армией в Пруссию. Когда он подчинил себе курфюрста Бранденбурга, ему отдались также войска Польской короны, называемые кварцяными[180]. Они разорили свое отечество – Польшу, а также Пруссию самым жестоким образом и открыли шведам свободный путь и добрые квартиры. Укрепленные города в Польше и Пруссии, а именно Эльбинг, Торунь, Великая Познань, Варшава и Краков, сдавались врагу без всякого сопротивления. Все сенаторы и советники Польской короны также искали покровительства у Его Величества короля Швеции, который хотя и принимал их охотно, но весьма мало или вовсе не доверял им. Его Величество же, король Польши Ян Казимир, покинутый всеми своими приближенными, принужден был из-за нестроения в государстве, где его преследовали и враги, и друзья, бежать с совсем небольшим отрядом и немногими дворянами через границу в Силезию, в свое графство Оппельн[181], оставив всю Польшу, Пруссию и Жемайтию Шведу, Литву и Белоруссию – Московиту, а Малороссию, Волынь, Подолию и всю Украину – своим восставшим подданным, казакам. Его Величество, царь Московский, отбыв из Литвы, предоставил своему боярину и воеводе князю Семену Андреевичу Урусову с новгородскими и псковскими войсками численностью около тридцати тысяч человек[182] занять и привести в подчинение Его Царскому Величеству все прочее. Тот, завоевав многие города, прибыл, наконец, под Брест в Литве и, обнаружив некоторое сопротивление со стороны литовцев, которые присоединились к Сапеге, ставшему генералом вместо князя Радзивилла[183], вынужден был после нескольких схваток отступить. Гетман Сапега преследовал Урусова со своим войском, вынудив его наконец остановиться и отчаянно сражаться перед лицом польской горячности, но был разбит под Верховичами, так что многие искусные и храбрые польские всадники из-за своей чрезмерной горячности обагрили поле битвы своей кровью. Генерал московитов Урусов, однако, отступил после этой победы к своим границам, не доверяя судьбе, отвернувшейся от поляков. Он снабдил все завоеванные в Литве города добрыми комендантами и сильными гарнизонами московитов и оставил после себя добрый и надежный надзор.

Шведский генерал-лейтенант граф Магнус Делагарди и военный комиссар господин Бенгт Шютте, подчинив все княжество Жемайтское шведской власти и связав дворянство клятвами, ни в малейшей степени не доверяли полякам, а определили во все города шведских офицеров и солдат, каковым господам поляки принуждены были повиноваться. Гетман Радзивилл, заметив этот обман или меры предосторожности, противоречившие его намерениям, поскольку шведы не только не соблюли договор и не назначили его главнокомандующим, но и совершенно отняли у него командование и подчинили его полки шведским офицерам, его же офицеров сократили, впал в меланхолию и умер в конце концов в Тыкоцине, как о том сообщают, позорной смертью. Фельдмаршала же Гонсевского шведы удерживали в плену в Кёнигсберге.

Третья армия московитов под началом боярина дворового маршала и воеводы Василия Васильевича Бутурлина, действуя вместе с запорожскими казаками, разорила все местности в областях Подолия, Волынь, Малороссия и Подгорье[184]. Они разрушили все, что попалось им на пути, завоевали многие города и замки, разграбили, а после предали огню Люблин, взяли пленными многих знатных людей и привели несчетное число рабов в Москву, среди них – Петра Потоцкого, воеводича брацлавского, одного из рода Калиновских и многих прочих виднейших людей. Татарский хан, хотя и выказывал желание помочь полякам со всем своим войском, которое в продолжение всего лета действовало в полях Подолии, после первых стычек с московитами и казаками забрал с собой то, что ему причиталось в этой земле, и вернулся к осени со своей стаей нехристей в свою страну, оставив генерала Потоцкого с совсем небольшими силами в поле и вынудив его спасаться от множества казаков и московитов отступлением в крепости. Наибольший же ущерб поляки испытали в этом году от собственных подданных, которые часто без малейшего принуждения сдавались и перебегали на сторону врага. Ведь воистину ни один из врагов не смог бы продвинуться столь далеко, если бы собственные члены государства не разодрали внутренности своего отечества, открыв врагу ворота страны и дорогу в нее и изгнав немногих верных подданных или принеся их в жертву появившимся врагам. Московитской стороне сдались многие пустые и бесчестные люди, как, например, Масальский, воеводич брестский, который, присягнув московитам, собрал отовсюду безбожный сброд и с ними разорял, грабил и жег то тут, то там в Литве, и, наконец, завоевал с помощью московитов Тыкоцин и отправил в Москву в качестве великого подарка знамена, сабли и рабов, а также украшения, найденные им на теле умершего генерала Радзивилла. Так же поступал и Кароль Лисовский со своими безбожными сообщниками – Менжинским, Рудоминой, Сухтицким, отчаянным мерзавцем Слонским и многими другими. Ведь поляки, стекавшиеся главным образом в Москву из завоеванных и незавоеванных мест, презрели собственный народ и поклялись Его Царскому Величеству верно служить против своей страны и государя, будучи пожалованы за это высокими чинами и великими дарами. Они были так этим ослеплены, что не было достаточного средства удержать их от пролития крови своих братьев и разорения своего безвинного отечества. За плату, приличествующую мерзавцам, и ради того, чтобы угодить московитам, они совершили больше жестокостей и непотребств, чем обыкновенно творят татары и язычники, надругались над честными женщинами и девушками, до смерти мучили и пытали всех, кто попадал в их руки, и не выказывали сострадания даже единоутробным братьям. Они причинили своему отечеству и своей родной стране такой ущерб, что возбудили в конце концов подозрения у народа московитов и по справедливому Божьему суду, который ни один поступок не оставляет без наказания, сами испытали много горестей, потеряв женщин и детей, добро и имущество. Часть из них, опротивев московитам, бежали в Польшу, покинув жен и детей в нужде, и в конце концов нашли заслуженное наказание под польской саблей или на московитской виселице. Многие обманулись в своих ожиданиях и были преданы мучительной смерти с женами и детьми. Счастливейшие из них окончили свои безбожные жизни в острогах московитов или польских темницах, отдав Богу свои бесчестные души.

В этом году в Казани, Астрахани, Нижнем Новгороде и многих других городах Московии свирепствовала чума, от которой умерли и многие польские пленники. Также в этом государстве из-за войны начала портиться прославленная серебряная монета, а потому ввели различные медные монеты, а именно большой медный талер, стоивший шесть польских флоринов или один рубль, и другую, стоившую примерно в половину меньше. Также чеканили алтыны и гроши, а на немецкие рейхсталеры, по-прежнему стоившие в этой стране лишь пятьдесят копеек серебром, ставили штемпели Его Царского Величества и выдавали ими из казны плату приказным людям, считая их по 64 копейки, другие же разрезали на четыре части и каждую часть выдавали из казны, считая по 25 копеек. Все эти монеты совершенно не имели хождения среди простого люда. В казну же их неохотно принимали по прежней цене, а, напротив, покупали у приказных людей за меньшую плату. Управляющие Его Царского Величества полагали это выгодным, но наверняка старались лишь наполнить свой собственный кошелек и обобрать простой люд.

1656 год

16 марта в Москву прибыл посланник польского короля Петр Галинский, маршалок оршанский[185], и поселился в доме немецкого купца Германна фон Тройена на Поганом пруду[186].

25 марта на улице против их двора один из слуг посланника зарубил саблей одного московита, срамившего из высокомерия польский народ, который они в нынешнее время совершенно презирают. 28 марта по приказу Его Царского Величества ему отрубили голову топором на том же месте, где он зарубил московита.

29 марта отрубили голову топором одному мальчику восьми лет, сыну дворянина Ивана Елакина, по той причине, что он, играя с другими мальчиками на улице города, где его отец был воеводой, сказался между ними царевичем. Его отца и мать замучили до смерти лишь из подозрения, не приказали ли они или не научили его таким словам[187].

10 апреля был на переговорах польский посланник Галинский. Он сообщил о склонности и стремлении своего короля и государя, Его Величества короля Польского, к миру. Ему немедля сообщили, что Его Царское Величество склонен к заключению мира с королем и Польской короной и к прекращению кровопролития, причиной и поводом к которому была несправедливость поляков. Чтобы засвидетельствовать добрую волю Его Царского Величества, ему передали шестьдесят польских пленных.

4 мая императорские послы господин Аллегретто де Аллегретти и господин Иоганн Дитрих фон Лорбах были у стола Его Царского Величества в верху, в четырехугольной палате[188]. В тот же день они должны были прощаться, но, будучи в приподнятом настроении и предчувствуя счастливый успех своих намерений, они несколько переусердствовали с напитками, и их отъезд отложили[189].

7 мая господа императорские послы в последний раз были на приеме у Его Царского Величества и отбыли полностью удовлетворенными. Их посредничество приняли с подобающим уважением и совершенной дружбой, постановив устроить в Вильне съезд для переговоров о мире с Польской короной. Господам императорским послам как посредникам надлежит, как только они получат через отправленного в Вену Николу Винченти[190], одного из своих дворян, полномочия от Его Императорского Величества, явиться на съезде в Вильне и способствовать заключению мира.

11 мая господа императорские послы выехали из Москвы, держа свой путь на Новгород, чтобы встретиться с гонцом, отправленным ко двору Римского императора, поскольку ему приказали следовать этой дорогой.

14 мая шведским послам, государственному советнику господину Густаву Бьельке и его товарищам, объявили о заключении под стражу[191] их приставы Василий Волынский и дьяк Дмитрий Шубин, поскольку Его Царское Величество решился не терпеть более великие несправедливости со стороны короля и вероломного Шведского королевства, а одолеть их войной и силой оружия Его Царского Величества. У них и всех их людей отобрали оружие и уменьшили данное им прежде содержание. Хотя эти достойные господа и намеревались дать ответ, призвав право народов в доказательство своей невиновности, их слова, сколь бы справедливы они ни были, ничего не стоили. Напротив, их, не говоря ни слова, посадили под усиленную стражу и лишили всех свобод.

15 мая Его Царское Величество со всеми войсками, советниками и дворянами отправился из Москвы в Смоленск, чтобы оттуда двинуться в Витебск, Полоцк и далее вниз по Двине на Ригу.

30 июня Его Царское Величество со всеми своими войсками отправился из Витебска и разбил свой лагерь под Дорокупово, где отдыхал 1 июля.

[2 июля] Его Царское Величество со своей армией отправился в путь и стал лагерем под Мильковичами.

3 июля отправились в путь и разбили лагерь под Уллой, где отдыхали 4 июля. Была столь плохая погода, с молниями, громом и градом, что казалось, наступил конец неба и земли. Выпал град больше гусиного яйца, побив много людей и скота.

5 июля Его Царское Величество и вся главная армия прибыли в Полоцк. Его Царское Величество и знатнейшие бояре разместились в городе, пехота, не считая гвардии, в поле рядом с городом, а кавалерия рассеялась по деревням. Через Двину сделали наплавной мост.

6 июля прибыл дьяк Григорий Богданов[192], отправленный в Вену с письмом к Его Императорскому Величеству, и привез письмо, в котором Его Императорское Величество назначал и приказывал послам Его Императорского Величества, господину Аллегретто Аллегретти и господину Иоганну Дитрих фон Лорбаху, быть посредниками на Виленском съезде и способствовать миру.

9 июля прибыл стольник Назарий Алфимов, посланный к Его Величеству королю Швеции, с письмом от шведского короля, которым тот надеялся укрепить прежнюю дружбу, не замечая недоброжелательства со стороны Москвы.

10 июля царь тайно, в присутствии лишь четырех бояр или государственных советников, принял господ императорских послов, которые вернулись в Полоцк после встречи гонца с письмом императора, приказывавшим им отправляться на съезд в Вильну[193].

13 июля Его Царское Величество пожаловал целовать свою руку в соборе Святой Софии комиссарам или великим послам[194], отправленным на съезд в Вильне, а также приказным людям и их свите. Господами комиссарами были следующие: ближний боярин и наместник астраханский князь Никита Иванович Одоевский и его сын, боярин и наместник псковский князь Федор Никитич Одоевский, окольничий и наместник ярославский князь Иван Иванович Лобанов-Ростовский, дьяк Герасим Семенов сын Дохтуров и дьяк Ефим Родионов сын Юрьев, переводчики Кристоф Боуш и Григорий Колчицкий, два секретаря, Михайло Постников и Иван Астахов, и пять приказных людей. Исключая приказных служащих, господ комиссаров сопровождали восемь рот дворян, стольников и стрельцов Его Царского Величества, а также конный полк полковника Ганса Георга фон Штробеля и полк стрельцов под началом полковника Василия Философова.

14 июля боярин и воевода новгородский князь Яков Куденетович Черкасский, командовавший передовым отрядом, выступил со своими войсками из Полоцка.

15 июля Его Царское Величество со своими государственными советниками и всеми войсками также отправился из Полоцка в Дисну.

16 июля господа комиссары выступили из Полоцка в Вильну и, пройдя две мили, стали лагерем на реке Ушаче. 17 июля оставались весь день на том же месте, поскольку второй из наших комиссаров, князь Федор Никитич Одоевский, охваченный внезапной болезнью, был совсем слаб и плох. На то же место прибыли и господа императорские послы, присоединившись к нам.

18 числа, несмотря на то что молодому Одоевскому становилось все хуже, мы принуждены были отправиться, пройдя три мили до Начи, и двигались бы дальше, если бы больной комиссар Одоевский не начал испускать дух в карете. Он скончался сразу же после того, как его вынесли из кареты и положили в шатре. Это было знаком великого послушания, которое этот народ оказывает своей власти, поскольку вышеназванный боярин князь Никита Иванович Одоевский был главой посольства и третьим человеком в государстве, господином из весьма древнего и знатного рода, преисполненным достоинства. Этот умерший господин, его сын двадцати пяти лет, пользовался равным с отцом уважением и был государственным советником. Несмотря на его слабость, бывшую причиной многих слез, отец не пожелал терять ни часа времени из-за его нездоровья, чтобы ничем не нарушить царский приказ, требовавший прибыть в Вильну как можно скорее. Ведь этот господин определенно мог бы прожить дольше, если бы его хоть немного щадили во время этой болезни. Но отец ни в коем случае не позволил бы этого, поскольку почитал подобное противным царскому распоряжению. Господа посредники весьма дивились этому поступку, увещевая и прося отца щадить сына в его болезни и хотя бы один день не двигаться с места. Он же никак не позволял этого сделать, отвечая, что предпочитает потерять сына, хотя он и любил его всем сердцем, нежели дурно выполнить приказ своего государя.

19 июля тело умершего боярина князя Федора Никитича Одоевского отправили в Москву с великими стенаниями старого господина отца, который в течение двух лет потерял трех взрослых сыновей и остался теперь лишь с одним единственным[195]. Старик-отец сопровождал его пешим на протяжении четверти мили и весьма горько плакал.

20 июля, после того как Его Царскому Величеству было отправлено известие о смерти молодого Одоевского с прошением о назначении комиссара на его место[196], мы выступили от Начи и остановились на ночь на Плиссе. Туда прибыл польский дворянин по имени Юшкевич и советовал московитским господам комиссарам на нынешнем съезде особенно напирать на выборы, поскольку он знал наверное, что поляки решились после смерти нынешнего короля Яна Казимира, который уже совсем стар, выбрать ему в наследники Польской короны или царевича[197], или даже Его Царское Величество. По этому случаю тотчас отправили нарочного к Его Царскому Величеству, чтобы получить приказ на такой случай.

21 июля остановились под Глубоким. 22-го отдыхали там. 24 июля остановились под Дуниловичами, 25-го на дворе Петровича, 25 июля под городком Башна, 26 июля у переправы на Вилии, 27 июля переправились через Вилию и остановились в Михайловском.

28 июля были в слободе Абрамовича, 29-го под Вильной.

30 июля прибыли в Вильну с большим праздником и торжеством при ликовании простого люда и заняли дворы на улице Субоч и у Острабрумы, поскольку дома в тех местах еще уцелели[198].

31 июля в Вильну прибыли с письмами от польских господ комиссаров два дворянина, Матеуш Закревский и Ян Пузына, сообщая, что господа поляки стоят недалеко от Вильны и ждут лишь, чтобы эти господа их посланники обговорили и удостоверили их безопасность и право свободного и беспрепятственного въезда и выезда.

4 августа польские господа комиссары прибыли в Вильну. Поскольку, однако, городом владели московиты, то они, по милости последних, принуждены были разместиться как гости в двух милях от города по дороге на Ошмяны, хотя это им и не понравилось, в деревне под названием Немеж и на этот раз довольствовались там комнатами, топленными по-черному. Польскими комиссарами были следующие господа: глава посольства, или первый среди них, светлейший высокородный господин Иоганн Казимир на Красном Красинский, воевода плоцкий и ложминский, губернатор праснышский; светлейший высокородный господин Кшиштоф на Бакштах Завиша, маршалок Великого княжества Литовского, губернатор минский и брацлавский; достопочтенный господин Ян Даугялло Завиша, названный епископ Виленский[199]; высокородный господин Киприан Павел Бжостовский, референдарий Великого княжества Литовского; высокородный господин Станислав Сарбиевский, губернатор грабовецкий, и т. д. Их сопровождение было весьма дурно и не соответствовало былому польскому обычаю, так что упадок их государства можно было ощутить и по их малочисленной свите.

9 августа на место умершего Одоевского прибыл в качестве комиссара от Его Царского Величества окольничий Василий Александрович Чоглоков[200] и остался третьим по старшинству. Лобанов-Ростовский же получил повышение на второе место взамен князя Федора Одоевского.

10 августа уполномоченные для этого обеими сторонами дворяне утвердили положение о безопасности. С нашей стороны присягали дворянин Денис Дорофеев сын Астафьев и секретарь Иван Астахов, с польской стороны – два дворянина, Матеуш Закревский и Ян Пузына. Обе стороны принесли клятву в Вильне в посольском приказе[201] в присутствии секретаря Михайлы Постникова, а выслушали ее от наших – московитский поп, с польской же стороны – монах-доминиканец. Место встречи комиссаров обеих сторон было назначено в предместьях города за Острабрумой, между лесопилкой и Немежем, на равном удалении для комиссаров обеих сторон. Условились, однако, что съезд будет происходить в шатрах Его Царского Величества, которые следовало установить для этого.

12 августа господа комиссары с обеих сторон и послы Римского императора в качестве посредников встретились впервые на определенном для переговоров месте. Поляки приветствовали московитов довольно долгой и исполненной жалоб речью, которую наши встретили частью молчанием, частью неуместными замечаниями. После немногих поклонов уселись по обе стороны стола. Господа посредники сели каждый на одном из краев между договаривающимися сторонами и весьма долго говорили, подчеркивая важность нынешнего собрания и достоинство Его Императорского Величества, который, радея о мире и согласии между всеми христианами, пожелал по доброй воле, без какой бы то ни было просьбы или жалобы, выступить посредником между обоими этими государями. Затем обе стороны вместе с господами посредниками и с их согласия единодушно согласились встретиться 14 августа. Тогда обеим сторонам следовало предоставить свои полномочия и во имя Божье перейти к делу. С этим они расстались в этот раз, полностью удовлетворенные.

14 августа в соответствии с уговором господа комиссары с обеих сторон и господа посредники явились на прежнее место и расселись в шатре. Господа посредники первыми представили свои верительные грамоты, данные им Его Величеством императором Римским для присутствия при заключении этого мирного договора, и раздали обоим сторонам списки таковых грамот, заверенные своими подписями и печатями. Затем обе стороны обменялись своими полномочиями. После же того как обе стороны признали таковые грамоты действительными и каждый удостоверил и подчеркнул добрые намерения своего государя заключить мир и прекратить дальнейшее кровопролитие, с согласия господ посредников было решено приступить к работе и начать дело 16 августа. На том обе стороны расстались добрыми друзьями.

16 августа каждый явился на свое место в соответствии с прежней договоренностью. После короткого обмена любезностями между господами комиссарами с обеих сторон возник великий спор о причинах войны. Господа московиты полагали, что их сторона действовала совершенно справедливо и начала войну против Польской короны по существенным причинам и вследствие невыносимой более несправедливости, совершенной Польской короной и королем. На это господа поляки возразили, что сторона московитов сама разорвала скрепленные клятвой договоры, нарушила вечный мир[202] и без всякого объявления причин начала это жестокое кровопролитие и не подобающую христианам войну против Польской короны лишь затем, чтобы поддержать ее подданных в их мятеже и подчинить себе страну и людей во время нынешнего смятения и внутренней распри. Коротко говоря, каждый оправдывался и защищал свою сторону, как только возможно. Господа же посредники исполняли свои обязанности и побуждали обе стороны к кротости, напоминая, что одни не должны взывать к Божьему отмщению, другим же не следует слишком доверять своему счастью. Таким образом они уладили грозившее разладом несогласие, так что следующую встречу назначили на 18 августа и порешили не касаться в дальнейшем причин войны, ведомых одному Богу.

18 августа господа комиссары с обеих сторон и господа посредники явились вновь на определенное для переговоров место. Однако после обмена немногими доброжелательными речами еще пуще разгорелся начатый при прошлой встрече спор о причинах войны, который обе стороны договорились впредь не поднимать. Комиссары с обеих сторон весьма распалились, и, поскольку никто не хотел уступать, господа московиты представили многие грамоты и печатные книги, в которых трактовались определенные и бесспорные причины войны. Господа поляки же в ответ предложили им свои книги. Господам посредникам не оставалось в этот раз ничего другого, кроме как предоставить распалившиеся стороны самим себе. Таким образом споры и несогласия длились столь долго, что лишь наступающая ночь рассудила обе стороны, которые уговорились, побуждаемые господами посредниками, встретиться вновь 20 августа и расстались друг с другом с некоторой горечью.

20 августа переговоры состоялись в пятый раз. Никто не хотел оставить спор о причинах войны. Господа посредники исполнили свои обязанности наилучшим образом, предложив свою помощь. Хотя и не сумев удовлетворить в этом случае ту или иную сторону, они с благосклонностью принимали жалобы и возражения, не высказывая ни в чем своего суждения и пристрастия, чтобы чем скорее, тем лучше завершить этот бесполезный спор, и призывали перейти к делу в добром согласии. Это намерение возбудило, однако, лишь неудовольствие у господ московитов, которые совершенно уверились, что польской стороне оказываются большее предпочтение и благосклонность. Вследствие этого господа посредники не пытались в конце концов посредничать между двумя сторонами, а лишь просили оставить опасные помехи к этому доброму начинанию и призывали перейти к делу в добром расположении духа. Обе стороны не могли отказаться от этого предложения, но никто не хотел признавать свое поражение и первым отступиться от этого предмета. Вследствие этого и эти переговоры завершились ничем, а следующую встречу назначили на 22 августа.

22 августа господа комиссары с обеих сторон явились на обычном месте для переговоров, в шатре. Господа московиты еще раз повторили начатые до того рассуждения о справедливых с их стороны причинах войны. Господа поляки, принимая во внимание опасности, связанные с этим спором, по побуждению господ посредников не желали вступать в пространные речи. Признавая Божью кару, они свидетельствовали, что явились сюда не для того, чтобы спорить с господами московитскими комиссарами и доискиваться до причин войны, каковыми, без сомнения, были их собственные грехи, но намерены оставить упомянутые споры и вернуть своему государству благородный мир. Закончили они тем, что господа московиты могут удовлетвориться этим и перейти к делу. Наши же не желали понять и представить себе, что те оставили это дело без решения, и сильно подозревали, что поляки также хотят обратить спор о причинах в свою пользу и потребовать себе всё несправедливо завоеванное. Посему они после долгого промедления и повторения прежних суждений были вынуждены, поскольку поляки не давали им возможности продолжить спор, перейти к делу и дать ответ, учредили ли они этот съезд лишь затем, чтобы оправдать себя в этой войне, или же чтобы устранить возникшие распри и вернуть благородный мир. На это они отвечали, что, поскольку начало этой войны с их стороны было оправданным и справедливым, Его Царское Величество, их великий государь, послал и уполномочил их заключить мир, как это подобает христианам, а не возобновлять и оживлять дальнейшие распри, и что долгое продолжение распрей возникло только и единственно из несдержанности поляков, которые стремились оправдаться в своей несправедливости. Господа поляки отвечали, что все права принадлежат победителям, они же намерены поручить это справедливому Богу и не стремятся ни к чему иному, как к миру и единству. Надлежало выяснить, желают ли наши удовлетвориться этим их намерением. Засим обе стороны постановили оставить все эти предметы и перейти к предложениям на следующей встрече, назначенной на 25 августа.

25 августа, после того как обе стороны долго пререкались, кто первым сделает предложение и выскажет свое намерение, наши, то есть сторона московитов, побуждаемые господами посредниками, должны были первыми открыть свои намерения. Господа поляки, которым таковые показались весьма тяжелыми, не удостоили эти суждения ответом по причине их несправедливости. После того, однако, как выяснились явные противоречия во мнениях обеих сторон и обнародованные условия явились очевидно чрезмерными, переговоры из-за многих ненужных разногласий свелись к прежним спорам. Обе стороны воспламенились до того, что порывались разойтись в несогласии и свернуть шатры в великой ярости. Господа посредники старались их удержать со всем возможным тщанием. Наши, сохраняя веру в свою удачу и уже мало помышляя о деле, сели на коней и уехали в город, презрев все увещевания и уговоры господ посредников.

26 августа господа комиссары с обеих сторон несколько смягчили свой нрав благодаря серьезным и непрестанным усилиям господ посредников, которые просили и приглашали их встретиться вновь 27 августа.

27 августа обе стороны и господа посредники явились на обычном месте переговоров. Господа посредники в весьма красивой речи призвали обе стороны к добросердечию и кротости. Наши, однако, не считали разумным возобновлять прежние переговоры, поскольку их полномочия и наказ не позволяли им обсуждать ничего сверх озвученных условий. Поэтому они обратились к иным средствам и совершенно новому предмету, а именно к выборам, и пожелали, чтобы Его Царское Величество наследовал Его Величеству королю Польскому после его смерти и был тотчас же избран его наследником, изъявляя готовность в этом случае смягчить объявленные условия[203]. Хотя это новое предложение и не казалось господам полякам чрезмерным в их обстоятельствах и в нынешнем положении, они и слышать не желали о новых выборах при жизни правящего ими ныне государя, Его Королевского Величества Яна Казимира, не говоря уже о том, чтобы вести об этом переговоры. Ведь они не были намерены выбирать нового государя, но имели наказ от Его Королевского Величества и всей республики обеспечить своему государству мир. К тому же это дело относилось не к съезду, а к сейму, на котором все сословия республики, собравшись для свободного голосования, старались избрать короля и государя. Господа посредники также высказались против, поскольку были уполномочены своим всемилостивейшим императором и государем, Его Величеством императором Римским, не выбирать нового короля Польши, а лишь вернуть прежние спокойствие, единство, мир и дружбу как польскому государству, так и государству московитов. Поэтому им не подобает слышать о таком деле. Если же этот предмет будут обсуждать и в дальнейшем, то это станет для них поводом подняться, покинуть место встречи и прервать съезд. Несмотря на это, наши так напирали на это и не желали оставлять этого нового предложения, что господа поляки без согласия господ посредников положили поразмыслить об этом деле до завтрашнего дня.

28 августа господа комиссары с обеих сторон явились на назначенное место переговоров. Господа посредники же не пожелали присутствовать при этой встрече, поскольку на ней без их согласия намеревались заняться новым и необычным для съездов предметом, и остались на своих квартирах в Вильне. Господа поляки, удостоверив многими бумагами, что принять это новое предложение было бы не только совершенно противно их стародавним правам, вольностям и свободам, но и противоречило бы клятве, которую они принесли республике и Его Королевскому Величеству, их милостивейшему королю и государю, а именно что они не властны не только выбирать другого при его жизни, но даже помышлять об этом под страхом великого греха, довольно побуждали наших к скорому действию. Принимая во внимание, что, если отвергнут это предложение, не будет уже другого средства, дабы надеяться на мир, они постановили сообщить и дать знать об этом желании господ московитов Его Королевскому Величеству и республике и ожидать от них дальнейшего приказа и волеизъявления. Для этого следует ждать не менее семи недель, прежде чем они смогут получить какой-либо ответ. Поскольку наши полностью удовлетворились и согласились с этим их решением, господа комиссары расстались на сей раз в добром взаимопонимании и договорились прервать съезд и ожидать, пока не вернется посланец, отправленный господами поляками к Его Королевскому Величеству.

29 августа наши отправили гонца к Его Величеству под Ригу[204], чтобы доложить о ходе прошедших переговоров и бить челом о дальнейших указаниях, как продолжать это дело.

18 сентября отправленный посланец возвратился от Его Царского Величества из лагеря под Ригой. Он привез с собой бумаги, которые в достаточной мере удостоверяли, что Его Царскому Величеству весьма понравились и пришлись по сердцу действия господ комиссаров, в особенности же предложение о выборах. Также господа комиссары получили приказ продолжать дело с величайшим тщанием и заверить поляков, что, согласившись с этим предложением, они не только расширят и улучшат свои стародавние права, вольности, привилегии и свободы, но что Его Царское Величество согласится даровать им все, чего бы они ни пожелали и ни попросили.

19 сентября наши отправили к полякам дворянина Дениса Астафьева, приглашая их явиться на завтрашний день на место переговоров и встретиться с нашими. Те же, побуждаемые к тому нашими, согласились и постановили встретиться, хотя их гонец еще не вернулся от короля и республики.

20 сентября господа комиссары с обеих сторон явились на прежнее место переговоров. По просьбе и настоянию наших вынуждены были явиться и господа посредники. В их присутствии наши, чтобы удостоверить добросердечие Его Царского Величества, сделали полякам много щедрых обещаний и посулов, согласившись удовлетворить и исполнить их надежды, если те будут готовы их поддержать и споспешествовать претворению в жизнь предыдущего предложения, касающегося наследования. Наши явственно указали на то, что все эти военные утеснения надлежит устранить, обратив очевидными благодеяниями к благотворной пользе. Господа поляки, однако, возражали, что прежде и до того, как возвратится от Его Королевского Величества посланный ими гонец, они не могут вступать в переговоры об этом деле, не подчиняясь распоряжению Его Королевского Величества и всей республики. Господа посредники вели себя весьма тихо, не произнося ни слова ни в одобрение, ни в осуждение, но предоставив сторонам действовать промеж себя, как те пожелают. Они лишь весьма часто повторяли, что, если это дело будет основано на обмане, то тот, кто обманет другого, станет затем его господином и хозяином. На них же после не стоит жаловаться, поскольку они достаточно предупреждали обе стороны, будучи с ними честны. Поскольку же господа поляки не желали ничем удовлетвориться, дальнейшие встречи отложили в соответствии с прошлой договоренностью до возвращения польского гонца.

2 октября[205] господа московитские комиссары и приказные люди были в гостях у господ посредников. Им устроили столь изысканный и богатый прием, что даже наши удивлялись подобному обхождению в столь разоренной местности.

5 октября наши послали к полякам дворянина Дениса Евстафьева, чтобы обговорить, желают ли те встретиться с ними особливо, без ведома господ посредников, для обсуждения некоего весьма важного дела. Хотя поляки не высказывали к тому большой охоты, но, желая знать, что же было столь важным предметом для обсуждения, решились послать для откровенных переговоров с нашими трех человек из своего числа, а именно великого маршала Завишу, господина референдария Бжостовского и господина Сарбиевского, с тем, однако, условием, чтобы ни одна сторона не брала на себя обязательств касательно того, о чем там будут говорить. Местом их встречи назначили двор Ходкевичей на реке Вилия, на милю вверх по течению от города Вильны. Между тем, однако, господа польские комиссары отправили тем же вечером людей и к господам посредникам, чтобы те не остались в неведении и дело продолжилось с их согласия.

Ранним утром 6 октября обе стороны явились на назначенное место, в палату, приготовленную для встречи. Господа поляки, ожидая услышать что-то новое, повторили все то, о чем говорили прежде, равно и то, что они, как и было сказано, не решались прибыть для переговоров с нашими, не дождавшись своего гонца. Поскольку, однако, наши просили об этом весьма дружески и доверительно, товарищи поляков отправили их сюда, пойдя на встречу доброму намерению, дабы, как подобает друзьям, узнать здесь об образе мыслей наших господ комиссаров. Наши, обосновав наилучшим образом свое предыдущее предложение, упрекнули сначала господ послов за нежелание способствовать этому спасительному делу и, наконец, поставили господам полякам на вид нынешнее разорение их государства и могущественных врагов, сильный натиск которых те терпят со всех сторон. Этому они противопоставили могущество русских и храбрость их народа, а также то, что Его Царское Величество лично, отдавшись своей склонности, целиком занят воинскими трудами против врага польского короля и республики – короля Швеции. Вместе с тем они указали на великую пользу, которая могла бы последовать из подобного соединения двух могущественных государств. Господа поляки, не признавая все эти соображения, хотя отчасти и приняв их с благодарностью, все же остались тверды в своем прежнем решении, объявив, что, если даже Его Королевское Величество и республика согласятся ради особенно важных причин презреть древние и весьма часто подкреплявшиеся клятвой вольности свободных сословий польского государства и Великого княжества Литовского и признают выборы нового короля при его жизни, то таковые не могут произойти столь поспешно, как те воображают. Ведь согласно их польским правам для выборов нового короля совершенно необходимо всеобщее выборное собрание[206]. К тому же господам московитам следовало знать, что новому королю надлежит дать клятву, обязуясь не только подтвердить древние привилегии, но и даровать новые вольности, а также расширять и ни в малейшей степени не умалять границы государства, а именно Польской короны и Великого княжества Литовского. Наши отвечали, что Его Царское Величество, будучи великим, отважным и мягким государем, склонен удовлетворить их не только в этом малом, но и во многом другом и готов пожаловать их, чтобы они имели достаточно земли и людей, не желая ничего иного, кроме как сохранить честь и бессмертное имя. В подобных разговорах прошел весь день, так что наступившая ночь вновь отложила прочее до возвращения польского гонца.

8 октября, после того как наши вновь отправили гонца к Его Царскому Величеству под Ригу, совершенно ручаясь в том, что в выборах не может быть ни малейшего сомнения, приехали два польских дворянина, сообщив, что возвратился гонец, отправленный от господ поляков к Его Королевскому Величеству. Те послали это известие также для того, чтобы осведомиться, не соблаговолят и не соизволят ли наши господа прибыть на переговоры на следующий день. Наши, весьма обрадованные этим известием, решились явиться назавтра, 9 октября, на переговоры на прежнее место в шатер.

9 октября господа комиссары с обеих сторон, а также и господа посредники явились на определенное место. Господа поляки сполна засвидетельствовали и выразили в длинной речи свою добрую и непритворную склонность к миру, открыв в конце концов, в чем состояло поручение посланного ими гонца. Они объявили, что их всемилостивейший король и государь, Его Королевское Величество, и республика признавали до сих пор новые выборы не по причине какого-либо бедственного утеснения или принуждения, но только и единственно потому, что, как известно господам московитам, не оставалось иного средства прекратить длительное пролитие крови в их отечестве. Они поступали так из присущего королю добросердечия и христианского сострадания и против гражданских прав, никоим образом не уменьшая и не умаляя, однако, древних привилегий, полномочий и свободных вольностей республики. Позволив своим комиссарам ныне вести таким образом переговоры с нашими господами в удовлетворение их неожиданного предложения, они допускали и одобряли лишь переговоры о предварительных выборах, намереваясь тем самым обеспечить спокойствие отчизны. Когда же об этом договорятся на съезде, устроив это с должными уверениями в заключении достойного мира, прочее надлежит исполнить в соответствии с законом этой страны, завершив утверждение выборов на открытом сейме. Прежде и до того, однако, как предпринимать что-либо в этом деле, господа поляки потребовали от наших серьезного и окончательного уверения в том, что Его Царскому Величеству, когда он будет избран для наследования счастливо правящему ныне королю Польскому Яну Казимиру в правлении Польским королевством и Великим княжеством Литовским, надлежит скрепить данными Его Царским Величеством дипломами правовые обычаи, привилегии и свободы Польской республики. Наши господа, совершенно не задумываясь о великом значении польских прав и стародавних свобод, тотчас и без каких-либо возражений и изъятий заверили это и обещали прислать и отдать собственные письменные уверения назавтра, в день следующей утвержденной встречи.

10 октября господа комиссары с обеих сторон, а также господа посредники явились на прежнее место переговоров. Наши, согласно данному обещанию, тотчас преподнесли господам полякам вышеупомянутую верительную грамоту. Господа поляки, приняв ее, весьма славили верность господ московитов своему слову и их добрые намерения. Удостоверившись далее в добрых условиях, они порешили вести переговоры и договорились в тот же день о некоторых пунктах c большим удовлетворением и дружелюбием. Прочее же из-за наступления ночи отложили до 14 октября.

14 октября господа комиссары с обеих сторон явились на место переговоров, которое теперь из-за холода установили на дворе Ходкевичей в полумиле от Вильны, в теплой светлице. Переговоры еще по нескольким пунктам завершили в добром взаимопонимании[207]. Остальное отложили до 16 октября.

16 октября, после того как обе стороны встретились, а также явились господа посредники, великие разногласия произвело противоречие этих народов, касающееся веры вновь избранного короля, а также лица, которому надлежит его короновать. Наши ожидали, что Его Царское Величество останется в своей греческой вере и должен быть коронован епископом того же исповедания. Господа поляки, однако, объявили, что королем Польши не может быть кто-либо, кроме приверженца римско-католической веры, и короновать его надлежит по их стародавнему праву католическому епископу, а именно предстоятелю государства, то есть архиепископу Гнезненскому[208]. В конце концов, поскольку совершенно не нашли средств к устроению этого пункта, его отложили на усмотрение и дальнейшее решение обоих государей. Оба последних пункта, касающиеся пленных и возвращения завоеванных областей, обе стороны оставили до 20 октября, когда они определили встретиться вновь.

20 октября господа комиссары с обеих сторон, а также господа посредники явились на прежнее место переговоров, на двор Ходкевичей. В отношении первого пункта, касающегося пленных, после взаимных противоречий в конце концов заключили отпустить и освободить всех пленных без изъятия, не считая тех, кто добровольно пожелал служить той или иной стороне. Относительно другого предложения[209] никто не желал начинать. Одни спрашивали, что следует отдать, другие – что необходимо сохранить. Господа посредники, как они всегда поступали во время этих переговоров, сидели совершенно тихо, ожидая лишь, каким будет исход. Господа поляки, вообразившие слишком многое благодаря предшествующей грамоте, которую наши передали им 10 сего месяца, полагали справедливым утвердить свои свободы и права и вместе с тем возвратить все завоеванные местности. Ведь их права, очевидно, предусматривали, что вновь избранному королю надлежит связать себя клятвой расширять, а не уменьшать государственные границы. Посему они не могли вообразить, что господа московиты решились вопреки собственной грамоте сохранить за собой при этих выборах что-либо из завоеванных крепостей в Литве, Малой и Белой России. Наши, однако, толковавшие это дело по-иному, желали подчинить завоеванные местности и присоединить их к своему московитскому государству, указывая, что этот выбор тесно свяжет и объединит оба государства и будет все равно, останутся ли эти местности включенными в то или иное из них. Это противное мнение опрокинуло все достигнутое и уговоренное прежде. Стороны пришли в несогласие и разъехались совершенно ожесточенные. Господа посредники же, которым, вероятно, пришлось не по нраву это разногласие, выказали свое совершенное неудовольствие, укоряя обе стороны за то, что они без нужды отказались от их предыдущего доброго намерения вести переговоры и заключить вечный мир, не затрагивая непременно выборов. Посредники утверждали, что это бесполезное дело вызовет лишь дальнейшее великое кровопролитие и ужасную войну. Ведь невозможно, чтобы великая польская вольность и свобода могли согласиться и примириться с московитской кабалой и рабством. Они все же желали оставить это бесполезное дело, которое затеяли злые люди, мешавшие миру, и вновь возобновить прежнее доброе намерение. Это побуждение, однако, совершенно не понравилось нашим, так что обе стороны расстались в несогласии, с великими взаимными возражениями.

21 октября наши, которые прежде заверили письмом своего государя, Его Царское Величество, в надежном исходе выборов, собрались для совета. Они, со своей стороны, предвидели дурной исход, ведь у этого народа не шутят с властью государя, и единодушно решили поэтому обсудить это дело с господами посредниками. Чтобы, однако, те дали им здравый совет и наставление в том, что предпринять далее, каждому пожаловали по два сорока соболей стоимостью в сто дукатов каждый[210].

22 октября господа посредники были у наших и постановили послать одного из своих к господам полякам, добиваясь, чтобы те не высказывались за расставание без исполнения дела и подумали о том, какая опасность может возникнуть от того, что этот съезд, на который столь многие из окрестных государей взирали, ожидая его исхода, окончится бесплодным роспуском. Господа поляки, под чью дудку теперь плясали, решились поэтому явиться назавтра на обычное место переговоров и либо прийти к заключению, либо попрощаться, уехав своим путем по доброй воле, как они и прибыли сюда.

23 октября господа комиссары с обеих сторон, а также господа императорские послы в качестве посредников явились друг перед другом на прежнем месте переговоров. Господа поляки оплакивали время, свои усилия и труд, который они приложили напрасно. Ведь все средства, которые они употребили сверх своих возможностей, ничего не стоили. Посему отныне они препоручают это дело Богу, который, наказывая их теперь за грехи, воздаст сторицей и не попустит их совершенного унижения. Ведь они не упустили ничего из того, что только возможно было сделать. Все они, в особенности Польское королевство, которое совершенно не было завоевано и покорено московитами, готовы были добровольно сделаться царскими подданными, чтобы сохранить свое государство нераздельным и удержать своих братьев – литовцев. Теперь же, когда это не удостоили вниманием, вознамерившись умыкнуть у них и прочее, они оплакивали не более чем столь напрасно проведенное время и свои добрые намерения, которые обратились лишь к поруганию их народа. Наши господа также жаловались на упрямство поляков, которые не желали удовольствоваться ничем и все еще заносились по-прежнему. После многих возражений и жалоб никто все же не желал прощаться первым, пока, наконец, не вмешались господа посредники, вновь побуждая обе стороны к делу и ставя им на вид спорные пункты. Поскольку, однако, никто не хотел делать ничего более, руководствуясь предписаниями обеих сторон, принуждены были оставить это до дальнейшего волеизъявления обоих государей. Было решено расстаться друг с другом в этот раз в доброй дружбе, продлив перемирие с определенными условиями, которые договорились подготовить до завтра в письменном виде, обменявшись ими друг с другом и снабдив заверением господ посредников и подписями господ комиссаров с обеих сторон. Эти условия гласили, что по милости Божьей и благодаря усердию и искусству господ великих послов Его Римского Императорского Величества в качестве посредников, а также господ комиссаров с обеих сторон мирный договор между Москвой и Польшей был заключен за изъятием немногих пунктов, включая касающийся выборов, согласно которому Его Величество, царь Московский, должен наследовать правление от ныне правящего короля Польского, Яна Казимира. Эти пункты, о которых не договорились, отложили, поскольку им надлежит основываться на согласии обоих государей, о котором следует объявить в дальнейшем. С этим господа комиссары с обеих сторон распрощались, заключив, что Его Королевское Величество и Польская республика одобрят перемирие в январе или феврале будущего 1657 года, когда сословия Польской короны и Великого княжества Литовского устроят сейм или выборное собрание. Его Величеству же, царю Московскому, надлежит отправить на этот сейм, когда его оповестит об этом через своего гонца Его Величество, король Польский, своих великих и полномочных послов с полными и достаточными полномочиями об этих и уже обговоренных пунктах. Эти великие послы обязуются подписать там избирательные соглашения[211] с сословиями польского государства от имени и по поручению Его Царского Величества как вновь избранного короля, скрепив их дипломами Его Царского Величества и своей клятвой. C этими условиями обе стороны объявляют и заключают всеобщее перемирие, каковое в соответствии с этим соглашением надлежит соблюдать прочно и нерушимо обоим государям и их наместникам, солдатам и подданным, а также – со стороны Его Царского Величества – запорожским казакам, сняв осаду со всех польских крепостей, в особенности города Быхова.

24 октября встретились господа комиссары с обеих сторон и господа посредники. Обе стороны собственноручно подписали письменное соглашение, обменялись между собой его экземплярами и расстались, вполне довольные друг другом, в состоянии доброй дружбы и доверия.

25 октября наши и господа посредники были в Немеже в гостях у господ поляков. Их принимали весьма изысканно.

26 октября господа посредники и господа польские комиссары были в гостях у наших в городе, на дворе боярина князя Никиты Ивановича Одоевского. Каждый из горожан, в особенности же бывшие в городе поляки, приветствовал их с большой радостью и ликованием. После трапезы, за которой пили здоровье обоих высоких государей, Его Царского Величества и Его Королевского Величества, дали столь много частых залпов из стенобитных орудий и мушкетов, что во всем городе не осталось целого окна, а дома, разрушенные и еще дурно восстановленные, обвалились.

27 октября наши отправили полякам роскошные подарки, а именно дорогих соболей, и подготовили все к отъезду.

1 ноября наши господа комиссары и все сопровождавшие их прибыли в Минск и провели там ночь.

4 ноября мы остановились в Борисове. Там провели смотр конного полка, а также стольников и дворян. После смотра каждый отправился кратчайшим путем домой, а в свите господ комиссаров остался только полк стрельцов.

6 ноября господа комиссары выехали из Борисова.

9 ноября вся свита прибыла в Оршу и провела там ночь.

17 ноября господа комиссары прибыли в Смоленск.

18 ноября в Смоленск прибыл Его Царское Величество со всем своим войском, выступив из Ливонии после осады города Рига.

21 ноября господам комиссарам пожаловали поцеловать руку Его Царского Величества. После этого господа комиссары дали отчет в своих действиях, каковой был принят весьма благосклонно. Всех пожаловали остаться за столом Его Царского Величества в замке. Вечером того же дня Его Царское Величество выехал в Вязьму.

26 ноября Его Царское Величество прибыл в Вязьму, где нашел царскую супругу, царевичей и царевен, патриарха и весь свой царский двор.

Дополнение к 1656 году

Московиты объявили войну Шведской короне по причине того, что Шведская корона якобы помешала им завоевать Польское государство, выбила гарнизоны и сторожевые отряды московитов из различных литовских городов и поставила на их место шведских людей. Подготовившись весной совсем немного, господа московиты двинулись в наступление на Ливонию, Ингрию и Эстонию.

Его Величество, король Швеции Карл Густав, соединившись с Его Княжеской Светлостью, Фридрихом Вильгельмом Бранденбургским, учинил под Варшавой битву с Его Величеством королем Польским Яном Казимиром. На подмогу польской и литовской коронной армии пришли 150 000 человек татар во главе с султаном Гази-агой[212]. Несмотря на это, шведы наступали на поляков в своем боевом порядке с такой силой, что те в конце концов принуждены были оставить поле боя и спасаться бегством, так что шведы вновь завоевали Варшаву, давно отнятую у них поляками, и остались хозяевами на Висле.

Его Царское Величество направился вместе с большим войском из столицы на Смоленск, Витебск, Полоцк и далее на Дисну и велел сплавлять вниз по Двине великолепную артиллерию, состоявшую из стенобитных орудий, мортир и тяжелых бомб. Под Ригой в Ливонии они завоевали на своем пути замок Динабург, который шведы отбили у поляков и заняли своим гарнизоном, и Кокенгаузен, вырезали всех, кого нашли там живыми, ни пощадив ни одного человека, и оставили в этих городах многочисленные отряды, состоявшие исключительно из московитов, посадив своих губернаторов и комендантов. Восставшие польские войска изгнали шведские сторожевые отряды и из Жемайтии, так что Его Светлость, генерал-лейтенант граф Магнус Габриэль Делагарди со своими офицерами полностью очистил Жемайтию и, видя намерения господ московитов, прибыл в Ригу, сохранив добрый порядок и основательно подготовившись подобающим образом встретить стремительно наступавшего врага. Тот меж тем разорил уже всю страну, без всякой жалости проливал кровь и убивал всех, кто попадался ему на пути, повергнув в ужас всю Ливонию, где до того не могли и представить себе столь стремительного вторжения со стороны московитов. Сельский люд поспешно сбегался в укрепленные места, которые оказались неприступными для этого сильного врага, и доставил ему много хлопот своими нападениями и вылазками. Бедные крестьяне, которые не укрылись в надежных местах и не бежали через Двину в Курляндию, которая до некоторой степени сохраняла нейтралитет и была безопасна, принуждены были заплатить своим добром и имуществом, телом и кровью, подвергшись недостойным христиан несправедливостям и удостоверившись в явных знаках жестокости московитов. Царская армия, осаждая крепость Ригу на протяжении целых трех месяцев[213] и испробовав наилучшим образом окопы и раскаты, мины и рвы, обстрелы бомбами и все виды работ, не смогла взять крепость и захватила с потерями лишь сожженные предместья, поскольку генерал-губернатор граф Магнус Делагарди со своими войсками защищался храбро и многократно наносил ущерб врагу постоянными вылазками. В октябре московиты были вынуждены прекратить осаду и отступить с великими потерями тем же путем, которым пришли. Его Царское Величество оставил губернатором во вновь завоеванных ливонских городах думного дворянина Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина. Также оставили в Кокенгаузене и стенобитные орудия, в том числе все полные, половинные и четвертные картауны[214] и тяжелые мортиры, бывшие под Ригой, поскольку оказалось, что их сложно поднимать на судах вверх по Двине из опасения, как бы они не замерзли на реке. Его Царское Величество со всем войском, состоявшим из многочисленной конницы, а также пехоты, вернулся в Россию и счастливо прибыл санным путем в свою резиденцию.

Боярин и наместник казанский князь Алексей Никитич Трубецкой, собрав войско, вторгся в Ингрию[215] и, взяв Васкнарву, Нойшлосс и другие шведские замки[216] и оставив там гарнизоны московитов, осадил, наконец, крепость Дерпт и продолжал неотступную осаду до тех пор, пока она не принуждена была сдаться по соглашению. Губернатор и шведские войска, не имевшие желания оставаться под властью московитов, покинули крепость, которую занял московский комендант и сильный гарнизон. Оставшимся жителям были обещаны большие свободы. После этого боярин и генерал Трубецкой вернулся со всем войском в Великий Новгород и в конце концов пришел к Москве.

Запорожский генерал Богдан Хмельницкий не захотел оказать помощь против Шведской короны, как того желал Его Царское Величество, чьим вассалом он себя тогда называл, объявив свою готовность и желание напасть войной на других врагов Его Царского Величества. Против Швеции же он не мог предпринять ничего враждебного, поскольку был со Шведской короной в давнем и нерасторжимом союзе[217].

Его Светлость курфюрст Бранденбурга послал роскошное посольство к Его Царскому Величеству к Риге, чтобы сохранить нейтралитет. Царь, хотя и одобрил тогда его намерение и дал ему обещание, не утвердил таковое, выразив желание, чтобы курфюрст, Его Светлость, разорвав союз со шведами, соединился с поляками и пересмотрел свои прежние сношения с ними. Его Царское Величество согласился утвердить договоры, если это случится и курфюрст, Его Светлость, поклянется в условиях нейтралитета, заключенных под Ригой.

В этом году чума вновь хозяйничала в Московии и в столичном городе Москве, но уже не столь жестоко, как за два года до того. Она, однако, как никогда прежде свирепствовала во многих других городах, селах и деревнях Московии, приведя многие местности в совершенное запустение, в особенности Казань, Астрахань, Нижний Новгород и другие города на Волге, в которых также умерли многие из польских пленников.

Год 1657

11 января, после того как чума совершенно прекратилась, патриарх приехал из Вязьмы в Москву[218].

14 января Его Царское Величество и весь двор прибыли в Москву. Патриарх со всем духовенством и простой люд встретили его с большим колокольным звоном.

2 марта в Москву прибыл в качестве посланника от короля Польши подкоморий поморский господин Бонковский. С этим посольством Его Королевское Величество оправдывался в том, что из-за великой чумы, свирепствовавшей в его государстве, и непрестанного вражеского натиска оказалось невозможным продолжать назначенный сейм в январе или феврале. Кроме того, господа комиссары, участвовавшие в Виленском съезде, лишь недавно прибыли к Его Величеству в Данциг и сообщили о своих делах. Не было, однако, возможности созвать сейм в столь короткие сроки, так что придется запастись терпением до весны.

22 марта попрощались с посланником Бонковским, объявив ему от имени Его Царского Величества, что в течение еще шести недель, начиная с сегодняшнего дня, будут ожидать гонца, который принес бы вести о договоренности, достигнутой на Виленском съезде, и о сборе сейма. В противном случае Его Царское Величество не будет далее соблюдать Виленское перемирие, нарушенное польской стороной, а прибегнет из-за неуважения к себе к другим средствам. Однако в действительности наши уже почти потеряли желание откладывать до сейма, поскольку соглашение, заключенное под Вильной, уже нарушили с нашей стороны казаки, пославшие к князю Семиградья Ракоци полковника Ждановича на помощь против Польской короны, и заняли крепость Старый Быхов, которую следовало передать казакам после того, как ее вопреки соглашению долгое время осаждал и держал в страхе московитский генерал Хованский. Поэтому боялись, что польская сторона на сейме не простит нашим этого и отомстит, и, поскольку вместе с выборами следовало вернуть все захваченные города Польской короне, сочтет разумным взять под стражу посланных на сейм великих послов, требуя отойти за Днепр.

22 апреля на другой стороне реки Москвы случился большой пожар, длившийся два дня и уничтоживший до трех тысяч домов.

26 апреля в Москву прибыл польский посланник Шумовский[219].

1 мая вновь случился сильный пожар на той стороне реки Яузы в Москве.

7 мая был на приеме польский посланник Шумовский. В тот же день его пригласили для переговоров с назначенными боярами и советниками. Посланник упрекал наших в нарушении Виленского договора, а именно в том, что вопреки ему генерал Хованский долгое время спустя обложил крепость Быхов, которая, изнемогая от непрестанной осады, в конце концов была вынуждена предпочесть покровительство казаков. Также и казаки обещали не своевольничать и не чинить враждебные вылазки против Польской короны, а сами соединились с Ракоци и открыто помогли ему пройти войной все Польское государство, так что Его Величество король Польский, государство, земля и люди которого ныне имеют дело со многими могущественными врагами, ни в коем случае не могут устроить для сословий сейм, поскольку каждый, защищая свое отечество, всецело занят ныне трудами против своих врагов.

21 мая попрощались с польским посланником Шумовским[220]. Через него Его Королевскому Величеству передали в свою защиту, что можно устроить в Вильне съезд в продолжение Виленского съезда, между тем как польские сословия могли бы в это время обсудить и дать правильный наказ своим господам комиссарам, на каких условиях следует вести переговоры об этом начатом похвальном деле и полностью завершить его.

27 июля безбожный запорожский генерал Богдан Хмельницкий, как говорят, умер позорной смертью.

23 августа милостиво приняли казацкого полковника Павла Тетерю, посланного генералом Выговским, чтобы способствовать оправданию его дел перед Его Царским Величеством. Это весьма способствовало тому, что поход боярина князя Алексея Никитича Трубецкого на Украину отменили, объявив об этом и пообещав послать вместо него окольничего Богдана Михайловича Хитрово[221] и со всеобщего ведома передать Выговскому начальство над казаками от имени Его Царского Величества.

12 октября в Москве отметили радостный праздник, поскольку воевода князь Иван Андреевич Хованский одолел и обратил в бегство шведского генерала графа Магнуса Габриэля Делагарди под Гдовом на ливонской границе.

25 октября, поскольку у нас пропала охота продолжать более несогласия со Шведской короной, постановили отправить к Его Королевскому Величеству из числа шведских послов, сидящих в Москве под стражей, дворянина Конрада фон Бернера, извещая о склонности Его Царского Величества к миру со Шведской короной.

12 декабря Его Царское Величество принял имеретинских, гурийских и грузинских посланников. Это три различных христианских народа, придерживающихся греческой веры. У них есть свои короли, подданные и вассалы короля Персии, но Его Царское Величество покровительствует им как своим единоверцам.

Дополнение к 1657 году

В этом году в Москве было совершенно тихо. Враждебные действия против Польши и Швеции вели совсем мало, не считая того, что новгородская армия, сперва под началом генерала и воеводы Матвея Васильевича Шереметева, который и сам погиб в стычке со шведами, затем под началом воеводы Хованского, и войска, которыми командовал Нащокин[222], принуждены были обороняться.

В королевстве Польском во многих местностях господствовала жесточайшая чума, в особенности в Варшаве, Вильне, по всей Жемайтии и Курляндии, так что многие тысячи отошли ко Господу. Голод же, свирепствовавший в Литве, нанес намного больший ущерб, особенно в местностях, завоеванных и разоренных московитами, как, например, в окрестностях Минска, Новогрудка, Бреста, Борисова и на Березине. Он был так ужасен, что несчастные крестьяне принуждены были, дабы утолить голод, жрать кошек и мышей, каковых тварей расплодилось неисчислимое множество в разоренных и сожженных городах и деревнях. Они, однако, столь ослабели от голода, что их самих поедали эти твари, до того голодные, что от них едва могли защититься даже люди, еще сохранившие силы, так что их обгладывали до костей. В конце концов, когда голодные люди возобладали над этими тварями, полностью сожрав и истребив их, один вынуждаемый голодом вцеплялся в глотку другому, сильнейший убивал слабейшего. Оставшиеся в живых рассказывали мне, когда я некоторое время спустя проезжал через эту местность, что родители резали и ели своих детей. Одна женщина созналась, что она с двумя детьми наполовину съела мертвого мужа. Другая – что она с мужем и старшим сыном, которые, однако, в конце концов умерли от голода, зарезала двух младших детей и тем насытилась, но после того сама едва спаслась от мужа и старшего сына. Этот сильный голод был причиной того, что несчастные, до этого скрывавшиеся от врага в лесах и на болотах, толпами бежали к границам Московии, предлагая себя в вечное рабство. С ними имели дело многие московиты, которые подъезжали к границе, переводили через нее несколько тысяч человек и продавали их по своему усмотрению, заработав на этом много денег. Они приняли столь многих из этих несчастных, что в конце концов заразились от них и перемерли. Из-за этого перекрыли все проходы и никого больше не допускали в государство через границу. В стране объявилось столь много польских рабов и рабынь, что русские не желали покупать никого больше, хотя этот народ поглощает людей с той же ненасытностью, как дьявол души.

Его Величество, король Швеции, объединился с князем Семиградья Ракоци и казаками, которые вторглись в Польское королевство и прошли все государство вплоть до Литвы, завоевав крепость Брест на Буге. В конце концов Его Величество, король Швеции, принужден был покинуть Польшу, чтобы противостоять датчанину, который поставил под ружье большое войско, открыто объявил ему войну и объединился, заключив союз против Шведской короны, со многими другими государями. Шведский король поспешил ему навстречу, оставив в Пруссии в качестве наместника и генерал-губернатора своего брата принца Адольфа с многочисленным войском. Однако, когда шведский король с войском покинул страну, венгры[223] полностью утратили мужество и поспешили вернуться в свою землю, пройдя через Польшу. Польские и литовские войска, усилившись, последовали за теми, кто бежал от заразы, разбив их наголову, а затем предприняли вылазку в Семиградье, возместив, наконец, причиненные им потери. Благодаря помощи войск германского императора и татарской подмоге Польская корона начала восстанавливаться и завоевала в этом году Краков, Варшаву, Гнезно, Познань и всю Малую и Великую Польшу, а также Торунь в Пруссии[224], так что шведы до поры удержали лишь Мариенбург и Эльбинг. Сенаторы и государственные советники, которые до того искали выгоды, присоединяясь то к той, то к другой стороне, явились все вновь к Его Королевскому Величеству Яну Казимиру, своему истинному господину, который даровал им весьма милостивое и подлинно отеческое прощение и вечное забвение всех совершенных ими ошибок. Курфюрст Бранденбурга вновь перешел на польскую сторону и оказал Его Величеству королю Датскому существенную помощь против Шведской короны. Между тем шведы обосновались в Голштинии и снабдили нищих ландскнехтов, которые прибыли из разоренной Польши совершенно голодными, всем необходимым. Они во всем подготовились и вооружились против датчан, и хотя армия тех и вторглась в Готию, но вскоре вынуждена была повернуть в Сконе и Фюн, чтобы отомстить шведам, хозяйничавшим в Голштинии.

В Москве постепенно упразднили различные монеты и вместо них использовали лишь медные копейки того же вида и размера, что и бывшие до того серебряные. Их выдавали из казны ровно по той же цене, что и серебряные, и рассчитывались ими с приказными людьми. Поначалу эти медные монеты были вполне в ходу. Их принимали с той же охотой, как и серебряные. Прежние же различные монеты, как то: рейхсталеры со штемпелем или без него, четвертаки, медные алтыны и гроши – принимали обратно в казну по той же цене, что и выдавали, запретив в будущем их обращение.

Год 1658

11 января вернулся в Москву посланный в Польшу стольник Назарий Алфимов.

14 января в Москву прибыл полковник Николаус Бауман, чтобы вступить в военную службу Его Царского Величества.

15 января в Москву прибыл курляндский посланец Йозеф дер Кортер[225] с письмом от Его Княжеской Милости, герцога Курляндии, который старался продлить обещанный нейтралитет и освободить в дальнейшем свое княжество от московитских набегов.

16 января посланники, вернувшиеся из различных государств, были на приеме и отчитались о своих поручениях. Стольник Афанасий Нестеров был у курфюрста Бранденбурга[226], стряпчий Клементий Иевлев – у короля Польского, стрелецкий голова Абрам Лопухин – у генерала Гонсевского, дворянин Денис Астафьев – у генерала Сапеги в Литве. Предстоит соразмерить, что за удивительные вести они принесли с собой.

19 января в Москву прибыл датский посланник Ганс Ольделанд.

20 января курляндский посланец Йозеф дер Кортер отбыл из Москвы с добрыми вестями.

22 января в Москву прибыл посланник короля Венгерского[227] господин Кристоф Фрагштейн и был принят с меньшим радушием, чем следовало бы, учитывая прежнее состояние дел[228].

24 января в Москву прибыл бранденбургский посланник Фридрих Иоахим фон Борнтин.

25 января в Москве на приеме у Его Царского Величества был сперва датский посланник. Он удостоверил решимость своего короля и государя продолжать войну против Шведской короны и подтвердил, что союз и сотрудничество против нее устроят, ратифицируют и полностью скрепят с посланником Его Царского Величества стольником Данилой Ефимовичем Мышецким в Копенгагене.

После этого на прием пригласили посланника венгерского короля. Он удостоверил кончину блаженной памяти Фердинанда III, Римского императора, и то, что его сын Леопольд наследовал ему в правлении Венгерским и Богемским королевствами. Тот желает продолжать сношения с Его Царским Величеством в прежнем доверии, как о том радел достославной памяти его отец. Вместе с тем он настаивал на переговорах, чтобы изложить далее свое дело.

Наконец, на прием пригласили посланника бранденбургского курфюрста, который изложил свое дело и также просил о переговорах[229].

26 января стольник Иван Телепнев отправился в посольство от Его Царского Величества к королю Польскому, чтобы сообщить, что Его Царское Величество, или сторона московитов, выполнил условия Виленского договора, польская же сторона нарушила, не соблюдя установленные сроки сейма. Все же Его Царское Величество, заботясь о поддержании заключенного перемирия и радея о завершении благого начинания прошедшего Виленского съезда, пожелал вновь послать своих комиссаров в Вильну и возобновить эти переговоры, так что Его Королевскому Величеству и Польской республике также надлежит отправить своих с полными полномочиями.

27 января был на переговорах бранденбургский посланник господин Борнтин и сообщил, что Его Светлость курфюрст в соответствии с желанием Его Царского Величества скрепил и утвердил статьи о нейтралитете, заключенные под Ригой, в присутствии посланника Его Царского Величества Афанасия Нестерова[230], рассчитывая, что Его Царское Величество соизволит равным образом утвердить их, скрепив своим решением. По желанию и настоянию Его Царского Величества, переданному упомянутым посланником, курфюрст, Его Светлость, также отступился от шведской стороны и ныне, удовлетворившись в своих запросах к Польской короне, вновь совершенно соединился с Польской республикой, так что и Его Царскому Величеству теперь удобно устроить дружбу c Польской короной против короля [шведского] в соответствии со своим решением, оставаясь при своем намерении. Его Светлость же, курфюрст, намерен приложить все усилия к тому, чтобы соглашение, начатое в Вильне, исполнилось и достигло своей цели и чтобы ни один другой государь, помимо Его Царского Величества, не преуспел в наследовании Польской короны. Посланник весьма настаивал при том, чтобы Его Царское Величество действовал рука об руку с Его Светлостью, курфюрстом, дабы в нынешнем польском нестроении и тяжелой войне не допустить никого из Австрийского дома[231] к вмешательству в наследование Польской короны. Русские, однако, наотрез отказались заверить нейтралитет, полагая, что прежде это не было в обычае у великих государей, царей и великих князей Московских.

28 января бранденбургский посланник был на ужине у канцлера Алмаза Ивановича и гофмаршала московитов Федора Михайловича Ртищева. С ним обходились великолепно лишь ради того, чтобы он, напившись, о чем-нибудь проговорился и более склонялся к поспешным поступкам. Он, однако, весело ел и пил, не желая в этот вечер вступать в какие-либо разговоры о своем деле.

29 января пригласили на переговоры венгерских королевских послов[232]. Они объявили от имени своего всемилостивейшего короля и государя, Его Величества короля Богемии и Венгрии, что он желает продолжать начатое при его достославной памяти отце посредничество между Его Царским Величеством и Его Величеством королем Польши от имени Его Величества короля Богемии и Венгрии, устранив все распри и несогласия между обоими государствами и установив благородный мир и согласие. Их посредничество, однако, отклонили коротко и решительно.

Затем на переговорах был посланник датского короля. Он по-прежнему настаивал на испытании союза против шведа, но потерпел совершенную неудачу, поскольку наши ныне склонялись к заключению мира со Шведской короной.

30 января в Москву прибыли персидские послы числом более двухсот человек. Их встретили с большой пышностью.

7 февраля по всему государству провозгласили сбор на службу против Польской короны. Запорожским казакам отправили приказ быть в готовности и напасть на поляков, как только последует распоряжение.

9 февраля персидский посол был на приеме и представил много роскошных подарков от своего короля: турецких лошадей, изящные золотые украшения, необработанный шелк и селитру.

10 февраля выехал стольник Иван Телепнев, вынужденный до того дня медлить, с тем же решением, которое описано под 26 января.

17 февраля на переговорах снова был венгерский посол. Его упрекали в том, что он неподобающим образом использует титул Его Царского Величества, исказив его. Его желание касательно договора с поляками совершенно отбросили в сторону, поскольку мы вознамерились вновь взять поляков за горло.

20 февраля перед Его Царским Величеством предстали один за другим послы венгерского короля и бранденбургского курфюрста, получив отпуск с совершенным недовольством. Посол венгерского короля снова не пожелал произносить «величество» при упоминании царского имени, а говорил лишь о «царском вельможестве». Данное же ему письмо от Его Царского Величества к Его Величеству королю Венгрии и Богемии, в котором того написали не «вельможнейшим», а лишь в положительной степени – «вельможным»[233], он оставил лежать на столе у себя на дворе и уехал прочь.

Бранденбургский посланник также уехал с большой неохотой, поскольку ему не только не подтвердили нейтралитет, заключенный под Ригой, но и объявили, что Его Светлости курфюрсту следует отказаться от союза с Польской короной, хотя он, прибывая сюда, определенно был уверен в гораздо лучшем исходе.

18 марта мы получили известие о заключении между Швецией и Данией мира в Фридрихсштадте[234], условия которого шведы предписали датчанам по своему усмотрению.

19 марта в Москву прибыл польский гонец Голецкий.

23 марта он был на приеме и принес известие о том, что Его Королевское Величество назначил сейм своим сословиям в последний день мая.

26 марта стольника Афанасия Нестерова вновь отправили к курфюрсту Бранденбурга, чтобы Его Светлость курфюрст не вступал в совершенно доверительный союз с Польской короной, если же уже вступил в него, то немедленно бы вышел, и чтобы соглашение с Его Царским Величеством о нейтралитете, заключенное под Ригой, оставалось в полной силе, а Его Светлость курфюрст не подавал никакой помощи Польской короне против Москвы ни советом, ни делом. Если возможно, надлежало приложить усилия к возобновлению и восстановлению прошлого единства со Шведской короной.

27 марта стольника Якова Лихарева и дьяка Ивана Пескова отправили в Австрию к королю Венгрии с жалобой на господина Фрагштейна из-за неуважения, которое тот оказал, оставив после себя царское письмо и употребляя необычный титул.

28 марта прибыл из Украины в столичный город Москву окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, передав власть над запорожскими казаками Ивану Выговскому и произведя его в генералы на место умершего Хмельницкого.

2 апреля отправили польского гонца Голецкого с тем же посланием, которое доверили стольнику Ивану Телепневу.

7 апреля, однако, послали универсал на Украину генералу Выговскому и всем полковникам, чтобы все они были готовы, ожидая лишь приказа напасть на поляков.

12 апреля шведским послам, сидящим под стражей, пожаловали в качестве особой милости стол от Его Царского Величества.

16 апреля дворянин Конрад фон Бернер, отправленный господами шведскими послами к королю Швеции, вернулся в Москву с известием о том, что его король и государь, Его Величество король Швеции, склонен к тому, чтобы заключить мир с Москвой. Он также привез господину послу приказ и распоряжение заключить в Москве предварительное соглашение о съезде.

19 апреля по приказу Его Царского Величества канцлер или думный дьяк Алмаз Иванов был послан осведомиться, каким образом можно устранить противоречие и возвратить потерянный мир[235].

В тот же день в Москву прибыл полковник Григорчинский[236] с посольством от казацкого генерала Выговского.

20 апреля канцлер Алмаз по приказу Его Царского Величества вновь был у господина шведского посла и уговорился с ним, что тот, если ему объявят приказ Его Царского Величества, явится на переговоры с назначенными для этого боярами и советниками для заключения предварительного соглашения о съезде.

22 апреля на приеме у Его Царского Величества был полковник Лесницкий, посланный казацким генералом Выговским. Он побуждал смягчить или вовсе устранить несправедливости, совершенные на Украине московитскими губернаторами и воеводами, и не давать веры непокорному Барабашенко и его обретающимся здесь посланникам в их лживых жалобах.

27 апреля вечером около восьми часов Его Царское Величество тайно принял датского посланника Ганса Ольделанда и попрощался с ним. Его Царское Величество ныне совершенно уверился в том, что Его Величество король Дании вынужден был заключить мир сo Шведской короной без ведома и согласия своих союзников в противоречии с заключенным союзом. Его Царское Величество весьма оплакивал эту неудачу своего доброго друга и соседа, не желая, однако, чтобы она заставила его прекратить или хоть в малейшей степени уменьшить добрую ссылку и доверие, которые он имел с Его Величеством королем Дании, и заверяя Его Королевское Величество в своем намерении сохранять их впредь по-прежнему.

30 апреля шведский посол Густав Бьельке со своими товарищами был на переговорах с назначенными боярами и советниками, а именно с ближним боярином и наместником астраханским Никитой Ивановичем Одоевским, боярином и наместником смоленским Петром Васильевичем Шереметевым и т. д. Обе стороны договорились о заключении общего перемирия на условии прекращения боевых действий с 21 мая, так что войска прекратят свое продвижение и крепости, занятые до того, будут неприкосновенны. Комиссарам же с обеих сторон надлежит явиться 12 июня к устью Плюссы на место, отведенное для переговоров, чтобы установить мир по приказу и велению обоих государей, споспешествуя ему во имя Божье. Если же переговоры останутся бесплодными и господа комиссары принуждены будут разойтись, не исполнив своего дела, следует соблюдать нерушимым перемирие, заключенное в Москве, в течение целого месяца после их отъезда с места переговоров, не предпринимая в это время враждебных действий с обеих сторон.

7 мая русские комиссары[237], ближний боярин и наместник астраханский князь Никита Иванович Одоевский, боярин и наместник смоленский Петр Васильевич Шереметев и боярин и наместник муромский Федор Федорович Волконский, думный дьяк Алмаз Иванов и дьяк Иван Патрикеев, равным образом и назначенные комиссарами на переговоры со шведами, были у руки Его Царского Величества в соборе Богоматери в замке[238]. Русские комиссары, назначенные на переговоры с поляками, отбыли в Вильну, другие же – на переговоры со шведами в Ливонию[239].

21 мая король и Польская республика уведомили Его Царское Величество через своего посланника Григория Беницкого[240] о том, что они устроили сейм, от которого намереваются, в соответствии с желанием Его Царского Величества, отправить своих комиссаров, снабженных добрыми полномочиями, в Вильну для переговоров. Равным образом они желали, чтобы и русская сторона наделила комиссаров достаточными полномочиями.

29 мая в Смоленск прибыл боярин и наместник севский князь Юрий Алексеевич Долгоруков, которому надлежало двинуться под Вильну с войском в сорок тысяч человек и ожидать исхода съезда.

10 июня в Борисов из Москвы от Его Царского Величества прибыл дворянин Андрей Самарин. Он привез комиссарам их полномочия и наказ, гласивший, что русским комиссарам надлежит ожидать польских на съезд в Вильне до 5 августа. Если же те не явятся в этот срок, следует вернуться обратно в Москву, генералу Долгорукому же надлежит, соединившись с Волынским и Сукиным в Жемайтии, выступить, с тем чтобы привести оставшуюся часть Великого княжества Литовского под власть Его Царского Величества, сбив с поляков их спесь, дабы они чем скорее, тем лучше, когда все Великое княжество Литовское будет завоевано, отдали корону Его Царскому Величеству.

2 июля Никон, патриарх Московский, отказался от своего епископского сана, поскольку царь не выказывал ему послушания в некоторых вещах, и, покинув патриарший престол, удалился для уединенной жизни в свой новопостроенный монастырь на Истре, называемый Воскресенским[241].

6 июля хорунжий ковенский Николай Скорульский[242] прибыл от генерала Гонсевского посланником к русским комиссарам в Вильну, чтобы узнать, намереваются ли они заключить мир или вести войну и для чего предназначено их сильное войско. Ему ответили, что Вильна принадлежит Его Царскому Величеству и тот может держать на своей земле и почве столько войск, сколько захочет.

11 июля дворянин Денис Астафьев, посланный к великому генералу Сапеге, чтобы побудить его перейти под покровительство Его Царского Величества, прибыл в Вильну, совершенно не преуспев в этом деле, с холодным ответом.

19 июля к русским комиссарам прибыл хорунжий смоленский Парчевский с посольством от генерала Гонсевского и предложением встретиться с генералом Гонсевским для продолжения мирных переговоров, поскольку тот обладает теми же полномочиями и является уполномоченным комиссаром в той же степени, что и прочие, которые до сих пор пребывают в Варшаве до завершения своего сейма и собрания.

22 июля в Вильну прибыл из Варшавы посланец польских комиссаров Иоганн Шембель[243] с известием, что польские комиссары скоро прибудут и уже готовы к выезду из Варшавы.

28 июля в Вильну прибыл из Варшавы посланный из Москвы гонец Ларион Иванов с сообщением, что сейм распущен из-за начавшейся в Варшаве вспышки чумы.

4 августа в Вильну прибыл польский поручик Игнатович, называвшийся также Любаньским, с посольством от генерала Гонсевского. Его не приняли из-за известия о свирепствовавшей в Варшаве чуме.

5 августа комиссары держали совет с генералом Долгоруковым и его товарищами, представив свое предписание, которое явно требовало ожидать польских комиссаров в Вильне до 9 августа. Если же те не появятся до этого срока, комиссарам надлежало возвратиться в Москву, а генералу Долгорукову выступить с войском в Жемайтию. Поскольку, однако, комиссары, послав в Москву многих гонцов, не получили от Его Царского Величества иного приказа, кроме того, что им настойчиво велели не начинать съезд с польскими комиссарами после 5 августа, даже если те прибудут, то было решено известить Его Царское Величество и выступить из Вильны на следующий день. Хотя они уже знали и получили известие о том, что польские комиссары прибыли на расстояние лишь пяти миль, но не могли действовать наперекор предписанию и начать съезд.

6 августа русские комиссары со свитой отбыли из Вильны в Москву, оставив генералу Долгорукову из числа своих сопровождающих полк конницы под началом полковника Штробеля. Долгоруков же в тот же день выступил из своего лагеря под Вильной и направился со всеми своими силами на Ковно, чтобы вторгнуться оттуда в Жемайтию.

19 августа русские комиссары, находясь на Бобре[244], получили посреди ночи приказ из Москвы от Его Царского Величества возвращаться в Вильну и вести переговоры с польскими комиссарами согласно предыдущему наказу. Тот же гонец немедля поскакал в Жемайтию, чтобы отозвать генерала Долгорукова с войском.

29 августа комиссары вновь прибыли в Вильну и нашли это место в крайнем запустении.

31 августа от польских комиссаров прибыли в Вильну Комар, Пузына и Раковский, чтобы условиться с русскими комиссарами о месте и сроке переговоров и заключить предварительное соглашение.

6 сентября польские посланники вновь прибыли в Вильну и заключили предварительное соглашение.

7 сентября дворянин Иван Афанасьев сын Желябовский и писарь Иван Микулин с русской стороны и Ян Пузына и Раковский с польской стороны поклялись о соблюдении предварительного соглашения и пунктов о безопасности.

9 сентября генерал Волынский, 10-го – Долгоруков, 11-го – Сукин вернулись со своими войсками в Вильну из Жемайтии, где они продвинулись до Кейдан, и расположились в своем прежнем лагере под Лукишками.

13 сентября от поляков прибыли каноник Котовский и Матеуш Закревский с вопросом о квартирах[245]. Наши, как прежде, указали им черные избы в Немеже, в двух милях от Вильны.

16 сентября была первая встреча в шатрах, на том же месте, что и два года назад. Стороны, однако, держались с большой неприязнью по отношению друг к другу, в особенности поляки, весьма уязвленные вторжением в Жемайтию несмотря на обещанное перемирие, о котором им сообщил посланный стольник Иван Телепнев. Они весьма порицали вероломство русских, которые якобы под предлогом переговоров вторглись с войском в их земли и нарушили перемирие, а сами, зная об их приезде, отбыли отсюда. В этот раз поляки не желали ни обещать, ни предпринимать ничего важного.

18 сентября следующая встреча равным образом принесла с собой столь много жалоб и возражений, что никак не могли договориться о том, чтобы начать и перейти к настоящему делу. Вместо этого обе стороны расстались неудовлетворенными и намеревались дать знать друг другу о дальнейших встречах.

19 сентября прибыл агент генерала Гонсевского Самуил Венцлавский, прося русских комиссаров о том, чтобы они соизволили встретиться с генералом отдельно. Те вначале решительно отказались, поскольку поляки ни в коем случае не позволили бы этого, и ответили Гонсевскому, чтобы тот явился на переговоры вместе со своими товарищами, другими комиссарами, и помог им установить мир. Наша сторона, однако, сам не знаю почему, возлагала большие надежды на то, что генерал Гонсевский особенно поспособствует передаче Великого княжества Литовского, ради чего и к генералу Сапеге послали из Москвы дворянина Дениса Астафьева, и, вероятно, поскольку Гонсевский изъявил желание вести переговоры отдельно, перейдет на сторону Его Царского Величества с княжеством Жемайтия. В конце концов с его агентом Венцлавским условились о личной безопасности его и прибывших с ним войск и заключили, что генерал прибудет под Вильну с тремястами всадниками и явится для переговоров к каменному мосту на ту сторону реки Вилия.

20 сентября об условиях безопасности между русскими и генералом Гонсевским поклялись дворянин Иван Сильверстов и писарь Василий Мыконкин с русской стороны и два гусарских товарища, Понятовский и Гурский, со стороны генерала.

23 сентября была встреча с польскими комиссарами, которые весьма жаловались на то, что русские желали вступить в отдельные переговоры с генералом Гонсевским, что пришлось им весьма не по нраву.

27 сентября была четвертая встреча с польскими комиссарами, которые в конце концов, после долгих споров, согласились на отдельные переговоры русских с генералом Гонсевским на тех условиях, что прежде двое из их числа переговорят и уладят это с генералом. Обе стороны согласились с этим решением.

28 сентября генерал Гонсевский прибыл под Верки, в миле от Вильны, с отрядом в тысячу всадников. Генерал Долгоруков весьма возражал против этого, жалуясь русским комиссарам, что генералу Гонсевскому позволили расположиться там без ведома и желания его и его товарищей.

29 сентября в ночи поднялась тревога, будто бы генерал Сапега прибыл со своим войском и уже напал на Долгорукова[246].

1 октября боярин князь Федор Федорович Волконский и посольский думный дьяк Алмаз Иванович со стороны русских комиссаров встретились с генералом Гонсевским в шатре на той стороне Вилии у каменного моста[247]. Их спрашивали, какие привилегии и свободы ждут Великое княжество Литовское, если оно, совершенно порвав с Польской короной, отдастся под покровительство Его Царского Величества? Русская же сторона отвечала на это лишь, что Великое княжество Литовское уже полностью завоевано Его Царским Величеством и русским народом мужественным и счастливым образом и должно вечно оставаться в русском государстве в соответствии с его правами и свободами, генералу же надлежит уговорить на это свою армию и перейти с ней под высокую руку Его Царского Величества, за что их ждет великая награда от его щедрот. После этого переговоры завершились ничем. Ни одна из сторон не желала более встречаться подобным образом, расставшись без дальнейших договоренностей.

4 октября состоялась встреча с польскими комиссарами, которая после многих споров, жалоб и возражений также окончилась ничем.

6 октября вновь условились о встрече, но поляки не явились, так что русские комиссары прождали в шатре до вечера и уже собирались отбыть в город, когда от поляков прибыл дворянин по имени Протасевич. Он сообщил от их имени, что они не решаются более явиться для съезда на это место из-за некоторых причин, а именно из-за того, что русские войска стоят слишком близко и генерал Долгоруков ежедневно угрожает польским послам. Поэтому они намеревались перенести шатры на иное, безопасное для них место, попрощаться через своих дворян и затем явиться для дальнейших переговоров, так что русским пришлось вновь отправиться в город, не добившись своего.

8 октября по желанию польских комиссаров шатры были перенесены на другое место, а именно на проселочную дорогу в сторону Лиды, в полумиле от города, в местности, которую занял со своими войсками генерал Сапега, о чем русские комиссары не знали. Комиссары с обеих сторон встретились там в самом ожесточенном настроении, так что все войско Сапеги тотчас же предстало в полном боевом порядке на ровном поле, где прежде стояли шатры. Комиссары мало говорили о мире, но лишь об открытой войне и мести и разошлись в несогласии.

9 октября устроили седьмую встречу, чтобы изыскать, осталось ли еще довольно средств, чтобы добиться чего-либо путного и удержать в этот раз войска друг против друга без пролития крови. Поскольку, однако, после кратких переговоров казалось, что надежды нет, и русские войска и армия Сапеги выступили в поле и построились по обе стороны от шатра в боевом порядке. На этом съезд был распущен, не принеся плодов. Шатры свернули в величайшей спешке, и комиссары расстались в великом страхе, не попрощавшись друг с другом. Войска же после отъезда комиссаров несколько часов показывали себя в поле друг против друга, но никто не хотел начинать битву первым. В конце концов они вынуждены были в этот раз отступить в лагерь, не дав волю своей вражде.

В тот же вечер генерал Гонсевский отправил к русским комиссарам посланника Лоховского, чтобы узнать, не решились ли они еще раз явиться для съезда с ним. Генералу Гонсевскому не только отказали в этом, но и недвусмысленно передали, что данное ему обещание безопасности более не имеет силы, поскольку польская сторона во всем действовала наперекор, так что ему следует убираться отсюда чем скорее, тем лучше, ибо генерал Долгоруков ни в коем случае не потерпит дольше его присутствия. С этим Лоховский ускакал к генералу Гонсевскому, наши же перепугались настолько, что намеревались требовать охрану у генерала Сапеги и вымаливать у поляков свободный выезд в соответствии с клятвами о безопасности. Однако воевода Долгоруков не дал им знать о своих намерениях.

В ночь с 10 на 11 октября генерал Долгоруков двинулся на лагерь генерала Гонсевского и, хотя поляки мужественно защищались, преуспел после короткой стычки, к полудню взяв в плен генерала Гонсевского, заняв его лагерь и разгромив все сопровождавшие его войска численностью в полторы тысячи всадников. Около шестисот человек остались мертвыми на поле боя, около семидесяти знатных офицеров и товарищей[248] были взяты в плен вместе с генералом.

19 октября, после того как генерал Сапега со своим войском также отступил от Виленских полей и укрылся в укрепленных местах, русские комиссары, а с ними и генерал Долгоруков со своей соединенной армией отошли от Вильны, опасаясь нападения сапежинцев, и, пока те медлили у Ошмян, направились через Сморгонь, Радошковичи и Логойск к Борисову. Во время похода, пока не прибыли в Борисов, постоянно были в непрерывной тревоге, поскольку войска Сапеги теснили наших со всех сторон и многие столь устали, что отставали, а также погибали от рук неприятеля в разъездах за пропитанием.

30 октября генерал Долгоруков подошел к Борисову, ведя с собой пленного генерала Гонсевского и всех людей, захваченных вместе с ним. За ним уже после захода солнца последовал младший генерал[249] Осип Сукин с арьергардом, состоявших из двух полков конницы, одного полка драгун и одного полка пехоты.

8 ноября русские комиссары прибыли в Оршу, где встретили гонца Богуслава Сварацкого с письмами от польских комиссаров, которые весьма оплакивали несправедливость, допущенную по отношению к генералу Гонсевскому. Они требовали его освобождения, поскольку он, доверившись клятве, находился под Вильной в качестве комиссара без войск лишь со своим отрядом и желал в соответствии с клятвой, обеспечивавшей его безопасность, предотвратить дальнейшее кровопролитие. Этот гонец, однако, принужден был сопровождать русских до Смоленска и был отпущен оттуда с отрицательным ответом.

20 декабря комиссар и великий и полномочный посол, боярин и наместник тверской Иван Семенович Прозоровский, думный дворянин и наместник шацкий Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, стольник и наместник елатомский Иван Афанасьевич Прончищев и дьяки Герасим Дохтуров и Ефим Юрьев с русской стороны, барон Фресветтен, советник и надворный судья Его Королевского Величества и его шведского государства, а также Бенгт Хорн, барон Оминне, господин Экебюхольма, Мустилы и Виха, генерал-майор пехоты Его Королевского Величества и губернатор Ревеля и Эстонии; господин Иоганн Зильберштерн, барон Ледгенен и Нигален, надворный советник Его Королевского Величества; господин фон Крузенштерн, барон Виммен[250], надворный советник Его Королевского Величества и бургграф Нарвы со шведской стороны заключили в Валиесаре трехлетнее перемирие между Москвой и Швецией.

27 декабря в Москву доставили пленного литовского генерала Гонсевского вместе с другими пленниками из его войска при большом стечении простого люда и всеобщем ликовании, не выказывая ему никакого почтения в сравнении с остальными. Его содержали и относились к нему наравне со всеми прочими, и сам он не требовал для себя ничего особенного.

Дополнение к 1658 году

Его Величество, король Шведский Карл Густав, покинув Польшу и прибыв в Голштинию, восстановил свои силы в Дании, перешел через замерзший Бельт и после весьма короткого сопротивления завоевал Фюн и Сконе. В конце концов он вступил в Зеландию с армией, весьма усилившейся за счет насильно набранных в нее датских войск, и принудил Датскую корону к миру, который был устроен по прошествии нескольких часов во Фридрихе, тотчас заверен Его Величеством королем Дании и вступил в силу без ведома и согласия союзников[251].

Литовские дворяне и многие из запорожских казаков, понуждаемые жестокостью и бесчеловечным обращением со стороны губернаторов и воевод к неверности русским, не могли более терпеть невыносимое иго и бежали толпами к своим прежним властям, умоляя о прощении и милостивом забвении совершенных ошибок, каковое им весьма охотно давали по княжескому милосердию и доброте. Татары также начали искать поводы к вражде с русскими, поскольку и их уже раздражала гордость тех и нечеловеческое коварство. Они требовали запретить донским казакам набеги вниз по реке Дон на собственные и турецкие границы. В противном случае они собирались ответить силой на силу и встретить своих друзей так, чтобы те узнали, что они ни в чем не уступают своим предкам, жившим за сотню лет до того.

Польская корона в этом году несколько собралась с силами и вскоре начала снова распрямлять утомленные и совершенно уже расслабленные члены против своего врага и отвоевывать потерянные города. Литовский генерал Павел Сапега отбил у русских Новогрудок и Гродно[252]. Дворяне и простой люд Минской области свергли русского воеводу и уничтожили гарнизон, предав минский замок литовским войскам. Жемайтийцы провели всю зиму[253] под замком Ковно, но принуждены были отступить в беспорядке, оставив крепость в руках русских.

Шведский фельдмаршал граф Дуглас действовал со своей армией в Курляндии, предпринимая многие вылазки в Жемайтию. Поляки, однако, не желая уступать, вначале разорили Курляндию и в конце концов переправились через Двину в Ливонию и завоевали Вольмар. Генерал Дуглас же, не имея возможности победить поляков, обратил свои ухищрения против невинного герцога Курляндии и, пообещав ему нейтралитет, потребовал добровольную дань с его герцогства, подкрепляя это многими ложными свидетельствами и письмами. Он хитростью овладел замком в Митаве, сделал своими пленниками Его Княжескую Милость с супругой, принцами и принцессами, разграбив всю их казну и имущество, и отослал их со всеми их дворянами, которых он захватил, в плен в Ригу. Там они пребывали под стражей вплоть до заключения в Оливе мира между поляками и шведами[254]. Наконец, он завоевал Голдинген в Курляндии. Бауск и другие маленькие замки вынуждены были сдаться ему, частью по принуждению, частью из-за измены. Там он приобрел большие сокровища, поскольку в это военное время дворяне свозили все свое имущество в замки, которые были достаточно безопасны из-за нейтралитета, обещанного многими государями. Наибольшие богатства, принадлежавшие Его Княжеской Милости и дворянам, они нашли в Митаве.

Генерал-цейхмейстер Комаровский принял командование над армией генерала Гонсевского, когда тот попал в плен к русским, и нанес генералу Дугласу большой ущерб во многих крепостях на вылазках и в открытом сражении, совершенно измотав шведов в Курляндии и принудив их отступить. Поляки же, достаточно оправившись, разорили и разграбили всю страну много хуже врага, вычистив все до крошки.

1659 год

3 января в Москву из Ливонии прибыли комиссары, заключившие перемирие со шведами. Его Царское Величество принял их в предместье за Тверскими воротами.

12 января у руки Его Царского Величества был боярин и воевода казанский князь Алексей Никитич Трубецкой со своими товарищами. Их отправили с мощным войском на Украину, чтобы успокоить растущие несогласия между запорожскими казаками и призвать генерала Выговского к исполнению его обязанностей.

31 января у руки Его Царского Величества был поручик Михайло Майоров. Ему надлежало отправиться в Швецию с грамотой Его Царского Величества к Его Королевскому Величеству и объявить, что великие послы с обеих сторон должны явиться в назначенный срок для подтверждения договора о перемирии, заключенного в Валиесаре.

2 февраля боярин князь Юрий Алексеевич Долгоруков получил за победу под Вильной великую награду из казны Его Царского Величества, а именно шесть тысяч рейхсталеров наличными, много ценных соболиных шуб и серебряной посуды еще на тысячу дукатов, а также двести крепостных в вечное владение себе и своим наследникам.

6 февраля Его Царское Величество велел выехать в Швецию великими послами для утверждения договора о перемирии думному дворянину и наместнику шацкому Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину, дворянину и наместнику кадомскому Богдану Ивановичу Нащокину, дьяку Герасиму Семенову сыну Дохтурову и Ефиму Юрьеву.

9 февраля прибыл в Москву стрелецкий голова Абрам Лопухин, посланный к запорожскому генералу Выговскому, и доложил о его недовольстве и дурных намерениях. Тот передал, что губернаторы и воеводы ни в чем не соблюдают условия, обещанные ему Его Царским Величеством в отношении казацкой вольности, а, напротив, всячески нарушают и отступают от них.

25 марта на приеме у Его Царского Величества были вновь прибывшие посланники, а именно датский посланник господин Ольделанд и бранденбургский посланник[255].

26 марта для переговоров пригласили датского посланника. Ему пришлось совсем не по нраву, что Москва заключила перемирие со Шведской короной в противоречие с устроенным с Данией союзом. Поскольку, однако, король Дании год назад поступил таким же образом, с этим пришлось смириться. Вечером его тайно принял Его Царское Величество, объявив свои дружеские чувства по отношению к Его Величеству королю Дании как к своему другу и соседу[256].

9 мая мирно и кротко упокоилась в Бозе царевна Анна Алексеевна, бывшая на четвертом году своей жизни. Ее предали земле в тот же день, поскольку в этой стране не сохраняют тела на протяжении долгого времени, в Вознесенском монастыре[257], где погребают всех девиц царского рода, совершенно скромно и без какой-либо роскоши по местному обычаю.

16 мая попрощались с датским посланником Ольделандом.

13 июня на дворе Шеина в Китай-городе возник пожар, уничтоживший более тысячи дворов богатых бояр.

22 июня на приеме у Его Царского Величества был шведский секретарь Адам Мюллер[258]. Он сообщил, что шведские великие послы готовы прибыть в Москву с подтверждением Его Королевского Величества относительно перемирия в Валиесаре и что Его Царскому Величеству остается лишь отправить таким же образом своих великих и полномочных послов.

8 августа русские великие послы прибыли в город, называемый русскими Царевичев-Дмитриев[259], встретив там думного дворянина и губернатора пограничных ливонских городов Нащокина.

4 сентября в Кокенгаузен из Риги прибыл поручик Адам Кивиц с письмами от шведских комиссаров. Он сообщил, что шведы готовы встретиться на границе, в соответствии с мирным договором в Валиесаре[260], предоставить и увидеть воочию утвержденные грамоты и продолжить свой путь в Москву к Его Царскому Величеству. Для этого в Риге уже приготовили корабль для переправы русских комиссаров, но те, страшась моря, не имели охоты отправиться с утвержденной грамотой от Его Царского Величества к Его Величеству королю Швеции.

16 сентября русские комиссары отправили дворянина Степана Зиновьева в посольство к шведским послам в Ригу, желая договориться с ними о встрече на каком-нибудь условленном месте между Ригой и Кокенгаузеном, поскольку граница еще не была проведена, для устных переговоров и чтобы обсудить дальнейший ход дела.

20 сентября дворянин, посланный к шведскими комиссарам, вернулся из Риги в Кокенгаузен, сообщив, что шведы согласились встретиться с русскими между Ригой и Кокенгаузеном у Тонсдорфа на Двине.

22 сентября в Кокенгаузен доставили пленного польского полковника Херинга. Его отправили в Москву, а из Москвы – в Сибирь.

23 сентября великие послы отправились из Кокенгаузена в Тонсдорф на условленное место переговоров и провели ночь в Ашерадене.

24 сентября они прибыли в Тонсдорф.

25 сентября в Тонсдорф прибыли шведы, а именно господин Бенгт Хорн, барон Оминне, господин Экебюхольма, Мустилы и Виха, советник Его Королевского Величества и его Шведского государства, генерал-майор пехоты и губернатор Ревеля и Эстонии; господин Густав Карлссон Банер, барон Гамлы и Кареби, господин Орби, Крокерума и Верпена, надворный и военный советник Его Королевского Величества; Андреас Валвик, господин Кордней и государственный секретарь Эстонии.

26 сентября состоялась первая встреча обоих великих послов в шатрах под Тонсдорфом. Шведы представили свою утвержденную грамоту и порешили действовать в соответствии с Валиесарским соглашением, отправившись с этой утвержденной грамотой в Москву к Его Царскому Величеству. Русские же воспротивились этому, полагая необходимым в соответствии с Валиесарским соглашением, прежде чем великие послы с обеих сторон продолжат свой путь, заключить договор об истинной границе, ведь ясно сказано, что великие послы с обеих сторон должны встретиться на размежеванной границе и представить грамоты, утвержденные своими государями. В этот раз вынуждены были проститься друг с другом, не придя к соглашению.

27 сентября думный дворянин Нащокин и господин Бенгт Хорн имели тайные переговоры с глазу на глаз[261] о том, чтобы великие и полномочные послы с обеих сторон отложили в нынешних обстоятельствах задуманное путешествие к обоим государям с утвержденными грамотами и собрались бы вместо этого в надежном месте ради переговоров о вечном мире в соответствии с условиями перемирия, заключенного в Валиесаре, и приближения такового мира наилучшим образом.

28 сентября великие послы с обеих сторон встретились вновь на прежнем месте и условились в соответствии со вчерашней договоренностью обоих предводителей отложить задуманное путешествие и, сойдясь по прошествии трех недель между Дерптом и Ревелем, возобновить в соответствии с условиями Валиесарского перемирия утверждение вечного мира и восстановить прежнее доверие между обоими государями. Обе стороны удостоверили это письменно, обменялись грамотами и расстались в этот раз в добром доверии.

15 октября русские великие послы выехали из Дерпта к месту переговоров в Пегкюлле.

22 октября русские комиссары отправили посланника к шведам в Маникулу, сообщая, что русские полагают Пегкюлль удобным для переговоров, так что и шведам приготовили там хорошие квартиры, и спрашивая, намерены ли они явиться или сначала пошлют своих людей осмотреть место. Те согласились со всем и в тот же день отпустили посланного.

26 октября шведские комиссары со всеми сопровождающими прибыли в Пегкюлль.

27 октября комиссары с обеих сторон в первый раз встретились в Пегкюлле. Шведы все еще возражали, желая во всем следовать Валиесарским договоренностям и не отказываясь от условия об их утверждении, но по желанию и настоянию русских не отказывались все же вести переговоры о вечном мире, а были готовы и к одному, и к другому.

29 октября на вторых переговорах комиссары с обеих сторон обменялись грамотами о полномочиях и условились о следующей встрече 30-го числа.

30 октября состоялась третья встреча[262]. Шведы требовали все города, отвоеванные у Шведской короны, а также полное возмещение и удовлетворение ущерба разного рода. Русские же добивались от шведов в придачу к городам, уже завоеванным силой русского оружия, Корелы, Копорья и Орешка.

1 ноября думный дворянин Нащокин был наедине с Бенгтом Хорном. Они вели переговоры о некоторых вещах, причем господин Бенгт Хорн ни с чем не желал соглашаться.

3 ноября состоялась четвертая встреча. Русские настаивали на своем прежнем предложении, выраженном все же в несколько иных словах. Они желали, во-первых, получить все завоеванные города, поскольку те расположены весьма близко к владениям Его Царского Величества и русского государства в Белоруссии, обещая взамен доброй воли, которую проявил бы тем самым Его Королевское Величество, войска, деньги и все необходимое для нынешней тяжелой войны, которую ведут шведы. Наконец, они вновь желали, наряду с завоеванными городами, также Кексгольм, Копорье и Нотебург. Шведы же, будучи настроены весьма решительно, объявили, что не откажутся от чего-либо, кроме возмещения понесенного ущерба, да и от того лишь из желания надежного мира. Однако Его Королевское Величество и Шведская корона никогда не отдадут и не позволят забрать у себя даже самого малого из всех захваченных городов. Они полностью заверили русских в том, что впредь никогда не сделают тем столь хорошее предложение в случае, если те не примут этого, а обратятся к другим средствам, чувствуя столь великую несправедливость со стороны русских.

5 ноября думный дворянин Нащокин был на дворе Брунова, отстоящем от русского жилья на пять миль, у фельдмаршала Дугласа для переговоров[263] о том, что он почитал важным делом. Первым делом господин фельдмаршал весьма сожалел о том, что Нащокин не отправил ему, согласно достигнутой договоренности, своего сына Воина с тысячей человек в Курляндию на помощь против поляков[264]. Нащокин не испытывал недостатка в извинениях и отговорках, но в конце концов предложил в качестве средства для возмещения этой нарушенной договоренности нечто, что не только он, фельдмаршал, но и Его Королевское Величество и вся Шведская корона примут от Его Царского Величества в знак великой дружбы и добрых намерений к миру. Фельдмаршал, с нетерпением ожидавший услышать и узнать о столь верном обещании, со вниманием спросил о подробностях, однако Нащокин столь долго распространялся о достоинствах этого доброго намерения, что фельдмаршал был принужден доискиваться о его истинном содержании. Нащокин ответил, что Его Царское Величество, его милостивый царь и великий государь, ради доброго доверия, которое он намеревается соблюдать в будущем с Его Королевским Величеством и Шведской короной, склонился ныне к следующему знаку дружбы. Поскольку Шведская корона ныне окружена многими великими и могущественными врагами и не способна оказать настоящее сопротивление литовским войскам в Курляндии, Его Царское Величество желает на некоторое время занять все ливонские крепости – Ригу, Ревель, Нарву и т. д. – русскими солдатами в таком количестве, в каком это будет необходимо, с тем чтобы господин фельдмаршал, усилив между тем свою армию всеми шведскими войсками из гарнизонов, собрал ее и мог бы двинуться в Курляндию против литовцев. Сам же Нащокин намеревался, дабы предупредить вражеское вторжение в Ливонию со стороны польских войск, держать добрую армию в боевой готовности на Двине и оберегать ливонскую границу, с тем чтобы фельдмаршал без опасения мог атаковать литовцев и завершить свои дела в Курляндии. Сколь самонадеянно было высказано это предложение, столь же учтиво фельдмаршал отвечал, с язвительной улыбкой, благодаря за проявленную добрую волю, что у Его Королевского Величества и Шведской короны достаточно сил, чтобы противостоять своим врагам, сколь бы могущественными они ни казались. Нащокин же не должен воображать, что он со своей армией не справился с литовцами. То, что он ныне вернулся в Ливонию для некоторого отдыха, следует приписать не храбрости и силе поляков и еще менее удаче, обратившейся против шведов, но только и единственно обстоятельствам времени, которое требует продолжить войну в будущем с большей осмотрительностью. Красный от волнения, он заговорил наконец об этом дружеском предложении и о том, насколько позорным, по его размышлению и разумению, было бы для Его Королевского Величества как столь храброго государя, который не ищет ничего, кроме бессмертной славы, и для Шведской короны, издавна никем не побежденной, если бы чужие гарнизоны заняли ее крепости безо всякой нужды и в благоприятных обстоятельствах. После этих слов Нащокин одарил фельдмаршала сорока превосходными соболями стоимостью в четыреста рейхсталеров, чтобы тем смягчить его. Фельдмаршал принял их с великой благодарностью, но отказался говорить далее об этом деле и, отворив дверь комнаты, призвал к себе своих офицеров. Получив от них полный отчет, он обратился к Нащокину и изволил пить заздравные тосты под звуки литавр, труб и барабанов, так что думный дворянин Нащокин прервал свои речи из-за великого шума и грохота и, поскольку сам он не желал пить, встал и распрощался со многими любезностями. Обе стороны обменивались ими весьма долго, хотя из-за беспрерывного звука труб немногое можно было услышать и разобрать.

12 ноября состоялась шестая встреча[265]. Русские выразили явное намерение сохранить старые Тявзинские условия[266]. Шведские уполномоченные, однако, не желали знать ничего иного, кроме Столбовского соглашения[267], которое сами они никогда не нарушали, а еще и доныне почитали твердым и нерушимым. Поскольку же его нарушила русская сторона, то ей надлежало возместить все расходы, понесенные из-за этого Шведской короной. Шведы желали простить русским это на сей раз ради доброго и верного мира, изменив Тявзинские условия на Столбовские, поскольку Столбовский мир полностью отменил Тявзинский.

16 ноября состоялась седьмая встреча. Договорились полностью соблюдать Валиесарское перемирие и продолжить размежевание границы в соответствии с ним.

18 ноября состоялась восьмая встреча. Шведы объявили о намерении соблюдать перемирие, заключенное в Валиесаре, и отправиться с утвержденными грамотами в Москву. Они желали также, чтобы русские заявили о готовности ехать к Его Королевскому Величеству с утвержденными грамотами Его Царского Величества. После долгих споров, однако, это на сей раз не утвердили.

21 ноября состоялись девятые переговоры[268]. После долгих разногласий решили, что перемирие, заключенное в Валиесаре, остается действительным и в полной силе, а размежевание границы предпримут будущим летом. Обе стороны обязались немедля приступить к тому, чтобы, чем скорее, тем лучше, послать комиссаров на границу для поисков вечного мира и завершения этого христианского начинания.

23 ноября состоялись десятые и последние переговоры. Все, о чем договорились за два дня до того на девятых переговорах, подтвердили письменно и обменялись на том подписями и печатями комиссаров с обеих сторон. Исполнив это, расстались друг с другом весьма дружески.

19 декабря дьяк Григорий Богданов выехал в Стокгольм с письмом Его Царского Величества к Его Величеству королю Шведскому, уведомляя о согласии Его Царского Величества на то, чтобы комиссары с обеих сторон вновь собрались для устроения вечного мира, и о том, что русские немедля выезжают из Москвы в Дерпт в Ливонии, чтобы присоединиться к переговорам.

Дополнение к 1659 году

Сын русского думного дворянина и губернатора занятых в Ливонии городов Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина стольник Воин Нащокин, которому отец на время своего отъезда к Его Царскому Величеству в Москву ради важных государственных дел доверил управление и губернаторство в Ливонии, переправился с тысячей всадников и пехотинцев через Двину в Литву, в Упитскую область, и захватил Чадосы, где его осадил генерал Комаровский. В конце концов ему на подмогу пришел и освободил его отец, прибывший из Москвы в Кокенгаузен. Этот думный дворянин Нащокин велел затем из чистой зависти почти что до смерти сечь и бить кнутом этого своего сына, который был изящным, образованным и достойным человеком и его единственным сыном. Он ставил ему в вину, что сын перешел Двину с отрядом без приказа Его Царского Величества и его отцовского дозволения и распоряжения и потерял при этом много людей, которых у них в других обстоятельствах не считают, поскольку воеводы умеют к своей выгоде весьма хорошо скрывать их число от своего царя и государя. От этой невыносимой боли добрый юный герой принужден был провести четыре месяца в постели и лечить кожу, которая под кнутом совершенно отстала от костей[269].

По смерти генерала Комаровского генерал-вагенмейстерство в Великом княжестве Литовском и начальство над жемайтскими войсками перешло к Михаилу Пацу. Литовцы под началом смотренного генерала графа Полубинского[270] и жемайтцы, предводительствуемые генерал-вагенмейстером Пацем, принудили в конце концов фельдмаршала Дугласа со своей армией совершенно отступить, очистив Курляндию, а затем отвоевали у шведов Митаву, Голдинг, Бауск и другие курляндские замки, заняв их польскими войсками. Генерал Дуглас просил у русского губернатора Нащокина о помощи против поляков, но тот, ведя с ним любезные переговоры, медлил день ото дня, пока Дуглас не принужден был оставить Курляндию и отступить за Двину[271].

Русский генерал, боярин князь Иван Андреевич Хованский направился с новгородскими и псковскими войсками на Полоцк, вторгся оттуда в Литву, захватил крепость Брест в Литве и занял ее русским гарнизоном[272]. Новогрудок и Гродно, захваченные незадолго перед тем поляками, вновь сдались русским.

Литовская армия под началом великого генерала и палатина виленского Павла Сапеги стояла меж тем на прусской границе под Юргенбургом и Филипповым, ожидая исхода переговоров со шведами в Оливе под Данцигом.

Северные королевства Швеция и Дания возобновили враждебные действия несмотря на мир, заключенный под Фридрихсштадтом. Поэтому палатин русский Стефан Чарнецкий с польской армией в шесть тысяч человек, выполняя условия заключенного с Датской короной союза, а также Его Светлость курфюрст Бранденбургский оказывали посильную помощь Его Величеству королю Дании против Шведской короны. Тем же занимались и войска Римского императора под началом генерала Хатцфельдера[273], занявшие Дам и прошедшие Померанию до Штетина. Невзирая на это, Его Величество король Шведский осадил резиденцию датского короля Копенгаген и продолжал непрерывную осаду несколько месяцев, предприняв также решительный приступ, при котором погибли несколько тысяч лучших шведских солдат. Английские и голландские адмиралы продолжали свои действия на море, ожидая, не возымеет ли эта игра действие. Шведская корона же, подчинив себе крепость Кроненбург на Зунде, с большим удовольствием признала английский флот своими друзьями и союзниками, но не объявила ни о вражде, ни о дружбе с голландцами, которые также оказывали ей услуги.

Русская армия под началом боярина и наместника казанского князя Алексея Никитича Трубецкого с подчиненными ему воеводами подошла к Конотопу в Украине и осадила там отложившегося казацкого полковника Григория Лесницкого. Татарский хан Гирей объявил Москве войну и пожелал, чтобы все русские гарнизоны покинули украинские крепости и города и целиком и полностью очистили их, передав запорожскому генералу Ивану Выговскому. Русская сторона, однако, не удовлетворила его в этом, а на предложенное в прошлом году условие, касающееся донских казаков, ответила совершенно невнятно, а именно, что последних, как вольных людей, ни к чему невозможно принудить. Поэтому крымский хан соединился с запорожским генералом Выговским и пришел на помощь Лесницкому в Конотопе. Когда же русское войско в пятнадцать тысяч человек[274] под началом двух генералов, окольничего князя Семена Романовича Пожарского и окольничего князя Семена Петровича Львова (Ярославского)[275], выступило против конницы татар и казаков, те полностью разбили его, захватив в плен более тысячи человек из числа самых знатных, прочих же оставили мертвыми на поле брани[276]. Генерал Выговской же побудил татарского хана не довольствоваться этими пленниками, а наступать, чем скорее, тем лучше, на главное войско русских под Конотопом, где можно будет захватить лучшую добычу и пленников, так что татары по ханскому приказу жестоко изрубили саблями обоих этих генералов и всех пленников[277]. Генерал Трубецкой, видя это, пришел в совершенный ужас и, полностью сняв осаду Конотопа, поскольку был уже довольно измотан приступами и вылазками, начал отступать в полном порядке. Его армия тогда включала сильную пехоту, а также артиллерию, состоявшую из дорогостоящих пушек, мортир и огненных хитростей и пополненную добрыми немецкими офицерами, инженерами, пушкарями и канонирами. Татары и казаки же непрестанно наседали, прилагая к этому все усилия несмотря на большие потери в своих рядах. Русская армия оборонялась мужественно и в конце концов прибыла, хотя и потеряв довольно многие пожитки и около тысячи человек, в крепость Путивль, где нашла доброе и надежное убежище против этого сильного врага. Окольничий и воевода князь Петр Алексеевич Долгоруков (Оболенский)[278] направился со своим войском из Смоленска в Литву к Минску, вновь взял его и вырезал всех, бывших в нем. Оттуда он отправился по необычному пути на Украину на подмогу генералу Трубецкому, но прибыл слишком поздно, когда враг уже очистил поле и повернул домой. Этот сильный набег страшного и быстрого врага весьма ужаснул все русское государство. Во всех крепостях и даже в столичном городе Москве закрывали крепостные ворота и усиливали стены и раскаты, поскольку всю страну охватила тревога. Люди толпами бежали к укрепленным местам, бросив все в деревнях. Это продолжалось до получения известия о том, что главная армия спаслась и отступила в Путивль, а враг повернул назад.

Запорожский генерал Выговской после завершения этого похода, который ему не столь удался, как он на то рассчитывал, заметил, что его казаки, весьма жаждавшие русских соболей, желают изменить ему. Между тем татары уже отступили домой, а на помощь Польской короны не было никакой надежды. Отчаявшись, он добровольно передал всю власть Юрасю, сыну умершего генерала Богдана Хмельницкого, а сам перешел к полякам, которые отдали ему воеводство в Киеве и усадили с собой в сенат[279]. Юный Хмельницкий, получив власть и удостоверившись в верности казаков, вновь отдался со всеми запорожскими казаками Его Величеству Московскому царю, принеся торжественную клятву в верности в присутствии боярина и наместника казанского Алексея Никитича Трубецкого, а также боярина и наместника белозерского Василия Борисовича Шереметева, окольничего и воеводы князя Григория Григорьевича Ромодановского и князя Петра Алексеевича Долгорукого-Оболенского под открытым небом в Переяславе, куда собрались все русские генералы со своими войсками и весь казацкий люд. Генерал Трубецкой вручил казакам новые дипломы и привилегии Его Царского Величества, касающиеся их вольностей. Гетману Хмельницкому от имени Его Царского Величества передали драгоценную булаву, удостоверив это открытой грамотой с печатью Его Царского Величества и русского государства. Исполнив это, генерал Трубецкой и воевода князь Долгоруков вернулись со своими войсками в Москву. Боярин же Василий Борисович Шереметев, которому была доверена власть над всей Украиной, остался со всем войском в Киеве. Окольничий и воевода князь Григорий Григорьевич Ромодановский, которому было приказано надзирать над границей с татарским полем, пребывал со всей своей армией в Белгороде.

Окольничий и воевода князь Иван Иванович Лобанов-Ростовский, начальствовавший над русскими войсками в Белоруссии, осадил крепость Мстиславль, изменившую русским после того, как казацкий полковник по имени Рытор при поддержке многих казаков и дворян изрубил саблями русского губернатора вместе с его гарнизоном и укрепился там. Лобанов-Ростовский изматывал казаков и наводил ужас непрестанной и беспрерывной осадой, пока, наконец, голод не принудил их сдаться на охотно обещанную им царскую милость, что стоило многим жизни, чести, достоинства и всего состояния. Прежде всех прощение получил полковник Рытор, который, выказывая неким образом верность русским, улучил в конце концов возможность спастись бегством, сменив свое опасное положение на безопасное. Предав Мстиславль огню, разделив поляков и подчинив их жестокому и неизбывному ярму рабства, воевода Лобанов вознамерился развить свою победу, двинулся со своей армией под крепость Старый Быхов на Днепре и подверг ее жестокой осаде. Однако комендант, казацкий полковник Иван Нечай, а с ним и весь гарнизон ни в коем случае не желали прийти к соглашению, какие бы заманчивые и щедрые посулы он им не делал, и неустанно наносили врагу большой ущерб храбрыми вылазками. Он же продолжал постоянную осаду в течение шести месяцев, подводя окопы и рвы и беспрестанно применяя огненные ядра, смолу, всевозможные враждебные уловки и многие вредящие крепости выдумки. В конце концов, благодаря предательству нескольких вероломных дворян, а именно двух Илиничей, двух Рончковских и Шульца, он ночною порою ворвался в крепость, до того не побежденную врагом, вырезав там всех остававшихся в живых. Коменданта Ивана Нечая и многих дворян, частью бежавших и отказавшихся от русского подданства, частью же вернувшихся в это время из Литвы в свои разоренные имения и, когда они были потревожены этим войском, укрывшихся там, Лобанов приказал безжалостным образом заковать в цепи и держать в суровом заточении до приказа Его Царского Величества, весь город же – разграбить, разорить и предать огню. Казаки также захватили Кричев и привезли польского коменданта Трембиньского пленником в Москву. Равным образом поступили с Рославлем и другими городами в Северской земле[280]. Польских людей безжалостно вырезали, захватывая в плен немногих лишь из числа знати.

1660 год

2 января вновь назначили комиссаров в Борисов для польских переговоров, ближнего боярина и наместника астраханского князя Никиту Ивановича Одоевского, боярина и наместника смоленского Петра Васильевича Шереметева, боярина и наместника муромского князя Федора Федоровича Волконского, посольского думного дьяка Алмаза Иванова и дьяка Василия Михайлова.

5 января в Оливе, близ Данцига в Пруссии, обговорили и заключили вечный мир между Польшей и Швецией, а также союзником Польской короны Его Величеством императором Римским и Его Светлостью курфюрстом Бранденбурга[281].

18 января на свет родилась царевна, названная Марией Алексеевной.

17 февраля прибыли два посланника от польских комиссаров, Ян Пузына и Раковский, для переговоров с русскими о месте их двора в Борисове. При этом весьма жаловались на генерала Хованского за то, что он вырезал их людей и разграбил их обоз.

26 февраля посланный русскими комиссарами к полякам гонец Иван Жолобов вернулся в Смоленск с письмом польских комиссаров. Для переговоров поляки назначили светлейших и благородных господ Иеронима Вержбовского, воеводу брест-куявского; господина Ежи Кароля Глебовича, генерального старосту жемайтского; господина Станислава Сарбиевского, каштеляна минского; Кшиштофа на Бакштах Завишу, великого маршалка Великого княжества Литовского; господина Киприана Павла Бжостовского, референдария Великого княжества Литовского. Таковые сообщили русским, что они, ожидая тех уже долгое время, терпели великие несправедливости, поношения и обиды от генерала Хованского, теперь же с великой опасностью для жизни и потерей своих людей и лучших пожитков перебираются в Минск и будут ожидать там наших.

30 марта в Борисов прибыли из Минска два посланника от польских комиссаров – подкоморий парнавский господин Богуфал и подстолий оршанский господин Комар.

31 марта польские посланники вели переговоры с русскими комиссарами о предварительных договоренностях, но не могли прийти к соглашению из-за посланников от казаков, а именно из-за того, могут ли те присутствовать и иметь голос на переговорах комиссаров с обеих сторон.

3 апреля русские письменно предоставили польским посланникам предварительные условия и формулу присяги, которую должны принести обе стороны. Те, однако, и знать не хотели на этом съезде о казаках, которых русская сторона упоминала повсюду, и решили поэтому отослать свои образцы польским комиссарам и ждать их постановления.

11 апреля посланники еще раз были у господ комиссаров на переговорах. Поскольку, однако, они, предлагая многие справедливые средства, не смогли добиться от русских ничего относительно казаков, то пожелали в конце концов попрощаться и отправились к своим, не исполнив дела.

23 апреля в Оливе под Данцигом полностью утвердили вечный мир между Польшей и Швецией. Обе стороны принесли клятву и обменялись письменными копиями.

26 апреля запорожские посланники – полковники Василий Золотаренко, Кропка и другие прибыли из Москвы в Борисов, чтобы приготовиться к предстоящим переговорам.

28 апреля русские комиссары получили из Москвы от Его Царского Величества через стольника Федора Колтовского предписание и все сведения о том, как устроить и продолжать съезд. Тот же обратился к комиссарам, полагая противным своей чести то, что он принужден везти это предписание Волконскому, который младше его по происхождению. Когда справились в родословной книге и нашли, что он по происхождению много младше Волконского, Лука Пущин, в соответствии с приказом Его Царского Величества, доставил его под стражей с предписаниями в Борисов. Его препроводили на двор к Волконскому, пожаловав тому в качестве крепостного в возмещение нанесенного ему оскорбления по обычаю этой страны. Тот же благодарил за великую милость, оказанную ему царем, и позволил Колтовскому невредимым вернуться в Москву. Стольник же не желал принимать письмо, в котором было названо имя Волконского, но это письмо в конце концов навязали ему и отправили в Москву под стражей.

30 апреля в Борисов из Минска прибыли два посланника от польских комиссаров – подсудок оршанский Комар и стольник Вержбовский. На следующий день русские пригласили их для переговоров. Поскольку, однако, казацкие посланники сидели рядом с русскими и вставляли во время переговоров много презрительных слов, поляки совершенно изменили свое намерение и не желали решиться и изложить приказанное им дело.

2 мая польские посланники попрощались и вынуждены были отбыть в Минск, ничего не добившись, поскольку все справедливые средства, которые они предлагали, не возымели никакого действия из-за казаков и были отвергнуты русскими.

5 мая русские комиссары отправили из Борисова двух посланников, стольника Василия Григорьевича Нечаева и подьячего Василия Мыконкина, в Минск, к польским комиссарам, побуждая их еще раз, презрев весь проистекающий из этого вред, согласиться с тем, чтобы казачьи посланники как верные подданные Его Царского Величества сидели на предстоящем съезде за отдельным столом и имели право голоса.

8 мая в Борисов из Данцига прибыл с королевским письмом дьяк Ефим Прокофьев, посланный Его Царским Величеством из Москвы к Его Величеству королю Польскому с письмом, касающимся казацкого вопроса. Тот, однако, решительно не соглашался с тем, чтобы казаки как наследственные подданные Польской короны, предавшие ее, имели право голоса на съезде.

23 мая в Борисов от польских комиссаров прибыл гонец Иероним Протасевич с письмом, в котором они увещевали русских отказаться от совершенно несправедливого требования о казаках и устроить верный мир без подобных препятствий и разногласий. Однако вместо доброго ответа польский посланник принужден был выслушать много бранных слов от русских, больше же всего – от невоздержанных казаков.

2 июня польские посланники были на переговорах у русских комиссаров и согласились от имени польских комиссаров с тем, чтобы казацкие посланники присутствовали на предстоящем съезде без места и права голоса. Русские, однако, не приняли даже этого.

6 июня из Москвы в Борисов прибыл толмач Данила Кононов с приказом от Его Царского Величества, чтобы комиссары ожидали заявления польских комиссаров по казацкому вопросу в течение двух недель, начиная с сегодняшнего дня. В случае если поляки не пожелают согласиться, русские комиссары возвратятся в Москву, ничего не добившись.

15 июня из Минска прибыл в Борисов с письмом от старосты жемайтского[282] дворянин Юзеф Ягужинский. Он выкупил за восемьдесят рублей свою невесту, девицу Полянскую, которую за несколько недель до того захватили войска генерала Хованского и продали одному дворянину из посольства, и 16-го числа уехал с ней в Минск. Девица, будучи знатной и очень красивой, весьма опасалась за свою честь из-за приставаний русских, которые чрезвычайно сладострастны и покупают пленных женщин только для блуда. Не видя иного способа защитить себя, она добровольно представлялась безумной, вцеплялась каждому, кто к ней приближался, в волосы и бороду и сама сбрасывала одежду, хотя и с некоторым стыдом. Она бешено нападала на русских, изображая ярость, и не хотела принимать ни еды, ни питья, бросая им в лицо то, что, что они приносили. Между тем мы, иноземцы, будучи хорошо осведомлены об этом намерении, тайно подкармливали ее на протяжении целых четырех недель через хозяйку, у которой дворянин был на постое, и таким образом сохранили ей жизнь до ее освобождения.

19 июня русские комиссары отправили в Минск к полякам русского гонца Сергея Шелонина с весьма грубым письмом. В тот же день от польских комиссаров прибыл гонец Гойский с письмом. В нем те обвиняли русских в том, что их упрямство погубило доброе предприятие христианского мира и из-за их несправедливых действий, противоречащих всякому христианскому праву, и из-за их обидчивости не осталось уже надежды прекратить кровопролитие. Ведь польские генералы не желали оставлять без внимания ужасные и бесчеловечные несправедливости и великие жестокости, совершенные генералом Хованским под предлогом этого мира и предстоящего съезда, и собрали свои войска. Они же, господа комиссары, видя, что русская сторона откладывает все в долгий ящик, не могли более удерживать своих генералов. Что же из этого выйдет, находится в руках Господа как Судьи Праведного.

20 июня мы в Борисове были предупреждены, что литовский генерал Сапега и Чарнецкий наголову разбили генерала Хованского и польские войска, преследуя уцелевших, уже вошли в Минск[283]. После этого русские комиссары, бросив бóльшую часть обоза, немедленно выехали из Борисова в большом смятении. Прибывшего за два дня до того польского гонца Гойского они велели бросить в темницу Борисовского замка как заложника. Там у него отняли все имущество и обходились с ним весьма дурно.

3 июля в Смоленск прибыл отправленный к польским комиссарам из Борисова гонец Сергей Шелонин. Поскольку, однако, польские комиссары исчерпывающе ответили на последнее письмо русских комиссаров, гонца немедленно отправили с письмом в Москву.

15 июля комиссарам пришел приказ от Его Царского Величества из Москвы – четверым возвращаться в Москву, пятому же, Федору Михайлову[284], а также одному из переводчиков[285] и одному секретарю с касающимися съезда бумагами оставаться в Смоленске и присоединиться к направляющемуся туда воеводе князю Юрию Алексеевичу Долгорукову. То же касается и всего сопровождения комиссаров, всадников и пехоты.

31 июля в Москву вернулись, исполнив свое посольство, отправленные во Флоренцию посланники Василий Лихачев и дьяк Иван Фомин.

28 сентября на Басе под Могилевом произошло сражение между литовским генералом Сапегой и палатином русским Чарнецким – с польской стороны и боярином и генералом князем Юрием Алексеевичем Долгоруковым со товарищи – с русской стороны. Наступающая ночь развела обе стороны, отняв победу как у тех, так и у других.

27 октября в Москву прибыли посланники запорожского генерала Хмельницкого – Дорошенко со товарищи. Они объявили, что их генерал вскоре соединится с боярином и генералом Василием Борисовичем Шереметевым и намеревается и совершенно склонен быть верным и преданным Его Царскому Величеству и русскому государству без всякой хитрости и ложного намерения.

3 ноября в Москве получили известие, что запорожский генерал Хмельницкий соединился с поляками и татарами и не только был неверен русским, но и помогал в войне против генерала Шереметева.

9 ноября пришло известие, что генерал Шереметев был вынужден после долгого и доблестного боя с поляками и татарами сдаться на определенных условиях. Польские генералы Потоцкий и Любомирский, однако, передали его, пленного, татарам и рассеяли всю армию в сорок тысяч человек конницы и пехоты[286].

15 ноября из Москвы отправили приказ генералу Долгорукову, чтобы он приложил все усилия к заключению перемирия с поляками, и, если не будет иной возможности, очистил все завоеванные местности чтобы избежать дальнейших вторжений в государство[287].

20 ноября отправили писаря Лариона Иванова с письмом от Его Царского Величества к королю Польскому о заключении перемирия.

22 ноября пришло известие от генерала Долгорукова из Могилева, что поляки послали к нему Вяжевича с предложением мира. После этого отозвали гонца Лариона.

24 ноября к генералу Долгорукову в Могилев отправили дворянина Дениса Астафьева с приказом, чтобы тот добивался у поляков перемирия, если же этого нельзя достичь никакими способами, придерживался бы прежнего приказа.

25 ноября в Швецию отправили подьячего Василия Мыконкина с письмом Его Царского Величества, чтобы сообщить о том, что бывший комиссар, думный дворянин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, по приказу Его Царского Величества получил отставку. Теперь же на съезд в Ливонию для заключения договоров отправлены с окончательными полномочиями боярин и наместник тверской князь Иван Семенович Прозоровский, стольник и наместник рязанский князь Иван Петрович Барятинский, стольник и наместник елатомский Иван Афанасьевич Прончищев и оба бывших дьяка. В скором времени они выедут из Москвы.

2 декабря в Польшу вновь отправили отозванного гонца Лариона Иванова, после того как изменили и переписали прежнее письмо[288].

4 декабря дьяка Ивана Татаринова отправили с подарками и великими посулами к крымскому хану, чтобы отторгнуть татар от поляков.

Дополнение к 1660 году

Окольничий и воевода князь Иван Иванович Лобанов-Ростовский занял сожженный и совершенно разоренный Быхов русскими войсками, которые были вынуждены строить все заново, улучшая и укрепляя поврежденные раскаты и стены. Плененных в Быхове дворян выслали по приказу Его Царского Величества каждого в замок той области, где они прежде имели свое жительство, в распоряжение русских губернаторов и комендантов, чтобы удавить их там как предателей и изменников в присутствии и в назидание их близким. Генерал Лобанов со всем своим войском возвратился в Москву, вдоволь нагруженный быховской добычей, ведя с собой бывшего быховского коменданта Ивана Нечаева с супругой, добром и имуществом. Когда же они прибыли в Москву, супругу Нечаева отдали ее единоутробному брату, генералу запорожских казаков Юрасю Хмельницкому и, уладив дело с добром и имуществом, отпустили на Украину. Ее мужа, Нечая, как говорят, тайно отослали в отдаленные города и взорвали насмерть[289].

Столь же печальным и жестоким образом обошлись в приграничных городах и с польскими дворянами, которых пленными доставили в различные местности. Их пытали и мучили в долгом заключении, доведя до того, что в них едва ли уже кто узнал бы человеческие существа. Наконец, их выпустили оттуда, били кнутом и выставляли напоказ, и, всячески насмехаясь, вешали и жестоко казнили во всех городах и местечках. Хотя среди них и были некоторые, кто прежде присягал и клялся русским, а после этого изменил им, но большинство составляли совершенно невинные люди, которые никогда не приносили клятвы и не принимали на себя русского ярма. В большинстве своем они, оставив в завоеванных городах свое добро и имущество, до сих пор в муках добывали пропитание и кормились в Литве и Польше с женами и детьми. Узнав же год назад, что эти города вновь перешли под польскую власть[290], каждый устремился к себе на родину и в конце концов бежал в крепость Быхов из страха перед наступающими русскими войсками. Никто из них, однако, не был прощен, и виновные понесли и претерпели равное с невиновными наказание. Весьма строго обошлись и с другими, которые все еще оставались под покровительством русских и никогда не замышляли против них ничего плохого. Поистине, вокруг сожженных местечек можно было видеть больше виселиц с телами дворян, чем домов внутри них. У многих польских жителей воеводы отняли их добро из одного только недоверия и необоснованных подозрений, подвергнув бесчеловечным мучениям и пыткам и отослав на страдания в Сибирь и другие отдаленные местности этого государства. Другие, все еще остававшиеся под подозрением, жили в постоянном страхе и ужасе, не имея ни единого спокойного часа.

Между тем боярин и генерал князь Иван Андреевич Хованский действовал с новгородскими и псковскими войсками в Литве, совершая бесчеловечные деяния. Смотренного генерала Полубинского, который был послан с сильным отрядом от литовских войск положить конец недостойным христианина действиям Хованского, он обманул и сделал для себя безопасным обещанием перемирия, принудив в конце концов расположиться на зиму на другой стороне Буга. Хованский отправил сильный отряд на Заблудов и Орлю, куда собрались польские беженцы со всего края, чтобы отпраздновать под защитой перемирия святой праздник Рождества, приказал вырезать всех мужчин, которых там было совсем немного, поскольку большинство присоединились к войскам, и захватил пленными около десяти тысяч дворянских жен, девиц и детей, с которыми обошлись самым бедственным образом. Также он захватил богатую добычу, так что последний из солдат, вступивших в этот край пешим, отослал домой две или даже три подводы, груженные всевозможной домашней утварью. Таким образом воевода Хованский пересек жестокой зимой, когда из-за великих холодов никто не мог укрыться в лесах и на болотах, все Великое княжество Литовское. Он разорял и сжигал города и деревни, расхищая имущество и жестоко уводя в рабство неисчислимое множество людей, русские же гарнизоны оставлял только в важнейших из них. Наконец, с наступлением весны он осадил замок Ляховичи, обосновался под ним со всем войском и прилагал все усилия, подводя окопы и устраивая приступы, чтобы захватить его. Не сумев, однако, ничего добиться там, равно как и в Несвиже[291], он продолжал непрерывную осаду большими силами до тех пор, пока польские войска с прусской границы, а именно литовцы под предводительством генерала Павла Сапеги и набранные в коронных землях отряды палатина Стефана Чарнецкого, соединившись, не выманили его, поскольку тот был весьма опрометчив, из его лагеря под Ляховичами на шесть миль, под Полонку, и не обратили в беспорядочное бегство. Они захватили весь его лагерь под Ляховичами, вырезали многие тыcячи его людей и взяли пятьдесят знамен и прапоров вместе с большим обозом и многочисленными пленными, среди которых были его младший воевода князь Семен Лукич Щербатов, начальствовавший над передовым отрядом, и многие полковники, поручики и другие офицеры, а также всю артиллерию, осадные и малые пушки, которые он имел при себе. Этот генерал Хованский был столь дерзок и заносчив, что незадолго до этого своего поражения испрашивал у своего великого государя, Его Царского Величества, приказ, должен ли он подчинить все польское королевство, взяв в плен его короля Яна Казимира, или же вовсе уничтожить. Властям пришлось по нраву это вольное и дерзкое намерение, поскольку они старались сдержать поляков, навязав им съезд и выдвинув на нем невероятное условие, касавшееся казаков, только чтобы выиграть время и привести это намерение к желаемой цели. На сей раз от этого намерения пришлось отказаться, поскольку поляки, вероятно, заметив обман или не имея возможности более выносить отвратительную жестокость и недостойное христиан обращение с невинными людьми и разорение всей страны, спешно прибегли к миру со Шведской короной. Обезопасив себя отныне со стороны шведов, их собравшаяся армия вышибла из страны через границу[292] этих жестоких бесчеловечных зверей, которые разорили и опустошили всю их землю и сожрали много человеческого мяса. Поляки преследовали беглецов вплоть до Полоцка днем и ночью, упустив немногих. Осенью Хованский вновь собрал свои войска после этого поражения, усилив их несколькими новыми полками конницы и пехоты, так что они снова казались способными выйти в поле. Генералу и воеводе князю Юрию Алексеевичу Долгорукому-Оболенскому приказали выступить из Москвы с новым хорошо подготовленным войском, чтобы встретить наступающих литовского генерала Сапегу и Чарнецкого и не дать им вторгнуться далее в страну. Он задержал их на Басе, в шести милях от Могилева, и дал им изрядное сражение, так что с обеих сторон довольно воинов осталось на поле брани. Генералу Хованскому дали приказ прийти Долгорукову на помощь из Полоцка со своим усиленным войском и напасть на поляков с тыла, чтобы, окружив их со всех сторон, тем надежнее атаковать. Ведь на правое крыло поляков наступал из Стародуба казацкий местоблюститель Василий Золотаренко[293] с пятнадцатью тысячами казаков, а на левое крыло – окольничий и воевода князь Петр Алексеевич Долгоруков-Оболенский из Орши с войском в девять тысяч человек. Хованскому предстояло напасть на них из Полоцка в направлении Череи. Заметив это, польские генералы не хотели более медлить на Басе, а тотчас же, как полагают, вынудили воеводу князя Юрия Алексеевича Долгорукова к открытой и честной битве. Если бы не ночная тьма, они праздновали бы успех, сумев отсечь врага от всей его конницы и принудив к обороне пехоту. Чтобы предотвратить опасное соединение [неприятельских сил], они, без шума покинув свой лагерь на Басе, отправились прямо навстречу приближавшемуся воеводе Хованскому, который все еще заблуждался на их счет. Воевода Долгоруков, однако, полагал, что поляки отдыхают после битвы и c нетерпением ожидал своих товарищей, пока не узнал, наконец, что все польское войско вскоре после битвы переправилось под Шкловом через Днепр и отступило в Литву. Однако вскоре, свернув свой лагерь и двинувшись к Могилеву, чтобы соединиться там с Золотаренко и своим братом, князем Петром Долгоруковым, он получил известие о том, что поляки уже разбили Хованского под Череей так, что тот оставил свой лагерь и большую часть артиллерии[294], а также что его брат, князь Петр Долгоруков, который должен был при приближении поляков разрушить мосты под Смоленском, устроив это в нужное время, когда войска уже переправятся и для защиты останутся лишь немногие отряды, получил ощутимые удары. Юрий Долгоруков вынужден был поэтому тотчас же по прибытии в Могилев послать сильный отряд на помощь своему брату, в чем тогда уже не было необходимости, поскольку тот уже отступил и оставил суда, предназначенные для плаванья с оружием и припасами из Смоленска в Могилев, в качестве добычи жителям Шклова. Генерал Чарнецкий, переправившись через Днепр, тотчас же поспешил к Хованскому с добрым войском. Тот разбил и обратил в бегство отряд Кмитича, посланный генералом Сапегой на разведку, и, со своей стороны, отправил на его преследование отряд в тысячу восемьсот всадников под началом двух кавалерийских полковников, а именно Давыда Зыбина и Бильса. Этот отряд, преследуя Кмитича, наткнулся на прибывшего Чарнецкого и не только был совершенно разбит, но и потерял всех пленных, взятых у Кмитича. Генерал Хованский, который стоял в хорошо укрепленном лагере под Череей, получив известие о новых польских войсках и поражении отправленного им отряда, приказал немедля трубить тревогу и, оставив лагерь со всем снаряжением и пожитками в качестве добычи наступающему врагу, отступил в Полоцк. Чарнецкий, захватив покинутый лагерь, запасы и пожитки, поспешил следом за бегущими, нападал на них на всех переходах вплоть до Полоцка и захватил множество знамен, прапоров и пленных. Между тем генерал Долгоруков соединился под Могилевым со своим братом и казацким полковником Золотаренко. Запорожский же генерал Юрась Хмельницкий со своими казаками изменил русским, соединившись с поляками и татарами на Украине. Он обманул боярина и наместника белозерского генерала Василия Борисовича Шереметева, которому обещал прийти на помощь, и осадил его под Котельниками вместе с коронным генералом Потоцким и Любомирским. Генерал Шереметев, после того как он мужественно оборонялся против поляков, татар и казаков до последней крайности и долго отступал, с большими потерями с обеих сторон, не ожидая никакой помощи, принужден был сдаться по соглашению с польскими коронными генералами Станиславом Потоцким и Юрием Любомирским. Он обещал им отступить из Киева, Переяслава, Нежина и всех крепостей на Украине, которые прежде принадлежали полякам, вывести оттуда русские гарнизоны и оставаться у них в качестве заложника вместе со своим товарищем, младшим воеводой, со всеми русскими войсками, снаряжением, орудиями и пожитками, пока все это не будет исполнено русской стороной. Когда же эти крепости передадут Польской короне и выведут русские гарнизоны, поляки, татары и казаки обеспечат генералу Шереметеву со всеми его людьми и всем войском, артиллерией и пожитками свободный проезд до Путивля на русской границе. Поскольку, однако, генерал Шереметев был не в состоянии исполнить это свое обещание, он сам попал в руки татарам, а его товарищи, а именно окольничий и воевода князь Осип Иванович Щербатов и стольник князь Григорий Афанасьевич Козловский, а также воевода Иван Павлович Акинфов остались пленниками коронной армии. Остальные офицеры, дворяне, рейтары и пехотинцы, которых набралось более тридцати тысяч человек, стали добычей частью татарина, частью польской солдатни. Вся артиллерия, снаряжение, пожитки, знамена, флаги, всяческое оружие отошли Польской короне. Это тяжелое поражение стало возможным, как полагали, вследствие неверности генерала Хмельницкого. Все запорожские казаки, жившие на другой стороне Днепра, отпали от Его Царского Величества. Что же до нежинских[295], черниговских и северских, то Василий Золотаренко и бывшие с ним полковники и начальные люди, а также все рядовые казаки принесли на открытом собрании в Могилеве от имени своих братьев, всех казаков, живущих от русской границы на этой стороне Днепра, клятву, обещая оставаться верными и преданными Его Царскому Величеству несмотря на все противные действия их генерала и тех казаков, которые живут за Днепром, получив за это много заманчивых обещаний от генерала Долгорукова. В конце концов генерал Долгоруков и его брат вернулись со своими войсками в Смоленск, Золотаренко же со своими казаками на свою родину, куда кто пожелает.

В этом году поляки и литовцы отвоевали у русских все Великое княжество Литовское, кроме столицы Вильны и несколько крепостей в Белоруссии и Северской земле[296].

Новая медная монета, которая до того была в большом ходу, весьма потеряла в Москве в цене вследствие наглости и плутовства управляющих, которые намеревались действовать к выгоде Его Царского Величества, но более всего – наполнить свои собственные кошельки. Ее стоимость упала, поскольку ее уже принимали в казну не столь охотно, как серебряную, в соответствии с чем поступал и простой люд. Невзирая на это, служители и люди всех сословий, получавшие свое жалование и плату из царской казны, вынуждены были принимать ее наравне с серебряной.

1661 год

2 января отпустили после целования руки Его Царского Величества русских комиссаров, назначенных для переговоров со шведами в Ливонии, боярина князя Ивана Семеновича Прозоровского со товарищи.

7 января из Москвы выехал дворянин Иван Афанасьевич Желябовский, назначенный послом к курфюрсту Бранденбурга, чтобы отвратить его от союза с Польшей и побудить начать войну с Польской короной, соединившись с Его Царским Величеством.

16 февраля в Москву доставили плененного на польской стороне полковника Лисовского. Поскольку, однако, он перед тем служил Его Царскому Величеству и перебежал к полякам, его не посадили к другим польским пленным, а как предателя бросили в темницу.

27 февраля в Крым отправился дворянин Ефрем Бахметев, чтобы добиться от хана выдачи пленного воеводы Шереметева в обмен на генерала Гонсевского, даже если будет необходима некоторая доплата, а также óтпуска всех пленных русских за справедливый выкуп. Хану, а с ним и калге, нурадину[297] и всем его сановникам, которым прежде что-то давали, полагались подарки разом за все пропущенные годы, чтобы возобновить и укрепить прежнюю дружбу и братство[298].

11 марта в царском замке возник сильный пожар, уничтоживший все продовольственные склады.

31 марта из Швеции прибыл русский гонец Василий Мыконкин с королевским письмом, сообщив, что шведские комиссары, уполномоченные ехать в Ливонию ради договора, были готовы в то время, когда он находился там.

22 апреля пришло известие о том, что дворянин Иван Афанасьевич Желябовский принял в Кокенгаузене послов и советников Римского императора Августина фон Мейерна и Горация Вильгельма Калюция со всей их свитой и что они намереваются немедля ехать к Москве.

4 мая в Москву прибыл из Татарии от Крымского хана дьяк Иван Татаринов, справившись весьма скверно[299].

12 мая в Москву прибыл крымский посланник Мехмед.

15 мая в Москву прибыли послы Римского императора фон Мейерн и Калюций в сопровождении двадцати двух лиц. Их принимали с большой пышностью. Весь царский двор, комнатные дворяне, стольники и дворяне, и около пятнадцати тысяч вооруженных всадников и двадцати тысяч человек пехоты с развевающимися флагами и прапорами и военной музыкой вышли им навстречу в поле на полмили за городское предместье. Этим господам послам также выслали навстречу роскошную карету, запряженную шестеркой лошадей, которую прежде не вывозили ни для одного иноземного посла, поскольку те всегда ехали верхом. Также совершенно не соблюдали и русских церемоний спешивания и споров о верховенстве в порядке въезда, как это было в обычае прежде. Послов во всем предоставили их воле, чего не случалось еще ни с одним послом, пока стоит Москва[300].

17 мая были на приеме татарские послы. Они зашли слишком далеко, настаивая на том, чтобы немедленно возвратить все захваченные области Польской короне, отпустить скопом всех до единого их людей и поляков, захваченных в этой и прежних войнах, тотчас же отказаться от запорожских казаков и прочих бунтовщиков, остающихся под русским покровительством, распустить донских казаков и немедля оплатить великому хану все меха и дукаты, которые ему не отсылали на протяжении нескольких лет. Русских же пленников разрешалось выкупить по цене, которую каждый стоит, за добрые дукаты и рейхсталеры. Прежняя дружба и братство между ханом и Его Величеством царем Московским будут вновь восстановлены, когда тот согласится со всеми этими условиями и полностью удовлетворит эти желания.

18 мая на открытом приеме у Его Царского Величества были императорские послы. После приветствия обратились к тому, чтобы сохранить между государями добрую и достохвальную ссылку и дружбу, которую поддерживали их предшественники с обеих сторон, и утвердиться в ее продолжении в соответствии со склонностью и добрым намерением Его Императорского Величества, оставив прочее до переговоров.

20 мая послы Римского императора были на переговорах с назначенными Его Царским Величеством боярами и советниками, ближним боярином и наместником казанским князем Алексеем Никитичем Трубецким, боярином и наместником суздальским князем Юрием Алексеевичем Долгоруковым, окольничим и цейхмейстером, а также наместником ржевским Богданом Матвеевичем Хитрово и посольским канцлером Алмазом Ивановым. Императорские послы предложили посредничество Его Величества императора Римского для того, чтобы прекратить длительное кровопролитие между Москвой и Польской короной. Некоторые разногласия начали возникать только из-за титула, а также из-за того, что в грамоте Его Императорского Величества Его Царское Величество именовался только «Вельможным» и «Вельможнейшим», послы же именовали его не «Царское Величество», а «Царское Вельможество»[301].

24 мая императорские послы были на приеме в другой раз. Им представили письменные свидетельства того, как Его Величество император Римский издревле писал титул Его Царского Величества и как было заведено у их предшественников с обеих сторон, а также какую речь говорили их посланники[302]. Императорские послы, стараясь до дальнейшего приказа Его Императорского Величества воздавать уважение и честь Его Царскому Величеству на письме и на словах в соответствии с прежними писаниями, желали тотчас же отослать донесение Его Императорскому Величеству касательно того, что им следует предпринять далее по его воле и приказу.

В тот же день попрощались с крымским послом. Он уехал из замка недовольным.

25 мая императорские послы вновь были на переговорах. Русская сторона совершенно по-дружески приняла посредничество Его Императорского Величества. Вместе с тем императорским послам объявили, что они могут написать своему товарищу при польском дворе де Лизоле, дабы он приложил на польской стороне усилия к тому, чтобы поляки равным образом приняли посредничество Его Императорского Величества.

30 мая около четырех часов вечера на свет появился царевич Федор Алексеевич.

21 июня милостью и вспомоществованием Всемогущего Бога на условленном месте переговоров в Кардисе в Лаисе был заключен вечный мир между Москвой и Швецией. С русской стороны комиссарами и великими послами были боярин и наместник тверской князь Иван Семенович Прозоровский, стольник и наместник елатомский Иван Афанасьевич Прончищев, стольник и наместник рязанский князь Иван Петрович Барятинский и дьяки Герасим Семенович Дохтуров и Ефим Родионович Юрьев, со шведской же стороны – Бенгт Хорн, барон Оминне, господин Экебюхольма, Мустилы и Виха, государственный советник Его Королевского Величества и его Шведского государства, генерал-майор пехоты и губернатор Ревеля и Эстонии; господин Густав Карлссон Банер, барон Гамлы и Кареби, господин Орби, Крокерума и Верпена, надворный и военный советник Его Королевского Величества; Андреас Валвик, господин Кордней и Ватнер, помощник советника Его Королевского Величества и государственный секретарь Эстонии.

5 августа в Швецию послали с письмом подьячего Григория Котошихина, чтобы сообщить о готовности русских великих и полномочных послов явиться в октябре на границe с грамотой, утвержденной Его Царским Величеством, в соответствии с условиями мира, заключенного в Кардисе.

11 сентября в Москву из Польши вернулись отправленные Его Царским Величеством в Польшу послы, стольник Замятня Леонтьев и дьяк Иван Михайлов. Они сообщили, что поляки не приняли предложенного перемирия, но согласились в дальнейшем на съезд для устройства мира. Для этого съезда польская сторона утвердила комиссарами светлейших и вельможных господ, достопочтенного Николая Пражмовского, епископа Луцкого, государственного канцлера Польской короны; господина Станислава Потоцкого с Потока, палатина краковского, великого генерала Польской короны; господина Яна Павла Сапегу; палатина виленского, великого генерала литовского; господина Михаила Казимира Радзивилла, князя олитского и несвижского, каштеляна виленского; господина Иеронима Вержбовского, воеводу серадзского; господина Ежи Кароля Глебовича, генерал-губернатора Жемайтии; господина Стефана Чарнецкого, палатина русского; господина Георгия Вишневецкого и Ярослава[303] Любомирского, великого маршала и военачальника Польской короны; господина Кшиштофа на Бакштах Завишу, великого маршала Великого княжества Литовского; господина Лестницкого, комория Речи Посполитой; господина Александра Нарушевича, подканцлера Великого княжества Литовского; господина Винцента Корвина Гонсевского, великого казначея и фельдмаршала Великого княжества Литовского; господина Анджея Морштейна, референдария Речи Посполитой; господина Киприана Павла Бжостовского, референдария и нотария Великого княжества Литовского; господина Яна Храповицкого, подкомория смоленского, и т. д., и т. д.

12 сентября посланник Замятня Леонтьев и ловчий Лукомский-Мышлаевский были у пленного генерала Гонсевского.

В тот же день для переговоров с поляками назначили с русской стороны тех же комиссаров, что были год назад в Борисове.

17 сентября генералу Долгорукову приказано отправляться в Смоленск до зимы.

23 сентября попрощались с Мышлаевским, условившись, что он получит на границе от майора Льва Борыкова за сто четырнадцать человек русских пленных, как только доставит их, тридцать две тысячи восемьсот рейхсталеров наличными и десять сороков добрых соболей.

28 сентября пленных, отосланных в Нижний Новгород, вновь доставили в Москву.

7 октября запорожские казаки под началом Серко привезли в Москву несколько пленных татар, отправленных крымским ханом в посольство в Данию и Швецию и схваченных на обратном пути казаками, а также несколько датских писем, написанных татарскому хану и его визирю Сефир-аге.

29 октября маршал Журонский и армия литовской конфедерации вновь разбили воеводу Хованского у Кушликовых гор, взяв пленными его сына Петра Хованского, многих полковников, поручиков и других офицеров[304].

1 ноября угас и был похоронен в Чудовом монастыре государственный советник и дворовый воевода Борис Иванович Морозов, уже преклонных лет.

3 ноября вернулся отправленный в Швецию гонец Григорий Котошихин и сообщил, что шведские великие послы готовы предстать на границе с утвержденной грамотой Его Королевского Величества.

4 ноября канцлер Алмаз Иванов был у императорских послов, которые от имени Его Императорского Величества передали письменное предложение касательно помощи против турок.

2 декабря прибыл в Москву с письмом Ян Соколовский, гонец от маршала армии литовской конфедерации Журонского.

3 декабря гонец Петр Долгов, посланный Его Царским Величеством к королю Польскому, вернулся из Польши от короля, которого он встретил на русской границе у Глубокого под Полоцком. В своем письме король выражает готовность к миру, хотя его конфедераты незадолго перед тем одержали значительную победу. Он не был непреклонен и объявил, что его комиссары, назначенные для переговоров, будут ожидать на границе не только в январе будущего года, но даже и в нынешнем месяце декабре, готовые, чем скорее, тем лучше, собраться и заключить уважаемый прочный мир.

4 декабря посланник маршалка Журонского был на переговорах с окольничим Родионом Матвеевичем Стрешневым и канцлером Алмазом Ивановым, не желая, однако, отдать письмо маршалка и литовских конфедератов к Его Царскому Величеству, пока его не принудили почти силой выложить таковое на стол и стерпеть неуважение, выраженное в том, что литовским войскам было отказано в праве самим передать свое письмо Его Царскому Величеству, когда прибудет их гонец. В письме же они просили от имени всего войска, чтобы Его Царское Величество, если он желает сохранить с ними подобие мира, прежде всех прочих вещей избавил от оков пленного генерала Гонсевского и по своей милости устроил общий обмен других пленных.

8 декабря вновь отправили стольника Афанасия Ивановича Нестерова и дьяка Ивана Михайлова в посольство в Польшу, чтобы укрепить перемирие, поскольку не считали разумным, чтобы русские комиссары двинулись к границе до заключения перемирия.

20 декабря послали приказ вдогонку за отправленным стольником Афанасием Нестеровым, чтобы он до дальнейших указов ожидал в Смоленске, не двигаясь далее.

22 декабря посланник конфедератов Ян Соколовский был на переговорах с окольничим и дворовым маршалком Федором Михайловичем Ртищевым, а затем и на пиру, так что он направил порученные ему переговоры к верной цели и предвидел успех своего поручения.

В тот же день посланнику Нестерову выслали другое письмо и приказ вскорости продолжать свой путь в Польшу.

31 декабря дворянина Ивана Афанасьевича Желябовского назначили в посольство к маршалку Журонскому и войску литовских конфедератов, чтобы установить с ними перемирие. Прежде всего, однако, ему следовало ехать к воеводе Хованскому, чтобы тот начал переговоры о перемирии и утвердил таковое только от своего имени, но не от лица Его Царского Величества и всего русского государства.

В тот же день боярин князь Юрий Алексеевич Долгоруков и дворовый маршалок Федор Михайлович Ртищев отпустили посланника конфедератов Соколовского.

Дополнение к 1661 году

Войска Польского королевства под началом палатина краковского и главнокомандующего господина Станислава Потоцкого и государственного гофмейстера и фельдмаршала Ежи Любомирского одержали славную победу над русской армией под Котельниками, разбив в этот раз врага наголову. После этого они, как это, к несчастью, в обычае у поляков, которые никогда не умеют использовать свою победу и с умеренностью воспользоваться предстоящим счастьем, составили конфедерацию против своих начальников, полагая тех единственной причиной того, что войска столь долгие годы не имели жалования и не могли получить от короны свою плату. Они устроили между собой союз, выбрав из своих рядов полковым начальником на время нынешней конфедерации гусарского поручика по имени Ян Свидерский, и связали себя клятвой делить друг с другом жизнь и смерть, честь и имущество и не распускать этого союза, пока не получат от короля и республики надлежащего удовлетворения по всем пунктам, перечисленным в открытой грамоте об устройстве их конфедерации, не желая никоим образом отступать от таковых до последней капли крови. Конфедераты силой оружия принудили остальные полки, хоругви и роты, не согласные с этим союзом и желавшие сохранить верность республике, присоединиться к заговору и подписать изложенные условия. Наконец, они встали лагерем в окрестностях Львова и через посланников оповестили о своем предприятии короля и республику, явственно объявив свой долг по отношению к республике. Они не желали покориться, но были намерены хозяйничать в государстве по своей воле, усмотрению и произволу, присваивая имущество короля, церкви и сенаторов, деля его между собой и забирая в счет задержанного жалования для войск до тех пор, пока все их прошения не удовлетворят надлежащим образом к их выгоде. Между тем татарин и верные полякам казаки продолжали наступать на московита, чтобы использовать одержанную победу. Он же, подготовив немедля новые армии и снабдив их всем необходимым, появился на границе, чтобы возместить понесенные потери. Не справившись в одиночку с войсками московитов, татарские и казацкие отряды принуждены были искать помощи у Польской короны, но и она в этот раз не могла выставить никого, кроме нескольких немногих хоругвей, покинувших конфедератов и державших сторону республики. Конфедераты же не желали прийти к соглашению, а отвечали, что не сойдут с места и не обратятся на врага, пока не получат от короля и короны удовлетворения всех их требований. Поэтому татары и казаки не могли на сей раз победить московитов и были вынуждены отступить, разорив некоторые области и потеряв часть своих людей. Литовское войско, стоявшее под началом палатина виленского и великого генерала Павла Сапеги, а также генерал-вагенмейстера Михаила Паца, поступило так же и заключило союз против республики, избрав себе в начальники из своих рядов гусарского поручика по имени Казимир Даджибог Журонский[305]. Они сделали своей ставкой Кобрин и разделили все поместья, которыми намеревались овладеть, в счет жалования для войска, не дожидаясь того, чтобы дворяне, их хозяева, добровольно подписали с ними конфедерацию и вступили в их ряды. Поскольку, однако, русские еще занимали литовскую столицу Вильну, войско, сколь сильно бы оно того ни желало, не было в безопасности в ее округе и вынуждено было поэтому оставить часть полков под крепостью для осады, длившейся более полугода. Его Величество, король Польский Казимир, видя это опасное состояние своего государства и желая укрепить свою ослабевшую власть, принимал все меры к тому, чтобы успокоить эти намерения войск и возбудить их против врагов республики, русских, под чьим тяжким ярмом еще стонали многие области, города и жители государства. Не помогали, однако, ни увещевания, ни просьбы, так что Его Королевское Величество, удостоверившись в верности татар и казаков на случай нападения врага на границы королевства, принужден был сам направиться в Литву, намереваясь воодушевить войска после победы над врагом. Однако, прежде чем Его Королевское Величество достиг литовской границы, пришло известие о том, что русский генерал, князь Иван Андреевич Хованский, с хорошо вооруженным войском в двадцать тысяч человек конницы и пехоты уже выступил из Полоцка в поход на помощь Вильне. Его Королевское Величество, хотя и признал полностью опасность для отечества из-за пережитых прежде войсками конфедератов несправедливостей со стороны их начальников и задержки их жалования, открыл им намерения врага и просил, чтобы они на сей раз исполнили свой долг по отношению к республике, явив верность Его Величеству как своему королю и государю, которому они присягали и клялись, и не дали приближающемуся врагу вступить в страну. Войско, избравшее храброго и верного отечеству маршала Журонского, не могло противиться этому благотворному намерению Его Королевского Величества. Спешно собравшись, оно встретило наступавшего врага под Кушликовыми горами, вскоре вступило с ним бой и разбило наголову. Большая часть вооружения и пожитков послужили добычей этим алчным литовцам. В плен взяли около шестисот офицеров и знатных русских, среди которых был и старший сын генерала Хованского, князь Петр Хованский, захватив в придачу сорок знамен и прапоров. Когда же Его Королевское Величество прибыл в окрестности Глубокого, ему из уважения подарили всех пленных и положили к его королевским стопам русские знамена и флаги. Несмотря на это, все войско настаивало на условиях, выдвинутых конфедерацией, до тех пор, пока их прошения не будут удовлетворены, с тем, однако, условием, чтобы не допустить врага пересечь нынешнюю границу и причинить ущерб отечеству, а, напротив, дать ему повсюду вооруженный отпор. От Глубокого Его Королевское Величество отправился к Вильне, чтобы завершить ее длительную осаду. Еще до его прибытия, однако, русский гарнизон сдал польским войскам не только замок, но и своего коменданта князя Данила Ефимовича Мышецкого с несколькими офицерами, которые условились между собой выдержать еще один приступ и, если он не удастся, отступить со всем войском во дворец, куда собрали казну, оружие и лучшие вещи, и взорвать себя. Этот комендант, князь Данила Мышецкий, страшился попасть в руки полякам, поскольку совершил много недостойных христианина жестокостей по отношению к находившимся под его властью в Вильне польским жителям, над которыми он ужасно издевался так, что нельзя это описать. Истребив во время осады всех мужчин ужасными и разнообразными пытками и казнями, он, наконец, вознамерился довести до смерти всевозможными издевательствами и польских женщин. Их подвешивали за ребра на крючья и оставляли там, пока они не испускали дух. Многие, будучи беременными, рожали, подвешенные таким образом, и умирали в мучениях со своими отпрысками. Иным наполняли рот порохом и поджигали, а многих секли розгами до смерти, насаживали на пики, жарили, пекли и сжигали. Теперь же он, зная, что весьма многие из бывших в польской армии потеряли из-за его бесчеловечной жестокости кто своих родителей, кто сестер и братьев, кто жен или детей, мог составить себе определенное представление о том, чем ему отплатят в ответ на его злые дела. Посему он намного охотнее стал бы собственным палачом, приняв смерть, которую он почитал вполне заслуженной, из своих собственных рук, проливших много невинной крови, чем открыто дал бы признание и ответ своим врагам и обрек бы себя на суд всего мира за свои жестокие дела. Поэтому он с семью офицерами, верными товарищами в его жестокости, свез всю казну вместе с порохом на особое место на королевском дворе, приказав другим, чтобы они выдержали еще один приступ поляков и, если он не удастся, отступили на это место и пришли к соглашению с поляками. Он же с семью присными решили, когда все войско соберется в одном помещении, запалить порох и взорвать на воздух себя со всей казной и людьми. Другие, однако, обнаружили этот безбожный замысел и, не желая более ждать, чтобы предотвратить исполнение этого злого намерения, схватили коменданта и с ним его присных, заковали их в железо и сдали полякам крепость вместе с ними. Коменданта в конце концов из-за упомянутого множества неслыханных и недостойных христианина деяний, а также его высокомерия и неподобающих гордых слов, с которыми он встретил королевское прощение, данное ему как захваченному в плен мучителю, приговорили к смерти. Об этом был издан открытый указ, в котором прославляли его храбрость и верность по отношению к его государю, Его Царскому Величеству, и русскому государству, и оплакивали великое несчастье, в которое его ввергла его жестокость. Приговором за многие совершенные им несправедливости и недостойные христианина деяния была смерть, которую он, в соответствии с правом, вполне заслужил принять в мучениях и пытках. Его Королевское Величество, однако, отнесся к нему как к врагу скорее с княжеской добротой, чем с суровой справедливостью, и приговорил его к отсечению головы, только чтобы удовлетворить жалобы, причитания и стоны несчастных угнетенных подданных, потерявших из-за его жестокости своих родичей. Поскольку, однако, полагали уместным, чтобы обезглавливание произвел не палач, а иное лицо, то собственный повар коменданта, с которым тот, вероятно, также обошелся не слишком хорошо, вызвался сослужить ему эту последнюю службу. Будучи по рождению русским, он добился права исполнить эту должность и обезглавил того по русскому обыкновению топором. После казни его со всем уважением предали земле в церкви Святого Духа в русском монастыре[306].

Обращение русских чем дальше, тем горше казалось взбунтовавшимся могилевцам, которые многократно презрели и отвергли предложенные им королевские милости и доброжелательные призывы республики. В конце концов, переменив свои мысли и начав освобождаться от опасных последствий этого тяжкого ярма, они вырезали русский гарнизон, захватили в плен комендантов, князя Семена Горчакова и Матвея Полуехтова, а также немецкого полковника Иоганна Дреллена, отослали их к королю и предались вновь Польской короне, прося о прощении и забвении прежних ошибок. Таковое им милостиво одобрили и даровали.

Так же поступили и в городке Дисна на Двине. Хотя в Полоцке и Витебске, вероятно, замышляли что-то подобное, но вследствие преждевременного предательства многие знатные дворяне и добрые горожане поплатились за свое намерение жизнью. О Смоленске также сообщали нечто в этом роде, впрочем, без всякой причины, так что это не возымело никакого действия, кроме, разве что, того, что русские сделались более осторожны.

Осенью татарин со своей ордой вернулся на границы Московии и захватил быстрыми набегами и вылазками много добычи и пленных. Он грабил и опустошал все, что попадалось у него на пути, но совершенно не мог рассчитывать на помощь поляков. В конце концов бояре и воеводы, которым было приказано оберегать границы в Путивле и Белгороде, прогнали его назад с существенными потерями. Он возвратился домой через Украину и Дикое Поле, но потерял много людей из-за сильных снегопадов и жестоких морозов, так что был весьма недоволен и горько сетовал на поляков, которые побудили его выступить в поход, а в конце концов не поддержали.

Купцам, как иноземным, так и местным, запретили торговать в Москве соболями, поташем, пенькой, салом, юфтью, льном и тому подобными товарами, поскольку все эти товары надлежит покупать из царских запасов и продавать далее. Кто же уже закупил партию этих товаров, был обязан сдать их, получив из казны их цену, которую прежде заплатил серебряной монетой или добрыми рейхсталерами и дукатами, медной монетой, стоившей уже втрое меньше против серебряной. Это причинило большой ущерб торговле и принесло большие убытки как местным купцам, так и иноземцам. В короткое время цена на эти товары поднялась, и таковые товары подорожали. Медная монета весьма обесценилась, так что за рейхсталер давали уже до пяти рублей, хотя еще незадолго до того эти монеты имели равную цену и достоинство. Несмотря на это, власти не придавали значения столь быстрым переменам, но меняли в своей казне медную монету по этой цене и выдавали ее в качестве жалования своим служащим как равную серебряной монете. Никто не смел сказать даже слова против этого. Также назначили особых людей, которые покупали все товары за медную монету, оценивая их по своему усмотрению, но обязывались продавать их на иноземные суда в Архангельской гавани за добрые серебряные монеты, рейхсталеры и дукаты. Таким образом намеревались наполнить казну, опустевшую из-за войны, однако это привело к великой дороговизне по всей стране. Мера зерна, которую год назад покупали за двадцать алтын медной или серебряной монеты, стоила двенадцать рублей. Прочее продовольствие продавали в соответствии с этой ценой, что было весьма несправедливо по отношению к служащим, кормившимся за счет царского жалования, и совсем не располагало к верной службе.

1662 год

7 января из Москвы отправился посланник конфедератов Соколовский[307].

12 января в Москве была большая тревога из-за татар, которые вторглись в государство в разных местах.

18 января подьячего Петра Долгова отправили с письмом от боярина и воеводы суздальского князя Юрия Алексеевича Долгорукова и дворового маршалка Федора Михайловича Ртищева к Журонскому и войску конфедератов с сообщением, что пленного генерала Гонсевского и всех польских пленников должны 12 марта нынешнего года доставить на границу у Смоленска и что русских пленных, находящихся в Польше и Литве, следует также выставить для обмена.

20 января пришло известие о том, что боярин Григорий Семенович Куракин[308] разбил татар под Севском и пленил их султана Девлет-мурзу Ширинского.

24 января пришло известие о том, что боярин князь Иван Иванович Лобанов-Ростовский разбил и отбросил крымского хана под Путивлем.

25 января в Москву доставили татарского мурзу Девлета Ширинского.

30 января посланному к конфедератам дворянину Ивану Желябовскому отправили приказ поворачивать назад.

3 февраля умер пленный татарский мурза, отказывавшийся в цепях от еды и питья.

9 февраля, после того как пришло известие из Смоленска, что польские комиссары уже долго ожидают наших на границе у Шклова, назначили комиссаров для переговоров, старшим – боярина и наместника казанского князя Никиту Ивановича Одоевского, боярина и наместника тверского князя Ивана Семеновича Прозоровского, думного дворянина и наместника шацкого Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, посольского канцлера Алмаза Иванова и дьяка Федора Михайлова.

13 февраля к польскому королю отправился с письмом Его Царского Величества поручик Тимофей Кишкин[309], объявляя о назначении комиссаров, которые тотчас выедут в Смоленск продолжать переговоры на границе. Другой гонец, подьячий Иван Казаринов, отправился с письмом от комиссаров к польским господам комиссарам с разъяснениями, что они уже выехали из Москвы, и с просьбой к господам полякам немного подождать их прибытия, потому что путь ныне весьма труден.

15 февраля от польских комиссаров, а именно господина Иеронима Вержбовского, палатина серадзского; господина Кароля Ежи Глебовича, губернатора герцогства Жемайтского; господина Станислава Сарбиевского, палатина мазовецкого; господина Кшиштофа на Бакштах Завишы, великого маршалка Великого княжества Литовского; господина Киприана Павла Бжостовского, референдария и нотария Великого княжества Литовского; господина Яна Храповицкого, подкомория смоленского, прибыл гонец Самуил Богданович с письмом к нашим господам комиссарам. В тот же вечер он был на переговорах на дворе князя Никиты Ивановича Одоевского. Польская сторона весьма жаловалась на небрежение господ русских, которые не явились в срок в январе, как это утвердили предшествующим решением и затем одобрил в прошлом декабре Его Королевское Величество. Из-за этого они, поляки, не получая от наших ни малейших известий в течение двух полных месяцев ожидания на границе, не могут более выносить проявленного к ним презрения и неуважения. К тому же из-за недостатка необходимого пропитания они были принуждены покинуть место, в котором стояли, поскольку оно было весьма разорено. Таким образом, они будут пребывать в отдаленных местностях, частью ожидая ответа русских комиссаров, частью же прибегая к Его Королевскому Величеству, чтобы получить в дальнейшем приказ касательно великого неуважения, которое русская сторона проявила к Его Королевскому Величеству и всей республике.

18 февраля господа комиссары, назначенные на польский съезд, а с ними и четверо приказных служащих после молебна в соборе Благовещения были у руки Его Царского Величества и получили свой отпуск.

В тот же день в Москву прибыли господа шведские послы: государственный советник господин Бенгт Хорн, земский советник господин Иоганн Хасфер и полномочный советник господин Андреас Валвик с утвержденной грамотой от шведского короля относительно заключенного недавно в Кардисе вечного мира. Они удостоились пышного приема. Их свита состояла из ста пятидесяти превосходно наряженных людей.

19 февраля русские комиссары выехали из Москвы в Смоленск[310].

24 февраля Его Царское Величество пригласил господ шведских послов на прием в Грановитую палату напротив собора. Они прошествовали под звуки литавр и труб, сопровождаемые вооруженными драбантами[311] и своей весьма роскошной свитой, до паперти церкви с позолоченными башнями[312]. Отдав утвержденную грамоту, они передали еще одну грамоту о полномочиях и настаивали на переговорах с боярами и советниками Его Царского Величества.

26 февраля генерал Гонсевский был у господ императорских послов для обсуждения некоторых частных дел.

28 февраля шведские послы были на переговорах с ближним боярином и наместником казанским князем Алексеем Никитичем Трубецким, боярином и наместником суздальским князем Юрием Алексеевичем Долгоруковым, окольничим, генерал-цейхместером и наместником ржевским Богданом Матвеевичем Хитрово, канцлером Ларионом Дмитриевичем Лопухиным и предложили посредничество Его Величества короля Швеции между Россией и Польшей.

3 марта пленный генерал Гонсевский с несколькими полковниками и офицерами был у руки Его Царского Величества.

4 марта шведские послы вновь вели переговоры. Их предложение в этот раз не приняли, поскольку король и Польская республика решили вести переговоры о мире без каких-либо посредников.

5 марта на переговоры пригласили господ императорских посланников, чтобы выяснить, намерены ли они сами ехать домой или ожидать далее.

6 марта Его Величество царь Московский в присутствии господ шведских послов заверил вновь принятый в Кардисе договор о мире, скрепив его своей клятвой и присягой на Святом Евангелии. Это заверение также совершили письменно, запечатав подвесной государственной печатью, и передали шведскому послу.

9 марта польских пленных, генерала Гонсевского и других, отправили из Москвы в Смоленск.

В тот же вечер во втором часу ночи господа шведские посланники принуждены были явиться для переговоров. Во время этих ночных переговоров случился большой спор из-за нескольких пунктов, которые не вполне совпадали в заключенном мирном договоре на русском и шведском языках, а именно в том, что касалось свободной торговли и отпуска пленных[313].

13 марта спешно отправили толмача Филата Адлера с письмом к великим послам московитов в Швеции для исправления спорных пунктов.

15 марта шведским послам вручили подарки от Его Царского Величества. Вечером они вновь были на переговорах, но после долгих споров разошлись, ничего не добившись. Русские, в соответствии с русским подлинником, не желали возвращать шведских пленных, принявших русскую веру. Шведы же, в соответствии со шведским подлинником, намеревались получить назад всех своих пленных.

27 марта генерала Гонсевского по приказу Его Царского Величества отпустили из Смоленска в его отечество через Днепр в Оршу. Он письменно обязался выставить за себя пять русских генералов, бывших в плену частью у коронной, частью у литовской армии, а именно окольничего и воеводу князя Осипа Ивановича Щербатова, стольника князя Семена Лукича Щербатова, стольника князя Григория Афанасьевича Козловского, стольника князя Петра Ивановича Хованского, стольника Ивана Павловича Акинфова.

4 мая из Смоленска выступил с пятью сотнями человек конницы и пехоты генерал-майор Дроммонд, чтобы доставить продовольствие в Быхов и снабдить его свежим гарнизоном.

10 мая отправленный от русских комиссаров к полякам гонец Иван Казаринов вернулся в Смоленск[314] с письмом только от трех польских комиссаров, а именно от господина Глебовича, господина маршала Завиши и генерала Гонсевского. Они уведомляли русских комиссаров, что господа их товарищи отправились к Его Королевскому Величеству, чтобы получить дальнейшие указания, и ныне ожидают на сейме в Варшаве. Как только, однако, те пришлют что-то определенное, они сообщат об этом русским комиссарам. Пока же они желали непременно ожидать дальнейшего решения, поскольку эта задержка возникла только и единственно из-за небрежности русских.

12 мая от польских комиссаров прибыл гонец Роздовский[315], еще раз заверяя, что русским комиссарам следует ожидать дальнейшего решения сейма. Как только оно придет, они не замедлят объявить.

14 мая от Зумского и армии конфедератов прибыл подьячий Петр Долгов с письмом к Долгорукову и Ртищеву, сообщив, что польская сторона уже назначила комиссаров для обмена пленных. Они немедля явятся на границу с русскими пленными.

28 мая в Москве родилась принцесса и царская дочь Феодосия Алексеевна.

1 июня возвратился генерал-майор Дроммонд, бывший со своим отрядом в Быхове. Он привез с собой захваченными у поляков около двадцати знамен, пятьдесят пленных, среди них майора Фриcе, одного капитана, двух поручиков, одного фенриха и одно полковое орудие, а также около четырехсот мушкетов, несколько литавр и барабанов.

6 июня в Смоленск прибыл дьяк Григорий Богданов, чтобы выехать с думным дворянином Нащокиным в посольство в Польшу и там по-новому вести переговоры о мире. Он должен предложить полякам за отторгнутые местности в Белоруссии и Украине Ливонию, которую передадут им, отобрав у шведов, или наличные деньги для выплаты войску.

7 июня в Москву отправлен стряпчий Юрий Лутохин с письмом господ комиссаров, которые нуждались в приказе, что делать дальше. Ведь неясно, что предпринять думному дворянину Нащокину, прежде чем последует что-то определенное от польских комиссаров, а прежние посланники и гонец еще не возвратились из Польши.

18 июня прибыл из Москвы толмач Данила Кононов с приказом от Его Царского Величества о том, что согласно прошлому приказу гонец Иван Никитин должен тотчас же отправиться к польскому королю для свободного проезда послов. Думному дворянину Нащокину и Богданову следует задержаться в Смоленске до дальнейшего приказа.

22 июня отбыл подьячий Иван Никитин с письмом Его Царского Величества к Его Величеству королю Польскому относительно свободного проезда послов. Равным образом другой подьячий, Василий Мыконкин, выехал с письмом комиссаров к подкоморию оршанскому господину Стецкевичу, чтобы прийти к соглашению относительно вывода гарнизона и сдачи крепости Борисов, а также доставить тамошнему коменданту дальнейшие приказания.

27 июня вернулся в Смоленск отправленный к Его Царскому Величеству в Москву стряпчий Лутохин и доставил господам комиссарам наказ о ведении переговоров. Настоятельный приказ гласил сделать полякам уступки только до реки Березина и не более и не отступаться ни от одного человека из тех пленных, кто перешли в русскую веру и пребывают на службе.

5 июля отправили жильца Ивана Богданова к господам комиссарам с письмом относительно их долгого отсутствия и к литовскому войску ради обмена пленных.

16 июля пришел приказ Его Царского Величества из Приказа Тайных дел, чтобы думный дворянин господин Нащокин отправлялся в Москву к Его Царскому Величеству.

19 июля приехал фенрих с письмом из гарнизона Борисова. Он сообщил, что комендант Кирила Хлопов сдал крепость подкоморию оршанскому Стецкевичу на условиях свободного выхода со всеми своими людьми и теперь уже находится в пути.

22 июля в Смоленск прибыл гонец польского короля Степан Медекша с письмом Его Королевского Величества к Его Царскому Величеству, а также с письмами генерала Гонсевского и маршала Журонского.

23 июля гонец Медекша был на переговорах у господ комиссаров, поскольку генерал Гонсевский в своем письме к ним пожелал открыть свое намерение посредством его устного сообщения. Он объявил, что не стоит надеяться на съезд, прежде чем господин думный дворянин Нащокин не исполнит у Его Королевского Величества все согласно обещаниям, которые Его Царское Величество дал генералу Гонсевскому, и не выполнит все условия, на которых мог бы быть основан мир. Посему его послали к Его Царскому Величеству настаивать на скорой подготовке этого. Равным образом русские посланники и гонцы останутся при польском королевском дворе до прибытия господина Нащокина.

25 числа императорские посланники испрашивали через думного дьяка Алмаза Иванова, чтобы господа комиссары послали касательно их в Москву к Его Царскому Величеству. Ведь они, второй год ожидая съезда, только теперь узнали от генерала Гонсевского, что, хотя Его Величество король Польский и согласился с их посредничеством, но все дела, касающиеся съезда, отложили и прекратили до прибытия господина Нащокина с предложениями. Ведь этого съезда оставалось ждать еще долго, а Его Императорское Величество ясно приказал им ничего не предпринимать без воли и соизволения Его Царского Величества. Его Царскому Величеству надлежит поэтому решить, оставаться ли им далее в его государстве до дальнейшего продолжения съезда, которое откладывается самое меньшее до Троицы, или же, получив отпуск, ехать к Его Императорскому Величеству, так как Его Императорское Величество более не нуждается в присутствии их или других своих слуг на съезде. Во всем этом они готовы подчиниться воле и приказу Его Царского Величества.

26 июля от господ комиссаров отправился в Москву к Его Царскому Величеству гонец Степан Дичков, чтобы получить приказ, касающийся переговоров с польским гонцом Медекшей и того, что предпринять далее в переговорах с императорскими послами и следует ли им остаться. В тот же день также выехал из Смоленска в Москву гонец Медекша.

28 июля в полдень в Смоленске поднялась сильная буря, сносившая башни, раскаты и крыши, переворачивавшая целые здания и причинившая невероятный ущерб. В тот же день в Смоленск прибыл бывший комендант Борисова Кирила Осипович Хлопов с отпущенным оттуда гарнизоном, орудиями и вооружением, которое ему дозволили взять. Поляки сопровождали его до Красного.

2 августа из Москвы прибыл гонец Его Царского Величества с письмами к господам комиссарам. В них извещали, что 25 июля в столичном городе Москве произошло возмущение среди простого люда. Часть бунтовщиков начала грабить дома в городе, другие же явились к Его Царскому Величеству в Коломенское, в миле от Москвы, с заносчивыми речами и совершенно непочтительным образом, требуя много несправедливого. Но этот бунт, слава Богу, унялся, поскольку солдаты, ничего не зная об этом злом намерении, решились принудить этих смутьянов к повиновению. Многих из них убили, других же схватили, повесили, отрубили головы или отправили в ссылку, так что нечего было более опасаться[316]. Это же повелели довести до сведения всех здешних жителей. Некоторые бывшие тогда при этом сообщали, что из-за этого бунта погибли около тысячи человек, большей частью невинные люди. Ведь тогда хватали каждого встреченного на улице и тотчас вешали, даже если они ничего не знали об этом намерении и вышли посмотреть, что происходит, или шли по своим делам.

16 августа от комиссаров литовского войска, назначенных для обмена пленных, господина Анджея Волана, судьи ошмянского, и господина Липского, подстолия полоцкого, прибыл гонец по имени Глуховский с письмами к русским комиссарам. Они гласили, что Его Величество король Польский назначил для обмена пленных господина полковника Кшиштофа Стецкевича, подкомория оршанского, а все литовское войско – их обоих. Поэтому и русским комиссарам надлежит послать в этом качестве кого-то из наших и определить время и место их встречи.

19 августа окольничий и генерал князь Осип Иванович Щербатов, плененный два года назад на Украине коронным войском вместе с воеводой Шереметевым и до сей поры бывший под стражей у генерала Потоцкого, прибыл в Смоленск из Шклова с греческим купцом по имени Кириак, который выкупил его у генерала Потоцкого за двадцать тысяч флоринов и несколько сороков соболей. Поскольку, однако, Его Величество король Польский предназначил этого воеводу вместе с тремя другими взамен генерала Гонсевского, а генерал Гонсевский обязался своим честным словом отпустить его, грек принужден был уехать без денег за выкуп. Этот воевода Щербатый взял с собой под честное слово около десяти человек знатных русских офицеров и дворян, которые обещали своим хозяевам определенный выкуп. Не было, однако, заплачено ни геллера[317], поскольку Польская республика объявила, что с этого дня выкуп теряет силу и всех пленных необходимо обменять человека на человека.

В тот же день гонец Иван Богданов выехал от господ комиссаров к полякам из-за их промедления и задержки, а также к литовскому войску ради обмена пленных.

18 сентября в Смоленск прибыли с корнетом Николаем Даниловичем и были отданы воеводы или генералы, бывшие в плену в Польше и Литве и предназначенные к обмену за генерала Гонсевского, а именно стольник князь Петр Иванович Хованский, князь Григорий Афанасьевич Козловский, князь Семен Лукич Щербатый и Иван Павлович Акинфов.

20 сентября упомянутый Медекша выехал из Смоленска в Оршу, взяв с собой десять польских пленных из Смоленска под честное слово.

14 октября пришел приказ от Его Царского Величества из Москвы, чтобы комиссары послали гонца с письмом к фельдмаршалу Журонскому и дали ему знать, что господин думный дворянин Нащокин выехал из Москвы 9 октября в качестве великого и полномочного посла Его Царского Величества к Его Величеству королю Польскому ради весьма важных и тайных дел, направляясь через Новгород, Псков, Курляндию и Вилькомирскую область. Его необходимо встретить на Вилькомирской границе с подобающим уважением, удержав войска и не позволяя враждебных действий. Ведь оба государя, пресытившись враждой, согласились на это посольство, чтобы возобновить прежнюю дружбу и братство и тем лучше упрочить мир.

В тот же день из Смоленска выехал гонец Иван Брянцев с письмом Его Царского Величества к Его Величеству королю Польскому, извещая, что Нащокин отправился из Москвы в Вилькомирскую область и оттуда тотчас едет к Его Королевскому Величеству ради великих и важных дел. Равным образом и великим и полномочным послам Его Королевского Величества дозволяли выехать в Москву, обещая им свободный проезд.

19 октября в Смоленск прибыл господин Иероним Комар, публичный судья и королевский дворянин, посланник от литовских комиссаров, а именно Павла Сапеги, палатина виленского, господина Ежи Кароля Глебовича, генерал-губернатора княжества Жемайтия, господина Кшиштофа на Бакштах Завиши, гроссмейстера[318] Великого княжества Литовского, господина Винцента Корвина Гонсевского, великого казначея и фельдмаршала Великого княжества Литовского, господина Александра Нарушевича, подканцлера Великого княжества Литовского, и господина Киприана Павла Бжостовского, референдария Великого княжества Литовского.

21 октября господин посланник Комар был на переговорах у русских комиссаров и передал письмо названных выше господ комиссаров. Они просили прощения за задержку их намеченного путешествия и указывали на четыре причины, по которым устроенный съезд до сего дня не мог продолжиться. Первая – приезд их товарища, господина палатина мазовецкого[319]. 2. Непредвиденное начинание воеводы и окольничего князя Григория Григорьевича Ромодановского на Украине[320]. 3. Промедление думного дворянина Нащокина в предпринятом им путешествии. 4. Соединение русских войск под Смоленском. Тем не менее они обещали продолжить предстоящее дело тотчас, как только прибудут с предписаниями их товарищи, господа польские коронные комиссары, если только не будет военных действий с обеих сторон и им обеспечат свободный проезд для их путешествия. Ведь они уже сдерживали до сего дня литовские войска и равным образом хотели сдерживать в дальнейшем. Относительно же коронной армии они просили Его Королевское Величество, чтобы и те воздержались от всяких враждебных действий до завершения предпринятого доброго дела. Остальное же подробно сообщит их посланник, о полном доверии к которому они ходатайствовали.

23 октября русские комиссары отправили дворянина Федора Васильевича Протасьева в Москву к Его Царскому Величеству, спрашивая, что предпринять в этом случае, поскольку Нащокин отбыл, а им не давали приказа вести переговоры. Посланнику определили ожидать две недели. Хотя и неохотно, он вынужден был все же согласиться с этим, видя, что иные средства не действуют.

5 ноября в Смоленск прибыл отправленный в Москву к Его Царскому Величеству дворянин Федор Протасьев с приказом комиссарам дать знать Польской короне, чтобы те согласились сначала заключить некое перемирие через назначенных обеими сторонами дворян, а затем вести переговоры о месте и времени их встречи и других предварительных вопросах, касающихся съезда. Если же это перемирие и предварительные соглашения обеих сторон вступят в силу и будут скреплены клятвами, русским комиссарам надлежит, согласно их полномочиям, устроить и обеспечить съезд в соответствии с данными им прежде поручениями.

7 ноября согласно приказу Его Царского Величества отпустили польского посланника Комара. Ему надлежит, чем скорее, тем лучше, через русского гонца по имени Степан Дичков, отправленного с письмом к господам полякам тотчас после прибытия господина Комара для установления перемирия, известить о перемирии и о том, как скоро поляки намерены прибыть, чтобы русские комиссары могли ожидать чего-то определенного.

В ночь с 28 на 29 ноября скончался генерал Александр Лесли, 97 лет[321]. Оставшаяся после него супруга во втором браке родила ему 25 детей, последнюю дочь за два месяца до его смерти. Он прожил с ней тридцать лет.

Дополнение к 1662 году

Его Величество король Польский созвал сословия Польской короны и Великого княжества Литовского на сейм в Варшаве ради роспуска устроенной в войсках конфедерации. Они, однако, не могли на этот раз никакими средствами отвратить конфедератов от их союза, ибо те требовали полного удовлетворения по вопросу задержки жалования. Поскольку, однако, казна Польского королевства и Великого княжества Литовского не могла обеспечить столь много денег и все запасы были совершенно исчерпаны в этой долгой и тяжелой войне, следовало согласиться на то, чтобы потребовать поборы у каждого в соответствии с его званием во всем польском государстве и Великом княжестве Литовском. Для этого назначили съезд армии Польского королевства во Львове, литовской же – в Вильне и выбрали комиссарами знатнейших сенаторов. Съезд во Львове должен был продолжиться 2 августа по новому стилю. Туда надлежало явиться двоим назначенным конфедератами от коронного войска и, уладив с господами комиссарами все противоречия и разногласия, заплатить войскам, сколько возможно, устроив дело ко всеобщему довольству и расположению согласно просьбам и справедливости. В Вильне должны были начать литовский съезд 19 июля[322] и добиться, чтобы войско из любви к своему отечеству согласилось принять часть жалования, сколько только можно собрать, а оставшееся подарило разоренному отечеству, вернувшись к своим прежним обязанностям и поступив в распоряжение своих законных начальников. Оба этих съезда, хотя и начались в назначенное время, подвигались весьма медленно, так что весь год прошел без сколь-нибудь определенного действия. Между тем никто не выступил в поход, упорствуя в своем намерении и устроенном союзе, так что враг хозяйничал на границе по своей воле и усмотрению.

Русские войска были полностью готовы и ожидали только, выйдут ли из этих конфедераций шутки или же что-то дельное. Окольничий и воевода князь Григорий Григорьевич Ромодановский стоял со своим войском в готовности в Белгороде. Под Переяславом у него также была довольно серьезная стычка с запорожским генералом Хмелем[323] и пришедшим ему на помощь татарским султаном, в которой обе стороны потеряли довольно лучших людей. Поле боя осталось в конце концов за Ромодановским, который освободил Переяслав от осады, утопил много неприятельских воинов в Днепре и захватил богатый обоз[324]. Боярин и генерал Петр Васильевич Шереметев стоял со своим войском в Севске, оберегая границу от татарского вторжения. Новгородские и псковские войска под началом боярина и генерала князя Бориса Александровича Репнина-Оболенского имели свою ставку в Опочке против литовцев, рыскавших на границе, чтобы разорить Новгородское и Псковское княжества. В Смоленске также находилось довольно русских войск под началом окольничего и воеводы князя Петра Алексеевича Долгорукова в готовности равным образом защищать свои границы и ожидать исхода виленского съезда конфедератов.

Его Величество король Польский явился со всем двором во Львове, чтобы лично смягчить конфедератов. После возвращения с сейма в Варшаве русского посланника стольника Афанасия Нестерова, не исполнившего своего дела, думного дворянина и наместника шацкого Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина призвали из Смоленска в Москву и отправили его как великого и полномочного посла к Польской короне и Его Королевскому Величеству через Новгород, Псков, Динабург, Курляндию и Жемайтию в Варшаву. Эта необычная дорога и совершенно новое доверие [между царем и королем], а также и частая переписка Нащокина с генералом Гонсевским и фельдмаршалом Журонским возбудили недоверие конфедератов против генерала Гонсевского и Журонского. Они вообразили, что генерал Гонсевский, подкупленный русскими во время своего плена, привлек на свою сторону фельдмаршала Журонского, замышляя вместе с ним нечто опасное против конфедератов и всей республики[325]. Некоторые из тех, кто был вместе с ним в плену в Москве, помогали раздувать этот огонь без какого-либо повода или причины. Посему правое крыло войск конфедератов устроило промеж себя тайный совет. Они выбрали из своих рядов маршала мозырского Константина Котовского на замену Гонсевскому и спешно отправили два отряда из Лиды, где помещалась их ставка, в Вильну, один из них – под началом некоего товарища из хоругви старосты жемайтского[326] по имени Ново[327], другой – предводительствуемый неким Хлевинским. Они должны были без шума и возможно скорее захватить генерала Гонсевского и маршала Журонского, бывших там на съезде, вывезти их из города и покончить с ними. Все это оба предводителя верно исполнили. Ново немедля захватил генерала Гонсевского, никем не охраняемого, в постели, посадил того без какого-либо сопротивления в его собственную карету и поспешил с ним, прежде чем кто-либо опомнился, к городским воротам. По пути, однако, тронутый мольбами и просьбами генерала, он, презрев данный ему приказ, приблизился с ним к войску, перед которым генерал полагал дать ответ в своей невиновности. Когда же они были всего в двух милях от ставки, то туда, вероятно, уже дали знать, что генералу назначили время для ответа перед войском. Боясь, чтобы по его прибытии не возникло смятение среди рядовых, отправили еще один отряд, чтобы встретить людей Ново и покончить с генералом на месте. По приезде генерал, заметив их злое намерение или, вероятно, рассчитывая объясниться, добровольно вышел к ним из кареты, но они без промедления и разговоров застрелили его. Весь отряд вместе с людьми Ново возвратился в Лиду, оставив труп лежать в поле под открытым небом. То же проделал Хлевинский со своим отрядом. Застав маршала Журонского в церкви стоящим на коленях во время службы, его связали и поспешили с ним к городским воротам. Немного отъехав от города, его безжалостно изрубили саблями. Эта жестокость совсем не понравились жемайтским полкам или левому крылу, которые всегда почитали Гонсевского своим генералом. Хотя вообще они и вступили, поставив свои подписи, в конфедерацию наравне с литовскими войсками в отсутствие этого своего генерала, но ничего не знали об этих новых деяниях. Они предъявили обвинения правому крылу, желая знать причину этого предприятия, недостойного христиан. Те же не отвечали ничего, кроме того, что это случилось не без серьезной и важной причины, которую они открыто объявят и представят не иначе как всем сословиям государства на будущем сейме.

В этом году в столичном городе Москве произошел опасный бунт[328]. Его спешно подавили благодаря решительности и стойкости Его Царского Величества и верности стрельцов и других людей, преданных Его Царскому Величеству и государству, так что несколько тысяч бунтовщиков поплатились за это жизнью. Башкирцы, подданные Его Величества царя Московского, также бунтовали против властей. Они разоряли земли вокруг Уфы, уничтожая все, и брали в плен тех, кто попадался им на пути, сжигали города и деревни и творили великие непотребства. Против них послали в Уфу боярина и воеводу муромского князя Федора Федоровича Волконского с войском. Он, однако, не смог привести их в этом году к покорности, потеряв в различных стычках много людей.

В столичном городе Москве все росло в цене из-за медной монеты, что казалось опасным. За измену, злоупотребление и мошенничество с монетой многие тысячи людей, в особенности же чиновников, уполномоченных для выдачи и сбора монеты на монетных дворах, а также монетных мастеров и подмастерьев хватали, отбирали их имущество, различным образом пытали, мучили и казнили, частью же после пытки отправляли в ссылку в разные места, отобрав и отняв их добро и имущество. Это, однако, совершенно не помогало делу. Дороговизна росла день ото дня так, что невозможно ни описать, ни прочесть подобное в хрониках. Мера[329] ржи стоила двадцать рублей, мера овса или гречи[330] – 28 рублей, мера овса – десять рублей, фудер[331] дров – полтора рубля, фудер сена, который лошадь могла съесть за два дня, пятнадцать рублей, пара русских сапог – двенадцать рублей. Вообще, все товары были весьма дороги. Причиной этому было то, что служащие Его Царского Величества получали свое жалование из казны медной монетой, в ту же цену, что и серебряной. Когда же за нее что-то покупали, то принуждены были платить вдесятеро и более того. Это вызвало у тех, кто жил за счет казны, великий голод, бедность и нужду. Поселяне не нуждались, тем дороже продавая свое зерно и прочий урожай. Купцы также сбывали свои товары по той же цене и, пожалуй, искали в том двойную выгоду. Наконец из-за этих дурных монет весьма подешевели и серебряные деньги, так что за все приходилось платить серебряной монетой в три и даже в четыре раза дороже, чем прежде. Притом в стране, слава Богу, был хороший урожай всякого зерна и плодов, так что, казалось, не было никакой причины для этой великой дороговизны, кроме беспорядочного правления. Ведь каждый получал из казны медную монету как добрую и имеющую хождение, когда же доходило до трат, то десять шиллингов[332] едва ли стоили половину шиллинга. В конце концов и казна не желала принимать их, требуя все платежи в серебряной монете, но из казны не выходило наружу ничего, кроме чистой меди. Лучший из служителей получал поэтому на свои расходы шесть рублей в месяц, по названию же имея ежемесячное жалование из казны в сто рублей[333]. Немецкие офицеры, которых в прошлые годы призвали в страну, пообещав многое и посулив великое довольство, принуждены были теперь страдать от тяжкого голода. Выезжать из страны не позволяли, в стране же не осталось пропитания и т. д.

1663 год

3 января в Смоленск прибыл из Москвы писарь Петр Долгов, направлявшийся к Его Величеству королю Польскому с письмом Его Царского Величества относительно обмена пленных.

В тот же день прислали приказ от Его Царского Величества из Москвы, чтобы русские комиссары отправили гонца со своим письмом к польским комиссарам с упреком, что они не сдержали свое слово, которое огласили через посланника Иеронима Комара. Ведь литовские войска незадолго перед тем захватили замок Усвят, уничтожив все в этой области, и вторглись дальше в страну вопреки объявленному обеими сторонами перемирию. За это преступление следовало казнить смертью полковников Чарнавского и Дятловича. Если же они продолжат свой поход, то люди Его Царского Величества этого не допустят, ответив насилием на насилие.

10 января из Смоленска выехал подьячий Петр Долгов, а с ним восемь человек польских пленных, которых выбрали челобитчиками ото всех польских пленных из русского государства к Его Королевскому Величеству и Польской республике и велели передать Его Королевскому Величеству вместе с письмом Его Царского Величества. Равным образом в соответствии с приказом, полученным от Его Царского Величества, отправился от русских к польским комиссарам и гонец Яков Лазарев с письмом.

10 февраля комиссары получили письмо Его Царского Величества с приказом немедленно отправить отдельно половину польских пленных, находящихся под стражей в Смоленске, на границу и отпустить их на волю без какого-либо выкупа и обмена, однако же самых незначительных людей. Также следовало написать к польским комиссарам, чтобы они оценили доброту Его Царского Величества, отпустившего разом стольких пленных без какого-либо обмена, и равным образом обошлись с русскими людьми, бывшими в плену в Польше.

14 февраля гонец Степан Дичков, отправленный перед поездкой польского посланника Комара из Смоленска к польским комиссарам ради утверждения всеобщего перемирия, прибыл в Смоленск из Вильны с письмом от литовских комиссаров. Те извещали русских об отправке к Его Королевскому Величеству и республике посыльного с просьбой о предложениях, сделанных через этого гонца. Вынужденные долгое время ожидать касающегося их решения, они немного задержали этого гонца, чтобы отослать его с чем-то определенным. До сего дня, однако, они не получили никакого приказа относительно этого дела, поскольку Его Королевское Величество, вероятно, был вынужден вступить в переговоры о соглашении с сословиями по вопросу о том, следует ли дать ход этому делу или же отказаться. Посему, не надеясь на приказ в коротком времени, они не удерживали долее гонца и решились отпустить его с этим известием. Если они в дальнейшем получат приказ и волеизъявление Его Королевского Величества об этом предложении, то дадут знать об этом без промедления. Этого гонца тотчас послали к Его Царскому Величеству в Москву с письмом, предварительно переведя его, и со всеми относящимися к нему известиями.

15 февраля генерал-лейтенант Дроммонд со смоленскими дворянами, полком конницы и пехоты, вновь выступил из Смоленска к Быхову, чтобы снабдить его продовольствием и вооружением.

21 февраля из Смоленска к польской границе выехал сотник Роман Кробовский с письмом к польским комиссарам и двумястами польскими пленными, отпущенными на свободу согласно приказу Его Царского Величества.

24 февраля в Смоленск из Львова возвратился с письмом Его Королевского Величества гонец Иван Брянцев, отправленный к Его Величеству королю Польскому с письмом Его Царского Величества, извещавшим об отправлении великого посла Нащокина. Он сообщил, что думный дворянин Нащокин задерживается в Люблине, где принужден медлить, пока Его Королевское Величество не вернется из Львова в Варшаву к началу сейма. В тот же день в Смоленск прибыл отправленный к польским комиссарам гонец Яков Лазарев с их письмами, подписанными под Минском. Они утверждали, что произошедшие нападения были вызваны и начало им было положено не поляками, но только и единственно русской стороной. К тому же они не обещали и не заключили через своего посланника Комара перемирие, но лишь предложили некоторые условия. Поскольку русские комиссары отвергли эти предложения, не приняв их, это положение не является и не может быть названо перемирием. Хотя после этого комиссары, назначенные с обеих сторон для обмена пленными, заключили перемирие, русская сторона тотчас же нарушила и преступила его.

Утром 1 марта, еще до света, жилец Дичков привез из Москвы приказ Его Царского Величества русским комиссарам отправляться со всеми сопровождающими из Смоленска в Москву к Его Царскому Величеству. Им не следует ни продавать, ни забирать с собой провиант и все пожитки, но оставить все в Смоленске, приказав подготовить и отправить в Смоленск по нынешнему санному пути еще больше запасов, поскольку всем им предстоит весной вновь отправиться в Смоленск для продолжения съезда. Между тем они должны были оставить комиссаров, назначенных из их числа для обмена пленных, в Смоленске под началом губернатора и окольничего князя Петра Алексеевича Долгорукова-Оболенского со всеми оставшимися польскими пленными, с тем чтобы обмен мог продолжиться. К тому же комиссарам надлежит обратиться через нарочного к польским комиссарам, объявив, что они, ожидая прибытия тех, с большими расходами и тратами провели в Смоленске более года, ныне же на короткое время выезжают в Москву к Его Царскому Величеству. Между тем те намеревались отправить своих гонцов и посланников, так же как и раньше, для всяких переписок и не желали тратить собственные средства, потребные для ускорения давно уже объявленного съезда и устроения христианского мира. Русские, однако, намеревались вновь явиться в Смоленск, как только условятся о времени и месте. Через этого гонца, Якова Лазарева, полякам также дали знать, что Его Царское Величество вновь отпустил из столичного города Москвы 248 человек польских пленных без какого-либо обмена, не говоря уже о выкупе, единственно из царской милости и доброты, дабы с русскими, находящимися в плену в Польше, поступили так же, без промедления доставив их на границу для обмена.

3 марта русские комиссары со всей своей свитой отправились из Смоленска в Москву.

11-го прибыли туда.

12-го того же месяца им пожаловали поцеловать руку Его Царского Величества в Передней палате[334]. Посольского канцлера Алмаза Ивановича, однако, не допустили явиться перед Его Царским Величеством, поскольку он не проявил должной осмотрительности в шведском деле, кроме как при его начале. Ведь обнаружилось, что в шведском экземпляре Кардисского мирного договора некоторые пункты были неверны и противоречили русскому экземпляру[335]. Из-за этого вскоре возникли решительные разногласия о мирном договоре, заключенном в Кардисе между Москвой и Швецией, хотя он и был утвержден государями с обеих сторон и скреплен клятвой, поскольку после надлежащей проверки выяснилось несовпадение в экземплярах на русском и шведском. Шведы желали, согласно двадцатому пункту в их экземпляре и обещанию, данному господам их послам боярами Его Царского Величества, с которыми они вели переговоры, возвратить всех своих подданных, плененных в этой войне, включая и тех, кто принял русскую веру и повторное крещение. Русские же, напротив, согласно двадцатому пункту в русском экземпляре, который им равным образом подтвердили в Стокгольме особой грамотой Его Королевское Величество и шведские сословия, не желали выдавать никого из шведских пленных, принявших греческую веру. Из-за этого на обеих сторонах возникло большое недоверие, которое день ото дня росло и увеличивалось. Барон Бенгт Хорн, прибыв из Москвы в Швецию, отчитался о своем поручении и, обнаружив подлог, которым русские великие послы выманили особую подтверждающую грамоту относительно двадцатого пункта русского экземпляра, совершенно по-иному доложил правящим шведским сословиям. Шведская корона немедленно отправила с королевским письмом в Москву посланника Конрада фон Бернера, бывшего перед тем маршалом посольства[336]. В этом письме порицались обман и ложь русских великих послов, которые, предоставив ложные и неверные сведения и поддельные бумаги, добились у шведов утверждения двадцатого пункта в соответствии с русским экземпляром. Шведы настаивали, что двадцатый пункт следует выполнить в полном соответствии со шведским экземпляром, а утверждение русского признать недействительным, а также что Его Царскому Величеству надлежит в дальнейшем не только не допускать подобных лжецов и обманщиков к посольствам, но и справедливо наказать их за этот великий обман, а посольства к иноземным государям доверять отныне людям, способным по посольскому обычаю внушать доверие своей честностью и обходиться без лжи. Ведь из-за одного лживого и безбожного посольства государства лишь озлобились друг на друга и потеряли все доброе и полезное. На это письмо Его Царское Величество, со своей стороны, ответил шведам через названного выше Бернера довольно оскорбительно, намереваясь отправить новое великое посольство в Швецию для сравнения и справедливого исправления этого пункта. Фон Бернер же, со шведской стороны, не соглашался с этим, настойчиво требуя удовлетворения как в этом пункте о пленных, так и в отношении свободной торговли, что русская сторона замалчивала и трактовала в соответствии с договором, и возражал, что иначе не выйдет ничего доброго. Русские же обращали на этого Бернера совсем мало внимания и не желали на сей раз вступать с ним в долгие разговоры как с частным лицом, а отправили его с названным выше царским письмом. После него к Шведской короне был послан нарочный Иван Песков с письмом Его Царского Величества о приеме русских великих послов, которым предстояло отменить и исправить в Стокгольме эти ошибочные пункты.

14 марта канцлеру Алмазу Ивановичу было наконец позволено поцеловать руку на приеме у Его Царского Величества. Перед тем он дал истинный отчет о шведском деле, которое исполнили столь неверно и ошибочно и долгое время не могли исправить не по его вине, а гораздо более из-за небрежности и промедления других. Ему по-прежнему поручили управлять Посольским приказом.

9 апреля отпустили крымского гонца Сефи Али Аталика. Он принял от Его Царского Величества письмо к своему хану с упреками в том, что все условия, которые хан предложил Его Царскому Величеству в письме, посланном с этим Сефи, были совершенно несправедливы и направлены лишь к позору и ущербу для Его Царского Величества и его государства. Поэтому хану следует отказаться даже от мыслей о таких несправедливых условиях, оставить лживых поляков и живущих на той стороне Днепра казаков, которые не верны и не преданы ни одному из них, и, восстановив прежнюю добрую и скрепленную клятвой дружбу с Его Царским Величеством, принять накопившиеся за прошедшие годы дары и подношения и доставить всех русских пленных на границу за справедливый выкуп. Если же он этого не сделает и продолжит замышлять враждебные действия против Его Царского Величества и его границ, царь, призвав помощь Всевышнего Бога ради своей невиновности, созовет всех своих подданных, русских, татар, казаков, калмыков, башкирцев, грузинских и терских князей, донских и запорожских атаманов и всех верных жителей своего государства и ответит на эту несправедливость силой оружия.

26 апреля гонец Иван Песков, отправленный Его Царским Величеством в Швецию ради приема назначенных великих послов, прибыл в Москву из Стокгольма с письмом Его Королевского Величества. В нем король желал переговоров, чтобы, собрав вновь комиссаров с обеих сторон в соответствии с Кардисским договором, уладить взаимное непонимание, противоречившее Кардисскому договору, отказавшись от всех несправедливых требований. По исполнении этого шведы охотно готовы принять, увидеть и выслушать русских великих послов. В противном случае не было оснований для того, чтобы послать их в Швецию и принять их там, не говоря уже о том, чтобы выслушать. Ведь нарушения, которые ныне столь умножились с русской стороны, нельзя уладить и устранить ничем, кроме открытого съезда.

17 мая в Швецию вновь отправили гонца Ивана Астафьева с письмом Его Царского Величества, добиваясь согласия на то, чтобы уладить Кардисские условия мира, разнящиеся в русском и шведском экземплярах, с помощью великого посольства, а не устраивать открытый съезд на границе. Если Его Королевское Величество все же совершенно откажется принять русское посольство в Стокгольме и уладить с ними эти условия, им предстоит встретиться с обеих сторон на границе. Из-за этих незначительных причин обе стороны вынуждены будут воздерживаться от нападения на врагов. Между тем окольничему и наместнику башкирскому[337] Василию Семеновичу Волынскому, думному дворянину и наместнику елатомскому Ивану Афанасьевичу Прончищеву и обоим дьякам, Герасиму Дохтурову и Ефиму Юрьеву, приказали быть готовыми к тому, чтобы ехать или в Швецию, или на съезд на ливонскую границу.

1 июня пришло известие из Белгорода о том, что калмыки и запорожские казаки встретили под Чернолесом татарский отряд в четыре тысячи человек и наголову разбили их, пленив начальствовавшего царевича. Его должны были вскоре доставить в Москву и представить там в знак верности калмыков. В конце концов пришло, однако, печальное известие, удостоверив, что Его Царскому Величеству стоит рассчитывать лишь на немногое[338].

9 июня польских пленников, весьма многих из которых собрали в столичном городе Москве ради обмена, отослали из-за неблагоприятных известий водным путем в отдаленные города.

14 июня в Москву прибыли калмыки и запорожские казаки, которые должны были привезти крымского царевича. Они, однако, представили лишь мертвое тело, сообщив, что тот умер от многих ран, которые получил, храбро защищаясь.

15 июня, получив от совершенно отчаявшихся служащих, в особенности от немецких офицеров, множество совершенно жалобных и заслуживающих размышления челобитных, власти спешно, прежде чем кто-то это заметил, издали приказ о полном упразднении с этого часа медной монеты[339]. Никому не дозволялось более пользоваться ею под страхом смерти. Вместо нее отныне были совершенно действительны и имели хождение лишь прежние серебряные монеты. Медную же монету следовало в течение двух недель сдать в казну Его Царского Величества, обменяв сто медных на десять серебряных копеек в первую неделю и лишь на пять – во вторую. Две урочные недели прошли, однако, во всевозможных проволочках, так что никому ничего не обменяли. Следом вышел другой приказ – доставить все медные монеты в казну, принимая сто медных копеек лишь за одну серебряную. Их же следовало переправить за две урочные недели, чтобы по прошествии этих двух недель ни у кого уже не оставалось медных монет под страхом тяжелого наказания и великой немилости Его Царского Величества. Простой люд понес от этого большие убытки, а многие потеряли на этом все свое имущество и добро. Большие люди же, давно предвидя это, накупили за медную монету всевозможных товаров. Теперь же у простого люда должны были исчезнуть все медные монеты, которые неустанно чеканили на протяжении шести лет, так что их ходило около тысячи миллионов. Это вызвало великую печаль простого люда. Дороговизна уменьшилась мало и все товары остались в цене, так что следовало ожидать весьма большой дороговизны.

В тот же день на приеме был датский гонец Якоб Шредер, прибывший в Москву за несколько дней до того. Его Величество король Датский объявлял о продолжении прежней добрососедской дружбы, жалуясь, однако, на пропуск двух сроков в поставке обещанного зерна и рассчитывая на возмещение расходов в восемь тысяч рейхсталеров за суда, которые дважды были в Архангельске ради зерна и ничего не получили. Он желал также, чтобы в счет отсутствуюшего зерна и восьми тысяч рейхсталеров выплатили этому Якобу Шредеру доброй пенькой и льном, для чего в Архангельске будут ожидать два судна.

Получил отпуск изгнанный турками из своего княжества князь Молдавии Георгий Стефан, который несколько лет назад уехал в Римскую империю, а оттуда вновь прибыл в Москву. Он был весьма недоволен, поскольку его просьбы не удостоили никакого ответа, но требовали, чтобы он принял решение и приехал в эту страну с женой и детьми и оставался в вечном рабстве у Его Царского Величества. Он же совершенно не желал согласиться на это, отговариваясь тем, что он уже получил от Его Величества Римского императора поместья в Венгрии и обязался оставаться его вассалом и что он с великими расходами выехал сюда не для того, чтобы в конце концов сделаться рабом Его Царского Величества, а ради других важных причин, которые он прежде изложил в поданном им письме. Этот князь Георгий Стефан, отпрыск незначительного рода, возбудил при турецком дворе ненависть к своему предшественнику[340], отправившему его в посольство к турецкому императору, а затем происками заполучил Молдавское княжество и оттеснил от трона истинного наследника. Наконец, задумав подложить свинью турку, он шесть лет назад, во время своего правления, вступил в тайные сношения с Его Царским Величеством. Ему посулили и предложили помощь, желая, однако, чтобы он принял в своем княжестве, Молдавии, русское покровительство и освободился от турецкого ига. Он, однако, не соблюдал в этом деле предосторожности и скрытности, так что слух об этом дошел до Османского дома. По этой и иным причинам его изгнали из княжества, посадив на его место другого[341]. Он рассчитывал теперь найти помощь у русских и изыскивал средства и советы к тому, как приступить к возвращению в свои владения. Он желал, чтобы Его Царское Величество, заключив надежный мир со своими соседями, а именно с Польшей и Швецией, вступил в прочный союз с Австрийским домом против турок и, справедливо отплатив нехристям за причиненный ими ущерб, спас многие сотни тысяч угнетенных христиан, оказав таким образом и ему помощь и содействие. Поскольку, однако, эта страна теперь была занята другими делами, а героическая решимость, царившая шесть лет назад, когда они желали подчинить себе весь мир, ныне уменьшилась, он вынужден был уехать отсюда совершенно не удовлетворенным и благодарил Бога, что вновь оказался за границей.

21 июня у руки Его Царского Величества были назначенные на ливонский съезд комиссары – окольничий и второй наместник башкирский Василий Семенович Волынский, думный дворянин Прончищев, дьяки Дохтуров и Юрьев.

28 июня комиссары, назначенные на шведский съезд, выехали из Москвы к границе с наказом, но без достаточных полномочий.

30 июня пришло известие из Смоленска о том, что литовские войска уже появились у Борисова и направляются прямо на Смоленск[342]. Тотчас же известили, разослав письма, боярина и первого князя государства, наместника новгородского, Якова Куденетовича Черкасского, боярина и воеводу тверского князя Ивана Семеновича Прозоровского и окольничего князя Юрия Никитича Барятинского, а также всю страну и всех помещиков русского государства, чтобы каждый тотчас же, не теряя времени, прибыл в Смоленск. Князя Юрия Никитича Барятинского выслали вперед начальствовать над передовым отрядом.

Ночью 1 июля приехал стряпчий Юрий Лутохин, предваряя думного дворянина и великого посла Афанасия Нащокина, который, оставшись в Красном, в восьми милях от Смоленска, послал прежде срочное известие об этом в Москву. Он сообщил, что ни литовские, ни польские войска не собраны и что в их рядах, напротив, все еще продолжается конфедерация, которая кажется чем дальше, тем более опасной. Его Величество король Польский уже выступил в поход против конфедератов, чтобы любым способом привести их к покорности.

9 июля прибыл в Москву бывший великим послом в Польше думный дворянин Афанасий Лаврентьевич Нащокин. Его встретили с большим уважением[343]. Его Королевское Величество отпустил его из Львова в мае. Его Королевское Величество, с готовностью приняв добрую склонность к миру, выраженную в письме Его Царского Величества, отвечал, что он, согласно своему желанию, повелел вести об этом переговоры с этим его великим послом своим государственным сенаторам, а также назначенным господам комиссарам, которым открытый сейм поручил отправиться на русский съезд. Господам великим послам, однако, доверили не более чем доставить это известие, а условия, о которых они договорятся, надлежало после закрепить на открытой встрече господ комиссаров обеих сторон на границе. Его Королевское Величество, отложив все до будущего съезда, тотчас же вновь отослал послов. Он желал также, чтобы Его Царское Величество изменил свое намерение к лучшему и отступился от того, что по праву принадлежало Польской короне в соответствии с клятвами его предков, а также заверениями и укреплениями их обоих, ныне правящих государей, и было несправедливо взято и захвачено, ведь иначе нельзя надеяться на какой-либо мир другими средствами. Король же не намерен уступать даже самое малое и, с Божьей помощью, не позволит причинить ущерб стране и людям в тех границах, которые доверил ему Бог. Он уже передал это в наказе своим комиссарам, равно как и относящееся к злоупотреблению и необычному титулу[344]. Посему и Его Царскому Величеству надлежит дозволить своим великим послам и комиссарам отправиться на границу с действительными и достаточными полномочиями, чтобы, не теряя времени, не потратить усилия и старания понапрасну. Желание же Его Царского Величества, чтобы Его Королевское Величество прежде отправил своих великих послов в Москву для весьма важных дел, относящихся к миру, нельзя теперь выполнить, поскольку это задержит съезд, король же желает вскорости заключить благородный мир.

13 июля господину генерал-лейтенанту Дроммонду приказали распоряжаться обменом пленных. Ради этого тотчас отправили нарочного в Смоленск. Генералу также придали в товарищи двух писарей Посольского приказа, Петра Долгова и Степана Полкова.

В тот же день отпустили весьма недовольным датского гонца Якоба Шредера. Ему надлежало ехать в Архангельск.

16 июля отпустили писаря Петра Долгова, назначенного в товарищи генерал-лейтенанту Дроммонду. Он выехал в Смоленск с предписанием не только продолжить обмен пленных, но и остаться затем, чтобы в соответствии с данными им полномочиями устроить и заключить с польскими комиссарами, назначенными для обмена пленных, твердое и определенное перемирие до будущего съезда, на котором встретятся для мирных переговоров великие и полномочные комиссары с обеих сторон. Об этом тотчас же следовало отписать польским посланным, давая тем знать, раз им доверили эти переговоры, чтобы без промедления приступили к делу и назначили место и время встречи. Между тем генерал-лейтенант получил тайный приказ тотчас же выступить в поход с подчиненными ему полками и надежно обезопасить селения Красное, Долугов и т. д., освободить от осады Быхов и защитить в случае необходимости границу, не отторгая ничего с польской стороны.

17 июля Его Царское Величество приказал боярину и наместнику астраханскому князю Никите Ивановичу Одоевскому, окольничему Родиону Матвеевичу Стрешневу и канцлеру Алмазу Иванову ехать вместе с тремя греческими митрополитами, русским архиепископом[345] и архимандритами к патриарху в Воскресенское, чтобы обвинить его во многих несправедливостях и нарушениях и узнать, собирается ли он отвечать или молчать. На сей раз, однако, они не смогли ничего от него добиться. Промедлив без пользы восемь дней и не исполнив дела, они, согласно приказу Его Царского Величества принуждены были объявить патриарху, который не отказывался ни от одного из своих проступков и был полон решимости взять все на себя, о заключении его под стражу. Оставив сто пятьдесят мушкетеров стеречь его в монастыре, они отбыли в Москву.

27 июля отменили призыв на службу, который перед тем был объявлен по всему государству, поскольку Нащокин определенно заверил, что от польской стороны не следует ожидать ничего враждебного. Все собранные ополчения отправили по домам. Служилым людям, которые весьма надеялись получить серебряную монету, не только ничего не дали, но и распустили всех русских офицеров. Их полностью лишили месячного жалования, приказав возвращаться в свои поместья и ожидать по домам. Те же, кто не имел поместий, домов и дворов, должны были до приказа Его Царского Величества оставаться у своих друзей и родичей, не получая денег. Также и всем иноземцам, бывшим на службе, не дали частью ничего, частью очень мало, в особенности тем, кто принял русскую веру.

2 августа у Его Величества были стряпчий Кирила Пущин и писарь Василий Мыконкин, которым надлежало отправиться с письмами в Польшу.

8 августа назначенным в Польшу Кириле Пущину и Василию Мыконкину передали в Посольском приказе два письма Его Царского Величества к Его Величеству королю Польскому и приказали немедленно выезжать с ними. Одно касалось дальнейшего обмена пленных и того, что русская сторона отпустила и освободила почти на сто поляков больше, чем поляки – русских, а польская сторона могла бы это возместить. Также предлагалось в будущем полностью отменить и запретить выкупы, недостойные христиан. Другое письмо, написанное в Тайном приказе и отданное в Посольский приказ лишь для запечатывания, содержало в себе следующее. Ради лучшего доверия и в надежде на будущий мир Его Царское Величество в этом письме позволял Его Королевскому Величеству отныне писать и использовать по своему желанию титул Великого княжества Литовского, чтобы Его Королевское Величество, благосклонно приняв это и видя эту склонность к миру и прекращению длительного кровопролития, пожелал бы отныне запретить своим приказом любое кровопролитие на границах и подготовиться к заключению перемирия до будущего съезда и последующего мира, чтобы каждый покамест держался в своих границах и не заходил далее. Он мог бы между тем устроить, чем раньше, тем лучше, обещанный сейм и послать своих великих комиссаров на границу для переговоров ради устранения всех возникших споров и возобновления прежней доброй дружбы и доверия. Этим добрым начинанием Его Королевское Величество устрашил бы всех соседей и приобрел бы выгоду для своего государства. Также Его Королевское Величество мог бы дать знать через этих уполномоченных, когда его комиссары объявятся на границе, чтобы быть уверенными в их прибытии.

13 августа пришло известие о том, что полковник Стецкевич обложил Быхов наряду с Юриным.

20 августа в Москву вернулся отправленный в Швецию русский гонец Иван Астафьев с письмом Его Величества короля Шведского. Шведы ни в коем случае не желали принимать русских послов в Стокгольме, а настаивали лишь на открытом съезде на границе для устранения возникших споров. Они уже выбрали и назначили на него своих великих комиссаров.

26 августа пришло известие о том, что левое крыло литовской армии под началом генерал-вагенмейстера Паца уже прибыло в Оршу. Поэтому генерал-лейтенанту Дроммонду приказали отступить в крепость Смоленск и тщательно следить за намерениями противника.

Ночью 4 сентября пришла почта из Смоленска о том, что левое крыло литовской армии прибыло в Красное. Они взяли замок, задержав при себе капитана Ганса Рауха, а остальных из его гарнизона отпустив в Смоленск. Это вызвало в Москве сильную тревогу, поскольку власти, успокоенные Нащокиным, ни в малейшей степени не ожидали от польской стороны ничего враждебного прежде встречи комиссаров и распустили все свои войска, так что ничего не было подготовлено для сопротивления. Тотчас же отдали новые приказы, со всей серьезностью увещевая всех помещиков немедля, в тот же час, вооружиться для похода и отправляться в Смоленск. В этот раз, однако, в спешке ничего не успели собрать.

14 октября, после того как мы, как ни старались об этом узнать, совершенно не имели никаких известий о силах, намерениях и состоянии врага, приехал майор Губерт Гоморий[346], шотландец по рождению, перебежавший к Москве вместе с пятью офицерами из армии Паца, стоявшей тогда под Кричевом. Тотчас же был отправлен в Смоленск окольничий князь Юрий Никитич Барятинский, чей отъезд до того откладывался, чтобы собрать там войско и выступить в поход вместе с генерал-лейтенантом[347].

18 октября пришло известие о том, что литовский великий генерал Сапега выступил с правым крылом из Могилева и разбил свой лагерь в Мигновичах, в двух милях от Смоленска[348].

26 октября пришло известие о том, что полковник Кмитич, имея около тысячи всадников, выехал из расположения Сапеги и прибыл под Богородское, в двух милях от Дорогобужа. Он добивался сдачи Дорогобужского замка до подхода подкреплений и между тем приказал своим отрядам дойти до окрестностей Вязьмы. Они разоряли и забирали все, что попадалось им на пути.

27 октября пришло известие о том, что Его Величество король Польский Ян Казимир прибыл с довольно большим войском в Богуслав. Он также выслал через Днепр универсалы во все казацкие города, предлагая им сдаться, пока не подошли польские и татарские войска, поскольку после этого им не окажут никакой милости. Вслед за тем боярина и наместника смоленского Петра Васильевича Шереметева тотчас отправили в Севск начальствовать там над войском.

31 октября боярина и наместника тверского князя Ивана Семеновича Прозоровского отправили в Вязьму собрать там войско и, соединившись с генералом Трубецким, выступить в поход.

1 ноября из Москвы в Можайск выступил в качестве главнокомандующего боярин князь Яков Куденетович Черкасский, чтобы, собрав войско, идти в Смоленск на соединение с Прозоровским и выступить в поход против литовского войска.

6 ноября пришло известие, что польские войска, действовавшие под Дорогобужем, в спешке возвратились в свой лагерь под Мигновичами.

12 ноября с ливонской границы прибыл гонец с дурным известием. Шведы, зайдя весьма далеко, требовали от русских наряду с возвратом всех пленных и продолжением свободной и беспрепятственной торговли 2 500 000[349] в счет понесенных убытков и расходов.

13 ноября пришло известие с Украины, что часть татар и передовой отряд польской армии уже преодолели Днепр. Король же и великий генерал Потоцкий с главными силами прибыли к броду у Ржищева и всячески готовились к переправе.

14 ноября в Вологду отправили стольника Афанасия Нестерова и дьяка Ивана Давыдова, чтобы принять там английского посла графа Чарльза Ховарда в качестве его приставов и сопровождать его в Москву согласно полученному приказу.

27 ноября пришло известие о том, что запорожский гетман Серко вместе с калмыками вторгся в Крым и спалил крепость Перекоп.

Вечером 3 декабря гонцы Кирила Пущин и Василий Мыконкин, отправленные с письмами Его Царского Величества к Его Величеству королю Польскому, вернулись из Польши от Его Королевского Величества, привезя с собой семь королевских грамот. Гонцов отпустили под Воронковым, на этой стороне Днепра, где Его Королевское Величество стоял главным лагерем во время своего похода к границе. Письма отвечали на грамоты, посланные Его Царским Величеством. Относительно пленных сообщали, что против тех поляков, которых отпустил Его Царское Величество, Его Королевское Величество также освободил и в разное время отпустил много русских. Не было необходимости продолжать съезд, касающийся обмена пленными, поскольку Его Королевское Величество желал в дальнейшем менять не человека на человека, но в целом всех и каждого, какого бы звания они ни были, плененных и уведенных из его государства, на всех русских, плененных в их государстве. Этот обмен, однако, следовало отложить до окончательного заключения мира, чтобы он имел подобающее ему действие и последствия. Второе письмо, касающееся перемирия, которое Его Царское Величество желал установить до продолжения дальнейших переговоров, удерживая на это время солдат с обеих сторон от враждебных действий, объявляло, что подобное перемирие послужит лишь задержке и ненужной потере времени. Его Королевское Величество, однако, хотя у него и достаточно причин и поводов возместить понесенные потери, разорение своего государства и пролитие невинной крови и с Божьей помощью отомстить, желал, как христианский государь, оставив отмщение Богу как праведному судие, чем скорее, тем лучше восстановить для своей страны и людей благородный мир. Поэтому когда великий посол Его Царского Величества думный дворянин Нащокин не имел дальнейших полномочий для переговоров с его комиссарами во Львове, он соблаговолил удовлетворить желание русских, чтобы великие комиссары встретились на границе для переговоров и устроили там мир на условиях, объявленных тогда господином Нащокиным, даровав покой обоим государствам и их подданным. Из нынешнего письма Его Царского Величества очевидны, однако, некие промедление и задержка в исполнении этого доброго намерения. Он желает, чтобы Его Величество сперва созвал ради этих дел сейм, который займет много времени, и согласился между тем заключить перемирие. Его Царское Величество может быть совершенно уверен, что это лишь ненужная задержка для мира, поскольку при нынешнем состоянии вещей нет необходимости в сейме, не говоря уже о каком-либо перемирии. Ведь Его Королевское Величество и Польская республика уже год назад, а именно на сейме 1662 года в Варшаве, наделили своих комиссаров достаточными полномочиями и властью для устроения границ с русской стороны. Эти предписания не сможет более изменить или уточнить ни один сейм. Теперь же комиссары, назначенные для заключения мира, частью уже находятся у Его Королевского Величества, прочие же прибудут незамедлительно. Если Его Царское Величество, истинно желая мира, отправит к Его Королевскому Величеству своих комиссаров с достаточными полномочиями в соответствии с условиями, переданными Нащокину во Львове в письменном виде, то и он прикажет своим вести с ними переговоры и заключить вечный мир.

19 декабря Его Царское Величество начал в Москве под Семеновским смотр своего ополчения, дворян и солдат, еще находившихся в Москве, не считая тех, кто был отправлен с различными боярами и генералами во многие местности на границе против наступающего врага. Смотр непрерывно продолжался целых четыре недели[350].

24 декабря пришли известия с ливонской границы о том, что комиссары с обеих сторон принуждены были расстаться друг с другом, не исполнив своего дела и не придя к соглашению, поскольку шведские комиссары упрямо настаивали на объявленных ими прежде пунктах. Шведы уже уехали. Следом и русские получили приказ незамедлительно возвращаться с места переговоров в Москву.

31 декабря в Москву вернулись русские посланники – стольник Иван Яковлевич Коробьин и дьяк Иван Микулин, отправленные полтора года назад к Его Величеству императору Римскому в Вену через Ливонию и Любек. Хорошо исполнив свое поручение, они привезли Его Царскому Величеству письмо с титулом «вельможнейший» на латыни, поскольку Его Императорское Величество ни в коем случае не мог пойти на то, чтобы написать «вельможнейший» по-немецки.

Дополнение к 1663 году

Русская сторона отправила из Москвы на Украину комиссаров, окольничего князя Данилу Степановича Великогагина, стольника Кирилу Осиповича Хлопова и дьяка Ивана Фомина, чтобы унять своеволие, возникшее между полковниками, и избрать надежного генерала казакам на этом берегу Днепра, оставшимся верными Его Царскому Величеству. Настоятельный приказ, в соответствии с которым они действовали, требовал сделать генералом с согласия простого люда не Сомко или Золотаренко, а Ивана Брюховецкого, как самого верного Его Царскому Величеству и русскому государству. Руководствуясь этим, названные комиссары, прибыв на Украину, созвали под Переяславом открытый сход, на котором этот Брюховецкий всеми правдами и неправдами был избран генералом[351]. Названный генерал Сомко, полковник Золотаренко и другие старые заслуженные полковники и офицеры, которые долгое время верно служили государству и имели намного больше заслуг, нежели Брюховецкий, воспротивились, попытавшись сделать генералом одного из их числа, и были решительно против этого выбора. Их тотчас схватили, объявив бунтовщиками и изменниками, и увезли пленниками в Нежин до дальнейшего распоряжения и приказа Его Царского Величества. Вновь избранный генерал Брюховецкий отобрал у них все должности, раздав и распределив их между другими, которые предпочли принять его сторону. Этот Ян Брюховецкий, перешедший четыре года назад к русским от генерала Выговского, весьма хорошо умел угодить русским и научился во всем следовать их обычаю. К тому же он сдружился с архиепископом Мстиславским и Оршанским Мефодием[352] и умел угодить ему, чего не желали делать Сомко, Золотаренко и другие, хорошо знавшие этого дурного попа прежде. Благодаря этому он чем дальше, тем более был по нраву русским, так что в конце концов начал доносить на других и преследовать их при помощи и по совету этого беспутного архиепископа, который был у русских в большой милости. Этот Мефодий, которого прежде звали Максимом, был простым попом в Нежине, но сделался известным русским, поначалу благодаря покровительству полковника Золотаренко, которого он исповедовал. В конце концов он добился своими происками того, что его, объявив мудрым, разумным и богобоязненным человеком, избрали высшим иерархом всего украинского духовенства. Его богато одарили подношениями и доверили ему духовное и светское управление пограничными селениями и целой местностью в Украине, положившись на его ловкость и умение, которые, однако, были не чем иным, как обманом и проделками подлеца. В награду за его старание ему предложили Киевскую метрополию, которую не могли отдать никому другому, кроме него. Заняв место в Киеве, он был столь хитер и искусен во всех своих начинаниях, что его почитали совершенно святым и вскоре, если бы это только было возможно и не вызвало подозрений, причислили бы к лику святых еще при жизни и молились бы на него. Брюховецкий стал генералом также и благодаря его помощи и проискам и обходился с другими по своему усмотрению. Ведь архиепископ, который, как полагают русские, не был способен ни лгать, ни говорить неправду, считал тех открытыми бунтовщиками, так что они принуждены были, как полагали, оставаться в Нежине в тяжком заточении. Наконец они тайно отослали свои челобитные к Его Царскому Величеству в Москву, удостоверяя через посланцев свою совершенную невиновность и прося освободить их от безвинного заключения, и, поскольку на них пало подобное подозрение, из-за которого им не доверяли более оставаться на Украине, позволили выехать с женами, детьми и всеми домочадцами в Москву и провести там в покое остаток жизни. Все их жалобы, однако, остались без внимания. Чтобы избавиться от них, было объявлено, что вскоре их освободят из заточения и огласят приказ Его Царского Величества обо всем. Тем самым Брюховецкому намекнули, что он может обойтись с ними по своему усмотрению, наказав или отпустив их по их казацкому праву. Брюховецкий же давно желал использовать столь подходящую возможность и избавиться от всяких мыслей о них по собственному усмотрению. Когда сняли русскую стражу, охранявшую заключенных, он приказал, не поднимая шума, забрать их из Нежина связанными по рукам и ногам и, отвезя на несколько миль, зарезать в городишке Ромны[353]. Эта жестокая расправа возбудила большое внимание всех казаков. Ведь Сомко, Золотаренко и другие шесть полковников, которых зарезали вместе с ними, всегда совершенно честно и верно служили Его Царскому Величеству. Их невозможно было отторгнуть от русских ни силой оружия, ни каким-либо насилием, не говоря уже о многих сколь угодно сильных посулах Польской короны и иных казаков, которые отдались Польской короне. Они желали во всем удостоверить свою верность и преданность русскому государству, чтобы в будущем пользоваться ее плодами, но теперь были столь дурно вознаграждены за свою верность.

После долгого промедления сначала литовские, а затем и коронные войска отложились в начале осени от конфедерации, прося Его Королевское Величество и республику о прощении. Они получили весьма милостивое прощение и, с некоторыми условиями, подчинились Его Королевскому Величеству и военачальникам, обещая со всей возможной верностью служить отечеству как подобает против его врагов и вернуть отторгнутые и завоеванные области. Тотчас следом за тем генерал-вагенмейстер Великого княжества Литовского Пац переправился с левым крылом литовских войск через Днепр и захватил замок Красное и Долугов. За ним последовал великий генерал Сапега с правым крылом и стал лагерем у Мигновичей в двенадцати милях от Смоленска. Полковник Кмитич завоевал замок Ельню, а его отряды разгуливали до Вязьмы. Пац же, став воеводой смоленским и наказным полководцем Великого княжества Литовского[354], остановился лагерем в Прудках, в восьми милях от Смоленска.

Это непредвиденное вторжение и нападение возбудило у русских большую тревогу в стране. Приказали созвать спешное ополчение по всему государству, отправив окольничего князя Юрия Никитича Барятинского в Смоленск, боярина и наместника тверского князя Ивана Андреевича Хованского в Великие Луки, а боярина и наместника новгородского князя Якова Куденетовича Черкасского в Можайск, чтобы собрать там войска и напасть на наступающего врага. Его Величество король Польский вместе с великим генералом Потоцким переправился с коронной армией через Днепр у Ржищева и, овладев несколькими замками на этом берегу Днепра, а именно Воронковым, Голубовым, Борисполем, Острой и другими, расположился лагерем под Острой. Из-за этого боярину и наместнику смоленскому Петру Васильевичу Шереметеву приказали отправиться в Севск, собрать там войско, дать отпор и оборонять с этой стороны границу, соединившись с окольничим и воеводой князем Григорием Григорьевичем Ромодановским, а также с вновь избранным казацким генералом Иваном Брюховецким, который обосновался с немногими казаками в Батурине, против королевского лагеря. Возле Полоцка и Витебска хозяйничали литовские добровольцы Чарнавский, Дятлович и другие, проникая до окрестностей Великих Лук. Они разграбили и разорили многие области. Сходным образом действовал вокруг Пскова Слепой Сержант[355]. Следом за тем воеводе Хованскому дали приказ спешно собрать вольных людей, приведя в готовность новгородские и псковские войска, и оборонять границу от рубежа[356], оказывая сопротивление. Войска, однако, не могли спешно собраться частью из-за дурного осеннего пути и переменчивой погоды, частью потому, что помещики совершенно обеднели из-за отмены медной монеты и не имели средств, чтобы вооружиться и нести службу. Из казны же им ничего не давали, поэтому польские отряды нанесли на границе большой ущерб и хозяйничали по своему усмотрению. Окольничий и воевода Барятинский, собрав в Смоленске около десяти тысяч всадников и несколько полков пехоты, хотя и пытался несколько раз совершать вылазки против литовских войск, но добился немногого.

Башкирцы, восставшие против Его Царского Величества, все еще не желали покориться и признать подданство, хотя боярин и генерал князь Федор Волконский несколько раз разбил и рассеял их. Они нападали и причиняли ущерб по мере своих сил. К тому же этот край был столь обременен налогами, поборами и злоупотреблениями, а простой люд столь страдал от угнетения, что отовсюду доносились стоны и жалобы.

В Астрахани также был тяжкий и опасный бунт против губернатора и чиновников, которые весьма угнетали простой люд. Этот бунт случился, поскольку генерал-губернатор князь Григорий Сунчалеевич Черкасский тогда отсутствовал, будучи с войском в походе из-за нападения башкирцев. Были убиты управители, оставшиеся в Астрахани замещать его, а также более тысячи человек[357].

Исполнение договора, заключенного между Москвой и Швецией в Кардисе, двинулось вспять, хотя он и был утвержден и подтвержден клятвами обеих государей. Надлежало устроить новый съезд на ливонской границе, на Плюссе. Шведы, однако, были весьма высокомерны и требовали от русских большую сумму денег. Посему в этот раз договор не вступил в силу, а комиссары с обеих сторон были вынуждены расстаться, не исполнив своего дела и оставив его нерешенным.

К курфюрсту Бранденбурга необычным образом отправили через Курляндию в Пруссию совсем молодого подполковника по имени Кармихель с письмом Его Царского Величества, которое Нащокин написал тайно и искусно[358]. Царь желал, чтобы курфюрст, оборонившись от нападения турок и наведя порядок на своих границах, способствовал единению русских с поляками, действуя во всем заодно с ним и часто сообщаясь письмами.

Турок также предпринял в этот год поход в Римскую империю большим войском. Не встретив почти никакого сопротивления в Римской империи, в особенности в наследственных землях[359], он вторгся в Моравию, Лаузиц, Верхнюю Силезию и Богемию, грабя и разбойничая, сжигая села и деревни. Он угнал много тысяч человек в плен, где всех их увели в рабство и продавали за малые деньги. Таким образом вся Римская империя была в большом страхе и разорении от жестокого врага, вторгшегося в наследственные земли тремя сильными армиями. Он взял Нойхаузен[360] и другие крепости, но не оставил в них гарнизоны, а предал огню. Хотя светлейший граф[361] и чинил ему ущерб небольшими отрядами, но не мог отважиться на открытое сражение, так что турки в этом году остались хозяевами в наследственных землях.

1664 год

2 января в царскую резиденцию Москву прибыл посланец польского короля по имени Самуил Венцлавский[362], который перед тем был секретарем у блаженной памяти генерала Гонсевского, также и во время его плена здесь в Москве, а ныне был произведен и назначен комнатным секретарем Его Величества короля Польского. Его сопровождали девять или десять человек. Он расположился на другой стороне реки Москва на том же дворе, где находился под стражей блаженной памяти генерал.

3 января Его Царское Величество затребовал польского посланника Венцлавского на прием. Произнеся приветствие, тот передал королевское письмо. Оно касалось вероломного Яна Новожинского, который первый был виновен в смерти генерала Гонсевского и в его убийстве. В конце концов он, отправившись добровольцем на русскую границу, попал в плен к людям Его Царского Величества и содержится в тюрьме в Смоленске. Король просил Его Царское Величество как христианского государя выдать Новожинского, чтобы тот получил заслуженную расплату вместе с другими виновными в убийстве и чтобы другие неверные и вероломные подданные как Его Королевского Величества, так и Его Царского Величества не подражали ему в бегстве в подобных обстоятельствах. Поскольку, однако, русские придерживались определенного мнения о том, что Польская корона хочет предложить им мир через это посольство, то спросили, не уполномочен ли посланник сообщить что-либо устно о том, что упоминалось в письме. На это он коротко ответил после недолгого размышления, что ему было приказано говорить и вести переговоры только о вещах, упомянутых в письме, и ни о каком другом деле.

4 января польский посланник настаивал через своего пристава, что желал бы говорить с думным дворянином Нащокиным о некоем деле.

5 января польский посланник был в Посольском приказе у думного дворянина Нащокина и сообщил тому, что великий канцлер Великого княжества Литовского господин Пац велел ему напомнить господину Нащокину, чтобы тот продолжил и не оставлял дело мира на условиях, принятых им на переговорах во Львове. Его Королевское Величество лично направился со своими войсками на русские границы, не имея другого намерения, кроме как только и единственно двинуться со своими комиссарами, назначенными для устроения переговоров, под Севск ради поисков почетного мира и дарования покоя странам и людям, которых доверил ему Всевышний. Поскольку, однако, он не имел ни полномочий, ни приказа вести далее переговоры об этом деле, то в этот раз вынуждены были остановиться на этом.

8 января посланник польского короля получил при прощании царское письмо, которое гласило, что если Его Королевское Величество освободит и отошлет в Смоленск стрелецкого полковника Ивана Монастырева, то взамен ему выдадут искомого Новожинского.

10 января польского посланника Венцлавского вновь вызвали в Посольский приказ для нового совещания о мире с думным дворянином Нащокиным. Поскольку, однако, он не желал вступать в переговоры относительно мирного договора, его спросили, не согласится ли он передать господину канцлеру Пацу, чтобы тот убедил Его Королевское Величество возобновить переговоры о мире и назвать место и время их продолжения. Он ответил, что, если Его Царское Величество соблаговолит отправить ради этого гонца к Его Королевскому Величеству, то Его Королевское Величество рассмотрит это дело.

16 января польский посланник Венцлавский уехал вместе с гонцом Его Царского Величества стряпчим Кириллом Пущиным, отправленным из Москвы с письмом, побуждавшим назвать место и время для переговоров и послать этого Венцлавского или кого-либо другого в Москву к Его Царскому Величеству с необходимыми полномочиями[363].

19 января вернулись в Москву, совершенно не исполнив дела, великие комиссары – окольничий и наместник башкирский Василий Семенович Волынский со товарищи, назначенные на ливонскую границу, дабы уладить со шведами недоразумения, которые возникли после заключения мира в Кардисе.

28 января отправили в ссылку в Казань, не проведя разбирательства, двух польских переводчиков – Людвига Ширецкого и Яна Булака. Казацкий полковник Василий Дворецкий оклеветал их без всякой вины в том, что они якобы были неверны Его Царскому Величеству и побуждали казаков вновь перейти на польскую сторону.

3 февраля Его Царское Величество лично устроил в поле под Новодевичьим монастырем смотр вновь собранным в Москве войскам, частью чтобы достойно принять прибывающего английского посла, частью из-за противоречивых известий с Украины – на тот случай, если дрогнут отправленные против врага войска. Этот смотр был устроен с большой пышностью и торжественностью ради множества иностранцев, которые в то время находились в Москве, ибо русские обращают больше внимания на славу и молву, чем на доброе управление и воинский распорядок. Однако, оставив все подобные соображения, следует справедливо засвидетельствовать, что на устроенный в форме двора или замка с отапливаемым покоем театр, где лично находился Его Царское Величество со своими вельможами, и на другие ненужные и бесполезные для подготовки к войне расходы истратили около восьмидесяти тысяч рейхсталеров. Прямо над театром находился великолепный наряд из ста пятидесяти тяжелых пушек, не считая полевых и полковых орудий и мортир, которые разделили между полками. Конница насчитывала около семнадцати тысяч человек, а пехота до двадцати тысяч и более. Все войска были хорошо обучены и вооружены самым роскошным образом. После смотра до поздней ночи стреляли и давали залпы из орудий.

5 февраля все было готово к приему посла английского короля. Возникло, однако, несогласие среди тех, кто должен был сопровождать его со двора, где он оставался на ночь, в миле от резиденции Москвы. К тому же отправленные к ним гонцы все сбились с пути, так что дело задержалось до темной ночи. Посол не соглашался въехать ночью, а остановился на ночь в полумиле от города.

6 февраля с большой пышностью принимали английского посла графа Чарльза Ховарда. Его свита состояла из 72 человек. Он также привез с собой супругу и сына. Вся конница, смотр которой был четыре дня назад, выехала навстречу ему в поле, пехота же встала по обе стороны дороги, начиная от места, где русские приставы, одним из которых был думный дворянин Иван Афанасьевич Прончищев, а другим – некий дьяк[364], встретили посла. Его посадили в сани, отправленные ему навстречу царем, и сопровождали вплоть до посольского двора, который в этот раз был устроен в доме голландского купца Давида Ритцена[365], представлявшем собой роскошные каменные палаты. Посол со своим сыном поместились в двух больших санях, обитых изнутри соболем, а его супруга и ее служанки – в зимнем возке, покрытом красным бархатом с серебряной гравировкой. Дворяне и прислуга посла ехали верхом вместе со многими знатными царскими дворянами, одетыми самым роскошным образом, на царских лошадях. Это посольство принимали с такой роскошью, что я до того не видел, чтобы в Москве кому-либо воздавали подобную честь и уважение. Несмотря на это посол сразу по прибытии отослал грамоту, жалуясь на неуважение и оскорбление, причиненное ему, а с ним и его королю и государю, Его Величеству королю Англии, накануне, когда он готовился к въезду. Ведь его задержали до ночи и в конце концов, введя в заблуждение, не приняли, так что он, паче чаяния, был вынужден остановиться за городом. Это великое оскорбление не в обычае у других учтивых народов, так что тех, кого найдут в этом виновными, следовало бы справедливо наказать.

11 февраля посол английского короля был на открытом приеме у Его Царского Величества в Грановитой палате. Его ввели самым роскошным образом и принимали с великим уважением. Первым навстречу ему отправили стольника Ивана Андреевича Хилкова[366], затем Никиту Ивановича Шереметева, а перед палатой для приемов – боярина князя Ивана Алексеевича Воротынского. Его приставами, которые ввели его, были окольничий Василий Семенович Волынский и думный дворянин Иван Афанасьевич Прончищев. Палату для приемов и придворных служителей украсили самым роскошным образом золотом и серебром, жемчугом и драгоценными камнями, соболями и дорогими мехами. Этот чрезвычайный посол передал Его Царскому Величеству, что Его Величество король Англии весьма благодарен за помощь, оказанную ему в его изгнании, когда тот передал ему некоторую сумму денег[367]. Ныне же, когда Всевышний позволил ему, Его Королевскому Величеству, занять в Англии престол славного государя, блаженной памяти его отца, возвеличив и укрепив его в наследовании государства, Его Царское Величество послал поздравить его через своих великих послов, стольника князя Петра Семеновича Прозоровского со товарищи, побуждая к возобновлению доверия и дружбы и доброй переписке, которую издревле имели достохвальной памяти предшественники их обоих. Его Величество король Англии, отвечая на это посольство и желая возобновить доброе доверие, пожелал отправить и послать этого чрезвычайного посла, будучи совершенно убежден в необходимости этого и искренне склоняясь к тому, чтобы во время этого посольства наилучшим образом обсудили и устроили все, что будет способствовать дальнейшему продолжению и укреплению добрых сношений между обоими государями, Его Королевским и Царским Величествами. Об этом посол желал объявить и сказать больше во время будущих переговоров.

12 февраля разослали приказ всему ополчению быть готовыми и отправить продовольствие в Калугу санным путем.

13 февраля английский посол был сначала перед Его Царским Величеством, а затем с переговорщиками, ближним боярином и наместником астраханским князем Никитой Ивановичем Одоевским, а также с ближним боярином и наместником суздальским князем Юрием Алексеевичем Долгоруковым, окольничим и наместником башкирским Василием Семеновичем Волынским, думным дворянином и наместником елатомским Иваном Афанасьевичем Прончищевым, посольским старшим дьяком Алмазом Ивановым и латинским дьяком Лукьяном Голосовым. Там он говорил о беспошлинной торговле, которую издревле обещали английским купцам в награду за открытие Архангельской гавани[368], подтвердив и удостоверив это многими дипломами и привилегиями достохвальных предшественников Его Царского Величества. Несколько лет назад, однако, Его Царское Величество запретил и приостановил ее доныне из-за внутренней войны в Англии[369]. Английский же король желал, чтобы Его Царское Величество соблаговолил в соответствии с привилегиями своих достохвальных предшественников устроить беспошлинную торговлю, которая была основой и главным условием добрых отношений и доверенной дружбы обоих государей, восстановив ее в полном объеме и возобновив и укрепив своим подтверждением, и тем подтвердил прежние добрые сношения между обоими государствами. Русские же не хотели и слышать ни о какой беспошлинной торговле, но утверждали, что некоторые английские купцы получили подобные привилегии в качестве особой милости от достохвальных предшественников Его Царского Величества. Затем, однако, сама Английская компания[370] не выполнила многие пункты договора с Его Царским Величеством. Также и Его Величество король Англии, достохвальной памяти государь Карл I, отец нынешнего государя, Его Королевского Величества, когда против него выступила вся Англия, а с ней и эта русская компания, нарочно просил Его Царское Величество, чтобы тот отнял привилегию у этой компании как у бунтующих подданных и отобрал дар свободной торговли[371]. Его Царское Величество справедливо отнял у них эту привилегию и вольность законным образом по желанию и просьбе славной памяти Его Королевского Величества. Теперь же их можно было бы возобновить, однако пошлины принадлежат к государственным доходам и их поступления нельзя прекратить в нынешнее время, когда Его Царское Величество обременен многими и разнообразными могущественными врагами и непрерывно находится в великой готовности к войне. В остальном же Его Царское Величество весьма охотно желает возобновить и укрепить во всем прежнее доверие с Его Величеством королем Англии. Английский посол, однако, совсем не хотел с этим согласиться, объявив, что свободная торговля в соответствии с привилегиями издревле была причиной, началом и основой доброго доверия между обоими государствами и должна быть таковой и впредь, иначе невозможно договориться и укрепить добрую и доверенную дружбу. К тому же он должен был объявить также и другие предложения, доверенные ему Его Королевским Величеством и полезные в нынешнем положении Его Царского Величества. Он, однако, мог изложить их, согласно ясно выраженному приказу Его Королевского Величества, не раньше, чем добившись возобновления, подтверждения и укрепления свободной торговли в соответствии со старыми привилегиями и грамотами. В противном случае невозможно что-либо заключать и вести переговоры.

17 февраля английского посла вновь вызвали на переговоры. Русские желали непременно добиться от него предложений Его Величества короля Англии, касавшихся нынешних русских дел, и лишь в конце объявить свое суждение об условиях торговли, которые якобы являются частным, а не государственным делом. Посол был с этим совершенно не согласен и стоял на том, чтобы в соответствии с ясно высказанным приказом Его Величества короля Англии не переходить ни к какому иному делу без полного подтверждения стародавней свободной торговли. Русские начали подчеркивать великие благодеяния, оказанные Его Царским Величеством Его Королевскому Величеству в его изгнании. То, что у Английской компании отобрали свободу торговли, привело якобы не к убытку, а к выгоде и пользе Его Королевского Величества, ибо те изменили своему государю. Англичанин ответил, что это благодеяние возместили уместной оплатой и большой благодарностью, ныне же подобает, чтобы Его Королевское Величество не позволил отнимать у жителей и верных подданных своего государства ничего из прежних привилегий, а постарался восстановить их в прежнем состоянии. К тому же боярам и советникам Его Царского Величества хорошо известно, что эту свободную торговлю даровали и утвердили не отдельным английским купцам как милость, которой они были достойны, но всей Английской компании в качестве полного возмещения за найденную английскими судами Архангельскую гавань. Его Величество король Англии ныне отправил его, посла, к Его Царскому Величеству требовать это от русского государства как принадлежащее королю и как справедливый и истинный долг. Не следует полагать, что он прибыл сюда просить о милости, на деле же он намерен по праву взыскать долг, без удовлетворения которого невозможно говорить о прочем.

19 февраля английский посол вновь был на переговорах. У него еще раз выпытывали, намерен ли он открыть обещанные предложения и перейти к дальнейшему, на что он ни в коем случае не хотел согласиться. После этого бояре и господа переговорщики объявили ему, что Его Царское Величество не может теперь позволить свободную торговлю из-за больших военных расходов, поскольку он вовлечен в несогласия со многими государствами и войну с весьма могущественными врагами. Если же Всевышний позднее споспешествует миру его государства со всеми соседями, то некоторым английским купцам, имена которых ныне следует уточнить, из уважения к доверенной дружбе с Его Величеством королем Англии может быть дозволена беспошлинная торговля на определенную сумму. Посол, однако, не хотел принять и это заявление, вновь настаивая на подлинном обновлении и подтверждении прежних привилегий. Далее он требовал истинного и справедливого удовлетворения за оказанное ему перед его въездом неуважение, как это принято у других христианских государей. Ведь он, будучи совершенно готов к въезду, принужден был провести ночь перед царской резиденцией, не зная тому причины. В противном случае он не будет ни о чем более вести дальнейшие переговоры и вынужден настаивать на своем отъезде из-за великого неуважения к Его Королевскому Величеству и всей Английской короне. Наши же обвиняли посла в сильнейшем упрямстве и уверяли, что он, продолжая таким образом, намерен намного более разрушить доверие между обеими государями, нежели укрепить его. Вне всякого сомнения, его государь, Его Величество король Англии, который, как следует из предыдущих сношений, был настроен весьма искренне, не приказывал ему подобного. Что же касается его требования относительно неуважения, оказанного ему лично, то он перед тем и сам предложил, чтобы служители, которых найдут виновными в этом, были наказаны в соответствии с обычаями Его Царского Величества и этой страны, а самому послу не пристало придавать этому делу столь большое значение и выдвигать столь суровые требования. К тому же Его Царское Величество претерпел много большее неуважение, нежели он, посол, поскольку его люди вынуждены были напрасно ожидать целый день с утра и до темной ночи, напрасно приготовив все, посол же мог въехать вовремя, если бы сам пожелал этого. Поскольку, однако, из-за несвоевременных требований и совершенно непочтительного начала в конце концов стало слишком поздно, Его Царское Величество не желал допустить, чтобы чрезвычайный посол его доверенного друга, Его Величества короля Английского, въехал ночью, а не днем[372]. В конце концов после долгих разногласий наши поднялись и объявили послу, что Его Царское Величество желает видеть его сегодня у своего царского стола. Они же теперь не имеют времени для переговоров, а намерены сообщить все, что услышали от него, Его Царскому Величеству и дать ответ на это в другой раз. С этими словами господа переговорщики вышли из палаты, посол же оставался там со своим приставом, думным дворянином Прончищевым, пока не прибыл от Его Царского Величества стольник Никита Иванович Шереметев и не проводил господина посла к царскому столу, который был приготовлен в Грановитой палате самым роскошным образом. Его Царское Величество сидел в одиночестве за отдельным столом, господин посол с несколькими боярами – за другим и английские дворяне с несколькими русскими знатными людьми – за третьим. Все происходило с большой пышностью по обычаю этой страны и т. д.

21 февраля стряпчий Кирила Пущин, отправленный с царской грамотой к Его Величеству королю Польскому, вернулся в Москву без какого-либо письма. Польские и литовские отряды, проникавшие вплоть до Карачева на расстоянии тридцати миль от Москвы, разграбили все его пожитки, так что сам он едва спасся.

24 февраля прежний секретарь Венцлавский прибыл в Москву в качестве посланника от Его Величества короля Польского.

25 февраля он был на открытом приеме у Его Царского Величества в новой деревянной палате[373]. После того как он передал королевское письмо, Его Царское Величество спросил устно о здоровье Его Королевского Величества. Он отвечал: «Когда я выехал от Его Королевского Величества, моего всемилостивейшего государя, то оставил его в добром здравии при своем войске, набранном из поляков, литовцев, немцев и других христианских народов, а также татар и казаков, под Севском на русской границе, намеренным счастливо исполнить в дальнейшем свой храбрый замысел». Эти весьма решительные слова совершенно смутили как Его Царское Величество, который до сих пор предчувствовал успех действий против поляков и не предполагал перемену судьбы, так и всех присутствовавших при этом советников. Ведь этот народ ныне совсем ни во что не ставил и совершенно презирал поляков, так что они не могли вообразить, чтобы поляки были столь дерзки и решились появиться на их границе. В этот раз, однако, они перенесли все это молча и спросили далее, уполномочен ли посланник передать что-либо на словах. Тот ответил, что данное ему поручение станет ясным после прочтения королевского письма. После этого ему дали знак выйти. Думному дворянину Нащокину и канцлеру Посольских дел Алмазу тотчас же приказали вести с ним дальнейшие переговоры и разузнать, к чему устремлены намерения польского короля. Король объявил в своем письме, что он, благодаря милостивому заступничеству Всевышнего, достаточно силен для того, чтобы не только отомстить и возместить причиненные ему поношение и оскорбления, разорение страны и людей, доверенных ему Богом, и неслыханное пролитие невинной крови, но и отплатить русскому государству сторицей за все причиненные несправедливости. Он, однако, как христианский государь, намерен предоставить все произошедшее справедливому приговору и отмщению Господа, приняв добрую склонность Его Царского Величества к миру. Он пожелал поэтому объявить через этого своего посланника свою склонность к справедливому христианскому миру таким образом, чтобы это не причинило ущерба и неудобств его стране и людям и не уронило его королевское достоинство. Также он желал осведомиться и узнать о дальнейших намерениях Его Царского Величества, о чем его посланник далее сообщит и даст разъяснения. Король просил выслушать этого посланника и принять его слова на веру.

В тот же день думный дворянин Нащокин и канцлер Алмаз явились для переговоров с польским посланником в Посольском приказе. Объявив о многих обстоятельствах, посланник сообщил, что он уполномочен Его Королевским Величеством и всей Польской республикой вести переговоры таким образом, чтобы русские комиссары в трехнедельный срок явились в Севск, имея с собой совершенные полномочия для заключения достойного мира, так как Его Королевское Величество и Польская республика уже поставили назначенных комиссаров при войске. Там обе стороны смогут через своих посланников договориться в дальнейшем о времени и удобном месте для переговоров.

Английскому послу его пристав сообщил, что король и Польская республика прислали этого своего посланника, умоляя ради Бога о мире. Господин посол, однако, не желал ничего знать об этом деле, полагая, что тот послан сообщить ему с прежней грубоватой хвастливостью о чем-то, не имеющем значения в будущем.

29 февраля вновь пригласили на переговоры посла английского короля. Во-первых, его укоряли в том, что в латинской грамоте, которую он передал, он не удостоил Его Царское Величество подобающим тому титулом, поскольку вместо «пресветлейшего» и «вельможнейшего» того написали в ней лишь «светлейшим» и «превосходнейшим». Затем вновь попытались выведать предложение, которое он должен был передать. Посол же отвечал, что он удостоил Его Царское Величество совершенно употребительного титула, если же им таковой не нравится, то им следует знать, что его король и государь повелел ему обращаться к Его Царскому Величеству с оказанием той же чести и уважения, что и к нему самому, его королю и государю. В соответствии с этим он не желает отказываться от того, чтобы в дальнейшем писать этот титул, как пожелает, им же надлежит равным образом показывать со своей стороны добрые намерения по отношению к Его Королевскому Величеству и Английскому королевству, возобновив и утвердив существовавшую издавна свободную торговлю в соответствии со старыми привилегиями. Он явился теперь выслушать решение Его Царского Величества по этому пункту в соответствии с согласием, которое дали на предыдущих переговорах, пообещав доставить требования посла Его Царскому Величеству и передать ему подробный ответ. В противном случае он полагал бесполезным являться более на переговоры. Русские объявили, что у Его Царского Величества совершенно нет ни повода, ни причины отказываться от столь значимого дохода в пользу беспошлинной торговли. Ведь во время последнего посольства, которое Его Царское Величество отправил в Англию, английские купцы отказали Его Царскому Величеству в денежном займе на нынешнюю войну, а Его Королевское Величество не поспособствовал набору обещанных трех тысяч человек[374]. На это посол отвечал: «Хотя Его Королевское Величество и позволил резиденту Его Царского Величества нанять в Англии три тысячи человек, но лишь на средства Его Царского Величества, а не на свои. Английские купцы же, потерявшие в прошедшей войне все свои средства, не могли предоставить столь большую сумму денег, которую требовал великий посол Его Царского Величества. К тому же никто не согласится покупать за деньги то, что перед Богом принадлежит ему по праву». В тот же день думный дворянин Нащокин и канцлер Алмаз имели переговоры с польским посланником и порешили, что великим комиссарам Его Царского Величества, ближнему боярину и наместнику астраханскому князю Никите Ивановичу Одоевскому со товарищи, надлежит явиться 25 марта в Новгород-Северский и оттуда договориться с поляками о встрече.

2 марта объявили по всему государству о том, что надлежит быть готовыми к походу.

3 марта изменили прежнюю договоренность, заключенную с поляками, и порешили, что русским великим комиссарам надлежит явиться в Севск 30 марта.

4-го того же месяца вновь изменили это и заключили, что явятся 10 апреля в Новгороде-Северском.

5-го того же месяца, поскольку это не понравилось русским, твердо заключили, что русским комиссарам надлежит явиться 10 апреля в Брянск. Оттуда они должны вести переговоры о времени и месте встречи. Эту договоренность записали и скрепили клятвой польский посланник и дьяк по имени Ефим Юрьев.

8 марта одного из числа великих комиссаров, а именно думного дворянина Нащокина, отправили в Брянск вместе с дьяком Федором Михайловым, чтобы оттуда договориться с поляками относительно времени и места переговоров, прежде чем прибудут прочие.

В тот же день с границы пришло известие, которое полагали совершенно надежным, что польский король умер, а его войска следом за тем разделились и каждый обратился в бегство туда, куда полагал наиболее удобным. Русским генералам приказали преследовать бегущего врага всеми возможными способами, начатую же поездку на съезд, о котором договорились, отложили.

23 марта, после того как пришло совершенно надежное известие о том, что польский король еще жив и пребывает при литовском войске в Могилеве в добром здравии, отправили писаря Петра Долгова с письмом от русских великих комиссаров к польским комиссарам. Тех убеждали явиться между Могилевом и Смоленском и вести переговоры о месте и времени съезда с их коллегой, думным дворянином Нащокиным, заключив предварительные договоренности. Они же намеревались меж тем прибыть так скоро, как только позволит предстоящий тяжелый путь. Думному дворянину Нащокину приказали отправляться из Брянска в Смоленск.

27 марта к посланнику господину Венцлавскому прибыл гонец от Его Величества короля Польского, по имени Самуил Богданович, с приказом направить доверенные ему переговоры к тому, чтобы съезд состоялся.

28-го того же месяца польский посланник вновь был в Посольском приказе на переговорах с думным дворянином Григорием Борисовичем Нащокиным и канцлером Алмазом. Заключили, что русские великие комиссары явятся 20 апреля в Смоленск, а польским великим комиссарам надлежит пребывать неподалеку.

30-го того же месяца поляк вновь был на переговорах. От него требовали, чтобы переговоры, в соответствии с его предшествующим мнением, состоялись в Новгороде-Северском, в окрестностях которого надлежало бы 1 мая явиться великим комиссарам обеих сторон. Это, однако, устроили лишь для того, чтобы испытать этого поляка и, если он будет нетверд в своих прежних словах, иметь повод и причину для упреков польскому народу в его несправедливости и лживых начинаниях, а также возможность приостановить устроенные переговоры и продолжать войну, поскольку враг начал колебаться, а наши войска пребывали в готовности. Посланник, однако, не только остался при своем прошлом мнении, но и объявил, что Его Королевское Величество воистину не приказывал ему ничего иного, кроме как устроить съезд на определенных местах в окрестностях Севска, он же согласился на встречу для переговоров под Смоленском вследствие желания Его Царского Величества. Русские же были теперь высокомернее, чем восемь дней назад, и объявили посланнику весьма язвительно, что им, полякам, совершенно невозможно доверять, ведь прошлой осенью во Львове они обещали думному дворянину Нащокину как можно скорее устроить съезд и не начинать войны до тех пор, пока он не будет завершен. Вопреки всему этому сам король лично выступил со всеми своими силами, поскольку после того, как было дано это обещание, царские войска разошлись, не ожидая нападения, и силой прошел через владения подданных Его Царского Величества – казаков, вторгся в конце концов вплоть до русской границы и позволил своим отрядам, не встречавшим никакого сопротивления, разорять государство далеко внутри границ. Когда же Его Царское Величество поднялся на ноги, обратив против него острие, король, не встретив удар, не говоря уже о том, чтобы оказать какое-либо сопротивление, утратил мужество и покинул поле боя, отступив с великой поспешностью. Вследствие этого полякам нельзя было доверять и в будущем, поскольку они всегда стремились лишь к пролитию крови и никогда – к установлению мира. Поляк отвечал с достоинством, объяснив, что Нащокину не обещали во Львове перемирия, как бы сильно он на том не настаивал, а Его Королевское Величество выступил на границу, чтобы защитить своих угнетенных подданных, освободив их от тяжкого русского ярма и вновь приведя под свою власть. Посланник хотел говорить и далее, но русские поднялись, не выслушав его.

31 марта немецкого подполковника по имени Корнхольц послали с царским письмом к курфюрсту Бранденбурга. Он должен был тайно отправиться из Динабурга через Курляндию в Пруссию и просить курфюрста, чтобы тот, ввиду нынешнего вторжения турок в Римскую империю, предостерег Польскую корону от дальнейших враждебных действий против России и побудил к миру, дабы позаботиться в этих обстоятельствах о защите себя и своих земель.

2 апреля польский посланник Венцлавский был у Его Царского Величества. Его отпустили, дав ему грамоту Его Царского Величества. В ней сообщалось, что великие комиссары готовы со дня на день прибыть в Смоленск.

4 апреля польский посланник заключил, подписал, заверил и укрепил данными прежде клятвами соглашение о том, что русским комиссарам надлежит явиться в Смоленск 1 мая, поляки же также будут наготове в его окрестностях[375].

22 апреля в два часа ночи посла английского короля пригласили в передний покой к Его Царскому Величеству для тайного приема[376]. Все лестницы, переходы и мостовые были одеты там роскошными персидскими коврами, а все покои – золотой и серебряной вышивкой, несмотря на то что в тот раз разразился сильный дождь и многие драгоценные вещи, которые покрывали открытые переходы и лестницы, были совершенно испорчены. Войдя в палату, где Его Царское Величество сидел на весьма роскошном троне, покрытом алмазами и драгоценными камнями, золотом и серебром, посол поклонился по своему обычаю и просил о тайном приеме. После этого комнатным стольникам и дворянам дали знак выйти, так что в комнате с Его Царским Величеством остались лишь семь сенаторов или бояр, посол, его секретарь и толмач. Затем посол начал весьма пространно зачитывать на английском языке по бумаге о всех состоявшихся переговорах, повторяя, что произошло за почти девяносто лет[377] между двумя государствами, а именно то, как Английской компании разрешили беспошлинную торговлю, утвердив и удостоверив это обширными привилегиями. Его Царское Величество, однако, недавно приостановил ее, так что о ней не было речи из-за продолжавшейся в Англии внутренней войны. Его Величество король Англии склонен к тому, чтобы продолжать дальнейшие сношения с Его Царским Величеством в добром доверии и на том же старом основании, какие бы потребности и нужды не возникли при этом в будущем у обоих государств. Равным образом Его Королевское Величество желал бы в дальнейшем, чтобы Его Царское Величество с достоинством достиг доброго согласия со своими нынешними врагами и приступил, избегая дальнейшего кровопролития, к заключению мира, приведя свою страну и людей в состояние доброго спокойствия. Уважение и почтение, которыми Его Величество король Англии пользуется среди всех христианских государей, весьма споспешествовали бы этому делу, поскольку в особенности государи, вовлеченные ныне в войну и имеющие несогласия с Его Царским Величеством, не могут пренебречь этим. Эта речь вместе с переводом длилась около четырех часов, и посол, вероятно, мог заметить, что Его Царскому Величеству с трудом удавалось столь долго сидеть и слушать столь пространное объяснение, так что посол просил дать благосклонный ответ на это его прошение и, когда он его получит, отпустить его. Его Царское Величество отвечал устно, что невозможно тотчас дать ответ на столь длинное и пространное предложение, следует же передать письменное предложение и ожидать ответа после того, как его переведут и вполне поймут. При этих словах палату отворили и позволили всем войти. Его Царское Величество потребовал кубок и, поднявшись с трона и сняв шапку, выпил в честь посла за доброе здоровье и всяческий успех Его Величества короля Англии. Выпив, Его Царское Величество своими руками протянул каждому по кубку – сначала послу, затем всем обступившим их сенаторам и английским дворянам, а также переводчикам. Каждому надлежало тотчас выпить за здоровье Его Величества короля Англии. Затем равным образом пили по кругу за здоровье госпожи старой королевы, матери Его Королевского Величества. Посол начал тост за здоровье Его Царского Величества, а следующие за ним желали пить за царевичей. Поскольку, однако, в это время начали звонить в колокола к заутрене по случаю праздника святого рыцаря Георгия, которого русские весьма почитают, Его Царское Величество с большой учтивостью просил у посла прощения, объявив, что его намеревались принять много лучше. Однако из-за бури, продолжавшейся всю ночь, а также из-за недостатка времени, вызванного затем пространной речью, которая ничуть не утомила Его Величество, тот бодро направился на божественную службу, дабы отпраздновать праздник святого рыцаря Георгия по обычаю своих достохвальных предков, и просил посла в этот раз извинить себя. С этими словами посла отпустили и с прежними обычными церемониями проводили за четыре часа до света из царского замка на его двор. Его Царское Величество, сняв тяжелые одежды, тотчас направился на божественную службу в церковь Святого Георгия, находящуюся наверху в замке[378].

24 апреля назначенные для съезда великие комиссары, ближний боярин и наместник астраханский Никита Иванович Одоевский, ближний боярин и наместник суздальский князь Юрий Алексеевич Долгоруков-Оболенский, окольничий князь Дмитрий Алексеевич Долгоруков, думный дворянин Григорий Борисович Нащокин и посольский канцлер Алмаз Иванов, удостоились поцеловать руку Его Царского Величества в соборе Богоматери и, приняв благословение от митрополита Крутицкого[379], получили свои наказы.

29 апреля русские великие комиссары все вместе отбыли из Москвы.

12 мая великие комиссары со всей своей свитой, состоящей из ста дворян, двух конных рот и двух тысяч человек пехоты, прибыли в Смоленск[380].

18 мая стрелецкий капитан Афанасий Шилов отправился от великих комиссаров из Смоленска в Зверовичи с письмом к польским великим комиссарам, извещая их о том, что русские прибыли в Смоленск и желая знать, все ли поляки, назначенные для переговоров, собрались на месте, в особенности же есть ли среди них по старому обыкновению кто-либо из духовного сословия.

20-го того же месяца гонец возвратился в Смоленск с польским ответным письмом. В нем поляки объявляли, что они большей частью собрались вместе и что вскоре, как они надеются, на съезд прибудут остальные их товарищи, освободившиеся от дел Его Королевского Величества. Они не будут изменять решенное ими, а помогут это утвердить, поскольку сейм даровал им такие полномочия, что то, что заключили некоторые из них, должно быть столь же действительным, как если бы на это согласились и утвердили все. Вместе с тем они жаловались на столь долгое промедление русской стороны.

22 мая великие комиссары со всем своим вспомогательным отрядом, состоящим из ста дворян, двух конных шквадрон, трех полков пехоты и двенадцати полковых орудий, с большой пышностью отправились из Смоленска в Красное и в тот же день прошли две мили до Лубни. Туда пришел приказ из Москвы, чтобы они не спешили и помедлили встречаться с поляками. О причине им сообщат вскоре с дьяком Григорием Богдановым и дадут приличествующий наказ.

24 мая, выступив из Лубни, прошли до Жарновки. Туда прибыл от поляков посланник Станислав Раковский с поздравлениями русским великим комиссарам с благополучным прибытием. Он жаловался на долгое промедление и многие неприятности, которые им причинила русская сторона в противоречие с пунктами о безопасности, заверенными клятвами комиссаров, а с нашей стороны – думным дворянином Нащокиным, и настаивал на правосудии в деле некоего купца, убитого под Красным. Его тотчас отослали назад с ответом, что убийство надлежит расследовать, а задержку в их путешествии не стоит преувеличивать, поскольку двое из них были наготове в Красном еще задолго до того, чтобы приступить к делу и начать переговоры.

25 мая великие комиссары прибыли в Красное со всей своей свитой и вспомогательным отрядом.

26 мая дворянин Кирилл Пущин отправился от них посланником к польским комиссарам в Зверовичи, чтобы приветствовать их в ответ и яснее ответить на переданное Раковским, а также узнать, согласны ли польские комиссары встретиться 30 мая в день Сошествия Святого Духа[381], чтобы обе стороны, просветленные силой Святого Духа, приступили к делу долгожданного благородного мира. В тот же день посланный вернулся с известием, что их встреча и начало съезда случатся не раньше, чем будут устранены все препятствия к пунктам о безопасности, возникшие из-за русской стороны, и безопасность, о которой договорились, согласившись и заверив клятвами обе стороны, будет восстановлена и исправлена. Потому они желали немедля послать со своей стороны королевского дворянина в Красное к русским для более основательных переговоров об этом.

27 мая стольник князь Михаил Волконский доставил от Его Царского Величества наказ великим комиссарам.

28 мая из Зверовичей от поляков прибыл Иероним Комар в качестве посланника. Он требовал, чтобы упомянутые выше войска, прибывшие с русскими комиссарами, сократили до трехсот человек, как договорились предварительно, и провели расследование об убийстве купца, а русские отряды охраны отвели по ту сторону места переговоров в Дуровичах, совершенно оставив эти деревни на время съезда для пребывания комиссаров. В противном случае следует предусмотреть другое место переговоров, где польские комиссары могли бы находиться и призвать к себе равным образом вооруженных людей с артиллерией и припасами из литовского войска. Однако все эти требования не помогли. Русские ни в чем не хотели уступать и весьма настаивали на том, что следует отложить эти незначительные дела и чем скорее, тем лучше перейти к главному, желая приблизить долгожданную для обеих сторон встречу на определенном месте переговоров в Дуровичах.

В тот же день от Его Царского Величества из Москвы прибыл стряпчий Иван Петров сын Образцов с двумя письмами. В одном комиссарам переслали известия, о которых обещали сообщить с Григорием Богдановым, а именно о важности счастливого продвижения многочисленных войск Его Царского Величества и казаков с Украины, а также о некоем бессилии Польской короны, о чем свидетельствуют многие письма и рассказы пленных. В соответствии с этим надлежало вести дела и договариваться о мире. Второе касалось главных войск под началом боярина и главнокомандующего князя Якова Куденетовича Черкасского, а именно того, что он давно выступил из Брянска и, согласно приказу, разбил лагерь под Прудками до дальнейших распоряжений.

29 мая польский посланник Комар отбыл с утвердительной грамотой касательно предварительных соглашений, в особенности же пунктов о безопасности, о которых присягал Нащокин, а также того, что полякам надлежит чем скорее, тем лучше решиться на встречу.

30 мая от польских комиссаров вновь прибыл гонец Самуил Махвич с их письмами, в которых сообщалось, что они готовы встретиться с русскими на определенном для переговоров месте в Дуровичах в среду или в пятницу, 1 или 3 июня, чтобы довольно удостоверить всему свету и им, русским комиссарам, доброе намерение своей стороны к миру, даже если их справедливые требования ни в чем не были удовлетворены. Они, однако, не желали перейти к главному делу до тех пор, пока не будут исправлены пункты о безопасности и не удовлетворят полностью их требования. Если же русские комиссары примут это их решение и, встретившись с ними, прежде изъявят склонность к тому, чтобы устранить эти препятствия для главного дела, то пусть те назовут один из двух дней, определенных для их встречи. Гонца тотчас отправили с письменным ответом о том, что русская сторона решила прибыть в среду 1 июня.

31 мая от польских комиссаров вновь прибыл гонец Самуил Богданович с их письмом, объявлявшим, что, хотя они и получили ответ на вчерашнее письмо о завтрашней встрече, русские комиссары не сделали никакого заявления относительно пункта о невозможности перейти к главному делу, прежде чем не прояснят и не уладят в доброй дружбе нарушенное условие о безопасности. После этого они вновь повторили свое предыдущее решение, объявляя и заверяя, что не могут приступить к главному делу, прежде чем не будет установлена и подтверждена безопасность, скрепленная клятвой. Русские ответили, что они, согласно предыдущему решению, явятся завтра на место переговоров и дадут полякам объяснение и ответ на все их требования.

1 июня комиссары с обеих сторон встретились на определенном для переговоров месте в Дуровичах таким образом, что каждая из сторон сидела под открытым небом у своих шатров, которые установили совсем близко друг к другу. После многих разнообразных несогласий обе стороны договорились утвердить и ясно прописать в утвержденной грамоте пункт о безопасности, чтобы держать на постое в Красном людей и орудия сверх позволенных четырехсот человек вспомогательного отряда для комиссаров не для ведения войны или какой-либо смуты, не говоря уже об оскорблении и умалении польской стороны, но только и единственно из уважения к Его Царскому Величеству и для спокойствия великих комиссаров. Равным образом согласились при этом на то, чтобы и с польской стороны некоторые войска и орудия, число которых превышало оговоренное в предварительных договоренностях, находились на постое в Зверовичах или могли прибыть позднее, и на то, чтобы скрепленная рукопожатием и клятвой безопасность комиссаров оставалась неизменной. Польскому отряду следовало находиться в Зверовичах на отдалении шести миль от места переговоров, русскому же – на равном отдалении в Красном.

3 июня русские комиссары получили известие, что главнокомандующий князь Яков Куденетович Черкасский прибыл со своим войском и расположился в одной миле от Прудков, на Соже, ожидая дальнейшего приказа из Москвы.

6 июня комиссары с обеих сторон вновь сошлись на определенном для переговоров месте в Дуровичах и подтвердили новым соглашением предварительные договоренности, заключенные в Шейнове думным дворянином Нащокиным – с русской и референдарием Великого княжества Литовского Бжостовским со товарищи – с польской стороны, в особенности условие о безопасности. Затем стороны представили друг другу свои полномочия и, приняв и переписав их каждый на своем языке, решились перейти к главному делу, хотя и возникли некоторые споры относительно русских полномочий, поскольку в них был написан пространный титул Его Царского Величества. Это, однако, уладили, переписав грамоты, поскольку русские, предвидя подобные обстоятельства, взяли с собой из Москвы открытый лист. Русские комиссары первыми имели слово, свидетельствуя справедливые действия царя, своего государя. Его Царское Величество, будучи великим и могущественным государем, не мог долее сносить причиненные поляками многочисленные несправедливости и стечением обстоятельств был принужден к войне. Это стоило многих денег, людей и расходов, так что польским комиссарам следовало бы объявить, что Его Царское Величество ожидает от них, как от виновных в этой войне, возмещения за свои оскорбления и многие расходы и траты. Польские комиссары отвечали, что они не подали никакой причины к жестокой войне и недостойному христиан кровопролитию и, напротив, руководствовались во всем договорами, скрепленными верной клятвой, ни в чем не способствуя войне, в которой они совершенно невиновны. Они желали подтвердить и доказать это многими бумагами. Русские же, в нарушение вечного мира, приняли под свое покровительство мятежных подданных Его Королевского Величества и Польской республики – запорожских казаков, начав войну и бесчеловечное кровопролитие лишь из алчности к присоединению и покорению чужих земель и людей. Они нарушили договоры, разорили страну и людей, совершили к отвращению всего честного мира достойные оплакивания жестокости, пролив без всякого сожаления много невинной крови, за которую они ответят перед Господом и Его суровым судом. Господь и весь честной мир могут достаточно удостоверить все это, а также невиновность поляков в этой войне.

9 июня русские комиссары получили известие о том, что генерал Хованский, предпринявший поход через Двину в Брацлавскую, Вилькомирскую и Упитскую области, а оттуда – в Курляндию и Жемайтию, был разбит под Полоцком литовским полководцем Пацем и принужден отступить в крепость.

10 июня вновь состоялась встреча. Русские комиссары в особенности напирали на сделанное полякам предложение, а именно на то, чтобы они объявили о готовности возместить Его Царскому Величеству нанесенные ему оскорбления, ущерб и расходы. Поляки же не желали перейти к делу, но объявили, что они ни в чем не согласны с полномочиями, список с которых они переписали на последних переговорах. Они выразили недовольство: 1. Поскольку Его Царское Величество носит необычный титул царя Всея Великой, Малой и Белой Руси, который противоречит договорам. 2. Поскольку в этот титул включены следующие необычные слова: «и многих прочих восточных, западных и северных государств и земель отцовский и дедовский наследник, наследный государь и обладатель». 3. Поскольку на печати явственно упомянуты Великое княжество Литовское, Волынь, Подолия и другие земли Его Королевского Величества. 4. Тем, что на этой печати там, где прежде были лишь две короны на головах орла, посередине же крест, ныне можно видеть все три короны, так что третью необычную корону, возможно, добавили к ущербу в землях Его Королевского Величества. 5. Поскольку в полномочиях не было явно указано, что Его Царское Величество указал и назначил им, русским комиссарам, заключить вечный мир. В-шестых, недостатком казалось, что в грамоте о полномочиях не было со всей очевидностью указано, что Его Царское Величество обязуется принять и признать действительным и благим все то, о чем они ведут переговоры, заключают, записывают и приносят клятвы. 7. Что в грамоте о полномочиях пропустили имена двух их польских товарищей, а именно Стефана Ледуховского и Кожуховского. Прежде и до того, как устранят эти обнаруженные недостатки и представят грамоту о полномочиях в соответствии с правильным обычным порядком, невозможно перейти ни к какому иному делу. Русские комиссары подняли поначалу большой крик о том, что их великому государю, Его Царскому Величеству, присвоен в грамоте о полномочиях справедливый и дарованный Господом титул, они же, поляки, измыслили эти требования лишь ради проволочки в делах, не имея в виду мира. Следовательно, им надлежит или перейти к делу, или же отречься и совершенно отказаться со своей стороны от съезда, поскольку те желают устроить не мир, но, напротив, дальнейшее кровопролитие, оказав неуважение к чести Его Царского Величества и отняв титулы, дарованные ему Господом и удачей за его героическую храбрость. Этого ни в коем случае не допустят, и не ответят на это от имени Его Царского Величества. Однако после долгого спора русская сторона объявила, что желает предъявить польским комиссарам другую грамоту о полномочиях, равным образом адресованную им, и позволить полякам изготовить с нее список. В ней Его Царское Величество ясно объявлял нерушимым все, о чем они ведут переговоры и что заключают, записывают и скрепляют своей рукой и клятвой, признавая это благим и действительным навечно. Титулы и печать, однако, невозможно изменить до того, как заключат договор, разделив власть и людей. Затем они желали, поскольку обмен грамотами о полномочиях невозможен, чтобы обе стороны, удостоверившись в этом, перешли к делу, и прежде всего договорились о землях и людях. Когда же все устроится и за каждым государем признают определенные для него части, можно будет вести переговоры и о титуле, написав другие грамоты о полномочиях и обменявшись ими. Поляки же требовали письменно представить предложения обеих сторон, чтобы русские комиссары ответили на каждый предложенный им пункт, а это нынешнее решение было положено на бумагу. Русские же не желали одобрить это, указывая на то, что они всегда хранят в памяти то, с чем прибыли и что объявляли обе стороны. Засим остановились на том, что русские обязались послать полякам упомянутую вторую грамоту о полномочиях, а когда те перепишут и примут ее, то могут послать одного из своих к нам для переговоров о недостатках, которые в таковой обнаружатся, и определения и установления точного дня для дальнейшей обычной встречи.

11 июня в Зверовичи к польским комиссарам отправили стряпчего Кирилу Пущина и писаря Михаила Прокофьева с обещанной грамотой о полномочиях, написанной в Красном на пергамене, который на всякий случай привезли с собой, запечатав печатью Его Царского Величества.

12 июня русские комиссары[382] возвратились, привезя обратно грамоту о полномочиях. Они сообщили, что поляки обещали переписать ее и отправить своего собственного дворянина с замечаниями.

В тот же день от польских комиссаров прибыл дворянин Раковский с просьбой, чтобы русские простили им, что они не смогли отправить сегодня своего дворянина в соответствии с данным обещанием. Причиной этому было прибытие их товарища Глебовича, старосты жемайтского, c которым они желали сперва обсудить все прошедшие переговоры, а затем пересмотреть грамоту о полномочиях и немедля затем отослать обещанного дворянина с замечаниями, которые обнаружатся в грамоте о полномочиях.

13 июня от польских комиссаров прибыли два дворянина, подсудок оршанский Комар и стольник волковицкий господин Ян Дроздович, указав на недостатки в полномочиях другой стороны. Они также имели при себе полномочия говорить обо всех пунктах, удовлетворивших польских комиссаров, и объявили, что Его Царское Величество предоставил действительную полномочную грамоту, они же требуют полного удовлетворения из-за неподобающего титула и печати. Этих дворян отпустили, сообщив, что русские комиссары отошлют к польским комиссарам своих гонцов с полным удовлетворением по высказанным соображениям.

14 июня вновь отправили стряпчего Кирилла Панкратьевича Пущина и писаря Петра Долгова с письмом русских комиссаров к польским комиссарам, соглашаясь с невозможностью для обеих сторон принять грамоты о полномочиях и обменяться ими из-за неподобающего титула как у поляков, так и, по мнению поляков, у русских, но желая перейти к основному делу после рассмотрения таковых грамот. Когда же наконец заключат договор о землях и городах, оба государя могли бы исправить титул по заключении этого договора и обменяться окончательно действительными полномочными грамотами. Чтобы польские комиссары могли тем лучше удостовериться в этом, русские комиссары переслали им касающуюся этого вопроса грамоту, заверенную подписью и печатью. Тем же вечером посланные вернулись с известием о том, что польские комиссары, хотя и приняли посланную верительную грамоту и готовы назавтра, а именно 15 июня, явиться для переговоров на определенное для этого место, решили не переходить ни в чем к главному делу, прежде чем не удовольствуются и не удовлетворятся в своих требованиях относительно титула и печати в их полномочных грамотах, поскольку посланная грамота казалась им не имевшей достаточной силы.

15 июня комиссары с обеих сторон вновь сошлись на отведенном для переговоров месте в Дуровичах, чтобы уладить вопрос о полномочных грамотах. Русские намеревались, лишь взглянув на них, перейти в соответствии со своим прошлым намерением к главному делу и, наконец, по заключении договора о землях и городах обменяться другими полномочными грамотами с теми титулами, которые приличествуют каждому государю согласно заключенным договорам. Поднялся сильный спор из-за титулов, написанных в царской грамоте, и печати. После долгих и ожесточенных разногласий польские комиссары наконец решили, что, не обменявшись грамотами о полномочиях, невозможно перейти к делу, принять же полномочия они не могут из-за многих титулов, оскорбительных для Его Королевского Величества. Русские комиссары желали изобрести средства, чтобы удовлетворить их в этих требованиях, но взамен справедливых средств получили много несдержанных слов. Казалось, что обе стороны намереваются разойтись в гневе, отдав благородный мир в распоряжение кровавой сабле. В конце концов, однако, польская сторона изыскала следующие средства, хотя и не желая выражать это открыто. Надлежало теперь обменяться грамотами о полномочиях, выправив рескрипт о том, что этими полномочиями обмениваются временно в надежде на вечный мир таким образом, что титул и печать не могут служить поводом для требований ни одной из сторон, не говоря уже о пристрастности и оскорблениях. Напротив, мир должен прийти своим чередом, а после его заключения исправят титулы и обменяются другими грамотами о полномочиях. Если же и в этот раз не удастся продвинуться в достижении мира, обеим сторонам надлежит взять назад свои грамоты о полномочиях и ни в коем случае не использовать их как доказательство в собственных целях. В ответ на это заявление польским комиссарам позволили дать письменные заверения и переслать их русским с тем, чтобы по прочтении те могли представить и подписать свои.

16 июня в Красное прибыли с готовой грамотой подстолий оршанский Комар и Подвинский. Поскольку, однако, эта грамота была представлена не от имени поляков, как ожидали русские, но лишь от лица русских, русские комиссары приняли ее весьма плохо и объявили, что не нуждаются в учителях и сами достаточно искусны, чтобы составить и представить грамоты от своей стороны. Списав грамоту, они вернули ее и обещали изготовить собственные по другому образцу.

17 июня стряпчий Кирила Пущин и писарь Петр Долгов отправились с обещанным образцом в Зверовичи к польским комиссарам. Поскольку, однако, и тем не понравилась русская грамота, они вернулись, не исполнив дела, с тем ответом, что поляки собираются подготовить и переслать со своими людьми другую грамоту от своего лица.

18 июня прибыл от польских комиссаров дворянин по имени Кшиштоф Команяка. Он привез образец с письмом, настаивая, чтобы и русские комиссары равным образом подготовили со своей стороны соглашение и переговоры о мире не задерживались более из-за подобных осложнений.

19 июня Кирилу и Долгова вновь отправили к польским комиссарам с известием, что русская сторона подготовила грамоту того содержания, которого те добивались. Они вернулись с тем, что хотя польские комиссары и готовы были явиться назавтра на переговоры, но решили не переходить ни к чему, касающемуся главного дела, прежде и до того, как будут исправлены несколько слов, не соответствующих в русском подлиннике их собственному, и их требования совершенно не удовлетворят.

20 июня великие комиссары с обеих сторон прибыли на определенное для переговоров место в Дуровичи. Поляки записали в своем соглашении, что титулы, прибавленные в нынешней войне, окажутся пагубны. Русские комиссары ни в коем случае не допускали это выражение «прибавленные в нынешней войне»[383]. Из этого произошли острые и длительные разногласия, пока в конце концов не постановили вместо этого считать приобретенные титулы одинаковыми для обеих сторон и не обменялись прежде всего вновь устроенными соглашениями, а затем и обеими грамотами о полномочиях. Они расстались в доброй дружбе, уговорившись встретиться 23 июня и приступить, во имя Божье, к главному делу.

22 июня русские комиссары получили от Его Царского Величества из Москвы через Ивана Обручева приказ закончить переговоры чем скорее, тем лучше и не препятствовать главнокомандующему Якову Куденетовичу Черкасскому в наступлении со всем войском на Оршу, самим же отправляться в Смоленск, поляков же побудить оставаться на месте до дальнейшего приказа от их короля, так чтобы одно лишь это место их пребывания, как и Смоленск, было защищено от враждебных вторжений. Прежнее же соглашение обеих сторон о свободном пути от Москвы до Вильны в шесть миль шириной, одобренное на предварительных переговорах думным дворянином Нащокиным, следует полагать недействительным.

23 июня комиссары с обеих сторон, в соответствии с договоренностью, встретились в шестой раз на обычном месте переговоров в Дуровичах. Наши предложили оставить все причины, из которых возникла война, и, не теряя времени, перейти к главному пункту, касающемуся городов и земель. Польские комиссары, однако, желали прежде разъяснить причины, объявив и доказав свою невиновность в этой войне. Прежде чем приступить к делу, они желали, чтобы обе стороны обговорили и уладили все, обязавшись передать и представить друг другу письменные свидетельства. Поляки также желали наверное добиться того, чтобы все, о чем договорятся на этом съезде или в будущем, соблюдалось вернее и надежнее, чем прошлый Поляновский договор. Русские одобрили первое, а именно записать все разногласия, отказываясь, однако, подтвердить, что они не соблюдали Поляновский договор, и потому не могли дать заверений в более верном соблюдении будущих договоров. Они ни в коем случае не могли этого признать, начав повторять разнообразные причины, которые вынудили Его Величество царя Московского к этой войне. Поляки отвечали с неменьшим искусством, так что должны были возникнуть тяжкие и долгие разногласия, продолжившиеся до вечера. Русские потребовали в придачу к завоеванным крепостям, городам и областям полное возмещение понесенных оскорблений и обид, указывая, что Господь даровал завоеванные местности Его Царскому Величеству за его справедливые дела, и требовали иного возмещения за оскорбления и обиды. Поляки желали полностью удовлетвориться и утешиться, получив, помимо совершенного возвращения их земель, полное и подобающее возмещение за пролитие невинной крови, разорение и ущерб в людях, городах и движимом имуществе. В конце концов остановились в этот раз на том, что полякам надлежит представить письменное оправдание, русским же – ответ на него, после чего встретиться вновь друг с другом.

30 июня, после того как сначала поляки русским, а затем русские полякам сообщили причины начавшейся войны, обе стороны вновь встретились на определенном для переговоров месте[384]. Польская сторона жаловалась на то, что в нашу грамоту поместили множество неучтивых и несовместимых с истиной вещей, так что им не подобает принять таковую грамоту. Они решили, однако, сохранить эту грамоту, чтобы удостоверить всему миру свою невиновность, поскольку она в будущем может свидетельствовать о правоте их дела. Русские же настаивали лишь на том, чтобы немедля перейти к делу и сделать первое предложение. Поляки затем задали вопрос, намерены ли русские признавать действительным и соблюдать Поляновский договор, скрепленный клятвами обоих государей, или же желают отказаться от них и признать их совершенно ничтожными? Русские отвечали, что не они, а польская сторона нарушила все договоры, как удостоверяет поданная ими грамота. Последовавшая за тем война отменила эти договоры, сделав недействительными, так что русские явились сюда, чтобы устроить новые. Поляки потребовали у русских письменное подтверждение этого намерения и желали после этого приступить к новому договору. Русские же отказывались письменно подтвердить объявленное ими, не считая необходимым переносить на бумагу каждое слово, поскольку каждая сторона имела обыкновение записывать речи и ответы другой. Поляки объявили о невозможности перейти к делу и начать новые переговоры раньше, чем они совершенно освободятся и отменят предыдущий договор, который прежде соблюдали всецело и неукоснительно. Ведь Его Королевское Величество отправил их с решимостью, как Его Величество поклялся о том всей Польской республике при своей коронации, содержать прочными и нерушимыми договоры и соглашения, заключенные и скрепленные клятвой его предшественниками. Он желает поэтому соблюдать в дальнейшем, как и прежде, договор, который заключили в Полянове[385] его брат, достославной памяти Владислав IV, и отец Его Царского Величества, блаженной памяти великий государь царь Михаил Федорович. Русским следовало тогда разъяснить, желают ли они придерживаться этого договора и исправить некоторые пункты, которые, по их разумению, были нарушены, или же, в противном случае, разрешить клятвы Его Королевского Величества и всей Польской республики и освободить их от Поляновского договора. Русские изыскивали всяческие отговорки, но не желали дать прямой и ясный ответ на это неожиданное предложение, в чем упорствовали обе стороны. Обе стороны отложили размышление об этом пункте до будущих переговоров.

2 июля великие комиссары с обеих сторон встретились вновь. После многих взаимных разногласий относительно Поляновского договора и того, следует ли в дальнейшем принять его или совершенно отринуть, поляки в конце концов спросили, к какому решению пришли наши и готовы ли огласить его, поскольку без этого невозможно двигаться далее. На это русские комиссары отвечали, что Поляновский договор был хорош, однако, не во всех пунктах. Поляки немедля решились принять таковой договор, исправив его в тех пунктах, которые, по мнению наших, были недостаточно хороши. Когда же обе стороны уже взяли книги в руки, нашим это вновь пришлось не по душе. Они начали перешептываться между собой, так что и поляки, бросив книгу, спросили, следует ли им, в конце концов, рассчитывать на то, что те явились сюда, чтобы исправлять предыдущий или заключать новый договор. На это наши отвечали, что они явились сюда для новых переговоров и заключения договора, который должен быть назван не Поляновским, но Дуровичским. Поляки удовольствовались этим, объявив, что на шестой встрече согласились подавать все речи и ответы письменно, чтобы придать им большую значимость и определенность. Поскольку, однако, русская сторона не делает этого и не намерена соблюдать это условие, то они свидетельствуют перед Богом и целым светом, а также перед всеми собравшимися от обоих народов, что прибыли сюда, не имея иного намерения, кроме как подтвердить Поляновский мирный договор, который был скреплен клятвой, а ныне нарушен русской стороной и совершенно отброшен. Поскольку, однако, этот договор теперь отменен, то и они свободны от принесенной ими клятвы. Они желают отныне отставить в сторону это Поляновское соглашение как недействительное, как если бы оно никогда не существовало. В соответствии с этим они желают приступить, во имя Божье, к новым переговорам, испытав, возможно ли потушить незаслуженный огонь этой войны, прекратить дальнейшее пролитие человеческой крови и смягчить оскорбленные чувства обоих народов. Между тем они, однако, свидетельствовали перед Богом и своей чистой совестью, что не преследуют никаких частных или личных нужд и что Его Королевское Величество и вся республика назначили и определили их, со всей верностью имея в виду лишь поиски мира. Пусть же Богу будет угодно наказать ту из сторон, которая замышляет хитрость и убыток и стремится на этом съезде к частной выгоде в ущерб другой. На этом приказали придвинуть столы друг к другу, а всем присутствующим выйти, так что вместе с комиссарами с обеих сторон оставались лишь шесть приказных служащих. Русские комиссары сделали первое предложение, пожелав, чтобы в возмещение оскорбления, нанесенного Его Царскому Величеству, и убытков, которые подвигли его к нынешней войне, на русской стороне остались на вечные времена все города и земли, которыми он обладает ныне, от шведской границы в Ливонии, Динабург, Люцин, Дисна, Друя, Полоцк, Витебск и вся округа, лежащая по обе стороны Двины вплоть до Днепра, вся Смоленская область до Любеча и, наконец, вся Украина по обе стороны Днепра, Волынь и Подолия и все запорожские казаки с городами и землями, которыми он овладел. Эти земли надлежит отторгнуть от Польской короны и Великого княжества Литовского в пользу русского государства, поскольку, раз уж поляки никакими средствами не сумели сохранить казаков в подчинении, те, вероятно, сделались бы подданными турок или татар. Поляки объявили, что никогда не считали это притязание справедливым и не могут поэтому принять столь необдуманное решение. Ведь ныне, после объявления недействительным Поляновского договора, они притязают в соответствии со свободным выбором на все русское государство, имея совершенно справедливое право на многие города и области, от которых они отказались некогда из уважения к Поляновскому мирному договору и которые теперь, вследствие отмены такового, должны достаться им[386]. У них должно быть поэтому время и срок, чтобы обстоятельно и всецело рассмотреть это дело и достойно и обоснованно ответить на это несправедливое предложение на следующей встрече. Таким образом, комиссары с обеих сторон расстались друг с другом, положив встретиться во вторник, 5 июля.

5 июля великие комиссары с обеих сторон явились вновь на место переговоров. Поляки обжаловали новое предложение русских отказаться от всех городов, земель и людей, на которые Его Королевское Величество и Польская республика имели некоторые права и справедливые притязания до заключения Поляновского мира, а к тому же от всех взятых на этой войне и все еще остающихся завоеванными городов, областей, земель и людей, принадлежащих Польской короне или Великому княжеству Литовскому, и выложить десять миллионов рейхсталеров в качестве возмещения за нанесенный ущерб и потери. В ответ поляки требовали полного и справедливого удовлетворения касательно наследства, которое Его Королевское Величество получил от своего брата, достохвальной памяти Владислава IV, притязая на все русское государство и царский титул, после того как русская сторона объявила недействительным и отбросила Поляновский договор. Это далеко идущее требование понравилось нашим столь же мало, как польским наше, так что начался горячий спор. После сильных разногласий русская сторона все же вновь обратилась к своему предложению, объявив, что Его Царское Величество уступает Польской короне Киев и Украину по ту сторону Днепра, а в придачу Витебск и Полоцк, требуя, однако, за это для русского государства казацкие города на этой стороне Днепра, а также Смоленск с прилежащей местностью до Иваты и всю Малую Ливонию, Динабург, Розиттен, Люцин и т. д., решив из любви к справедливому миру выплатить Польской короне некоторую сумму денег за Малую Ливонию. Поляки отвечали, что они ни в коем случае не намерены отступаться от самой малой части своего государства, а еще менее умалять его границы ради казны и денег. После этого польские[387] комиссары намеревались перейти лишь к более справедливым условиям, поскольку таким образом никак нельзя было надеяться на мир. Поскольку, однако, русские просили их уменьшить свои прошлые требования, они объявили, что вечный и основанный на доверии мир совершенно невозможно устроить никакими средствами, кроме как полностью возвратив им их землю и людей и выложив десять миллионов за понесенный ущерб и разорение их государства. Наконец, после многих разногласий с обеих сторон было решено объявить последнее предложение в соответствии с полномочиями обеих. После этого поляки позволили себе отказаться от требуемых десяти миллионов, препоручив воздаяние Господу как справедливому судье, и требовали лишь города и земли, принадлежащие им по Поляновскому миру, а равным образом и возвращения всех пленных и уведенных в рабство людей, припасов и движимого имущества, письменных актов, церковной утвари и т. д. Наши же отказались в пользу поляков от предшествующих притязаний на Малую Ливонию, заверив своей совестью, что ни имеют приказа и распоряжения уступить больше. Так же поступили поляки, засвидетельствовав перед Богом, что они сделали и уступили больше, чем им было приказано, позволив себе по собственному усмотрению отказаться от десяти миллионов за понесенный ущерб. Они намеревались уладить это с Его Королевским Величеством и всей республикой, ища извинения в том, что эта сумма может споспешествовать благородному покою отечества. На большее они никогда не смогут пойти. Поскольку, однако, теперь были исчерпаны все средства, чтобы двигаться дальше, обе стороны начали возражать друг другу. Хотя русские комиссары и склонялись к тому, чтобы расстаться, не исполнив дела, и прервать этот съезд, поляки объявили о своем намерении разъехаться в этот раз друзьями и еще раз встретиться 7 июля. Если же и тогда не найдут способов к продолжению этого съезда, то обе стороны возвратят друг другу грамоты о полномочиях, разъехавшись в доброй дружбе в соответствии со скрепленным клятвами пунктом о безопасности и препоручив свое дело Всевышнему, чтобы Он как справедливый судия управил дальнейшее и обрадовал, тех, кого опечалил ныне.

7 июля состоялась десятая встреча. Обе стороны, не имея возможности двинуться далее, намеревались обменяться грамотами о полномочиях и, отдав их, расстаться, не исполнив дела. Поскольку, однако, обе стороны медлили с прощанием и никто не желал приступить к расставанию, то возобновили переговоры, поведя дело таким образом, чтобы отложить съезд на несколько недель. За это время русские комиссары рассчитывали обратиться к Его Царскому Величеству за дальнейшим приказом. Поляки же намеревались дать знать Его Величеству и республике о ходе вещей, хотя они и не нуждались в том, чтобы требовать дальнейшего приказа от Его Королевского Величества, будучи достаточно уполномочены для заключения мира. Было решено, чтобы обе стороны поднялись и втайне обговорили это каждая промеж себя. Посовещавшись некоторое время раздельно в своих шатрах, обе стороны вновь уселись вместе. По предложению поляков приказные люди с обеих сторон принуждены были выйти, так что остались лишь сами комиссары. После весьма короткого совещания всех пригласили вновь. Было решено расстаться на трехнедельный срок. Русским со всем их сопровождением надлежало отправиться в Смоленск, полякам же в Толочин и пребывать там. Между тем на обеих квартирах комиссаров, в Красном и в Зверовичах, должны оставаться с обеих сторон по одному дворянину с двадцатью людьми охраны, чтобы содержать эти места с округой на три мили свободными от всяческих вражеских нападений и происшествий. Равным образом округе Смоленска и Толочина, где пребывали комиссары с обеих сторон, на пять миль следовало оставаться защищенной от всех нападений и вражеских вылазок в течение трех недель. Пункты, о которых договорились таким образом, следовало записать, скрепив бумаги подписями и печатями обеих сторон, и обменяться ими, принеся ту же клятву, что и о предварительных договоренностях. С тем обе стороны расстались, обещав переслать одна другой грамоты, о которых договорились, с помощью своих дворян и в этот раз разъехаться.

9 июля поляки, согласно договоренности, переслали русским комиссарам в Красное упомянутую прощальную грамоту со своим дворянином Самуилом Махвичем. Он также получил ответную русскую грамоту. Обе стороны выехали со своих постоялых дворов, русские – в Смоленск, поляки – в Толочин.

10 июля русские великие комиссары прибыли со всей своей свитой в Смоленск. В тот же день думный дворянин Нащокин с согласия всех комиссаров отправился от их имени в Москву, чтобы представить Его Царскому Величеству правдивое донесение о делах и привезти приказ о дальнейшем.

19 июля поручик Иван Отрепьев отправился к польским комиссарам в Толочин с письмом от русских великих комиссаров под предлогом сношений о размене пленных, а в действительности, чтобы узнать, что у них происходит.

25 июля из Москвы от Его Царского Величества прибыл конюх с распоряжением из Тайного приказа. Он дал знать комиссарам, что думный дворянин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин отправлен с полным наказом. Им между тем следовало, если вдруг явится нужда писать полякам, не упоминать имя боярина князя Юрия Алексеевича Долгорукова в своих письмах, а опустить его.

28 июля вернулся от поляков посланный поручик Отрепьев. Те весьма жаловались, что русская сторона не держит ни в чем данное им слово, так что ее отряды в нарушение заключенной договоренности убивали и резали вплоть до самого места пребывания послов без малейшего стеснения.

29 июля думный дворянин Ордин-Нащокин вернулся в Смоленск из Москвы от Его Царского Величества. Он привез с собой приказ, чтобы боярин и наместник суздальский князь Юрий Алексеевич Долгоруков не был более комиссаром, а стал вместо большого боярина князя Якова Куденетовича Черкасского фельдмаршалом главной армии, в то время как Черкасского объявили дворовым воеводой или генерал-лейтенантом царских войск, поскольку Его Царское Величество намеревался лично отправиться в поход. У него был с собой и другой приказ, касавшийся исполнения начатых переговоров о мире, который, однако, казался совершенно негодным к тому, чтобы завершить это дело миром.

1 августа из Смоленска выступили сначала Долгоруков в качестве генерала, а за ним великие комиссары с меньшим вспомогательным отрядом, чем до того, поскольку из войск, бывших с ними, один полк конницы и два полка стрельцов отправились с Долгоруковым и его армией.

2 августа великие комиссары прибыли в Красное. В тот же вечер подошел Долгоруков и расположился на своей прежней квартире.

4 августа прибыл Махвич от польских комиссаров с вопросом о свободном пропуске их пожитков, которые они бросили, поскольку русская армия ныне выбила генерала Паца из его лагеря в Шклове, так что он принужден был отступить в Могилев. Русские же подступили к Шклову и жестоко разорили отрядами всю землю до Борисова. Также поляки желали знать, когда русские желают встретиться вновь.

5 августа генерал Долгоруков выступил из Красного в лагерь под Шкловом в сопровождении шести тысяч человек пехоты.

8 августа, после того как комиссары с обеих сторон сносились об этом через дворян, вновь устроили первую встречу после трехнедельного перерыва на прежнем месте переговоров в Дуровичах[388]. Русские требовали объявить, что Его Королевское Величество приказал в дальнейшем делать полякам, те же отвечали, что ничего из того, что им обещали при расставании на последней, десятой встрече, ни в малейшей степени не было исполнено. Ведь русские отряды не только рыскали в окрестностях их стана в Толочине, поджигая и убивая многих людей, но и взяли в плен или вовсе прикончили гонцов, которые отправились к ним с приказом от Его Королевского Величества, так что поляки ничего не знают о том, в чем состоит дальнейшая воля Его Королевского Величества и республики. Поэтому сами они не могли огласить никакого решения и спрашивали, не объяснят ли русские комиссары, какой приказ они получили от Его Царского Величества через думного дворянина Ордина-Нащокина касательно последнего защищаемого ими и оставленного на усмотрение Его Царского Величества условия об оставлении всех захваченных городов, за исключением Смоленска и Северских городов, до того как к этому не изыщут средства на предстоящем сейме в Польше. Русские же комиссары не желали переходить к дальнейшим объявлениям и держались того, что Его Царское Величество не откажется ни от чего в этом последнем пункте, но настаивает на том, чтобы русскому государству на вечные времена отошли Смоленск и все украинские города на этой стороне реки Днепр. После многих взаимных выпадов польская сторона пожаловалась на великую и ужасную несправедливость, а именно на то, что боярин Долгоруков, будучи полномочным комиссаром и поклявшись в таком качестве не искать и не способствовать ничему более мира и единства между обоими государями и их государствами, отправился в поход в качестве открытого и жестокого врага, чтобы проливать невинную кровь, невзирая на то, что переговоры начались в его присутствии. Также они требовали от русских комиссаров расписку в том, что те могут завершить и привести к концу эти переговоры без Долгорукова. Русские обещали дать такое уверение. Далее поляки настаивали на том, чтобы спросить в русских войсках об их потерянном гонце, поскольку они не согласятся вовлечь себя в какие-либо дела без приказа Его Королевского Величества. В этих обстоятельствах следующую встречу вынуждены были отложить до 13-го числа, чтобы за это время или найти письменный приказ у русских, или получить другой от Его Королевского Величества.

10 августа русские комиссары отправили полякам со стряпчим Кириллом Пущиным и писарем Петром Долговым семь письменных пунктов, потребовав на каждый истинного ответа. 1. Боярин князь Юрий Алексеевич Долгоруков был произведен из комиссаров в генералы и фельдмаршалы над войсками в Польше, потому что с польской стороны на прошедших десяти встречах совсем не чувствовалась склонность к миру, но лишь пустые угрозы, свидетельствовавшие о жажде дальнейшего кровопролития, а русскому государству угрожает великое разорение от татар, как это случилось прошлой осенью. 2. Что те шестеро, кто ныне присутствует на съезде, могут без Долгорукова заключить и завершить все без малейшего сомнения и недоверия. 3. Стремятся ли король и Польская корона к полному миру лишь в отношениях между обоими великими государями и их государствами, каким прежде был Поляновский мир, и к тому, чтобы один не оказывал помощи врагам другого? 4. Или же они желают всеобщего мира со всеми пограничными государями и вечного союза обоих государств против всех их врагов? 5. Поскольку, однако, ни один из этих пунктов сегодня не может быть исполнен совершенно, имеют ли они в виду общее перемирие, и если да, то под какими условиями и в какой срок, дабы тем быстрее устроить и утвердить в нынешнее время вечный мир таким образом, чтобы, если урочные годы пройдут и вечный мир не последует, не браться вновь за оружие, а за год до истечения перемирия просить чужеземных христианских государей о посредничестве и возвратить и устроить с их помощью вечный мир. 6. Поляки объявили во время последних переговоров, что они не намерены долго оставаться здесь, поскольку у них вскоре начнется назначенный великий сейм в Варшаве, на котором им необходимо быть. Более удобно было бы, если бы они прежде заключили и устроили добрый и достославный мир. 7. Заключение прочного мира было бы делом христианским и достославным, и великие и полномочные комиссары Его Царского Величества явились сюда, чтобы способствовать ему. Они также по-братски побуждали поляков, чтобы те неустанно продолжали это дело наилучшим образом и в добром доверии, всем сердцем одобрив это совершенно справедливое предложение, объявленное русскими, и приняли это решение, дабы обрадовать угнетенных, способствовать прекращению бесчеловечного кровопролития и получить от Всемогущего Бога желаемое вознаграждение.

12 августа подстолий Комар привез русским письменный, но весьма краткий ответ на пункты, отосланные полякам, о том, что Его Королевское Величество и вся Польская республика наказали им вести переговоры и заключить вечный, достохвальный и прочный мир, и потому они не могут согласиться на перемирие. Что же касается прочного союза и близкого соединения, то об этом можно вести переговоры и обсуждения после заключения вечного мира наряду с другими пунктами, необходимыми для обоих государств.

13 августа состоялась вторая встреча. Поляки по-прежнему не желали двигаться далее, поскольку еще не нашли их гонца, и твердо стояли на том, чтобы русские комиссары объявили волю Его Царского Величества касательно условия, которое они тайно предложили на последних, десятых переговорах перед их отъездом в Толочин, а именно: ограничить ныне, ради приближения у них в Польском королевстве всеобщего сейма, все враждебные действия на восемь месяцев и одобрить на том же сейме сословий русское предложение относительно Смоленска и Северских городов, уладив его вместе со справедливыми средствами, которые должна предложить русская сторона. В соответствии с нынешними наказами поляки не могут продвигаться дальше, между тем как все другие завоеванные местности следует тотчас же очистить в надежде на верный мир. Русские ни словом не ответили на это предложение, но вели себя так, словно они об этом забыли или вовсе не поняли, и вновь передали полякам грамоту, желая, чтобы те тотчас сделали с нее список и, когда поймут ее, дали точный ответ на все три пункта: 1. Воля Его Царского Величества состоит в том, чтобы, если заключат вечный мир без союза, подобный Поляновскому, то на русской стороне на вечные времена остались бы покинутые поляками Смоленск с принадлежащими к нему крепостями и городами, как это было в старые времена с границей по Ивате[389], а также все украинские города до реки Днепр. 2. Для заключения мира с соединением или союзом на русской стороне должны остаться на вечные времена, наряду со Смоленском и упомянутыми украинскими городами, Малая Ливония и Динабург со всеми принадлежащими к ним городами и землями, чтобы русская держава могла скорее оказать польскому государству помощь против татар на реке Днепр, а также на реке Двина – против другого врага, который лишь ждет удобного случая и никогда не держал ни обещания, ни слова[390]. К тому же Его Царское Величество желал по доброй воле выложить Польской короне некоторую сумму денег за Малую Ливонию. 3. Перемирие можно заключить самое меньшее на двадцать лет, с условием, что все завоеванные и занятые ныне русскими гарнизонами города останутся под властью Его Царского Величества на двадцать лет. По истечении же двадцати лет не следует начинать войны в течение двух полных лет, но искать и стремиться к вечному миру при посредничестве чужеземных христианских государей и не допускать ни одну из двух сторон к оружию. Переписав эти пункты, распрощались с тем, чтобы ясно ответить на них на будущей встрече.

17 августа состоялась третья встреча. Поляки письменно ответили на три приведенных условия следующим образом: 1. В соответствии с Поляновскими соглашениями, которые нарушила и преступила русская сторона, следует возвратить им все их области, города, крепости, земли и людей, освободить всех пленных, к какому бы сословию или народу они ни принадлежали, передать все вооружение, церковную утварь, грамоты и акты и все прочее в том же состоянии, в каком они находились до войны, предотвратив тем Божью кару, которая, как известно, имеет обыкновение следовать за нарушенными клятвами. 2. Сотрудничество или союз много нужнее им, русским, чем Польской короне, которая находится в мире, единстве и вечном соглашении со всеми своими соседями и, сверх того, имеет ныне в этой войне могущественного помощника – татарского хана. Также им предлагают и другие союзы, так что они вполне способны не только вернуть свое, несправедливо отторгнутое у них во времена, когда они имели дело со многими могущественными врагами, но и совершенно возместить свои убытки, так как, благодарение Богу, освободились от всех остальных врагов. Поэтому они не соглашались купить русский союз столь дорого – ценой многих областей, крепостей, земель и людей, но были скорее готовы прежде устроить действительный и прочный вечный мир и исправить нарушенные Поляновские соглашения, после чего можно было достичь единства и союза на пользу и благо обоим государствам. Они, однако, не были уполномочены заключить перемирие, в особенности на столь несправедливых условиях, поскольку в их полномочных грамотах ясно указывалось, что они посланы устроить достославный и прочный вечный мир. Русским комиссарам следовало бы поэтому посовещаться вновь и принять их справедливое и доброе предложение, сделанное на десятой встрече, принимая во внимание, что ныне они, по Божьему изволению, принуждены прервать этот съезд и отъехать, не исполнив дела, на назначенный сейм к королю и республике. Следствием этого может быть воистину не что иное, как то, что республика, придя в отчаяние от столь несправедливых условий, навязываемых им, как если бы они были побеждены и завоеваны, а не представляли независимого государя и свободную республику, принуждена будет вступить в тесный союз с татарами и, приняв предложенное шведами соединение оружия против Москвы, будет всеми силами искать возмещения принадлежащего себе у членов русского государства, отмщая и взыскивая с его жителей за пролитие невинной крови, убийства, поджоги, разорение и разграбление земли и людей. Если же те примут их совершенно справедливое предложение, сохранив до решения сейма лишь Смоленск и Северские города, о которых более всего заботятся, и согласятся оставить прочие завоеванные местности, то это не только прекратит пролитие невинной крови на восемь месяцев до сейма и, даст Бог, счастливого завершения съезда, но и подвигнет, благодаря подобной сговорчивости, Его Королевское Величество и Польскую республику умерить свои требования, возникшие из-за договора о Смоленске и Северской земле, так что те смягчатся благодаря справедливым и действенным средствам, употребляемым русской стороной, и оба высоких государя заключат вечный мир с честью и славой. Русские комиссары сообщили, что они верно объявили все, что поручил им их царь и великий государь. Перемирие можно сократить, заключив его лишь на десять лет, а то и меньше, договорившись за это время о вечном мире. Поляки не желали согласиться с каким-либо перемирием без того, чтобы отложить съезд на восемь месяцев из-за приближающегося сейма, так что обе стороны расстались в этот раз совершенно неудовлетворенными.

18 августа отправили в Москву к Его Царскому Величеству с изложением хода вчерашних переговоров писаря Тайного приказа Федора Казанцева, чтобы получить приказ о дальнейшем.

20 августа была четвертая встреча. Поляки объявили, что не перейдут к делу в главном прежде и до того, как получат новые заверения относительно своей безопасности. Ведь генерал Долгоруков со всей русской армией занял именно те дороги, где польские комиссары должны были иметь безопасный проезд, расположившись в Дубровне, куда комиссары с обеих сторон отправили стражу ради свободного проезда польских гонцов. Он частью поубивал, частью увел в рабство жителей, которые собрались там без всякого опасения, доверяя охране и постановлениям комиссаров, а также держал польских стражников несколько дней в тяжком заточении. Он разорял таким образом всю землю вплоть до Березины, проливал кровь и жег, убивал и разрушал по своему усмотрению, так что и польские комиссары находились в страхе, поскольку он преградил им путь, в особенности же поскольку до них дошел слух, что генерал Долгоруков относится к ним с неприязнью и всячески угрожает им, ибо они были не военными генералами, а комиссарами. Они потребовали поэтому от русских комиссаров новых подтверждений прежних клятв о безопасности их самих и их комиссарской свиты, которые русские комиссары во многих случаях не соблюдали. Русские скрепили эти подтверждения рукопожатием как совершенно истинные и верные. После этого поляки передали русским письменные ответы на три пункта, поданные русскими, на которые они на последних переговорах уже отвечали устно, с условием переписать грамоту на русском и возвратить им польский подлинник, что и было исполнено без промедления. С этим обе стороны расстались.

23 августа была пятая встреча. Русские желали сделать возражение на ответ, поданный недавно поляками. Поскольку, однако, поляки завели речь о другом деле, это осталось неисполненным. Ведь поляки требовали от русских изыскать некие способы и средства к тому, чтобы удержать Смоленск и Северскую округу на русской стороне, удовлетворив Польскую корону таким образом, чтобы она могла уступить русским эти местности и отказаться от них без позора и со славой. Русские комиссары прибегли к прежнему соображению, объявив, что эти местности причитаются Его Царскому Величеству за оскорбление, нанесенное ему Польской короной, и расходы, которые он употребил на нынешнюю войну, ведь Всевышний уже отдал их в его руки, позволив ему владеть ими. Поляки выразили немалое удивление тому, сколь дурно составлены полномочия русских комиссаров, так что им не поручили того, что доверили три года назад лишь одному обычному посланнику, стольнику Афанасию Ивановичу Нестерову, который на последнем сейме в Варшаве, требуя от имени Его Царского Величества лишь Смоленск и некоторые меньшие города, предлагал за них республике большую сумму денег[391]. Это же подтвердил год назад во Львове великий посол, думный дворянин Афанасий Ордин-Нащокин, предложив четыре миллиона[392]. В соответствии с этим они желали получить от великих и полномочных комиссаров Его Царского Величества, которые все были важными государственными чинами, объяснение в том, на каких условиях те желают получить Смоленск и Северскую округу от Польской короны, с тем чтобы корона и вся республика, а также Его Королевское Величество, их милостивый король и государь, могли сохранить свою честь и не понести потерь. Ведь эти условия следовало представить всем сословиям республики на предстоящем ныне сейме, чтобы те одобрили их, согласившись, если это возможно, с тем, чтобы Его Царское Величество и русское государство удовлетворились в своих требованиях, а они сохранили подобающую им честь, не понеся ущерба. Русские комиссары спрашивали, намерены ли поляки тотчас письменно объявить и засвидетельствовать, что вся республика Польской короны и Великого княжества Литовского согласна совершенно отказаться на будущем сейме от местностей, на которые они притязают. Если это случится, то они, со своей стороны, готовы изменить условия и отказаться до будущего сейма от некоторых завоеванных местностей. В противном случае нельзя не только обговаривать какие-либо условия, но и уступить ни единой крепости из завоеванных областей. В конце концов этот пункт оставили на одобрение обеим сторонам до будущей встречи.

24 августа обо всем этом деле и о ходе вчерашних переговоров сообщили Его Царскому Величеству через жильца Василия Пущина, которого нарочно для этого отправили в Москву, испрашивая приказа о том, что предпринять далее, поскольку им некогда было приказано не расставаться с поляками, не исполнив дела. Ныне же поляки не желали ждать долее и требовали действительного ответа на их разнообразные предложения, имея приказ явиться в Варшаву на устроенный там сейм. Они не желали прибегнуть ни к чему иному, кроме как к этим условиям, подписав отказ от Смоленских и Северских городов до решения сейма, но притязая тотчас же на все другие завоеванные местности.

27 августа была шестая встреча. Поляки желали получить окончательное решение о том, какими средствами русские готовы удержать Смоленск и Северские города. Поскольку русская сторона согласилась на условия, объявленные в трех данных ими пунктах, те не желали перейти к делу, но начали возражать против великой и недостойной христиан несправедливости, с помощью которой русские хотели принудить Польскую корону к столь несправедливому миру. Поскольку, однако, русские комиссары не имели приказа Его Царского Величества принимать решение, касающееся этого пункта, и им было строго запрещено прерывать съезд без какой-либо надежды на мир, то они не знали, за что взяться. Поляки объявили, что будут ждать самое большее четыре или пять дней из-за отъезда на устроенный сейм. Поскольку, однако, русская сторона не желала признать действительным ни одного справедливого средства, им ныне надлежало предостеречь республику, чтобы она приготовилась защищать свою землю и людей. В конце концов, после долгого промедления, дальнейшую встречу обеих сторон отложили до 30 августа.

30 августа русские комиссары вместо встречи, о которой согласились ранее, отправили стряпчего Кирилу Пущина и Петра Долгова к полякам в Зверовичи с длинной грамотой, обличая их ухищрения и хитроумный обман, к которому те якобы привычны. Ведь те якобы не желали принять ни одного из совершенно справедливых пунктов, служащих к миру, хотя им были представлены целых три, и сами, таким образом, явились причиной ужасного кровопролития, которое ныне готовилось охватить их страну и людей. Также их упрекали в том, что они, хотя и называют себя христианами, но без всякой причины, а лишь из легкомысленной алчности к пролитию христианской крови ныне, когда наследственный враг[393], турок, наседает на христиан со всей своей силой, сохраняют союз с крымскими татарами, также наследственными врагами христианства. Христианскому государю, который ищет мира и единства и не склонен к пролитию христианской крови, они якобы грозят враждой, чтобы тем укрепить власть наследственного врага и подвести христиан под его руку. Следовательно, они совершенно отделились от всех христиан. Его Царское Величество будет принужден сообщить все это всем христианским государям и объявить об их, поляков, несправедливых и недостойных христиан происках всему свету, если они не согласятся ни с одним из трех предложенных пунктов. Следом за тем русские объявили, что не встретятся с ними прежде, чем получат ответ и возражение на эту свою грамоту. Русская сторона пошла на это ради того, чтобы отсрочить еще на несколько дней встречу комиссаров с обеих сторон, дабы в это время мог прийти приказ Его Царского Величества. Между тем русские отряды рыскали в Литве, убивая с бесчеловечной жестокостью, сжигая и подвергая разнообразным мучениям. Воистину можно свидетельствовать, что в эти несколько дней из армии, стоявшей под Дубровной, в Москву отправили в вечное рабство около десяти тысяч женщин и малых детей. Крестьяне же без всякой жалости принуждены были отдавать свои невинные жизни под саблями.

1 сентября поляки переслали в ответ русским комиссарам посланную им грамоту, изысканную в своей презрительности, и настаивали на встрече завтра, 2 сентября.

2 сентября состоялась седьмая встреча. Поляки c великим жаром начали жаловаться против посланной русскими грамоты и противоречить ей, упрекая их в том, что подобные несправедливые и безрассудные писания не способствуют миру, а могут лишь вызвать новую кровь и войну. Этим они вполне доказали русским, что у тех нет на уме мира, а их сердца переполнены жадностью, отягощены несогласием, ненавистью, завистью, жестокостью и кровопролитием. Под видом установления мира и спокойствия те якобы искали случая причинить Его Королевскому Величеству, республике и всему польскому народу унижения и оскорбить их, что проистекало отнюдь не из миролюбивых помыслов. В то время как все остальное можно было вытерпеть, нельзя умолчать о том, как они прямо указывали в своей грамоте на то, что поляки, нуждаясь в помощи татар, отделили себя от всех христиан, хотя издавна со славой носили имя передней стены всего христианства против наследного врага[394]. Также и блаженной памяти Владислава IV единогласно избрали посредником, чтобы объединить и примирить все христианство[395]. Поэтому русские должны были бы отнести эти вздорные слова на свой счет и на счет своего народа, который по обычаям, поведению и тираническому нраву сходен много более с варварами, чем с другими христианскими народами. Они охотно желали бы, по их словам, поговорить с богословом, который cтоль неразумно судил об этом предмете и совершенно превратно толковал Священное Писание, отделив от христианства поляков за то, что они использовали татарина против тех, кто нарушил вечный договор с ними, преступил клятву и обещание нерушимой веры и, движимый лишь жадностью, гордостью и высокомерием, принял под свою защиту их мятежных подданных и предателей, казаков, и без какой-либо причины и ведома начал с ними войну, когда их государство было окружено многими могущественными врагами, принес в жертву много сотен тысяч невинных душ, опустошил все земли и края, разорил города и деревни, подобно язычникам, увел подданных, принуждая тех к суеверной религии и иному крещению, и отказывался возвратить то, что было захвачено против права и совести, как если бы он единственно распоряжался в своем лживом сборище всей вселенской церковью и обладал властью отнять вскорости христианское имя и отделить тех от всеобщей христианской общины. Ведь и наш Господь, Христос, порицал в Евангелии того немилосердного священника и левита, который по пути в Иерихон прошел мимо раненого полумертвого человека, и прославлял смилостивившегося над ним язычника-самаритянина, называя его другом и ближним раненого[396]. Равным образом все их государство было ранено, ограблено и разорено разбойниками и убийцами, то есть многими ложными друзьями и насильниками, и оставлено лежать полумертвым. Русские же, которых воистину можно сравнить с еврейскими священниками, книжниками и напыщенными фарисеями из-за их лицемерия и высокомерия, были не только много немилосерднее этого священника и левита, который лишь прошел мимо и оставил раненого без помощи, но и сами присоединились к убийцам, разбойникам и мучителям, так что уже раненное государство еще горше, чем от предыдущих ран, истекало кровью и, брошенное раненным, дошло до крайности, находясь в полном запустении. Кто же был для них ближним и кто проявил милосердие к разоренному и полумертвому государству? Язычник, крымский татарин, еще в первые годы этой войны, движимый милосердием, отринул мятежных подданных и изменников Польской короны – запорожских казаков, которые предались под его защиту, и сам взялся против них за оружие, защищая право и справедливость. Он и до сего дня оказывал обессилевшему государству помощь и поддержку против всех и каждого из его врагов, убийц и разбойников, и поляки могли поэтому принимать эту поддержку и татарскую помощь без всякого упрека и ущерба для своей христианской веры. К тому же бедному солдату или путнику вольно держать при себе собаку, которая в случае нужды защищает и оберегает его повозку от вероломных спутников, замышляющих украсть оттуда последний кусок хлеба и ограбить его. Русские комиссары, однако, не решались вступать в этот богословский спор, но лишь подавали немногие невнятные замечания и выложили на стол некую грамоту, указывая, что полякам следует забрать ее с собой на квартиры и предоставить в соответствии с ней собственную прощальную грамоту. Те отвечали, что если случится так, что они, упаси Бог, вынуждены будут разойтись, не исполнив своего дела, то нет нужды в столь длинном сочинении, написанном на четырех или пяти листах, но хватило бы нескольких строк, чтобы договориться о времени и месте будущего съезда, если Бог этого пожелает, чтобы сохранить тем надежду на мир. Все же они намеревались перевести русское сочинение и, составив свое по собственному усмотрению, послать его русским, а также встретиться еще раз в понедельник 5 сентября и попрощаться.

4 сентября поляки переслали русским через Комара обещанную ими прощальную грамоту, в которой они не одобрили перемирие на восемь месяцев и отказались сдерживать татарина и не вступать в дальнейшем в союзы против России, согласившись лишь на новый съезд в первые дни июня будущего 1665 года с тем же составом посольства на том месте, где соизволят обе стороны. Это поначалу отнюдь не понравилось русским, но все же было принято с извещением о том, что, если нельзя прийти к другому соглашению и договоренности, сгодится и это. Между тем намеревались еще раз сами обговорить это завтра с поляками.

5 сентября состоялась восьмая встреча. Русские целиком и полностью объявили ничтожным и недействительным прощальное письмо, посланное вчера поляками, указывая на то, что они не смогут предстать с таковым перед Его Царским Величеством, своим великим государем, и что лучше желают расстаться без грамоты. Поляки объявили, что в ином случае не дадут собственной грамоты, поскольку невозможно с выгодой защищать их государство без оставления русскими прежде названных городов и земель. Русские же требовали одобрить или общее перемирие на несколько лет, называя в этом случае срок в пять лет и обещая уступить на это время полякам города и области Полоцк и Витебск, или же перемирие до 1 июня будущего года, то есть до завершения предстоящего в Варшаве сейма и следующего за ним съезда, без оставления каких-либо из завоеванных городов. Поляки не желали согласиться ни на что, кроме как на восьмимесячное перемирие с оставлением всех завоеванных городов, кроме Смоленска и Северской дороги, которые следовало удержать до решения сейма. Разногласия еще раз отложили до 9 сентября, когда должна была вновь состояться встреча, в надежде, что из Москвы за этот срок прибудет гонец с другим приказом.

9 сентября, согласно договоренности, состоялась девятая встреча[397]. Русские и в этот раз держались того, чтобы заключить общее перемирие до июня месяца следующего года. Поляки же требовали все завоеванные местности, кроме Смоленска и Северской округи, предоставив это решению сейма – тем, однако, образом, чтобы русские объявили, какими средствами они решились удержать эти местности на своей стороне, поскольку было бы невозможно принять это решение без должного одобрения этого дела на сейме. Из доброй склонности к миру русские предложили Польской короне три миллиона польских флоринов и вместе с тем посулили польским комиссарам от Его Царского Величества на полторы тысячи рейхсталеров соболей, дабы те направили дело так, чтобы в соответствии с предложенными русскими условиями одобрить или вечный мир, или общее перемирие. Польские комиссары поблагодарили весьма презрительно и соизволили объявить, что, если Его Царское Величество вернет Польской короне и Великому княжеству Литовскому все завоеванные города и утвердит достохвальный вечный мир без ущерба и убытка для республики, то тогда и им придутся впору соболя, предложенные Его Царским Величеством, на память о высоком государе, склонившемся к христианскому и справедливому миру, хотя их личные траты и убытки, понесенные в этой войне, совершенно не окупаются этими соболями. Ведь из их числа один лишь господин Глебович, староста жемайтский, понес убытки из своих средств на четыре миллиона и более того. Поскольку, однако, это не шло в счет, русские, надеясь на вечный мир, объявили о переходе к полякам крепости Витебск с принадлежащими к ней городами и областями, чтобы добиться одобрения всеобщего перемирия до устроенного в будущем съезда и подписания грамоты, подобной той, которую русские представили на седьмых переговорах. Поляки, однако, ни в коем случае не желали подписать подобную грамоту и одобрить заключение всеобщего перемирия без оставления всех захваченных местностей, на которые русское государство не предъявляло свои права до того. Они объявляли, что совершенно готовы ныне вернуть оружием несправедливо отнятое у них. В нынешних обстоятельствах последовали бы многие расходы, если бы они столь опрометчиво искали выгоды. Поэтому решили вновь сойтись на завтрашний день и обменяться такими прощальными грамотами, чтобы возобновить съезд после окончания сейма в Польше и чтобы комиссары с обеих сторон встретились в соответствии со своими полномочиями в первые дни месяца июня 1665 года на том месте, где это будет наиболее удобно, и обе стороны обменялись бы через своих дворян полномочиями, достаточными для заключения вечного мира, а предварительные условия, заключенные под Шейново[398] и подтвержденные и скрепленные с обеих сторон клятвой, оставались бы полностью действительными. Также в соответствии с таковыми условиями следовало в будущем наблюдать безопасность комиссаров с обеих сторон, их вспомогательных отрядов и прислуги при прибытии и на обратном пути.

10 сентября состоялась десятая по счету отложенных переговоров или по общему счету – двадцатая встреча. Поскольку обе стороны не хотели отступать от прежде объявленных ими условий, то подписали составленные вчера прощальные грамоты, запечатали их комиссарскими печатками и, обменявшись ими с обеих сторон, расстались после долгих возражений и противоречий со слезами на глазах, так что глава посольства, князь Одоевский, который весьма склонялся к миру, впал из-за великой меланхолии в лихорадочный жар и слег в постель совершенно без сил.

12 сентября, отослав подполковника Василия Тяпкина со шквадроной всадников сопровождать польских комиссаров до Шклова, русские комиссары также отбыли из Красного со всей свитой и 13-го прибыли в Смоленск.

15 сентября русские комиссары отбыли в Москву без князя Одоевского, который остался в Смоленске, будучи прикован к постели.

6 октября по настоянию думного дворянина Ордина-Нащокина отослали в Смоленск подполковнику Василию Тяпкину царское письмо, приказывая ему отправиться с таковым в качестве гонца к Его Величеству королю Польши. Содержание этого письма было таково. Поскольку великие комиссары Его Королевского Величества объявили на прошедшем съезде в Дуровичах, что у них в Польше устраивается некий сейм в Варшаве, то не надлежит ли и великим и полномочным послам Его Царского Величества явиться туда для продолжения начатых мирных переговоров? Равным образом спрашивали относительно посредничества, намерены ли Его Королевское Величество и Польская республика уладить возникшие разногласия при посредничестве каких-либо христианских государей и вести переговоры с Его Царским Величеством в присутствии каких-либо посредников.

26 ноября утром, в пять часов перед восходом солнца[399], в Москве показалась между югом и западом, поначалу в созвездии Рыб, великая комета. Хвост, достигавший по человеческому разумению более четырех клафтеров[400] длиной, тянулся оттуда до Тельца, бледный и темный, словно лицо покойника или совершенно смятенного человека. Ее вид вызывал сильный страх и печаль. Комету можно было видеть в продолжении трех полных недель, пока непогода и опустившиеся тучи не воспрепятствовали ее явлению. По прошествии месяца, когда несколько дней была пасмурная погода, а именно 28 декабря, между востоком и югом в созвездии Девы вновь показалась комета. Она являлась тотчас после захода солнца, держась обычного направления вплоть до Плеяд. Цветом она была светлее предыдущей, а звезда ее меньше. Хвост следовал за ней, несколько задираясь вверх. Она являлась вплоть до 18 января, пока полная растущая луна не заставила ее померкнуть. Была ли это, как полагали многие, одна и та же комета, прошедшая столь много небесных созвездий, и т. д.

4 декабря вернулся в Москву бывший в Швеции гонец Василий Ябинин с письмом Его Королевского Величества, в котором тот объявлял, что в соответствии с Кардисскими соглашениями невозможно принять в Стокгольме русское великое посольство, прежде и до того как великие комиссары с обеих сторон не согласуют и полностью не уладят на границе все споры и разногласия, возникшие после заключения мира. Однако Его Величество король Швеции, желая сохранить мир и единство, соизволил в этот раз принять великих послов Его Царского Величества по его многократным просьбам таким, однако, образом, чтобы те незамедлительно явились по нынешнему зимнему пути и не теряли времени, как это происходило до сих пор.

18 декабря ночью, в час вечерни, патриарх неожиданно прибывает из своего Нового Иерусалима в Москву в собор[401], служит обычным образом заутреню, принимает с готовностью свой патриарший посох, который он оставил у своего престола, когда покинул свое место и удалился из Москвы. Затем он вновь удаляется через ворота. Когда Его Царское Величество послал спросить его, почему он без приказа явился в Москву на патриаршее место, которое сам же покинул самовольно, он изволил сказать, что ему было откровение, якобы он должен был сделать это, явиться на то же место и помолиться пребывающим там русским святым. В конце концов, однако, когда к нему послали и отобрали у него посох, который он забрал с собой, он соизволил сказать, что все сделанное им произошло по повелению Его Царского Величества, о котором ему однажды недвусмысленно написал боярин Никита Алексеевич Зюзин. Это письмо он также намеревался отослать и предъявить Его Царскому Величеству через одного из своих священников. За этим последовал розыск, и многие сообщали о тайной переписке с патриархом. Между прочими схватили и боярина Никиту Зюзина и допросили о письме, которое он якобы написал патриарху. Тот повинился перед Богом и Его Царским Величеством и показал, что тщился таким образом покрыть свой долг перед патриархом, которому был обязан многими благодеяниями, и вернуть тому милость Его Царского Величества. Поскольку это не удалось, он просил о милости и ожидал своего приговора. В конце концов его приговорили к смерти. После того, однако, как за него просили оба царевича[402], его отправили в вечную ссылку в Казань, объявив о том, что отберут все его имения, что и было исполнено. Супруга этого боярина, женщина старше тридцати лет, когда ей сообщили, что ее супруг приведен к пытке, потрясенная этим, упала в обморок, лежала три дня совершенно безгласная и испустила дух от печали.

Дополнение к 1664 году

После того как Его Величество король Польский, как полагали, приблизился к русским границам, переправившись через Днепр, русские войска были принуждены стягивать свои силы к границе, чтобы предотвратить вторжение врага в страну. Прежде, однако, чем они достигли границы, польские и татарские отряды разорили все окрестности Путивля, Севска и Брянска вплоть до самого Карачева на этой стороне границы, за сорок миль от столичного города Москвы. Не имея возможности долее медлить, войска, собрав все силы, двинулись навстречу приближающемуся врагу. Главнокомандующий, боярин и наместник новгородский князь Яков Куденетович Черкасский, прибыв в Калугу, немедля приказал боярину и наместнику тверскому князю Ивану Семеновичу Прозоровскому выдвинуться в Калугу лишь с тысячей человек, а сам следовал за ним по пятам со всем войском. Поскольку тогда же польская сторона отправила навстречу врагу также около тысячи человек коронных и литовских войск под командованием генерал-лейтенанта Полубинского, оба отряда сошлись под Карачевом в сильной стычке. Поначалу дела у русской стороны шли плохо, но в конце концов, благодаря храбрости и умению боярина и генерала Прозоровского, русским войскам удалось сдержать сильный польский натиск и вернуться в боевом порядке к главной армии, которая следовала за ними по пятам. Польские отряды также возвратились к своей армии под Севск, где расположился лагерем фельдмаршал Пац[403], так что обе стороны потеряли в этой схватке около тысячи человек убитыми. Король, которому сдались многие казацкие города на этой стороне Днепра, основательно разорил огнем русские пределы и возвратился наконец со всеми своими войсками под укрепленный казацкий городок Глухов, где сидел в осаде полковник Василий Дворецкий[404]. В этом городке собралось множество казаков и горожан, совершенно преданных польской стороне, которые весьма охотно сдали бы крепость королю, но об их намерениях стало известно русскому гарнизону и другим казакам, преданным русской стороне, так что их обнаружили и в конце концов прикончили. Поэтому королевской армии оказали столь сильное сопротивление, что она, потеряв около тысячи человек, принуждена была отступить, не исполнив своего намерения, и возвратиться в Северскую землю. В это же время русские войска перешли со всех сторон в решительное наступление. Генерал и наместник смоленский Петр Васильевич Шереметев и окольничий и воевода князь Григорий Григорьевич Ромодановский, соединившийся с казацким генералом Иваном Брюховецким, двигались от Путивля и Батурина. Главнокомандующий, боярин и наместник новгородский князь Яков Куденетович Черкасский, а также боярин и воевода князь Иван Семенович Прозоровский с иными соединенными войсками выступили из Севска, и все направились прямо на королевскую армию. Поэтому на Украину к королю спешно призвали литовские войска под командованием вновь избранного литовского фельдмаршала Михаила Паца и генерал-лейтенанта Полубинского. Король, однако, заметив ожесточенное и сильное сопротивление русской стороны, ни в малейшей степени не мог положиться на вновь предавшихся ему казаков. В этих обстоятельствах он принял решение не медлить более на вражеских границах с остававшимся при нем небольшим войском, в то время как большинство оставалось с мятежным государственным маршалом и фельдмаршалом[405] Любомирским, который, действуя наперекор всей республике, взял под свое покровительство отъявленных конфедератов, не желавших покаяться перед королем в своих заблуждениях, и оставался в коронных землях, преследуя Его Королевское Величество. Считая еще менее разумным возвращение в коронные земли, король изменил свое намерение, приведшее его к Севску, и направился обратно к мятежной казацкой крепости, называемой Новгород-Северский. Поскольку, однако, главнокомандующий Черкасский со своим соединенным войском не мог двигаться быстрее из-за дальнего и тяжелого пути и своей мощной артиллерии, состоявшей из пятидесяти тяжелых и ста полевых орудий, другие русские армии не решались в одиночку напасть на короля. Окольничий и воевода князь Григорий Григорьевич Ромодановский с белгородским войском и казацкий генерал Брюховецкий со своими казаками и частью калмыков все же отважились напасть на короля и его армию из Батурина и имели несколько мелких стычек с войсками генерал-лейтенанта графа Чарнецкого неподалеку от Воронежа на этой стороне Десны. У них, однако, не доставало мужества дать королю решительный бой до полного соединения всех войск, хотя боярин и генерал Шереметев и прибыл уже с путивльскими войсками. В конце концов Его Королевское Величество, заметив, что враг усиливается день ото дня, а ему не последует в дальнейшем никакой помощи из королевства от Любомирского и конфедератов, не говоря уже о крымских татарах, которых турки призвали в Венгрию, решился очистить Украину и отступить с войсками через Днепр к своим границам. Ведь, как уже было сказано, казакам, перешедшим вновь на польскую сторону, не следовало доверять, поскольку они при приближении русских войск немедленно вы́резали польские гарнизоны и вновь предались русским. Главнокомандующий Черкасский, который проходил мимо Севска со своими соединенными войсками и с трудом выдержал весьма дальний поход по этому тяжелому пути, был принужден по царскому приказу вновь повернуть и направиться в Северскую землю на Почеп. Между тем коронные войска главнокомандующего Станислава Потоцкого и генерал-лейтенанта Чарнецкого переправились у Чернобыля через Днепр под Сорокошичами. Его Королевское Величество же, присоединившись к литовским войскам, направился с фельдмаршалом Пацем на Могилев в Белоруссию. Русский главнокомандующий Черкасский тотчас приказал своему товарищу боярину и наместнику тверскому князю Ивану Семеновичу Прозоровскому, прибывшему в Почеп, преследовать войска Паца, а сам, наткнувшись под Мглином на шквадрону сапежинских драгун под командованием полковника Калькштайна[406], наголову разбил его, захватив в плен самого полковника, его майора, некоего венгерца[407], а также нескольких капитанов и поручиков и часть унтер-офицеров. Все же армия избежала вражеского натиска без больших потерь на незнакомом и тяжелом пути без продовольствия и конского корма, хотя войска, будучи весьма ослаблены, потеряли много припасов и лошадей.

Боярин и воевода князь Иван Андреевич Хованский не желал упустить эту возможность и, поскольку литовские войска направились на Украину, вторгся со своим летучим войском из Смоленска, переправившись через Днепр у Орши, в Литву, разбил полковника Стецкевича, оставленного охранять переправы, и прогнал за Березину литовского главнокомандующего Сапегу, засевшего с оставшимися немногими войсками на дворе в Черее. Хованский наложил большие поборы, разграбил дворянские имения, сжег города и деревни и взял многих в плен, других же повелел изрубить и опустошил всю эту землю. Захватив достаточно добычи, он направился назад к Двине и защитил окрестности Полоцка и Витебска от вражеских вторжений.

Весной главнокомандующий князь Яков Куденетович Черкасский получил приказ выступить из Почепа со всеми своими соединенными войсками и отправиться в Смоленск, чтобы быть тем ближе к съезду, устроенному в Красном, и наблюдать за намерениями поляков. В конце концов его войска после долгого похода расположились вблизи Прудков, в восьми милях от Смоленска. Между тем генералу Хованскому также приказали выступать и, переправившись через Двину в Брацлавскую и Вилькомирскую область и далее, поскольку там совершенно не ожидали никакого сопротивления, направиться в Курляндию и Жемайтию и предать эти области огню и мечу, убивая, сжигая и не оставляя ничего после себя. После этого, однако, литовский фельдмаршал Пац, вероятно не предусмотревший этого пагубного намерения, выступил со всей поспешностью с лучшими войсками со своих квартир, на которых он стоял под Шкловом, к Витебску, навстречу генералу Хованскому, разбил его наголову, так что тот, когда вся его конница обратилась в бегство, был принужден отступить в крепость Витебск, бросив пехоту и весь обоз на разграбление врагу. Между тем войска Черкасского подошли к Смоленску и стояли на Днепре близ крепости, пока не получили приказ выступить против литовского фельдмаршала Паца, который укрепился в лагере под Шкловом, наведя мост через Днепр и защитив его окопами. Когда же подошел Черкасский с войском в шестьдесят тысяч человек[408], фельдмаршал Пац, сочтя себя в сравнении с ним слишком слабым, поскольку вся его армия едва ли составляла восемь тысяч человек, покинул свой лагерь после короткой схватки, снабдив крепость Шклов добрым гарнизоном и всеми припасами, и отступил со своим войском к Могилеву. Русские же, спешно наведя несколько мостов через Днепр, переправили бóльшую часть солдат, так что сам боярин и наместник тверской князь Иван Семенович Прозоровский вместе с окольничим и воеводой князем Юрием Никитичем Барятинским сопровождали бегущего врага вплоть до Могилева, но, ничего не добившись, принуждены были вернуться к главному войску. Поскольку от генерала Паца и литовской армии, засевших в надежном месте и постоянно высылавших перед собой отдельные отряды, нельзя было ничего добиться, бедный сельский люд принужден был оставить беззащитными городки и деревни. Русские отряды рыскали по этому краю вплоть до Березины, грабя и разоряя все, что попадалось у них на пути, жгли, проливали кровь и убивали без всякого стеснения, так что бедствие явствовало отовсюду. Наконец, главнокомандующий князь Яков Куденетович Черкасский получил приказ двинуться в Москву. Ему было доверено командование царскими войсками, поскольку Его Величество сам был намерен выступить. Эти же войска были отданы в подчинение и под начало бывшему великому комиссару, боярину и наместнику суздальскому князю Юрию Алексеевичу Долгорукому, поскольку полагали, что он способен на большее, нежели Черкасский. Предварительные соглашения, заключенные конфедерацией благодаря отмене съезда и трехнедельной разлуке великих комиссаров, устроенные и заверенные клятвой думным дворянином Нащокиным, извратили и изменили таким образом, что свободный посольский путь, который обе стороны обязывались освободить от всяких враждебных действий и вторжений от столичного города Москвы до Вильны в полосе до шести миль, сделался крайне ненадежен. Генерал Долгорукий выступил со своей армией из Шклова и расположился лагерем на упомянутом посольском пути, дабы несколько напугать польских комиссаров, в Дубровне на Днепре, так что польские великие комиссары постоянно нуждались в охране для своих людей и гонцов, ехавших к ним или от них. Он укрепил свой лагерь и оставался на том же месте, не предпринимая никаких походов, лишь разоряя бедный край посланными во все концы мощными отрядами, которые повсюду грабили и опустошали, убивая все живое, частью захватывая лишь молодых женщин, жен и девушек, которых продавали и обменивали как скот, так что около десяти тысяч угнали в Москву в вечное услужение. Фельдмаршал Пац, хотя и доставил врагу довольно неприятностей частыми и отважными вылазками, не мог своими малыми силами удержать его от жестокостей и мучительства, так что эта бедная земля была обречена.

Генерала Хованского же, поскольку он не вполне преуспел в своем нападении, призвали в Москву, поставив вместо него генералом новгородских войск родного брата генерала Долгорукого, окольничего и наместника брянского князя Петра Алексеевича Долгорукова, с тем же приказом отправиться через Двину в направлении названных выше мест и земель. Между тем его брат, главнокомандующий Долгорукий, должен был сдерживать Паца, чтобы тот не мог оказать ему сопротивления. Он также послал на подмогу брату четыре полка конницы и три – пехоты, чтобы тот мог продвинуться в своем намерении. Но этот новый генерал преуспел в своем походе столь же мало, сколь и Хованский до него, поскольку Чарнавский, начальствуя лишь над тысячей добровольцев, наголову разбил его и прогнал с большими потерями и уроном. В конце концов с началом зимы все русские войска призвали назад в свое государство и распустили. Также и литовцы отправились на свои зимние квартиры, так что в этом году более уже не было враждебных действий.

В Польше не унималась конфедерация, поскольку государственный маршал Любомирский продолжал свои действия против короля, пользуясь мощной поддержкой. Для того чтобы привести в порядок, наряду с этим, все иные необходимые для государства дела, в ноябре в Варшаве устроили общий сейм. На него отправился, чтобы дать отчет и ответ в своих действиях, и государственный маршал, прибыв под Варшаву в сопровождении около тысячи человек. Однако после того как ему строго запретили явиться на сейм и, наконец, все сословия королевства, объявив о его делах, решили отнять у него его чин и известили его об этом, он отвечал, что тому, кто хочет отнять у него его чин, следует самому выйти в поле и объявить себя. В ответ на это известие открыто огласили его изгнание, так что он отправился на силезскую границу, чтобы собрать еще большее войско. Поскольку жители государства весьма обеднели из-за длительной тяжелой войны, он же располагал еще некоторой казной, приток к нему был велик, и он в короткое время собрал около десяти тысяч человек.

На этом сейме после открытого слушания приговорили к смерти бунтовщиков, бывших причиной смерти генерала Гонсевского, а именно Новожинского, Кубовского и иных, так что пятнадцать человек из их числа были казнены путем различных пыток. Частью они, однако, скрывались тайно в разных городах, так что их не могли схватить, другие же, чтобы спасти свою жизнь, бежали в Римскую империю и в иные места. Это разбирательство не смогли в этот раз довести до завершения из-за многих противоречивых суждений и предложений и отложили до 2 марта 1665 года.

Съезд же с русскими совершенно остался под сомнением, поскольку те требовали принять своих великих послов на сейме для продолжения переговоров о мире. Однако, когда сословия польского королевства наконец согласились на это и порешили отправить в Москву грамоты для свободного проезда посольства, русская сторона не пожелала ни посылать на сейм великое посольство, ни продолжать другое, одобренное по решению предыдущего съезда в Дуровичах.

Россия и Шведское королевство не пришли в этом году ни к чему определенному, остановившись на том, что великое посольство…

Tagebuch des Krieges der Russen und Polen 1654–1664

(1r) Anno 1654

Den 4. Augusti brach Knias Jacob Tzerkaskij mit seiner auch allen ihm conjugirten Armeen von Kopise, den Trubetzkoy allda verlassend, auff, ging unter Orsza über den Dnieper und lagerte sich auff der andern Seite nach Dubrowna hin. Die Russen öffneten die Gewölbe, so in Orsza bey den Klöstern waren, wurffen die Leichen aus den Särgleien, und legten die ihrigen, so unter Sklow in der Rencontre geblieben waren, darin, und schikten selbige weg nach Moskow, daß sie allda begraben würden.

Den 5. Augusti ward von Ihro Czar. Maytt., die mit der Hauptarmee unter Smolensk in einem festen Lager auf Dewitza Gora stunden und selbige Festung bloquiret hielten, Befehl gebracht, daß der Tzerkaskij mit seiner auch ihm conjugirten Armee unter die Festung Dubrowna rüken, von ihren Völkern aber 6.000 der besten wohlberittenen Leüthe auslesen und zu Trubetzkoy hinüber (welcher den flüchtigen General Radziwil zu verfolgen commandiret war), senden solte.

Den 13. Augusti wurden die polnische Gefangene von des Bojaren Wasiley Piotrowitz Scheremetew Armee, der unter Polotzk stand, zur Hauptarmee unter Smolensk eingebracht. Unter den (1v) Gefangenen war der vornehmste Piotr Biganskij, Podkomorzy Polotzkij, welcher im Treffen unter Gluboka gefangen war.

Den 14. Augusti kahmen von dem Zolotorenko 1.000 Pferde Kosaken unter Smolensk zur Armee und wurden mit grosser Freude entfangen.

Von dem 15. gegen den 16. Augusti in der Nacht attaquirte der Feind die Festung Smolensk mit einem Hauptsturm.

Den 16. Augusti, nachdem der Sturm mit grossem Verlust des Feindes, von dem über 6.000 Mann geblieben waren, auffgehört hatte, etc.

Den 24. September war ein Münch, Waklam genandt, so dem Pauren in der Nacht die Stutten beritten hatte, aus dem Mikolschen Kloster geprügelt.

Supplement des 1654sten Jahres

In diesem Jahr ist Ihro Czar. Maytt. mit einer mächtigen Armee von 300.000 Mann und einer fürtrefflichen Artillerie von groben Geschütz und köstlichen Feüermörsern aus ihrer Residentz Moskow auffgebrochen und selbst persönlich mit der Hauptarmée unter die Festung Smolensk gerüket. In dessen Marche ergaben sich Dorgobusa und Biala, zwey starke Schlößer. Die Festung Smolensk aber ward so lange bloquirt gehalten, bis sie sich nach voraus gehaltenen mächtigen (2r) Sturm, in dem von russischer Seite bey 6.000 Mann geblieben, ihre geringe Bereitschafft des Feindes grosser Batalie nicht ferner trauend, auff Condition ergeben muste. Der Woywode Philip Obuchowitz, der Oberste Wilhelm Korff mit seinem Regiment zu Fuß, der Oberstlieutenant von Tiesenhausen mit des Generalzeugmeisters Gonsewskij Regiment, auch ein Theil der Adelschafft, welche dem russischen Joch nicht unterworffen seyn wolten, sind gnügen den Conditionen ausgelaßen und mit all den ihrigen nach Litthauen marchiret. Die übrigen vom Adel, auch theils von gemeinen Soldaten, denen durch die russische Diplomata, mit Gold geschrieben, grosse Freyheiten versprochen wurden, ergaben sich unter das Joch der russischen Sklaffschafft und hatten zwar im Anfang etwas Libertet, aber endlich verlohren sie alles auff einmahl und wurde mit ihnen viel ärger, als sie sich eingebildet hätten, gehandelt.

Die Bürgerschafft aus Mohilow fertigten durch Persuasion der treulosen Kosaken eine Gesandtschafft zu Ihro Czar. Maytt. unter Smolensk ab und ergaben sich guttwillig unter russischen Schutz, erhielten auch durch Zusage und Brieffe grosse Freyheiten, die ihnen auch wieder alles Verhoffen lange Zeit gehalten wurden. Homel, Kryczow, (2v) Roslaw und andere Festungen, in Severien über der Sosche gelegen, übergaben sich an die Kosaken dem Nesinschen Obersten Iwan Zlotorinkow. Sebies, Newel, Polotzk, Wielisz, Diesna und die andere Festungen, bey der Düne gelegen, ergaben sich dem russischen Woywoden, dem Bojaren Wasiley Piotrowitz Scheremetow, welcher mit der Neügardischen Macht von 40.000 Mann der Örter lavirte, und wurden alle mit russischer Besattzung versehen. Wittepsk, welcher sich tapffer wehrete und dem Feinde ziemlichen Abbruch that, ward auch nach langwiriger Belagerung spat im Herbst, nachdem sich Smolensk schon lang ergeben hatte, vom Scheremetow erobert. Das Schloß, dahin sich die Adelschafft und Soldatesque nach Eroberung der Stadt retiriret hatte, ergab sich endlich auff solche Conditiones, daß allen denjenigen, welchen nicht behagen möchte, unter russischer Obrigkeit zu verbleiben, frey stehen solte, nach Polen und Litthauen, und wohin ein jeder wolte, mit Haab und Gutt je alle dem seinigen zu reysen. Aber nach auffgegebener Festung wurde zwar allen zugelassen, die nicht bleiben wolten, sich auff die Reyse fertig zu machen, auch der Major Wolff mit einer Squadron Dragouner sie zu convojiren commandiret, da sie aber schon (3r) weg waren, gerükte es den Egyptiern, daß sie Israel hatten gehen lassen, ertheilten demnach in der Eil Befehl, sie wieder einzuholen und gefänglich einzubringen. Ihre Gütter wurden alle confisciret und sie sämtlich elendiger Weise nach der Sklawerey weggebracht mit Weib und Kinder. Die andern, so sich unter russischer Pflicht und Gehorsahm begeben hatten, verblieben unmolestirt bey alle dem ihrigen und genossen die sklawischen Freyheit so gutt, als sie es haben konten. Die Festung Mstislaw ward auch in kurtzer Zeit, nachdem die Belagerung kaum 2 Wochen gedauert hatte, von dem Bojaren und General Knias Alexey Mikititz Trubetzkoy und dessen Collegen erobert und geschlieffet, die gantze Besatzung, unter welcher eine grosse Anzahl Vornehmer vom Adel, so aus unterschiedlichen Plätzen sich dahin retiriert hatten, elendeglich niedergehauen. Ein Theil überbliebener Weibsbilder und Kinder wurden unter die Soldatesque zu ewigen Sklawen ausgetheilet, vornehme Frauen und Jungfern geschändet und mit ihnen eine gar erbärmliche Tragoedie angestellet. Hory, Kopiso, Sklow und andere auff den Dnieper gelegene Schlößer ergaben sich auch an selbigen Generalen und blieben unversehrt ohne etzliche von Adel und Bürger, die Verdachts wegen gefänglich nach Moskow weggeführet, (3v) und ihre Gütter confisciret wurden. Die Festung Dombrowna, an dem [D]nieper Strom gelegen, muste nach vielen ausgestandenen feindlichen Anlauffen, herten Stürmen und langweiliger Belagerung, werend sie keines einigen Succurs erwarten, Feindes unnachlässige Impressa aber ferner nicht ertragen konnte, auff gewisse Condition, das hoch und eydlich beteüret, aber gar schändlich gehalten wurden, sich endlich an den General Trubetzkoy ergeben, weil tausend Menschen wurden, nachdem sich die Festung auff Treü und Glauben ergeben und dem treülosen Feinde ihre Wohlfahrt vertrauet hatte, jämmerlich ohne eintziges Nachdenken niedergehauen, alle Haab und Gütter geplündert. Das übrige Volk, die der Schärfe des Schwerdts durch bitteres Heülen und Wieseln entgangen, ward der unbarmhertzigen Soldatesque feilgegeben und von ihnen elendiglich mit Ach und Weh zur ewigen Sklawschafft zu verkauffen weggeführet. Endtlich ward die wohlgebaute gräffliche Stadt in den Brand gestekt, gantz geschleiffet und verwüstet.

Die littausche Armee unter Commando des Generals Fürst Janus Radziwils, nachdem sie unter Szepelewitz von dem russischen General Trubetzkoy in die Flucht geschlagen, konnte (4r) wegen grosser Unordnung und Ungehorsahm, der unter dem Landvolk war, in diesem Jahr zu keiner neuen Perfection gelangen, weswegen den der Moskowiter auff den Düne Strom vor diesmahl Meister bliebe, besetzte dennoch alle Plätze und Festungen mit sterker Besatzung, verordnete auch in dem Gräntze neülich occupirten Städten solche Gouverneurs, die auff denen überbliebenen polnischen Leüthen ein wachsahmes Auge halten und sie nach gerade den einen hie, den andern dort ans Elend verschikten und also gemählich unter dem Joch der Sclaverey gewehnten. Mit der Hauptarmee aber auch andern Völkern, die unter der Bojaren und Generalen Commando stunden, auff etzlichen wenig nach die auff der Grentze ihre Sicherheit in Acht zu nehmen verblieben, marchierte Ihro Czar. Maytt. mit grossem Triumphe und Freüden zurük nach Moskow, sich gegen das Frühjahr wieder aufs beste möglich ins Feld zu praesentieren und die gehabte Victorie ferner zu verfolgen, fertig zu machen.

In dem russischen Reiche grassierte in diesem Jahr eine solche mächtige geschwinde Seüche der Pestilentz, daß gar viele Städte, Fleken und Dörffer gantz aussturben und wüst blieben. (4v) In der Hauptstadt Moskow allein sind über 700.000 Menschen von vornehmen Leüthen ohne des gemeinen Volks, derer viel unbegraben verfaulet, und der Nahmen unverzeichnet geblieben, weggestorben. Diese Plage hat in der Moskow, der Hauptstadt und den umbliegenden Städten, Fleken und Dörffer in dem Monat Martio angefangen und bis an den Januarium hinaus gewehret. Aber dieses mächtigen Schadens an ihren Unterthanen erholten sich die Russen in der Polen Länder, daraus viele tausend Menschen Manns- und Weibspersonen, adeliche und unadeliche in diesem Jahr gefänglich weggeführet und an derer verstorbenen Stelle zu Sclawen gemacht wurden. Also daß leyder, Gott sey es geklaget, die Menschen viel wohlfeiler denn das unvernünfftige Vieh in Moskow verkauffet wurden. Die aller regalsten Personen mänlichen Geschlechts galten zu 10 Fl[orin] pol., auffs höchst aber 4 Rthler. Die Weibsbilder, so etwas schön waren, wurden (weilen die russische Nation sehr zur Geilheit incliniret) theüer bezahlet und zur Schande und Unzucht verkauffet, mit denen auch viel liederlicher als den Bestien gehandelt ward. Der eine, nachdem er sie zu seiner Gnüge gebraucht hatte, verkauffte er sie dem andern vor einen geringen (5r) Preiß, nur ettliche Groschen zu gewinnen. Vornehmer Leüthe adelichen Standes Weiber und Töchter wurden den verzweiffelten Buben und Bößewichten, so bey ihnen Cholopen genand werden, nachdem sie von der Herrschafft zur Gnüge gebraucht waren, zur Ehe gegeben, ungeachtet, das viele Weiber ihre eheliche Männer noch beym Leben und bey andern Herren in der Sklawenschafft hatten, welche dan eben des gleichen an ihrer statt andere Sklawinnen zur Ehe zu nehmen von ihrer Herrschafft gezwungen wurden. In Summa, es waren die Russen so sehr auf die pol. Nation verbittert, daß sie auch viel lieber einem Hunde oder anderer losen Bestie, den einigen Menschen dieser Nation Gnade bewiesen und guttes gethan hätten. Insonderheit aber musten adeliche Personen, Frauen und Jungfern, am meisten herhalten, mit denen man gantz (ihnen ihren hohen Standt, adeliche Freyheit und Qualiteten, derer sie sich gerühmet hatten, vorwerfend) kein Mittleiden haben wolte, sondern sie wurden aufs ärgste, wie es nun zu verdenken stund, gedränget und gequählet. Zu dem so hatte denen Moskowitern ihr grosses Glük, welches sie in diesem Jahr wieder die Polen gehabt hatten, indem so viel mächtige Festungen in der Eil ohne allen Wiederstand von ihnen erobert, und ein groß Theil des Landes occupiert (5v) und eingenommen war, so auffgeblasen und stoltz gemacht, daß sie auch gantz vergessen hatten, selbst sterbliche Menschen zu seyn, sondern sich gäntzlich einbildeten, daß sie als die tapffersten, manhafftesten, klügste und vor allen die allergeschiklichste Leüthe auch in dem Himmel, welchen sie allen andern Nationen verschliessen und sich selbst allein zubringen, über die Polen, ja mehren andern Völkern zu herschen und ihre Meister zu seyn, wolten auch keinesweges dran gedenken, daß diese ihre Fortun sich endlich wenden und die Polen in Ewigkeit sich aus ihrer Gewalt erretten könten, also daß keiner daran zu reden Freyheit hatte. Wer aber unbedachtsahmer Weise, insonderheit von den pol. Gefangen Leüthen, davon zu discuriren begunte, daß nehmlich dem Gelüke nicht zu trauen wäre, der ward als ein Verrather und Feind Ihro Czar. Maytt. und dero Reiche auffs ärgste gepeiniget und zu Tode geplaget. Demnach ward mit den armen gefangenen Leüthen sehr umbarmhertzig gehandelt, daß auch die allerhärtesten Felsen, ja ein Diamanten Hertz über derer Jammer und Elend zum Mittleiden hätte mögen beweget werden. Aber bey dieser Nation, die sich dennoch gar hoch ihres Christenthumbs rühmet, und keinem mehr unter der Sonnen den christlichen Nahmen gönnet oder zuerkennen will, war nichts von Commiseration und Erbarmung zu hoffen.

(6r) Anno 1655

Den 4. Januarii ward der Abt aus einem Kloster, Leweczin genant, welcher eine Meile von Wolok lieget, zum Woywoden gebracht und angeklaget, daß er einem Müller das Weib zur Mutzen gemacht, und sie bey ihm im Kloster in seiner Kammer betroffen wäre. Weil aber der Woywode diese Sache nicht richten konnte, ward der Münch mit der Müllerin zum Patriarchen geschikt.

Den 5. Januarii ward ein anderer Münch aus dem Kloster Wosmischtze, welches vor dem Schloß gelegen, gefänglich eingebracht, welcher einen Knaben in der Kirchen sodomitischer Weise zur Tode gemartert hatte, ward auch nach der Hauptstadt Moskow zum Patriarchen geschikt. Aber alle diese Übelthaten werden bey selbiger Nation nicht am Leben gestrafft, wie auch diese beyde Münche eine Zeit lang unter der Disciplin in andern Klöstern gehalten, da sie zur Straffe Mehl sichten müssen, endlich aber loßgelassen worden sind.

Den 11. Martii sind Ihro Czar. Maytt. mit dero Räthen und gantzer Kriegsmacht aus ihrer Residentz Moskow auffgebrochen und von dem Patriarchen und der gantzen Clerisey mit Creützen und Bildern und grossen Geleite aller Gloken bis gantz vor der Vorstadt hinaus auff jenseit dem Revier Moskwa begleitet worden, und haben selbige Nacht zu Worobiowa Gora eine Meile von der Stadt ihr Lager geschlagen.

(6v) Den 1. September ist der Podiaczey oder Schreiber Jacob Ilgin Posdiszew und der Tolk Jürgen Buchholtz, die mit Ihro Czar. Maytt. Schreiben zu Ihro Fürst. Gnaden, dem Hertzogen in Churland, gesand gewesen, zurük nach Moskow kommen.

Den 13. September ist ein Lieffländer, Johan Gutth, allhir gefangen gebracht und nach Kasan geschiket worden.

Den 7. October sind die Römische Keyserlichen Gesandten Allegret de Allegretis und Johan Diedrich von Lohrbach bey 30 Personen stark allhir in Moskow ankommen, unnd mit dergleichen Ceremonien, wie folget, solenniter entfangen worden. Erstlich rükten bey 10.000 Mann allerhand Völker zu Pferde wohl mundiert eine ¼ Meile hinter der Twierschen Vorstatt ihnen entgegen, welche sich gegen der Legaten Ankunfft auff beyden Seiten des gebahnten Weges unter fliegenden Standaren gliedweiß in die Länge gestellet werden hatten. Endlich war ein Stahljunker mit czarischen gesattelten Pferden vor die beyden Gesandten, auch dero Hoffjunkern, ihnen entgegen geschiket. Selbiger, nachdem er sie erblikte, sandte er einen Tolk zu ihnen und ließ entbiethen, wie daß er mit Ihro Czar. Maytt. Pferden verhanden wäre, sie demnach aus der Carosse aussitzen und sich zu Pferde begeben solten. Er aber nach seiner Ordre saß nicht ehe vom Pferde ab, bis sie anfingen, aus der Carosse (7r) zu steigen. Als sie nun ausgestiegen waren, praesentirte er mit wenig Worten einem jeglichen ein wohlmundirtes Pferd und stund selbst so lange, bis sie sich zu Pferde gesetzet hatten. Hernach begab er sich auch zu Pferde und ritte nach der zu gemehlich vor ihnen her. Alß sie aber ein wenig von der Stelle fortgeritten waren, begegneten ihnen die verordnete Pristawen. Ehe sie aber zu ihnen gelanget waren, blieben sie auff einen Pistolen Schuß bestehen und schikten an die Legaten, ankündend, wie daß sie fertig wären, selbige zu entfangen, sie solten demnach von den Pferden absitzen, welches sie hernach auch thun und sie gegebener Ordre nach entfangen wolten. Die Gesandten aber liessen ihnen sagen, daß ihnen als Gästen erstlich abzusitzen nicht gebühren wolte, sondern sie, als welche ihnen zu begegnen und sie zu entfangen commandiret wären, solten solches erstlich verrichten, hernach würden auch sie sich ungesäumt finden lassen. Dieses wolten die Pristawen keines weges thun, vorgebend, daß es ihrem Grossen Herren, Ihro Czar. Maytt., keine Ehre seyn würde, wenn sie erst von den Pferden absitzen würden, dann von alters her in Rußland der Gebrauch wäre, daß frembder Potentanten Gesandte und Abgesandte Ihro Czar. Maytt. die Ehre thäten und ehe die Pristawen sich von den Pferden setzten. Dieser (7v) Disputat währete ziemlich lang, bis endlich beyden Parten zugleich abzusitzen begehret ward. Auch dieses wolten die Kayserliche nicht bewilligen, vorgebend, daß allewege einem Gast mit Ehrerbietigkeit zu begegnen gebührte, welches sie auch in ihrem Land, wann Ihro Czar. Maytt. Gesandten zu Ihro Kayserlichen Maytt. geschiket würden, thäten, und ihnen als Gästen gebührliche Ehre erwiesen. Weilen es aber schon ziemlich spat und ein regenhafftes Wetter war, möchte wegen dieser Sachen unter blossem Himmel nicht länger disputieret werden, bewiligten also auch die Legaten, vor diesmahl jedoch ohne einigen Praejuditz Ihro Kayserlichen Maytt. hohen Respectes, zugleich abzusetzen. Demnach hub der Pristaw an und sprach: Der Grosse H., Czaar und Großfürst Alexey Michaylowitz, des gantzen Grossen, Kleinen und Weissen Rußlandts Selbsthalter und vierler andern östlichen, westlichen und nordlichen Herrschafften und Länder vater- und vorväterlicher Successor, Erbeherr und Beherscher, Ihro Czar. Maytt., haben auch ihres Bruders, des Grossen Herren Ferdinandi 3., erwehlten Römischen Keysers, Gesandten begnadigen und lassen umb eüre Gesundheit fragen, wie es euch auff der Reise ergangen, haben auch, weilen sie anitzo nicht zur Stelle in der Regierstadt Moskow, sondern gegen ihren Feinden, dem Könige Casimiro in Polen, in Feldzug (8r) begriffen sind, durch ihren Sohn, den hochgebohrnen czarischen Printzen und Großfürsten Alexey Alexiewitz des gantzen Grossen, Kleinen und Weißen Rußlandes Anordnung gethan, daß wir, nehmlich Ihro Czar. Maytt. Stolnik Wasiley Semienowitz Wolinskij und ich, Diak N., euch, Ihro Kayserlichen Maytt. Gesandten, entpfangen, anitzo nach dem Gesandtenhoffe begleiten und euer Pristaven seyn solen. Hiermit bothen sie ihm die Hand und setzten sich wieder zu Pferde, da es denn wieder wegen der Oberstelle zur Controversie gerieth. Die Pristaven drungen sich ihrem gegebenen Befehl nach zur rechten, und die Legaten wolten auch nicht weichen. Endlich muste es dabey bleiben, daß die beyde Legaten zusammen in der Mitten, der Stolnik Wolinskij ihnen zur rechten und der Diak zur linken reiten, marchierten also nach der Twierischen Pforte zu, von der die Gasse auff beyden Seiten bis an den Gesandtenhoff mit Musquetierer besetzet war. Vor ihnen her ritten etzliche tausend Mann, von denen die vor der Stadt die Gesandten zu begegnen ausgerüket waren, unterschiedliche Standaren gliederweiß. Nach selbigen ritten die Pristaven mit den Gesandten und wurden also bis an den Gesandtenhoff begleitet. (8v) Die Pristaven aber ritten mit ihnen in den Hoff hinein und wiesen ihnen die Quartier, welche auff ihrer gantzen Suite verordnet waren.

Den 28. October sind die königlichen schwedische Ambassadeurs, der Reichsrath H. Gustav Bielke, der Generalmajor H. Alexander von Eßen und der Landrath H. Philip von Krusenstern, in einer Suite von 145 Personen auff der Moskow ankommen und eben mit solchen Ceremonia, als die Herren Keyserlichen, entfangen und eingebracht worden.

Den 30. November ist die neülich gegossene grosse Gloke auffgehoben, welche 10.000 Pud russischen Gewichts schwer ist. Ein Pud russisch hält 32 ℔ Lübschen gewicht. An dieser Gloken Zunge, so von Eisen ist, müßen 100 Personen ziehen. Die Gloke selbst kan annoch nicht, weilen kein beständiger Glokenthurm verfertiget, gerühret werden.

Den 10. December sind Ihro Czar. Maytt. nebst den Bojaren und Räthen und gantzer Kriegesmacht, nachdem sie in Litthauen bis unter der Wilde gewesen und selbigen Platz, auch das gantze Großfürstenthumb Litthauen, unter ihre Gewalt gebracht, mit grossem Triumphe zu Moskow ankommen und von der gantzen Clerisey und der Gemeine mit Freud und Froloken entfangen worden.

(9r) Den 18. December ward bestimmet, denen kayserlichen Legaten zur Audientz zu kommen. Demnach wurde die gantze Gaße von dem Hoffe ab, da sie stunden, auf beyden Seiten gar dike mit Musquetieren besetzet, und im Schlosse waren 6 Regimenter wohlmundierter Strelitzen mit Unter- und Obengewehr unter fliegenden Fähnlein gestellet, die stunden gar dike bis an den Gang, da man zu Ihro Czar. Maytt. Saal hinauff gehet. Vor dem Gesandten her ritten bey 200 Personen wohlmundirter Moskoviter, sie aber ritten beyde nebst einander, und auf jeglicher Seite nebst ihnen ein Pristave. Vor ihnen trug der Secretarius mit ausgestrekten Arme Ihro Kayserlichen Maytt. Brieff, in rothem Atlaß gefaßet. Alß sie nun bey Gange der Kirchen, derer Dach mit güldenem Bleche beschlagen ist, Mariae Verkündigung genandt, arrivirten, setzten sie sich von den Pferden und gingen in selbiger Ordnung, wie sie geritten, den Gang hinauff zu Ihro Czar. Maytt. Da sie aber in das Vorhauß kahmen, begegneten ihnen von Ihro Czar. Maytt. 2 Personen, ein Stolnik und ein Diak, und fingen an und sprachen: Der Große Herr Czaar und Großfürst Alexey Michailowitz, des gantzen Großen und Kleinen und Weißen Rußlandes Selbsthalter und vieler andern östlichen, westlichen und nordlichen Herrschafften und Länder väter- und vorväterlicher Successor und Erbeh[err] und Beherrscher, (9v) wegen der guten Vertrauligkeit, die sie mit ihrem Bruder, eurem grossen Herren Ferdinando 3., erwehlten Römischen Kayser, haben, begnadigen eüch, Ihro Kayserlichen Maytt. Gesandten, und haben anbefohlen, daß Ihro Czar. Maytt. Stolnik N. und ich, Diak N., eüch allhier im Vorhause entfangen solen. Hiemit bothen sie ihnen die Hand und gingen so ferner bis vor des Gemaches Thür, allda Ihro Czar. Maytt. ihnen zur Audientz wartete. Allda begegneten ihnen andere, ein Stolnik, der was vornehmer von Ankunfft und Authoritet war, denn der vorige, und ein Diak, und redeten die Herren Gesandten auff selbige Manier an, wie die vorige im Vorhause gethan hatten, bothen endlich die Hand und gingen also ferner in das Gemach hinein. Mitten in dem Gemach an der Wand gegen der Thür über saß Ihro Czar. Maytt., gar köstlich gekleidet, eine Chrone auff dem Haupte und ein Zepter in der Hand habend. Auf beyden Seiten stunden zu zwey Leibwehrter, gantz weiß gekleidet und mit köstlichen güldenen Ketten behangen. Ein jeglicher hielte mit beyden Händen gefaßet eine breite Axte, eines halben Mohndes gleich, mit der Schärfe in die Hand gekehret, auff der linken Schulter, eben als wann sie einen zur Majestät nahenden (10r) niedermetzen wolten. Nebst der Majestät stund zur rechten Seiten der Bojar und Hoffwoywod Boris Iwanowitz Morosow, auff der linken der Bojar und Generalissimus zu Pferd und Fuß Ilia Danilowitz Miloslawskij, des Czaren Schwiegervater. In dem Saal bey der andern Wand, auff der linken Seite von dem czarischen Stuhl ab, saßen die Bojaren und Reichsräthe in gülden Stük gekleydet mit hohen Schwartzfüchsen Mützen auff ihren Häuptern. Nebst der andern Wand, zur rechten Seite der Majestat, stunden etzliche Kammerjunker und 2 Kantzler. Nebst der Wand von der Thür an stunden unzehlich viel Bedienten. Der gantze Sahl war mit gülden Stük überzogen und mit köstlichen persianischen Teppichten gepflastert.

Die Herren kayserliche Legaten, nachdem sie in den Sahl getreten, wurden nach der Seiten hin, da die Cantzler stunden, gestellet, legten also den Gruß ab, und praesentirten von Ihro Kayserlichen Maytt. wegen alle gute Vertreüligkeit, und der gutten von alters her gepflegten Correspondentien Continuirung. Hernacher gaben sie Ihro Kayserlichen Maytt. Brieff über, welchen Ihro Czar. Maytt. mit eigener Hand annahm und alsbald den Cantzler der (10v) Gesandschafften, Almar Iwanow, abgaben. Nach entfangenen Brief erhub sich Ihro Czar. Maytt. ein wenig aus ihrem Sitze und fragten nach Kayserlicher Maytt. Gesundheit mit folgenden Worten: Wie gehet es unserm Bruder Kayser Ferdinando, befindet er sich noch bey gutter Gesundheit? Die Herren Legaten gaben zur Antwort, da sie von Ihro Kayserlichen Maytt., ihrem gnädigsten Kayser und Herren, abgereiset, haben sie sich Gott Lob bey gutter Gesundheit befunden.

Nach diesem rieffen Ihro Czar. Maytt. den Cantzler Almar zu sich und befahl ihm, nach der H. Legaten Gesundheit zu fragen. Derselbige sprach: Allegrete und Johan, der große Herr Czar und Großfürst Alexey Michaylowitz des gantzen Grossen, Kleinen und Weissen Rußlandes Selbsthalter und vieler ostlichen, und westlichen, und nördlichen Herrschafften und Länder väter- und vorwäterlicher Successor, und Erbeherr und Beherrscher, Ihro Czar. Maytt. begnadigen, lassen nach eurer Gesundheit zu fragen.

Nachdem aber die Gesandten gedanket hatten, tratt der Cantzler abermahl zu Ihrer Czar. Maytt., und nach Vernehmung etzlicher wenig Worte ging er zurük, hub an und sprach: Ihro Kayserlichen Maytt. Hoffjunker, der grosse (11r) Ihro Czar. Maytt. begnaden euch lassen, nach eürer Gesundheit fragen. Diese machten auch alsobald einen tieffen Reverentz.

Endlich sprach der Cantzler ferner: Ihro Kayserlichen Maytt. Gesandten Allegret und Johan, der große Herr Ihro Czar. Maytt. begnadigen euch, ihre Hand zu küßen. Hiemit hub Ihro Czar. Maytt. die rechte Hand auff, welche der Bajar und Hoffwojwod Boris Ivanowitz Morosov hielte, und die beyden Gesandten machten ihre Reverentz, tratten nacheinander hinzu und küsten sie. Hernach ward eine Bank, mit einem Teppich bedekt, hervorgebracht und hinter den Gesandten gesetzet, und der Kantzler hub an und sprach: Ihro Kayserlichen Maytt. Gesandten Allegret und Johan, der große Herr Ihro Czar. Maytt. begnadigen euch, zu sitzen. Da sie sich nun niedergesetzet hatten, sprach der Cantzler ferner: Ihro Kayserlichen Maytt. Hoffjunker, der grosse Herr, Ihro Czar. Maytt. begnadigen euch, ihre Hand zu küssen, und der Secretarius, auch die Hoffjunker, traten nacheinander hinzu und verrichteten mit tiefferer Reverentz das Handküssen.

(11v) Nach Volbringung dessen tratt der Cantzler abermahl zu Ihro Czar. Maytt., und nach empfangenen Befehl ging er zurük an seine vorige Stelle und sprach: Ihro Kayserlichen Maytt. Gesandten Allegret und Johan, der Große Herr, Czar und Großfürst Alexey Michailowitz, des gantzen Grossen, und Kleinen, und Weissen Rußlandes Selbsthalter und vieler andern östichen, westlichen und nordlichen Herrschafften und Länder vater- und vorväterlicher Successor, und Erbeherr, und Beherscher, Ihro Czar. Maytt., laßen euch vermelden: Ihr habet von großen Herrn, unseren Czar. Maytt. unser Bruders, des Großmächtigsten Herren Ferdinandi 3., von Gottes Gnaden Römischen Keysers, Brieff überreichet, eurer Gesandschafftsgewerbe angekündiget und die anbefohlene Sache vorgetragen, auch haben wir, großer Herr, unsere Czar. Maytt., unseres Bruders, des grossen Herren, Ihro Kayserlichen Maytt., Brieff von euch empfangen und euer Anbringen vernommen. Es soll auch des Brieffes Inhalt, nachdem er verdolmetschet, von uns freündlich verhöret werden. Waß aber an uns, Großen Herren, Uns. Cz. Maytt., (12r) unser Bruder, der große Herr Ihro Kayserliche Maytt., in dero Brieff geschrieben auch euch seinen Legaten vorzubringen anbefohlen hat, zur Verhörung selbiger Sachen werden wir, großer Herr, Uns. Cz. Maytt., Bojaren und Räthe mit euch auff ein andermahl zu conferiren verordnen.

Ferner sprach der Cantzler: Allegret und Johan, der große Herr, Ihro Czar. Maytt., begnadigen euch anstatt der Taffel zur Gnüge mit Speiß und Trank. Hiemit ward ihnen ein Wink, abzutreten, gegeben, und sie traten nach gemachten Reverentz ab und begaben sich nach ihrem Quartier.

Selbigen Tag, nachdem die Herren Kayserliche abgetreten waren, hatten auch die schwedischen Herren Ambassadeurs Gustav Bielke etc. Audientz und brachten viel schöne Praesenten von allerhand künstlich gemachten Silbergeschier, welche alle wohl angenommen und entfangen wurden. Ihre Einholung und Annehmung geschah auff dieselbige Manier, wie bey den H. Kayserlichen specifiret ist, ohne daß ihre Suite, ob sie gleich im Traur, dennoch viel stärker und ansehnlicher war, auch mit besserer Raritet und Zierligkeit, den die H. Kayserliche, auffzogen. Nach abgelegten Gruß von ihrem Könige und Herren wünschten sie Ihro Czar. Maytt. Glük zu der Victorie gegen (12v) der Cron Polen und überreichten danebst Ihro Königlichen Maytt. Credit, umb eine Conferentz mit Ihro Czar. Maytt. Bojaren und Räthen, ihr anbefohlenes Gewerbe abzulegen, anhaltend.

Den 26. December wurden die schwedischen zur Conferentz gefordert und, nachdem sie erstlich bey Ihro Czar. Maytt. gewesen, vor die geschikten Speise und Trank gedanket, auch wer mit ihnen zu conferiren deputiret wäre, vernommen hatten, begaben sie sich nach der Conferentzstuben und setzten sich mit den Conferentzherren zu Tisch, im Nahmen Ihro Königlichen Maytt. begehrend, daß die Pacta, mit der Königin in Schweden Christina gestifftet, von Ihro Czar. Maytt., weilen Ihro Königliche Maytt. selbige schon ratificiret hätten, möchten confirmiret werden, daß demnach endlich eine nähere Verbündniß gegen der Cron Polen als beyder Potentanten Feinde gestifftet würde. Die Herren Moscoviter aber wandten viel Ursachen, die den Pacten von schwedischer Seiten zugegen gehandelt wären, vor, und konten also vor diesmahl keine Richtigkeit finden, sondern es ward die Sache suspendiert und in Deliberation zu nehmen erklähret.

Den 29. December wurden auch die H. Kayserliche, welchen es sehr verdroß, daß ihnen die (13r) Schweden in der Conferentz vorgezogen waren, zur Conferentz beruffen und, nachdem sie vorgedachter Manier nach zu Ihro Czar. Maytt. in den Sahl getreten und vor die zugeschikte Speiß und Trank gedanket hatten, ließ Ihro Czar. Maytt. auf voriger Weise durch den Cantzler nach ihrer Gesundheit fragen.

Endlich fing der Cantzler im Nahmen Ihro Czar. Maytt. an und sprach: Ihro Kayserlichen Maytt. Gesandten, der Große Herr, Czar und Großfürst Alexei Michailowitz etc., ut supra, lässet eüch sagen, ihr seyd bey Uns, grossen Herren, Uns. Czar. Maytt., zur Audientz gewesen und haben uns, grossen Herren, Uns. Czar. Maytt., unseres Bruders, des grossen Herren Ferdinandi 3., von Gottes Gnaden Römischen Kaysers, Brieff überreichet, auch haben wir, grosser Herr, Uns. Czar. Maytt., unsers Bruders, des grossen Herren, Ihro Kayserlichen Maytt., Brieff von euch entfangen, selbigen zu verdolmetschen anbefohlen und freündlich verhöret. In seinen Brieffe aber an uns, grossen Herrn, von Uns. Czar. Maytt., schreibet unser Bruder, der grosse Herr, Ihro Kayserliche Maytt., daß zu uns, grossen Herrn, Uns. Czar. Maytt. er, euer grosser Herr, Ihro Kayserliche Maytt., euch seine Räthe in Gesandtschafft wegen (13v) unserer beyder Reichssachen abgeordnet hat, und was ihr uns, grossen Herren, Uns. Czar. Maytt. vortragen werdet, daß wir, grosser Herr, Unsr. Czar. Maytt., denen allen Glauben zustellen möchten, alß haben wir, grosser Herr, Uns[e]r[e] Czar. Maytt., wegen Verhörung selbiger Sachen mit uns zu conferiren verordnet, Unserer Czar. Maytt. Bojaren und Räthe, den nechsten Bojaren und Statthalter zu Kasan, Knias Alexey Mikititz Trubetzkoy etc.

Nach diesem begaben sie sich nach der Conferentz Stuben und setzten sich mit den Conferentzherren zu Tische. Aber Ihre Praetension war, daß mit der Cron Polen möge ein Armistitium geschlossen und das eingerissene Mißverständnüsse bey Seite gesetzet und abgeschaffet werden.

Den 30. December ist der polnische Abgesandte Paul Rola, welcher von den Ständen in Littauen abgesandt worden, Ihro Czar. Maytt. dero Submission und Unterthänigkeit zu offeriren, die auch mit grossem Content angenommen und ihnen ein Schutzbrieff ertheilet ward, daß all die unter Ihro Czar. Maytt. Schutz sich begeben würden, mit alle den ihrigen verbleiben und sicher von Moskovitischen Überfall seyn solten.

(14r) Suplement des 1655 Jahres

Die Polen sammelten noch im vergangenen Herbst viel Völker von allerhand Nation zusammen, mit denen der General des Großfürstenthumbs Littauen Radziwil, und der Feldmarechal Gonsewskij unter Mohilow rükten und selbige Festung, dero Bürger und Einwohner, die Zeit her von der kosakischen Rebellion an nimmermehr der Cron Polen treü und hold gewesen, sondern alle weg mit dero Feinden unter das Hüttlein gespielet und sich endlich gar ohne einige Ursach und Zwang an die Moskoviter ergeben hatten, stark bloquierten, musten aber, nachdem sie etzliche Stürme verfehlet hatten und der gutten und vorsichtigen Praeparation, die in der Festung angestellet war, nicht gewachsen waren, auch einen starken Succurs aus Moskow vernehmend, unverrichter Sachen abmarchiren, ob sie gleich viele Leüte in Stürmen, meistentheils aber von der bittern Kälte, verlohren hatten.

Im Vorjahr gingen Ihro Czar. Maytt. mit der gantzen Assistentz und einer mächtigen Armee von Moskow nach Smolensk, von dannen ihren March auff Sklow nacher Littauen richtend, auff Borisow, welches die Polen wüste verlaßen und den Pass unbesetzt dem arrivirenden Feinde zum Überzuge cediret hatten. Von dannen, nachdem der Platz wohl besetzet war, rükten sie nach (14v) Minsk, welches auch nach gar wenigen Scharmutzel mit dem Okolnitzey und Generalzeugmeister Bogdan Mattwiewitz Chytrawo, der den Vortrop commandierte, von den Polen verlaßen und dem Feinde quitieret ward. Nachdem auch dieser Ort besetzet, richteten Ihro Czar. Maytt. dero March ferner auff Smorgon. Von dannen marchierten sie gerade in voller Batalie mit allen ihren Armee auff die Hauptstadt in Litthauen Wilde zu. Der General Radziwill und Gonsewskij, vernehmend, daß der Feind mit einer so tapfferen Resolution arrivierte, verliessen erstlich ihr Lager Niemiez, 2 Meilen von der Wilde, und retirten sich mit den Armeen in die Stadt hinein, welche sie endlich auch nach gar wenig propter Courage dem stark anmarchirenden Feinde zum Raube ließen. Der cosakische Oberste Ivan Zlotorenkow mit seinen Cosaken wolten nicht wahrten nach den moskowitischen Armeen, die, dem Feinde annoch nicht trauend, etwas vorsichtiger einzumarchiren sich praeparirten, thaten also die Cosaken mit ihrem losen Gesinde den ersten Einfall in dieser weit berühmten Hauptstadt, welche sie gantz wüst von Leüthen, aber voll von allerhand Fülle funden. Diesen folgten etzliche Moskovitische (15r) Regimenter, Ihro Czar. Maytt. aber setzten sich mit dem Hauptlager auff die Berge vor der Stadt. Die übrigen Polen, so von gemeinem Volk waren und in der Stadt ertappet wurden, lieffen unordentlicher Weise über die Brüke, die auff das Waßer Willia gebauet war, und wurden liederlich von dem Feinde niedergemetzet. Es hatte zwar der General Radzivill, so alvor weggewichen war, etzliche Fähnlein neben Gestüke über der Brüke auff den Berge gepflantzet, umb den Paß zu defendiren und die übrigen von pol. Leüten hinüber zu helffen, aber dieser wenige Wiederstand möchte wegen der grossen Menge wenig ausrichten, weilen die gantze lithausche Armee schon gewichen war, ehe sie den Feind ansichtig worden, verließen demnach auch diese wenige endlich den Pass und salvierten ihr Leben aufs beste sie möchten, ward also die vornehme und weitberühmte Stadt gantz spoliiret und ausgeplündert, auch alles, was von lebendigen Seelen betroffen, niedergehauen oder gefänglich zur ewigen Sclavschafft weggeführet. Die köstliche Gebäude in der Stadt wurden endlich in den Brand gesteket und gantz verdorben, nur das königliche Schloß mit moskowitischer Besatzung be(15v)setzet, und, nachdem Ihro Czar. Maytt. ein wenig nach dem langwierigen March ausgeruhet hatten, richteten sie sich wieder in der Hauptarmee zum Aufbruch und marchierten selbige Straße, daher sie kommen waren, zurük nach Weißreüssen, Generals und Gouverneurs in Litthauen, die übrige unter dero Gewalt zu bringen und auff die occupirete Oerter und überbliebene polnische Leüthe ein wachsames Auge zu haben, mit wohlgerichteten Armeen von commandierten Völkern verlaßend. Also ward das gantze Großfürstenthum Litthauen von den Moskowitern und Kosaken verwüstet und verheeret, viele tausend Menschen unschuldiger Weise niedergemetzet und die übrigen zur ewigen Sclavschafft weggeführet, Kowenskij, Lida, Grodno, Nowogrodek und alle Schlößer und Festungen von den Moskowitern eingenommen und besetzet, auff Bresz, Lachowitz, Slutzk und Nieswies, die sich annoch verschlossen und dem Feinde nicht übergaben, desgleich auch Buchow auff den Dnieper gelegen. Der General Radziwil aber, nachdem er die Hauptstadt Wilde und das gantze Großfürstenthumb Litthauen dem Feinde verlaßend, (16r) marchierte mit seinen bey sich habenden Völkern nach Szameyten und übergab sich erstlich unter schwedischen Schutz auf gewiße Conditiones, die er mit Graff Magnus de la Gardie und Herren Bent Skütt aufgerichtet hatte. Auch den Feldmarechal Gonsewskij bracht er in schwedische Hände, welches die Armee merkend, ein jeder, der eine sichere Straß zu suchen und ihr Leben zu salviren aus waren, theils ergaben sich unter schwedischer Herrschafft, theils lieffen zum Moskoviter. Die wenigsten aber suchten die Obrigkeit des Landes, welche nirgend anzutreffen war, blieben also neutral, bis der Generalschafft des Großfürstenthumbs Litthauen dem Palatino von der Wilde, Herren Paul Sapieha, übergeben ward.

Der König in Schweden Carolus Gustavus rükte mit einer wohlmundierten Armée in Preüßen und, nachdem er den Churfürsten von Brandenburg unter sich gebracht hatte, ergaben sich auch an ihm der Cron Polen Völker, welche Quartianer genennet werden, streifften ihr Vaterland Polen und auch Preüßen aufs ärgste sie möchten, und machten den Schweden freye Bahn und gutte Quartier drinnen. Die festen Städte in Polen auch in Preüssen (16v) ergaben sich ohne allen Wiederstand an den Feind als nehmlich Elbing, Thoren, Grosen Posen, Warschau, Krakau. Auch alle Senatores und Reichsräthe der Cron Polen suchten Schutz bey Ihro Königlichen Maytt. in Schweden, welcher sie zwar gerne annahm, ihnen dennoch gar wenig oder gar nicht trauete, ward also Ihro Königliche Maytt. in Polen Johannes Casimirus von allen seinigen verlaßen und muste sich wegen Unsicherheit im Reiche, da ihm Feinde und Freunde nachstelleten, über die Grentze nach Schlesien in sein Fürstenthumb Oppeln mit einer gar geringen Assistentz nur von wenigen Hoffgesinde retiriren, gantz Polen, Preüssen und Szameyten dem Schweden, Litthauen und Weißreüssen dem Moskoviter, Kleinreüssen, Volhynien, Podolien und die gantze Ukrain seinen rebellischen Unterthanen, den Kosaken, überlaßend. Ihro Czar. Maytt in Moskow hatten auch ihrem Auffbruch aus Litthauen ihren Bojaren und General Knias Siemion Andrewitz Awrusow mit der Neügarischen und Plescowischen Armee, die bey 30.000 Mann stark war, das übrige zu occupiren und auf Ihro Czar. Maytt. gehorsam zu bringen laßen, welcher, nachdem er viele Plätze (17r) erobert hatte, endlich unter Bresz Littauisch arrivirete und einigen Wiederstand von den Litthauern, die sich zu Sapieha, der an des Fürsten Radziwils Stelle zum General worden war, geschlagen hatten, vermerkte und sich nach wenigen Scharmützel zu weichen voranließe. Der General Sapieha verfolgte ihn mit seinen bey sich habenden Völkern und ward endlich von ihm, als der numehro zu stehen und durch der Polen Courage desperat zu fechten gezwungen war, unter Wierchowitz aus dem Felde geschlagen, also daß viele wohlberittene tapffere Polen durch die überflüssige Courage die Wahlstatt mit ihrem Blute zieren müßen. Der moskowitische General Awrusow aber marchirte nach dieser Victorie, der polnischen wiederlichen Fortun nicht trauend, zurük nach seiner Gräntzen, nachdem er alle occupierte Plätze in Litthauen mit guten Gouverneurs und starker moskowitischer Besatzung versehen und eine gute und sichere Auffsicht hinter sich verlaßen hatte.

Der schwedische Generallieutenant Graff Magnus de la Gardie und der Kriegscommissarius H. Bent Sküt, als sie das gantze Fürstenthum Szameyten unter schwedischer Gewalt brachten und die Adelschafft mit (17v) Eide sich verpflichtet gemacht hatten, trauen hernach den Polen im gringsten nicht, sondern besetzten alle Plätze mit schwedischen Officiren und Knechten, denen Herren Polen Gehör geben musten. Der General Radziwil, diesen Betrug oder Vorsichtigkeit und seiner Intention nach wiederliche Suiten merkend, da ihm nicht allein der getroffenen Contract, absolute zu commandiren, nicht gehalten, sondern auch gäntzlich das Commando benommen und seine Regimenter mit schwedischen Officieren besetzet und untergesteket, seine Officier aber reformiret wurden, begab sich in Melancholie und starb endlich zu Tykotzin (als berichtet wird) eines schändlichen Todes. Der Feldmarechal Gonsewskij aber ward von den Schweden in Königsberg gefänglich gehalten.

Die dritte moskowitische Armée aber unter Commando des Bojaren, Hoffmarschalls und Generalen Wasiley Wasilewitz Buturlin nebst den zaporowischen Cosaken streiffte die gantze Gegend in den Provintzen Podolien, Wolin, Kleinreüßen und Podgurge, machten alles nieder, was ihnen vorkam, eroberten viele Städte und Schlößer, plünderten Lublin und stekten es endlich in den Brand, nahmen viele vornehme (18r) Leüthe gefangen und führten unzehliche Sclaven nach Moskow, unter welchen der Woywoditz Barclawskij Piotr Potockij, ein Kalinowskij und andere vornehmer Leüte mehr waren. Der tartersche Chan stellte sich zwar, als ob er den Polen mit seiner gantzen Macht, die continue den gantzen Sommer über in den Podolischen Feldern lavierte, Hülfe leisten wolte. Aber nachdem er sich ein wenig an den Moskoviter und Cosaken gestoßen hatte, nahm er auch sein Theil, was ihm nur auf dem Lande werden möchte, und marchierte gegen den Herbst mit seiner gantzen ungetaufften Schaar zurük in sein Land, den General Potockij mit gar geringer Macht im Felde verlaßend, welcher demnach vor der Moskoviter und Cosaken Menge feste Oerter zu seiner Retirade suchen muste. Aber der größte Schaden, den die Polen in diesem Jahr erlitten, ward ihnen meistentheils von ihren eigenen Unterthanen, die sich häuffig ohn allen Zwang zum Feinde begaben und überlieffen, verübet, denn es in Wahrheit keine einige feindliche Seite so weit hätte bringen können, wenn nicht des (18v) Reiches eigene Glieder das Eingeweide ihres Vaterlandes zerrissen, dem Feinde die Bahn und Pforten des Landes geöffnet und die wenigen treüen Unterthanen verdrenget und sie den arrivirenden Feinden zum Opffer gegeben hätten. Auf der Moskoviter Seiten ergaben sich also viele lose infamierte Leüthe als nehmlich der Masalskij, Woiwoditz Breskij, welcher, nachdem er den Moskoviter geschworen, allerhand gottloses Gesinde zusammenraffte, streiffte, raubte und brandte her und wieder in Litthauen, eroberte durch moskowitischen Secours endlich Tikotzin und brachte die Standare, Sebel und Sclawe, auch andere Gezierde, so bey des gestorbenen Generals Radziwils Leiche gefunden waren, zum grossen Praesent nach Moskow. Desgleichen that auch Carol Loskij mit seinem gottlosen Anhang, Menzinskij, Rudomina, Suchtickij, der lose verzweiffelte Bube Slonskij und andere mehr, ja die Polen von occupierten und unoccupierten Oertern kahmen hauptweiße nach Moskow, verachteten ihre eigene Nation und schwuren Ihro Czar. Maytt., wieder ihr Land und Herrschafft treülich zu dienen, wurden demnach mit hohen (19r) Chargen und grossen Geschenken begaben, wordurch sie so gar verblendet wurden, daß auch gar keine einige Remedia, sie von dem Blute ihrer Brüder und Verheerung ihres unschuldigen Vaterlandes abzuhalten, tüchtig seyn möchten. Sie verübeten, dem Moskoviter zu gefallen, umb ein loses Buben Lohn viele ärgere Excessen, als die Tartern und Heiden zu thun pflegen, schändeten ehrliche Frauen und Jungfern, marterten und peinigten zu Tode, was ihnen nur vorkahm, und hatten kein Erbarmen auch über diejenigen, so mit ihnen unter einem Hertzen gelegen, plagten auch ihr Vaterland und die Gegend ihrer Heymath dergestalt, daß sie endlich dadurch bey der moskowitischen Nation sich selbst verdächtig machten und drüber durch Gottes gerechten Urtheil, der keine böse That ungereichen läßt, selbst verderben und mit Weib und Kind, Haab und Gutt zu Grunde gehen musten, theils, nachdem sie es bey den Moskovitern versaltzet hatten, lieffen über zu den Polen, Weib und Kind im Elend verlaßend, erhielten doch endlich des polnischen Sebels oder des moskovitischen Galgens Rache. Viele (19v) wurden in ihrem Vornehmen verrathen und mit Weib und Kinder zu Tode gemartert. Daß waren die glüklichsten, welche in moskowitischen Blokhäusern und polnischen Behafft ihr gottloses Leben endeten, die treülosen Seele auspieen.

In diesem Jahre regierete annoch im moskowitischen Reiche zu Kasan, Astrachan, Nisen und vielen andern Örtern die Pest, in welcher auch viele gefangene polnische Leüthe wegsturben. Die berühmte silberne Müntze begunte auch in diesem Reich durch den Krieg abzunehmen, und wurde unterschiedliche kupferne Müntze eingeführet, nehmlich grosse kupfferne Thaler, die 6 Fl[orin] polnisch oder einen Rubel galten. Ander, etwas kleiner, galten halb so viel. Altiniken- und Groschenstük wurden auch gemüntzet, und auf die teütschen Reichsthaler, die continue im Lande nur 50 Kopischen Silber galten, wurde Ihro Czar. Maytt. Marque gestempelt und den Bedienten 64 Kopechen aus dem Schatz in Bezahlung augegeben. Ander wurden in 4 Theile gehauen, und ward jegliches Theil aus dem Schatze zu 25 Copechen angegeben. Aber bey dem gemeinen Mann war alle diese Müntze sehr ungangbahr, ward auch nicht gerne vor selbigen Preiß wieder in den Schatz (20r) angenommen, sondern vor ein geringes von den Bedienten zurükgekauffet, wordurch die Verwalter Ihro Czar. Maytt. Schatz profitirlich zu seyn vermeinten, aber gewis nur ihren eigenen Beütel zu füllen und den gemeinen Mann zu unterdrüken, sich bearbeiteten.

Das 1656te Jahr

Den 16. Martii ist der königliche polnische Abgesandte Piotr Galinskij, Marschalk Orszanskij, auff der Moskow ankommen und in Hermann von Trogen, eines teütschen Kauffmanns, Hause aufm Pogani Prud einquartieret worden.

Den 25. Martii hat einer von des Abgesandten Völkern einen Moskowiter, der etwas hochgesprochen und die polnische Nation, die bey ihnen zur itzigen Zeit gar verachtet war, geschändet hatte, auff der Gaßen gegen dem Quartier über niedergesebelt, ist auch selbst den 28. Martii auf Ihro. Czar. Maytt. Befehl auff selbigem Platze, da er den Moskowiter niedergehauen, mit einem Beil enthauptet worden.

(20v) Den 29. Martii ist ein Knabe von acht Jahren, ein Edelmanns Iwan Jelaken Sohn, aus der Ursach, daß er mit andern Kindern auf der Gaßen in der Stadt, da sein Vater Woywod gewesen, spielend, er wäre itzo unter ihnen als ein czarischer Printz gesaget hatte, nachdem Vater und Mutter erst deswegen, ob sie ihm solche Worte zu sagen nicht befohlen oder gelehret hätten, zu Tode gepeiniget sind, mit einem Beil enthauptet worden.

Den 10. Aprilis ist der polnische Abgesandter Galinskij zur Conferentz gewesen, hat seines Königs und Herren, Ihro Königlichen Maytt. in Polen, Inclination und Geneigtheit zum Frieden referieret, auch also bald Bescheid, daß Ihro Czar. Maytt. mit dem König und der Cron Polen sich in Frieden einzulaßen und vom Blutvergiessen, dem sie wegen der Polen Unbilligkeit noch ferner Fug und Ursach hätten, zu enthalten gesonnen waren, bekommen, sind ihm, auch Ihro Czar. Maytt. geneiget Willen zu bezeügen, 60 polnische Gefangene verehret worden.

Den 4. May sind die kayserlichen Abgesandten Herr Allegret de Allegretis und Herr Johan Diedrich von Lohrbach bey Ihro Czar. Maytt. zu Taffel droben in den 4ekten Sahl gewesen, (21r) solten auch selbigen Tag ihren Abschied gehabt haben. Weilen sie aber ihrer Verrichtung glüklichen Success spürend, gutes Muthes gewesen, und etwas von dem Trunk übereilet worden, ward dero Expedition ferner aufgeschoben.

Den 7. May haben die Herren Kayserliche bey Ihro Czar. Maytt. die letzte Audience gehabt und sind mit gutem Contentement abgefertiget worden. Ihre Interposition ward mit gebührlichem Respect und in aller Freündschafft angenommen, und eine Commission zur Wilde, umb den Frieden mit der Cron Polen zu tractieren, angesetzet, den Herren Kayserlichen ist als Mediatoren, so bald sie nur von Ihro Kayserlichen Majestät Plenipotent einen von ihren Hoffjunkern, Nicolaum Vincenti, nach Wien abgefertiget, zugelaßen, sich nach der Wilde auff die Commission zu verfügen und dem Friedenswerk beyzuwohnen.

Den 11. May sind die Herren Kayserliche von Moskow abgereiset, haben ihren Weg auf Neugard, umb den Courier, der von ihnen nach dem Römischen kayserlichen Hoffe abgangen war, zu begegnen, weilen ihm diese Straße zu reisen anbefohlen war.

(21v) Den 14. May ist den schwedischen Ambassadoren, dem Reichsrath Herren Gustav Bielke und seinen Collegis, durch ihren Pristaven, Wassiley Wolinskij, und dem Diak Dmitrij Schubin der Arrest und daß Ihro Czar. Maytt. die große Unbilligkeiten des Königes und der treülosen Cron Schweden nicht länger zu dulden, sondern selbige mit Krieg und Ihro Czar. Maytt. Waffen zu überziehen resolvieret wären, angekündiget und ihnen, auch allen ihren Leüten, das Gewehr abgenommen und ihre Tractamenten, so ihnen vorhin gegeben worden, vergeringert. Die guten Herren wolten sich zwar verantworten und das jus gentium zu ihrer Unschuld anruffen, und ihre Worte, wie billig sie auch waren, galten nichts, sondern sie wurden in gestümer Weise mit einer starken Wacht besetzet und aller Freyheit beraubet.

Den 15. May sind Ihro Czar. Maytt. mit dero gantzen Kriegesmacht, Räthen und Hoffgesinde von Moskow nach Smolensk auffgebrochen, von dannen auff Wittepsk, auff Polotzk und so ferner die Duna hinab nach Riga zu marchieren.

Den 30. Juni sind Ihro Czar. Maytt. mit dero gantzen Kriegsmacht von Wittepsk (22r) auffgebrochen und haben ihr Lager unter Dorokupowa geschlagen, allda sie auch den 1. Juli geruhet.

Den Ihro Czar. Maytt. mit dero Armee auffgebrochen und haben sich gelagert zu Milkewitz.

Den 3. Juli auffgebrochen und das Lager unter Wiela geschlagen. Den 4. Juli allda geruhet, ist so ein böses Wetter von Blitz, Donner und Hagel gewesen, daß man gemeinet, Himmel und Erde würden vergehen. Der Hagel fiel grosser den ein Ganßey, von welchen gar viel Menschen und Vieh beschädiget wurden.

Den 5. Juli kahmen Ihro Czar. Maytt. und die gantze Hauptarmee zu Polozk. Ihro Czar. Maytt. und die vornehmsten Bojaren logierten in der Stadt, die Infanterie (ohne die Leibguarde) nebst der Stadt im Felde. Die Reüterey war in den Dörffern verstreüet. Über die Düne war eine Brüke von Böthen gemacht.

Den 6. Juli kahm der Diak Grigorey Bogdanow, der mit Ihro Czar. Maytt. Brieff nach Wien an Ihro Kayserliche Maytt. gesand war, mit einem Brieffe, welcher des Inhalts war, daß Ihro Kayserlichen Maytt. Abgesandten, der Herr Allegret de Allegretis und Herr Johan Diedrich von Lohrbach, von Ihro Kayserlichen (22v) Maytt. als Mediatoren der Wilnischen Commission beyzuwohnen und den Frieden mitzubefördern deputiret und befehliget wären.

Den 9. Juli kahm der Stolnik Nazarey Jelfimow, der nach Ihro Königlicher Maytt. von Schweden verschiket war, mit einem königlichen schwedischen Brieffe, welcher sich kein Böses von Moskow zu versehen, vielmehr die vorige Freündschafft zu bestätigen hoffet.

Den 10. Juli hatten die Herren Kayserliche (welche, nachdem ihnen ihr Courier mit dem kayserlichen Befehl, vor Mediatoren auff die Comission nach der Wilde zu gehen, begegnet war, ihren Weg zurük nach Polozk genommen) bey Ihro Czar. Maytt. geheime Audientz, dabey nur 4 Bojaren oder Reichsräthe waren.

Den 13. Juli wurden die Commissarien oder Großgesandten, denen nach der Wilde auff die Commission zu gehen bestimmet war, auch die Cantzley Bedienten und zu ihrem Comitat Gehörigen von Ihro Czar. Maytt., dero Handt zu küßen, in der Hauptkirche S. Sophiae begnadiget. Die Herren Commissarien waren diese: Der nächste Bojar und Statthalter zu Astrachan, Knias Nikita Ivanowitz Odojewskij (23r) und dessen Sohn, der Bojar und Statthalter zu Pleskow, Knias Feodor Nikititz Odojewskij, der Okolnitzey und Statthalter zu Jaroslav, Knias Iwan Iwanowitz Labanow Rostowskij, der Diak Garasim Semienow Syn Dochtorow und der Diak Jefim Radionow Syn Juriew, Translatores Christoph Bousch und Gregori Kolerczkij, 2 Secretarien Mychailo Postnikow und Iwan Bzystaho und 5 Cantzellisten. Ausbenommen den Cantzeleybedienten bestunde der Herren Commissarien Assistentz von 8 Companien Ihro Czar. Maytt. Hoffjunker, Stolniken und Strelitzen, des Obersten Hanß Georg Stobels Regiement zu Pferde und ein Regiement Strelitzen mit dem Obersten Wasiley Philosophoff.

Den 14. Juli marchierte der Bojar und Statthalter zu Neugarden, Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij, der die Avantguarde hatte, mit seiner Armée von Polotzk.

Den 15. Juli brachen Ihro Czar. Maytt. mit dero Reichsräthen und gantzer Krieges Macht auch von Polotzk nacher Diesna.

Den 16. Juli gingen die Herren Commissarien von Polotzk nach der Wilde, marchierten 2 Meilen und lagerten sich an dem Waßer (23v) Ulatz, blieben auch an selbigem Orte den 17. Juli den gantzen Tag beliegen, aus der Ursach, weilen unser Commissarius aus der Zahl der andere, Knias Feodor Nikititz Odojewskij, mit einer schleunigen Krankheit behafftet, gar schwach und unvergnügend ward. An selbigen Orte arrivierten auch die Herren Kayserliche und conjugirten sich mit uns in einer Gesellschafft zusammen.

Den 18., ungeachtet, daß der junge Odojewskij je länger je schwacher ward, musten wir auffbrechen und machierten 3 Meilen bis Nacza, wären auch wohl weiter gangen, wenn der kranke Commissarius Odojewskij nicht in der Carosse angefangen hätte, den Geist auffzugeben, welcher alsobald, da er aus der Carosse auffgehoben und im Gezelt niedergeleget ward, verschiede. Dieses war ein Zeichen eines grossen Gehorsahms, den die Nation der Obrigkeit leistet, den vorgedachter Bojar, Knias Nikita Iwanowitz Odojewskij, caput legationis, war die dritte Person im Reich, ein Herr von uralter und vornehmer Familie und hoher Dignitet, deßen Sohn, dieser verstorbene, ein Herr von 25 Jahren, war dem Vater an (24r) Autoritet gleich und ein Reichsrath. Dennoch wolte der Vater in seiner grossen Schwachheit, welche ihm viele Tränen zu vergiessen verursachte, nicht eine Stunde wegen dessen Unpäßlichkeit bestehen bleiben, damit des Czaren Befehl, welcher auffs schleunigste müglich sich nach der Wilde zu verfügen lautete, nicht möchte violiret und versäumet werden. Denn gewiß hätte dieser Herr noch länger leben können, wenn er in dieser Krankheit etwas geschonet wäre. Aber es möchte von dem Vater keines Weges erhalten werden, weilen ihm solches der czarischen Ordre zuwieder deuchte. Die Herren Mediatoren verwunderten sich sehr über diese That, ermahnten und baten den Vater, daß er des Sohnes in seiner Schwachheit etwas schonen und ein Tag etzlich still stehen möchte. Er aber wolte sich keines weges solches zu thun resolviren, antwortend, daß er lieber den Sohn (ob er ihm zwar von Hertzen lieb wäre) verliehren, denn seines Herren Befehl hindensetzen wolte.

Den 19. Juli ward des verstorbenen Bojaren Knias Feodor Nikiticz Odojewskij mit grossem (24v) Wehklagen des alten Herren Vaters, welcher innerhalb 2 Jahren drey erwachsene Söhne verlohren und nunmehro nur einen eintzigen übrig hatte, nach Moskow zurük geführet. Der alte Vater begleitete selbige auf ¼ Meile zu Fuß und weinete gar bitterlich.

Den 20. Juli, nachdem an Ihro Czar Maytt. ein Courier, den tödlichen Hintritt des jungen Odojewskij kund zu thun, auch damit einen der an dessen Stelle zum Commissarius geordnet werden möchte, abgefertigt war, brachen wir von der Nacza ab und lagen die Nacht auff der Plisse. Allda kahm ein polnischer Edelmann mit Nahmen Juskiewitz und gab den Anschlag, daß die moskowitische Herren Commissarien bey währender itziger Commission stark auff die Wahl dringen solten, weilen er vor gewiß wüste, daß die Polen resolviret wären, entweder denjenigen czarischen Printzen oder auch wohl Ihro Czar. Maytt. nach itzigen Könige Johannis Casimiri, der schon gar alt wäre, Lebtagen zum Successoren der Cron Polen zu erwehlen, weswegen denn alsobald in dieser Proportion Ordre zu holen ein Expresser nach Ihro Czar. Maytt. abgefertiget ward.

(25r) Den 21. Juli gelegen unter Gluboke, den 22. allda geruht, den 23. Juli gelegen unter Danilowitz, den 24. bey Piotrowitz seinem Hoffe, den 25. Juli bey dem Stättchen Baszna, den 26. Juli auff den Pass an der Willia, den 27. Juli über die Willia gangen, gelegen zu Michayliskij.

Den 28. Juli in Abramowitz seiner Slubode, den 29. unter der Wilde.

Den 30. Juli mit grosser Pompe und Pracht, auch Froloken des gemeinen Volkes, in der Wilde arriviret und die Quartier in der Subacze Ulicze und bey der Ostrabruma eingenommen, weilen die Häuser an selbigen Orte noch unverdorben waren.

Den 31. Juli sind von den polnischen Herren Commissarien 2 Edelleüte, Matthey Zakrewskij und Jan Pucyna, nach der Wilde mit dero Brieffe kommen, berichten, daß die Herren Polen nicht weit von der Wilde stehen und nur darauff warten, daß ihre Securitet zu einer freyen und ungehinderten Ankunfft und Abreyse durch diese ihre Abgesandten möchte abgeordnet und bestetiget werden.

Den 4. Augusti sind die polnische Herren Commissarien bey der Wilde arriviret. (25v) Weilen aber die Moskoviter Meister in der Stadt waren, musten sie sich als Gäste nach dero Guttdünken 2 Meilen von der Stadt des Weges nach Osmiana hin, ob es ihnen zwar nicht allerdings gefallen wolte, in einem Dorffe, Niemiesza genand, einquartieren lassen und sich allda vor diesmahl mit schwartzen Raumstuben behelffen. Die pol. Herren Comissarii waren diese: caput legationis oder der erste unter ihnen, der erlauchte hochgebohrne Herr Johann Casimirus in Crasne Krasinskij, Palatinus Plocensis, Lorasensis, Prasmowiensis Gubernator, der erlauchte hochgebohrne Herr Christoph in Bakstach Zawisza, Marschalcus Magni Ducatus Lithuaniae, Minsces, Braslaviensis Gubernator, der hochwürdige Herr Johannes Daugelo Zawisza, nominatus Episcopus Wilnensis, der hochgebohrne Herr Ciprianus Paul Brostowskij, Referendarius Magni Ducatus Lithuanie, der hochgebohrne Herr Stanislaus Sarbinskij, Graboviensis etc. Gubernator. Ihr Consultat war sehr schlecht und nicht nach der vorigen polnischen Weise, also daß der Ruin ihres Reiches bey dero geringem Auffzuge wohl zu spühren war.

(26r) Den 9. Augusti kahm von Ihro Czar. Maytt. anstatt des verstorbenen Odojewskij ein ander Commissarius, der Okolnitzey Wasiley Alexandrowitz Ozowlokow, und blieb an der Zahl der dritte. Labanow Rostowskij aber ward erhöhet zum andern Grad an Knias Feodor Odojewskij seiner Stelle.

Den 10. Augusti ward von beyden Theilen das Juramentum Securitatis durch die dazu deputierte Hoffjunker abgeleget. Von unser Seiten beschwuren es der Hoffjunker Denis Derofeiow Syn Astafiew und der Secretarius Iwan Bzystaho, von der polnischen Seiten zwey Edelleüte, Matthey Zakrewskij und Johan Pacina. Der Eid ward von beyden Theilen in der Wilde an der Gesandten Cantzley im Beywesen des Secretarii Michaylo Postnikow abgeleget, welchen von den unsrigen ein moskowitischer Pfaffe, von polnischer Seite aber ein Domicaner Münch verhörete. Der Ort, allda beyderseits Comissarien zusammenkommen solten, ward bestimmet vor der Stadt hinter der Ostrabruma zwischen dem Feiler und Niemiesze, damit beyderseits Commissarien gleich weit zu reisen hätten. Ihre Zusammenkunfft aber solte seyn in Ihro Czar. Maytt. Gezelten, so deswegen auffgerichtet werden solten.

(26v) Den 12. Augusi kahmen beyderseits Herren Commissarien, auch die Römischen kays. Ambassadeurs als Mediatores, auf bestimmte Conferentzort zum erstmahl zusammen. Die Moskowitischen wurden vor den Polen mit einer ziemlichen langen und gar kläglichen Oration entfangen, welcher die unsrigen theils mit Stillschweigen, theils mit unnützen Einwürffen begegneten und sich nach wenigen Complimenten niedersetzten, dergestalt, daß auff beyden Seiten des Tisches die Herren Mediatores, jeglicher zu einer Seite, zwischen die Parten mitten setzten und die Wichtigkeit itziger Zusammenkunfft nebst der Autoritet Kayserlicher Maytt., als welche die gantze Christlicheit gerne an Frieden und Einigkeit zu vernehmen wünschend, zwischen diesen beyden Potentaten Mittler gantz willig, ohne eintziges Beschweren und Bitten, einlaßen wolen, ans beste herausstreichend, eine gute Weile verbrachten, darauff auch ferner bey Parten, nebst denen Herren Mediatoren oder mit derer Consens, den 14. Augusti zusammenzukommen einhellig bestimmeten, da dann von beyden Theilen die Plenipotentzien auffgeleget und (27r) also in Gottes Nahmen zur Sachen geschritten werden solte. Hiermit schieden sie vor diesmahl wohl content voneinander.

Den 14. Augusti, nachdem beyderseits Herren Commissarien auch die Herren Mediatores genommener Abrede nach an vorigen Orte erschienen und sich in dem Gezelte niedergesetzet hatten, legten erstlich die Herren Mediatores Ihre Plenipotentz, die ihnen von Ihro Römischen Kayserlichen Maj. zur Beywohnung dieser Friedenstractaten ertheilet war, auff und ertheilten beyden Parten eine Copie derselbigen, mit ihrer Hand und Siegel bekräfftiget. Hernach wechselten auch beyde Theil ihre gegebene Plenipotentien. Nachdem nun selbige auff beyden Seiten vor gut erkand, auch ein jeglicher seines Herren gute Inclination zum Frieden und Abschaffung eines ferneren Bluttvergiessens bezeüget und herausgestrichen hatte, wurde durch Consens der Herren Mediatoren zum Werk zu schreiten und der Sachen einen Anfang zu machen, den 16. Augusti bestimmet, und also schieden beyde Theile in guter Freündschafft.

(27v) Den 16. Augusti erschiene, genommener Abrede nach, ein jeglicher an seine Stelle, und nach wenigen güttlichen Handelungen enstund unter beyderseits Herren Commissarien ein großer Streit wegen der Ursachen des Krieges. Der Herren Moskoviter Einbildung war, daß diese Sache auff ihrer Seite gar gerecht und dieser Krieg wieder die Cron Polen von erheblichen Ursachen und wegen weiter unerträglichen von der Cron und dem Könige in Polen verübten injuriam angefangen wäre. Dagegen contestierten die Herren Polen, wie daß von Moskoviter Seiten die beschworne pacta violiret, der ewigwährende Frieden gebrochen und ohne alle gegebene Ursach wieder die Cron Polen, nur bloß dero Unterthanen in ihren bösen rebellischen Vornehmen zu stärken und Land und Leüthe bey itzigem Ruin und einheimischer Wiederspenstigkeit unter sich zu bringen, dieser unchristliche Krieg und tyrannisches Blutvergiessen angefangen wäre. In summa ein jeglicher rechtfertigte sich und verthädigte seine Seite auffs beste er möchte. Die (28r) Herren Mediatores aber thaten das ihrige und ermahnten beyde Theile zur Sanfftmuht, vorgebend, daß der eine die Rache Gott befehlen, der andere aber seinem Glüke nicht zuviel trauen solte, und moderierten dergestalt die zwiestige Controversie, daß eine fernere Zusammenkunfft den 18. bestimmet und ferner der Ursachen dieses Krieges, welche allein Gott bekand wären, nicht zugedenken, beschlossen ward.

Den 18. Augusti stellten sich beyderseits Herren Commissarien, auch die Herren Mediatores am bestimbten Conferentzorte abermahl ein. Es ward aber nach wenigen güttigen Unterredungen der in der vorigen Conferentz angefangene und von beyden Theilen nicht mehr zu erwehnen bewilligte Streit wegen der Ursachen des Krieges noch viel größer und erhitzte beyderseits Commissarien sehr. Weilen aber keiner dem andern nachgeben wolte und die Herren Moskovitischen viel Brieffe und gedrukte Bücher, aus selbigen die gewiße und unweiderruffliche Ursachen (28v) darzuthun, aufflegten, die Herren Polen aber ihnen selbige wiederlegten, konten die Herren Mediatores die erhitzte Parten vor diesmahl nicht anders mitigiren, als daß sie ihnen ihren Willen ließen, währeten also die strittigen Controversien so lange, daß die einbrechende Nacht unter beyden Theilen Schiedsmann ward, welche auff Persuasion der Herren Mediatorum ferner zusammenzukommen den 20. Augusti bestimmten und ziemlich verbittert voneinander schieden.

Den 20. Augusti war die fünffte Conferentz und wolte annoch die Streitigkeit wegen der Ursachen des Krieges keiner entschafft machen. Die Herren Mediatores moderierten auffs beste sie nur konten, erbothen sich auch, wenn sie nur eine oder die andere Partey nicht befridigen möchten, in diesem Fall, weilen sie nunmehr beyderseits Klagen und Wiederklagen recht wohl eingenommen hätten, ohne beyder Praejuditz ein kurtzes judicium zu fällen, damit sie je ehe je lieber von diesem unnöhtigen Streit abkommen und zur Sachen in aller Freündschafft schreiten möchten. Aber (29r) diese Resolution machte ihnen bey den Herren Moskovitern nur Ungunst, weilen gäntzlich davor gehalten ward, daß sie der polnischen Seite mehr und beßer den der ihrigen affectioniret und zugethan wären, weswegen dan die Herren Mediatores endlich nicht mehr zwischen beyden Parten zu mitteln, sondern nur zu bitten sich bemüheten, die gefährliche impedimenta zu diesem guten Werk an die Seit zu setzen und zur Sachen in aller Güttigkeit zu schreiten, welches beyde Theile anzunehmen sich nicht weigern konten. Doch wolte keiner seine Sache verlohren geben und der erste seyn, diese Materie aus den Händen zu geben, weswegen diese Conferentz annoch ohne Schluß geendiget und den 22. Augusti eine fernere Zusammenkunfft bestimmet ward.

Den 22. Augusti erschienen beyderseits Herren Commissarien auf dem gewöhnlichen Conferentzorte im Gezelte. Die Herren Moskowitischen repetierten annoch die vordem angefangene Materie von ihren rechtfertigen Ursachen. Die Herren Polen wolten (weil sie die Gefahr, so von diesem Streit herrühren konnte, considerierten) sich (29v) ferner, auff Persuasion der Herren Mediatoren beruffend, in keine Weitläuffigkeit einlassen, befahlen die Rache Gottes und bezeügten, daß sie nicht mit den Moskovitische Herren Commissarien zu streiten und nach den Ursachen dieses Krieges (welches ohne Zweiffel ihre Sünden sein müsten) zu forschen, sondern die erwiesene Streitigkeiten an die Seit zu setzen, den edlen Frieden wieder in ihr Reichsländer einzuführen, erschienen ward, hielten demnach an, daß die Herren Moskowiter sich bequehmen möchten, zur Sachen zu schreiten, welches die unseren nicht verstehen wolten, sich einbildend, wan sie die Ursachen unabgehandelt auf die Seit setzen würden, sie sich in grosser Suspicion begeben könten, also daß auch die Polen Ursach gewinnen möchten, die ihrige alles, als welches durch ungerechte Ursachen occupiret worden, wieder fordern. Demnach musten sie endlich mit vielen Cunctiren und Wiederholung selbiger Materie (weilen ihnen die Polen zum ferneren Streit keine Gelegenheit gaben) zur Sachen schreiten und sich resolviren, ob sie nur sich wegen dieses Krieges zu rechtfertigen oder wegen Ablegung (30r) der eingerissenen Streitigkeiten und Wiederbringung des edlen Friedens diese Commission angesetzet hätten, worauff sie zur Antwort gaben, daß, wie der Anfang dieses Krieges von ihrer Seiten gerecht und billig gewesen wäre, also sie auch anitzo, wie Christen gebührte, einen Frieden zu stifften und nicht fernere Streitigkeiten zu renoviren und zu erneuern von Ihro Czar. Maytt., Ihrem grossen Herren, deputiret und geordnet wären, daß aber, so lange Streitigkeiten continuirten, entstünde einig und allein von der Herren Polen Halßsterrigkeit, als welche sich bey ihrer ungerechten Sache dennoch rechtfertigen wolten. Die Herren Polen anworteten, daß die victorisirende Seite allezeit Recht haben müste, sie aber wolten anitzo das Gerichte Gott befehlen und suchten nichts mehr als Fried und Einigkeit. Ob nun die unsrigen mit dieser ihrer Intention zufrieden seyn wolten oder nicht, stunde zu vernehmen. Demnach resolvirten sich beyde Theile, alles dieses an die Seite zu setzen und in künfftiger Zusammenkunfft, welche den 25. Augusti bestimmet ward, zur Proposition zu schreiten.

(30v) Den 25. Augusti, nachdem beyde Theil lange untereinander certiret hatten, wer die erste Proportion thun und seine Resolution von sich geben solte, musten auff Gutdünken der Herren Mediatoren die unsrigen, nemblich die moskowitische Seite, ihre Resolutiones zum ersten entblösen, auff welche die Herren Polen, weil sie ihnen sehr schwer deüchten, sich kaum derer Unbilligkeiten zu beantworten veranlaßen wolten. Nachdem mahl aber beyderseits Meynungen sehr contraire und die eröffnete Conditiones in lauter Weitläuffigkeit bestunden, wurde die Handlung durch vielen unnöhtigen Disputat in vorige Controversien verwandelt und beyderseits Gemüther dergestalt erhitzet, daß auch in Uneinigkeit voneinander zu scheiden und die Gezelte in großer Furie abzureisen erschallete. Die Herren Mediatores, ihren besten Fleiß anwendend, mochten einhalten. Die unsrigen, welche ihr Glük beseßen hatte, dachten der Sache wenig noch, setzten sich zu Pferde und ritten nach der Stadt zu, alle Persuasiones und Einredung der Herren Mediatoren verwerffend.

Den 26. Augusti wurden durch ernsthafften und unverdrossenen Fleiß der Herren Mediatoren beyderseits Herren Commissarien (31r) Gemüther in etwas mitigiret, welche sie dan abermahl den 27. Augusti zusammenzukommen expostulierten und einluden.

Den 27. Augusti erschienen beyde Theile, auch die Herren Mediatores auf den gewöhnlichen Conferentzorte, allda die Parten von den Herren Mediatoren durch eine gar schöne Sermon zur Gütte und Sanfftmühtigkeit ermahnet wurden. Weilen aber den unsrigen die vorige Handelung zu reassumiren nicht rathsam deüchte, maßen dero Vollmacht und Instruction nicht mehres über die Conditionen, so allbereit proponiret waren, leiden wolte, griffen sie zu andern Mitteln und gar neüer Materie, nehmlich zu der Election und begehrten, daß Ihro Czar. Maytt. Ihro Königlichen Maytt. in Polen nach dero Lebtagen succedierten und anitzo zum Successor erwehlet werden möchten, darnebenst den auch die proponirte Conditionen könten gemindert werden. Diese neüe Proposition, ob sie sich zwar den Herren Polen zu ihrer Sachen und itzigen Zustande nicht übel schikte, dennoch so wolten sie bey Lebenszeiten ihres itzt regirender Herren, Ihro Königlichen Maytt. Johannis Casimiri, von keiner neüen Election hören, (31v) geschweige conferiren, weilen sie nicht vornehmen, neüen Herren zu wählen, sondern dem Reiche einen Frieden zu bauen von Ihro Königlichen Maytt. und der gantzen Republic befehliget waren. Zudem so gehörete diese Sache nicht zur Commission, sondern auff den Reichstag, da alle Stände der Republic, versamlet durch freye Suffragia, einen König und Herren zu erwehlen pflegten. Die Herren Mediatores protestirten alsobald auch, daß sie von Ihrem Allergnädigsten Kayser und Herren, Ihro Römisch. Kayserliche Maytt., nicht einen neüen König in Polen zu wehlen, sondern nur beyde, sowohl dem pol. als moskowitschen Reiche, die vorige Ruhe und Einigkeit, Frieden und Freündschafft wiederzubringen expresse gewollmächtiget wären, demnach ihnen von einiger Acction zu hören nicht aufstüde, und, im Fall von dieser Materie ferner solte geredet werden, würden sie Ursach haben, auffzustehen, ihre Zusammenkünffte zu meiden und die Commission zu quitiren. Ungeachtet dessen drungen die unsrigen sehr darauff und wolten mit dieser neüen Proportion keinesweges stehen, daß auch drüber die Herren Polen ohne Consens der Herren Mediatoren die Sache bis morgen in Deliberation zu nehmen sich resolviren musten.

(32r) Den 28. Augusti verfügten sich beyderseits Herren Commissarien auf bestimbten Conferentzorte, die Herren Mediatoren aber wolten dieser Zusammenkunfft (weil sie ohne dero Consens von einer neüen und auff Commissionen ungewöhnlichen Materie zu handeln bestimmet war) nicht beywohnen, sondern blieben in ihren Quartieren in der Wilde. Die Herren Polen, nachdem sie durch viele Documenta dargethan, daß diese neüe Proposition nicht allein ihren uhralten Rechten, Freyheiten und Praerogativen, sondern auch dem Eyde, mit welchem sie der Republic und Ihro Königlichen Maytt., Ihren gnädigsten König und Herren, verpflichtet, daß nehmlich bey dero Lebenszeiten sie nicht allein einen andern zu erwehlen, sondern auch selbiges in ihren Gedanken ohne große Sünde zu nehmen nicht mächtig wären, gantz contraire und zuwieder lautete, auch den unsrigen gar zu geschwindes Verfahren und Anmuthung sattsahm exprobriret hatten, resolvirten sich endlich (vernehmend, daß im Fall diese Proposition excludiret würde, auch kein Frieden durch einige andere Mittel zu hoffen wäre), solches ihr, der Herren Moskoviter, Begehren Ihro Königlichen Maytt. (32v) und der Republic zu referiren und zu wissen zulassen und also einen ferneren Befehl und Willen deroselben zu erwahrten, worzu dann auf das allergeringste 7 Wochen Frist seyn müste, ehe und bevor einige Antwort einnehmen könnte. Weilen aber die unsrigen mit dieser ihrer Resolution recht wohl content und zufrieden waren, schieden vor diesmahl beyderseits Herren Commissarien in gutem Verständnüs voneinander und bestimmet, so lange zu wahrten und die Conferentzien auffgeschoben zu seyn laßen, bis der Bothe, welchen die Herren Pol. an Ihro Königliche Maytt. abfertigen würden, zurük kommen müssen.

Den 29. Augusti fertigten die unsrigen einen Courier unter Riga zu Ihrer Maytt. ab, den Verlauff der vergegangenen Conferentzen communicireten, und supplicierten umb fernere Information, wie diese Sache fortgesetzet werden solte.

Den 18. September kahm der abgefertigte Bothe von Ihro Czar. Maytt. außm Lager unter Riga zurük, brachte Schreiben mit sich[409], (33r) welche gnugsahm contestierten, daß der Herren Commissarien Handlung, insonderheit aber die Proposition der Wahl, Ihro Czar. Maytt. sehr lieb und angenehm wäre, demnach auch Befehl ertheilet ward, daß die Herren Commissarien die Sache fortzusetzen sich am höchsten angelegen seyn und die Pol. schrifftlich versichern solten, daß ihnen, wenn sie dieselbe Proposition consen(33v)tiren würden, nicht allein ihre uhralte Rechte, Freyheiten, Privilegien und Praerogativen gehalten, vermehret und verbessert, sondern was sie nur wünschen und begehren würden, ihnen vertheilet und von Ihro Czar. Maytt. contentiret werden solte.

Den 19. September ward der Dworanin Denis Eustaffiow von den unsrigen an die Herren Pol. abgesandt, umb bey selbigen, daß sie sich morgendes Tages an dem Conferentzorte verfügen und mit den unsrigen zusammenkommen möchten, auszuwürken, welche sich auch durch Persuasion der unsrigen darzu, obgleich ihr Courier von dem Könige und der Republic noch nicht zurük gekommen war, bequähmten und zusammenzukommen resolvierten.

Den 20. September verfügten sich beyderseits Herren Commissarien auf vorigen Conferentzorthe. Auch wurden durch Bitte und Anhalten der unsrigen die Herren Mediatoren sich auch einzustellen benöhtiget, bey derer Gegenwart dan die unsrigen, Ihro Czar. Maytt. grosse Gütigkeit zu bezeügen, den polnischen viele reiche Verheisungen und Zusagen thaten, (34r) was nehmlich selbige zu hoffen hätten, wan nur die vorige Proposition, die Wahl der Succession betreffend, sie zu befordern und ins Werk zu stellen, concedieren und sich bequähmen würden, ausdrüklich hinzuthuend, daß alle diese Kriegsbedrängnüsse in lauter Beneficien und gnadenreichen Gutthaten solten mutieret und verändert werden. Die Herren Pol. aber protestierten, daß ehe und bevor ihr abgefertigter Courier von Ihro Königlichen Maytt. zurük kommen wäre, sie sich in keine Conferentz der Sachen wegen einzulaßen ohne Expressen Ihro Königlichen Maytt. und der gantzen Republic Befehl unterstehen dürfften. Die Herren Mediatores waren gar stille und gaben kein Wort von sich, weder im Guten noch im Bösen, sondern liessen die Parten also untereinander agiren, wie sie wolten, nur dieses repetierten sie gar offt, daß nehmlich diese Sache auf einen Betrug angestellet wäre, wer demnach einer den andern betrügen, selbiger auch deßen Herr und Meister werden würde, über ihnen solte hernach keiner klagen, weilen sie beyderseits genugsahm gewarnet und treülich (34v) gemeinet wären. Weilen nun die Herren Pol. sich zu keiner Sache bequemen wolten, wurde ferner zusammenzukommen vermöge voriger Abrede bis zur Wiederkunfft des pol. Couriers auffgeschoben.

Den 2. October waren die Moskovitischen Herren Commissarien, auch die Cantzeleybedienten bey die Herren Mediatores zu Gaste und wurden von ihnen gar delicat und prächtig tractiret, daß sich auch die unsrigen verwunderten über theils specialen in diesem wüsten Orte.

Den 5. October ward von den unsrigen der Dworanin Denis Eustaffiew an die Herren Pol. abgesandt, mit selbigen zu handeln, daß sie absonderlich ohne der Herren Mediatoren Wißen mit ihnen wegen Unterredung von einer hochwichtigen Sachen zusammenkommen möchten. Ob nun zwar die Herren Pol. nicht gerne dran wolten, dennoch umb zu nehmen, was doch so hoch wichtiges zu tractiren wäre, resolvierten sie sich, drey Personen aus ihrem Mittel, nehmlich den Herren Großmarechal Zawisza, den Herren Referendarium Broztowskij und Herren Serbiewskij mit den unsrigen (35r) absolute zu conferiren zu bewilligen, doch dergestalt, daß kein Theil an dem, was allda möchte gehandelt werden, solte gebunden seyn. Der Ort ihrer Zusammenkunfft ward bestimmet in Chotkiewitz seinem Hoffe, eine halbe Meile von der Stadt Wilde auf dem Waßer Willia hinauffwerts gelegen. Unterdeßen aber hatten die pol. Herren Commiss. ihre Leüte noch selbigen Abend bey die Herren Mediatoren, daß also selbigen diese Sache nicht unwißend, vielmehr mit dero Consens fortgesetzet ward.

Den 6. October, des Morgens gar frühe, erschienen beyde Parten am bestimbten Orte in einem zu ihrer Zusammenkunfft praeparierten Sahl. Die Herren Pol., als denen etwas neües zu vernehmen verlangte, repetierten die gantze Handlung, und wie sie ihrer eigen Abrede nach unerwahrtet ihres Couriers, zur Conferentz mit den unsrigen zu kommen nicht resolviert gewesen, weilen aber solches in aller Freündschafft und Vertrauligkeit von den unsrigen begehret worden, sie einer gutten Intention, immermehr (35v) contrair zu seyn, zu bezeügen auch itzo zu erscheinen von ihren Herren Collegis deputieret wären, freündlich zu vernehmen, was unserer Herren Commissarien Gutdünken ihnen allhier zu erkennen geben seyn möchte. Die unsrigen, ihre vorige Proposition auffs beste möglich staffirend, exprobrierten erstlich der Herren Mediatoren malcontenten Willen zu diesem heilsamen Werke, entlich stellten sie den Herren Polen die itzige Ruin ihres Reiches und dero mächtige Feinde, von denen sie auff allen Seiten mächtige Impressen erlitten, vor Augen, praesentierten dagegen die grosse russische Macht und Tapfferkeit ihrer Nation und daß auch Ihro Czar. Maytt. selbst persönlich, ihr geneigtes Gemüthe contestirend, gegen des Königes und die Republic in Polen Feinde, dem Könige in Schweden, in voller Kriegsarbeit begriffen wäre. Darneben demonstrirten sie den grossen Nutzen, der auff solche Conjunction dieser beyden mächtigen Reiche succedieren könte. Die Herren Polen, alle diese Einwürffe nicht (36r) vor gutt erkennend auch theils zu dank annehmend, blieben dennoch feste bey ihrer gethanen Resolution, jedoch dergestalt, daß sie sich ausliessen, daß wann auch Ihro Königliche Maytt. und die Republic die alten, gar offt mit Eyde bekräfftigte Freyheiten der freyen Stände des polnischen Reiches und Großfürstenthumbs Litthauen aus besondern erheblichen Ursachen übersehen und jetzo einige Election eines neüen Königes bey seinen Lebenszeiten geruhen möchten zu consentiren, so konte es dennoch in solcher Eil, als sie sich einbildeten, nicht geschehen, weilen vermöge ihren polnischen Rechten zur Election eines neüen Königes eine gar weitläuffige Convocation gehörete. Zudem so solten die Herren Moskowiter auch von diesem berichtet seyn, daß ihnen ein neüer König nicht allein ihre alte Privilegia zu ratificiren, sondern sie mit neüen Freyheiten zu begaben und des Reiches, nehmlich der Cron Polen und des Großfürstenthumbs Litthauen, zu erweitern und im gringsten nicht zu vermindern, bey Eides Pflicht gehalten seyn müste. Die (36v) unsrigen antworteten, daß nicht allein dieses gringe, ja vielmehres Ihro Czar. Maytt. als ein großer heroischer und milder Herr ihnen zu consentiren und zu schenken geneigt und resolviret würden, dann sie gnugsahm Land und Leüthe hätten und nichts mehr die Ehre und einen unsterblichen Nahmen zu erhalten wünschten, und mit den gleichen Discursen ward der gantze Tag gekürtzet, daß auch die anbrechende Nacht das übrige abermahl bis zur Wiederkunfft des polnischen Couriers determinierte.

Den 8. October, nachdem die unsrigen abermahl einen Courier zu Ihro Czar. Maytt. unter Riga abgefertiget hatten mit gar gewißer Versicherung, daß an der Election im gringsten nicht zu zweiffeln wäre, kahmen zwey polnische Hoffjunker, berichtend, wie daß der von den Herren Polen an Ihro Königliche Maytt. abgefertigte Courier zurük angelanget wäre, dennoch sie mit dieser Zeitung, auch umb sich zu erkündigen, ob es den Herren unsrigen gelegen seyn und belieben (37r) möchte, morgendes Tages zur Conferentz zu kommen, abgesandt wären. Die unsrigen, welche dieser Zeitung wegen sich hoch erfreüeten, resolvierten sich morgendes Tages, den 9. Octob[er], sich an vorigen Ort im Gezelte zur Conferentz einzustellen.

Den 9. Octobris erschienen beyderseits Herren Commissarien, auch die Herren Mediatores am bestimbten Orte. Die Herren Pol., nachdem sie mit einer langen Sermon ihre gute und unverfälschte Inclination zum Frieden sattsahm bezeüget und contestiret hatten, entdekten sie endlich die Verrichtung ihres abgeschikten Couriers, declarirend, wie daß Ihr allergnädigster König und Herr, Ihro Königliche Maytt., und die Republic nicht aus einiger Nothbedrängnüß noch Zwang, sondern einig und allein, weilen keine andere Mittel (als von den Herren Moskovitern verstanden) übrig waren, das langwierige Bluttvergiessen in ihrem Vaterlande zu hemmen, aus königlicher angebohrner Gütigkeit und christlicher Condolentz (37v) contra jus civile dennoch ohne einige der Republic der alten Privilegien, Praerogativen und liberaler Freyheiten Verkleinerung und Violation Conditionem novae Electionis so weit angenommen hätten, daß sie ihren Commissarien anitzo die Herren unsrigen, in dero unvermuhtlichen Proposition zu befriedigen, mit ihnen dergestalt zu conferiren concediret hatten, daß ihnen nur die praeliminere Electionis (wenn sie Tranquillitas Patriae zu stifften decliniret werden könten), zu tractieren zugelaßen und consentieret wäre. Wann aber dieselbige auff dieser Commission gehandelt und mit guter Assecuration eines reputirlichen Friedenschlusses staffiret wären, solte ein übriges Landesrechten verfahren und die Bestetigung der Election auff einen öffentlichen Reichstage geschlossen werden. Ehe und bevor aber in dieser Sachen etwas vorgenommen würde, begehrten die Herren Pol. von den unsrigen eine wichtige und vollenkommene Assecuration in dem, daß Ihro Czar. Maytt., wann sie itzo (38r) glüklich regierenden Könige in Polen Johanni Casimiro in der Regierung der Cron Polen und des Großfürstenthumbs Litthauen zu succediren möchten, erwehlet werden, der Republic in Polen dero Rechtsgebräuche, Privilegien und Freyheiten confirmiren und darüber Ihro Czar. Maytt. Diploma ertheilen solten. Die Herren unsrigen, gantz nicht considerirend, was vor einem großen Nachklang die polnische Rechten und uralte Freyheiten haben, spondirten und versprachen alsobald, ohne einige Wiederrede und Exception, selbige Assecuration morgendes Tages, da eine fernere Zusammenkunfft bestimmet war, schrifftlich zu lieffern und abzugeben.

Den 10. Octobr[is] erschienen beyderseits Herren Commissarien, auch die Herren Mediatores an vorigen Conferentzorte. Die unserigen, gethaner Zusage nach, praesentirten alsobald denen Herren Pol. vorerwehnte Assecurationsschrifft, welche die Herren Pol. zu Dank annehmend, der Herren Moskowiter Treuhertzigkeit und gute Intention, hochrühmeten, sich auch darneben fernerer guten Conditionen versicherten, einigen demnach an zu tractiren und schloßen selbigen Tag etzliche (38v) Puncta mit großem Contentement und Freündligkeit. Die übrigen aber wurden, weilen die Nacht hereinbrach, bis an den 14. October verschoben.

Den 14. Octobr[is] erschienen abermahl beyderseits Herren Commissarien auff bestimbten Conferentzorte, der nunmehr wegen der Kälte in Chotkiewitz einem Hofe eine ½ Meile von der Wilde, in warmen Stuben bewilliget war, tractierten ferner und verabschiedeten noch etzliche Puncta in guter Verständnüs. Das übrige ward bis an den 16 October verschoben.

Den 16. October, nachdem beyde Theile zusammenkommen, auch die Herren Mediatores sich eingestellet hatten, machte dieser Nation Antinomia wegen der Religion des neu erwehlten Königes, auch der Person, welche ihn krönen solte, große Differentien. Die unsrigen warten, daß Ihro Czar. Maytt. bey ihrer griechischen Religion verbleiben und von einem Bischoffe selbiger Confession gekröhnet werden solten. Die Herren Polen aber declarierten, daß ein König in Polen keiner ander, den der römisch-catholischen Religion zugethan seyn und gemäß ihrem uralten Recht von einem catholischen Bischoffe, insonder(39r)heit aber von dem Primas des Reichs, nehmlich dem Ertzbischoff von Gnesen, gekrönet werden müste. Endlich, weilen gantz keine Mittel, diesen Punct beyzulegen, erfunden wurden, muste er bis beider Potentaten Gutdünken und fernerer Resolution auffgeschoben bleiben. Die beyde letzte Puncta, die Gefangenen und Resitution der occupierten Oerter belangend, vorbehielten beyde Theile bis dem 20. October, da sie ferner zusammenzukommen bestimten.

Den 20. October stelten sich beyderseits Herren Commissarien, auch die Herren Mediatores ein im vorigen Conferentzorte in Chotkiewitz Hofe. Der erste Punct wegen der Gefangenen ward nach vielen wiederlichen Controversien endlich dergestalt geschloßen, daß alle Gefangene ohne einigen Praetext ausgeantwortet und befreyet werden solten, ohne die, welche selbst guttwillig der einen oder der andern Seiten dienen wolten. Mit der andern Proposition wolte keiner heraus. Der eine fragte, was zu geben, der andere was zu behalten wäre. Die Herren Mediatores, wie sie den allwege bey diesen Conferentzen gethan hatten, saßen gar stille, wahrteten nur, was die Conclusion bringen würde. Die Herren Pol., (39v) so durch vorige Schrifft, welche ihnen den 10. hujus von den unsrigen gegeben war, gar große Einbildung gemacht hatten, maßen sie bey Confirmirung ihrer Freyheiten und Rechten nicht unbillig auch die Restitution aller occupierten Oerte vermutheten, weilen ihre Rechte ausdruklich vorbehalten, daß ein neuerwehlter König des Reiches Gräntzen zu erweitern und nicht zu vergringern bey Eydes Pflicht gehalten seyn soll, demnach sie sich keinesweges einbilden konten, daß die Herren Moskowiter selbige Schrifft zuwieder von den eingenommenen Plätzen in Litthauen, Klein- und Weißreüßen bey dieser Wahl etwas zu vorenthalten resolviret seyn möchten. Die unsrigen aber, die Sache auff eine andere Meynung deutend, wolten die occupierte Oerter ihrem moskowitischen Reiche submittiren und anverbunden haben, vorgebend, daß beyde Reiche durch diese Wahl stark conjungiret und vereiniget seyn würden, daß auch gleich viel wäre, selbige Oerter diesem oder dem andern Reiche einverleibet blieben, und also stürtzte diese contraire Meinung alles übern Hauffen, was vorhin überleget und abgehandelt war. Die Parten wurden (40r) uneinig und rükten sehr exacerbiert voneinander. Die Herren Mediatores aber (denen diese Diaphora vielleicht nicht übel gefiel) stelten sich auch recht malcontent und exprobrirten beyden Parten die unnnöthige Verwerffung ihrer vorigen guten Meinung, daß sie nicht absolute ohne die Election vom ewigen Frieden tractieret und gehandelt hätten, contestirend, daß dieses unnöthige Werk, ein Zwang zum ferneren großen Bluttvergiessen und einen schreklichen Krieg wäre, dann unmöglich, daß die polnische große Libertet und Freyheit mit der moskowitischen Servitut und Sklawerey concordiren und übereinstimmen könte, wäre dennoch zu wünschen, daß dies friedenstörenden und von bösen friedenstörenden Leüten eingeworffene Werk an die Seit gesetzet und nochmahlen vorige gute Intention reassumiret werden möchte. Aber diese Persuasion wolte den unserigen gantz nicht gefallen, weswegen dan beyde Theile in Uneinigkeit voneinander schieden mit großen Protestiren und Reprotestieren.

(40v) Den 21. October gingen die unsrigen, welche Ihren Herren Ihro Czar. Maytt. durch ihren Brieff mit einer gewißen Election versichert hatten, zu Rath, considerirten den gefährlichen Ausgang von derer Seiten, weilen bey dieser Nation mit der Herrschafft nicht zu schertzen ist, wurden demnach eins, diese Sache mit den Herren Mediatoren ferner zu überlegen, damit aber von ihnen sanum Consilium möchte ertheilet, die gute Anleitung, was ferner anzugreifen, gegeben werden, wurde einem jeglichen zu 2 Zimmer Zobeln, das eine à 100 Ducaten, verehret.

Den 22. October waren die Herren Mediatores bey den unsrigen und bestimmten, einen von den ihrigen an die Herren Pol. abzusenden, versuchend, daß sie unverrichter Sachen zu scheiden sich nicht eüßern möchten, vielmehr nachdenken, was vor Periclitet daraus erwachsen könte, wann diese Commission (auff der viel umliegende Potentaten, derer Effect erwartend, die Augen gewendet) ohne Frucht zergehen und disrumpiret würde. Die Herren Polen, nach derer Pfeiffe anitzo getantzet (41r) ward, resolvierten sich demnach, morgendes Tages am gewöhnlichen Conferentzort zu erscheinen und entweder zu concludiren oder Abschied zu nehmen und freywillig, als sie anhero kommen wären, ihres Weges zu reysen.

Den 23. October erschienen beyderseits Herren Commissarien, auch die Herren Kayserliche als Mediatores am vorigen Conferentzorte beyeinander. Die Herren Pol. beklagten die Zeit, auch ihre Mühe und Arbeit, die sie umbsonst angewendet zu haben affirmiret, weilen alle gute und über ihr Vermögen angewendete Mittel nichts gelten wolten, dennoch sie nunmehr die Sache Gott befehlen, der würde ihnen, wie er sie itzo ihrer Sünde wegen züchtiget, auch wieder Recht schaffen und nicht zulaßen, daß sie gäntzlich zu schanden wurden, weilen sie nichts nachgelassen hätten, was nur zu thun möglich gewesen. Sie hatten sich alle, insonderheit aber die Cron Polen, welche noch gantz nicht von den Moskovitern occupiret und beherschet wäre, ihm gutt(41v)willig unterthänig machen wolen, dadurch ihr Reich unzertheilet zu behalten und ihren Brüdern, den Litthauern, auffzuhalten. Nun aber, da dieses nicht geachtet und ihnen auch das übrige zu entwenden angestellet würde, beklagten sie nichts mehr als die Zeit, so gar liedlich verbracht, und ihre gute Geneigtheit, welche sie nur ihrer Nation zum Spott angewendet hätten. Die Herren unsrigen klagten auch über der Polen Halßstrarrigkeit, die sich zu keiner Sachen bequähmen wolten und annoch nach der alten Manier hoch daher trabeten. Doch wolte nach vielem Protestieren und Klagen keiner der erste seyn, Abschied zu nehmen, bis endlich durch Unterhandlung der Herren Mediatoren, so abermahl beyde Theile zur Sachen wanten und den strittigen Puncta vornahmen. Weilen aber sich nichts mehres nach beyder Theile Instruction wolte thun laßen, muste selbige auf beyder Potentaten fernerer Declaration suspendiret verbleiben, und deßen ward beschloßen, vor diesmahl (42r) in guter Freundschafft voneinander zu scheiden und das Armistitium zu prolongiren mit gewißen Conditionen, welche gegen Morgen schrifftlich zu verfertigen und nebst der Herren Mediatores Ratification von beyderseits Herren Commissarien zu unterschreiben und untereinander zu wechseln verabschiedet ward, derer Inhalt wie dieser, daß durch die Gnade Gottes und Ihro Röm. Kayserlichen Maytt. Herren Großgesandten als Mediatores auch beyderseits Herren Commissarien Fleiß und Dexteritet nebst der Election, daß Ihro Czar. Maytt. in Moskow itzt regierenden Könige in Polen Johanni Casimiro in der Regierung succediren solte, die Friedenstractaten zwischen Moskow und Polen auf etzliche wenige Puncta nach beschloßen wären. Weilen aber diese unabgehandelte Puncta auf fernere Declaration und Consens der beyden Potentaten beruheten und verschoben worden, alß hätten beyderseits Herren Commissarien verabschiedet und beschlossen, daß Ihro Königliche Maytt. und die Republic in Polen im künfftigen 1657 Jahre (42v) im Monat Januario oder Februario, weilen Ständen der Cron Polen und des Großfürstenthumbs Litthauen einen Reichstag oder Convocationem Electionis ansetzten, Ihro Czar. Maytt. in Moskow aber solten auf selbigen Reichstag, nachdem er ihnen von Ihro Königlichen Maytt. in Polen durch dero Courier angekündiget worden, dero große und gevollmächtigte Gesandten mit völliger und sattsahmer Vollmacht über selbigen und abgehandelten Puncten zusenden gehalten seyn, welche Großgesandten daselbst mit den Ständen des polnischen Reiches im Nahmen und von wegen Ihro Czar. Maytt. als eines neuerwehlten Königs die Pacta Conventa zu schreiben, auch selbige mit Ihro Czar. Maytt. Diploma und ihrer Eide zu bekräfftigen verpflichtet seyn solten. Unterdeßen ward von beyden Seiten ein Generalarmistitium declariret und beschloßen, welches beyde Potentaten und dero Generalsgouverneur, Soldatesque und alle Eingesessene, auch von Ihro Czar. Maytt. Seiten die zaporowischen (43r) Cosaquen fest und invioliret zu halten, auch alle die annoch bloquierte polnische Festungen, insonderheit die Stadt Bichow, zu quitiren krafft dieses Contracts gehalten seyn solten.

Den 24. Octobris kahmen beyderseits Herren Commissarien, auch die Herren Mediatores zusammen, unterschrieben den schrifftlich verfasten Contract von beyden Theilen eigenhändig, wechselten auch die Exemplaria untereinander und schieden also in guter Freündschafft und Vertrauligkeit wohl content voneinander.

Den 25. Octob[er] waren die unsrigen, auch die Herren Mediatores in Niemiesze bey den Herren Polen zu Gast und wurden gar köstlich tractieret.

Den 26. Octobris waren die Herren Mediatores, auch die Herren pol. Commissarien bey den unsrigen in der Stadt in des Bojaren Knias Nikita Ivanowitz Odojewskij Quartier zu Gaste und wurden in der Stadt zu jedermann, insonderheit den anwesenden pol. Leüthen, mit grossen Freüden und Frohloken entfangen. Nach der Mahlzeit, als beyder (43v) hohen Potentaten, Ihro Czar. Maytt. und Ihro Königlichen Maytt., Gesundheit getrunken ward, wurden aus groben Gestüken und Musqueten so viel und offte Salven gegeben, daß auch in der gantzen Stadt kein Fenster gantz blieb und viel Häuser, so ruiniret und noch schlecht angefertiget waren, übern Hauffen fielen.

Den 27. Octobris wurden den Pol. von den unsrigen prächtige Geschenke von köstlichen Zobeln zugeschiket und so alle Sachen zum Auffbruch ferner gemacht.

Den 1. Novembris sind unsere Herren Commissarien mit ihrer gantzer Assistentz zu Minsk arriviret und all die Nacht gelegen.

Den 4. Novemberis sind wir zu Borisow angelanget. Allda wurde das Regiment zu Pferde, auch die Stolniken und Dworanen gemustert, und nach der Musterung gieng ein jedweder Weg, der ihm am nächsten nach Hause deüchte, nur das Regiment Strelitzen blieb bey der Herren Commissarien Suite.

Den 6. Novembris sind die Herren Commissarien von Borisow auffgebrochen.

(44r) Den 9. Novembris ist die gantze Suite zu Orsza arrivieret und allda die Nacht gelegen.

Den 17. Nov. sind die Herren Commissarien zu Smolensk arrivieret.

Den 18. Nov. sind Ihro Czar. Maytt., nach dem sie aus Lieffland von der Belagerung der Stadt Riga abmarchieret, mit ihrer gantzen Kriegsmacht zu Smolensk arriviret.

Den 21. Novembris wurden die Herren Commissarien begnadiget, Ihro Czar. Maytt. Handt zu küßen. Die Herren Commissarien thaten nachdem Relation von ihrer Verrichtung, welche sehr angenehm war, und wurden alle sämptlich begnadiget, zu Schlosse bey Ihro Czar. Maytt. Taffel zur Mahlzeit zu verbleiben. Selbigen Tag des Abends verreiseten Ihro Czar. Maytt. nach Wiasma.

Den 26. Nov. arrivirten Ihro Czar. Maytt. zu Wiasma, allda sie die czaarische Gemahlin, Printzen und Printzessinnen, auch den Patriarchen und ihre gantze сzarische Hoffhaltung, vor sich funden.

Supplement des 1656 Jahres

Bey den Moskowitern ward ein Krieg wieder die Cron Schweden erkläret aus Ursachen, ob hätte die Cron Schweden (44v) ihnen das polnische Reich zu bekriegen verhindert, und die moskowitische Besatzungen und Salvoguarden von unterschiedlichen Plätzen in Littauen abgetrieben und schwedische an derer Stelle eingesetzet, demnach die Herren Moskowiter gar geringe Praeparatoria gegen den Frühling machten und wieder Lieffland, Ingermannland und Esten avancirten.

Ihro Königliche Maytt. in Schweden Carl Gustav conjugiret mit Ihro Fürstliche Durchl., dem Fürsten von Brandenburg, Friedrich Wilhelmo thaten mit Ihro Königlichen Maytt. in Polen Johanni Casimiro, ein Treffen unter Warschau. Der cronpolnischen und littauschen Armee kahmen 150.000 Mann Tartern mit dem Sultan Sufan Kaziaga zum Secours. Deßen ungeachtet drangen Schweden mit ihrer Bataligie so stark auff die Polen, daß sie endlich das Feld räumen und sich mit der Flucht salivren musten, daß die Schweden also abermahl Warschau, welches ihnen von den Polen längst abgenommen war, eroberten und der Weichsel Meister blieben.

Ihro Czar. Maytt. aus Moskow rükten auch mit einer starken Armee, ihren March von der Stolice auff Smolensk, Wittepsk, Polozk und Desna zu nehmend und eine gar prächtige (45r) Artillerie von groben Gestüken, Feüermörseln und schweren Granaten die Diehn hinab fließen laßend, unter Riga in Lieffland, eroberten auff ihrem Marche im Vorbeigehen das Schloß Dünaburg, welches die Schweden von den Polen erobert und mit ihrer Besatzung versehen hatten, und Kokenhausen, sebelten alle lebendige Seelen, die drin waren, nieder und erbarmeten sich keines Menschen, sondern besetzten dieselbigen Plätze mit lauter moskowitischen Völkern und verliessen ihre Gouverneurs und Commendanten drinnen. Die schwedische Salvogarden waren auch allbereit von den rebellierenden pol. Troupen aus Szameyten verjaget, daß auch Ihro Excellentz der Generallieutenant Graf Magnus Gabriel de la Gardie mit alle seinen Officieren totaliter Zameyten quitiret hatten und, allbereit der Herren Moskowiter Vornehmen merkend, in Riga arrivieret waren, hielte demnach gute Ordre und machte gute Praeparation, dem antrabenden geschwinden Feinde redlich zu begegnen, welcher schon das gantze Land streiffete und ohne alles Erbarmen mordete und sengete, was ihm nur vorkahm, darüber den gantz Lieffland, welches nimmermehr so einen geschwinden Einfall von moskowitischer Seiten sich einbilden (45v) möchte, sehr erschroken, das Landvolk sich in den festen Oertern zu retiriren auffmunterte, die sich dann unverzagt diesem mächtigen Feinde praesentierten und ihm mit Parteyen und Ausfällen viel zu schaffen machten. Das arme Baurvolk aber, so sich nicht in sichere Örter begeben noch über die Düne nach Churland (welchem die Sicherheit der Neutralitet etlichermaßen gehalten ward) gemacht haben, muste mit Haab und Gutt, Leib und Blutt daran gehen und das Gelach bezahlen, an denen unchristliche Injurien verübet und gewisse Kennzeichen moskowitischer Tyranney statuiret wurden. Die сzarische Armee, nachdem die Festung Riga gantzer drey Monat stark bloquiret gehalten und ihre besten Schantzen und Pasteyen, Minen, Graben, Grantatenwerffen und allerhand Arbeit gethan und gar nichts an der Festung gewinnen konnte, sondern nur zum Verlust der ihrigen die abgebrandte Vorstatt zu ihrem Werke gebrauchte, weilen der Generalgouverneur Graff Magnus de la Guardie mit seinen beyhabenden Völkern sich tapffer wehrte und dem Feinde durch stündliche Ausfälle vielertheils verübte, muste im 8ber die Belagerung quitiren, mit großem Verlust der ihrigen brechen und den Weg, daher sie kommen, zurük marchieren. In denen neu occupierten (46r) lieffländischen Städten ward von Ihro Czar. Maytt. zum Gouverneur verlaßen der Hoffrath Afonasey Laurentiewitz Ordin-Nasczokin. Auch das grobe Gestük von gantzen, halben und viertel Cartauen und schweren Feüermörsern, so mit unter Riga gewesen waren, verblieb alles (weil es die Düne hinauff zu schiffen beschwerlich fiel, auch befürchtet ward, daß es auf dem Waßer nicht zufrieren möchte) in Kokenhausen beliegen. Ihro Czar. Maytt. aber mit der gantzen Armee, von einer großen Cavalerie, auch Infanterie bestehend, marchierten zurük nach Rußland und arrivierten glüklich bey Schlittwege an dero Residentz.

Der Bojar und Statthalter zu Kasan, Knias Alexey Nikititz Trubetzkoy, mit seinen conjugierten Armeen marchierte in Ingermannland hinein und, nachdem er Waske Narve, Neuschloß und andere schwedische Schlößer erobert und mit moskowitischer Besatzung versehen hatte, bloquirte endlich auch die Festung Derpt und continuirte so lange mit unnachlässiger Belagerung, bis sie sich an ihm durch Accord ergeben muste, wurden demnach der Gouverneuer und die schwedische Völker, so keine Lust, unter moskowitischer Herrschafft zu verbleiben, hatten, ausgestattet, die Festung mit einem moskowitischen Gouverneur und starker Besatzung versehen und den überbliebenen Einwohnern große Freyheiten versprochen. Hernach marschierte der Bojar und General Trubetzkoy mit seiner gantzen Armee zurük nach Groß Neugard und kahm auch endlich nach Moskow.

(46v) Der zaporowische General Bogdan Chmielnickij wolte auff Ihro Czar. Maytt. Begehren, derer Vasal er sich zumahlen nante, wieder die Cron Schweden keinen Securs geben, bezeügend, wie er andere Ihro Czar. Maytt. Feinde anzugreiffen bereit und willig, aber wieder Schweden könte er nichts feindliches vornehmen, weilen er mit der Cron Schweden eine alte unwiederruffliche Alliantz hätte.

Ihro Churfürstliche Durchl. von Brandenburg schikten eine ansehnliche Ambassade zu Ihro Czar. Maytt. zu Riga, umb Neutralitet anhaltend, welche ihr damahls zwar gelobet und versprochen, aber nicht ratificiret ward, mit expressem Begehren, daß Ihro Churfürstliche Durchl. sich der schwedischen Alliantz eüßern, mit der Cron Pohlen sich zur Einigkeit bequämen und die vorigte Correspondentz bey selbiger bearbeiten solten. Wann das geschehen und Ihro Churfürstliche Duchl. unter Riga geschloßene Conditiones Neutralitet geschworen hätte, wolten auch Ihro Czar. Maytt. Verträge zu ratificiren einwilligen.

In diesem Jahr hatt abermahl die Pest in dem moskowitischen Reich in der Hauptstadt Moskow regiert, jedoch nicht so grausahm als vor 2 Jahren, aber in andern unterschiedlichen moskowitischen Städten, Fleken und Dörffern hatt sie unerhört grassiert und viele Örter gantz wüst hinterlaßen, insonderheit Kasan, Astrachan, Nisni Nowgorod und andere Städte, auf der Volga gelegen, in denen auch gar viele von den pol. Gefangen wegsturben.

(47r) Anno 1657

Den 11. Januarius. Nachdem die Peste gäntzlich aufgehöret hatte, kahm der Patriarch von Wiasma nach Moskow.

Den 14. Janua[r] arrivireten auch Ihr Czaar. Maytt. mit der gantzen Hoffhaltung in die Hauptstadt Moskow und wurden von dem Patriarchen neben der gantzen Klerisey und der Gemeinde empfangen und mit einem grossen Glokengeleüte eingebracht.

Den 2. Martii ist der Podkomorzi Pomorski H. Bakowski zu Moscow alß Abgesandter von dem Könige aus Polen angelanget. Ihr[e] Königliche Maytt. excusiren sich bey dieser Gesandschafft, daß der bestimte Reichstag wegen der unerhörten Peste, so in ihrem Reiche grassiret hette, auch vieler unnachlaßig feindliche Inpresse wegen in Jan. oder Februari fortzusetzen unmüglich were, zudehm so währen auch noch unlängst die H. Commissarien von der Willenschen Comission zu Ihr Maytt. nach Dantzig angelanget und hätten diese ihrer Verrichtung Relation gethan, ein Reichstag aber könte in so kurtzer Frist nicht zusammengeruffen werden, demnach biß zum Vorjahr zu patientiren ersuchen thätte.

Den 22. Marcii bekähm der Abgesandter Bakowski seinen Abschiedt mit einer solchen Declaration von Ihr Czaar. Maytt., daß von heute an noch 6 Wochen auf den Courier, welcher der Abrede nach, so auf der Willenschen Commission genommen, den angesetzten Reichstag ankündigen würde, solte gewartet werden. Im Fall nicht, so wolten Ihr Czaar. Maytt, daß Willnische von pohl. Seite violirette Armistitium auch nicht länger continuiren laßen, sondern Ihres Despectes wegen zu andern Mittel schreitten. Aber den unsrigen wahr in Wahrheit schon der Muth, nach dem Reichstag zu ziehen, ziemlich entfallen, weiln der unter Wilde geschlossene Contract albereit durch den Kosaken, welche dem Siebenbürger Fürsten Rakotzi den Obersten Zdanowitz wieder (47v) die Chron Pohl. zum Securs geschickt hetten, auch occupierten die Vestung alt Bychow, die sich den Kosaken, nachdem sie wieder dem Contract lange Zeit von dem moscowitischen General Chowanski belagert und geängstiget worden, übergeben muste, von unserer Seiten schon gebrochen war. Demnach ward gefürchtet, daß nicht solches möchte auf den Reichstag von pol. Seite an den unsrigen vindiciret und gerächnet und sie also, weiln auch alle occupirte Örter der Chron Pohlen nebenst der Wahl zu restituiren, nicht vor rathsam gehalten und denen auf den Reichstag gehörenden Großgesandten nur biß an den Dnipr abzutreten anbefohlen ward, im Arrest behalten werden möchten.

Den 22. Aprilis ist auf jener Seiten des Waßers Moscow ein mächtiger Brand gewesen, welcher 2 Tage nacheinander gewehret und a[l]so über 3.000 Häuser weggebrand.

Den 26. Aprilis ist der pohl. Abgesandter Szumowski zu Moscow kommen.

Den 1. May ist abermahl ein mächtiger Brand auf jener Seite der Gause in Moscow gewesen.

Den 7. May hätte der pohl. Abgesandter Szumowski Audientz, wird auch selbigen Tag mit den deputirten Bojaren und Rähten zur Conferentz gefordert. Aber er exprobrirete den unsrigen die Violentz des Wilnischen Schlußes, nemlich, daß selbigem zuwieder der General Chowanski lange Zeit hernach die Festung Bychow bloquiret gehalten, welche durch seine unnachläßige Belangerung gantz ausgemattet, entlich der Kosaken Schutz zu begehren gezwungen worden, daß auch den Kosaken nicht sich ihres Muthwillens zu gebrauchen und feindliche Incurse wieder die Chron Pohlen zu üben, weiln sie, mit dem Rakotzi conjugieret, offendlich daß pohl. Reich mit zu überziehen und zu bekriegen geholffen, worüber auch Ihr Königliche Maytt. in Pohlen, dero Reich, Land und Leuthe anitzo mit vielen mächtigen Feinden behafftet währen, keinesweges den Ständen einen (48r) Reichstag ansetzen könten, denn ein jeglicher, sein Vaterland defendirend, anitzo in voller Arbeit gegen ihren Feinden begriffen wären.

Den 21. May hat Szumowski, der pohl. Abgesandter, seinen Abschiedt bekommen. Durch ihn ward Ihr Königlichen Maytt. aufgetragen und defendiret, daß zu Fortsetzung der vorigen Willenschen Commission aber eine Comission in der Wilde angestellet werden möchte, unterdessen konten die Stände in Pohl. sich in die Zeit besprechen und eine richtige Instruction ihren H. Commissarien ertheilen, auf welche Conditionen diese angefangene löbliche Sache abzuhandeln und vollenkomlich geschloßen werden solte.

Den 27. Juli ist der gottlose zaporowsche General Bogdan Chmielnicki, wie gesaget wird, eines schmahlichen Todes gestorben.

Den 23. Augusti ist der kosaksche Oberster Paul Tetera, welcher von dem General Wyhowski, umb seine berechtigte Sache bey Ihr Czaar. Maytt. zu rechtfertigen und guttzumachen, abgefertiget gewesen, mit gutter Verrichtung expediret, würkete so viel aus, daß dem Bojaren Kniasz Alexej Hikititz Trubecki der angefachte Marsch nach der Ukrain aufgekündiget, und an deßen Stelle der Okolnitzey Bogdan Mechajewitz Chytraha dahin zu senden, und dem Voyrowski vollenkomlich die Commande in Ihr Czaar. Maytt. über den Cosaken zu übergeben angekündiget und versprochen ward.

Den 12. Octobris ist auf der Moscow ein Freudenfest celebriret worden, weiln der schwedische Gener[al] Graff Magnus Gabriel de la Guardie auf der lieffl[ändischen] Gräntze unter Ogdow von dem General Kniasz Iwan Andrewitz Chowanski erleget und totaliter außen Felde geschlagen sein soll.

Den 25. Octobr[is], nachdem uns die Lust vergangen, mit der Chron Schweden in fernerer Uneinigkeit zu continuiren, ward denen auf der Moscow im Arrest sitzenden schwedischen (48v) Ambassadeurs ein Hoffjunker, Conrad von Berner, an Ihre Königliche Maytt. abzufertigen und weitläuffig Ihr Czaar. Maytt. Inclination, mit der Chron Schweden einen Frieden einzugehen, wissen zu lassen bewilliget.

Den 12. Decemb[e]r haben meritinische, jurgenische und grasienische Abgesandten bey Ihr Czar. Maytt. Audienz gehabt. Dieses sind drey untersch[iedliche] Nationen, welche Christen sein und den grichischen Glauben halten, haben auch ihre eigenen Könige, welche des Königes so von Persien Vasal und Unterthanen sind, aber Ihr Czaar. Maytt. hält über ihnen die Hand, weilen sie eines Glaubens sind.

Suplement des 1657 Jahres

In diesem Jahr war eß in Moscow gantz stille und ward wenig Feindseligkeit wieder Pohlen noch Schweden tentiret, ohne waß die Neuguardische Armeé, erstlich unter Commando des Gen. und Woyewoden Mathwey Wasiliewitz Szeremetow, der auch selbst in einer Occasion mit den Schwed. geblieben, hernach unter dem Gener. Chowanski und die Troppen, welche Naszokin commandirete, defensive tentiren müsten.

In dem Königreich Pohlen regierete die Pest an unterschiedlichen Örtern gantz grausam, nemlich in Warszow, in der Wilde, in gantzen Zamayten und Churland, daß auch viel 1.000 Menschen selig verstarben. Der Hunger aber, welcher in Littauen grassirete, that viel einen größern Abbruch, insonderheit an denen Örter, so von den Moscowitter occupiret und gantz verwüstet wahren, alß in den Provintzen Minsk, Novogrodek, Bresz, Borisow und in denen auf die Beresine gelegenen Örter, welche auch so schreklich wahr, daß das arme Landvolk die Katzen und Meuse (welches Ungezieffers sehr viel in den verwüsteten und abgebrandten Städten und Dörffern sich befinden that) fraßen und sich des Hungers erwehren (49r) müsten, die aber so gar ohnmachtig und verhungert waren, wurden selbst von dem Ungezieffer, welches auch sehr hungrig, daß auch die Leuthe, so lang sie bey Kräfften waren, sich kaum sein erwehren könten, biß auf die bloße Knochen nach verzehret. Entlich, alß die hungrigen Menschen dem Ungezieffer zu mechtig worden und selbiges gantz aufgefressen und vertilget hatten, grief einer den andern selbst unter sich, von Hungersnoth gezwungen, in die Haar, der stärkste stoß den schwächsten. Es ist mir, als ich nach der Zeit in kurtzen der Örter gereyset, von den verbliebenen Leuthen berichtet worden, daß die Eltern ihre Kinder geschlachtet und gegessen haben. Ein Weibesbild bekandte frey, daß sie ihren todten Mann mit 2en ihren Kindern biß auf die Helfte verzehret hätte. Eine andere, daß sie nebenst ihrem Mann und eltesten Sohn, die doch endlich von Hunger gestorben wären, zwey ihrer kleynesten Kinder geschlachtet und sich gesätiget, hernacher aber kaum selbst von dem Mann und eltesten Sohn entlauffen wäre. Diese mächtige Hungersnoth wahr Ursach, daß die armmen Leuthe, so sich in den Wäldern und Morästen bißhero vor den Feind verkrochen hetten, hauffenweiß nach den Moscowitischen Grentzen zu lieffen und sich zu ewigen Scklaven anerbothen. Viel Moscowitter hatten mit ihnen ihre Handlung, reyseten hinauf die Grentze und brachten etzliche tausend hinein und verkaufften sie nach ihrem Belieben, durch welcher Hantlung sie viel Geldt gewonnen, theils nahmen dieser armen Leuthe so viel auf, daß sie endlich von ihnen inficiret wurden und wegstarben, weswegen dann alle Päße wohl besetzet und keiner mehr über die Grentze ins Reich hinein gestattet ward. Daß Land wahr auch der pohl. Sklaffen und Sklaffinen so voll worden, daß sie keiner mehr (ob gleich diese Nation auf den Menschen gleich alß der Teuffel auf die Seelen verssutiget sind) zu kauffen begehrete.

Ihr[e] Königliche Maytt. in Schweden nebenst den Fürsten von Sieben(49v)bürgen Rakotzi und den conjungirten Kosaken probiretten, die übrige an der Chron Pohlen, marchieretten durchs gantze Reich biß in Littauen hinein und eroberten die Festung Brese, auf den Bug gelegen. Entlich muste Ihro Königliche Maytt. in Schweden das Pohlen Land verlaßen und dem Dahnen (der eine Menge Armeé auf die Beine gebracht, ihm einen offendlichen Krieg gebothen und mit vielen and[eren] Potentaten sich wieder der Chron Schweden collegiret und verbunden hatte) die Setze zu bieten, seinen Bruder, Printz Adolf, in Preußen mit viel Volk, alß Generalgouverneur Hueter sich verlaßend, entgegen eilen. Aber alß der König in Schweden mit dero Armeé im Lande gewichen wahr, entfiel den Ungern den Muth gantz und gar, und eiletten ihren March durch Pohlen zurüke, um ihr Land zu nehmen. Die pohl. und lortterschen Trouppen, welche sich ziemlich gesterket hatten, setzten den Flüchtigen der Seuche nach und erlegeten sie bis aufs Haubt, thaten noch eine Partey in Siebenbürgen hinein und erholetten die da ihren erlittenen Schaden endlich, und also fing die Chron Pohlen an durch Hülffe der teutschen kayserlichen Völker und den tarterschen Succurss sich wieder zu erholen, und eroberten in diesem Jahr Krakow, Warschaw, Gnesen, Posen und gantz Klein- und Großpohlen, auch Thoren in Preußen, daß vor diesmahl nur in Margenburg und Elbing die schwedischen Platz behielten. Die Senatoren und Räthe des Reichs, welche bißher gewonnen und bald dieser, bald jener Seite zugefallen wahren, hätten sich nunmehr alle wieder zu Ihr[er] Königlichen Maytt. Johanni Casimire, ihrem rechten Herren, verfüget, von dehm sie in ihren begangenen Fehlern gantz günstige und recht väterliche Verzeugung und ewige Amnistie erhielten. Der Churfürst von Brandenburg wahr auch schon wieder auf pohl. Seite getreten und that Ihr[er] Königlichen [Mayt.] in Dehnmark wieder die Chron Schweden merkliche Hülffe. Aber unterdessen machten die Schweden in Holstein gutte Quartier und mundiretten die nakenden Landesknechte, so auß dem verwüsteten Pohl(50r)lande gantz hungerig arriviret wahren, wieder waker auß, machten auch allerhand Bereitsahmkeit und Praeparation wieder die Dähnen, derer Armeé zwar in Gottland hineingerüket war, aber sich bald wieder nach Schonen und Sünen wenden muste, umb ihre Revange an den Schweden, welcher in Holstein Meister worden wahr, zu suchen.

In Moscow ward die unterschiedliche Müntze gemählig abgeschafft und an derer Stelle nur kuffern Kopeichen derselbigen Proportion und Größe als die silberne waren, die denn auch eben im selben Preis als die silberne außem Schatz gegeben und den Bediensten vor Bezahlung angerechnet würde, und wahr diese Kuffern Müntze im Anfang recht wol gangbahr und sie so gerne als die Silberne annehmen. Der vorige unterschiedliche Müntze aber un[d] die gestempelten Rht., silberne Viertelstüke, Küpffern, Altin- und Groschenstüke wurden vor demselbigen Preiß, wie sie ausgegeben wahren, zurük in den Schatz genommen und inskünfftige mit selbigen zu handeln verbothen.

Anno 1658

Den 11. Janu. ist der nach Pohlen verschikte Stolnik Nazaräj Jelfimow zurüke nach Moscow kommen.

Den 14. Janu. ist der Oberste Niclaus Baumann zu Moscow angelanget, umb sich in Ihr Czar. Maytt. Kriegsdiensten zu begeben.

Den 15. Janu. ist der churländische Bothe Joseph der Cortter mit Ihr C[hurländischer?] Fürstlicher Gnaden Brief nach Moscow kommen und zu versuchen, daß die versprochene Neutralitet möchte continuiret und sein Fürstenthumb von Moscowittischen Lauffen mochte befreyet sein.

Den 16. Jan. haben die ausgewesenen Abgesandten, so auß unterschiedlichen Reichen nunmehr zurüke nach Moscow kommen, Audienz gehabt und ihrer Verrichtung wegen Relation gethan, der Stolnik Afonasé Nesterow bey den Churfürsten von Brandenburg, der Strebtzey Klementey Fliewlew bey dem König in Pohl, der Glowa Streletzki Abram Lopuchin bey dem (50v) General Gonsewski, der Dworanin Denis Efstafiew bey dem General Sapeha in Littauen. Waß aber die alle vor wunderliche Verrichtung mit sich gebracht haben, ist zu ermeßen.

Den 19. Jan. ist ein königlicher dehnscher Abgesandter Hans Oldeland zu Moscow arriviret.

Den 20. Janu. ist der churländ[ische] Bothe Joseph der Cätter mit einem guten Bescheid von Moscau abgereyset.

Den 22. Jan. ist der königliche ung[a]r[ische] Abgesandter Herr Christoph Fraxstein nach Moscow kommen und ist nicht allerseits so angenehm gewesen, wie sich wohl hatte nach voriger Beschaffenheit gebühren solen.

Den 24. Jan. ist der brandenburgische Abgesandter Friedrich Joachim v[on] Horentin zu Moscow arriviret.

Den 25. Jan. hatten bey Ihr Czaar. Maytt. in Moscow Audientz erstlich der dehnische Abgesandter, bezeigete seines Königes und Herren Beständigkeit in Fortsetzung des Krieges gegen der Chron Schweden und hielte an, daß die Aliantz und Verbündnüs gegen selbiger mit Ihr Czaar. Maytt. Abgesandten, den Stolnik Kniasz Danila Jefimiewitz Myschetzki, in Copenhagen gestifftet und ratificiret und gäntzlich confirmiret werden.

Nach diesem ward auch der königliche ungarische zur Audientze geruffen, zeigete an, den tödtlichen Hintrit g[nädiger] würdigster Gedachten Ferdinandi 3., Röhm. Kaysers, und wie daß deßen Sohn Leopoldi in der Regierung des ungarischen und böhmischen Königreiches succedirette, welcher auch der guten Correspondentz mit ruhmwürdigster Gedächtnüß seinen Herren Vater gepfleget eingedenk mit Ihr Czaar. Maytt. bey selbiger Vertrauligkeit zu continuiren wünschet und hielte darneben, sein ferneres Gewerbe zuzulegen, umb Conferentz an.

Endlich ward auch der churfürstliche brandenburgische Abgesandter zur Audientz gefordert, legette sein Gewerbe und solicitirte auch umb eine Conferentz.

(51r) Den 26. Jan. ist der Stolnik Iwan Telepnew in Abgesandschafft von Ihr Czaar. Maytt. zu dem König in Pohl. abgefertiget, zu entbiethen, daß von Ihr Czaar. Maytt. oder der moscowittischen Seite der Willnische Contract fest gehalten, von der pohlnischen Seite aber in Versäummung des angesetzten Termins, das zum Reichstag bestimmet wahr, violiret wäre. Dennoch so wolten Ihr Czar. Maytt., das beschloßene Armistitium solten und wären entschloßen, zu Vollenführung des glüklich angefangenen Werkes verscheiner Willnischen Commission abermahl ihre Commission nach der Wilde, selbige Tractaten wieder zu reassumiren, zu deputiren, weswegen dan auch Ihr[e] Königliche Maytt. und die Republ[ic] in Pohlen auch der ihrige mit einer volligen Vollmacht dahin ordnen solten.

Den 27. Jan. ward der brandenburg[ische] H. Borentin zur Conferentz, gab zu verstehen, wie daß Ihr Churfürstliche Durchl. auf Begehren Ihro Czar. Maytt. der unter Riga geschloßenen Neutralitets Puncten in Praesent Ihr Czar. Maytt. Abgesandter Afonasei Nesterow ratificiret und aprobiret hatten, desselbigen gleichen möchten auch Ihr Czar. Maytt. zu selbige ratificiren und verabschiedeter Weise zu conformiren belieben. Auch wahren Ihr Churfürstliche Durchl. auf Ihr Czaar. Maytt. Begehren und Anhalten durch vorgedachten dero Abgesandten von der schwedischen Seite abgetreten und hätten sich numehro wieder gäntzlich, nachdem sie in ihren Quaesiten von der Cron Pohl. befriediget worden, mit der Republ[ic] in Pohl. conjungiret, daß demnach auch Ihr Czaar. Maytt. gegen den König von der Chron Pohl. in aller Freündschfft laut seiner Resolution zu verfahren und bey dero Intention zu continuiren sich bequahmen möchten. Ihr[e] Churfürstliche D[urchlaucht] aber wolten ihren besten Fleiß anwenden, damit der angefangene Willnische Vertrag zur Vollkommenheit gelangen und seinen Efect erreichen konte, daß auch außbenommen Ihr Czaar. Maytt. keinen einigen Potentat zur Succession der (51v) Chron Pohlen nicht gelangen möchte, hielte darneben streng an, daß, in dem Ihr Czar. Maytt. mit Ihr[er] Churfürstlichen Durchl. gemeine Hand halten wolten, umb zu verhüten, daß keiner vom Hause Östereich in itzigen pohl. Unheil und schweren Krieg sich zur Succession der Cron Pohlen eindringen möchte. Aber die Neutralitet zu approbiren ward gantz abgesaget, vorgebend, daß es nicht gebräuchlich wäre, daß die Großherren, Czaaren und Großfürsten in Moscau, solches vor diesem gethan hätten.

Den 28. Janu. ist der Brandenburgsche bey dem Cantzler Almar Ivanowitz nebenst dem Moscowitschen Hoffmarcharl Fedor Michalowitz Artischow zur Aben[d]mahlzeit gewesen und prechtig tractiert worden, nur bloß darumb, ob er sich nicht betrünken, ein etwas auslaßen und eiferer Sachen zum besten resolviren würde. Aber er aß und trank lustig und wolte sich diesen Abend in keine einige Discurse seines Gewerbes wegen einlaßen.

Den 29. Jan. wurden die königlichen Unger[i]sche zur Conferentz beruffen und hielten im Nahmen Ihres Allergnädigsten Königs und Herren, Ihr[er] Königlichen Maytt. in Böhmen und Ungern, an, daß die bey dero H. Vater Glorwürdigster Gedächtnüß angefangene Interposition zwischen Ihr[er] Czaar. Maytt. und Ihr[er] Königlichen Maytt. in Pohlen weiden möchte, im Nahmen Ihr[er] Königlichen Maytt. in Böhmen und Ungern, angenommen und zwischen beyden Reichen alle Zweytrachten und Uneinigkeiten an Seit gesetzet werden und der edle Fried und Einigkeit erbauet werden. Aber ihre Interposition anzunehmen ward kurtz und gut abgesaget.

Hernach ward auch der königliche dehnische Abgesandter zur Conferentz, hielte wie vor an umb Abprobirung der Aliantz wieder Schweden, spührete aber in seinem Begehren gar einen schlechten Succes, weilen die unsrigen nunmehr nicht ungeneigt wahren, mit der Cron Schweden in Frieden sich einzulaßen.

(52r) Den 30. Jan. kahmen die persianische Ambasadeurs, in die 200 Persohnen und darüber stark, auf der Moscow an und wurden mit einer großen Pompe empfangen.

Den 7. Febr. ward dem gantzen Reich der Dienst wieder der Chron Pohl. angekündiget, nach den zaporowschen Kosaken Order gesand, daß sie sich fertig halten solten, so bald nur Befehl gegeben wurde, die Pohlen anzugreiffen.

Den 9. Febr. hatte der persianische Ambassaduer Audienz und praesentirten von ihrem Könige viel prechtige Geschenke, türkische Pferde, feine Güldstük, viel ungesponnen Seyde und Salpeter.

Den 10. Febr. ist Stolnik Iwan Telepnew, der bis dato cunctieren müßen, abgangen mit selbiger Resolution, wie vor bey dem 26. Jan. specificiret.

Den 17. Febr. ist der Ungerisch[e] abermahl zur Conferentz gewesen, ward beschuldiget, wegen Ihr Czaar. Maytt. Tittul, die er nicht gebührlicher Maaßen gebrauchet, sondern verändert hätte. Auch ward sein Begehren wegen der pohl. Tractaten gantz verworffen, weilen wir wieder den Pohl. in die Haar zu greiffen gesonnen wahrren.

Den 20. Febr. wahren nacheinander der königliche Unger[i]sche und der churfürst. Brandenburgische vor Ihr Czaar. Maytt. und bekahmen recht malcontent ihren Abschiedt. Der königliche Ungarische wolte nochmahls keiner Maytt. bey Erwehnung des czar[i]schen Nahmens gedenken, sondern redete nur von Czarischer Großmächtigkeit, ließ auch den Brief, der ihm von Ihr Czaar. Maytt. an Ihr[e] Königliche Maytt. in Ungern und Böhmen gegeben wahr, weiln ihm mit Großmächtigsten, sondern nur mit einem positivo, Großmächtigen, geschrieben, in Quartier auf der Taffel liegen und reisete seiner Wege.

Der Brandenburgische reysete auch, weilen ihm die ge(52v)schloßene Neutralitet unter Riga nicht allein nicht ratificiret, sondern auch, daß Ihr[e] Churfürstliche Durchl. mit der Chron Pohl. der Alliantz sich eußern solte, zu verstehen gegeben ward, mit großem Unwillen davon, denn er gewiß einer viel beßerer Expedition versichert anhero kommen wahr.

Den 18. Marcii bekahmen wir Zeitung, wie daß zwischen Schweden und Dähnmarken zu Friedrichsstadt ein Frieden geschlossen und die Schweden den Dähnen Puncten nach ihrem Belieben vorgeschrieben hätten.

Den 19. Marcii ist der pohl. Curier Golecki nach Moscau kommen.

Den 23. Mar. ist er zur Audientz gewesen, bringet mit sich, daß Ihr[e] Königliche Maytt. den letzten May denen Stenden einen Reichstag angesetzet hatten.

Den 26. Martii ward der Stolnik Afonassij Nesterow abermahl zum Churfürsten von Brandenburg abgefertiget, umb zu verhüten, daß Ihr[e] Churfürstliche Durchl. keine recht vertrauliche Aliantz mit der Chron Pohlen eingehen mochte, und wann sie auch schon eingegangen sein solte, darnach auszusein, daß dennoch auch die mit Ihr Czaar. Maytt. unter Riga geschloßene Neutralitet in ihren Vigor bleiben und daß von Ihr Churf[ürstliche] Durchl. der Chron Pohlen gegen Moscau keine einige Assistentz weder mit Rath noch mit That, gegeben werden möchte im Fall aber müglich, dahin zu bearbeiten, daß vorige mit der Chron Schweden getroffene Einigkeit ernueret und wiedergebracht würde.

Den 27. Marc[ii] ist der Stolnik Jacob Liecharow und der Diak Ivan Pieskow zum Könige in Ungern nach (53r) Östereich abgefertiget worden, den H. Fraxstein zu verklagen wegen angethanen Despectes in Nachlassung des czaar. Brieffes auch Gebrauch der ungewöhnlichen Tiettel.

Den 28. Marc[ii] ist der Okolnitzey Bogdan Mathwiewitz Chytraho, nach dem er dem Ivan Wychowskij daß Regiment über die zaporowsche Kosacken übergeben und ihn zum Generalen an des verstorbenen Chmelnicki seine Stelle eingesetzet hatte, von der Ukrain in die Hauptstadt Moskau arriviret.

Den 2. Aprilis ist der pohl. Courier Goletzki abgefertiget mit selbiger Resolution, die dem Stolnik Iwan Telepnow anvertrauet worden.

Den 7. April sind aber Universal nach der Ukrain an den Gener[al] Wyhowski, auch allen Obersten, ausgesand, daß sie alle fertig sein und nur auf Ordre, die Pohlen anzugreiffen, wahrten solten.

Den 12. April ist zu denen im Arrest sitzenden schwedischen Ambassadeurs Ihr Czaar. Maytt. Taffel alß eine besondere Gnade gesand worden.

Den 16. April kahm der von den H. schwedischen Ambassadeurs nach dem Könige in Schweden abgefertigte Hoffjuncker Conrath v[on] Berner zurüke nach Moscau mit Relation, daß sein König und Herr, Ihr[e] Königliche Maytt. in Schweden, mit Moscau sich in Frieden einzulassen nicht ungeneigt währe, brachte auch den H. Ambassadeur Order und Befehl mit, die Praeliminaria zur Commission auf Moscau zu beschließen.

(53v) Den 19. April wahr auf Ihr Czar. Maytt. Befehl der Cantzler oder dumni Diak Almar Ivanow, umb zu vernehmen, auf waß Weise die eingerißene Streitig(53v)keiten beyzulegen und der verlohrne Frieden wieder zu bringen währe.

Selbigen Tag kam auch von den zaporowschen General Wychowski ein Oberster, Gregorcynski, in Gesandtschafft nach Moscaw.

Den 20. April wahr der Cantzler Almar auf Ihr Czaar. Maytt. Befehl abermahl bey den schwedischen H. Ambasadeur und beschloß mit selbigem, daß, wenn es Ihr Czaar. Maytt. Befehl sein und ihm angezeuget würde, sie mit denen dazu deputirten Bojaren und Räthen in Conferentz kommen und die Praeliminaria zur Commission zu schließen versuchen solten.

Den 22. Aprilis hatte der von den kosakischen Gener. Wyhowski abgesandte Oberster Lesnicki bey Ihr Czar. Maytt. Audientz, sollicitirete, daß die in der Ukrain durch die Moscowittische Gouverneurs und Wojewoden eingeführete Unbilligkeiten möchten mitigiret, ja gantz abgeschaffet und den wiederspänstigen Barabasienko, auch deßen anwesenden Abgesandten, in dero falschen Anbringen kein Glauben zugestattet werden.

Den 27. Aprilis des Abendts umb 8 Uhr hatte der dahnische Abgesandte Hanß Oldeland bey Ihro Czar Maytt. geheime Audience und bekahm also seinen Abschied, dergestalt, daß weillen Ihro Czar. Maytt. nun mehr gantz versichert wären, daß Ihro Königliche Maytt. in Dänemark der getroffenen Alliance zuwieder ohne Vorwissen und Willen seiner Aliirten aus Noth mit der Cron Schweden einen Frieden eingehen müssen, weswegen Ihro Czar. Maytt. dessen als seines guten Freündes und Nachbahr (54r) unglükliche Progressus höchlich beklagen, dennoch hiedurch sich keines Weges bewegen lassen wolten, die vorhin mit Ihro Königlichen Maytt. in Dänmark gepflegte gutte Correspondence und Vertrauligkeit hinden zu setzen, noch im geringsten zu vergeringern, vieleichet, wie vorhin also auch anitzo bey selbiger geneigter Intention zu continuiren, wessen sich dan Ihro Königliche Maytt. gewiß versichert halten möchten.

Den 30. Aprilis war der schwedische Ambassadeur Gustav Bielke mit seinen Collegis zur Conferentz mit den deputirten Bojaren und Räthen, nehmlich mit dem nechsten Bojaren und Statthalter zu Astracan Knias Nikita Iwanowitz Odojewskij, mit dem Bojaren und Stadthalter zu Smolensk Piotr Wasiliewitz Scheremetow etc. und ward also ein Generalarmistitium von beyden Seiten dergestalt geschlossen und abgehandelt, daß von dem 21. May an auff beyden Seiten ein Stillstand der Waffen angehen, die Armeen nicht weiter avanciren, sondern nur die Plätze, so bis dato occupiret worden, mit Salvoguarden besetzen solten. Beyderseits Commissarien aber solten gehalten seyn, den 12 Juni bey Plüsche Münde auff den bestimten Tractatsorth zu erscheinen und den Frieden nach Ordre und Befehl beyder Potentaten zu bauen und in Gottes Nahmen fortzusetzen. Im Fall aber die angesetzte Commission ohne Frucht zergehen und die Herren Commissarien unverrichter Sacher scheiden müsten, soll dennoch dieses in der Moskow geschlossene Armistitium einen gantzen Monath noch nach dero Auffbruch von dem Tractatsorte fest und unverbrüchlich gehalten und in wärender Zeit keine einige Feindseeligkeiten von beyden Theylen verübet werden.

(54v) Den 7. May sind die russische Commissarien, der nechster Bojar und Statthalter zu Astrachan Knias Nikita Ivanowitz Odojewskij, der Bojar und Statthalter zu Smolensk Piotr Wasiliewitz Scheremetow und der Bojar und Statthalter zu Murom Knias Feodor Feodorowitz Wolkomskij, der dumny Diak Almar Iwanow und der Diak Iwan Puterkujew, ingleich die zur schwedischen Commission deputirte Commissarien in der Hauptkirche S. Mariae im Schloß bey Ihro Czar. Maytt. Hand gewesen, und die russische nach der polnischen Commission nach der Wilde, die andern aber nach Lieffland auff die schwedische abgefertiget worden.

Den 21. May, der König und die Republique in Polen läst Ihro Czar. Maytt. durch dero Abgesandten Georgio Benecki wissen, daß sie einen Reichstag angesetzet hätten, von welchem sie Ihro Czar. Maytt. Begehren nach ihre Commission, mit guter Vollmacht versehen, nach Wilde zu den Tractaten abordnen wolten. Deßgleichen möchte auch von russischer Seite die Commissarien wohlgevollmächtiget sich einstellen.

Den 29. Maj kahm der Bojar und Stadthalter zu Sewsk, Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow, welcher mit der Armee von 40.000 Mann unter Wilde rüken und den Effect der Commission wahrnehmen solte, zu Smolensk an.

Den 10. Juni kahm von Ihro Czar. Maytt. aus Moskow der Hoffjunker Andrey Zamaryn nach Borisow und brachte denen Commissariis die Vollmacht und Instruction, welcher Inhalt lautete, daß die russische Commissarien (55r) der pol. Commissarien biß an den 5. Augusti in der Wilde zur Commission erwahrten solten. So sie sich aber in wärender Zeit nicht einstellen würden, solten die Commissarien sich zurük nach Moskow begeben, der General Dolgorukow aber, mit Wollinskij und Sukin conjugiret, in Sameyten, das übrige des Großfürstenthumbs Litthauen unter Ihro Czar. Maytt. Gewalt zu bringen, hinein marchiren, damit der pol. Hochmuth benommen und sie sich je ehe, je lieber, wenn das gantze Großfürstenthum Litthauen occupiret wäre, mit der Cron Ihro Czar. Maytt. übergeben möchten.

Den 2. Juli ist der Patriarch von Moskow, Nikon, weilen ihm in etzlichen Sachen von Ihr Czar. Maytt. kein Gehör gegeben worden, von seinem Bischoffsampts entwichen und hatt sich, den Patriarchenstuhl verlassend, in ein einsahm Leben nach seinem neuerbaueten Kloster auff der Istra, Woskresenskij genand, begeben.

Den 6. Juli ist der Choronsy Kowinskij, Mikolay Skorulskij, von dem General Gonsewskij in Abgesandtschafft zu den russ. Commissarien in der Wilde angelanget, umb zu vernehmen, ob sie Frieden zu schliessen oder Krieg zu führen angelanget währen und wohin ihre mächtige Armee ziehlete, bekahm zur Antwort, daß die Wilde Ihr Czar. Maytt. gehörete und möchten selbige auf ihren Grund und Boden so viel Volks halten, als sie wolten.

(55v) Den 11. Juli ist der Dworanin Denis Estafiew zu dem Großgeneral Sapieha, umb selbigen, daß er sich unter Ihro Czar. Maytt. Schutz begeben möchte, zu persuadiren, mit gar schlechter Verrichtung und einer stumpffen Antwort nach Wilde kommen.

Den 19. Juli ist von dem General Gonsewskij der Choronsej Smolenskij Porcewskij in Gesandschafft an die russ. Commissarien angelanget, zu bearbeiten, daß die Commissarien wegen Fortsetzung des Friedens mit dem General Gonsewskij zusammenkommen und conferiren möchten, weilen er ebensowohl Plenipotentz hätte und ein Gewollmächtigter Commissarius wäre, als die andern, welche annoch in Warschau ihre Convents- oder Reichstages Endschafft zu verwahren.

Den 22. Juli ist aus Warschau von den pol. Commissarien ein Bothe, Johann Schimbel, in der Wilde angekommen mit Bericht, daß die pol. Commissarien sich bald einstellen und allbereit von Warschau aufzubrechen fertig wären.

Den 28. Juli kahm der von Moskow abgeschikte Courier Larion Ivanow von Warschau nach der Wilde und berichtete, daß der Reichstag wegen der Pest, so in Warschau zu grassiren angefangen, zergangen wäre.

Den 4. Augusti kahm ein pol. Lieutenant, Ignatowitz Lubinskij genand, in Gesandschafft von dem General Gonsewskij nach der Wilde, ward nicht zur Audientz gestattet wegen der Zeitung, daß die Pest in Warschau grassirte.

Den 5. Augusti hielten die Commiss. mit dem General Dolgorukow und dessen Collegis Rath, legten ihre Instruction auff, welche ausdrüklich der pol. Commiss. (56r) bis an den 9ten Augusti in der Wilde zu erwarten. Im Fall sie aber gegen selbigen Termin sich nicht einstellen würden, solten die Commissarien zurük nach Moskow, General Dolgorukow aber mit der Armee nach Sameyten marchiren. Weilen aber denen Commissariis durch viele deswegen abgeschikte Couriers aus Moskow von Ihro Czar. Maytt. kein ander Befehl einkommen, vielmehr zum Überfluß befohlen war, daß sie nach dem 5. Augusti sich mit den pol. Commiss., wenn sie auch angelangen würden, in keine Conferentz begeben solten, als musten sie bey Ihro Czar. Maytt. Information verbleiben und resolvirten, sich morgenden Tages von der Wilde auffzubrechen, ob sie schon wusten und vernommen hatten, daß die pol. Commiss. nur 5 Meilen von da arriviret waren, jedoch durfften sie nicht wieder die Instruction handeln und sich mit ihnen in Conferentz einlassen.

Den 6. Augusti brachen die russ. Commiss. mit ihrer Suite von der Wilde auff, nach Moskow zu gehen, dem General Dolgorukow von ihrer Assistentz das Regiement zu Pferde unter dem Obersten Strobell hinterlaßend. Dolgorukow aber marchirte auch noch selbigen Tag bey der Wilde aus seinem Lager und avancirte mit seiner gantzen Macht nach Kaven, von dar ferner in Sameyten hineinzugehen.

Den 19. Augusti bekahmen die russ. Commiss. unter Bobr von Ihro Czar. Maytt. aus Moskow mitten in der Nacht Befehl, daß sie wieder zurük nach der Wilde gehen und mit den pol. Commiss. laut der vorigen Instruction tractiren solten. Selbiger Courier ritte auch alsobald ferner nach Sameyten, den General Dolgorukow mit der Armee zu revociren.

(56v) Den 29. Augusti sind die Commissarien abermahl in der Wilde arriviret und den Ort sehr verwüstet angetroffen.

Den 31. Augusti sind von den pol. Commissarien der Komar, Patzina und Rakowskij in der Wilde angekommen, mit den russ. Commiss. Abrede wegen des Ortes und Termins zu nehmen und die Praeliminaria zu schliessen.

Den 2. September ist der Komar nebst seinen beyden Collegis, etzlichen unabgehandelten Puncten der Praeliminaria betreffend, wieder zu die pol. Commiss. gereiset, dero fernere Resolution wahrzunehmen.

Den 6. September sind die pol. Abgesandten wieder nach der Wilde kommen und haben die Praeliminaria gäntzlich geschlossen.

Den 7. September sind die Praeliminaria und Puncta Securitatis von russischer Seite von einem Edelmann, Ivan Afonasiew Syn Zelabowskij, und dem Schreiber Iwan Mikulin, von pol. Seiten von Jan Putczina und Rakowskij beschworen worden.

Den 9. September ist der General Volinskij, den 10. Dolgorukow, den 11. Sukin mit ihren Armeen aus Szameyten, nachdem sie bis Keydan avanciret waren, zurük nach der Wilde kommen und setzten sich in ihr voriges Lager unter Lukiskij.

Den 13. 7br[is] sind von den Pol. der Cononicus Kotowskij und Matthias Zakrewskij wegen der Quartier gelanget, aber sie wurden von den unsrigen nach vorigen Niemiesz, 2 Meilen von der Wilde, nach der schwartze Stuben gewiesen.

(57r) Den 16. September war die erste Zusammenkunfft im Gezelte auff selbigem Orte, da sie vor 2 Jahren gewesen. Die Parten aber praesentirten sich einer gegen den andern sehr verbittert, insonderheit die Polen, denen der Einfall in Samayten bey versprochenem Armistitio durch den Abgesandten Stolnik Iwan Telepnew sehr schmertzte, weswegen dann sie gar hoch über der Russen Untreüe, daß sie durch Schein einer Commission eine Armee ins Land gebracht und das Armistitium gebrochen und deswegen vorhin, von ihrer Ankunfft wissend, davon gezogen wären, mochte also diesesmahl nichts wichtiges proponiret noch vorgenommen werden.

Den 18. September, die andere Zusammenkunfft gab gleichergestelt so viel Klagen und Wiederklagen, daß nichts richtiges angefangen und die Sache recht vorzunehmen geschlossen werden konte, sondern beyde Parten malcontent voneinander schieden und ferner zusammenzukommen einer den andern wissen lassen wolten.

Den 19. September kahm vom General Gonsewskij sein Agent Samuel Wzelawskij, begehrend, daß die russ. Commissarien mit dem General absonderlich zur Conferentz zu kommen sich bequämen möchten, welches am Anfang gantz nicht acceptiret ward, maßen auch die Polen es keinesweges gestatten wolten und demnach Gonsewskij mit seinen Collegis, den andern Commissarien, zur Conferentz zu erscheinen und mit den Frieden bauen zu helffen, geantwortet ward. Endlich aber, weilen unsere (57v) Seite grosse Hoffnung, weiß nicht woher, genommen hatte, daß der General Gonsewskij etwas besonders wegen Übergebung des Großfürstenthumbs Litthauen (weswegen auch an den General Sapieha von Moskow der Dworanin Denis Estafiew abgesand gewesen war) vorbringen und sich, vielleicht weilen er absonderlich zu conferiren begehrte, sich mit dem Fürstenthumb Szameyten an Ihro Czar. Maytt. ergeben würde, ward mit seinem Agenten Wzelawskij umb die Securitet seiner Person und bey sich habender Völker gehandelt, auch beschloßen, daß der General mit 300 Pferden unter Wilde kommen und sich jenseit des Wassers Willie bey der gemäuerten Brüken zur Conferentz einstellen solte.

Den 20. September beschwuren zwischen den Russen und dem General Gonsewskij die Puncta der Sicherheit von Seiten der Russen der Dworanin Ivan Silverstow und der Schreiber Wasilij Mikanskij, von des Generals Seiten aber 2 husarische Mitgesellen, Poniatowskij und Gurskij.

Den 23. September mit den pol. Commissarien die Zusammenkunfft, welche sich gar sehr drumb beschwerten, daß die Russ. mit dem General Gonsewskij absonderlich sich in Tractaten einlaßen wolten, welches von ihrer Seiten kein gutt Geblüth setzen würde.

Den 27. September mit den pol. Commissarien die 4te Zusammenkunfft, welche entlich nach vielen Streit (58r) auff die Condition der Russ. mit dem General Gonsewskij absonderlich zu conferiren bewilligten, daß erstlich aus ihrem Mittel 2 Personen mit dem General sprechen und Unterredung halten möchten, welches auch bewilliget und von beyden Seiten beschlossen ward.

Den 28. September ist der General Gonsewskij unter Warke, eine Meile von der Wilde, über 1.000 Pferde stark angelanget, worüber der General Dolgorukow bey den russ. Commiss. sich beklagend, wowieder stark protestirte, daß sich der General Gonsewskij ohne sein und seiner Collegen Wissen und Willen so nach sich zusetzen consentiret hätten.

Den 29. September in der Nacht kahm ein Allarm, als wann der General Sapieha mit seiner Armee angelanget und allbereit dem Dolgorukow eingefallen wäre.

Den 1. October sind von den russ. Commissarien der Bojar Knias Feodor Feodrovitz Wolkonskij und der Gesandschafften dumnij Diak Almar Ivanowitz mit dem General Gonsewskij in Gezelte auff jenseit der Willie bey der gemäuerten Brüke zusammen gewesen. Ward zu verstehen gegeben, wenn das Großfürstenthumb Litthauen absolute ohne der Cron Polen unter Ihro Czar. Maytt. Schutz sich begeben möchte, was sie dan von Ihro Czar. Maytt. vor Privilegia und Freyheiten zu erwarten hätten? Weilen aber von russ. Seiten drauff geantwortet ward, daß Großfürstenthumb Litthauen (58v) wäre schon gantz durch Ihro Czar. Maytt. und der russischen Nation manhaffte und glükliche Weise occupiret und müste ewig bey dem russischen Reiche und dessen Rechten und Freyheiten verbleiben, der General aber solte nur die Armee dahin bereden und sich selbst mit derselbigen unter Ihro Czar. Maytt. hohen Hand ergeben, so würde er und sie`einen grossen Recompence von dero Güttigkeit zu erwarthen haben. Dennoch ward unser Conferentz nichts und wolte kein Theil auff dis Manier wieder zusammenkommen, sondern schieden also ohne einige Abrede voneinander.

Den 4. Octobris war mit den pol. Commissarien eine Zusammenkunfft, welche auch nach vielem Streit, Klagen und Wiederklagen ohne einen Effect zergieng.

Den 6. October ward abermahl eine Zusammenkunfft bewilliget, aber die Pol. stelten sich nicht ein, da nun die russ. Commiss. bis an den Abend im Gezelt gewartet hatten und schon auffbrechen wolten nach der Stadt, kahm von den Pol. ein Hoffjunker mit Nahmen Protasewitz, berichtete in dero Nahmen, wie daß sie wegen gewisser Ursachen, nemblich weilen die russische Armee gar zu nahe stünde und der General Dolgorukow ihnen täglich dräuen thäte, an diesem Orte Conferentz zu kommen sich nicht unterstehen dorften. Demnach sie (59r) die Gezelte auff einen andern ihnen sichern Ort zu setzen, durch ihre Hoffjünker verabschieden und hernach sich ferner zur Conferentz einstellen wolten, musten also die Russ. unverrichter Sachen sich wieder nach der Stadt begeben.

Den 8. October wurden auff Begehren der pol. Commissarien die Gezelte auff einen andern Ort, nehmblich auff der Landstrassen nacher Lida, eine ½ Meile von der Stadt, in der Gegend, da sich der General Sapieha mit seiner Armee, welches die russ. Commiss. nicht wusten, gesetzet hatte, transportiret und kahmen also beyderseits Commissarien allda zusammen mit gar verbitterten Gemüthern, auch so, daß alsobald die gantze Sapiehische Armée sich nicht weit vom Gezelt in Bataille auff dem ebenen Felde, da vorhin die Gezelter gestanden hatten, praesentirete und die Commissarien, welche beyderseits wenig vom Frieden, sondern nur von lauter Krieg und Rache disputirten, in Uneinigkeit voneinander schieden.

Den 9. October ward die 7. Zusammenkunfft angestellet, zu versuchen, ob noch einige Mittel, etwas Guttes zu stifften und die Armeen ohne Blutvergiessen vor diesmahl voneinander zu bringen, übrig und zufrieden seyn möchten. (59v) Weilen aber nach weniger gepflegter Conferentz keine Hoffnung mehr schiene, rükten sowohl die russische als Sapiehische Armee ins Feld und stellten sich zu beyden Seiten des Gezelts in Batailie. Hirmit zerging die Commission ohne Frucht, die Gezelte wurden in geschwinder Eil abgerissen, und schieden beyderseits Commissarien in grosser Furie ohne genommenen Abschied voneinander. Die Armeen, so nach Abzuge der Commissarien etzliche Stunden sich im Felde gegeneinander praesentieret, keine aber den Anfang zum Treffen hatte machen wolen, musten endlich auch vor dißmahl ohne tentierte Feindseeligkeit zurük in ihr Lager marchieren.

Selbigen Abend ward von dem General Gonsewskij zu den russ. Commissarien ein Abgesandter, Lohowskij, geschikt, umb zu vernehmen, ob sie nicht resolviret wären, noch eins mit ihm zur Conferentz zu erscheinen, welches dem General Gonsewskij nicht allein abgesagt, sondern auch ausdrüklich zu entbothen ward, daß die ihm versprochene Securitet ferner nicht gelten würde, weilen die Sachen von der pol. Seite in allem contrair gingen, weswegen er sich je ehe, je lieber von dannen machen solte, weilen ihn der General Dolgorukow an dem Orte keinesweges länger dulden würde. Mit diesem ritte der Lohowskij zu dem General Gonsewskij, die unsrigen aber waren so sehr (60r) erschroken, daß sie auch bey dem General Sapieha Convoye zu fordern und der beschworenen Securitet nach von den Pol. ein freyes Geleit auszubetteln sich vorgenommen hatten. Aber der General Dolgorukow ließ ihnen gantz nicht wißen, was sein Vornehmen war.

Von dem 10. gegen den 11. October in der Nacht richtete der General Dolgorukow aus des General Gonsewskij sein Lager, welcher nach wenigem Scharmützel, da sich dann die Polen waker wehrten, dergestalt gelunge, daß nach Vormittag der General Gonsewskij selbst gefangen, sein Lager gewonnen und die gantze Assistentz, so aus 1.500 Pferden bestund, ruiniret ward. Bey 600 Personen blieben auff dem Platz, bey 70 vornehmen Officieren und Towarzysen wurden nebst dem General gefangen.

Den 19. October marchirten die russ. Commissarien, nachdem der General Sapieha mit seiner Armee auch aus den Willnischen Feldern gewichen und sich an feste Örter begeben hatte, und auch der russ. General Dolgorukow mit seiner conjungirten Armee von der Wilde, sich eines Einfalles von den Sapiehischen befürchtend, und nahmen ihren March (weilen die Sapiehischen bey Osmiana herumb travalirten) auff Smorgon, Radoskiewitz und Logoysk (60v) nacher Borisow. Aber auff dem Marche, ehe sie nach Borisow kahmen, war allezeit unauffhörlich Alarm, weilen die Sapiehische Trouppen den unsrigen von allen Seiten zusetzten und zu viele so müde waren und nachblieben, auch die sich wegen Fourage auff den Seiten begeben, niederhieben.

Den 30. October kahm der General Dolgorukow mit gefangenen General Gonsewskij nebst allen Leüthen, so mitgefangen waren, mit sich führend, nach Borisow, welchem der Untergeneral Osyp Sukyn mit der Regarde, die in 2 Regimenter zu Pferde, 1 Regiment Dragouner und 1 Regiment zu Fuß bestunde, schon nach der Sonnen Untergang folgete.

Den 8. November arrivirten die russ. Commissarien zu Orscha, woselbst sie ein Courier, Bohuslaw Swaratzky, mit Brieffe von den pol. Comiss. einholte, welche sich höchlich über die an dem General Gonsewskij erwiesene Unbilligkeit, welcher als ein Commissarius ohne Armee mit seiner Assistentz, ihrem Eyde trauend, sich unter Wilde gesetzet hatte, beklagend begehrten, daß er zufolge dem Eyde, in dem seine Securitet bestätiget wäre, möchte ferneres Bluttvergiessen zu verhütten, auf freyen Fuß gestellet werden. Aber dieser Courier muste mit ihnen (61r) nach Smolensk marchiren, von dannen er mit einer schlechten Antwort abgefertiget ward.

Den 20. Decembris ist der dreyjährige Stillstand zwischen Moskow und Schweden zu Weliasar von den Commissarien und Groß- und Gewollmächtigten Gesandten, dem Bojaren und Statthalter zu Twier, Knias Iwan Siemionowitz Prozorowskij, dem Hoffrath und Statthalter zu Schatzk, Afonasey Laurentiewitz Ardin-Nasczokyn, dem Stolnik und Statthalter zu Jelatom, Iwan Afonasiewitz Prontzischow, und den Diaken Garasim Dochtorow und Jefim Jurgiew von russischer Seite, Herren zu Freßwetten, Ihro Königlichen Maytt. und dero Reich Schweden Rath und Hoffrichtern im gleichen Bent Horn, Freyherren zu Aminne, Herren zu Ekebyholm, Mustella und Wyk, Ihro Königlichen Maytt. Generalmajoren bey der Infanterii und Gouverneuren auff Revel und Estland, Herren Johan Silberstern zu Ledgenen und Nigalen, Ihro Königlichen Maytt. Hoffrath von Krusenstern zu Wimmen, Ihro Königlichen Maytt. Hoffrath und Burggraffen zu Narva von schwedischer Seiten geschlossen.

Den 27. Decembris ist der gefangene littausche General Gonsewskij mit andern Gefangenen von seiner Armee in der Moskow mit grossem Froloken und Zulauff des gemeinen Mannes eingebracht, (61v) ohne einigen Respect über andere Gefangene, denen er in allen gleich gehalten und geachtet, auch selbst nichts absolutes begehret hat.

Supplementum des 1658 Jahres

Ihro Königliche Maytt. in Schweden Carolus Gustavus nachdem sie Polen verlassen und in Holstein arriviret waren, erholten sich ihres Schadens in Dännemark, gingen über den gefrorenen Belt und eroberten nach gar wenigem Wiederstand Fünen und Schonen, avancirten endlich mit der gantzen Armee, so von den untergestekten dänischen Völkern sehr gestärket war, in Seeland und nöthigten die Cron Dännemark zum Frieden, welcher in etzlichen wenigen Stunden zu Friedrich gestifftet, und alsobald von Ihro Königlichen Maytt. in Dännemark confirmiret, und ohne Wissen und Willen der Alliirten approbiret war.

Die littausche Adelschafft und viel der zaporowischen Kosaken wurden durch Tiraney und unmenschliche Proceduren der Gouverneuren und Woywoden, an die Russen untreu zu werden, gezwungen, konten das unerträgliche Joch nicht länger erdulden und lieffen so hauffenweiß zu ihrer vorigen Obrigkeit, selbige umb Amnestie und gnädige Verzeihung ihres begangenen Fehlers anflehend, welche (62r) ihnen denn gar willig aus fürstlicher Clemence und Güttigkeit condoniret und geschenket ward. Die Tartarn suchten auch gemehlich Ursach an die Russen, weilen auch ihnen derer Stoltz und unmenschliche Hoffarth zu verdriessen anfing, praetendirten dennoch, daß den donischen Kosaken möchte verbothen werden, den Dohn Strohmb hinab nach ihren und den türkischen Gräntzen zu streiffen. Im Fall nicht, so wolten sie Gewalt mit Gewalt steüern und ihren Freünden dergestalt begegnen, daß man erkennen würde, wie auch sie annoch denen alten, so vor 100 Jahren gelebet hätten, im gringsten nichts nachgeben.

Die Cron Polen erneüerte sich auch ziemlich in diesem Jahr an ihren Kräfften und fingen nach gerade an, die matten und bald gantz verlähmte Glieder abermahl wieder ihren Feinde zu regen und ihre occupirte Örter zu erobern. Der littausche General Paul Sapieha eroberte Neügrodek und Grodno von den Russen. Die Adelschafft und die Gemeine der Provintz Minsk machten den russischen Woywoden und die Besatzung nieder und übergaben das Schloß Minsk an die littausche Völker. Die Szameyten verbrachten den gantzen Winder unter dem Schloß Kowna, musten aber unverrichter Sache abmarchiren und die Festung annoch den Russen laßen.

(62v) Der schwedische Feldmarechal Graff Duklas lavirte mit seiner Armee in Churland und that auch viel Parteyen in Szameyten hinein. Die Polen aber wolten auch wenig nachgeben, entsetzten erstlich Churland, gingen endlich gar über die Düna in Lieffland hinein und eroberten Wollmar. General Duklas aber, weilen er an den Polen wenig gewinnen konte, gebrauchte seine Strategemata wieder den unschuldigen Hertzog zu Churland, den, nachdem er ihm die Neutralitet zu halten versprochen, den bewilligten Tribut aus seinem Hertzogthumb abgefordert, mit vielen falschen Bezeügung und Correspondentzen gantz sicher gemacht hatte, bemächtigte er sich mit List des Schloßes Mitau und nahm Ihro Fürstliche Gnaden samt dero Gemahlin und fürstlichen Printzen und Printzessinen gefangen, beraubte sie aller ihrer Schätze und Gütter und schikte sie sämbtlich mit dem gantzen Hoffgesinde, die ertappet waren, ins Verhafft nach Riga, allda sie bis den unter Polen und Schweden in Oliva geschlossenen Frieden continuiren und im Arrest behalten wurden. Endlich eroberte er auch Goldingen in Churland. Bausk und andere kleine Schlößer musten sich ihm auch theils gezwungen, theils betrogen ergeben, aus welchen er einen (63r) grossen Schatz fähig ward, weilen die Adelschafft in diesen Kriegszeiten alle das ihrige in die Schlösser, welche durch vieler Potentaten versprochener Neutralitet sicher genug waren, hineingebracht hatten. Insonderheit in Mitau ward ein grosses Gutt, so Ihro Fürstlicher Gnaden und der Adelschafft zukahm, gefunden.

Der General Zeugmeister Komorowskij commandirte unterdessen, als der General Gonsewskij bey den Russen gefangen war, seine nachgebliebene Armee und that dem General Duklas durch Parteyen und öffentliche Batailie grossen Abbruch an unterschiedlichen Örtern, also, daß die Schweden in Churland gar matt wurden und abnahmen. Die Polen aber, nachdem sie sich ziemlich erholet hatten, streifften und raubten im Lande viel ärger als der Feind und machte alles kahl.

(63r) Das 1659te Jahr

Den 3. Januarii sind die Comissarien, so den Stillstand mit Schweden geschlossen, aus Lieffland nach Moskow kommen und von Ihro Czarischen Maytt. in der Vorstadt hinter der Twerischen Pforten empfangen worden.

(63v) Den 12. Januarii ist der Bojar und Statthalter zu Kasan, Knias Alexey Nikititz Trubetzkij, mit seinen Collegen bey Ihro Czar. Maytt. Hand gewesen, sind mit einer starken Armee nach der Ukrain gesand worden, die einreissende Uneinigkeiten unter den zaporowischen Kosaken zu stillen und den General Wychowskij in gebührender Pflicht zu behalten.

Den 31. Januarii ist der Lieutenant Michaylo Majorow bey Ihro Czar. Maytt. Hand gewesen, solte mit Ihro Czar. Maytt. Schreiben zu Ihro Königlichen Maytt. in Schweden gehen, umb anzukündigen, daß beyderseits Großgesandten mit den Ratificationen über den zu Walliasar geschlossenen Stillstandstractat sich auf bestimten Termin einstellen solten.

Den 2. Februarii hat der Bojar Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow wegen der Victori unter der Wilde grosse Verehrung aus Ihro Czar. Maytt. Schatz bekommen, nehmlich 6.000 Rht. in specie, viele köstliche Zäbelpeltzwerk und silbern Geschir auff etzliche 1.000 Ducaten, auch 200 Erbbauren ihm und seine Erben zu ewigen Zeiten.

Den 6. Februarii sind mit Ihro Czar. Maytt. Ratification über den geschlossenen Stillstandtractat zu Großgesandten deputirt, nach Schweden zu gehen, der dumnij Dworianin und Statthalter zu Schatzk Afonasey Laurentiewitz Ardin-(64r)Nasczokyn, der Dworianin und Statthalter zu Kadom Bogdan Iwanowitz Naschokyn, der Diak Garasym Siemenow syn Dochtorow und Jefim Juriew.

Den 9. Februarii ist der Glowa streletzkij Abram Lopuchin, der zu dem zaporowischen General Wychowskij verschikt gewesen, zu Moskow angelanget, stattet Bericht ab, wie daß selbige malcontent und eines bösen Vornehmens sey, vorgebend, daß ihm die Puncten, welche von Ihro Czar. Maytt., die kosaksche Freyheit betreffend, verheissen wären, im gringsten nicht gehalten und von dem Generalgouverneuren und Woywoden gar violiret und gebrochen würden.

Den 25. Martii haben die neülich angelangte Abgesandten, nehmlich der dänische H. Oldeland und ein Brandenburgischer, bey Ihro Czar. Maj. Audience gehabt.

Den 26. Martii ist der Dähnische zur Conferentz beruffen, und wolte ihm gantz nicht schmeken, daß Moskow der mit Dännemark auffgerichteten Alliantz zuwieder mit der Cron Schweden ein Armistitium geschlossen hätte. Weilen aber der König in Dännemark es vorm Jahr eben also gemacht, muste es dabey verbleiben. Des Abends hatte er eine geheime Audience bey Ihro Czar. Maytt., welche sich dann gar freündlich gegen Ihro Königliche Maytt. in Dännemark als ihren Freund und Nachbahren erklährten.

(64v) Den 9. May ist die Printzessin Anna Alexiewna in Gott sanfft und seelig entschlaffen im 4ten Jahr ihres Alters, auch noch selbigen Tag, weilen hier im Lande die Leichen nicht lang gehalten werden, im Schloß Kremle, in dem Jungfer Kloster Woznieszenie oder Himmelfahrt Christi, allda alle Czarifraulein ihr Begräbniß haben, gar schlecht ohne einige Pracht nach Landesmanier zur Erden bestätiget worden.

Den 16. May hat der dänische Abgesandte Oldeland seinen Abschied bekommen.

Den 13. Juni ist in den Stadtmaueren Kitay aus Scheines Hoff ein Brand entstanden, und sind über 1.000 statliche Bojaren Höffe weggebrand.

Den 22. Juni hat der schwedische Secretarius Adam Möller bey Ihro Czar. Maytt. Audientz gehabt, thut kund, daß die schwedischen Großgesandten mit Ihro Königlichen Maytt. Ratification gnüge dem Walliasarischen Stillstandsschluß nach Moskow zu kommen bereit seyn, daß dennoch auch Ihro Czar. Maytt. desgleichen ihre groß- und gewollmachtigte Gesandten abzuordnen belieben möchten.

(65r) Den 8. Augusti sind die russ. Großgesandten (welches die Russen Czarewitza Dmittria Gorod nennen) arriviret und den Hoffrath und Gouverneur der Grentzstäte in Lieffland Nasczokin allda angetroffen.

Den 4. September ist von den schwedischen Commissarien aus Riga ein Lieutenant, Adam Kiewitz, mit dero Brieffen in Kokenhausen angelanget, berichtet, daß die schwedischen gnüge des Walliasarschen Friedensschlusses auff der Grentze zusammenzukommen, die Ratification auffzulegen und in Augenschein zu nehmen, auch ihre Reyse ferner nach Moskow zu Ihro Czar. Maytt. fortzusetzen fertig wären, weswegen denn auch zu Überführung der russisch. Commiss. ein Schiff zu Riga fertig stunde, aber denselben grauete vor die See und hatten keinen Appetit, mit Ihro Czar. Maytt. Ratification zu Ihro Königlichen Maytt. in Schweden zu gehen.

Den 16. Septembris ist von den russ. Commissarien ein Edelmann, Stephan Senoview, in Abgesandschafft an die schwedischen nach Riga abgefertiget, umb bey selbigen zu bearbeiten, daß sie (weilen die Gräntze noch nicht richtig wäre), an einen gelegenen Ort zwischen Riga und Kokenhausen, mit den Russ. (65v) mündlich Conferentz zu halten und sich ferner in der Sache zu besprechen möchten zusammenkommen.

Den 20. September ist der zu den schwedischen Commiss. abgesandte Dworanin von Riga nach Kokenhausen zurükgekommen, bringet in seiner Relation mit, daß die Schwed. verabschiedet und bewilliget hätten, mit den Russ. zwischen Riga und Kokenhausen auff der Düna bey Thonsdorff zusammenzukommen.

Den 22. Septemberis ist der gefangene polnische Obrister Hering zu Kokenhausen eingebracht und ist von dar nach Moskow, von Moskow nach Sibirien verschikt.

Den 23. Septembris sind die Großgesandten von Kokenhausen nach dem bestimten Conferentzort Thonsdorff auffgebrochen und die Nacht gelegen unter Ascherade.

Den 24. Septemberis sind dieselbe zu Thonsdorff angelanget.

Den 25. Septemberis sind die schwedischen, nehmblich H. Bent Horn, Freyherr zu Amine, Herr zu Ekebyholm, Müstella und Wik, Ihro Königlichen Maytt. und dero Reich Schweden Rath, Generalmajor bey der Infanterie und Gouverneur zu Revel und Estland, H. Gustav Banier Carlssohn, Freyherr zu Gamle, Karbey, Herr zu Orby, Krakerum und Werpen, Ihro Königlichen Maytt. Hoff- und Kriegsrath, H. Andreas (66r) Walwig zu Kordney, Ihro Königlichen Maytt. Assistentzrath und der Secretarius des Estischen Staats, zu Thomsdorff arriviret.

Den 26. Septemberis war unter Thomsdorff in Gezelten beyder Großgesandten erste Zusammenkunfft. Die schwedischen legten ihre Ratification auff und resolvirten sich, gnüge dem Walliasarischen Abschied zu verfahren und mit selbiger Ratification nach Moskow zu Ihro Czar. Maytt. zu gehen. Die Russ. aber waren diesem zugegen, vorgebend, daß ehe bevor beyderseits Großgesandten Reyse fortgesetzet würde, gnüge dem Waliasarischen Schluß von Nöthen wäre, erstlich eine richtige Grentze zu schliessen, weilen ausdrüklich lautet, daß beyderseits Großgesandten auff der geschiedenen Grentze zusammenkommen und die Ratificationen ihrer Potentaten aufflegen solten, musten also vor diesmahl ungeschlossener Sachen voneinander scheiden.

Den 27. Septemberis hatte der Hoffrath Nasczokyn mit H. Bent Horn eine geheime Conferentz nur unter sich beyden, handelten untereinander, daß die vorgenommene Reyse zu beyden Potentaten mit den Ratificationen itzo an die Seite gesetzet, anstatt dessen aber beyderseits große und gevollmächtigte (66v) Gesandten an einen sichern Ort zusammenkommen und gnüge des Walliasarischen Stillstandes Schluße ferner vom ewigen Frieden handeln und selbigen bester Möglichkeit nach fortsetzen möchten.

Den 28. Septemberis waren abermahl beyderseits Großgesandten auff vorigen Orte zusammenkommen und wurden gnüge gestriger Abrede der beyden Principalen eins, die vorgenommene Reyse an die Seit zu setzen, und nach Verfliessung 3 Wochen zwischen Derpt und Revel zusammenzutreten und gnüge dem Walliasarischen Stillstandes Schluß die Stiefftung des ewigen Friedens ferner zu reassumiren, damit beyde Potentaten zu vorigen Vetrauligkeit gebracht werden möchten. Dieses ward also von beyden Theilen schrifftlich verfaßet, gewechselt und schieden vor diesmahl in guter Veträuligkeit voneinander.

Den 15. Octoberis sind die russ. Großgesandten von Derpt nach dem Tractatsorth Pehgküll abgreyset.

Den 22. Octoberis haben die russ. Commissarien zu die schwedischen nach Manicula einen abgesand, umb zu berichten, wie daß die Russ. Pehgküll bequähm zum Conferentzorth ausersehen hätten, weswegen dan auch vor die Schwed. (67r) allda gute Quartier abgetheilet wären, ob dennoch sie sich einzustellen oder erstlich den Ort von den ihrigen zu besichtigen belieben laßen wolten. Sie consentirten in allen und ließen den Abgeschikten noch selbigen Tag von sich.

Den 26. October sind die schwedischen Commiss. mit ihrem gantzen Comitat zu Pehestekülle angelanget.

Den 27. Octoberis sind beyderseits Commissarien zu Pehestekülle zum erstenmahl zusammenkommen. Die schwedischen protestirten noch, wie sie in allen den Walliasarischen Schluß nachzukommen resolviret, auch den Punct wegen Ratification desselbigen nicht aus den Händen geben wolten, in mittelst aber auff Anhalten und Begehren der Russ. auch vom ewigen Frieden zu tractiren nicht zuwieder, sondern so bereits zu dem einen als andern wären.

Den 29. Octoberis war die andere Conferentz, bey der beyderseits Commissarien ihre Plenipotentzen wechselten und ferner den 30. zusammenzukommen beschlossen.

Den 30. Octoberis war die dritte Zusammenkunfft. Die Schweden praetendirten alle von der Cron Schweden occupirte Örter, auch völlige Recompence und Satisfaction vor unterschiedlich erlittenen Schaden. Die (67v) Russ. aber forderten von den Schweden zu den schon von den russischen Waffen occupirten Örtern Karelen, Koporien und Oreszek.

Den 1. Novemberis war der Hoffrath Nasczokyn mit Bent Horn allein zusammen und conferirten von etzlichen Sachen, worzu sich dan der H. Bent Horn im gringsten nicht verstehen wolte.

Den 3. Novemberis war die 4te Zusammenkunfft. Die Russ. blieben bey ihrer vorigen Proposition, jedoch etwas mutabel in ihren Worten, nachdem sie einmahl alle occupirte Örter, weilen sie Ihro Czar. Maytt. und dem russischen Reich zu Weißreüssen sehr gelegen waren, begehrten, verheissend den gutten Willen, welchen hirin Ihro Königliche Maytt. bezeügen würden, mit Volk, Geld und allerhand Nothdurfft bey itzigem schwedischen schwerem Kriege zu ersetzen. Endlich wolten sie wieder nebst den occipirten Örtern Kexholm, Koporien und Nöteburg. Die schwedischen aber resolvirten sich auff das eüsserste, declarirten nichts mehr als den erlittenen Schaden und auch selbigen aus Begierde eines vertreülichen Friedens fahren zulassen, aber von allen occupirten Örtern würde Ihro Königlichen Maytt. und die Cron Schweden nimmermehr das allergringste weggeben noch sich nehmen lassen, und dessen solten die Russen gewiß versichert seyn, daß von ihnen (im Fall es von ihnen anitzo nicht acceptiret würde) solch (68r) eine gute Proposition nimmermehr solte declariret werden, weilen sie, so eine grosse Unbilligkeit von russischer Seit spürend, zu andern Mitteln schreiten wolten.

Den 5. Novemberis war der Hoffrath Nasczokyn in Brunows Hoffe, 5 Meilen von dem russischen Quartier, bey dem Feldmarechal Duklas wegen einer wichtigen Sachen, wie er vermeinte, zu conferiren. Der H. Feldmarechal beschwerte sich im Anfang höchlich, daß ihm Nasczokyn gethaner Zusage nach seinen Sohn Woin nacher Churland mit etzlichen 1.000 Mann gegen die Polen nicht zu Hülffe geschikt hätte. Dem Nasczokyn fehlete es auch nicht an allerhand Excusen und Ausreden. Jedoch offerirte er endlich, zum Recompence dieser verfehlten Zusage ein solches Remidium zu erfinden, daß nicht allein er, der Feldmarechal, sondern auch Ihro Königliche Maytt. und die gantze Cron Schweden solches von Ihro Czar. Maytt. vor eine grosse Freündschafft und guten Affect zum Frieden würde zu erkennen haben. Der Feldmarechal, als welcher gerne den Inhalt dieser so treuen Verheissung wissen und vernehmen wolte, fragte mit Fleiß nach der Materie dessen, aber der Nasczokyn complimentirte so lange von der Würde dieser guten Meynung, daß auch der Feldmarechal bewegt ward, (68v) den rechten Grund, was es denn wäre, zu erforschen. Nasczokyn gab zur Anwort, daß Ihro Czar. Maytt., sein gnädigster Tzaar und grosser Herr, wegen einer gutten Vetreuligkeit, die sie inskünfftige mit Ihro Königlichen Maytt. und der Cron Schweden zu pflegen sich gäntzlich vorgenommen hätte, anitzo dieses Freündstük zu beweisen geneigt wäre, nemlich, weilen die Cron Schweden, itzo von vielen grossen und mächtigen Feinden umbgeben, der littauschen Armee in Churland keinen völligen Wiederstand zu thun capabel wäre, als wolten Ihro Czar. Maytt. alle lieffländische Festungen, Riga, Revel, Narve etc. mit ihren russischen Soldaten, aufs stärkste es von Nöthen wäre, auff eine zeitlang besetzen, damit der H. Feldmarechal unterdessen alle schwedische Völker aus den Garnisonen, seine Armee zu verstärken, versamlen und also nach Churland wieder die Litth[auischen] rüken möchte. Daß auch unterdessen von pol. Völkern kein feindlicher Einfall in Lieffland hinein geschehe, wolte er, Nasczokyn, eine gute Armee auff der Düne fertig halten und der lieffländischen Gräntze wahrnehmen, damit der Feldmarechal desto sicherer seine Sachen in Churland mit den Litthauern angreiffen und vollenführen könte. (69r) Wie hoch nun auch diese Proposition hervor gestrichen war, nichts destoweniger ward gar politisch dieselbe von dem Feldmarechal beantwortet, daß er auch zuletzt selbst etwas hönisch lachte, da er vor den offerirten gutten Willen dankte, bezeügend, daß Ihro Königliche Maytt. und die Cron Schweden capable genug wären, ihren Feinden, wie mächtig sie auch schienen, Wiederstand zu thun. Zu dem sich der Nasczokyn nicht einbilden solte, ob wäre er mit seiner Armee den Litth[auischen] nicht genug gewachsen, daß er aber anitzo sich etwas zu erholen in Lieffland hineingerüket wäre, solte nicht der pol. Tapfferkeit und grossen Macht, viel weniger einiger der Schweden wiedriger Fortun, sondern einig und allein der Beschaffenheit der Zeit, die solches inskünfftige, den Krieg mit besserer Raison fortzusetzen, erfordert hätte, zugemessen werden. Schamroth sprach er endlich über dieser freündlichen Proposition werden, wenn er nachsinnet und betrachtet, wie gar schimpfflich es Ihro Königliche Maytt. als einen so tapfferen und nichts mehreres als einen unsterblichen Ruhm suchenden Herren, auch der von alters her unüberwindlicher Cron Schweden wäre, wenn dero Festungen ohne einige Noth bey favorabler Fortun mit fremb(69v)der Guarnison solten besetzet werden. Demnach verehrte der Nasczokyn dem Feldmarechal ein schönes Zimmer Zobeln a 400 Rthl., ihn damit zu mitigiren, die der Feldmarechal zu hohen Dank annahm, aber sich dennoch von dieser Sache ferner zu reden resolvirte, sondern lies alsobald die Thür von der Cammer auffmachen und rieff seine Officier zu sich hinein. Nachdem ihm nun vollauff auffgetragen war, fing er an, den Nasczokyn zu tractiren und ließ Pauken, Trompeten und Trommeln, unterschiedliche Gesundheiten trinkend, dergestalt rühren, daß der Hoffrath Nasczokyn von grossem Thon und Klang von seinen Discursen ablassen, und weil er selbst nichts trinken wolte, stund er endlich auff und nahm mit grossen Complimenten (die von beyden Seiten lange daher flossen, aber vor dem unauffhörlichen Klang der Trompeten wenig gehöret und vernommen wurden) seinen Abschied.

Den 12. Novemberis war die 6te Zusammenkunfft. Die Russ. declarirten aufs eüsserste, bey den alten Tewsinschen Pacten zu verbleiben. Die schwedischen Commiss. aber wolten von keinen andern als den Stolbowischen Content (welchen sie nimmermehr gebrochen, sondern auch noch itzo fest und unverbrechlich hielten) (70r) wißen, weilen aber selbige von russischer Seite violiret, als wolte gebühren, die Unkosten, welche der Cron Schweden darab entstanden wären, zu zahlen, diese nun wolten sie wegen eines guten und treülichen Friedens ihnen vor diesmahl schenken, aber immermehr den Tewsinschen Schluß verändert haben in den Stolbowischen, weilen der Tewsinsche durch den Stolbowschen gäntzlich abgethan wäre.

Den 16. Novemberis war die siebende Zusammenkunfft und ward gehandelt, daß das Walliasarische Armistitium möchte in seiner Fülle behalten und die Gräntzscheidung gnüge selbigem fortgesetzet werden.

Den 18. Novemberis war die achte Zusammenkunfft. Die schwedischen erklährten sich, bey dem Walliasarischen Stillstandes Schluß zu verbleiben und mit den Ratificationen nach Moskow zu reysen, begehrten auch, daß die Russ. mit Ihro Czar. Maytt. Ratification zu Ihro Königlichen Maytt. nach Stokholm zu gehen sich declariren möchten, aber es ward nach vielen Controversien vor diesmahl nicht angenommen.

Den 21. Novemberis war die 9te Conferentz und ward nach vielen Streitigkeiten beschlossen, daß der Waliasarische Stillstands Schluß bey seinem Esse und völligem Vigeur verbleiben, (70v) auch die Grentzscheidung künftigen Sommer vorgenommen, unmittelst aber von beyden Theilen darnach getrachtet werden solte, daß je ehe, je lieber Commissarien auff der Grentze, einen ewigen Frieden zu suchen, zusammentreten und das christliche Werk vollenführen möchten.

Den 23. Novemberis war die 10te und letzte Conferentz und ward alles, was vor 2 Tagen in der 9ten Conferentz abgehandelt wahr, schrifftlich verfaßet und unter beyderseits Commissarien Hand und Siegel gewechselt. Nach Verrichtung dieses schieden sie in gutter Freündschafft voneinander.

Den 19. Decemberis ist der Diak Gregorey Bogdanow mit Ihro Czar. Maytt. Brieffe zu Ihro Königlichen Maytt. in Schweden nach Stokholm abgereyset, anzukündigen, wie Ihro Czar. Maytt. bewilligten, daß beyderseits Commissarien wegen Stiefftung des ewigen Friedens abermahl zusammenkommen möchten, auch die russischen alsobald von Moskow wieder auffbrechen und sich nach Derpt in Lieffland, der Commission beyzuwohnen, begeben wurden.

(71r) Supplement des 1659ten Jahres

Des russischen Hoffraths und Gouverneurs der lieffländischen occupierten Städte Afonasey Laurientewitz Ordin Nasczokin Sohn, der Stolnik Woin Nasczokin, welchem von dem Vater unterdessen, als er wegen wichtiger Reichssachen nach Moskow zu Ihro Czar. Maytt. verreisen muste, die Commende und das Gouvernement in Lieffland vertrauet ward, marchirte mit etzliche 1.000 Mann zu Pferde und zu Fuß über die Dühn nach Littauen in das Upitische Gebüth hinein, eroberte Swiadosch und ward allda von dem General Komorowskij belageret, endlich aber durch den Vater, der schon aus Moskow nach Kokenhausen arriviret war, secundiret und befreyet. Dieser Hoffrath Nasczokin ließ hernach aus purem lautern Neid diesen seinen Sohn, der ein feiner, wohlqualificirter, geschikter Mensch und sein einiger Sohn war, unbarmhertziger Weise knuten oder peitschen, bald zu Tode geisseln, vorgebend, alß daß der Sohn ohne Ihro Czar. Maytt. Befehl und seinen, des Vaters, Willen und Commando mit der Partey über der Dühne gegangen wäre und viel Volks (welches sonsten bey ihnen nicht so genau genommen wird, weilen es die (71v) Woywoden zu ihrem Besten recht wohl für Ihren Herren und Czaaren zu bemänteln wissen) verlohren hätte, von welchen unleidlichen Schmertzen der gutte junge Held über 4 Monate zu Bette liegen und die von den Knochen gantz abgepeitschte Hauf wieder heilen lassen muste.

Nachdem der General Komorowskij Todes verblichen, geriethe die Generalwagenmeisterschafft des Großfürstenthumbs Litthauen, auch das Commando über die Szameytsche Armee an den Michayls Patz. Die Littauer unter Commando des Graffen Polubinskij, Generalmusterh[err], und die Szameyten unter dem Generalwagenmeister Patz zwungen den Feldmarechal Duklas mit seiner Armee endlich gar zu weichen und Churland zu quitiren, eroberten auch hernach von den Schweden Mitau, Golding, Bausk und andere Schlösser in Churland und besetzten sie mit pol. Völkern. Der Feldmarechal Duklas hielte bey dem russischen Gouverneur Nasczokyn umb Secours wieder die Polen an, ward aber von selbigem fein politisch tractiret und von einem Tag zum andern auffgehalten, bis er endlich Churland räumen und sich über die Dühne retiriren muste.

(72r) Der russische General, der Bojar Knias Iwan Andrewitz Chowanskij, rükte mit der Neugardischen und Pleskowischen Armee nach Polotzk, marchierte von dannen in Litthauen, eroberte die Festung Bresc im Litthauen und besetzte selbige mit russischer Besatzung. Novogrodek und Grodno, welche unlängst von den Polen erobert und besetzet waren, ergaben sich abermahlen an die Russen.

Die littausche Armee unter Commando des Großgeneral und Palatin von der Wilde Paul Sapieha stund unterdessen auff der Preussischen Gräntze bey Jürgenburg und Philippow, wahrtend, was aus der schwedischen Commission unter Dantzig zu Oliva werden wolte.

Die nordische Cronen Schweden und Dänemark waren auch abermahl zu feindlichen Proceduren gerathen, ungeachtet des unter Friedrichsstadt geschlossenen Friedens. Demnach dann der Palatinus Russiae Stephan Tzernetzkij mit einer pol. Armee von 6.000 Mann gnüge der mit der Cron Dännemark geschlossenen Alliance, wie auch Ihro Fürstliche Durchl. von Brandenburg, Ihro Königlichen Maytt. in Dänemark wieder die Cron Schweden mügliche Assistentz leisteten. Desgleichen thaten auch die Röm. kaiserlichen Völker unter Commando des General Hatzfelders, eroberten (72v) Dam und marchirten in Pommern hinein unter Stetin. Dieses ungeachtet bloquirte Ihre Königliche Maytt. in Schweden die königliche dänische Residentz Kopenhagen und continuirte etzliche Monath mit unnachlässiger Belagerung, that auch einen mächtigen Sturm, da etzliche tausend der besten schwedischen Völker erleget wurden. Die engländische und holländische Admirals lavirten auch continue auff der See und ziehleten auff den Effect dieses Spiels. Die Cron Schweden aber, welche sich der Festung Cronenburg auff dem Sundt bemächtiget hatte, acceptirte die engelsche Flotte als Freünde und Bundesgenossen mit grossen Contentment, gegen die Holländer aber erklährten sie sich weder Freünd noch Feind, welche jene auch servirten.

Die russische Armee unter Commando des Bojaren und Statthalters zu Kasan Knias Alexej Nikitz Trubeckij, mit allen conjugirten Generalen rükte in der Ukrain unter Konotop, belagerte darin den abtrünnigen cosakischen Obersten Grigorey Lesnickij. Der tartarsche Chan Gerey erklährte sich auch gegen Moskow feindlich und begehrte, daß alle russische Besatzung aus den ukrainischen Festungen und Städten möchten abgeführet und die Plätze totaliter (73r) und absolute an den zaporowischen General Jan Wychowskij cediret und abgetreten werden. Weilen aber diese von russischer Seiten nicht bewilliget, auch auff dem vorm Jahr proponirten Punct wegen der Donnischen Kosaken gantz undeütlich geantwortet war (nehmlich, daß selbige als freye Leüthe nicht zu zwingen wären), conjugirte sich der crimmische Chan mit dem zaporowischen General Wychowskij und entsetzten den Lesnickij in Konotop. Weilen aber eine commandirte russische Armee von 15.000 Mann unter Commando zweyer Generalen, des Okolnitzey Knias Siemion Romanowitz Pozarskij und des Okolnitzey Knias Siemion Piotrowitz Lvow (Jaroslawskij), den antrabenden Tartarn und Kosaken entgegen rükte, ward selbige totaliter aus dem Felde geschlagen, beyde Generals und über 1.000 Mann von den besten gefangen, die andern aber auff der Wahlstatt erleget. Weilen aber der General Wychowskij den tarterschen Cham persuadirte, daß er sich mit diesen Gefangenen nicht beladen, sondern vielmehr je ehe, je lieber auff die russische Hauptarmee unter Konotop zurüken solte, allda besser Beute und Gefangene erobert werden könten, demnach wurden diese beyde Generals, auch all die Gefangenen, (73v) von den Tartarn auff des Chans Befehl jämmerlich niedergesebelt. Der General Trubetzkoy, dieses vernehmend, erschrak gar sehr und fing an, die Belagerung unter Konotop gäntzlich quittirend (da er auch in Stürmen und Ausfällen ziemlich eingebüsset hatte), mit bewaffneter Hand abzumarchiren, dann seine Armee bestunde in einer mächtigen Infanterie, darbey eine Artillerie von köstlichen Stüken, Feurmörseln und Feurwerken verhanden und mit guten teütschen Officiren, Ingeneurs, Feuerwerkern und Constapels wohl versehen war. Die Tartarn und Kosaken setzten dennoch unnachlässig an und thaten ihr bestes, mit vielem Verlust der ihrigen. Die russische Armee aber wehrte sich mannhafft und arrivirte endlich (obgleich mit merklichem Verlust vieler Bagage und etzlicher 1.000 Menschen) nach der Festung Putiwll, allda sie eine gutte und sichere Retirade wieder diesen mächtigen Feind fand. Der Okolnitzey und Woywod Knias Piotr Alexiewitz Dolgorukow (Obolenskij) marchirte mit seiner Armée aus Smolensk nach Lithauen auff Minsk, welches er abermahl eroberte und alles darin niedermetzte. Von da begab er sich durch eine ungewöhnliche Straße nach der Ukrain dem General Trubetzkoy zum Secours. Er kahm aber zu spät, (74r) da der Feind das Feld schon quittiret und seinen Marsch zurük nach Hauß genommen hatte. Das gantze russische Reich war sehr über diesen mächtigen Anlauff des grausahmen und geschwinden Feindes erschroken, und wurden in allen Festungen, ja auch in der Hauptstadt Moskow, die Pforten geschlossen und die Wälle und Pasteyen verbessert, weilen ein gar grosser Allarm im Lande war. Das Volk lieff hauffenweise nach den festen Plätzen zu, alles in den Dörffern verlassend. Dieses continuirte so lange, bis Zeitung einkahm, daß die Hauptarmee salviret und sich nach Putiwl retiriret hätte und der Feind zurük gegangen wäre.

Der zaporowische General Wychowskij, nach Verrichtung dieser Expedition (die ihm nicht dergestalt, als ers wohl meinte, gelungen war), merkend, daß ihm seine Kosaken, denen der Leker gewaltig nach den russischen Zobeln stunde, untreu werden wolten, weilen die Tartarn schon nach Hause marchiret waren, auch von der Cron Polen keine einige Hülffe zu hoffen stund, ward desperat, übergab das Regiment guttwillig totaliter an des verstorbenen Generals Bogdan Chmielnickij Sohn Jurasch und ging selbst zu die Polen, welche ihm die (74v) Woywodschafft von Kiow gaben und mit in den Senat setzten. Der junge Chmielnickij aber, nachdem er das Commando erhalten und der Kosaken Treue sich versichert hatte, übergab sich abermahl mit allen zaporowischen Kosaken unter Ihro Czar. Maytt. in Moskow und legten ihr Sacramentum Fidelitatis ab in Presence des Bojaren und Statthalters zu Kasan, Knias Alexej Nikititz Trubetzkoy, auch des Bojaren und Statthalters zu Bieloosirien, Wasilij Borisewitz Scheremetew, der Okolnitzen und Woywoden Knias Grigorey Gregorowitz Romadanowskij und Knias Piotr Alexiewitz Dolgorukow Obolenskij zu Perejaslawl, allda sich alle diese russische Generals Personen mit ihren Armeen, auch die gantze kosakische Gemeine versammlet hatte, unter blossem Himmel, empfingen auch von dem General Trubetzkoy Ihro Czar. Maytt. neue Diplomata und Privilegien, ihre Freyheiten belangend. Dem General Chmielnickij ward eine köstliche Bulave in Ihro Czar. Maytt. Nahmen überreichet und mit einem öffentlichen Brieffe unter Ihro Czar. Maytt. und des russischen Reichs Insiegel confirmiret und bestätiget. Nach Verrichtung dessen marchierte der General Trubetzkoy, auch der Woywod Knias Dolgorukow mit ihren Armee zurük nach Moskow, (75r) der Bojar Wasiley Borisowitz Scheremetow aber, dem die General Gouverneurschafft der gantzen Ukrain anvertrauet war, blieb mit einer gantzen Armee in Kiow beliegen. Der Okolnitzey und Woywod Knias Grigorey Grigoriewitz Romadanowskij, dem die Auffsicht der Grentzen auff den tartarischen Feldern befohlen war, setzte sich abermahl mit seiner gantzen Armee in Bielgrod.

Der Okolnitzey und Woywod Knias Iwan Iwanowitz Lobanow Rostowskij, welcher die russische Armee in Weißreüssen commandirte, belagerte die Festung Mstislaw, welche den Russen untreü worden war, nachdem sich der kosakischen Obrister, einer Rittle genandt, mit vielen Kosaken und vom Adel gesetzet, den russischen Gouverneur nebst der Besatzung niedergesäbelt und fest geschantzet hatte, torquierte und ängstete selbige auch dergestalt mit steter und unnachlässiger Belagerung, biß sie sich endlich, von Hunger gezwungen, an ihm ergeben und auff die czaarische Amnestie, die ihnen gar gültig offeriret ward, fussen musten, welches doch vielen das Leben, Ehr und Reputation, ja seine gantze Wohlfahrt, kostete. Vor allen erhielte der Obrister (75v) Rittel Pardon und, nachdem er denen Russen Treu und Glauben zu halten etzlichermassen bezeüget hatte, gewan er endlich mit Fug Gelegenheit, sich zu absentiren und seinen gefährlichen Zustand in Sicherheit zu setzen. Nachdem aber der Woiwod Lobanow Mstislaw in den Brand gesteket und alles übrige polnische Volk verpartieret und dem unaufflösslichen Joch der Sclawschafft hart verbunden hatte, rükte, die gehabte Victorie ferner zu verfolgen, mit der Armee unter die Festung Alt Bychow, an den Dnieper Strohm gelegen, und bloquirte auch selbige gar hart. Aber der Commandant, ein kosakischer Obrister Iwan Nietzay, und die gantze Besatzung mit ihm wolten sich zu keiner Sache, wie hoch und teüre Verheisungen ihnen auch praesentiret und bezeüget wurden, verstehen, thaten dem Feinde mit unnachlässigen tapfferen Ausfällen grossen Schaden, welcher dann auch mit Graben und Schantzen, Feüerkügeln, Pechkräntzen, auch allerhand feindlichen Impressen auch vielen der Festung schädlichen Inventionen besten Fleiß anwendend, unermüdet sich praesentirten und also mit steter Belagerung bey 6 Monat lang continuirte, biß er endlich der vom Feinde bis hieher ungewonnene Festung durch Verrätherey etzlicher treulosen von Adel, nehmlich 2 Ilginitzen, 2 Ronskowskii und einem (76r) Schultz bey Nachtzeit erstiege, alle lebendige Menschen darin niedermetzte, den Gouverneur Ivan Nietzay und viele von der Adelschafft, so sich theils von der russischen Hulde absentiret und entfernet, theils auch zu der Zeit aus Litthauen in ihre verwüstete Gütter arriviret und von dieser Armee ertappet, sich dahin retiriret hatten, unbarmhertziger Weise in Eisen schmieden und in ein schweres Gefängnüs bis Ihro Czar. Maytt. Befehl behalten, die gantze Stadt ausplündern, verwüsten und in den Brand steken ließ. Krytzow ward auch von den Kosaken erobert und der polnische Commendant Trembinskij gefänglich nach Moskow gebracht, desgleichen auch Roslaw und andere Plätze in Siewerien. Die polnische Leüthe wurden unbarmhertziger Weise niedergemetzet und gar wenig, nur die Vornehmsten, gefänglich behalten.

Das 1660te Jahr

Den 2. Januarii sind abermahl Commissarien zu den polnischen Tractaten nach Borisow deputiret worden, der nechste Bojar und Statthalter zu Astrachan Knias Nikita Ivanowitz Odojewskij, der Bojar und Statthalter zu Smolensk Piotr Wasielewitz Scheremetow, der Bojar und Stadthalter zu Murom Knias Fedor Feoderowitz (76v) Wolkonskij, der Gesandschafften dumnij Diak Almar Ivanow und der Diak Wasilij Michailow.

Den 5. Januarii ist der ewige Frieden zwischen Polen und Schweden, auch der Cron Polen Confoederirten, Ihro Röm. Kayserlichen Maytt., auch Churfürstlicher Durchl. in Brandenburg in Preüssen bey Dantzig zu Oliva tractiret und beschlossen worden.

Den 18. Januarii ist eine Printzessin zur Welt gebohren und Maria Alexiewna genennet worden.

Den 17. Februarii sind von den pol. Commiss. zwey Abgesandte, Jan Patzina und Rakowskij, angelanget, umb mit den Russ. wegen den Ort ihrer Quartier unter Borisow zu handeln. Darneben ward auch über den General Chowanskij sehr geklaget, wie daß er ihre Leüthe niedergemetzet und ihre Bagage geplündert hätte.

Den 26. Februarii ist der von den russ. Commissarien an die pol. abgesandte Courier Iwan Zolobow zurük nach Smolensk mit der pol. Comiss. Brief angelanget. Zu den pol. Tractaten aber sind diese deputiret: Die erleüchten und wohlgeborne Herren Jeronim Wierbowskij, Woywoda Brestskij-Kujawskij, H. Jurgen Carol Glebowitz, Generalstarosta Zmuydzkij, H. Stanislaw Serbiewskij, Kastelan Minskij, Krystoph na Bastach Zawiszkij, Marszalk wielikij W[ielkiego] X[ięstwa] L[itewskiego], H. Cyprian Pavel Brantowskij Referendarius M. D. L. Selbige thun den Russ. zu wissen, daß sie, schon eine lange (77r) Zeit auff die Russ. wahrtend, von dem General Chowanskij grosse Injurien, Schimpff und Spott erlitten hätten, itzo aber mit grosser Lebensgefahr und Verlust ihrer Leüthe und besten Bagage sich nach Minsk begeben und allda der unsrigen erwarten wolten.

Den 30. Martii sind aus Minsk von den pol. Commissarien zwey Abgesandte, der Podkomorzij Parnawskij H. Bohufal und der Podszdek Orszanskij H. Komar, zu Borisow angelanget.

Den 31. Martii haben die pol. Abgesandte bey denen russ. Commissarien Conferentz gehabt, wegen der Praeliminaria zu handeln, aber umb der Kosakengesandten willen, daß nehmlich selbige bey der Commission und beyderseits Commissarien Conferentzien Stelle und eine freye Stimme mithaben solten, nichts schliessen mögen.

Den 3. April sind den pol. Abgesandten die Puncta der Praeliminarien, auch die Formul des Eydes, den man von beyden Theilen ablegen solte, schrifftlich von den Russ. gelieffert. Aber sie wolten von den Kosaken, die von russischer Seite bey allen miteingeführet waren, bey dieser Commission gantz nichts wissen, resolvirten sich dennoch, deswegen an die pol. Commissarien ihren Expressen abzuschiken und derer Declaration zu erwahrten.

Den 11. Aprilis sind die Abgesandten abermahl bey den H. Commissarien zur Conferentz (77v) gewesen. Weilen sie aber nach vielen vorgeschlagenen billigen Mitteln der Kosaken wegen bey den Russ. nichts erhalten konten, begehrten sie endlich ihren Abschied und reisten unverrichter Sache zu den ihrigen.

Den 23. Aprilis ist der ewige Frieden zwischen Polen und Schweden unter Dantzig zu Oliva, gäntzlich bestätiget, beschworen und schrifftlich verfasset, unter beyden Theilen gewechselt worden.

Den 26. Aprilis sind die zaporowische Abgesandten, der Oberste Wasiley Zlotorenko, Kropka und andere, von Moskow zu Borisow, den vorstehenden Tractaten beyzuwohnen, angelangt.

Den 28. Aprilis haben die russ. Commissarien aus Moskow von Ihro Czar. Maytt. die Instruction und gäntzliche Information, wie die Commission an- und fortzusetzen, durch den Stolnik Fedor Koltowskoy empfangen. Dieser, weilen er die Commissarien, vorgebend, es seiner Ehre zuwieder wäre, daß er dem Wolkonskij, als welcher von Ankunfft geringer denn er, bringen solte, ward von Luka Püsczin, weilen in dem Stambbuch nachgesuchet und seine Ankunfft viel geringer den des Wolkonskij befunden war, auff Ihro Czar. Maytt. Befehl gefänglich mit der Instruction nach Borisow gebracht, und den Wolkonskij in sein Quartier gelieffert, und Landes Manier nach anstatt seines Despects, der (78r) ihm von selbigen angethan war, zum Leibeigenen geschenket. Dieser aber bedankte sich vor die ihm von Ihro Czar. Maytt. erzeigte hohe Gnade und ließ den Koltowskoy unversehrt wieder zurük nach Moskow reisen. Aber er wolte annoch nicht den Brieff, da des Wolkonskij Nahmen in genennet war, entnehmen, welcher ihm demnach an den Halß gebunden und also unter einer Wacht nach Moskow geschiket ward.

Den 30. Aprilis sind abermahl von den pol. Commissarien aus Minsk zwey Abgesandte, der Podsendek Orszanskij Komar und der Stolnik Wierbowskij, nach Borisow angelanget und noch selbigen Tag von den Russ. zur Conferentz beruffen. Weilen aber die kosakischen Abgesandten nebst den russ. Commissariis saßen und viele höhnische Worte bey der Conferentz miteinwurffen, waren die Pol. sehr alteriret und wolten sich kaum resolviren, ihr anbefohlendes Gewerb abzulegen.

Den 2. May haben die pol. Abgesandten ihren Abschiedt bekommen und musten unverrichter Sachen, weilen alle ihre vorgeschlagene billige Mittel der Kosaken wegen nichts schaffen und von den Russ. verworffen wurden, nach Minsk zurük reisen.

(78v) Den 5. May wurden von den russ. Commissarien aus Borisow zwey Abgesandte, der Stolnik Wasiley Grigorewitz Nietzaiow und der Podiatzey Wasiley Mikonkyn, nach Minsk zu den pol. Commissarien abgeordnet, selbige nochmahlen zu persuadiren, daß sie alles Unheil, so daraus entstehen könnte, vermeidend, den kosakischen Abgesandten bey der vorstehenden Commission als Ihro Czar. Maytt. treüe Unterthanen bey einer Taffel zu sitzen und eine freye Stimme zu haben bewilligen möchten.

Den 8. May ist der aus der Moskow von Ihro Czar. Maytt. an Ihro Königliche Maytt. von Polen wegen des kosakschen Punctes mit einem Brieffe abgesandte Diak Jefim Prokofiew aus Dantzig mit einem königlichen Brieffe nach Borisow kommen. Es ward aber keinesweges concediret, daß die Kosaken als der Cron Polen angeerbte Unterthanen und ihre Verräther auff der Commission eine freye Stimme haben solten.

Den 23. May ist von den pol. Commissarien ein Courier, Jeronimus Protasewitz, mit deren Brieffe zu Borisow angelanget, in welchen die Russ. vermahnet werden, den gantz unbilligen Punct der Kosaken wegen an die Seite zu setzen und den Frieden ohne solche Impedimenta und Ränke treülich (79r) zu bauen. Aber anstatt einer gutten Antwort muste der pol. Abgeschikte viele schimpfliche Worte von den Russen, allermeist aber von den unbeschiedenen Kosaken, verlieb nehmen.

Den 2. Juni sind die pol. Abgesandten bey den russ. Commissarien zur Conferentz gewesen, bewilligten in der pol. Commissarien Nahmen, daß die kosaksche Abgesandten ohne Stelle und Stimme der vorstehenden Commission beywohnen möchten. Es ward aber auch dieses von den Russ. nicht accceptiret.

Den 6. Juni ist aus Moskow der Tolk Danilo Kononow nach Borisow kommen mit Ihro Czar. Maytt. Befehl, daß die Commissarien von heüte an 2 Wochen auff der pol. Commissarien Declaration in den kosakschen Punct wahrten solten, im Fall aber unterdessen die Polen sich nicht nach ihrem Willen erklähren wolten, solten die russ. Commissarien unverrichter Sachen sich zurük nach Moskow begeben.

Den 15. Juni ist von Minsk mit des Starosten von Zameyten Schreiben ein Edelmann, Joseph Jagezinskij, nach Borisow kommen und hat seine Vertraute, eine Jungfer Polanska, welche vor etzlichen Wochen bey des Generals Chowanskij Armee gefangen, (79v) endlich aber an einen Hoffjunker von der Gesandschafft verkaufft worden, vor 80 Rubel rationiret und den 16. mit ihr nach Minske gereiset. Die Jungfer, weilen sie eine regale Person und sehr schön von Angesicht war, hatt von den Russen, welche gar geile Leüthe sind und die gefangene Weibsbilder nur Unzucht wegen erkauffen, grosse Molest ihrer Ehre wegen, demnach sie auff keine andere Manier, selbige zu bewahren, merkend, sich guttwillig anstellte, als ob sie von Sinnen wäre, einen jeglichen, der ihr nur zu nahe kahm, in die Haare und in den Bart griff, entblöste sich bisweilen selbst, doch mit Manier, schändierte und machte die Russen auffs ärgste aus und stellte sich gantz rasend an, wolte weder Speiß noch Trank zu sich nehmen und warff es selbigen in die Augen, der es ihr zubrachte. Unterdessen aber ward sie von uns Ausländern (weilen wir von dieser Invention wohl berichtet waren) gantzer 4 Wochen durch die Wirthin, da der Hoffjunker in Quartier stund, heimblich gespeiset und also bis an ihre Erledigung erhalten.

Den 19. Juni ist der russische Courier Sergej Suelonij mit der russ. Commissarien sehr schimpflichen Brieff nach Minsk an die Pol. geschikt. (80r) Selbigen Tag kahm auch von den pol. Commissarien mit dero Brieffe ein Courier Goyskij, in welchem wieder die Russen protestiret ward, daß durch dero Halßstarrigkeit das gute Werk des christlichen Friedens verseümet und wegen ihrer unbilligen, allen christlichen Rechten wiederspenstigen Actionen und Empfindligkeiten nunmehr keine Hoffnung übrig seyn könnte, dem Bluttvergiessen abzuhelffen, massen auch ihre Generalen nicht länger die grausahmen und unmenschlichen Injurien und grosse Tyranneyen, welche der General Chowanskij sub praetextu dieses Friedens und vorstehender Commission verübte, übersehen wolten, sondern ihre Armeen zusammenrüken thäten, dennoch sie, die Herren Commissarien, sehend, daß von russischer Seiten alles nur auff die lange Bank gezogen wird, selbige nicht länger halten konten. Was nun daraus entstehen würde, stünde in Gottes als eines gerechten Richters Händen.

Den 20. Juni haben wir in Borisow Alarm bekommen, daß der General Chowanskij von dem littauischen General Sapieha und dem Tsernetzkij totaliter aus dem Felde geschlagen (80v) und die polnischen Trouppen, die übrigen verfolgend, allbereit zu Minsk arrivirten, demnach dan die russischen Commissarien, die meiste Bagage hinterlaßend, mit grosser Verwirrung alsobald von Borisow auffbrachen und liessen den vor 2 Tagen angelangten pol. Courier Goyskij als einen Versperer zu Borisow im Schloße in einen finsteren Thurm werffen, da ihm dan alle das seinige abgenommen und sehr übel tractiret ward.

Den 3. Juli ist der von Borisow an die pol. Commissarien abgefertigte Courier Sergey Selonij mit einem Brieff zu Smolensk ankommen. Weilen aber die pol. Commissarien gegen der russ. Commissarien letzten Brieff redlich antworteten, ward der Courier alsobald mit dem Brieffe nach Moskow abgefertiget.

Den 15. Juli ist von Ihro Czar. Maytt. aus Moskow an die Commissarien Befehl angelanget, daß ihrer 4 zurük nach Moskow gehen, der 5te aber, Feodor Michaylow, auch einer von den Translatoren und ein Secretarius, auch etzliche der Commission angelegene Acten zu Smolensk verbleiben und den anmarchierenden General Knias Jurgi Alexiewitz Dolgorukow hinterlassen werden solten, deßgleichen auch die gantze Commissarische Assistentz (81r) zu Pferde und zu Fuße.

Den 31. Juli sind die nach Florentz deputirte Abgesandten Wasiley Lichatzow und der Diak Iwan Fomin nach Moskow nach Verrichtung ihrer Gesanschafft zurük gekommen.

Den 28. September ist das Treffen auff der Basse unter Mohilow zwischen dem littauischen General Sapieha und dem Palatino Rusiae Tzerneckij von pol. Seite und dem Bojaren und General Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow und dessen Collegis von russischer Seiten vorgegangen, welche beyde Theile die einbrechende Nacht geschieden und sowohl dem einen als dem andern die Victorie mißgönnet hat.

Den 27. October sind von dem zaporowischen General Chmielnickij Abgesandten, der Doroschenko mit seinen Collegis, zu Moskow angelanget, bezeigen, daß ihr General sich im kurtzen mit dem Bojaren und General Wasiley Borisewitz Scheremetow conjungiren werde und Ihro Czar. Maytt. und dem russischen Reich treu und hold zu verbleiben gesonnen und gäntzlich resolviret sey, ohne einigen Falsch und Hunterlist.

Den 3. November kahm in Moskow Zeitung, daß der zaporowische General Chmielnickij sich mit den Polen und Tartern conjugiret (81v) habe und den Russen nicht allein untreu worden, sondern auch den General Scheremetow bekriegen helffe.

Den 9. November lieff Zeitung ein, daß der General Scheremetow nach langen manhafften Streit den Polen und Tartern sich mit Accord zu ergeben gezwungen worden, die pol. Generalen aber, Potockij und Lubomirskij, ihn gefangen, den Tartern übergeben und die gantze Armee, in die 40.000 Mann zu Pferde und zu Fuß stark, ruiniret hätten.

Den 15. November ist aus Moskow an den General Dolgorukow Befehl ergangen, daß er auff das eüsserste darnach aus seyn solte, mit den Polen einen Stillstand zu stifften, ja, wenn es nicht anders sein könnte, alle ihre occupirte Örter zu cediren, umb fernere Einfälle in das Reich zu hemmen.

Den 20. November ist ein Schreiber, Larion Iwanow, mit Ihro Czar. Maytt. Schreiben zu dem Könige in Polen, umb ein Armistitium anzuhalten, abgefertiget worden.

Den 22. November ist von dem General Dolgorukow aus Mohilow Zeitung kommen, wie daß die Polen den Wiasewitz, einen Frieden anzubiethen, zu ihm abgesand hätten, ward demnach der Courier Larion wieder zurük geruffen.

Den 24. November ist der Dworianin Denis Estaffiew zu dem General Dolgorukow nach Mohilow abge(82r)fertiget worden, mit Ordre, daß er bey den Pol. ein Amistitium bearbeiten solte, könte aber solches durch keine andere Mittel geschehen, bey den vorigen Befehl zu verbleiben.

Den 25. November ist der Podiatzey Wasiley Mikonkyn mit Ihro Czaar. Maytt. Brieff nach Schweden abgefertiget worden, anzukündigen, daß der gewesene Commissarius Hoffrath Afonasey Laurentiewitz Nasczokyn auff Ihro Czar. Maytt. Befehl abgesetzet und nunmehr zu den Tractaten der Bojar und Statthalter zu Twier Knias Iwan Siemenowitz Prozorowskij, auch der Stolnik und Statthalter Riaskij Knias Iwan Piotrowitz Boratinskij, der Stolnik und Statthalter zu Jelatom Iwan Afonasiewitz Prontzischow und die beyde vorige Diaken mit vollkommener Plenipotentz auff die Commission nach Lieffland deputiret wären, auch in kurtzen von Moskow auffbrechen würden.

Den 2. December ist der zurükgeruffene Courier Larion Iwanow, nachdem der vorige Brieff verändert und überschrieben worden, wieder nach Polen fortgeschiket.

Den 4. December ist der Diak Iwan Tatarinow mit Geschenk und grossen Verheissungen zu dem crimmischen Chan abgefertiget, umb die Tartern von den Polen abzuwenden.

(82v) Supplement des 1660ten Jahres

Der Okolnitzey und Woywod Knias Iwan Iwanowitz Lobanow Rostowskij besetzte das abgebrandte und das gantz verwüstete Bychow mit russischen Völkern, die sich gantz auffs neüe bauen und die verdorbene Pasteyen und Wälle verbessern und fortificiren musten. Die in Bychow gefangene Adelschafft aber wurde laut Ihro Czar. Maytt. Befehl jeglicher nach dem Schloße, in welchen Gebüth sie vorhin wohnhafft gewesen waren, den russischen Gouverneurs und Commendanten zugeschikt, damit sie alle als Verräther und Meyneidige in Praesentz der ihrigen andern zum Abscheu möchten strangulirt werden. Der General Lobanow mit seiner gantzen Armee marchierte zurük nach Moskow, mit Bychowscher Beüthe wohl beladen, führten auch darneben den gewesenen Bychowschen Commendanten Iwan Nietzajew nebst seiner Gemahlin, Haab und Güttern mit sich. Alß sie nun zu Moskow arriviret waren, wurde des Nietzays Gemahlin ihrem leiblichen Bruder, dem zaporowischen Kosakschen General Jurasch Chmielnickij, zugefallen, mit Haab und Gütter erlediget und nach der Ukrain abgelassen. Ihr Mann aber, der Nietzay, muste heimlich weggebracht, an ferner Örter verschiket (83r) und vor todt ausgesprenget werden.

Auch mit der pol. Adelschafft, die nunmehr an unterschiedliche Örter in die Gebüther gefänglich eingebracht war, ward eine jämmerliche Tragoedie in den Grentzstädten vorgenommen, welche, nachdem sie, in schwerer und langer Gefängnüs sitzend, gnugsahm gemartert und gepeiniget und also zugerichtet waren, daß kaum mehr eine menschliche Gestalt an ihnen zu sehen und zu spühren, endlich wieder hervorgebracht, öffentlich gepeitschet und ausgeführet, auch gar spötlich bey allen Städten und Fleken stranguliret und tyranischer Weise hingerichtet wurden. Unter denen waren zwar etzliche, die den Russen vorhin gehuldiget und geschworen, hernach aber treüloß worden, die meisten aber waren gantz unschuldige Leüthe, die nimmer geschworen und dem russischen Joch sich unterthänig gemacht, vielmehr, in den occupirten Örtern ihr Hab und Gutt verlassend, im Exilio sich bis hirher kümerlich ernehret und in Litthauen und Polen mit Weib und Kinder sustentiret hatten. Da sie aber vorm Jahr vernommen, daß diese Örter abermahl unter pol. Obrigkeit gerathen, sich jeglicher zu seiner Heymath (83v) verfüget und endlich vor Furcht der arrivirenden russischen Armee in die Festung Bychow retiriret hatten. Es ward aber ihrer keiner perdoniret, sondern es musten die Schuldigen mit den Unschuldigen gleiche Straffe leiden und ausstehen. Auch mit den andern, so annoch unter russischen Schutz waren und nimmermehr wieder sie einiges böses Vornehmen hatten machen lassen, wurden gar strenge Proceduren vorgenommen, daß auch umb den abgebrandten Fleken herumb mit Wahrheit mehr Galgen mit adeligen Cörpern behangen, denn Häuser drinnen zu sehen waren. Vielen von den pol. Einwohnern wurden aus lauter Mißtrauen und ungegründeter Suspicion durch die Woywoden ihre Gütter genommen, sie selbst unmenschlicher Weyse gepeiniget, gemartert und also ins Elend nach Sibirien und anderen ferneren Örtern des Reichs verschiket, die andern, so annoch hinterstellig blieben, lebten allezeit nur in Furcht und Schreken, keine sichere Stunde geniessend.

Unterdessen lavirte der Bojar und General Knias Iwan Andrewitz Chowanskij mit der Neugardischen und Pleskowschen Armee in Litthauen und verübte unmenschliche Thaten, dem als er den Generalmusterh[er]r Graff Polubinskij (der mit einer starken Parthey von der littauischen (84r) Armee des Chowanskij unchristliche Proceduren zu hemmen commandiret war) durch Versprechung eines gewissen Armistitii verleitet und in Sicherheit gebracht, auch gar endlich in die Winterquartier auff jener Seite des Bugs ihnen practisiret hatte, commandirte er eine strarke Parthey nach Zlabudow und Orla, allda sich das pol. Volk vom Lande retiriret hatte und, durch einen Stillstand versichert, die Heyl[igen] Weynachten zu feyeren versammlet waren, ließ alle Mannschafft, der doch gar wenig verhanden, weilen die meisten der Armee beywohnten, niedermetzen und nahm bey 10.000 Personen adelicher Frauen, Jungfern und Kinder gefangen, mit denen jämmerlich procediret ward, eroberte auch eine reiche Beüthe, also daß der allergeringste Soldat, so zu Fuß ins Land hinein marchiret war, zu zwey auch wohl drey Wagen, gefüllet mit allerhand Haußgeräth, nach Hause schikte. Dieser Gestalt überzog der General Chowanskij in der schweren Winterzeit, da der grossen Kälte wegen sich keiner im Walde und Morasten bergen konte, das gantze Großfürstenthum Litthauen, verheerte und verbrandte Städte und Dörffer, verdarb allen Vorrath, und unzehlich viele Leüthe wurden elendiglich nach der Sklawerey weggeführet, und nur die vornehmsten (84v) mit russischer Besatzung besetzet. Endlich gegen das Vorjahr bloquirte er das Schloß Lachowitz, setzte sich mit der gantzen Armee drunter und that sein Bestes mit Stürmen und Approchiren, selbiges zu erobern, möchte aber nichts daran gewinnen, desgleichen auch an Nieswics, continuirte denn mit grosser unnachlässiger Belagerung solange, bis sich die pol. Armeen von der preussischen Gräntze, nehmblich die Littausche unter dem General Paul Sapieha und die Cron geworbene Völker unter dem Palatino Stephan Tzerneckij zusammenzogen, ihn, weilen er sehr kek war, aus seinem Lager unter Lachowitz 6 Meilen ins Feld unter Polonka lokten und totaliter in die Flucht schlugen, auch sein gantzes Lager unter Lachowitz eroberten, viele tausend der seinigen niedergemetzten, 50 Standarn und Fähnlein nebst einer grossen Bagage und Anzahl der Gefangenen, unter welchen auch sein Unterfeldherr, der Woywod Knias Siemion Lukitz Scherbatoy, der die Avantgarde commandirte, und viele Obersten, Oberlieutenanten und andere Officier waren, erhielten nebst allen groben und kleinen Geschutz die gantze Artillerie, so er bey sich hatte. Dieser General Chowanskij war so frech und vermessen, daß er auch kurtz vor dieser seiner Niederlag (85r) von seinem grossen Herren, Ihro Czar. Maytt., expresse Ordre und Befehl begehrte, ob er ihm die gantze Cron Polen unterthänig machen oder dero König Johannem Casimirum gefänglich überantworten oder gantz vertilgen solte, welche freye und freche Resolution der Obrigkeit nicht übel gefiel, da sie die Polen mit einer Commission, bey der ein unmöglicher Punct der Kosaken wegen eingemischet ward, auffzuhalten sich bemüheten, umb nur die Zeit zu gewinnen und diesen Intent zum gewünschten Zwek zu leiten. Es muste aber vor diesmahl nachbleiben, weilen die Pol., vielleicht diesen Betrug merkend oder die greüliche Tyranney und unchristliche Proceduren, so diese Zeit hero an unschuldigen Leüthen und bey Verwüstung des gantzen Landes verübet hatten, nicht länger ertragen mögend, in der Eil mit der Cron Schweden zum Frieden griffen, ihre Armeen (weilen sie nunmehro von der schwedischen Seite sicher waren) zusammenrafften und diese grausahme unmenschliche Bestien, die ihnen das Land gantz verheeret und verdorben und viel Menschenfleisch gefressen hatten, aus dem Lande über die Grentze (85v) prügelten und den Flüchtligen bis unter Polotzk Tag und Nacht nachsetzten, wenige liessen. Gegen den Herbst brachte Chowanskij nach dieser Niederlage seine Armee wieder zusammen, die dann mit etzlichen neüen Regimentern zu Pferd und zu Fuß verstärket ward, daß sie abermahl ins Feld zu rüken capable schien. Nachdem nun den Generalen und Woywoden Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow (Obolenskij) anbefohlen war, aus Moskau mit einer neüen wohlmundirten Armee den avancirenden littauischen General Sapieha und Tzernetzkij zu begegnen und ihnen ferner ins Land zu rüken zu verhüten, der sie denn auff der Basse, 6 Meilen von Mohilow, hemmete und ihnen eine wakere Feldschlacht liefferte, daß auch von beyden Seiten eine ziemliche Anzahl auff der Wahlstatt bliebe, wurde dem General Chowanskij Ordre gegeben, daß er mit seiner verstärkten Armee dem Dolgorukow aus Polotzk zum Succurs gehen und die Polen von hinten angreiffen solte, damit sie, von allen Seiten umbringet, viel sicherer attaquiret werden konten, weilen auch der kosaksche Substitutus Wasiley Zlotorinkow mit 15.000 Kosaken von Staradub auff den pol. rechten Flügel und (86r) der Okolnitzey und Woywod Knias Piotr Alexiwitz Dolgorukow Obolenskij mit einer Armee von 9.000 Mann von Orsza auff den linken Flügel zumarchierten. Nun solte Chowanskij aus Polotzk auff Tzereyen ge[h]en und sie von hinten angreiffen, welches die pol. Generalen merkend, nicht weiter auff der Basse cunctiren wolten, sondern liefferten alsobald (wie gedacht) im ersten Anzuge dem General Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow eine öffentliche und redliche Feldschlacht, welche ihnen auch ziemlich, wen nicht die schwartzfinstere Nacht, Feyrabend zu machen und den Feind, dessen gantze Cavalerie schon getrennet war, mit der Infanterii bewehret hätte, gelungen wäre, und marchierten also, dieser gefährlichen Conjunction zu entgehen (ihr Lager auff der Basse in der Stille verlassend), gerade auff den avancirenden General Chowanskij, der sich ihrer immermehr vermuthet hatte, zu. Der General Dolgorukow aber war der Meinung, als ob die Polen nach gehabter Schlacht ruheten und erwartete mit Verlangen seiner Conjugirten, bis er endlich in Erfahrung kahm, daß die gantze pol. Bataille also bald nach gehaltener (86v) Schlacht unter Sklow über den Dnieper gezogen und sich nach Litthauen retiriret hätte, im kurtzen aber, da er mit seinem Lager nach Mohilow auffgebrochen war, zumarchiren, umb sich allda mit dem Zlotrinkow, auch seinem Bruder Knias Piotr Dolgorukow zu conjungiren, bekahm er Zeitung, daß der Chowanskij schon unter Tzereyen von den Polen aus dem Felde gejaget, auch sein Lager und die meiste Artillerie verlassen hätte und daß auch sein Bruder, Knias Piotr Dolgorukow (welcher den Polen die Brüken unter Smolensk abzuwerfen commandiret war und eben zur rechten Zeit, als die Armeen schon übermarchiret und nur etzliche Trouppen zum Hinterhalt verblieben, angelanget wäre), ziemliche Stösse bekommen hätte, muste demnach, alsobald er zu Mohilow arriviret war, eine starke Partey seinem Bruder zum Succurs auscommandiren, mit welchen es aber dazumahl schon keine Noth hatte, weil er sich retiriret und die Skuten, so mit Munition und Proviant von Smolensk nach Mohilow schiffen solten, den Sklowinen zur Beüte zulassen hatte. Der General Tzernetzkij, so bald er über den Dnieper hinüber war, nahm er gute Völker (87r) und eilete gerade auff Chowanskij zu, welcher des Kmititzs Partey, so von dem General Sapieha wegen Kundschafft auscommandiret, geschlagen und in die Flucht gejaget, auch von seiner Seiten eine Partey von 1.800 Pferden, selbige ferner zu verfolgen, unter Commando zweyer Obersten zu Pferde, nehmlich David Zibin und Bilsen, auscommandiret hätte. Die Partey, den Kmititz verfolgend, geriethe den arrivirenden Tzernetzkij in den Rachen und ward von ihm nicht allein totaliter geschlagen, sondern alle Gefangene, so von Kmititz erobert, abgenommen. So bald nun der General Chowanskij, welcher unter Tzereyen in einem wohl verschantzten Lager stand, von neüen pol. Trouppen und seiner auscommandirten Partey Niederlage Kundschafft erhielte, ließ er alsobald Alarm blasen, ließ das Lager mit der gantzen Munition und Bagage stehen, welches dem arrivirenden Feind zur Beüte ward, und marchirete gerade auff Polotzk zurük. Tzernetzkij, nachdem er das verlassene Lager, Munition und Bagage erobert hatte, eilete den Flüchtigen nach, schlug sie auff allen Päßen bis Polotzk und bekahm viel Standaren, Fähnlein und Gefangene. Unterdessen hatte sich (87v) der General Dolgorukow unter Mohilow allbereit mit seinem Bruder und dem kosakischen Obersten Wasilij Zolotarinkow conjugiret. Weilen aber der zaporowische General Jurasch Chmielnickij mit seinen bey sich habenden Kosaken an dem Russen treuloß worden, sich mit den Polen und Tartern in der Ukrain verbunden und dem Bojaren und Statthalter zu Bieloosiern General Wasiley Borissewitz Scheremetow (welchem er zum Securs zu kommen verheissen), verleitet und unter Kotelnik nebst den Cron General Potockij und Lubomirskij bloquieret hatte, daß auch der General Scheremetow, nachdem er sich gegen die Polen, Tartern und Kosaken ritterlich auff das eüsserste gewehret und mit Verlust vieler Völker auff beyden Seiten lange retiriret hatte, da er keinen einigen Securs erwarten konte, sich durch Accord der Cron Polen Generalen Stanislaw Potockij und Juria Lubomirskij ergeben muste, ihnen Kiow, Perejaslaw, Niezyn und alle Plätze in der Ukrain, die vorhin den Polen gehörig gewesen, abzutreten, und die russische Besatzung auszuführen verheissen that, auch so lange, bis dieses alles von russischer Seiten erfüllet würde, er selbst mit (88r) seinem Cammerathen, dem Unterwoywoden, mit der gantzen russischen Armee, Ammunition, Stüke und Bagage zum Unterpfandt bey ihnen verbleiben wolte, wenn aber diese Festungen an die Cron Polen übergeben und die russische Besatzungen ausgeführet waren, solte der General Scheremetow mit alle den seinigen und der gantzen Armee, Artillerie und Bagage von den Polen, Tartern und Kosaken frey Geleit bis Putiwl auff der russischen Grentze haben. Weilen aber dem General Scheremetow diese seine Zusage zu vollenbringen unmöglich war, als kahm er darüber selbst den Tartern in die Hände, seine Cammerathen aber, nehmlich der Okolnitzey und Woywod Knias Osip Iwanowitz Scherbatoy und der Stolnik Knias Grigorey Afonasiewitz Koslowskij, auch der Woywod Iwan Paulowitz Akinfiew, blieben bey der Cron Armee gefangen, die übrigen Officier, Edelleüthe, Reüter und Fußknechte, derer noch über 30.000 Mann waren, wurden theils dem Tarter, theils der pol. Soldatesque zum Raube, die gantze Artillerie, Ammunition, Bagage, Standaren, Fähnlein, Ober- und Untergewehr ward der Cronarmee zutheil. Weilen nun diese mächtige Niederlage, wie gedacht, durch Untreü des Generals Chmielnickij ins Werk gerichtet, (88v) und die zaporowschen Kosaken alle, so auff der andern Seite des Dniepers wohneten, von Ihro Czar. Maytt. abgefallen waren, aber die Nieswischen, Czernichowischen und Sewerischen nach, über welche dieser Wasiley Zlotarinkow und die anwesenden Obersten und Hauptleüthe, auch alle gemeine Kosaken im Nahmen ihrer Brüder, aller auff dieser Seite von den russischen Grentzen des Dniepers wohnhafften Kosaken, Ihro Czar. Maytt. treü und hold zu verbleiben, ungeachtet aller wiederlichen Proceduren ihres Generals und der über den Dnieper gesessenen Kosaken, in Mohilow bey einer öffentlichen Versammlung ihren Eyd und erhielten von dem General Dolgorukow viele köstliche Verheissungen. Endlich marchirete der General Dolgorukow, auch sein Bruder mit ihren Armeen zurük nach Smolensk, der Zlotorinkow aber mit seinen Kosaken nach ihrer Heymath, woher ein jeder kommen war.

In diesem Jahr eroberten die Polen und Litthauer von den Russen das gantze Großfürstenthumb Litthauen wieder, auss der Hauptstadt Wilde nach, und etzliche Festungen in Weißreüssen und Sewerien.

(89r) Die neüe kupfferne Müntze in Moskow, so bis hirher recht gangbar gewesen, ward durch Übermuth und Schelmstüke der Verwalter, welche Ihro Czar. Maytt. einigen Profit zu machen, am meisten aber ihren eigenen Beütel zu füllen vermeinten, sehr vergeringert und kahm zum grosssen Abschlage, weil sie im Schatz nicht mehr so gut und gangbar als die silberne angenommen ward, wornach sich dan auch der gemeine Mann richtete. Deßen ungeachtet musten sie von den Bedienten, auch allerhand Condition Leüthen, die ihre Gage und andere Einforderungen aus dem Czar. Schatz hatten, gleich der silbernen angenommen und entfangen werden.

Das 1661 Jahr

Den 2. Januarii haben die russ. Commissarien, so zu den schwedischen Tractaten nach Lieffland deputiret, der Bojar Knias Iwan Siemonowitz Prosorofskij etc., nach der Handküssung von Ihro Czar. Maytt. ihren Abschied bekommen.

Den 7. Januarii ist der Dworianin Ivan Afonasiewitz Zelabowskij, zu dem Churfürsten von Brandenburg als Gesandter deputiret, von Moskow gangen, umb selbigen von der pol. Union abzuleiten und zu persuadiren, daß er, mit Ihro Czar. Maytt. conjugiret, (89v) mit der Cron Polen einen Krieg anfangen möchte.

(89v) Den 16. Februarii ist der von der pol. Seite gefangene Oberste Lisowskij zu Moskau eingebracht. Weilen er aber vor diesem Ihro Czar. Maytt. gedienet und zu den Polen übergelauffen war, wurde er nicht bey andern pol. Gefangene gesetzt, sondern als ein Verräther in einen finstern Thurm gestekt.

Den 27. Februarii ist abermahl ein Dworanin, Jefrem Bachmethow, nach Krim abgefertiget, umb bey dem Chan auszuwürken, daß der gefangene General Schweremetow vor den General Gonsewskij (solte auch etwas Geld zugegeben werden) ausgegeben, auch alle gefangene Russen vor eine billige Rantzion erlassen, der Chan, desgleichen der Kalga Nuradin und alle seine Beambte, denen etwas vorhin gegeben worden, vor alle restirende Jahr die Praesenten auff einmahl annehmen solte, daß also der vorigen Freünd- und Brüderschafft Erneüerung wiederbracht und befestiget werden möchte.

Den 11. Martii ist in dem czar. Schloße ein mächtiger Brand entstanden, daß auch alle Provianthäuser abgebrandt.

Den 31. Martii ist der russ. Courier Wasiley Mikonkyn aus Schweden mit einem königlichen Brieff angelanget, bringet mit, daß die Schwed. Commis(90r)sarien, wohlgevollmächtiget nach Lieffland auff die Tractaten zu gehen, bey seiner Zeit bereit gewesen.

Den 22. Aprilis kommt Zeitung, daß die Röm. kayserlichen Ambassadeurs und Räthe Augustin von Meyern, Horatius Wilhelmus Calucius mit ihrer gantzen Suite von dem Dworanin Iwan Afonasiewitz Zelabowskij zu Kokenhausen entfangen sind, von da sie gerade auff Moskow zu gehen resolviret.

Den 4. May ist der Diak Iwan Tatarinow aus der Tartarey von dem crimmischen Chan nach Moskow mit gar schlechter Verrichtung angelanget.

Den 12. May ist der crimmische Abgesandte Machmet zu Moskow arriviret.

Den 15. May sind die Röm. kayserlichen Ambassadeurs von Meyern und Calucius, 22 Personen stark, zu Moskow arriviret und mit grosser Pracht entfangen worden, also daß der gantze Czar. Hoff, die Cammerherren, Stolniken und Hoffjunker und bey 15.000 Pferde wohlmundirter Cavallerie, auch bey 20.000 Mann Infanterie mit fliegenden Standaren und Fähnlein, auch gerührten Feldspiel sie zu entfangen entgegen gerüket bis ins Feld hinaus, eine halbe Meile von der Vorstatt. Es ward auch denen H. Ambassadeurs eine prächtige Carosse von 6 Pferden, welches vor diesem keinem einigen frembden (90v) Ambassadeur wiederfahren, weilen sie allezeit zu Pferde einreiten musten, entgegen geschikt, auch die russischen Ceremonien des Absitzens und wegen der Oberstelle im Einzuge, wie vorhin gebräuchlich worden, gantz nicht observiret, sondern den Ambassadeurs in allem ihr Wille gelassen, welches noch keinem einigen Ambassadeur, so lange Moskow stehet, wiederfahren ist.

Den 17. Maj hatten die tarterschen Abgesandten Audientz, welche den Bogen sehr hoch spanten, praetendirend, daß der Cron Polen alle und jede occupirte Örter alsobald eingeräumet, ihre und auch die pol. Leüthe, so in itzigen und vorigen Kriege gefangen worden, alle sämptlich auff den gringsten nach erlaßen, die von den zaporowischen Kosaken unter russischem Schutz übrige Rebellen der Cron Polen ex nunc ausgeantwortet, die dohnische Kosaken abgeschaffet und dem grossen Chan alle manquirende Peltzwerk und Ducaten, die etzliche Jahre her nicht erleget worden, stündlich gezahlet, auch die russische Gefangene, so bey ihnen sind, in dem Preiß, wie sich einige derselbst geschätzet hätte, vor gute Ducaten und Reichsthaler rantzioniret werden möchten. Wann, alle die Puncta bewilli(91r)get, ihnen völlige Genüge geschehen, solte die vorige Freünd- und Brüderschafft zwischen dem Chan und Ihro Czar. Maytt. aus Moskow wieder reassumiret und erneüeret werden.

Den 18. May haben die Kayserliche bey Ihro Czar. Maytt. öffentliche Audientz gehabt. Nach der Congratulation ward die alte unter beyderseits Antecessoren wohl und löblich gepflegte Correspondentz und Freündschafft nicht allein bey den Potentanten zu handhaben, sondern auch fest bey selbiger Continuation zu beharren gesuchet, in dem Ihro Röm. Kayserlichen Maytt. gutte Inclination und Geneigtheit und bezeüget, im übrigen umb eine Conferentz angehalten.

Den 20. May sind die Röm. kayserlichen Legaten mit den von Ihro Czar. Maytt. Deputirten Bojaren und Räthen, dem nechsten Bojaren und Statthalter zu Kasan Knias Alexej Nikititz Trubetzkoy, dem Bojaren und Statthalter zu Susdall Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow, dem Okolnitzey und Zeügmeister, auch Statthalter zu Rzow Bogdan Matthwewitz Chytraho und der Gesandtschafften Cantzler Almar Iwanow, zur Conferentz gewesen, offerirten. zwischen Moskow und der Cron Polen das langwierige Bluttvergiesen abzuschaffen, Ihro Röm. Kayserlichen Maytt. Interposition. Nur wegen der Titul, daß Ihro Czar. Maytt. (91v) in Ihro Kayserlichen Maytt. Brieff nur Großmächtiger und Großmächtigster, auch von den Legaten nicht Czar. Maytt., sondern nur Czar. Großmächtigkeit tituliert ward, begunten sich einige Controversien zu erregen.

Den 24. May haben die Kaiserlichen die andere Audientz gehabt, und sind die schrifftliche Testimonia, wie von alters her von Ihro Röm. Kayserlichen Maytt. an Ihro Czar., auch dero beyderseits Antecessoren die Titel geschrieben und ein Reden, von dero Gesandten gebracht zu werden, auffgeleget, demnach die Kayserliche bis auff ferneren Ihrer Kayserlichen Maytt. Befehl in Schrifften und Worten Ihro Czar. Maytt. gnüge den vorigen Schrifften zu veneriren und zu ehren angelobten. Dennoch wolten sie alsobald deswegen einen Expressen an Ihro Kayserliche Maytt. ergehen lassen, was in dem ferner dero Wille und Befehl seyn würde, zu vernehmen.

Selbigen dito bekahm der Crimmische seinen Abschied und ritte malcontent aus dem Schloße.

Den 25. May sind die Kayserliche abermahl zur Conferentz gewesen, und ward Ihro Röm. Kayserlichen Maytt. Interposition von der russ. Seite gar freündlich acceptiret, darneben auch den Kayserlichen zu erkennen gegeben, daß sie nach dem polnischen Hoffe an dero Collegen de Lisola schreiben möchten, daß er sich auff der pol. Seite bemühete, daß sie Ihro Kayserlichen Maytt. Mediation gleicher Gestalt annehmen möchten.

(92r) Den 30. May des Abendts umb 4 Uhr ist der czarische Printz Feodor Alexiewitz zur Welt gebohren.

Den 21. Juni ist durch des Allerhöchsten Gottes Gnade und hülffreichen Beystand der ewige Frieden zwischen Moskow und Schweden durch die Commissarien und Großgesandten von russischer Seite dem Bojaren und Statthalter zu Twier, Knias Iwan Siemenowitz Prosorowskij, dem Stolnik und Statthalter zu Jelatom, Iwan Afonasiewitz Prontzischow, dem Stolnik und Statthalter Riask, Knias Ivan Piotrowitz Boratinskij und dem Diaken Garasim Siemienowitz Dochtorow und Jefim Radianowitz Juriew, von schwedischer Seiten aber durch Bent Horn, Freyherren zu Amine, H. zu Ekebyholm, Müstella und Wiek, Ihro Königlichen Maytt. und dero Reich Schweden Reichsrath, Generalmajor bey der Infanterie und Gouverneur zu Revel und Estland H. Gustav Banner Carlssohn, Freyherren zu Gamle, Korby, H. zu Orby, Kronkernen und Werpeln, Ihro Königlichen Maytt. zu Schweden Hoff- und Kriegsrath und H. Andreas Walwik zu Kordinay, Wattnaer, Ihro Königlichen Maytt. Assistentzrath und dem Secretario des Estlischen Staates, zu Kardies in Löhayschen auff dem bestimmten Tractatsorthe geschlossen worden.

Den 5. Augusti ist der Podiatzey Grigorey Kotaschikin mit einem Brieff nach Schweden gesand, anzukündigen, daß die russ. große gevollmachtigte Gesandten auff der Grentze gnüge des Kardischen Friedensschlusses im October itzlauffenden Jahres mit Ihro Czar. Maytt. Ratification zu erscheinen bereit sind.

(92v) Den 11. September sind die von Ihro Czaar. Maytt. nach Polen abgeschikte Gesandten, der Stolnik Zamiatnia Lewontiew und der Diak Iwan Michaylow, aus Polen zurük nach Moskow kommen, thun Relation, wie daß die Polen das angebothene Armistitium nicht acceptirten, demnach ferner, wegen des Friedens zu handeln, eine Commission bewilliget. Zur selbigen Commission sind von der pol. Seite zu Commissarien deputiret die erleüchte und vielmögende Herren, der hochwürdigste Mikolay Prazmowskij, Bischoff zu Lutzk, der Cron Polen Reichscantzler, H. Stanislav von Potok Potockij, Palatinus Cracovensis, der Cron Polen Großgeneral, H. Jan Paul Sapieha, Palatinus Wilnensis, des Großfürstenthumbs Litthauen Großgeneral, H. Michael Casimir Radziwil, Fürst zu Olita und Nieswies, Kapelan von der Wilde, H. Jeronimus Wierbowskij, Woiwod von Sieratzk, H. Gürgen Carl Chlebowitz, Generalgouverneur von Szameyten, H. Stephan Tzernetzkij, Palatinus Russiae, H. Georgius von Wischnitz und Jaroslaw Lubomirskij, Großmarechall und Feldherr der Cron Polen, H. Christoph auff Baksna Zawischa, Großmarechal des Großfürstenthumbs Litthauen, H. Lestzinskij, Cammerarius (93r) R[zeczy] P[ospolitej], H. Alexander Naruschewitz, Untercantzler des Großfürstenthumbs Litthauen, H. Vincentius Corvinus Gonsewskij, Großschatzmeister und Feldmarechal des Großfürstenthumbs Litthauen, H. Andreas Morstein, Referendarius R[zeczy] P[ospolitej], H. Ciprianus Paulus Brostowskij, Referendarius et Notarius M. D. L., H. Jan Chropowitzkij, Succamerarius Smolenscensis etc., etc.

Den 12. Septemberis ist der Abgesandte Zamiatnia Lewontiew, auch der Lowtzey Lukomskij Mislischewskij bey dem gefangenen General Gonsewskij gewesen.

Selbigen Tag sind zu den pol. Tractaten von russ. Seite selbige Commissarien, so vorm Jahr zu Borisow gewesen, deputiret worden.

Den 17. September ist der General Dolgorukow zum Auffbruch nach Smolensk bis an den Winterfrist gegeben.

Den 23. September hat der Mislischewskij seinen Abschied bekommen, soll vor 114 Personen gefangener Russen auf der Grentze, sobald er selbige Gefangene lieffert, von dem Major Lew Borikow 32.800 Rthl. in specie und 10 Zimmer gutter Zobeln entfangen.

(93v) Den 28. September sind die Gefangene, so nach Nisni Nowgrod verschikt gewesen, wieder nach Moskow gebracht.

Den 7. October haben die zaporowischen Kosaken unter des Serko Commando etzliche gefangene Tartern (so von dem crimmischen Chan nach Schweden und Dännermark in Gesandtschafft verschikt gewesen und auff ihrer Zurükreise von den Kosaken erhaschet worden), auch etzliche dänische Brieffe, an den tarterschen Chan, auch seinen Vizir Seviraga geschrieben, nach Moskow gebracht.

Den 29. Octoberis ist der General Chowanskij abermahl von dem Marechal Zoronskij und der confoederirten littauschen Armee unter Kuschnikowe Gerey aus dem Felde geschlagen, auch sein Sohn Piotr Chowanskij, viele Obersten, Oberstlieutenants und andere Officier gefangen worden.

Den 1. Novemberis ist der Reichsrath und Hoffwoyvod Boris Iwanowitz Morosow eines ziemlichen Alters Todes verblichen und in dem Kloster Tzedow bestätiget worden.

Den 3. Novemberis ist der nach Schweden abgeschikte Courier Gregorey Kotoschichin zurük gekommen, bringet mit, daß die schwedischen Großgesandten mit Ihro Königlichen Maytt. Ratification, sich auff der Grentze einzustellen, fertig sind.

Den 4 November ist der Cantzler Almar Iwanow bey denen keyserlichen Legaten gewesen, welche die Proposition wegen der Assistentz wieder den Türken im Nahmen Ihro Römische Kayserliche Maytt. schrifftlich übergeben.

Den 2. Decemberis ist des Marechals von der confoederirten littauischen Armee Zuronskij Courier Jan Sokolowskij mit einem Brieff nach Moskow kommen.

Den 3. December ist der von Ihro Czar. Maytt. zu dem Könige in Polen abgefertigte Courier Piotr Dolgowa von dem Könige aus Polen, welchen er auff der russischen Grentze zu Glubok unter Polotzk angetroffen, zurük nach Moskow kommen (der König in seinem Brieff resolviret sich zum Frieden, obgleich itzo unlängst seine Confoederirten eine merkliche Victorie erhalten), nicht ungeneigt und giebet zu verstehen, daß seine Commissarien, so zu den Tractaten verordnet, nicht allein im Januario künfftigen Jahres, sondern noch in jetzigen Monath December auff der Grentze fertig und je ehe, je lieber zusammenzutreten und einen reputirlichen festen Frieden zu schliessen bereit und gewollmächtiget sind.

(94v) Den 4. December hat des Marschalks Zuronskij Abgesandter mit dem Okolnitzey Radion Matthwewitz Streschnow und dem Cantzler Almar Iwanow conferiret, aber den Brieff, so der Marschalk und die confoederirten Litthauer an Ihro Czar. Maytt. dirigiret, ihnen keines Weges abgeben wolen, bis endlich, halb gezwungen, er selben auff den Tisch geworffen und diesen Despect (welcher der litthauischen Armee in dem, daß ihren Brieff Ihro Czaar. Maytt. selbst abzugeben nicht zugelassen werden) zu mainteniren, wann dero Courier bey ihnen anlangen werden, bezeüget. Im Brieffe aber ward im Nahmen der gantzen Armée begehret, daß Ihro Czar. Maytt., im Fall sie einigen Frieden zu erhalten wünschen, erstlich vor allen Dingen den gefangenen General Gonsewskij seiner Banden entledigen möchten, auch wegen der anderen Gefangenen eine Generalauswechselung anzuordnen belieben wolten.

(95r) Den 8. December ist abermahl eine Abgesandtschafft nach Polen, der Stolnik Afonasey Iwanowitz Nesterow und der Diak Iwan Michaylow, noch umb ein Armistitium anzuhalten abgeordnet, weilen den russischen Commissarien ohne geschlossene Armistitio auff der Grentze zu kommen nicht vor rathsam erachtet wird.

Den 20. December ist nach dem abgesandten Stolnik Afonasey Nesterow Befehl nachgeschikt worden, daß er bis fernere Ordre sich in Smolensk verweilen und nicht weiter reisen solte.

Den 22. December ist der Confoederirten Abgesandter Sokolowskij bey dem Okolnitzey und Hoffmarschalk Feodor Michaylowitz Rtischew zur Conferentz und endlich auch zur Mahlzeit gewesen, daß er auch seine anvertraute Negotie auff einen gutten Zwek setzete, also daß einer ziemlichen Verrichtung Effect sich bliken ließ.

Dito ist auch dem Abgesandten Nesterow ein anderer Brieff und Ordre, also bald seine Reyse nach Polen fortzusetzen, ertheilet worden.

(95v) Den 31. December ist der Dworianin Iwan Afonasiewitz Zelabowskij in Gesandschafft zu dem Marschalk Zuronskij und der confoederirten littauschen Armee abgeordnet, umb bey selbigen ein Amistitium auszupractisiren. Erstlich aber solte er zu dem General Chowanskij gehen, damit er nur in dessen und nicht in Ihro Czar. Maytt. noch des gantzen russischen Reichs Nahmen die Praetension wegen des Stillstandes anfangen und bestetigen möchte.

Selbigen dato hat der Confoederirten Abgesandter Sokolowskij von dem Bojaren Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow und dem Hoffmarschalk Feodor Michaylowitz Rtyschew seinen Abschied bekommen.

Suplement des 1661n Jahres

Nachdem die Cron polnische Armeen unter Commando des Palatini Cracovienses, auch Generalissimi Herren Stanislao Potoсkij und des Reichs Hoffmeisters und Feldmarschalks Georgi Lubomirs(96r)kij die berühmte Victorie wieder die russische Armee unter Kotelnik erhalten und den Feind gäntzlich vor diesmahl aus dem Felde getilget hatten, fingen sie (wie es den gemeiniglich der Polen betrübte Weise ist, daß sie nimmer ihre Victorie zu verfolgen und das vorstehende Glük zu temperiren wissen) eine Confoederation an wieder ihre Generalitet, vorgebend, als ob selbiger Ursach wäre, daß die Armeen in so langen Jahren keinen Sold genossen und ihre Bezahlung von der Cron nicht hätte erhalten können, richteten demnach untereinander einen Bund auff und erwehlten aus ihren Mittel bey wärender Confoederation zu ihrem Regimentsverwalter einen hussarischen Lieutenant mit Nahmen Jan Swiederskij, verbunden und verschwuren sich also, einer bey dem andern Leib und Leben, Ehr und Gutt aufzusetzen und nicht ehe diese Verbündnis auffzuheben, bis sie in allen in ihrer Confoederations auffgerichteten öffentlichen Schrifft specificirten Puncten, bey den sie bis an den letzten (96v) Blutstropffen halten und von selbigen keines Weges abstehen wolten, zur Gnüge von Könige und der Republique contentiret und befridiget wären. Die übrigen Regimenter, Standaren und Fähnlein aber, die sich zu diesem Bunde nicht verstehen und der Republique verpflichtet bleiben wolten, wurden von den Confoederirter mit bewehrter Hand gewaltsahmer Weise zur Conjunction gezwungen und die auffgerichtete Puncta mit zu unterschreiben genöthiget. Endlich lagerten sie sich in der Gegend bey Reusch-Lemberg und gaben dem Könige und der Republique ihr gantzes Vornehmen durch ihre Abgesandten zu erkennen, daß sie nehmlich ihrer Pflicht, in der sie der Republique verbunden gewesen, gäntzlich geeüssert und nicht ehe zu einigem Gehorsahm sich einfinden, vielmehr solange ihres Willens und Wohlgefallens Beliebung nach im Reich hausiren, königliche, geistliche und Senatoren Gütter überziehen, unter sich partieren und der Armee vor ihren restirenden Sold confisciren wolten, bis sie gäntzlich und zur Gnüge in allen ihren Petitionen contentiret und befriediget wären. (97r) Unterdessen rükte dennoch, die gehabte Victorie zu verfolgen, der Tarter und die den Polen gehuldigte Cosaquen wieder den Moscoviter ferner fort, welcher alsobald, andere neue Armeen aufgerichtet und mit allerhand Nothdurfft versehen, sich an die Grentzen, seines erlittenen Schadens zu erscheinen, praesentirte. Weswegen dan die tartar- und cosaquischen Trouppen bey der Cron Polen (weilen sie allein der Moscovitischen Armee nicht gewachsen wären) Assistenz zu suchen genöthiget würden, könten aber gar keiner vor diesesmahl mächtig werden, ohne etliche wenige Standarten, so den Confoederirten entgangen und der Republique Seite hielten. Die Confoederirten aber wolten sich zu keiner einigen Sachen verstehen, sondern gaben zur Antwort, daß sie nicht ehe aufbrechen und wieder den Feind ziehen wolten, sie wären denn von dem Könige und der Cron in allen ihren Praetensionen befriediget. Dennoch konten die Tartern und Cosaquen vor diesmahl an den Moscovitern wenig gewinnen, sondern musten, nachdem sie die Gebiethe etwas verheeret und danebenst ein Theil der ihrigen eingebüsset, wieder abmarchiren. Die littausche Armee, so unter Commando des Palatini Wilnensis und Großgeneralen Paul Sapiha wie auch des Generalwagenmeisters Michailo Patz stunden, thaten auch desgleichen und machten eine Verbundnüß wieder die Respu(97v)blique und ihren Generalitaet, erwehlten auch aus ihren Mitteln zum Regenten einen hussarischen Lieutenant, Casimir Dadzibog Zuronski genand, nahmen ihr Hauptquartier zu Kobrin und theilten alle Landgüter, sie möchten zu kommen, wenn sie wolten, der Armee anstatt ihres Soldes aus, ohne derer Adelschafft so mit ihnen die Confoederation gutwillig unterzeichnen und sich mit in ihre Rolle hatten schreiben lassen. Weilen aber die Hauptstadt Wilna in Litthauen annoch mit russischer Besatzung besetzet ward, konte die Armee, wie gerne sie auch wolte, keine Sicherheit im Lande haben, musten demnach theils Regimenter mit der nunmehr halbjährigen Belägerung zu continuiren unter der Festung nachgelassen. Ihro Königliche Maytt. in Polen Johann Casimir aber, diesen gefährlichen Zustand seines Reiches vernehmend, gebrauchte allerhand Mittel, die böse Intention der Armeen zu moderiren und sie wieder den Feinden der Republique, den Russen (unter dessen schweren Joche noch viele Provincien, Städte und Leüthe des Reiches winselten), aufzumuntern, damit ihm seine geschwächte Macht wieder zu verstärken, bekommen würde. Aber es wolte weder Vermahnen noch Bitten helfen, weswegen Ihro Königliche Maytt., nachdem sie sich wieder den Einfall des Feindes auf der Cron Gräntzen der Tartarn und der Cosaquen (98r) Treue versichert hatten, selbst nach Litthauen sich zu begeben und die Armee in Verfolgung der Victorie wieder den Feind zu animiren, vernehmen musten. Aber ehe Ihro Königliche Maytt. die littauschen Gräntzen erreichet hatten, lieff Zeitung ein, wie daß der russische General Knes Ivan Andrewitz Chowanskij mit einer wohlmundirten Armee von 20.000 Mann zu Pferde und zu Fuß Wilde zu entsetzen im Anzug wäre, auch bereits aus Polotzko aufgebrochen wäre. Dennoch Ihro Königliche Maytt. der Littauschen, obgleich gäntzlich wegen einiger in verflossener Zeit von der Generalitaet erlittenen Injurien und Vorenthaltung ihres Soldes confoederirten Armee die vorstehende Gefahr ihres Vaterlandes zu erkennen gebend, des Feindes Intention vorlegte, bittend, daß sie vor diesmahl der Republique die verpflichte Schuldigkeit und Ihro Maytt. als dero mit Eyde verpflichteten und gehuldigten König und Herrn diese Treue erweisen wolten und den herannahenden Feind ferner ins Land zu gehen verhindern möchten. Dennoch konte die Armee, welche einen tapfferen und dem Vaterlande getreuen Marechal Zuronskij erwehlet hatte, diesen Ihro Königlichen Maytt. lautseeligen Anbringen nicht contradiciren, sondern machte sich in der Eil auf und traff den anmarchirenden Feind unter Kusnikowij, allda sie auch also bald mit ihn in Action gerieth und ihn totaliter aus (98v) dem Felde schlug. Die meiste Amunition und Bagage wurde denen hungrigen Littauern zur Beute. Bey 600 Officier und vornehme russische Edelleute (unter welchen auch des General Chowanski ältester Sohn, Kn. Pieter Chowanskij) wurden gefangen, auch 40 Standarten und Fähnleine erobert. Weilen aber H. Königliche Maytt. auch in der Nähe zu Gluboka arriviret war, wurden alle Gefangene aus Respect demselben praesentiret und die russische Estandarten und Fähnleine zu dero königliche Füsse geleget. Jedoch verblieb die gantze Armee bey ihren conceptirten Confoederationspuncten, bis sie in ihren Petitionen contentiret würden, doch dergestalt, daß unterdessen dem Feinde über die itzige Gräntze zu gehen und dem Vaterlande einigen Wiederwillen zuzufügen, nimmermehr zugelassen, sondern ihm allenthalben mit bewehrter Hand begegnet werden solte. Von Gluboka begaben sich Ihro Königliche Maytt. nach der Wilde, selbige langwierige Belagerung zu kürtzen. Ehe sie aber anlangten, hatte die russische Besatzung nicht allein das Schloß, sondern auch ihren Gouverneur Kn. Danilo Jefimewitz Mischetzkij mit etlichen Officiren, welche bey sich beschlossen hatten, noch einen Sturm auszuhalten, wenn aber selbiger nicht gelungen würde, nach einem Pallast sich mit all dem Volke (allda (99r) der gantze Schatz, Amunition und beste Sachen hingethan waren) zu reteriren und sich selbst zu sprengen, den pölnischen Völkern übergeben. Diesem Gouverneur, Kn. Danilo Meschetzkij, grauete, den Polen in die Hände zu gerathen, weilen er viele unchristliche tyrannische Proceduren in der Besatzung an den polnischen in der Wilde wohnhafften Leüthen verübet hatte, denn er grausahm tirannisirte, daß es unmüglich zu beschreiben. Denn nachdem er währender Belagerung alle Manßpersonen durch greuliche unterschiedene Marter und Pein hingerichtet hatte, ließ er endlich auch die polnischen Weibsbilder durch allerhand Tortur zu Tode plagen, theils wurden bey den Rippen an Haaken gehenket und so lang gehalten, bis sie den Geist aufgaben. Viele, so schwanger, haben also hängend gebohren und sich also mit der Frucht zu Tode geplaget, andern ist das Maul mit Pulver gefüllet und angesteket. Viele sind mit Peitzschen zu Tode gepeitschet, gespiesset, gebraten, gesenget und gebrennet worden. Nun wuste er, daß gar viele bey der pol. Armee verhanden, die durch seine unmenschliche Tyranney theils ihre Eltern, theils Schwestern und Brüder, Weib oder Kinder verlohren hätten. Demnach konte er sich ein gewiß Facit machen, wie ihm seine Boßheit möchte belohnet und recompensiert werden. Deswegen wolte er (99v) viel lieber selbst sein eigener Henker werden und von seinen eigenen Händen, die viel unschuldig Blutt vergossen hatten, den Todt, welchen er wuste, verdient zu haben, nehmen, denn daß er deswegen öffentlich seinen Feinden Red und Antwort geben und seiner greulichen Thaten wegen vor der gantzen Welt solte berichtiget werden. Demzufolge er mit 7 Officiers, so ihm treu und seiner Tyranney Mitgenoßen waren, allen Schatz an einen besondern Ort im königlichen Hoffe, auch das Pulver tragen und den andern anbefehlen ließ, daß sie noch einen Sturm von den Polen aushalten, wenn aber der nicht gelingen würde, an diesen Ort sich retirieren und mit den Polen accordiren solten. Er aber und seine 7 Getreuen hatten beschlossen, als dann, wann alle das Volk in einem Saal sich versamlet hätten, das Pulver anzusteken und sich also mit allem Schatz und Leuthen in die Lufft zu sprengen. Weilen nun dieses sein gottloses Vornehmen von den andern gemerket, als wolten sie nicht länger den Effect der bosen Intention zu verhindern warten, sondern grieffen den Gouverneur und seine Getreuen mit ihm, schmiedeten sie in Eisen und übergaben die Festung nebst sie den Polen. Der Gouverneur ward endlich wegen vorgedachten vielen unerhörten unchristlichen Thaten, so er verübet hatte, auch umb seines Hochmuths und stoltzen Worte, die ihm, (100r) als einen gefangenen Tyrannen, dem königlichen Pardon praesentiret ward, nicht anstunden, durch ein öffentlich Decret, da seine Tapfferkeit und Treue, die er seinen Herren, Ihro Czar. Maytt., und dem russischen Reich bezeuget hätte, hochgerühmt, sein grosses Ungelük, darinn ihm seine Tyranney gestürzet, beklaget und wegen vielen Injurien und unchristlichen Thaten, die er verübet, das Urtheil, nehmlich der Todt, den er von Rechts wegen durch viele Marter und Pein zu leiden wohl verdienet, Ihro Königliche Maytt. aber, diesem allen vielmehr sich fürstlicher Güttigkeit den der gestengen Gerechtigkeit gegen ihn als einen Feinde gebrauchend, nur das Flehen, Winseln und Wehklagen der armen bedrengten Unterthanen, die durch seine Tyranney die ihrigen verlohren hätten, zu befriedigen, ihn zur Enthauptung verurtheilen ließen, publiciert ward. Weilen aber die Enthauptung durch keinen Henker, sondern durch eine andere Person zu verrichten vor gutt angesehen ward, demnach erboth sich des Gouverneurs eigener Koch, den er auch vielleicht nicht wohl tractiret hatte, ihm diesen letzten Dienst zu erweisen. Weilen er aber von seiner Nation, nehmlich ein gebohrner Russe war, ward ihm diese Charge zu bedienen zugelassen, welcher ihn den nach russischer Manier mit einer Axt enthauptete, und nach der Enthauptung (100v) ist er fein reputirlich in der Kirche des Heiligen Geistes in einem rusischen Kloster zur Erden bestetiget worden.

Den rebellischen Mohilowianern (so die vielfältige angebothene königliche Gnade und der Republique wohlmeinende Persuasiones offt verachtet und hindangesetzet) wird das russische Tractament auch je länger, je bitterer, als daß sie endlich zu andern Gedanken zu schreiten und die gefährliche Suiten dieses schweren Joches zu deliberiren begunten, metzelten demnach die russische Besatzung nieder, nahmen die Gouverneurs, Knes Simon Gorschakow und Mattwiey Poluichtow, auch einen teutschen Obersten, Johann Drellen genand, gefangen, schikten selbige zum Könige und übergaben sich also wieder unter der Cron Polen Schutz, umb Amnestie und Verzeihung ihrer vorigen Fehler bittend, welche ihnen dann willig pro hac vice condoniret und gnädigst ertheilet wurde.

Desselben gleichen that auch das Städtchen Desna auff den Don Strom gelegen. Polotzk und Witepsk hatten sich zwar auch wohl etwas im Sinne, aber ihr Vornehmen ward gar zeitig verrathen, welches denn vielen Vornehmen von Adel und guten Bürgersleuten das Leben (101r) kostete. Smolensk ward auch etwas berichtiget, hatte aber keinen Grund, weswegen es nicht mehr, als eine bessere Vorsichtigkeit bey den Russen verursachte.

Es rükte auch im Herbst der Tartar mit seinem Schwarm auf die Moscovitische Gräntze zu und bekam durch geschwinde Einfelle und Partheyen viele Beüte und Gefangene, plünderte und verwüstete, was ihm nur vorkam, ward aber endlich, weilen er von den Polen gantz keinen Succurs erwahrten kunte, von denen Bojaren und Generalen, denen die Gräntzen zu Putiwol und Bielgorod zu bewahren anbefohlen war, mit ziemlichen Verlust der seinigen zurük getrieben, nahm demnach seinen Marche durch die Ukrain und wüste Felder zurük nach Hause, verlohr aber an dem grossen Schnee und von der harten Kälte viel Volks, daß er auch über die Polen, so ihn ins Feld geloket und entlich nicht secundiret hatten, sehr übel zu sprechen und recht malcontent war.

Den Kaufleuten in Moscau, so frembden als einheimischen, ward mit Zobeln, Pottasch, Hempff, Talch, Juchten, Flachs und dergleichen Waaren zu handeln verbothen, weilen alle die Waaren allein aus dem czaarischen Schatz eingekaufft und inskünftige verkauffet werden solten, wer aber von diesen Waaren eine Partey (101v) aufgekaufft hatte, muste aus dem Schatz selbigen Preiß, so er dafür an silberner Müntze oder guten Reichsthalern und Ducaten gezahlet hatte, an kupfferne Müntze, die schon dreydoppelt gegen der silbernen galte, ausm Schatz annehmen und die Waaren abgeben, welches denn der Commercie einen grossen Disgusto verursachte und sowohl denen einheimischen Kaufleuten als Ausländern grossen Schaden thate. Der Preiß jeglicher Waare nahm in kurtzer Zeit zu, und ward jegliche Waare theuer. Die kupfferne Müntze gerieth in grossen Abschlag, also daß Reichsthaler allbereits zu 5 Rubel galte, obgleich vor weniger Zeit die Müntze einen gleichen Preiß und Würde hatte. Diesem ungeachtet wolte die Obrigkeit bey solcher schleinigen Veränderung in diesem allen nicht consideriren, sondern wechselte selbst die kupfferne Müntze vor den Preiß in ihrem Schatz und gaben sie ihren Bedienten gleich der silbernen Müntze zur Gage an, und darwieder durfte kein Wort gesprochen werden. Es waren auch absonderliche Leuthe darzu geordnet, so all die Waaren vor kupfferne Müntze, sie möchten gelten, was sie wolten, einkauffen aus dem Schatz, aber musten sie vor gutte silberne Müntze Reichsthaler und Ducaten bey dem Porte zu Archangel an die ausländische Schiffe verhandelt werden, und hirdurch wolte (102r) man den durch diesen Krieg ausgeleerten Schatz wieder füllen, aber es gereichte zu einer grossen Theurung im Lande, also daß auch ein Maaß Korn, welches vorm Jahr vor 20 Altin kupffer oder silberne Müntze gekauffet ward, 12 Rubel galte. Die andere Victualien wurden auch alle nach dieser Würde verkauffet, aber den Bedienten, so sich von Czar. Soldt nehren musten, geschach grosses Unrecht, welches den gar schlechten Appetit zu treuen Diensten verursachte.

Das 1662ste Jahr

Den 7. Januarii ist der Confoederirten Abgesandter Sokolowskij Moscau abgereiset.

Den 12. Jan. war in Moscau ein grosser Allarm von den Tartern, welche in unterschiedlichen Orter ins Reich hineinbrachen.

Den 18. Jan. ist der Podiatzey Piotr Dol[g]owa mit einem Brieffe von dem Bojaren und Statthalter zu Susdal Knes Jurgi Alexiewitz Dolgorukow und den Hoffmarechal Feodor Michaylowitz Ribischew an den Zuronskij und der confoederirten Armée abgefertiget, anzukündigen, daß der gefangene General Gonsewskij und alle pol. Gefangene den 12. Martii itzt lauffenden Jahres auf der Gräntze zu Smolensko solten gelieffert werden, daß also auch die Ruß. Gefangene, so in Polen und Litthauen verhanden, zu Auswechselung möchten gestellet werden.

Den 20. Jan. ist Zeitung einkommen, wie das die Tartarn unter Sewsk von dem Bojaren Grigorey Siemienowitz Kurakin geschlagen und ihr Sultan, der Diwletscha Mursa Schirenskij, gefangen.

Den 24. Jan. kommt Zeitung ein, daß der Bojar Knes Ivan Ivannowitz Lobanow Rostowskij den crimischen Chan unter Putiwol geschlagen und zurük getrieben.

Den 25. Jan. ist der gefangene tartarische Mursa Diwletscha Schirenskij zu Moscau eingebracht.

Den 30. Jan. ist an den Dworanin Ivan Zelabowskij, der nach den Confoederirten deputiret war, Befehl geschikt, daß er sich zurük wenden solte.

Den 3. February ist der gefangene tartarische Mursa, weil er in seinen Banden weder essen noch trinken wolen, gestorben.

Den 9. Febr., nachdem Zeitung von Smolensko eingelauffen, daß die pol. Commissarien schon lange der unsrigen auf der Gräntze zu Sklow erwarteten, sind auff die Tractaten zu Commissarien deputire der vornehmste Bojar und Statthalter zu Kasan Knes Nikita Ivanowitz Odojewskij, der Bojar und Statthalter zu Twer Knes Ivan Siemenowitz Prosorowskij, der Hoffrath und Statthalter zu Schutzk Afanasey Laurentiewitz Ardin-Nasczokin, der Gesandschafften Cantzler Almaz Ivanow und der Diak Feodor Michailow.

(103r) Den 13. Febr. ist ein Lieutenant, Timofey Kischkin, mit Ihro Cz. Maytt. Brieffe zu dem König in Polen abgangen, anzudeüten, daß sie ihre Commissarien deputirt, welche auch alsobald nach Smolensko, die Tractaten auf der Gräntze fortzusetzen, abreisen würden. Ein ander Courier, der Podiatzey Ivan Kasarinow, ging mit der Commissarien Brieff zu den pol. Herren Commissariis, andeutend, daß sie schon von Moskow auffgebrochen wären und ersuchend, daß denen Herren Pol. etwas auf ihre Ankunfft, weilen der Weg itzo sehr böse, zu warten belieben möchten.

Den 15. Febr. ist von den pol. Commissarien, nehmlich von dem Herren Jeronimus Wierbowskij, Palatino Sirad[skij], Herren Carolo Georgio Chlebowitz, Duc. Zamay[ten] Guber[nator], Herren Stanislao Sarbiewskij, Palatino Mazo[wieckij], Herren Christophoro in Baschna Zawischa, March[al] m[agnus] M. D. L., Herren Gypriano Paulo Brostowskij, Referendario et Notario M. D. L. Herren Johanne Chrapowieckij, Succamerario Smol[ensis], ein Courier, Samuel Bogdanowitz, mit einem Brieff an unsere Herren Commissarien angelanget, auch noch selbigen Abend bey den unsrigen in Knes Nikita Iwanowitz Odojewskij seinem Hoffe zu Conferentz gewesen. Es ward von pol. Seite höchlich geklaget über der Herren Russen Nachlässigkeit, daß selbige genüge voriger Resolution auf den im Januario angesetzten und hernach von Ihro Königlichen Maytt. auch im vergangenen December zu den Tractaten bewilligte Termnin sich nicht eingestellet, (103v) weswegen dann sie, die Polen (weilen nunmehr, gantzer 2 Monat auf den Gräntzen wartend, keine einige Wissenschafft von den unsern erhalten), den Schimpff und Despect, so ihnen hiedurch angethan, nicht weiter ertragen können, zu dem, weilen der Ort, da sie stehen, sehr verheeret, wegen Mangel benöthigten Auffenthalts sich von dannen begeben müssen, demnach dergestalt, daß sie obzwar in abgelegenen Örtern theils der russischen Commissarien Respons erwahrten, theils aber zu Ihro Königlichen Maytt. in dieser Sache, so zu Ihr[er] Königlichen Maytt. und der gantzen Republique grösten Despecte von russischer Seite verschleppet worden, ferner Ordre zu erhalten, sich begeben wolten.

Den 18. Febr. sind die Herren zu der pol. Commission deputirte Commissarien, auch vier Cantzleybedienten nach gehaltener Bethstunde in der Hauptkirche S. Marien Verkündigung bey Ihr Cz. Maytt. Hand gewesen und haben ihren Abschied bekommen.

Selbigen Tag sind auch die schwedischen Herren Ambassadeurs, der Reichsrath Herr Bent Horn, der Landrath H. Johan Hasfer, der Assistentzrath H. Andreas Walwink in der Moscau mit der schwedischen königlichen Ratification über den neulich zu Cardies geschlossenen ewigen Frieden angelanget und prächtig empfangen worden. Derer Suite bestund in 150 Personen wohlstaffirte Leute.

(104r) Den 19. Febr. sind die russische Commissarien von Moscou nach Smolensko abgereiset.

Den 24. Febr. sind die schwedischen Herren Ambassadeurs bey Ihr Cz. Maytt. in den quadrirten Saal gegen der Hauptkirche über zur Audience gefordert. Aber sie kamen, mit Pauken, Trompetten und bewehrten Trabanten, auch ihrer gar prächtigen Suite begleitet, bis an den Gang der Kirchen mit den vergüldeten Thürmen. Nach der Abgebung der Ratification überreichten sie noch einen Vollmachtsbrieff und hielten umb eine Conferentz an mit Ihro Cz. Maytt. Bojaren und Räthen.

Den 26. Febr. ist der General Gonsewskij bey den kayserlichen Herren Legaten gewesen wegen Unterredung von etzlichen Privatsachen.

Den 28. Febr. sind die schwedischen Ambassadeurs mit dem nechsten Bojaren und Statthalter zu Kasan Knes Alexei Nikititz Trubetzkoy, dem Bojaren und Statthalter zu Susdall Kn. Juria Alexiewitz Dolgorukow, dem Okolnitzey, Generalzeugmeister und Statthalter zu Rzow Bogdan Matthwewitz Chytrowo, dem Cantzler Larion Dmitriewitz Lopuchin in Conferentz gewesen und haben Ihro Königliche Maytt. in Schweden Interposition zwischen Rußland und Polen offeriret.

Den 3. Martii ist der gefangene General Gonsewskij nebst etzlichen Obristen und Officirs bey Ihro Cz. Maytt. Hand gewesen.

Den 4. Martii haben die schwedischen Ambassadeurs abermahls eine Conferentz gehalten, und ward (104v) vor diesmahl nicht acceptiret, weilen sich der König und die Republique in Polen resolviret hatten, ohne einigen Mediatoren vom Frieden zu tractiren.

Den 5. Martii sind die Herren kayserliche Abgesandte zur Conferentz gefordert, umb zu vernehmen, was ihre eigentliche Resolution sey, ob sie nach Hause zu reysen oder ferner zu warten gesonnen.

Den 6. Martii haben Ihro Czar. Maytt. in Moscau in Praesentz der schwedischen Herren Ambassaduers die zu Cardis neulich auffgerichtete Friedenspacta confirmiret und mit ihrem Eyde auf dem heiligen Evangelio bekräfftiget und beschworen, auch selbige Confirmation schrifftlich verfasset, mit beyhangendem Reichssiegel besiegelt, dem schwedischen Ambassadeur überreichet.

Den 9. Martii sind die pol. Gefangene, der General Gonsewskij und andere, von Mosco nach Smolensko abgeführet.

Dito des Abends in der andern Stunde der Nacht musten die Herren schwedische Abgesandte zur Conferentz erscheinen, aber es gab diese nächtliche Conferentz einen grossen Streit wegen etzlicher Puncten, die in dem aufgerichteten Instrumento Pacis nicht gleich in der russischen und schwedischen Sprache übereinstimmten, nehmlich das freye Commercium und die Erlassung der Gefangenen betreffend.

Den 13. Martii ward der Tolk Philat Adler in der Eil wegen Correction der streitigen Puncten mit einem Brieffe zu den Moscowitischen Großgesandten nach Schweden abgefertiget.

Den 15. Martii wurden denen schwedischen Abgesandten die Geschenke von Ihr Cz. Maytt. abgegeben, waren (105r) auch abermahl des Abends zur Conferentz, musten aber nach langem Controvertiren, weilen die Russen die schwedischen Gefangene, welche ihre Religion angenommen hatten, gnüge dem russischen Original nicht wiedergeben, die Schweden aber laut dem schwedischen Original alle ihre Gefangene zurük haben wolten, unverichter Sachen von ein ander schieden.

Den 27. Martii ist der General Gonsewskij auf Ihro Cz. Maytt. Befehl von Smolensko nach seinem Vaterlande den Dnieper Strom hinab nach Orscha abgelassen worden und seine schrifftliche Parolle hinterlassen, vor sich 5 russische Generals zu stellen, so theilß bey der Сron-, theils bey der littauischen Armee gefangen sassen, nehmlich den Okolnitzy und Woywoden Knes Osip Iwanowitz Scherbaty, den Stolnik Kn. Siemion Lukitz Scherbaty, den Stolnik Kn. Grigorey Afonasiewitz Koslowskij, den Stolnik Kn. Piotr Ivanowitz Chowanskij, den Stolnik Iwan Paulowitz Akinfiew.

Den 4. May ist der Generalmajor Dromonth Bychow zu proviantiren und mit frischer Garnison zu versehen mit 500 Mann zu Pferde und zu Fuß von Smolensk abmarchiret.

Den 10. May ist der aus Moscau von den russischen Commissariis zu den Polen abgefertigte Courier Ivan Kazarinow zurüke nach Smolensk mit einem Brieff nur von dreyen pol. Commissariis angelanget, nehmlich von Herren Chlebowitz, Herren Marechal Zawischa und dem General Gonsewskij, welche den russischen Commissariis wißen laßen, (105v) daß ihre Herren Collegen fernere Ordre zu halten zu Ihro Königlichen Maytt. verreiset und itzo bey dem Reichstage zu Warschau auffwahrteten, so bald aber etwas Gewisses von selbigen einkommen werde, wolten sie es den russischen Commissariis kund thun. Unterdessen möchten sie unverdrossen auf ferneren Bescheid wahrten, weilen dieser Verzug einig und allein von ihrer Nachlässigket herrührte.

Den 12. May ist von den pol. Commissariis ein Courier, Rosdowskij, angelanget, mit vorigem Bericht demnach erholend, daß die russische Commiss. auf ferneren Bescheid vom Reichstage (welchen sie, sobald er einkommen möchte, zu publiciren nicht versäumen wolten) warten solten.

Den 14. May ist der Podiatzey Piotr Dolgowa vom Zumskij und der confoederirten Armee mit einem Brieff an den Dolgorukow und Rtischtzow angelanget, berichtend, daß von pol. Seite zur Auswechselung der Gefangenen allbereits Commissarien deputiret wären, welche sich ungesäumet auf der Gräntze mit den russischen Gefangenen einstellen würden.

Den 28. May ist in Moscau die Princessin und czar. Fräulein Theodosia Alexiewna gebohren.

Den 1. Juni ist der Generalmajor Dromonth mit seiner Partey, die nach Bychow geweseen, zurüke kommen und hat bey 20 Fahnen, 50 Gefangene, unter welchen ein Major Frieße, 1 Cap[itan], 2 Lieut[enanten], 1 Fenrich, auch ein Regimentsstük, auch bey 400 Musqueten, auch etzliche Pauken und Trommeln mitgebracht, die er von den Polen erobert.

(106r) Den 6. Juni ist der Diak Grigorey Bogdanow, umb mit dem Hoffrath Nasczokin in Gesandschafft nach Polen, umb allda den Frieden auf eine neue Manier zu tractiren, zu verreisen, in Smolensk angelanget, soll für die occupirten Örter in Weißreüßen und der Ukrain den Polen Lieffland, welches man von den Schweden nehmen und ihnen geben will, oder baar Geld der Armee zu zahlen anbiethen.

Den 7. Juni ist der Streptzey Juria Lutochin mit der Herren Commissarien Brieff nach Moscau abgefertiget, Ordre zu holen, was ferner zu thun, weilen nicht rathsahm, daß der Hoffrath Nasczokin, ehe und bevor etwas Gewisses von den pol. Commissariis erfolgen würde, auch die vorigen Abgesandten und Courier aus Polen noch nicht zurük gekommen wären.

Den 18. Juni ist der Tolk Danilo Kononow aus Moscau mit Ihro Cz. Maytt. Befehl angelanget, daß genüge vorigem Befehl der Courier Ivan Mikitin alsobald mit Ihro Cz. Maytt. Brieff zu dem Könige in Polen wegen eines freyen Geleites den Gesandten vorgehen, der Hoffrath Nasczokin aber und Bogdanow sich noch bis weiteren Befehl in Smolensk verweilen solten.

Den 22. Juni ist der Podiatzey Iwan Mikitin wegen eines freyen Geleits der Gesandten mit Ihro Cz. Maytt. Brieffe zu Ihr Königlichen Maytt. in Polen abgefertiget. Imgleichen ein ander Podiatzey, Wasili Mikonkyn, mit der Commissarien Brieffe an den Podkomorzy Orschanskij H. Stetkiewitz wegen Abzuge der Besatzung und Aufgebung der Festung Borisow zu accordiren auch den dawesenden Commendanten fernere Ordre zu bringen, abgereiset.

(106v) Den 27. Juni ist der nach Moscau zu Ihro Cz. Maytt. abgefertigte Streptzey Lytochyn zurük nach Smolensk kommen und hat denen Herren Commissarien die Instruction zu den Tractaten mitgebracht, die eusserste Declaration lautete, denen Polen nur bis an das Waßer Beresse zu cediren und von allem abgenommenen nichts, auch keinen einigen von denen Leuten, so zu den russischen Glauben getreten und sich in Dienste begeben, abzutreten.

Den 5. Juli ist der Zyletz Ivan Bogdanow zu denen Herrn Commissarien mit einem Brieffe wegen ihres langwierigen Ausbleibens, auch an die littuasche Armee wegen Auswechselung der Gefangenen, abgefertiget.

Den 16. Juli ist von Ihro Cz. Maytt. aus der Geheimen Cantzley Befehl kommen, daß der Hoffrath H. Nasczokyn sich nacher Moscau zu Ihro Cz. Maytt. begeben solte.

Den 19. Juli ist von der Besatzung aus Borisow ein Fähnrich mit Schreiben kommen, welcher berichtet, daß der Gouverneur Kirilo Chlopow die Festung an den Podkomorzy Orschanskij Stetkiewitz auf Condition eines freyen Abzugs mit alle den seinigen übergeben habe, und nunmehr schon auf der Reyse wäre.

Den 22. Juli ist ein königliche pol. Courier, Stephan Midekscha, mit Ihro Königlichen Maytt. Brieffe an Ihro Czar. Maytt., auch des Generals Gonsewskij und des Marechal Zeronskij Brieffen, zu Smolensk angelanget.

Den 23. Juli ist der Courier Midekscha bey denen Herren Commissaries zur Conferentz gewesen, weilen (107r) der General Gonsewskij in seinem an ihnen geschriebenen Brieff auf mündlichen Bericht desselbigen seine Intention beruhen lässet, berichtet demnach, daß keine Commission ehe und bevor zu hoffen, bis der Hoffrath H. Nasczokyn gnüge der von Ihro Cz. Maytt. dem General Gonsewskij gegebener Declaration bey Ihro Königlichen Maytt. alle Sachen richtig gemachet und alle Puncten, darauff der Frieden beruhen könnte, geschlossen hätte, weswegen er dann zu Ihro Czar. Maytt., umb eine schleunige Abfertigung desselbigen anzuhalten, abgefertiget wäre, desgleichen würden auch die russische Abgesandten und Couriers bey dem königlichen pol. Hoffe bis des Herren Nasczokyns Ankunfft angehalten werden.

Den 25., die kayserlichen Abgesandten begehren durch den dumny Diak Almar Ivanow, daß die Herren Commissarien an Ihro Czar. Maytt. nach Moscau ihrenthalben möchten gelangen lassen, wie daß sie nunmehro ins andere Jahr der Commission wartend, itzo von dem General Gonsewskij erst verständiget wären, daß ihre Interposition zwar von Ihro Königlichen Maytt. in Polen acceptiret, dennoch die gantze Negotie der Commission annoch bis Ankunfft und geschehener Proposition des Hoffraths Nasczokyn suspediret und auffgeschoben wäre. Weilen nun diese Commission lang zu wahrten, ihnen aber Ihro Kayserliche Maytt. expresse Ordre befehlichte, keine einige Sache ohne Ihro Czaar. Maytt. Willen und Wollgefallen vorzunehmen, demnach stünde itzo bey Ihro Czar. Maytt., sie ferner bis zu künftigen Fortgang der Commission, welche sich aufs schleinngste bis Pfingsten (107v) hinaus verweilen müste, in dero Reich zu behalten oder ihnen ihren Abschied nach Ihro Kayserlichen Maytt. zu reisen, werden zulaßen, damit Ihro Kayserliche Maytt. weder sie oder andere ihre Ministres künftig wenig von Nöthen seyn wird, der Commission beywohnen ließen, und wären also in diesem allen Ihro Czar. Maytt. Willen und Befehl nachzuleben resolviret.

Den 26. Juli ist ein Courier, Stephan Ditzkow, von den Herren Commissarien zu Ihro Cz. Maytt. nach Moscau zu der Conferentz des pol. Couriers Medekscha, auch was ferner in ihrer Negotie vorzunehmen und den Kayserlichen ihrem Anhalten Ordre zu bringen, abgefertiget. Selbigen Tag ist auch der Courier Medekscha von Smolensko nach Moscau abgereiset.

Den 28. Juli in der Mittagsstunde ist in Smolensko ein mächtiger Sturmwind enstanden, welcher viele Thürme, Pasteyen und Dächer, theils gantze Gebäude übern Hauffen geworffen, weggetragen und also unmenschlich viel Schaden verursachet hat. Selbigen Tag ist der in Borisow gewesene Gouverneur Kirilo Osipowitz Chlopow mit der abgelassenen Besatzung und zugestatteten Stüken und Munition, nachdem ihn die Polen bis Krasna convoiiret hatten, zu Smolensko angelanget.

Den 2. Augusti ist aus Moscou Ihro Czar. Maytt. Courier mit Brieffen an die Herren Commissarien angelanget. Selbige brachten mit, wie daß den 25. Juli in der Hauptstadt Moscau unter dem gemeinen Mann ein mächtiger Auffruhr entstanden, also daß ein Theil der Rebellen in der Stadt die Häuser zu plündern angefangen, der andere aber vor Ihro Czaar. Maytt. in (108r) Columinsk, eine Meile von Moscau, mit stolzen Worten und gar unhöfflicher Weise umb viele unbillige Sachen anhaltend, erschienen. Aber diese Rebellion wäre Gott Lob (weilen die gantze Soldatesca von diesem bösen Vornehmen nichts gewust, vielmehr selbige Meytherirer zum Gehorsahm zu zwingen sich resolviret hätte) gestellet, nachdem viele von denselbigen erschlagen, die andere aber eingezogen, gehenket, geköpffet und ans Elend verschiket wären, also daß nun nichts Gefährliches mehr zu fürchten ware, daß demnach diesen allen hiesigen Einwohnern auch möchte zu wissen gethan werden. Es sind dennoch bey dieser Rebellion, als gewisse Leüthe, so dazu mahls gegenwärtig gewesen, berichten, etliche 1.000 Menschen umbkommen, meistentheils aber unschuldige Leuthe, weilen dazu mahl ein jeder, so nur auf der Gaßen angetroffen, gefänglich eingezogen und, ob sie gleich nichts von diesem Vornehmen gewust, sondern nur zuzusehen, was passiret, oder an derer ihrer Geschäffte wegen ausgegangen gewesen, also bald gehenket worden.

Den 16. Augusti ist von der littauschen Armée zur Auswechselung der Gefangenen deputirten Commissarien, H. Andreas Wolan, Sendza Oschmianskij, Herr Lipskij, Podstoli Polotzkij, ein Courier, Gluchowskij genend, mit Brieffe an die russische Commissarien angelanget, welche lauten, daß von Ihro Königlichen Maytt. in Polen der Oberste H. Christoph Stetkiewitz, Podkomorzy Orsanskij, auch sie beyde von der gantzen confoederirten littauschen Armee zu der Aus(108v)wechselung der Gefangenen deputiret wären. Demnach möchten auch die russische Commissarien die unsrigen zu dieser Functie verordnen und Ort und Termin ihrer Zusammenkunfft bestimmen.

Den 19. Augusti ist der in der Ukrain von der Cronarmee vor 2 Jahren mit dem General Scheremetow gefangene und bis dato bey dem General Pototzkij in Arrest gewesene Okolnitzey und General Knias Osyp Ivanowitz Scherbaty von Sklow mit einen griechischen Kauffmann, Kyriak genant, welcher ihn vom General Potozkij vor 20.000 Fl[orin] und etzlichen Zimmer Zobeln rancioniret hatte, zu Smolensk angelanget. Weilen aber dieser Woiwod von Ihro Königlichen Maytt. in Polen vor den General Gonsewskij zur Auswechslung nebst andern dreyen deputiert ward, auch ihn der General Gonsewskij in seiner Parol zu erlassen sich verobligiret hatte, alß muste der Grieche ohne Rantziongelder zurük reisen. Selbiger Woywod Scherbatij hat auch bey 10 Personen vornehmer russischer Officier und Edelleute, welche auch ihren Patronen gewisse Rantzion versprochen hatten, auf seine Parol mitgenommen, aber es folgete kein einiger Heller, weilen von der Republique in Polen war declarirt worden, daß nach diesem keine Rantzionen mehr gelten, sondern alle Gefangene Mann gegen Mann ausgewechselt werden solten.

Selbigen dato kam der Courier Ivan Bogdanow so von den Herren Commissarien an die Pol. wegen dero Cunctation, auch zu der littauischen Armee (109r) wegen Auswechselung der Gefangenen.

Den 18. September sind die Woiwoden oder Generalen, so in Polen und Littauen sind gefangen gewesen und vor den General Gonsewskij auszuwechseln geordnet worden, nehmlich der Stolnik Knes Piotr Iwanowitz Chovanskij, Kn. Gregory Afonasiewitz Koslowskij, Kn. Siemon Lukitz Scherbati und Iwan Paulowitz Akimfiew, mit einem Cornet Mikolay Danilowitz nach Smolensk kommen und abgegeben worden.

Den 20. Sept[ember] ist der Medekscha von Smolensk nacher Orscha abgereiset und hat 10 pol. Gefangene von Smolensk auf Parol mitgenommen.

Den 14. October ist von Ihro Cz. Maytt. aus Mosco Befehl angelanget, daß die Commissarien an den Feldmarechal Zuronskij einen Courier mit ihrem Brieffe abfertigen solten und selbigen wissen lassen, wie der Herr Hoffrath Nasczokin als Ihro Czar. Maytt. groß- und gevollmächtigter Gesandter den 9. October von Moscau nach Ihro Königlichen Maytt. in Polen in gar wichtigen und geheimen Sachen abgereiset und seinen Weg auf Neugarden, Pleßkow, Churland und dem Wilkomirschen Gebiethe genommen habe, daß demnach er auff der Wilkomirschen Grentze mit gebührenden Respect möchte empfangen, auch die Armeen angehalten und keine Feindseeligkeit zu üben zugelassen werden, weilen nunmehr sich beyderseits Potentanten zu feindlichen Correspondentzien sich bequähmet und die alte Freund- und Brüderschafft zu erneuern diese Gesandtschafft bewilliget hätten, damit sich der Frieden desto besser möchte stabiliren lassen.

(109v) Selbigen dato ist ein Courier, Iwan Brantzow, von Smolensko mit Ihro Czar. Maytt. Brieff zu Ihro Königlichen Maytt. in Polen abgreiset, anzukündigen, daß der Nasczokin von Moscow auff das Wilkomirschen Gebieth und alsofort in Gesandtschafft zu Ihro Königlichen [Maytt.] wegen grossen und wichtigen Sachen abgefertiget wäre. Demnach möchten auch Ihro Königliche Maytt. dero groß- und gewollmächtigten Gesandte zu Ihro Cz. Maytt. nach Moscow desselben gleichen abgehen lassen, welche auch ein frey Geleit haben solten.

Den 19. October ist von den littauschen Commissarien, nehmlich Herren Paul Sapieha Pal[atino] Wiln[ensis], Herren Georgio Carolo Chlebowitz, Generalgubernatoren des Fürstenthumbs Sameyten, Herren Christoph in Baszna Zawischa, Großmeister des Großfürstenthumb Littauen, Herren Vincentio Corvin Gonsewskij, des Großfürstenthumb Littauen Großschatzmeister und Feldmarechal, Herrn Alexandro Naruschewitz, des Gr[oß]f[ürstentums] Litt[auen] Untercantzler, und Herrn Cipriano Paulo Broztowskij, des Gr[oß]f[ürstentums] Litt[auen] Referendario, ein Abgesandter, H. Jeronimus Komar, pub[licus] Judex und königlicher Hoffjunker, in Smolensko angelanget.

Den 21. Oct[ober] ist der Herr Abgesandter Komar bey denen russischen Commissariis zur Conferentz gewesen, hatt vorbenanter Herren Commissarien Brieff überreichet, welche sich wegen der Verweilung in ihrer fürgenommenen Reyse excusirten und declarirten 4 Ursachen, warumb die angesetzte Commission bis dato keinen Fortgang ge(110r)winnen mögen. Die 1. ist der Hintritt ihres Collegae, Herren Palatini Masoviae, 2. das unvermuthete Beginnen des Generals und Okolnitzey Knias Grigorey Grigoriewitz Romadanowskij in der Ukraine, 3. des Hoffraths Nasczokin Cunctation in seiner vorgenommenen Reyse, 4. die Zusammenrükung der russischen Armee unter Smolensk. Jedoch verheissen sie alsobald, wenn nur dero H. Collegen der cronpol[nischen] Commissarien mit der Instruction anlangen werden, das vorstehende Werk fortzusetzen, daß aber unterdessen von beyden Theilen keine Feindseeligkeiten verübet und zu ihrer Reyse ein freyer Paß vorbehalten werden möchte, weilen sie auch allbereit die littausche Armée bis hieher angehalten, desgleichen ferner anhalten wolten. Wegen der Cron Armée aber hätten sie es an Ihro Königliche Maytt. gelangen lassen, daß auch selbige sich aller Feindseeligkeiten bis Vollenführung des vorgenommenen guten Werkes eussern möchte. Das übrige aber würde ihr Abgesandter ausführlich berichten, welchem sie völligen Glauben zuzumessen ersuchten.

Den 23. October haben die russischen Commissarii einen Hoffjunker, Feodor Wasiliewitz Protasiew, zu Ihro Cz. Maytt. nach Moskou wegen Ordre, was in dieser Sache, weilen nunmehr Nasczokin abgefertiget und ihnen keine Ordre zu tractiren ertheilet wäre, anzugreiffen, abgefertiget, unterdessen dem Abgesandten 2 Wochen zu warten bestimmet, welcher, (110v) obzwar nicht gerne, dennoch es dabey bleiben lassen müste, weilen er sahe, daß keine andere Mittel gelten wolten.

Den 5. November ist der nach Moscau zu Ihro Czar. Maytt. abgefertigte Hoffjunker Feodor Protasiew mit Befehl zu Smolensk angelanget, daß die Commissarien an die Cron Polen gelangen lassen solten, daß sie erstlich durch dazu von beyden Theilen deputirten Hoffjunkern einen gewißen Stillstand zu schliessen und hernach wegen des Ortes und Termins ihrer Zusammenkunfft auch andern zur Commission gehörigen Praeliminairen zu handeln bewilligen solten, und wann dieses Armistitium, auch der Praeliminairtractat von beyden Theilen eydlich bekräfftiget wäre, solten also die russischen Commissarien also fort an die Commissio laut vorhin ertheilter Instruction stifften und werkstellig machen.

Den 7. Nov. hat der pol. Abgesandte Komar gnüge Ihro Czar. Maytt. Befehl seinen Abschied bekommen und soll je ehe, je lieber wegen des Armistitii und, wie bald die H. Pol. sich einzustellen hoffen, durch den russischen Courier, welcher alsobald nach des Herrn Komars Ankunfft, nahmens Stephan Ditzkow, zu dem Herrn Pol. wegen des Armstitii mit einem Brieffe abgefertiget worden, wißen lassen, damit die russischen Commissarien auf was gewisses zu warten hätten.

Von dem 28. auff den 29. Novembr. in der Nacht ist der General Alexander Leßell, ein Mann von 97 Jahren, Todes verblichen. Diesem hat seine nachgelassene Gemahlin von der andern Ehe 25 Kinder und die letzte Tochter 2 Monat vor seinem Tode gebohren, hat mit ihr 30 Jahr gelebt.

(111r) Supplementum des 1662sten Jahres

Ihro Königliche Maytt. in Polen setzte den Ständen der Cron Polen und Großfürstenthumbs Littauen wegen Abschaffung der unter den Armeen eingerissenen Confoederation einen Reichstag zu Warschau. Sie konten aber vor diesmahl durch keinerley Mittel die Confoederirten von ihrem Bunde abbringen, welche gäntzlich eine Satisfaction ihres restirenden Soldes wegen forderten. Weilen aber der Schatz der Cron Polen und des Großfürstenthums Littauen so viel Geld nicht vermochte auffzubringen und aller Vorrath durch diesen langen und mächtigen Krieg gantz verthan war, musten Hauptgelder von jeder Person der Würde nach durch das gantze pol. Reich und des Großfürstenthumbs Littauen einzufordern, consentiret werden, worzu denn eine Commission der cronpol[nischen] Armee zu Reusch-Lemberg und die litt[auische] zur Wilda angesetzet und die vornehmsten Senatoren zu Commissarien deputiret wurden. Die Commission zu Reüsch-Lemberg solte den 2. Augusti s[tili] n[ovi] ihren Fortgang gewinnen, allda denn auch 2 Personen, von der confoederirten Cronarmee deputieret, erscheinen und mit den Herren Commissarien alle Wiederspenstigkeiten und Mißverständnis componiren, der Armee soviel möglich zahlen und ein gäntzlich Contentement und Gnüge durch Bitte und Billigkeit bearbeiten solten. Die littausche Commission in der Wilde solte den 19. Juli ihren Anfang nehmen und bearbeitet werden, daß die Armee aus Liebe zu ihrem Vaterland ein Theil ihres Soldes, was nur möglich aufzubringen, annehmen, (111v) das übrige aber dem verwüsteten Vaterlande schenken möchten und also zu ihrer vorigen Pflicht treten und unter der ordentlichen Generalitet Commando sich begeben wolten. Diese beyde Commissions nehmen zwar auf bestimten Termin ihren Anfang, hatten aber gar langwierigen Fortgang, daß auch das gantze Jahr ohne einigen gewißen Effect drauff ging. Unterdessen rükte keiner von ihnen zu Felde, sondern verharreten bey ihrem Vornehmen und verfaßtem Bunde, daß also der Feind seines Willens und Wohlgefallens auf der Grentze hausirte.

Die russische Armeen waren all fertig und warteten nur, ob es mit diesen Confoederationen zum Schertz oder Ernst ausschlagen würde. Der Okolnitzey und Woiwod Knias Gregorej Gregoriewitz Romadanowskij stund mit seiner Armee zu Bielgrod fertig, hatte auch mit dem zaporowischen General Chmiel und ihm assistirenden tartarschen Sultan bey Perejaslaw einen ziemlichen Scharmützel mit merklichem Verlust der besten Völker von beyden Seiten. Dennoch behielte Romadanowskij endlich das Feld, entsetzte das bloquirte Perejaslaw, ertränkte viele feindliche Trouppen in dem Dnieper und eroberte eine ziemliche Bagage. Der Bojar und General Piotr Wasilewitz Scheremetew lage mit seiner Armee zu Siewsk und bewahrte die Gräntze vor den tarterschen Einfall. Die Neugardische und Pleskowische Armeen unter Commando des Bojaren und Generals Kn. Boris Alexandrowitz Repnin-Obolenskij hatten ihr Hauptquartier zu Opotzka den Littauschen, die auf der Gräntze streiffen, (112r) das Neugardische und Pleskowische Fürstenthumb zu beschädigen. In Smolensk war auch eine ziemliche Menge russischer Völker unter Commando des Okolnitzey und Gouverneurs Knias Piotr Alexiewitz Dolgorukow, welche gleicher Gestalt ihre Grentzen zu defendiren und den Effect der Wilnischen confoederirten Commission abzuwarten, sich fertig hielten.

Ihro Königliche Maytt. in Polen begaben sich selbst mit der gantzen Hoffhaltung nach Reüsch-Lemberg, die Confoederirten persönlich zu besänftigen. Nachdem der russische Abgesandte, der Stolnik Afonasey Niesterow, vom Reichstag aus Warschau unverrichter Sache zu Moscau arriviret war, ward der Hoffrath und Stadthalter zu Schatzk Afonasey Laurentiewitz Nasczokin von Smolensk nach Moscau beruffen, und als ein groß- und gevollmächtigter Ambassadeur an die Cron Polen und Ihro Königliche Maytt. abgefertiget, und nahm seinen Weg von Moscow auf Neugarden, Pleskow, Dunaburg durch Churland und Sameyten nach Warschau. Dieser ungewöhnliche March und die gar zu neüe Vetrauligkeit, auch offt wiederholte Correspondentz des Nasczokins mit dem General Gonsewskij und Feldmarechal Zuronskij verursachte unter den Confoederirten einiges Mißtrauen wieder den General Gonsewskij und Zuronskij, dann sie sich einbildeten, alß ob der General Gonsewskij, in wärender seiner Gefangenschafft von den Russen bestochen, den Feldmarechal Zuronskij auf seine Seite gebracht und nebst ihm etwas gefährliches wieder die Confoederirten und der gantzen Republique vorhätte, welches Feur auch etzliche derje(112v)nigen, so mit ihm in Moskow gefangen gesessen hatten, mitaufblasen halfen ohne einige Fug und Ursach. Demnach stifftete der confoederirten Armee rechter Flügel unter sich ein geheimes Consilium, erwehlten aus ihrem Mittel zum Substituten den Marechall Mozirskij Constantij Kotowskij und commandirten in der Eil 2 Trouppen von Lida (wo sie ihr Hauptquartier halten) nach der Wilde, den einen unter Commando eines Mitgesellen von des Starosten von Szameyten Companie, Novo genand, den andern unter einem mit Nahmen Chlewinskij, umb den General Gonsewskij, auch den Marchall Zuronskij, welche allda der Commission beywohneten, ohne Rumor mit möglicher Geschwindigkeit zu erhaschen, und aus der Stadt wegzubringen, und niederzumachen. Dieses alles ward von den beyden Commendanten treulich verrichtet. Der Nowos erhaschte in aller Geschwindigkeit den General Gonsewskij, der unpäßlich war, auf dem Bette, setzte ihn ohn einigen Wiederstand in seine eigene Karosse und eilete mit ihm, ehe es wer innen ward, davon, zum Stadtthor hinaus. Unterwegens aber ward er durch Flehen und Bitten des Generals beweget, daß er über gegebene Ordre mit ihm der Armee (vor welcher sich der General in seiner Unschuld zu verantworten gedachte) zu nahe kahm, und da sie nur auf 2 Meil Weges noch das Hauptquartier erreichet hätten, war vielleicht solches, daß nehmlich der General umb Frist anhielte, sich bey der Armee zu verantworten, in dem Hauptquartier schon zu wißen gethan, demnach befürchtend, daß nicht unter den Gemeinen, wann er arriviren würde, einige Wiederspenstigkeit (113r) entstehen möchte, ward alsobald noch ein ander Trop, dem Novos zu begegnen und den General auf der Stelle niederzumachen, commandiret, welcher, nachdem er angelanget, ohne Verzug und Wortwechselung den General (nachdem er schon selbst, da er ihr ansichtig worden, ihre böse Intention merkend oder sich vielleicht zu verantworten gedenkend, guttwillig zu ihnen aus der Karosse begeben hatte) niedergeschlossen, marchiereten selbst mit dem gantzen Trop, auch den Nowos, zurük nach Lida und ließen die Leiche aufm Felde unter blossem Himmel liegen. Desselben gleichen that auch der Chlewinskij mit seinem Trop, welcher, nachdem er den Marechall Zuronskij in der Kirche bey der Messe, auf den Knien sitzend, ertappet, selbigen anpakete und mit ihm in der Eil nach dem Stadtthor hinzu eilete, und, da er ihn ein wenig von der Stadt weggebracht hatte, ward er jämmerlicher Weise niedergesebelt. Diese tyrannische Proceduren wolten den Sameytischen Regimentern oder dem linken Flügel, die es allezeit mit dem Gonsewskij als ihrem General hielten, und zwar mit der littauschen Armee zugleich die Confoederation in Abwesen dieses ihren Generals in genere eingegangen und unterschrieben, aber von diesen neuen Actionen nichts gewusst hatten, gantz im geringsten nicht gefallen, beschuldigten demnach den rechten Flügel und wolten die Ursach dieses unchristlichen Vernehmens wissen. Jene aber geben keine andere, denn diese Antwort, wie daß es nicht ohne grosse und erhebliche Ursache, welche nicht ehe, denn auf künftigen Reichstag, allen Ständen des Reiches öffentlich solten dargethan und vorgeleget werden, geschehen wären.

(113v) In der Hauptstadt Moskow lieff auch in diesem Jahr eine gefährliche Rebellion vor, ward aber durch Ernst- und Standhafftigkeit Ihro Czar. Maytt. und Treue der Strelitzen und andrer Ihro Czar. Maytt. und dem Reiche geneigter Leüthe in der Eil gedämpffet, also daß etzliche tausend der Rebellen drüber ihr Leben einbüssen musten. Ihro Czar. Maytt. in Moskow Unterthanen, die Baskirtzen, wurden auch wieder die Obrigkeit rebellisch, streifften das Land bey Uffa herum durch, machten alles nieder und nahmen gefangen, was ihnen vorkahm, stekten Stadt und Dörffer in den Brand und verübten grosse Excessen. Gegen selbige ward der Bojar und Stadthalter zu Murom Knias Feodor Feodorowitz Wolkonskij, mit einer Armee nach Uffa commandiret, konte sie aber in diesem Jahr zu keiner Unterthänigkeit bringen, sondern verlohr in unterschiedenen Scharmützeln viel Volk.

In der Hauptstadt Moskow ging alles durch die kupfferne Müntze über und über und sahe gar gefährlich aus. Viele tausend Menschen wurden wegen einiger Untreu, Mißbrauches und unbilliger Verfahrung mit der Müntze, insonderheit aber die Beampten, denen die kupfferne Müntzhäuser Ausgab und Einnham des Kupffers anvertrauet, auch die Müntzmeister und Müntzknechte eingezogen, ihre alle Gütter confisciret und auff mancherley Weise torquiret, gemartert und hingerichtet, theils wurden nach der Pein in unterschiedene Örter ins Elend verschiket, nachdem (114r) ihnen auch ihre Haab und Gütter confisciret und genommen waren. So halff dieses dennoch zur Sachen gantz nichts, sondern die Theurung nahm von Tage zu Tage so sehr zu, daß es unglaublich zu beschreiben und in wenig Chroniken desgleichen zu lesen ist. Ein Maaß Roggen galt 20 Rubel, 1 Maaß Haber oder Buchweitzen, Grütze, 28 Rubel, 1 Maaß Haaber 10 Rubel, 1 Fuder Holtz 1 ½ Rubel, 1 Fuder Heu, welches ein Pferd in 2 Tagen verzehren konnte, 15 Rubel, 1 Paar russische Stiefel 12 Rubel. In Summa, jegliche Sache war sehr theur, und dieses geschach aus der Ursach, weilen die Bedienten, so Ihr Czar. Maytt. Soldt hatten, die kupfferne Müntze aus dem Schatze vor denselbigen Preiß als die silberne Müntze gegeben ward, wenn man aber etwas davor kauffen wolte, muste es gegen der silbernen Mütze 10 duppelt und drüber gezahlet werden. Dieses verursachte unter denen, so aus dem Schatz lebten, einen grossen Hunger, Kummer und Elend. Der Landmann hatte keine Noth, denn er verkauffte sein Korn und andere Vorrath desto theurer, die Kauffleute auch nicht, welche ihre Waaren nach selbigem Preiß taxirten, auch wohl drüber doppelten Gewin suchten. Zuletzt ward auch bey dieser bösen Müntze das Silbergeld sehr wohlfeil, also daß jegliche Sache 3, ja 4 mahl theurer den vorhin mit Silbermüntze muste gezahlet werden. Das Land war zwar, Gott Lob, voll von allerhand Vorrath, Korn und Früchten, daß gar keine Ursach zu dieser grossen Teuerung schiene, ohne die unordentliche Verwaltung, weilen ein jeder die (114v) kupfferne Müntze aus dem Schatz vor gut und gangbahr annehmen, aber wenn es zur Ausgabe kahm, galten 10 Schilling kaum einen halben. Auch der Schatz wolte endlich gantz keine mehr annehmen, sondern alle Einnahmen wurden an silberner Müntze gefordert, aber aus dem Schatze kahm nichts den lauter Kupffer heraus, muste demnach der beste Bediente seiner Ausgabe nach sich des Monats mit 6 Rubel behelffen, hatte doch den Nahmen, daß er monatlich 100 Rubel aus dem Schatz zur Besoldung hatte. Der teütschen Officier waren vorm Jahr viel ins Land beruffen, denen viel zugesaget und grosse Contestationes verheissen waren. Itzo aber musten sie schwere Hungersnoth leiden. Aus dem Lande zu ziehen ward nicht erlaubet, und im Lande keine Lebensmittel vorhanden etc.

Das 1663ste Jahr

Den 3. Januarii ist der Schreiber Piotr Dolgowa von Moskow in Smolensk angelanget und soll ferner zu Ihro Königlichen Maytt. in Polen mit Ihro Cz. Maytt. Brieffe wegen Auswechselung der Gefangenen gehen.

Selbigen dato ist von Ihro Czar. Maytt. aus Moskow Befehl angelanget, daß die russischen Commissarien mit dero Brieffe einen Courier an die pol. Commissarien abschiken solten, selbige exprobrirend, daß sie ihr Wort, durch ihren Abgesandten Jeronimo Komar verheisen, nicht gehalten hätten, weilen die littauschen Völker unlängst das Schloß Uswiat erobert, alles in dem Gebieth niedergehauen und ferner ins Land hinein den von beyden Seiten declarirten Armistitio zuwieder gerüket wären, daß demnach der Oberste (116r) Tsernawskij und Diatlowitz dieses Excesses wegen am Leben möchten gestraffet werden. Im Fall sie aber weiter rüken würden, so wolten Ihro Cz. Maytt. Leüthe solches nicht gestatten, vielmehr Gewalt mit Gewalt steuren.

Den 10. Januarii ist der Podiatzey Piotr Dolgowa und mit ihm 8 Personen pol. Gefangene, die als Supplicanten von allen pol. Gefangenen aus dem russischen Reiche an Ihro Königliche Maytt. und der Republique in Pohlen deputiret worden und nebst Ihro Cz. Maytt. Brieff Ihro Königlichen Maytt. praesentiret werden solten, von Smolensk abgereiset, deßgleichen auch ein Courier, Jacob Lasorow, von den russischen an die pol. Commissarien gnüge Ihro Czar. Maytt. ertheilten Befehl mit einem Brieff abgangen.

Den 10. Februarii gelangte Ihro Czar. Maytt. Brieff an die Commissarien mit Befehl, daß die Helfte der pol. Gefangenen, so in Smolensk sitzen, alsobald ohne eintzige Rantzion und Auswechselung (jedoch die gringsten Leüthe) abgesonderet nach der Grentze gesteüret und frey gelassen, auch an die pol. Commissarien geschrieben werden solte, daß sie diese Ihro Czar. Maytt. Gütigkeit in Erlaßung so vieler Gefangenen auf einmahl ohne einige Auswechselung erkennen und desselbigen gleichen den russischen Leüthen, die in Polen gefangen, gewissen laßen solten.

Den 14. Febr. ist vor des pol. Abgesandten Komars Expedition und Aufbruch von Smolensk nach den pol. Commissarien wegen Bewilligung eines Generalarmistitii abgefertigter Courier Stephan Ditzkow aus der Wilde zu Smolensk mit der litth[auischen] Commissarien Brieff angelanget, welche den russischen wißen lassen, (116v) wie daß sie der Sachen wegen, so durch diesen Courier proponiret wäre, einen Expressen an Ihro Königliche Maytt. und der Republique mit ihrer Bitte hätten abgehen lassen, von welchen sie, so lange Zeit einige Resolution wahrtend, diesen Courier etwas aufhalten müssen, umb ihn mit etwas Gewisses abzufertigen. Nun aber, weilen sie bis dato der Sachen wegen keinen einigen Befehl erhalten, weilen vielleicht Ihro Königliche Maytt. den Ständen eine Convention, sich deswegen zu berathen, ob diese Sache einzugehen oder zu verwerffen wäre, angesetzet haben müste, demnach annoch keine Ordre in kurtzer Zeit zu hoffen wäre, alß hätten sie diesen Courier nicht ferner aufhalten, vielmehr mit dieser Nachricht abfertigen wolen. Inskunftige wenn in dem allen, so von ihnen proponiret wäre, Ihro Königlichen Maytt. und der Republique Wille und Befehl anlangen möchte, wolten sie es ihnen ohne Verzug ferner wissen lassen. Dieser Courier ward mit dem Brieff, nachdem er übersetzet, und seiner gantzen Relation alsobald zu Ihrer Czaar. Maytt. nach Moskow geschiket.

Den 15. Februarii ist der Generallieutenant Dromonth abermahl nebst der Smolenskschen Adelschafft, ein Regiment zu Pferde und zu Fuß, von Smolensk nach Bychow, selbiges mit Proviant und Munition zu entsetzen, abmarschiret.

Den 21. Febr. ist der Sotnik Roman Krobowskoy mit einem Brieff an die pol. Commissarien und 200 pol. Gefangenen, die laut Ihro Czaar. Maytt. Befehl auf freyen Fuß gestellet werden, von Smolensk nach der pol. Grentze abgangen.

(117r) Den 24. Februarii ist der zu Ihro Königlichen Maytt. in Polen mit Ihr Czaar. Maytt. Brieff, des Großgesandten Nasczokins Aufbruch anzukündigen, abgefertigte Courier Ivan Brantzow aus Reusch-Lemberg mit Ihro Königlichen Maytt. Brieffe nach Smolensk zurük angelanget, berichtet, daß der Hoffrath Nasczokin zu Lublin angehalten, allda er auch so lange, bis Ihro Königlichen Maytt. aus Reusch-Lemberg nach Warschau sich begeben und den Reichstag anfangen werden, continuiren soll. Dito ist der nach den pol. Commissarien abgefertigte Courier Jacob Lasorow mit dero Brieffe, unter Minsk datiert, zu Smolensk angelanget, welche zu erkennen geben, daß die geschehene Einfälle nicht von der Polen, sondern einig und allein von der Russen Seite angefangen und verursachet wären. Zudem, so wäre auch durch ihren Abgesandten Komar kein Armistitium versprochen und geschloßen, sondern nur einige Conditiones proponiret werden, weilen aber damahlige proponirte Vorschläge von den russischen Commissarien verworffen und nicht acceptiret wären, als möchte dieses kein Armistitium sein, noch genennet werden, und, obgleich nachdem beyderseits zur Auswechselung der Gefangenen deputirte Commissarien ein Armistitium beschlossen, so wäre dennoch selbiges von russischer Seite violiret und alsobald gebrochen worden.

Den 1. Martii des Morgens noch vor Tage kahm von Ihro Czar. Maytt. aus Moskow durch den Zyletz Didtzkow Befehl, daß die russischen Commissarien mit ihrem gantzen Comitat sich von Smolensko nach Moskow zu Ihro Czar. Maytt. begeben, ihren Proviant und allen (117v) Vorrath nicht verkauffen noch mit sich zurük nemmen, sondern alles in Smolensk verlaßen, und vielmehr bey jetzigem Schlittenwege ein mehres nach Smolensk zu führen und zu verfertigen anbefehlen solten, weilen ihnen allen aufs Vorjahr abermahl sich nach Smolensk zu begeben und der Commission Fortgang zu suchen von Nöthen seyn würde. Unterdessen aber solten sie die zur Auswechselung der Gefangenen von ihnen deputirte Commissarien allda in Smolensk unter Commando des Gouverneurs und Okolnitzey Knias Piotr Alexiewitz Dolgorukow-Obolenskij mit allen übrigen polnischen Gefangenen (damit die Auswechselung continuiren möchte) verbleiben. Zu dem so solten auch die Commissarien durch einen Expressen an die pol. Commiss. gelangen laßen, wie daß sie numehr über ein Jahr, dero Ankunfft wartend, zu Smolensk die Zeit hero mit grossen Expensen und Unkosten zugebracht hätten, numehro aber auf eine kurtze Zeit nach Moskow zu Ihro Czar. Maytt. verreisen wolten. Immittelst möchten sie ihre Courier und Abgesandten gleichergestalt, wie vorhin, allerhand Correspondentzien betreffend, expediren und keine einige Mittel, so zur Beschleunigung der längst angesetzten Commission und Stifftung eines christlichen Friedens gelangen möchte, versäumen. Sie aber, die Russen, wolten alsobald, nachdem sie des Termins und Orts wegen von ihnen verständiget wären, sich wieder zu Smolensk einstellen. Es ward auch den Pol. durch diesen Courier, (118r) Jacob Lasorow, kund gethan, wie daß Ihro Czar. Maytt. abermahl 248 Personen pol. Gefangenen ohne eintzige Auswechselung, geschweige Rantzion, aus lauter Czar. Gütigkeit und Gnaden freygelassen hätten aus der Hauptstadt Moskow, daß demnach desgleich auch denen in Polen gefangenen Russen möchte erzeiget, und sie ohne Verzug auff der Grentze zur Auswechselung gebracht werden.

Den 3. Martii sind die russischen Commissarien mit ihrer gantzen Suite von Smolensk nach Moskow auffgebrochen.

Den 11. daselbst arriviret.

Den 12. dito sind dieselbe in dem Fordersaal, Ihro Czaar. Maytt. Hand zu küssen, begnadiget werden. Dem Gesandtschafftсantzler aber, Almaß Ivanowitz, ward nicht gestattet, vor Ihro Czaar. Maytt. zu erscheinen, weilen er in der schwedischen Sache (die numehro nach dem schwedischen Exemplar in etlichen Puncten des Kardischen Friedenschlusses nicht richtig, sondern dem russischen Exemplar zuwieder befunden war) keine bessere Vorsichtigkeit, als bald im Anfang, gebraucht und gehabt hatte, denn der zwischen Moskow und Schweden zu Kardies geschlossene Friedenstractat wahr zwar von beyderseits Potentaten ratificiret und mit einem Eyde bekräfftiget, ward aber in kurtzer Zeit, weilen die Exemplar im russischen und schwedischen nach richtiger Correction nicht übereinstimmeten, gantz contraire gehandhabet. Die Schweden wolten gnüge dem 20. Punct ihres Exemplars (der denen H[erre]n Legaten von Ihro Czar. (118v) Maytt. Bojaren und Conferentzherren zu halten in Moskow versprochen war) alle ihre in diesem vergangenen Kriege Gefangene, auch die, so den russischen Glauben angenommen und umbgetauffet waren, zurüke haben. Dagegen wolten die Russen gnüge dem 20. Punct im russischen Exemplar (der ihnen gleichergestalt von Ihro Königlichen Maytt. und den Ständen in Schweden zu halten mit einem absonderlichen Brieff in Stokholm confirmiret war) keinen einigen von den schwedischen Gefangenen, so den griechischen Glauben angenommen hätten, auszustatten. Demnach erregte sich auf beyden Seiten eine grosse Mißverständnüs, welche von Tage zu Tage wuchs und zunahm. Da nun der Baron Bent Horn aus Moskow in Schweden arriviret ward und seiner Verrichtung wegen Relation gethan, auch den Betrug, dadurch die russische Großgesandten auff den 20. Punct des russischen Exemplars einen absonderlichen Confirmationsbrieff ausgerüket, eingenommen und den regirenden Ständen in Schweden die Sache viel anders berichtet hatte, ward von der Cron Schweden alsobald ein Abgesandter, Conrad von Berner (welcher der Gesanschafft Marechal gewesen war), nach Moskow mit einem königlichen Brieff abgefertiget, in welchem der russischen Großgesandten Betrug und Lügen sehr exprobriret ward, als daß sie durch unbilligen falschen Bericht und unwahrhafftigen Schrifften die Confirmation des 20. Puncts (119r) gnüge dem rus[si]schen Exemplar Schweden abgetragen hätten, praetendirten demnach, daß ihnen der 20ste Punct gnüge dem schwedischen in allem möchte gehalten und die gegebene Confirmation auf dem russischen vor untüchtige möchte erklähret werden, daß auch Ihro Czaar. Maytt. inskünfftige solche Lügner und Betrüger nicht allein zu keiner Gesandschafft mehr gebrauchen, vielmehr selbige der Billigkeit nach dieses grossen Betruges wegen straffen und nach diesem ihre Legationes an frembde Potentaten solchen Leüten anvertrauen möchten, die in allem (wie es bey Ambassaden gebräuchlich) Treu und Glauben zu üben und mit keine Lügen umbzugehen tüchtig wären, weilen durch eine lügenhaffte und gottlose Legation die Reiche nur aneinander gehetzet und alles, was gut und heilsahm ist, versäumet würde. Auff diesen Brieff ward denen Schweden vice versa von Ihro Czar. Maytt. despectirlich genug vor diesmahl durch vorbenanten Berner geantwortet und wegen Vergleichung und richtiger Correction dieses Puncts abermahl eine Großgesandschafft nach Schweden zu schiken resolviret, zu welcher sich der von Berner auf schwedischer Seite keinesweges verstehen, vielmehr expresse umb Satisfaction so wohl dieses Punctes wegen der Gefangenen als der freyen Commertien, die von russischer Seiten hindengesetzet und (119v) gnüge dem Contract gehandhabet wären, anhielte, protestirend, daß sonsten nichts Gutes erfolgen könte. Aber die Russen achteten diesen Berner gar zu gringe und wolten sich des Fals mit ihm als einer Privatperson in keinem weitläufige Discourse einlassen, sondern fertigten ihn mit vorgedachtem czar. Brieff ab. Nach ihm ward dennoch ein Expresser, Ivan Pieskow, wegen Annehmung der russischen Großgesandten, so diese verfehlte Puncten in Stokholm schliessen und richtig machen solten, mit Ihro Czar. Maytt. Brieff an die Cron Schweden abgefertiget.

Den 14. Martii ward endlich dem Cantzler Almaß Iwanowitz, nachdem er richtigen Bescheid der schwedischen Sache wegen, die nicht durch ihn, vielmehr aber durch Nachlässigkeit und Versäumnuß anderer corrumpiret und unrichtig gemacht, auch bis so lange Zeit nicht corrigiret worden wäre, gethan, die Hand zu küssen und vor Ihro Czar. Maytt. zu erscheinen erlaubet, und ward ihm nach dem vorigen die Gesandtencantzley zu regieren anbefohlen.

Den 9. Aprilis hat der crimmische Courier Sefiw Alii Athalik seinen Abschied bekommen und von Ihro Czar. Maytt. einen Brieff an seinen Chan empfangen, in welchem exprobriret ward, wie daß alle von dem Chan an Ihro Czar. Maytt. in dem Brieffe durch diesen Sefiw angemuhtete Conditionen gar (120r) unbillig, auch Ihro Czar. Maytt. und dero Reiche zum Despect und Praejuditz gemeinet wären, demnach der Chan inskünfftige solche unbilligen Conditionen zu gedenken sich eüssern, die falsche Polen, auch auf einer Seite des Dnipers wohnende Cosaquen, welche keinem von ihnen beyden treu und hold wären, verlassen und mit Ihro Czar. Maytt. die vorige gute und mit einem Eyde bekräfftigte Freundschafft erneüern, auff die verflossene Jahre die restirende Geschenke und Praesenten annehmen und alle russische Gefangene auf die Gräntze vor eine billige Rantzion lieffern lassen solte. Im Fall nicht und daß er ferner einige Feindseeligkeiten wieder Ihro Czar. Maytt. und dero Grentzen bliken ließe, wolten auch sie bey ihrer Unschuld Gott den Allmächtigen zu Hülffe nehmen, und alle ihre Unterthanen Russen, Tartern, Kosaken, Calmüken, Baskirtzen, yorische und terkische Fürsten, dohnische und zaporowische Atamanen und alle ihres Reiches getreüe Eingesassene aufbiethen, und dieser Unbilligkeit mit gewaffneter Hand begegnen.

Den 26. Aprilis ist der von Ihro Czar. Maytt wegen Annehmung der deputirten Großgesandten nach Schweden abgeschikte Courier Ivan Pieskow mit Ihro Königlichen Maytt. Brieffe von Stokholm zu Moskow angelanget, in welchem begehret wird, daß gnüge dem Kardischen Friedenschluß abermahl Commissarien von beyden Seiten zusammenkommen und die Mißver(120v)ständniße, auch dem Kardischen Frieden zuwieder eingerissene Uneinigkeiten beyzulegen und alle unbillige Praetensionen zu schlichten, handeln möchten. Nach Verrichtung dessen solten die russischen Großgesandten in Schweden allewege gern angenommen, gesehen und gehöret werden. Im Fall solches nicht geschehe, so hätte man gantz keine Ursach, sie nach Schweden zu schiken und allda anzunehmen, geschweige zu hören, weilen die Violentz, welche von russischer Seite numehro gantz überhandgenommen hätte, mit nichts ohne öffentliche Commission möchte beygeleget und abgeschafft werden.

Den 17. May ist abermahl ein Courier, Ivan Astafiew, mit Ihro Czar. Maytt. Brieffe nach Schweden abgeschiket, umb zu versuchen, ob die in den russischen und schwedischen Exemplaren ungleichlautende Kardische Friedenspuncten durch eine Großgesandtschafft beyzulegen und deswegen keine öffentliche Commission auf der Grentze anzustellen möchte bewilliget werden. Jedoch dergestalt, im Fall Ihro Königliche Maytt. gäntzlich die russische Ambassade in Stokholm zu entfangen und durch selbige die Puncta beyzulegen sich nicht resolviren wolten, solten selbige dennoch auf der Grentzen beyderseits zusammenzukommen und beyde Theile dieser gringen Ursachen wegen den Feinden zu brechen gehalten seyn. Unterdessen ward anbefohlen, daß der Okolnitzey und Stadthalter Bakscherskij Wasilij Simonowitz Wolinskij, der Hoffrath und Stadthalter zu Jelatom Ivan Afonasiewitz Prontzischew (121r) und die beyden Diaken Garasym Dochtorow und Jefim Jurgow bereit seyn solten, entweder nach Schweden oder auff die Lieffländische Gräntze auff die Commission zu gehen.

Den 1. Juni kommt Zeitung von Bielgorod, daß die Calmüken und zaporowsche Cosaquen eine tartersche Parthey von 4.000 Mann unter Tzernyles angetroffen und totaliter aus dem Felde geschlagen, auch den Czarewitz, der das Commando gehabt, gefangen bekommen, welcher in kurtzen nach Moskow zum Kennzeichen der calmukschen Treue solte gebracht und praesentiret werden, aber endlich kahm der hinkende Bothe und bezeigte, daß es Ihro Czaar. Maytt. nur umb etwas zu erhalten weisgemacht war.

Den 9. Juni wurden abermahl alle die pol. Gefangene, derer gar viel wegen der Auswechselung in der Hauptstadt Moskow versamlet waren, zu Waßer an fernere Örter, weilen die Zeitungen nicht recht wohl lauteten, weggeschiket.

Den 14. Juni kamen in der Moskow die Calmuken und Zaporoger Cosaquen an, so den crimmischen Czarewitz bringen solten. Sie praesentirten aber eine Leiche, vorgebend, daß er von vielen Wunden, die er, sich tapffer wehrend, erhalten hätte, gestorben wäre.

Den 15. Juni, nachdem die Bedienten, insonderheit die teutschen Officier, continue gantz verzweiffelt die Obrigkeit mit gantz kläglichen und nachdenklichen Supplicationen überlieffen, ward in der Eil, ehe es jemand merkte, Befehl ausgegeben, daß von der Stunde an die kupfferne Müntze gantz abgeschaffet und sich keiner mehr mit selbiger zu handeln bey (121v) Lebensstraffe unterstehen solte. Anstatt dessen solten von nun an die vorigen Silberkopichen gar bahr und allein gültig seyn, die kupfferne Müntze aber in 2 Wochen zurük in Ihro Czar. Maytt. Schatz gelieffert und vor 100 die erste Woche zu 10, die andere Woche aber nur zu 5 silberne Kopeychen gewechselt werden. Jedoch verflossen die bestimte zwey Wochen durch allerhand Vorwendung, also daß keinem einigen etwas gewechselt ward. Nachdem kahm eine andere Ordre, nehmlich daß in zwey Wochen alle die kupfferne Müntze in den Schatz gelieffert und vor 100 nur 1 Copeychen Silber angenommen oder dasselbige in den bestimten zwey Wochen verschmoltzen werden solten, damit nach Verfliessung der 2 Wochen bey keinem einigen etwas von der kupffernen Müntze übrig bleiben möchte, bey hoher Straff und Ihro Czar. Maytt. grosser Ungnade. Demnach muste der gemeine Mann viel einbüßen und mancher sein gantz Haab und Gut dran setzen. Die Grossen hatten solches lange gerochen und vor die kupfferne Müntze allerhand Waaren eingekaufft, und also muste alle die kupfferne Müntze, welche in 6 Jahren unnachläßig gemüntzet war und auff etzliche 1.000 Millionen sich belieff, unter den gemeinen Mann verschwinden. Aber dieses verursachte einen grossen Kummer unter den gemeinen Mann, auch die theure Zeit ward wenig gemindert, und behielte jegliche Waare einen sehr hohen Preiß, also daß gar eine theure Zeit zu vermuthen war.

(122r) Selbigen Tag ist der dähnische Courier Jacob Schröder, welcher vor etzlichen Tagen in Moskou arriviret war, zur Audientz gewesen. Ihro Königliche Maytt. in Dännemark declariren, bey voriger nachbahricher Freundschafft zu continuiren, beklagen sich nur wegen Verfehlung zweyer Termin in Liefferung des versprochenen Korns und praetendiren die Expensen, so auff die Schiffe (welche zu 2 mahlen zu Archangel des Korns wegen gewesen und nichts bekommen hätten) gewendet, auff 8.000 Rthler, begehren auch, daß vor das restirende Korn, desgleichen vor die 8.000 Rthler an diesem Jacob Schröder guter reiner Hempff und Flachß zu Archangel, woselbst 2 Schiffe drauff warten würden, möchte gezahlet werden.

Der von den Türken von seinem Fürstenthum verjagte Fürst von der Moldau Georgius Stephanus welcher vor etzlichen Jahren nach dem Römischen Reich sich begeben und von dannen neulich zu Moskow arriviret war, bekahm auch seinen Abschied, aber recht malcontent, weilen ihm auff sein Anbringen gantz keiner Antwort gewürdiget und begehret, daß er sich resolviren solte, ob er mit Weib und Kind ins Land kommen und Ihro Czar. Maytt. ewiger Sklawe verbleiben wolte, worzu er aber sich gantz nicht bequämen wolte, vorgebend, wie daß er allbereit von Ihro Röm. Kayserlichen Maytt. Gütter in Ungarn erhalten und der Vasal zu verbleiben sich obligiret hätte, daß er aber anitzo mit seinen grossen Unkosten anhero kommen wäre, nicht zu dem Ende Ihro (122v) Czar. Maytt. Sclave zu werden, sondern ander wichtigen Ursachen wegen (die er vorhin in seiner auffgegebenen Schrifft publiciret hätte) geschehen. Dann dieser Fürst Georgius Stephanus, von einer gringen Ankunfft entsprossen, hatte seinen Vorfahren, von dem er zum türkischen Kayser in Abgesandschafft verschikt gewesen, an dem türkischen Hofe verhast gemacht, und brachte demnach durch Practiquen das Fürstenthumb Moldau an sich und vertrieb den rechten Erben vom Stuhl. Entlich so wolte er auch dem Türken einen Stuhl setzen und hub an vor 6 Jahren, bey Zeit seiner Regierung, mit Ihro Czaar. Maytt. heimlich zu correspondiren, weilen aber dazumahlen von ihm begehret ward, daß er sich in seinem Fürstenthumb Moldau unter russischen Schutz begeben und sich des türkischen Joches befreyen möchte, dazu ihm dann eine hülffreiche Hand zu biethen promittiret ward. Nachdem aber in dieser Sache keine Vorsichtigkeit und Verschwiegenheit gebrauchet, muste es dem Ottomannischen Hause zu Ohren kommen seyn. Diesem zufolge er, auch anderer Ursachen wegen, von seinem Fürstenthumb verjaget und ein ander an seiner Stelle eingesetzet werden, gedachte also bey den Russen anitzo Hülffe zu finden und suchte Mittel und Rath, wie es anzugreiffen wäre, damit er wieder zu dem seinigen gelangen möchte, gab demnach Anleitung, daß Ihro Czar. Maytt. mit dero Nachbahren, als (123r) Polen und Schweden, einen vertraulichen Frieden schliessen, mit dem Hause Oesterreich eine feste Alliance wieder den Türken machen und sich ihres Schadens an der ungetaufften Schaar redlich erholen, viele hundert tausend bedrengter Christen erretten und dergestalt auch ihm Hülff und Beystand leisten möchten. Weilen aber diese Seite vor diesmahl mit andern Geschäfften occupiret, auch die Heldenresolution, so vor 6 Jahren (da man die gantze Welt unter sich zwingen wolte) dominirete, numehro sich mitigiret hatte, demnach muste er mit gar schlechten Contentement davon reisen und dankte Gott, daß er nur wieder über die Grentze war.

Den 21. Juni sind die nach der lieffländischen Commission deputierte Commissarien, der Okolnitzey und 2. Stadthalter zu Bakschoren Wasiley Siemienowitz Wolinskij, der Hoffrath Prontzischow, die Diaken Doctorow und Jurgew bey Ihro Czar. Maytt. Hand gewesen.

Den 28. Juni sind die nach der schwedischen Commission deputirte Commissarien von Moskow nach der Grentze (mit einer ohnmächtigen Instruction) abgereiset.

Den 30. Juni ist Zeitung von Smolensk kommen, daß die littausche Armee allbereit bey Borisow avanciret und gerade auf Smolensk ziehet. Darnach ward alsobald dem Bojaren und primo Principi des Reichs, auch Statthalter zu Neugarden Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij, auch dem Bojaren und Stadthalter zu Twer Knias Ivan Siemonowitz Prosorowskij und dem Okolnitzey Kn. Jurga Nikititz Boratynskij, auch dem gantzen Lande und allen des (123v) Russischen Reiches Eingesessenen angekündiget und Brieffe ausgeschiket, daß jedermannn also bald und gantz ohne Frist sich nach Smolensko verfügen solte. Der Knias Jurga Nikititz Boratinskij ward die Avantguarde zu commandiren vorangeschiket.

Den 1. Juli in der Nacht kahm der Streptzey Juria Lutochin vor den Hoffrath und Großgesandten Afonasey Nasczokyn, welcher, zu Krasna 8 Meilen von Smolensko nachbleibend, dieser Zeitung wegen auff die Post vorher nach Moskow geschikt war. Selbiger berichtete, daß gantz keine littausche und polnische Armeen verhanden, sondern bey selbigen annoch die Confoederation continuire und es je länger, je gefährlicher mit ihnen aussehe, Ihro Königliche Maytt. in Polen auch allbereit gegen sie zu Felde gerüket wäre, umb sie omnimodo zum Gehorsahm zu bringen.

Den 9. Juli arrivirte der nach Polen gewesene Großgesandter, der Hofrath Afonasey Laurentiewitz Nasczokyn, zu Moskow und ward mit grossem Respect entfangen. Er hat seinen Abschied von Ihro Königlichen Maytt. zu Reüsch-Lemberg im Majo bekommen. Ihro Königliche Maytt., in dero Brieffe von Ihro Czar. Maytt. die gute Inclination zum Frieden mit Bescheidenheit acceptirend, antworten, wie daß sie gnüge dero Begehren mit diesem ihren Großgesandten dero Reichssenatoren, auch den deputirten H. Commissarien, so auf einem öffentlichen Reichstag zur russischen Commission verordnet, zu tractiren anbefohlen hätten, weilen aber die H[erre]n (124r) Großgesandten nichts mehres, nur dieses, daß ihnen allen, was sie anbringen würden, Glauben gegeben und die Puncten, so sie schlüssen würden, hernach auf der Grentzen bey einer öffentlichen Zusammenkunfft beyderseits H[erre]n Commissarien bekräfftiget werden möchten. Demnach hätten Ihro Königliche Maytt., alles der künfftigen Commission vorbehaltend, selbige itzo wieder abgefertiget, wünschen darneben, daß Ihro Czar. Maytt. zu besseren Gedanken schreiten und daßselbige, was genüge ihrer Vorfahren Eyde, auch ihrer beyder itzt regierenden Potentaten Ratification und Bekräfftigung der Cron Polen von Rechts wegen zugehörete und durch Unbilligkeit occupiret und eingenommen wäre, abtreten möchten, weilen sonsten kein einiger Frieden durch andere Remedien zu hoffen, auch sie sich das allergeringste nicht wolten nehmen und durch die Hülffe Gottes in ihren Grentzen Land und Leüthen, so ihnen von Gott anvertraut wären, praejudiciren laßen, welches auch allbereits ihren Commissarien in der Instruction übergeben wäre, wie auch wegen des Abüses und ungewöhnlichen Titul, möchten demnach auch Ihro Czar. Maytt. dero Großgesandten und Commissarien mit voller und sattsamer Plenipotentz auf die Gräntze kommen lassen, damit nicht nur die Zeit verlohren, sondern auch Müh und Arbeit umbsonst angewendet werden möchte. Daß aber Ihro Cz. Maytt. begehret hätten, daß auch Ihro Königliche Maytt. dero Großgesandten erstlich nach Moskow wegen gar wichtigen zum Frieden angehörigen (124v) Sachen expediren möchten, solches könnte anitzo nicht geschehen, weilen dadurch der Commission ein Verzug zugefüget werden müste, sie aber im kurtzen des edlen Friedens Vollentsetzung wünschten.

Den 13. Juli ist die Auswechslung der Gefangenen dem Herren Generallieutenant Dromonth anzubefehlen verordnet, weswegen denn alsobald ein Expresser nach Smolensk abgefertiget, auch dem General zwey Schreiber aus der Gesandtencantzley, Piotr Dolgow und Stephan Polkow, vor Collegen zugegeben worden.

Selbigen Tag bekahm der dähnische Courier Jacob Schröder mit schlechtem Contentement seinen Abschied und muste also nach Archangel zu reysen.

Den 16. Juli hat der Schreiber Piotr Dolgow, so dem Generallieutenant Dromonth zum Collegen verordnet, seinen Abschied bekommen und reisete nach Smolensk mit der Instruction, daß sie nicht allein die Auswechslung der Gefangenen fortsetzten, sondern auch darnach ausseyn solten, daß mit den polnischen zur Auswechslung deputierten Commissarien bis zur künfftigen Commission, da beyderseits groß und gevollmächtigte Commissarien zusammenzutreten und die Friedenstractaten fortzusetzen bestimmet wäre, ein beständiges und gewisses Armistitium und Anstand der Waffen möchte geschlossen und behandelt werden, den wie ihnen dan völlige Plenipotentz und Conditionen ertheilet wären, solten also eingesäumt (125r) an die pol. Deputierten deswegen schreiben und ihnen zu erkennen geben, wie daß nunmehr ihnen diese Negotia anvertrauet wären, daß sie darnach ohne Verzug zur Sachen schreiten und den Termin und Stelle ihrer Zusammenkunfft ernennen solten. Inmittelst aber wahr in secretis dem Generallieutenant Ordre gegeben, daß er sich alsobald mit seinen unterhabenden Regimentern auffmachen und der Plätze Krasne, Dolugow etc. wohl versichern solte, damit Bychow zu entsetzen und die Gräntze im Fall der Noth zu defendiren, von pol. Seiten nicht möchte abgeschnitten werden.

Den 17. Juli muste auf Ihro Czar. Maytt. Befehl der Bojar und Stadthalter zu Astracan Knias Nikita Ivanowitz Odojewskij, der Okolnitzey Radion Matthwiewitz Streschnow und der Cantzler Almar Ivanow nebst 3 griechischen Metropoliten, einen russischen Ertzbishoff und Archimandriten nach Woskresenska zu dem Patriarchen reisen, umb selbigen vieler Unbilligkeiten und Excessen wegen zu beschuldigen und zu vernehmen, ob er sich verantworten oder schweigen wolte. Sie konten aber vor diesmahl nichts an ihn gewinnen, musten also unverrichter Sachen, nachdem sie gantzer 8 Tage cunctiret, und dem Patriarchen (der sich keines einigen Ungemaches weigerte, vielmehr alles auff sich zu nehmen resolviret war) endlich auf Ihro Czar. Maytt. Befehl den Arrest angekündiget, auch 150 Musquetirer, ihn in dem Kloster zu bewahren, hinter sich verlassen hatten, sich zurük nach Moskow verfügen.

(125v) Den 27. Juli ist der Dienst, so vorhin dem gantzen Reiche angekündiget war, abgesaget, weilen der Nasczokyn vor gewiß versicherte, daß von polnischer Seite nichts arges zu vermuthen wäre, demnach wurden alle versamlete Landvölker nach Hause abgelassen. Den Bedienten, so aber eine grosse Hoffnung hatten, Silbermüntze zu empfangen, ward nicht allein nichts gegeben, sondern es wurden auch alle russische Officier reformiret und ihnen ihre Monatstage gantz abgenommen mit Befehl, daß sie sich auf ihre Gütter begeben und die Haußhaltung abwahrten solten. Die aber, so keine Gütter, Hauß noch Hoff hätten, möchten sich bey ihren Freünden und Verwandten biß auf Ordre Ihro Czar. Maytt. auffhalten und keines Geldes gewärtig seyn. Auch allen Ausländern, die in Diensten waren, ward theils nicht, theils gar wenig gegeben, insonderheit denen, so den russischen Glauben angenommen hatten.

Den 2. Augusti ist der Streptzey Kirilo Puschtzin und der Schreiber Wasiley Mikonkyn bey Ihro Maytt. gewesen und solten mit Brieffen nach Polen gehen.

Den 8. Aug[usti] sind denen nach Polen abgeordneten Kirilo Puschtzin und Wasiley Mikonkyn 2 Ihro Czar. Maytt. Brieffe an Ihro Königliche Maytt. in Polen in der Gesandtencantzley abgegeben und anbefohlen worden, daß sie mit selbigen alsobald fortreysen solten. Der eine betraff, die fernere Auswechselung der Gefangenen fortzusetzen und auch daß von russischer Seiten etzliche 100 Polen mehr, den von den Polen Russen, erlassen und befreyet wären, daß demnach auch vor selbige von (126r) polnischer Seite möchte Satisfaction gethan, auch die unchristliche Rantzionen inskünfftige gantz abgeschafft und verbothen werden. Der andere, so in der Geheimen Cantzley geschrieben und nur zum Versiegeln in der Gesandtencantzley übergeben war, hielte in sich, wie daß wegen besserer Vertrauligkeit und Hoffnung des kunnftigen Friedens Ihro Czar. Maytt. anitzo den Titul des Großfürstenthumbs Litthauen Ihro Königlichen Maytt. auff dero Begehren in diesem Brieffe schreiben und ertheilen lassen, welches dann Ihro Königliche Maytt., in allem guten vermerkend und diese gnedigte Intention zum Frieden und Abschaffung des langwierigen Blutvergiessens spürend, auff den Grentzen anitzo kein Blutvergissen anfangen, Ordre ertheilen und bis zur kunfftigen Commission und antretenden Frieden (damit sich unterdessen ein jeder in seinen Gräntzen halten und nicht ferner rüken möchte) ein gewis Armistitium zu schliessen, sich bequähmen wolten, interim je ehe, je lieber den verheissenen Reichstag ansetzen und ihre Großcommissarien auf die Gräntze zu den Tractaten verordnen möchten wegen Abschaffung aller eingeriessenen Streitigkeiten und Erneuerung der alten guten Freundschafft und Vertrauligkeit, welches Ihro Königlichen Maytt. gutes Beginnen allen angräntzenden schröklich und ihrem Reiche profitirlich seyn würde. Auch möchten Ihro Königliche Maytt. durch diese Abgeordnete wissen lassen, wann sich dero Commissarien auf der Gräntze einstellen und man ihrer Ankunfft versichert seyn könte.

(126v) Den 13. Augusti kommt Zeitung, wie der Oberste Stetkewitz nebst dem Jurin Bychow bloquiret hätten.

Den 20. Aug[usti] ist der nach Schweden abgeschikte russische Courier Ivan Astafiew zurük nach Moskow mit Ihro König[lichen] Maytt. aus Schweden Brieffe angelanget. Die Schweden wolen keinesweges die russischen Ambassadeurs in Stokholm annehmen, sondern halten strenue an umb eine öffentliche Commission auf der Grentze wegen Abschaffung der enstandenen Streitigkeiten, dahin sie dan allbereit ihre Großcommissarien deputieret und beordnet hatten.

Den 26. Aug[usti] kompt Zeitung ein, daß der littauschen Armee linker Flügel unter dem Generalwagenmeister Patz allbereit zu Orsza angelanget wäre, weswegen dann dem Generallieutenant Dromont zurük nach der Festung Smolensk zu retiriren, auff des Feindes Intent gutte Aufsicht zu haben befohlen ward.

Den 4. September in der Nacht kommt eine Post von Smolensk und Bericht, daß der littauschen Armee linker Flügel zu Krasna arriviret, das Schlößchen eingenommen, den Capitain Hanß Rauch bey sich behalten und die übrigen von selbiger Besatzung nach Smolensk abgelassen hätten. Dieses verursachte in der Moskow einen mächtigen Allarm, weilen die Obrigkeit, von dem Nasczokyn versichert, sich im geringsten nichts feindliches von polnischer Seite, ehe und bevor die Commissarien zusammen gewesen wären, vermuthend, alle ihre Völker abgelassen (127r) hätten, also daß keine Praeparation zum Wiederstand verhanden wahr. Demnach wurden also bald neue Befehle ausgefertiget mit ernsten Geboth, daß sich die gantze Landschafft ungesäumt und stündlich zum Feldzuge gerüstet einfinden und gerade auf Smolensk zu marchiren solte, aber es konnte vor diesmahl in der Eil nichts zusammengebracht werden.

Den 14. October, nachdem bey uns gantz keine Nachricht von des Feindes Macht, Intention und Beschaffenheit (wie sehr auch darnach getrachtet) zu erhalten war, kahm ein Major Huber Gomorij, von Geburth ein Schottländer, von des Patzen Armee, die dazumahl unter Kritzow stunde, nach Moskow mit noch 5 Officiers übergelauffen, demnach alsobald der Okolnitzey Knias Jurga Nikititz Boratinskij (dessen Auffbruch bis hieher verschoben gewesen war) nach Smolensk, allda eine Armee zu sameln und nebst dem Generallieutenant zu Feld zu gehen, commandiret ward.

Den 18. October kommt Zeitung, daß der littausche Großgeneral Sapieha mit dem rechten Flügel von Mohilow auffgebrochen und sein Lager zu Mignowitz, 2 Meilen von Smolensk, aufgeschlagen hätte.

Den 26. October kompt Zeitung, daß der Oberste Kmititz mit etzlichen 1.000 Pferden von des General Sapieha Lager ausmarchiret und 2 Meilen von Dorogobus unter Bohorodecko arriviret wäre, welcher ersuchte, daß sich das Schloß Dorogobus, (127v) keiner ferneren Kriegsmacht wartend, ergeben möchte, unterdessen so ließ er seine Parteyen bis unter Wiasma gehen, die streiffen und nahmen weg, was ihnen vorkahm.

Den 27. October kommt Zeitung, daß Ihro Königliche Maytt. in Polen Johannes Casimirus mit einer ziemlichen Armee zu Barolaw angelanget, auch über den Dnieper an allen kosakischen Städten Universalia ausgeschikt hätte, daß sie sich in der Zeit, ehe die polnische und tartarische Armeen angelanget, ergeben möchten, weilen ihnen hernach keine Gnade mehr wiederfahren würde. Demnach ward also bald der Bojar und Stadthalter zu Smolensk, Piotr Wasilewitz Scheremetew, nach Sewsk, allda eine Armee zu commandiren, abgefertiget.

Den 31. October ist der Bojar und Stadthalter zu Twer Knias Ivan Simonewitz Prosorowskij nach Wiasma, allda eine Armee zu samlen und sich mit dem General Tzerkaskij zu conjungiren und ins Feld zu rüken, abgeordnet.

Den 1. November ist der Bojar Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij als Generalissimus nach Mosaisk, allda eine Armee zu samlen und nach Smolensk zu gehen, mit dem Prosorowskij zu conjugiren und wieder die littausche Armee ins Feld zu rüken, von Moskow abmarchiret.

Den 6. November kommt Zeitung, daß die polnischen Volker, die umb Dorogobus herumb laviret, in der Eil zurük nach ihrem Lager unter Mignowitz gerüket.

(128r) Den 12. November kommt von der lieffländischen Grentze ein Courier mit schlechter Zeitung, weilen die Schweden den Bogen gar hoch spannen und von den Russen nebst der Restituierung aller Gefangenen und Continuirung einer freyen ungehinderten Commercii 2.500.000 vor erlittenen Schaden und Unkosten fordern.

Den 13. 9ber kommt von der Ukrain Zeitung, daß theils Tartarn und der Vortrop von der polnischen Armee schon über den Dnieper gerüket, der König aber selbst und der Großgeneral Pototzkij mit der Hauptarmee zu Rzitzew auf den Pass arriviret wäre und allbereit sich praeparirten, herüber zu marchiren.

Den 14. 9ber ist der Stolnik Afonasey Niesterow und der Diak Ivan Davidow nach Wologda abgeordnet, umb allda dem engelländischen Ambassadeur Graff Scharl Howert zu empfangen, seine Pristaven zu sein und selbigen nach eingelangter Ordre nach Moskow zubegleiten.

Den 27. 9ber kommt Zeitung, daß der zaporovische Hetman Serko nebst den Kalmuken in Crimm eingefallen und die Festung Perekop eingeäschert haben.

Den 3. December des Abends kamen die mit Ihro Czaar. Maytt. Brieffen zu Ihro Königlichen Maytt. in Polen abgeschikte Courier Kirilo Pustzin und Wasiley Mikonkin von Ihro Königlichen Maytt. aus Polen zurük und brachten 7 königliche Schreiben mit sich, haben ihren Abschied dießseits des Dniepers zu Woronkowa, da Ihro Königliche Maytt., auff dero March nach der Gräntze (128v) begriffen, ihr Hauptlager gehabt, bekommen. Die Brieffe beantworteten Ihro Czaar. Maytt. überschikte Schreiben. Wegen der Gefangenen ward zu erkennen gegeben, daß gegen denen Polen, so Ihro Czar. Maytt. erlassen hätten, auch viele Russen von Ihro Königlichen Maytt. auf freyen Fuß gestellet und zu unterschiedenen Mahlen abgelassen wären. Mit der Commission, die Auswechselung der Gefangenen betreffend, ferner zu continuiren wäre unnöhtig, weilen Ihro Königliche Maytt. inskünfftige nicht mehr eine Person gegen die andere, sondern ins Gemein alle und jede, was Condition sie seyn möchten, aus ihrem Reiche gefangene und weggeführte Leüthe gegen die in ihrem Reiche gefangene Russen in genere auszuwechseln wünschten, welche Auswechselung aber, damit sie ihren gebührlichen Fortgang und Effect erreichen könnte, bis zu dem völligen Friedensschluß müste auffgeschoben verbleiben. Der andere des Armistitii wegen, welches Ihro Czar. Maytt. bis zu Fortsetzung der künftigen Tractaten zu machen und inmittelst beyderseits Soldatesque von Feindseeligkeiten zu enthalten, begehret hätten, ward declariret, daß solch ein Armistitium nur zum Verzug und unnöhtigen Verlauff der Zeit Ursach geben würde. Ihro Königliche Maytt. aber, ob sie zwar gnugsahm Fug und Ursach hätten, den erlittenen Schaden, Verwüstung ihres Reiches und Vergiessung vielen unschuldigen Blutes zu mainteniren (129r) und durch Gottes Hülffe zu rächen, wünschten dennoch als ein christlicher Potentat, je ehe, je lieber (die Rache Gott dem gerechten Richter hinstellend) ihrem Lande und Leuten den edlen Frieden wieder Stand zu setzen, weswegen sie dan auch damahlen, als Ihro Czar. Maytt. Großgesandter Hoffrath Nasczokyn keine fernere Vollmacht mit dero Commissarien in Reusch-Lemberg zu tractiren gehabt, auf dessen Begehren bewilliget hätten, ihren Großcommissarien auf der Grentze zu den Tractaten zusammenkommen zulassen, und allda gnüge denen Conditionen, so H. Nasczokyn damahlen declariret wären, einen Frieden zu behandeln und beyden Reichen und dero Unterthanen Ruhe zu schaffen. Weilen aber aus itzigen Ihro Czar. Maytt. Brieffe eine gewiße und offentliche Cunctation und Verlängerung der guten Intention eine Endschafft zu machen, in dem daß sie begehrten, daß Ihro Königliche Maytt. wegen der Sachen erst einen Reichstag, der viel Zeit haben müste, anzusetzen und unterdessen ein Armistitium zu schlüssen bewilligen möchten, gespühret würde, demnach könten Ihro Czar. Maytt. versichert seyn, daß dieses gar ein unnöhtiger Verzug des Friedens sey, weilen gantz kein Reichstag, geschweig einiger Stillstand, bey jetziger Beschaffenheit der Sachen von Nöthen, da Ihro Königliche Maytt. und die Republique in Polen schon vorm Jahr, nemlich auff dem Reichstag (129v) zu Warschau 1662, ihren Commissarien eine sattsahme Plenipotenz und Vollmacht zur Befridigung ihrer Gräntzen von russischer Seite gegeben und ertheilet hätten, welche Instruction keinen Reichstag mehr verändern und meistern könnte. Anitzo aber wären dero zu dem Friedenswerke deputierte Commissarien theils allbereit bey Ihro Königlichen Maytt., die übrigen würden sich auch ohne Verzug einfinden. Möchten demnach Ihro Czaar. Maytt. auch die ihrigen (im Fall sie den Frieden treülich meinen) mit sattsahmer Plenipotentz auf die Puncta, so dem Nasczokyn zu Reusch-Lemberg schrifftlich eingelieffert wären, zu Ihro Königlichen Maytt. abordnen, als dann wolten sie auch den ihrigen, mit ihnen zu handeln und den ewigen Frieden zu schliessen, befehlen.

Den 19. December haben Ihro Czar. Maytt. in Moskow ihre Landschafft, Hoffleüthe und Soldatesque (so ohne denen, welche mit unterschiedenen Bojaren und Generalen nach vielen Plätzen auff die Grentze wieder den avancirenden Feind commandiert waren), sich annoch in Moskow befunden, unter Semienowsk zu mustern angefangen, und die Musterung währete continue nacheinander gantze 4 Wochen.

Den 24. Decembris kommt Post von der lieffländschen Grentze, wie daß beyderseits Commissarien, nachdem die schwedischen gantz obstinat bey ihren vorhin declarirten Puncten verblieben, unverrichter Sache (130r) voneinander ohne einigen gewissen Tractat schieden müssen, auch die schwedischen allbereit vertroken, demnach auch den russischen Befehl ertheilet ward, daß sie sich von dem Tractatort nach Moskow ungesäumt begeben solten.

Den 31. December sind die russischen Abgesandten, der Stolnik Ivan Jacoblewitz Korobin und der Diak Ivan Mikalyn, so vor anderthalb Jahren zu Ihro Röm. Kayserlichen Maytt. nach Wien durch Lieffland auff Lübek abgeordnet gewesen, zurük nach Moskow angelanget und einen kayserlichen Brieff mit dem Titul Potentissimo auff Latein, weilen Großmächtigster in der teutschen Sprache zu schreiben Ihro Kayserlichen Maytt. keines Weges eingehen mögen, an Ihro Czar. Maytt. mit guter Expedition mitgebracht.

Supplementum des 1663sten Jahres

Nach der Ukrain ward von russischer Seite, den Unwillen, so unter die Obersten enstanden, zu stillen und auf dieser Seite des Dniper Strohms denen Kosaken, so Ihro Czar. Maytt. treu verblieben, einen beständigen General zu wählen, aus Moskow Commissarien, der Okolnitzey Knias Danilo Stepanowitz Welikogagin, der Stolnik Kirilo Osipowitz Chlopow und der Diak Ivan Fomin abgeordnet mit ernstem Befehl, daß sie darnach ausseyn solten, daß Samko weder, noch Zloborezko, sondern der Ivan Bruchovieckij, so Ihro Czar. Maytt. und dem russischen Reich am treusten wäre, durch Consens des gemeinen Mannes General werden möchte. Diesem zufolge, nachdem die (130v) benanten Commissarien in der Ukrain arriviert, ward unter Perejaslaw eine öffentliche Versamblung beruffen, allda den per fas et ne fas der Bruchowetzkij zum General erwehlet, der nominirte General Samko aber, und der Obriste Zloborinko, und andere alte bediente Obristen und Officier, die dem Reich eine lange Zeit treulich gedienet, und sich viel beßer denn dieser meritirt gemacht, und demnach einen aus ihrem Mittel zu der Generalitet zu verhelffen sich bearbeiten, und dieser Wahl gantz contrair waren, und sich derselben wiedersetzten, wurden alsobald vor Rebellen und Verräther erklähret, gegriffen und zu Nezin bis Ihro Czar. Maytt. Ordre und ferneren Befehl gefänglich eingezogen. Die Chargen wurden ihnen allen sämtlich genommen, welche der neu erwehlte General Bruchowietzkij andern, die ihm favorisierten und seine Seite gehalten hatten, aufftrug und vergab. Dieser Jan Bruchowietzkij, der vor 4 Jahren von dem General Wychowskij zu den Russen übergangen war, wuste die Russen sehr wohl zu flattiren und hatte in allen ihrer Weise nach zu leben erlernet. Zudem so hatte er sich den Ertzbischoff von Mstislaw und Orsse Mefodij zum Freünde gemacht und wuste ihm an die Hand zu gehen (welches der Samko, Zloborinko und andere, so diesen bösen Pfaffen vorhin wohl gekannt hatten, nicht thun wolten) und bekahm demnach hiedurch je länger, je bessere Gunst bey den Russen, daß er auch endlich die andern (durch Hülffe und Rath dieses losen Ertzbischoffes, der bey den Russen (131r) in grossen Gnaden war) anzugeben und öffentlich zu verfolgen begunte. Dieser Mefodij, der vorhin Maxim hieß und gemeiner Pfaffe zu Nezin war, gerieth erstlich durch Promotion des Obersten Zloborinko (dessen Beichtvater er wahr) bey den Russen in Kundschafft und brachte es endlich mit seinen Practiquen soweit, daß er nicht allein vor einen hochweisen, verständigen und gottsfürchtigen Mann ausgeruffen und zum vornehmen Praelaten der gantzen Geistligkeit in der Ukrain erwehlet, sondern ihm auch viele Geschenke und Gaben gegeben und die angräntzende Örter, auch gantze Gegend der Ukrain in geist- und weltlichen Geschäfften seiner Dexteritaet und Auffrichtigkeit (die doch lauter Betrug und Schelmpossen waren) anvertrauet ward. Zum Recompence aber seiner Mühe wurde ihm die Kiovische Metropolia offeriret, welche an keinen andern ohne an ihn vergeben werden solte. Demnach er auch alsobald seinen Sitz in Kiow anstelte und bey allen Verrichtungen so listig und practikisch war, daß er auch gar vor einen heiligen Mann gehalten und bald (wenn es nur hätte möglich und ohne Verdacht seyn können) noch bey Lebenszeit wäre canonisirt und angebethet worden. Diesem zufolge ward der Bruchowietzkij durch dieses Hülffe und Practiquen auch zum General und procedirte mit den andern nach seinem Gefallen, weilen sie von dem Ertzbischoff, welcher (wie es die Russen meinen) nicht lügen noch die Unwahrheit berichten konte, vor öffentliche Rebellen gehalten wurden und musten (131v) also (wie gedacht) zu Nezin in schwerer Verhafft bleiben, biß sie endlich ihre Suppliquen heimlicher Weise zu Ihro Czar. Maytt. nach Moskow schikten und durch Abgeordnete, ihre große Unschuld bezeugend, solicitiren ließen, daß sie des unschuldigen Verhafftes befreyet und ihnen, weilen nunmehr eine solche Suspicion auff sie gefallen, daß sie sich inskünfftige in der Ukrain aufzuhalten nicht getrauten, zugelassen werden möchte, mit Weib und Kinder, auch alle dem ihrigen, nach Moskow zu gehen und allda die übrige Zeit ihres Lebens in Ruhe zu vollbringen. Es ward ihnen aber in allen ihren Anbringen kein Gehör gegeben, dennoch, die Supplicanten vom Halße los zu werden, ward declariret, daß im kurtzen sie des Verhafftes entlediget und in allem Ihro Czar. Maytt. Befehl ertheilet werden solte. Diesem zufolge bekahm der Bruchowietzkij einen Wink, daß er seines Gefallens mit ihnen verfahren und sie nach ihren kosakschen Rechten straffen oder freylassen solte. Weilen aber der Bruchowietzkij sehr fügliche Gelegenheit, an ihnen seinem eigenen Gefallen nach sein Muthlein zu kühlen, ihm lange gewünschet hatte und die russische Wacht, welche diese Verhafftete wahrtete, abgeführet war, befahl er, daß sie sämtlich in der Stille aus Nezin genommen, an Händen und Füssen gebunden, und, nachdem sie etzliche Meilen weggebracht waren, in dem Städtchen Romna niedergemetzet wurden. Diese tyrannische Procedur verursachte unter allen Cosaken ein (132r) grosses Auffsehen, weilen der Samko, Zloborinko und die andere 6 Obersten, so mit ihnen zugleich niedergemetzet waren, Ihro Czar. Maytt. allezeit sehr treu und auffrichtig gedienet und weder durch Waffen, noch einige Impresse, geschweige durch viele Verheissungen der Cron Polen und der andern Cosaquen, so sich der Cron Polen submittiret hatten, wie hefftig sie auch waren, von den Russen sich nicht trennen lassen, sondern alle das ihrige dem russischen Reiche ihre Treue und Standhafftigkeit kund zu machen willig auffgesetzet hätten, damit sie dessen inskünfftige möchten zu geniessen haben, itzo aber vor ihre Treue so schändtlich compensiret würden.

Nach langer Cunctation ward im Anfang des Herbstes erstlich die littausche, hernach auch die Cronarmee von der Confoederation abgeleitet, bathen Ihro Königliche Maytt. und die Republique umb Verzeihung und erhielten eine gar gütige Amnestie und ergaben sich also nebst gewissen Conditionen unter Ihro Königliche Maytt. und der Generalitet gehorsam, dem Vaterlande alle mügliche Treüe und pflichtschuldige Dienste wieder dessen Feinde zu leisten und die abgenommene und occupierte Örter wiederzubringen verheißend. Diesem zufolge rükte alsobald des Großfürstenthumbs Littauen Generalwagenmeister Patz mit dem linken Flügel der littauschen Armee über die Dnieper und eroberte das Schloß Krasna und Dohugow. Diesem folgete der Großgeneral Sapieha mit dem rechten Flügel und setzte sich mit seinem Lager (132v) zu Mignowitz, 12 Meilen von Smolensk. Der Oberste Kmititz eroberte das Schlößchen Gelna und streiffte parteyweiß bis unter Wiasma. Patz aber, nachdem er Woiwod von Smolensk und bestalter Feldherr des Großfürstenthumbs Litthauen worden war, setzte sich mit seinem Lager zu Prudkij, 8 Meilen von Smolensk.

Dieser unvermuhtete Anmarsch und Einfall machte denen Russen einen grossen Allarm im Lande, welcher alsobald das gantze Reich abermahl in der Eil auffboth und den Okolnitzey Knias Jurga Nikititz Boratinskij nach Smolensk, den Bojaren und Stadthalter zu Twer Knias Iwan Andrevitz Chowanskij nach Luki Wielikij und den Bojaren und Stadthalter zu Neugarden Knias Jacob Kudeniatowitz Tserkaskij nach Mosaisk, daselbst Armee zu samlen und den herannahenden Feind anzugreiffen, verordnete. Ihro Königliche Maytt. in Polen marchirte nebst dem Großgeneral Pototzkij mit der Cronarmee Rzysczew über den Dnieper und, nachdem sie etzliche Schlößer auf dieser Seit des Dniepers, nehmlich Woronkowo, Gololow, Baraschpole, Ostra und andere, hatten, setzten sie sich mit ihrem Lager unter Ostra, weswegen dan der Bojar und Stadthalter zu Smolensk Piotr Wasilewitz Scheremetew nach Sewsk, allda eine Armee aufzurichten und, mit dem Okolnitzey und General Knias Gregorij Gregoriwitz Romadanowskij, auch den neulich erwehlten kosakischen General (133r) Iwan Bruchowietzkij (der sich zu Boturin gegen des Königes Lager mit wenigen Cosaquen gesetzet hatte) conjugirt, Wiederstand zu leisten und die Grentze von der Seiten zu defendiren beordnet ward. Bey Polotzk und Wittepsk streifften die littauschen Volontiers Tzarnawskij, Diatlewitz und andere streifften bis unter Luki Weliki, plünderten und verheerten viele Gebiete. Deßgleichen verübte der Blinde Sergeant bey Pleskow herumb. Demnach ward dem General Chowanskij Ordre gegeben, in der Eil freye Leüthe zu samlen, auch die Neugardische und Pleskowische Armeen zusammenzubringen und von der Kante die Grentze zu defendiren und Wiederstand zu thun. Aber die Armeen konten in der Eil keines Weges zusammengebracht werden, theils wegen des bösen Herbstweges und unbeständigen Wetters, theils weilen die Landleüthe durch Abschaffung der kupffernen Müntze gantz verarmet und keine Mittel, sich zu mundiren und Dienst zu leisten, hatten. Aus dem Schatze aber ward ihnen nichts gegeben, demnach die polnischen Partheyen auff der Grentze viel Schaden thaten und ihres Gefallens hausierten. Der Okolnitzey und General Boratinskij, zu dem sich bey 10.000 Pferde und etzliche Regiementer zu Fuß unter Smolensk gesamlet hatten, versuchte zwar etzliche Mahl durch Parteyen sein Heil an die littauschen Völker, konte aber wenig ausrichten.

Die Baskiertzen, so sich wieder Ihro Czar. Maytt auffgelehnet, wolten sich auch noch nicht zu keiner Unterthänigkeit und Gehorsahm (ob sie gleich etzliche Mahl (133v) von den Bojaren und General Knias Feodor Wolkonskij geschlagen und in die Felder verjagt waren) verstehen, sondern thaten Abbruch und Schaden aufs beste sie konten. Zu dem so ward das Land mit allerhand Aufsatzungen, Contributionen und Überforteilungen sehr belästiget und der gemeine Mann gantz unterdrüket, daß allenthalben viel Saüffzens und Klagens war.

Zu Astracan war auch eine schwere und gefährliche Rebellion wieder den Gouverneur und Beampte, welche den gemeinen Mann sehr unterdrükten. Weilen aber der Generalgouverneur Knias Gregorey Suntzelewitz Tzerkasskij dazumahl nicht zur Stelle, sondern mit einer Armee wegen Einfall der Baskietzen zu Felde gerüket war, ward diese Rebellion (nachdem die Verwalter, so zu Astracan hinterstellig verblieben, niedergemacht, auch viel 1.000 Menschen erschlagen waren) gestellet.

Zwischen Moskow und Schweden giengen die zu Kardies geschlossene Pacten, ob sie gleich von beyden Potentaten ratificret und beeydiget waren, auch den Krebsgang, und muste abermahl auff der lieffländischen Gräntze bey der Plüße eine Commission angestellet werden. Aber die Schweden trabten sehr hoch und forderten von denen Russen eine grosse Summa Geldes, konte demnach vor diesmahl dieser Tractat zu keinem Effect gelangen, sondern beyderseits Commissarien unverrichter Sachen voneinander scheiden und die Sache in dubio continuiren lassen.

(134r) An den Churfürsten zu Brandenburg ward ein gar junger Oberstlieutenant, Cahrmichels genand, mit Ihro Czar. Maytt. Brieffe, den der Nasczokyn in geheimb aus der Kunst geschrieben hatte, unbekandter Weise durch Churland nach Preussen zu gehen, abgeschikt, begehrend, daß der Churfürst sich vor des Türken Einfall hütten, seine Grentzen wohl besetzen, die Polen mit den Russen zur Einigkeit leiten und in allem eine gesamte Hand halten und offt correspondiren möchte.

Der Türk thut auch in diesem Jahr einen Zug in das Römische Reiche mit einer mächtigen Kriegsmacht. Weilen er aber im Römischen Reich, insonderheit in den Erbländern, gar schlechten Wiederstand antraff, fiel er in Mehren, Laußitz, Oberschlesien und Böhmen ein, streifften und raubten, brandten Fleken und Dörffer weg und nahmen viele tausend Menschen gefangen, die alle in die Sclaverey weggeführet und umb ein leidlich Geld verkaufft wurden, also, daß das gantze Römische Reich in grossen Schreken war und von dem grausahmen Feind (welcher mit dreyen mächtigen Armeen in die Erbländer drang) sehr verwüstet ward. Er nahm Neuhausen und andere Festungen ein, die er aber nicht besetzen möchte, stekte er in den Brand. Der Graff Sereni that ihm zwar parteyweise ziemlichen (134v) Abbruch, vermöchte aber gegen ihn zu Felde sich nicht wagen, demnach der Türke dieses Jahr in den Erbländern Meister bleiben muste.

Das 1664ste Jahr

Den 2. Januarii arrivirte in der Czar. Residentz Moskow ein königlicher polnischer Abgefertigter, Samuel Wienclawskij genand, welcher vorhin bey dem seel[igen] General Gonsewskij Secretarius, auch mit selbigen allhier in Moskow die Zeit über gefangen gewesen, numehro aber bey Ihro Königlichen Maytt. in Polen vor einen Cammersecretario bestellet und angenommen war. Seine Suite bestund aus 9 a 10 Personen, ward auf jener Seit des Wassers Moskow in selbigem Hofe einquartiert, da der seel[ige] General im Arrest gesessen.

Den 3. Januar ward der pol. Abgesandter Wienclawskij vor Ihro Czar. Maytt. zur Audience gefordert. Nach abgelegtem Gruße überreichte er einen königlichen Brieff, welcher nur dieses Inhalts war, daß Ihro Czar. Maytt. als ein x[ri]stlicher Potentat den meyneidigen Johann Nawoszinskij (der eine Principalursache zu des Generals Gonsewskij Tode und an ihm verübte Mordthat gewesen) endlich aber sich nach der russischen Gräntze unter die Volontiers begeben, und von Ihro Czar. Maytt. Leüten gefänglich eingebracht wäre, auch noch in Smolensk in gefänglicher Hafft (135r) gehalten würde, außantworten möchten, damit ihm sein verdienter Lohn nebst andern an der Mordthat Schuldigen gegeben werden, auch so wohl Ihro Königlichen Maytt. als Ihro Czar. Maytt. andere ungetreüe meineydige Unterthanen an ihm kein Exempel in dergleichen Sachen zur Ausflucht haben möchten. Weilen aber die Russen in der gewissen Opinion stunden, ob würde die Cron Polen ihnen durch diese Abgesandschafft einen Frieden anbieten, als wurde gefraget, ob er etwas mündlich über dem, was im Brieffe specifiret, beyzubringen befehliget wäre, drauff, sich wenige bedenkend, kurtz zur Antwort gab, er hätte nur von der Materie, die im Brieff erwehnet wäre, sonsten von keiner andern Ordre zu sprechen und zu conferiren.

Den 4. Januarii ließ der pol. Abgesandte durch seinen Pristaven anhalten, daß ihm möchte consentiret werden, wegen einer gewissen Sache mit dem Hoffrath Nsczokyn zu sprechen.

Den 5. Januarii war der pol. Abgesandter in der Gesandtencantzeley bey dem Hoffrath Nasczokyn und gab selbigen zu erkennen, daß ihm von dem Großcantzler des Großfürstenthumbs Littauen, Herren Patz, anbefohlen wäre, den Herren Nasczokyn zu erinnern, damit er das Werk des Friedens dergestalt, als er dessen Circumstantien bey den Conferentzen zu Reüsch-Lemberg eingenommen hätte, fortzusetzen, nicht nachlassen möchte, weilen auch (135v) Ihro Königliche Maytt. selbst persönlich mit keiner andern Intention bey dero Armeen auf die russische Grentzen gerüket wären, als nur einig und allein einen reputirlichen Frieden zu suchen und deroselbigen von Gott dem Höchsten anvertraute Länder und Leüthe in Ruhe zu bringen, unter Sewsk nebst dero zum Friedenswerk deputirten Commissarien rüken würden. Weilen aber weiter von dieser Materie zu conferiren er keine einige Vollmacht, noch Ordre zu haben declarirte, als müste es vor diesmahl dabey verbleiben.

Den 8. Januarii bekahm der königliche pol. Abgesandter seinen Abschied und einen czar. Brieff, in welchem declarirt ward: Im Fall Ihro Königliche Maytt. den gefangenen streletzschen Obersten Iwan Monastirow auf freyen Fuß stellen und nach Smolensk schiken würden, solte auch der begehrte Nowoszinskij gegen ihn ausgeantwortet werden.

Den 10. Jan. ward der pol. Abgesandte Wienclawskij abermahl in die Gesandtencantzley gefordert, umb annoch mit dem Hoffrath Naszokyn wegen des Friedens Unterredung zu haben. Weilen er aber, die Tractaten belangend, sich in keine eintzige Conferentz einlaßen wolte, demnach ward ihm zu erkennen gegeben, ob er Zusage thun könnte, dem Herren Cantzler Patz beyzubringen, daß er Ihro Königliche Maytt. persuadiren wolte, die Tractaten abermahl zu reassumiren und zu derer Fortsetzung Ort und Termin zu benennen. Er gab zur Antwort, wann Ihro Czar. Maytt. deswegen an (136r) Ihro Königliche Maytt. dero Courier zu expediren beliebte, könte die Sache dergestalt bey Ihro Königlichen Maytt. bearbeitet werden.

Den 16. Januarii ist der pol. Abgesandte Wienclawskij auch nebst Ihro Czar. Maytt. Courier, der Streptzey Kirilo Pußtzin, mit einem Schreiben (zu den Tractaten Ort und Termin zu ernennen, auch deswegen diesen Wieclawskij oder einen andern nach Moskow zu Ihro Czar. Maytt. mit gebührender Vollmacht abzuordnen) von Moskow abgefertiget, verreiset.

Den 19. Jan. sind die Großcommissarien, der Okolnitzey und Stadthalter zu Baktzischar Wasiley Siemionowitz Wolinskij und dessen Collegen (nach der lieffländischen Gräntze mit den schwedischen die nach dem Kardischen Friendsschluß entstandene Mißhelligkeiten beyzulegen beordneten) gar unverrichter Sachen zurük nach Moskow kommen.

Den 28. Jan. sind 2 pol. Translatores, Ludwig Schiretzkij und Johann Bulak (welche von einem kosakischen Obersten, Wasiley Dworetzkij, in aller Unschuld bezüchtiget worden, als wären sie Ihro Czaar. Maytt. untreü und persuadirten die Cosaquen, daß sie sich wieder auf die pol. Seite begeben solten), unverhörter Sache ins Elend nach Kasan verschiket.

Den 3. Februarii haben Ihro Czar. Maytt., theilß den ankommenden englischen Ambassadeur wohl zu empfangen, theils, weilen etwa von der Ukrain (136v) wiederliche Zeitungen einkahmen, im Fall der Noth, wann die dem Feinde entgegen commandirte Armeen weichen möchten, die neue in Moskow gerichtete Armee unter dem Jungfer-Kloster im Felde persönlich gemustert. Dieser Musterung war mit grosser Pracht und Ansehen wegen Vielheit der Ausländer, so sich zur selbigen Zeit in Moskow aufhielten, angestellet, weilen die Russen mehr auf den Ruhm und weites Gerüchte, denn auf gute Policey und Kriegsordnung sehen. Doch alles an die Seite setzend, so ist mit Wahrheit zu bezeügen, daß an dem Theatro, auf dem sich Ihro Czar. Maytt. nebst dero Grandes persönlich befunden, welches in Gestalt eines Hofes oder Schlosses mit einer warmen Stuben auffs prächtigste zubereitet war, auch andern unnöthigen, zur Kriegsmunition wenig nützenden Expensen bey 80.000 Rthlr. auffgangen. Gerade über dem Theatro war eine köstliche Artillerie von 150 groben Stüken gepflantzet, ohne die Feld- und Regimentsstüke und Feuermörsel, so sich bey denen Regimentern hauffenweiß befunden. Die Cavallerie war bey 17.000 Pferde stark, die Infanterie auff 20.000 und drüber zu rechnen, alle wohlberittene und auffs köstlichste mundirte Völker. Nach der Musterung wurden bis gar spät in die Nacht die Stüke gelöset und Salve geschossen.

Den 5. Februarii war alles bereit, den königlichen englischen Ambassadeur zu empfangen. Weilen aber unter denen, so ihn aus dem Quartier (allda er auf eine Meile von der Residentz Moskow über Nacht gelegen (137r) hatte) begleiten solten, ein Mißverständnüß sich eingemischt, auch die an ihnen abgeschikte Courier alle irrgeritten waren, also, daß es sich schon biß in die finstre Nach verspätet hatte, wolte der Ambassadeur bey Nacht einzuziehen nicht bewilligen, sondern blieb auf eine ½ Meile Weges von der Stadt über Nacht beliegen.

Den 6. Februarii ist der engländische Ambassadeur Graff Charles Howart mit grossem Pompe entfangen. Seine Suite bestund in 72 Personen, führete seine Gemahlin und Sohn auch mit sich. Die gantze Cavallerie, so vor 4 Tagen gemustert worden, rükte ihm ins Feld entgegen, die Infanterie aber stellte sich auff beyden Seiten der Strassen von dem Orte an, da der Ambassadeur von den russischen Pristawen (deren einer ein Hoffrath, Ivan Afonasiewitz Prontzischow, der andere ein Diak war) empfangen und in die czar. entgegen gesandte Schlitten gesetzet ward, biß an den Gesandtenhoff, welcher dazumahl in eines holländischen Kauffmanns, David Ritzen, Hauß (welches ein köstliches steinernes Palatium wahr) zubereitet war. Der Ambassadeur nebst seinem Sohn wurden in zweyen grossen, mit Zobeln köstlich ausgefutterten Schlitten, seine Gemahlin aber und dero Frauenzimmer in einen mit rothen Sammet verdekten und mit silbernen Posamenten verbrehmten Winterwagen eingeholet. Die Hoffjunkern und des Ambassadeurs Bediente und andere ritten nebst (137v) vielen vornehmen czar. Hoffbedienten, aufs köstlichste bekleydet, auf czar. Pferden. Diese Ambassade ward so prächtig empfangen, daß ich sonst keine vorher gesehen, der größere Ehre und Respect in Moskow wiederfahren wäre. Dennoch so übersandte der Ambassadeur, also bald er arriviret war, eine Schrifft, über Schimpff und Disrespect klagend, der ihm den vorigen Tag, da er zum Einzuge bereit gewesen, in Person Ihro Königlichen Maytt. in Engelland, seines Königes und Herren, wiederfahren wäre, maßen er bis in die Nacht auffgehalten, endlich verleitet und nicht empfangen, sondern über Vermuthen vor der Stadt hätte müßen beliegen bleiben, welches ein grosser Schimpff und bey andern politen Nationen nicht gebräuchlich wäre, demzufolge dan selbige, so dran schuldig zu seyn möchten, befunden werden, zur billigen Straffe zu ziehen gebühren wolte.

Den 11. Februarii hat der königliche engländische Ambassadeur bey Ihro Czar. Maytt. in dem quadrirten Saal öffentliche Audience gehabt und ist auff das köstlichste hinauffgebracht und mit grosser Reputation empfangen worden. Zum ersten ward ihm entgegen geschikt der Stolnik Ivan Andrewitz Chylkow, hernach Nikita Ivanowitz Scheremetoff, vor dem Audienzsaal aber der Bojar Knias Ivan Alexievitz Worotinskij. Seine Pristawen, so ihn hinaffbrachten, waren der Okolnitzey Wasili Semienowitz Wollinskij und der Hoffrath Ivan Afonasiewitz Prontzischew. Der Audientzsaal und die Hoffbedienten waren alle auffs köstlichste mit Gold und Silberstük, Perlen (138r) und Edelgestein, Zobeln und Luxenpeltzen bekleydet. Dieses extraordinarien Ambassadeurs Anbringen bey Ihro Czar. Maytt. war, daß sich Ihro Königliche Maytt. in Engelland wegen erzeugter Hülffeleistung, deroselben in ihrem Exilio mit Erlegung einer Summa Geldes erwiesen, höchlich bedankten, und weilen nunmehr (nachdem der höchste Gott selbige Ihro Königliche Maytt. in Engelland ihres Herren Vaters glorwürdigsten Gedächtnüß Stuhl zu betreten erhoben und sie in dero Erbreich bestätiget hätte) Ihro Czar. Maytt. dersolben durch ihren Großgesandten, den Stolnik Knias Piotr Semonowitz Prosorowskij und dessen Collegis, zu gratuliren und die unter beyderseits Antecessoren (lobwürdigen Memori) von alters her gepflegte gutte Correspondence und vertrauliche Freündschafft zu unterhalten praesentiret und veranlaßet hätten, demzufolge Ihro Königliche Maytt. in England auch das jenige zu recompensiren und gutte Vertrauligkeit zu unterhalten, dero extraordinaire Ambassadeur expediren und abfertigen wolen, mit dem geneigten Willen und gewisser Zuversicht, daß alles dasjenige, was zu ferner Fortsetzung und Handhabung einer gutten Correspondence zwischen beyden Potentaten, Ihro Königlichen, auch Czar. Maytt., ersprüßlich sein mochte, bey dieser Ambassade aufs beste werde gestifftet und abgehandelt werden, davon er dan ein mehres künfftig bey den Conferentzen declariren und handeln wolte.

(138v) Den 12. Februarii ist dem gantzen Lande, fertig zu seyn und ihr Proviant bey Schlittenbahn nach Kaluga zu schiken, anbefohlen.

Den 13. Febr. ist der engländische Ambassadeur erst vor Ihro Czar. Maytt. und hernach mit den Conferentzherren, dem nechsten Bojaren und Stadthalter zu Astracan Knias Nikita Ivanowitz Odojewskij, wie auch mit dem nechsten Bojaren und Stadthalter zu Susdal Knias Juria Alexiewitz Dolhorukow, dem Okolnitzey und Stadthalter zu Backschar Wasilij Simonowitz Wolinskij, dem Hoffrath und Stadthalter zu Jelatom Iwan Afonasiewitz Prontschischow, und der Gesandten Großdiaken Almas Ivanow, und dem lateinischen Diaken Lukian Golosow, zur Conferentz gewesen, allda er wegen einer zollfreyen Commercie (die den engländischen Kauffleuthen wegen Erfindung der Archangelschen Ports zum Recompence von alters her versprochen und mit vielen Ihro Czar. Maytt. löblicher Antecessoren Diplomatibus und Privilegiis bestätiget und confirmiret, vor etzlichen Jahren aber von Ihro Czar. Maytt. verbothen und also bis hieher wegen des einheimischen Krieges in Engelland verschwiegen blieben wäre, daß demnach Ihro Czar. Maytt. gnüge Ihrer löblicher Vorfahren Privilegiis die zollfreye Commercie, welche das Fundament und Hauptpunct beyder Potentaten guter Correspondence und vertraulichen Freundschafft wäre, wiedererstatten, in volligem vorigen Esse setzen und mit der Confirmation erneuern und befestigen und also die alte gutte Correspondence unter (139r) beyden Reichen unterhalten und bestätigen möchten. Die Russen wolten numehr von keinem zollfreyen Commercio wißen, sondern gaben vor, daß etzlichen engländischen Kauffleüthen solche Privilegia als eine absonderliche Gnade von Ihro Czar. Maytt. löblichen Vorfahren zwar ertheilt gewesen, weilen aber hernach selbige Englische Compagnie in vielen Puncten Ihro Czar. Maytt. den Contract nicht gehalten hätten, auch deswegen Ihro Czar. Maytt. von Ihro Königlichen Maytt. in Engelland lobwürdigsten Gedächtnüsses Carolo I, itziger Königlichen Maytt. Herren Vater, da sich gantz England, bey denen auch diese russische Compagnie gehalten, wieder selbige verbunden, expresse ersuchet wären, daß selbiger Compagnie als rebellischen Unterthanen die Privilegia möchten genommen und die Gabe der zollfreyen Commercie entzogen werden, alß hätte Ihro Czar. Maytt. ihnen selbige Privilegia und Freyheit rechtmässiger Weise, auch auff Ihro Königlichen Maytt. glorwürdigen Andenkens Begehren und Bitte billig genommen, und könten selbige numehro renoviret werden, weilen des Zolls Einkünffte Reichsregalien und itziger Zeit, da Ihro Czar. Maytt., mit vielen und unterschiedenen mächtigen Feinden belästiget, in grosser continuirlicher Kriegsbereitschafft stunden, solche Einkommen nicht abzubrechen wären. Im übrigen so wolten Ihro Czar. Maytt. gar gerne mit Ihro Königlichen Maytt. in Engelland die alte Vertrauligkeit in allen Puncten erneuren und bestätigen. Dazu aber wolte sich der engelländische (139v) Ambassadeur gar nicht verstehen, declarirend, daß das freye Commertie vor Zeiten laut den Privilegiis der einige Ursprung, Anfang und Fundament aller guten Vertrauligkeit unter beyden Reichen gewesen wäre, auch anitzo seyn müste, sonsten könnte keine gute vertrauliche Freündschafft bestätiget und unterhalten werden. Zudem so hätte er auch andern Propositiones, die ihm von Ihro Königlichen Maytt. angetrauet und bey itzigen Ihro Czar. Maytt. Wesen gantz zuträglich wären, zu declariren. Es könten aber selbige Ihro Königlichen Maytt. expressen Ordre zufolge nicht ehe proponiret werden, biß das zollfreye Commercium gnüge den alten Privilegiis und Freybrieffen renoviret, confirmiret und bestätiget wäre. In Gegentheil könnte gantz nichts geschlossen und abgehandelt werden.

Den 17. Februarii ward der engellandische Ambassadeur abermahl zur Conferentz gefordert, und wolten die Russen von ihm par force Ihro Königliche Maytt. in Engelland Proposition zu itzigem russischen Wesen dienlich wissen, hernach endlich wegen den Puncten, die Commercie belangend (welches nur eine Privat- und nicht Reichssache wäre), sich declariren, worzu sich dan der Ambassadeur gantz nicht verstehen, sondern ohne völlige Confirmation der von alters her gebräuchlichen freyen Commercie gnüge Ihro Königlichen Maytt. in Engelland expressen Befehl zu keiner einigen Sache zu schreiten sich resolvirte. Die Russen fingen an, Ihro Czar. Maytt. grosse Wohlthaten Ihrer Königlichen Maytt. in dero Exilio erwiesen, (140r) hervorzustreichen, und daß der Engländischen Compagnie die freye Commercie benommen, wäre nicht zum Nachtheil, sondern zum Gefallen und Nutzen Ihro Königlichen Maytt., da sie nehmlich ihren Herren meineydig worden wären, geschehen. Der Engel[ische] gab zur Antwort, diese Wohlthat wäre mit richtiger Bezahlung und hohen Dank recompensiret, anitzo aber wolte gebühren, daß Ihro Königliche Maytt. ihres Reiches eingesessenen und treuen Unterthanen nichts an ihren vorigen Privilegiis abzunehmen zulassen, vielmehr selbige in vorigen Esse zu setzen sich angelegen seyn lassen müsten. Zudem, so wüsten ja Ihro Czar. Maytt. Bojaren und Räthe gar wohl, daß diese zollfreye Commercie nicht nur etzlichen engelländischen Kauffleüten als eine Gnade (der sie sich rühmten), sondern anstatt eines völligen Recompences vor die von den engelländischen Schiffen erfundene Archangelsche Porte der gantzen Engelländischen Compagnie ertheilet und zugestellet wäre, welches anitzo Ihro Königliche Maytt. in Engelland als eine Regale und richtige, ja billige Schuld von dem russischen Reiche einzufordern ihn, Ambassadeur, an Ihro Czaar. Maytt. abgeordnet hätten, solten sich demnach nicht einbilden, daß er Gnade zu suchen, sondern in Wahrheit einer rechtmässigen Schuld zu praetendiren anhero kommen wäre, ohne derer Satisfaction nichts ferner tractiret werden möchte.

(140v) Den 19. Februarii ist der engländische Ambassadeur abermahl zur Conferentz gewesen und ward annoch versucht, ob er die verheissene Proposition entdeken und also ferner schreiten möchte, worzu er sich aber keinesweges verstehen wolte. Demnach ward ihm von den Bojaren und Conferentzherren zu erkennen gegeben, daß Ihro Czar. Maytt. anitzo, da sie mit vielen Reichen in Mißverständnüß und mit gar mächtigen Feinden im Kriege verwikelt wären, wegen der grossen Außgaben, die auff den Krieg giengen, die zollfreye Commercie nicht bewilligen könten. Wann aber nach diesem Gott der Allmächtige dero Reich mit allen ihren Nachbahren zu einem friedlichen Stand verhelffen würde, könten etzlichen engelländischen Kauffleuten, dero Nahmen itzo specificiret werden solten, in Respect Ihro Königlichen Maytt. in Engelland vertraulicher Freündschafft auff eine gewisse Summa zollfrey zu handeln bewilliget werden. Der Ambassadeur aber wolte auch diese Declaration nicht acceptiren, hielte vielmehr nochmahlen umb eine richtige Erneüerung und Confirmation der vorigen Privilegien an. Ferner begehrte er auch, daß wegen des an ihm verübten Despectes, der sich vor seinem Einzuge zugetragen (da er unter der czar. Residentzstadt, nicht wißend warum, die Nacht beliegen bleiben müssen, da er nehmlich zum Einzuge gantz fertig gewesen wäre), ihm recht und billige Satisfaction, wie bey anderen x[ri]stlichen (141r) Potentaten gebräuchlich, wiederfahren möchte. Im Fall nicht, so hätte er ferner nichts mehres zu conferiren und wurde mit grossem Despect Ihro Königlichen Maytt. und der gantzen Cron Engelland umb seinen Abschied anhalten müssen. Die unsrigen aber exprobrierten dem Ambassadeur, seine gar zu strenge Halßstarigkeit bezeügend, daß er, bey selbiger continuirend, beyder hohen Potentaten alles Vertrauen vielmehr zu trennen denn weiter zu befördern und fortzusetzen incliniret und nicht angeneigt wäre, welches ihm ohne allen Zweiffel von seinem Herren, Ihro Königlichen Maytt. in Engelland, die es der vorigen Correspondentz nach auch anitzo gar treülich meinten, nicht würde anbefohlen seyn. Belangend aber die Praetension wegen des Despects, den er ihm selbst zueignet, so hätte er ja vorhin vernommen, daß selbige Bedienten, die daran schuldig befunden, gnüge Ihro Czar. Maytt. und Landes Gebrauch nach gestrafft wären, zudem so wolte dem Ambassadeur auch nicht geziemen, die Sache so hoch auffzunützen und deswegen solche strenge Praetensionen vorzunehmen, nachdem mahl in dem Ihro Czar. Maytt. ein viel grösserer Despect den ihm, Ambassadeur, wiederfahren, da selbige ihren Leüthen den gantzen Tag von dem Morgen bis in die finstere Nacht umbsonst hatten wahrten und alles gar umbsonst zu bereiten lassen, und der Ambassadeur möchte zeitig gnug (141v) eingezogen seyn, wenn er es nur selbst hätte thun wolen. Weilen aber durch sein unzeitiges Praetiren und gar geschwindes Beginnen des Despects wegen es endlich zu spät worden, hätten Ihro Czar. Maytt. ihrem vertrauten Freünde, dero Königlichen Maytt. in Engelland, nicht gönnen wolen, daß Ihr extraordinair Ambassadeur in der Nacht und nicht bey Tage hätte einziehen solen. Endlich nach langer zweyträchtiger Conferentz stunden die unsrigen auff und gaben dem Ambassadeur zu verstehen, daß Ihro Czar. Maytt. ihn heüte bey dero czaar. Taffel zu haben gesonnen, demnach anitzo ferner zu conferiren keine Weile übrig wäre, wolten dennoch alle dasjenige, was sie von ihm vernommen, Ihro Czar. Maytt. unterlegen und auff ein andermahl Antwort drauff werden lassen. Hiermit gingen die Conferentzherren aus dem Saal, der Ambassadeur aber nebst seinem zugeordneten Pristawen, dem Hoffrath Prontzischow, blieben daselbst, bis von Ihro Czar. Maytt. ein Stolnik, Nikita Ivanowitz Scheremetoff, anlangete und den Herren Ambassadeur zur czar. Taffel nöthigte, welche in dem quadrirten Saal aufs köstlichste zubereitet war. Ihro Czar. Maytt. sassen allein bey einer absonderlichen Taffel, der H. Ambassadeur nebst etzlichen Bojaren an der andern und die engländische Hoffjunker nebst etzlichen russischen Edelleüten bey dem dritten, und ging alles sehr magnifique zu nach Landes Manier etc.

(142r) Den 21. Februarii kahm der mit dem czar. Schreiben an Ihro Königliche Maytt. in Polen abgefertigte Streptzey Kirilo Puschtzin zurük nach Moskow ohne einigen Brieff, weilen er von pol. und tartarischen Partheyen, die bis unter Karatzoff, 30 Meilen von Moskow, gestreifft hatten, alle des seinigen beraubet, kaum selbst mit dem Leben davon kommen war.

Den 24. Febr. ist der vorige Secretarius Wienclawskij als Abgesandter von Ihro Königlichen Maytt. in Polen zu Moskow arriviret.

Den 25. Febr. hatte er bey Ihro Czar. Maytt. in dem neuen höltzernen Saal öffentliche Audience, und, nachdem er den königlichen Brieff überreicht, auch Ihro Czar. Maytt. mündlich nach Ihro Königlichen Maytt. in Polen Gesundheit gefraget, antwortete er: Da ich von Ihro Königlichen Maytt., meinem allergnädgisten Herren, abgereyset, habe selbigen bey dero Armee, welche von Pol., Litt[auer], Teutschen und andern x[ri]stlichen Nationen, auch Tartarn und Cosaquen auff der russischen Gräntze unter Sewskij versamlet, bey guter Gesundheit, auch glüklichen Progressen und fernern heroischen Intent verlassen. Diese gar zu resolute Worte verdrossen so wohl Ihro Czar. Maytt., die bis dato lauter glükliche Actiones gegen die Polen gespühret und keiner wiederigen Fortun vermuthend war, als auch allen beysitzenden Räthen gar sehr, weilen die Polen bey dieser Nation (142v) nunmehr gar nicht geachtet und gantz gringschätzig worden waren, demnach sie sich nicht einbilden konten, daß die Polen so kek seyn und auff ihre Grentze zu rüken sich unterstehen solten. Doch ward vor diesmahl alles mit Stillschweigen übergangen und ferner gefraget, ob der Abgesandte etwas mündlich beyzubringen gevollmächtiget wäre? Nach Verlesung des königlichen Brieffes, antwortete er, es werde zu vernehmen seyn, was er in Commission habe, und hiemit ward ihm abzutreten gewinket, auch alsobald der Hoffrath Nasczokyn und der Gesandschafften Cantzler, dem Allmar, anbefohlen, mit ihm ferner zu conferiren, umb zu vernehmen, vohin der König in Polen mit seinem Vernehmen zielte. Der König gab in seinem Brieff zu erkennen, daß, obgleich er durch Gottes des Allmächtigen gnädigen Beystand capable gnug wäre, allen ihm angethanen Schimpff und Despect, Verwüstung seiner ihm von Gott anvertrauten Land und Leüthe und Vergiessung so unerhörten unschuldigen Blutes nicht allein zu mainteniren und zu rächen, ja wohl alle verübte Unbilligkeiten dem russischen Reiche mit gleichem zu vergelten. So wolte er dennoch als ein christlicher Potentat alle das jenige, so passiret wäre, Gottes gerechtem Urtheil und Rache hinstellen und die von Ihro Czar. Maytt. praesentirte gutte Inclination zum Frieden dergestalt annehmen, daß ohne Schaden und Nachtheil seiner Land und Leüthen, auch ohne einigen Praejuditz Ihro (143r) königlichen Autoritet zu einem billigen, christlichen und schadenfreyen Frieden durch diesen ihren Ablegaten ihre Intention zu declariren, auch Ihro Czar. Maytt. ferneres Absehen zu erkündigen und zu vernehmen bewilliget hätte, welches dero Abgesandter weitläuffiger mündlich erklähren und referiren würde, dem Gehör zu geben und Glauben beyzumessen ersuchten.

Selbigen Dato war der Hoffrath Nasczokyn und der Cantzler Almar mit dem pol. Abgesandten in der Gesandtencantzelley zur Conferentz. Nach erklährten vielen Circumstancien gab der Abgesandte zu erkennen, wie daß er von Ihrer Königlichen Maytt. und der gantzen Republic in Polen gevollmächtigt wäre, dergestalt zu tractiren, daß sich die russischen Commissarien innerhalb 3 Wochen Frist nach Sewsk hinbegeben und völlige Plenipotentz zu einem reputirlichen Frieden mitbringen solten. Nachdem mahl Ihro Königlichen Maytt. und der Republique in Polen deputirte Großcommissarien längst sich bey der Armee eingestellet hätten, von dannen könten sie beyderseits ferner wegen des Termins auch eines bequähmen Ortes zu den Tractaten durch ihren Abgesandten handeln.

Dem engellandschen Ambassadeur hatte sein Pristaff angedeütet, wie daß der König und die (143v) Republique in Polen diesen ihren Abgesandten einen Frieden umb Gottes Willen zu erbitten abgefertiget hatten, аber der H. Ambassadeur wolte von der Sache nichts wißen, vorgebend, daß er ihm was gewisses vorbringen, mit der gleichen groben Ruhmräthigkeit aber künftige unbelästiget lassen solte.

Den 29. Februarii ward der königliche engländische Ambassadeur abermahl zur Conferentz gefordert. Erstlich wurde selbigen exprobriret, daß er in seiner eingegebenen lateinischen Schrifft Ihro Czar. Maytt. keinen gebührlichen Titul (da er anstatt Serenissimo et Potentissimo nur Illustrissimo et Exellentissimo geschrieben) gegeben hätte, hernach nochmahlen ersuchet, die Proposition, so er vorzubringen hätte, zu entdeken. Der Ambassadeur aber gab zur Antwort, daß er Ihro Czar. Maytt. einen gar gebräuchlichen Titul gegeben, im Fall ihnen aber selbiger nicht gefallen möchte, so solten sie wißen, daß er von seinem Könige und Herren befehliget wäre, Ihro Czar. Maytt. mit dergleichen Ehrerbietigkeit und Respect zu begegnen, als ihm, seinem Könige und Herren, selbste, demzufolge er auch dergestalt, wie es ihnen beliebte, inskünfftige den Titul zu schreiben sich nicht we[i]gern wolte, sie solten nur desselben gleichen von ihrer Seiten eine gute Intention gegen Ihro Königliche Maj. (144r) und der Cron Engelland bliken laßen und die von alters her freye Commercie gnüge der alten Privilegien erneuren und bestätigen, in welchem Punct er anitzo ihrer in letzter Conferentz gegebener Zusage, auch (da sie nehmlich seine Praetension Ihro Czar. Maytt. zu unterlegen und ihm auskünfftige Antwort zu ertheilen versprochen hätten) Ihro Czar. Maytt. Resolution zu vernehmen erschienen wäre, sonsten deüchte ihm unnöthig zu seyn, ferner in Conferentz zu kommen. Die Russen declarirten, daß Ihro Czar. Maytt. gantz keine Fuge noch Ursache hätte, ein so ansehnlich Regale der zollfreyen Commercie umbsonst wegzugeben, nachdem mahl auch bey letzter Ambassade, die von Ihro Czar. Maytt. in Engelland expedirt gewesen, die engelländische Kauffleüthe vermittelst einer Summa Geldes Ihro Czar. Maytt. zu jetzigem Kriege Vorschluß zu thun sich geweigert, auch Ihro Königliche Maytt. selbst zur Werbung der versprochenen 3.000 Mann in Engelland nichts vorgestreket hätten. Hierauff antwortete der Ambassadeur: Es wäre zwar Ihro Czar. Maytt. Residenten Hebdon von Ihro Königlichen Maytt. consentiret, in Engelland 3.000 Mann zu werben, aber nicht aus ihren, sondern Ihro Czar. Maytt. Mitteln. Den engelländischen Kauffleüthen aber, welche im verwichenen Kriege aller ihrer Mittel entblösset, wäre unmüglich, so eine grosse Summa Geldes, alß von Ihro Czar. Maytt. (144v) Großgesandten gefordert worden, auffzubringen. Zudem so wäre ja keiner gehalten, selbiges, was ihm von Gott und Rechts wegen zu kähme, mit Geld zu erkauffen. Selbigen dato hat auch der Hoffrath Naszokyn und Cantzler Almas mit dem pol. Abgesandten gehandelt und beschlossen, daß sich Ihro Czar. Maytt. Großcommissarien, der nechste Bojar und Stadthalter zu Astracan Knias Nikita Ivanowitz Odojewskij nebst seinen Collegis den 25. Martii in Sewerskij Novogrodek einstellen und von dar mit den Pol. wegen ihrer Zusammenkunfft handeln solten.

Den 2. Martii ward dem gantzen Reiche insgesamt zum Auffbruch fertig zu seyn angekündiget.

Den 3. Martii ward der mit den Pol. geschlossene vorige Tractat verändert und abgehandelt, daß die russischen Großcommissarien den 30. Martii zu Sewsk sich einstellen solten.

Den 4. dito ward dieses abermahl verändert und beschlossen, daß den 10. Aprilis in Sewerskij Nowgrodek sich einzufinden.

Den 5. dito, nachdem auch dieses denen Russen nicht gefallen wolte, ward beschlossen, daß die russischen Commissarien den 10. Aprilis in Bransk sich einzustellen solten gehalten seyn, und von dannen solten sie wegen des Termins und der Stelle ihrer Zusammenkunfft handeln. Dieser Schluß ward schrifftlich verfaßet von den pol. Abgesandten, auch einen Diak, Jefim Juriew genand, beschworen.

(145r) Den 8. Martii ward aus dem Mittel der Großcommissarien einer, nehmlich der Hoffrath Nasczokyn, nebst einem Diak, Feodor Michaylow, nach Bransk abgeordnet, umb von dannen mit den Pol. wegen des Termins und des Orts zu den Tractaten, ehe die andern ankommen, richtig zu machen.

Selbigen dato kahm von der Gräntze Zeitung (die vor gar gewiß gehalten ward), daß der König in Polen todt und demnach seine Armeen sich getrennet und jedweder, wo es ihm am nechsten deüchte, auff die Flucht sich begeben hätte, ward also den russischen Generalen Ordre gegeben, den flüchtigen Feind aufs beste müglich zu verfolgen, die vorgenommene Reyse aber nach der bestimten Commission ward aufgeschoben.

Den 23. Martii, nachdem gar gewisse Zeitung einkommen, daß der König in Polen noch beym Leben und gutter Gesundheit zu der litt[auischen] Armee sich nach Mohilow begeben hätte, ward ein Schreiber, Piotr Dolgowa, mit einem Brieffe von den russischen Großcommissarien an die pol. Commissarien abgefertiget, persuadirend, daß sie sich zwischen Mohilow und Smolensk einstellen und wegen des Ortes und Termins mit ihrem Collega, dem Hoffrath Nasczokyn, handeln, auch die Praeliminaria schliessen möchten. Unterdessen wolten auch sie, so bald es der (145v) vorstehende böse Weg zulaßen möchte, sich einfinden. Dem Hoffrath Nasczokyn ward auch Ordre gegeben, von Bransk nach Smolensk sich zu begeben.

Den 27. Martii ist von Ihro Königlichen Maytt. in Polen ein Curier, nahmens Samuel Bogdanowitz, an den Abgesandten Herrn Wienclawskij kommen mit Ordre, daß er seine ihm anbefohlene Negotia dahin lenken möchte, damit es zur Commission gelangen konte.

Den 28. dito ist der pol. Abgesandter in der Gesandtenkantzelley bey dem Hoffrath Grigorey Borisow Nasczokyn und dem Cantzler Almas abermahl zur Conferentz gewesen und ward beschloßen, daß die russischen Großcommissarien den 20. Aprilis sich zu Smolensk einstellen, allda auch auf die Nähe die pol. Großcommissarien zu erscheinen gehalten seyn solten.

Den 30. dito ist der Pol. abermahl zur Conferentz gewesen und ward von ihm begehret, daß gnüge seiner vorigen Opinion die Tractaten unter Siewierskij Nowgrodek gehalten werden möchten, allda sich dann gegen den 1. May beyderseits Großcommissarien auff der Nähe einstellen solten. Dieses aber war nur, umb ihn, den Polen, zu versuchen, angestellet, ob er in seinen vorigen Worten wankelmühtig werden möchte, damit man Fug und Ursach haben könte, der pol. Nation ihre Ungerechtigkeit und falsches Beginnen vorzuwerffen und Gelegenheit zu haben, die angesetzte Commission (146r) umbzustossen und den Krieg, weilen der Feind zu weichen anfing, unsere Armeen aber fertig waren, zu verfolgen. Der Abgesandte blieb nicht desto weniger bey seiner vorigen Meynung und declarirte annoch, daß ihm in Wahrheit nichts anders, dan an selbigen Oertern in der Gegend bey Sewsk die Commission anzustellen von Ihro Königlichen Maytt. anbefohlen wäre, daß er aber der Tractaten Zusammenkunfft unter Smolensk bewilliget hätte, wäre auff Ihro Czar. Maytt. Begehren geschehen. Die Russen aber waren itzo hochmühtiger den vor 8 Tagen und exprobrirten dem Abgesandten gar höhnisch, daß ihnen, den Pol., gar nicht zu trauen stünde, wie sie dan auff vergangenen Herbst, dem Hoffrath Nasczokin in Reusch-Lemberg aufs schleunigste eine Commission anzusetzen, ehe und bevor aber selbige geendiget wäre, keinen Krieg anzufangen. Dem allen zuwieder wäre der König selbst persönlich (da nach dieser gethanen Verheissung die Czar. Armeen abgelassen und keines Einfalls vermuthend waren) mit aller seiner Macht auffgebrochen und hätte Ihro Czar. Maytt. Unterthanen, die Cosaquen, gewaltsahm überzogen, auch endlich bis an die russische Gräntze gerüket und seinen Parteyen ohn allen Wiederstand über die Grentzen tieff ins Reich hineinstreiffen (146v) laßen. Da aber Ihro Czar. Maytt. auff die Beine kommen und ihm die Spitze gebothen, keinen Stich gehalten, geschweig einigen Widerstand getahn, sondern ohne einige Courage das Feld geräumet und sich in grosser Eil darvon gemacht. Diesem zufolge könnte man ihnen auch künftig nicht trauen, weilen sie allezeit nur Blut zu vergiessen, nimmer aber einen Frieden zu bearbeiten suchten. Der polnische verantwortete sich redlich und gab zu erkennen, daß dem Nasczokyn kein Armistitium zu Reusch-Lemberg (wie hefftig er auch darumb angehalten) verheissen werden, Ihro Königliche Maytt. aber wären auf die Gräntze gerüket, dero bedrengte Unterthanen zu schützen, und sie von dem schweren russischen Joche zu befreyen, und wieder unter seine Pflicht zu bringen, wolte auch noch ferner sprechen, aber die Russen stunden auff und gaben ihm kein Gehör.

Den 31. Martii ist ein teütscher Oberstlieutenant, Korninholß genand, mit einem Czar. Brieffe an den Churfürsten von Brandenburg abgefertiget, umb heimlicher Weise von Dünaburg durch Churland nach Preussen zu gehen und bey dem Churfürsten zu ersuchen, daß er die Cron Polen (in Respect itzigen türkischen Einfalls ins Römische Reich) von ferneren feindlichen Actionen gegen Rußland abmahnen, zum (147r) Frieden persuadiren, auch bey solcher Beschaffenheit sich und seine Länder in Obacht und guten Auffsehen haben mochte.

Den 2. Aprilis ist der pol. Gesandter Wienclawskij bey Ihro Czar. Maytt. gewesen und hat seinen Abschied, auch ein Schreiben an Ihro Königliche Maj. bekommen. Darin wird kund gethan, daß die Großcommissarien fertig, sich ehestes Tages nach Smolensk einstellen würden.

Den 4. Aprilis hat der pol. Abgesandte den Tractat, daß die russischen Commissarien den 1. May zu Smolensk sich einstellen, die Pol. auch allda auf die Nähe sich zu verfügen gehalten seyn solten, geschlossen, unterschrieben und mit vorhingeleisteten Eyde confirmiret und bekräfftiget.

Den 22. Aprilis, zwey Stunden in der Nacht, ward der königliche engelländischer Ambassadeur zu Ihro Czar. Maytt. in dero Vorcammer zur geheimen Audience hinauffgefordert, da denn alle Stuffen, Gänge und Pflaster mit köstlichen persianischen Teppichten, auch alle Gemächer mit güldenen und silbern Gestük gantz bekleydet waren, ungeachtet, daß selbiges Mahl ein starker Regen eintraff und viele Kostbahrkeiten (mit welchen die unbedekte Gänge und Staffeln überzogen waren) gantz zu nichte machte. Der Ambassadeur, nachdem (147v) er in dem Saal, da Ihro Czar. Maytt. auff einem sehr prächtigen, mit Diamanten und Edelgesteinen, Gold und Silber überzogenen Stuhl saßen, hineintratt, machte er erstlich seinen gewönlichen Reverentz und hielte hernach an umb eine geheime Audience. Darnach wurde allen Cammerherren und Hoffjunkern abzutreten gewinket, da nur bey Ihro Czar. Maytt. 7 Senatores oder Bojaren, der Ambassadeur, sein Secretarius und Interpres in der Cammer verblieben, da dann der Ambassadeur gar weitläuffig alle vorhergehabte Conferentzen in engländischer Sprach aus einem Papier herzulesen anhub, repetirend, was vor etzliche 90 Jahr zwischen beyden Reichen passiret, auch die zollfreye Commercie der Engländischen Compagnie consentiret und mit starken Privilegien ratificiret und bestätiget, unlängst aber von Ihro Czar. Maytt. gehemmet und durch den continuirlichen einheimischen Krieg Englands bis dato verschwiegen blieben wäre, daß auch Ihro Königliche Maytt. in England auf selbigem alten Fundament mit Ihro Czar. Maytt. in guter Vertrauligkeit continuiren und ferner Correspondence fortzusetzen geneigt und was vor Nutzen und Ersprießligkeiten beyden Reichen künfftig daraus erwachsen (148r) könten, imgleichen, daß Ihro Königliche Maytt. bey dieser Condition willens wären, hernach auszusein, damit Ihro Czar. Maytt. mit itzigen ihren Feinden zu guter Composition und ohne ferneren Blutvergiessen zur friedlichen Handlung mit Reputation gerathen und also auch ihr Land und Leüthe in einen gutten ruhigen Stand setzen und bringen möchten, weilen Ihro Königlichen Maytt. in Engelland Autoritet und Ansehen bey allen Potentaten der gantzen Christenheit zu solchen Action capable genug, auch bey denen Potentaten ansonderheit, die anitzo mit Ihro Czar. Maytt. im Kriege verwikelt und andern Mißverständnüß stünden, nicht verworffen seyn würde. Nachdem nun diese Sermon bey 4 Stunden nebst der Verdolmetschung gewähret hatte und der Ambassadeur vielleicht merken möchte, daß es Ihro Czar. Maytt. so lange zu sitzen und eine solche Weitläuffigkeit anzuhören beschwerlich fiel, solicitirte er gegen allen diesem seinem Anbringen umb eine geneigte Antwort und nach selbiger Vernehmung umb seinen Abschied. Ihro Czar. Maytt. gaben mündlich zur Antwort, daß auff eine so lange und weitläuffige Proposition alsobald Resolution zu geben unmöglich wäre, dennoch er anitzo die schrifftliche Proposition überreichen und, nachdem selbige verdolmetschet und wohl eingenommen wäre, einer Antwort gewärtig (148v) seyn solte. Hiemit ward der Saal wieder geöffnet und jedermann hineinzukommen erlaubet. Ihro Czar. Maytt. forderten ein Becher, stunden vom Stuhl auff, nahmen ihre Mütze ab und trunken dem Ambassadeur zu auff gute Gesundheit und allen glüklichen Success Ihro Königlichen Matt. in Engelland. Nachdem aber Ihro Czar. Maytt. ausgetrunken hetten, reichten sie erstlich dem Ambassadeur, hernach aber allen umbstehenden Senatoren und engelländischen Hoffjunkern, auch denen Translatoren einen jeglichen einen Becher aus eigner Hand, welcher von jeglichem auff die Gesundheit Ihro Königlichen Maytt. in Engelland alsobald ausgetrunken werden musten. Hernach ward desselbigen gleichen der alten Königin, Ihro Königliche Maytt. Frau Mutter, Gesundheit herumgetrunken, doch fing der Ambassadeur an Ihro Czar. Maytt. Gesundheit, die auch herumb ging, wolte auch ferner der czarischen Printzen Gesundheit beginnen. Weilen aber indem die Gloken vor die Frühstund zu läuten angefangen wurden und das Fest des Ritters St. Georgi, welcher bey den Russen hoch observiret wird, einfiel, entschuldigte sich Ihro Czar. Maytt. gar bescheidentlich gegen den Ambassadeur und gaben zu verstehen, daß sie ihn besser zu accomodiren gantz anständig geneigt wären. Weilen aber das böse Wetter des Abends lang (149r) gesäumet, auch hernach seine weitläuffige, doch Ihrer Maytt. unverdrießliche Proposition die Zeit so abgekürtzet hätte, daß sie nunmehr zu ihrem Gottesdienst sich zu begeben und das Fest des Ritters St. Georgi ihrer löblichen Antecessorum Gebrauch nach freylich zu begehen auffgemuntert würden, als möchte sie der Herr Ambassadeur vor dieses Mahl entschuldiget halten. Hiemit nahm der Ambassadeur seinen Abschied und ward mit vorigem gewöhnlichem Gepränge 4 Stund vor Tage aus dem czaar. Schloß nach seinem Quartier begleitet. Ihre Czar. Maytt. aber begaben sich also bald, nachdem sie nur die schwere Kleydung abgeleget hatten, zum Gottesdienst nach der Kirchen St. Georgii, die oben im Schlosse ist.

Den 24. Aprilis sind die zur Commission deputirte Großcommissarien, der nechste Bojar und Stadthalter zu Astracan Knias Nikita Iwanowitz Odojewskij der nechste Bojar und Stadthalter zu Susdal Knias Juria Alexuewitz Dolgorukow Obolenskij, der Okolnitzey Knias Dimitri Alexiewitz Dolgorukow, der dumny Dworanin Gregory Borisowitz Nasczokyn, der Gesandtschafftсantzler Almas Ivanow, in der Hauptkirchen S. Maria zum Handkuß Ihro Czaar. Maytt. gelassen und haben nach empfangenem Seegen von dem Metropolit Krutickij ihre Expeditien bekommen.

(149v) Den 29. Aprilis sind die russische Großcommissarien allesampt von Moskau abgereyset.

Den 12. May sind die Großcommissarien mit ihrer gantzen Suite, von 100 Hoffjunkern, 2 Compagnie Reiter und 2.000 Mann zu Fuß bestehend, in Smolensk arriviret.

Den 18. May ist von den Großcommissarien ein streletzischer Capitain, Afonase Szilow, mit einem Schreiben von Smolensk nach Diwierowitz zu die pol. Großcommissarien abgefertiget, anzukündigen, daß die russischen zu Smolensk angelanget, umb zu vernehmen, ob die Pol. allesampt, so zur Commission verordnet, beysammen, insonderheit, ob ein Geistlicher alten Gebrauch nach unter ihnen verhanden.

Den 20. dito ist der Courier mit einem pol. Antwortschreiben zurük nach Smolensk kommen. Die Pol. declariren darin, daß sie meistentheils beyeinander versamlet, auch solten in kurtzem (wie sie hofften) die übrigen Collegen, von Ihro Königlichen Maytt. Geschäfften befreyet, zur Commission sich einfinden, würden demnach dasselbiges alles, daß von ihnen schon geschlossen, nicht mutiren, vielmehr bekräfftigen helfen, weilen ihnen solche Vollmacht vom Reichstage ertheilet, daß selbiges, so von etzlichen aus ihrem Mittel geschlossen, eben so gültig seyn soll, als wenn es von allen ingemein bewilliget und ratificiret wäre. Darneben beklagen sie sich auch wegen der so langen Cunctation von russischer Seite.

(150r) Den 22. May sind die Großcommissarien mit ihrer gantzen Assistentz, von 100 Hoffjunkern, 2 S[q]uadron Reiter, 3 Regimenter zu Fuß und 12 Regimentsstüken bestehend, von Smolensk mit grossem Pompe nach Krasna auffgebrochen und selbigen Tag bis Lubna 2 Meilen gangen. Allda kommt Befehl von Moskow, daß sie nicht eilen, sondern mit den Pol. zusammenzukommen etwas cunctiren möchten. Die Ursache würde ihnen im kurtzen mit dem Diak Gregorey Bogdanow nebst gebührlicher Instruction communiciret werden.

Den 24. May, von Lubna auffgebrochen, bis Zarnowka marchiret. Allda ist von den Pol. ein Abgesandter, Stanislaw Rakowskij, angelanget, den russischen Großcommissarien zu dero glüklichen Ankunfft gratulirend, theils auch wegen langer Cunctation, auch über viel Excessen (welche denen mit beyderseits Commissarien Eyde, aus der unsrigen Mittel durch den Hoffrath Nasczokyn bekräfftigten Puncten Securitatis zuwieder von der Russen Seite vorgelauffen) klagend, daneben umb Recht wegen eines unter Krasna ermordeten Kauffmanns anhaltend, ist alsobald mit einer Antwort, daß nehmlich wegen des Todtschlages inquiriret werden solte, ihrer Reyse Verzug aber nicht so hoch ausszunutzen wäre, weilen 2 Persohnen (150v) aus ihrem Mittel schon vorlängst in Krasna fertig gewesen, zur Sachen zu schreiten und den Tractat anzufangen, abgefertiget worden.

Den 25. May sind die Großcommissarien mit ihrer gantzen Suite und Assistentz zu Krasna arriviret.

Den 26. May ist von denselben ein Abgesandter, Hoffjunker Kirilo Puschtzin, zu den pol. Commiss. nach Zwierowitz abgefertiget, ihnen vice versa zu gratulieren und auff die durch den Rakowskij eingebrachte Puncten klährlicher zu antworten, auch zu vernehmen, ob die pol. Commissarien den 30. Maj, am Tage der Außgiessung des Heil[igen] Geistes, zusammenzukommen bewilligen wolten, damit sie beyderseits, mit Krafft des Heiligen Geistes erleüchtet, das Werk des längstgewünschten edlen Friedens anheben möchten. Selbigen Tag kömmt der Abgesandte zurük mit Bericht, daß ihre Zusammenkunfft nicht ehe geschehen und die Commission angefangen werden könte, bis alle Impedimenta den beschwornen Puncten der Securitet zuwieder, welche von russischer Seite eingerissen, abgeschaffet und die beyderseits bewilligte und abgehandelte Sicherheit renoviret und corrigiret würde. Demnach wolten sie, deswegen realer zu handeln, von ihrer Seiten einen königlichen Hoffjunker ungesäumt nach Krasna zu den Russ. expediren.

Den 27. May hat der Stolnik Knias Michailo Wolkonskij von Ihro Czar. Maytt. den Großcommissarien die Instruction gebracht.

(151r) Den 28. May kommt aus Zwierowitz von den Pol. der Jeronim Komar als ein Abgesandter und praetendiret, daß die obige Völker, welche mit den russischen Commissariis ankommen, über den in den beschwornen Praeliminairen specificirten 300 Mann abgeschaffet, wegen des ermordeten Kauffmanns inquiriret, die russische Salvoguarden so auff jener Seite des Tractatorts Durowitz abgeführet und selbige Dörffer totaliter, so lange die Commission wäret, zu ihrer Consistentz abgetreten werden möchten. Im Fall nicht, müste ein anderer Tractatsort, da sie ihren Auffenthalt haben könten, ersehen und desgleichen von der littauschen Armee bewehrte Leüthe mit Artillerie und Ammunition auch zu ihnen beruffen werden. Doch halffen alle diese Praetensiones wenig, und die Russen wolten in keinen einigen Punct nachgeben, drungen stark darauff, daß diese geringe Sachen an die Seite gesetzet, und je ehe, je lieber zum Hauptpunct geschritten, und ihrer beyderseits langgewünschte Zusammenkunfft auff bestimten Tractatsorte Durowitz beschleuniget werden möchten.

Selbigen dato arrivirte von Ihro Czar. Maytt. aus Moskow ein Streptzey, Ivan Pietrowsyn Obrahiow, mit 2 Schreiben. Das eine war von wegen der Sachen, die mit Gregorey Bogdanoff (151v) zu schiken verheissen war, deßen dann eine grosse Rolle von vielen Ihro Czar. Maytt. Armeen, auch der Kosaken aus der Ukrain, glükliche Progressen, auch gewißer Unvermögenheit der Cron Polen aus vielen Brieffen und Gefangenen Aussage gezogen, denen Commissarien zur Nachricht zugeschiket ward, darnach sie ihre Sachen richten und den Frieden tractiren solten. Das andere aber war wegen der Hauptarmee unter dem Bojaren und Generalissimo Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij, daß nehmlich selbige vor längst von Bransk auffgebrochen und bis ferner Ordre ihr Lager zu Prudkij zu schlagen commandiret wäre.

Den 29. May ward der pol. Abgesandter Komar mit einem Confirmationsschreiben, die getroffene Praeliminaria, insonderheit aber den Punct der Securitet, vom Nasczokyn beschworen, betreffend, auch daß die Pol. je ehe, je lieber zur Zusammenkunfft resolviren möchten, abgefertiget.

Den 30. May kahm abermahl von den pol. Com[missarien] ein Courier, Samuel Machwitz, mit dero Brieffen, welche zu verstehen gaben, wie daß sie genugsahm der gantzen Welt, auch ihnen, den russischen Commissarien selbst, die gutte Intention, so von ihrer Seite zum Frieden verhanden wäre, zu bezeugen, am Mitwoche oder Freytage den 1. oder 3. (152r) Juni, ob sie zwar an ihren billigen Praetensionen keine einige Satisfaction erhalten hätten, mit ihnen am bestimten Conferentzorte Durowitz zusammenzukommen bereit wären, doch dergestalt, daß sie nicht ehe zur Hauptsache zu schreiten willens, bis der Punct der Sicherheit corrigiret und sie in ihren Praetensionen gäntzlich vergnüget wären. Im Fall nun die russische Commissarien diese ihre Resolution acceptiren und erstlich, wenn Sie zusammenkommen, die Verhinderungen zum Hauptwerke abzuschaffen geneyget wären, so möchten sie einen von den beyden specificirten Tagen zu ihrer beyden Zusammenkunfft ernennen. Der Courier ward alsobald mit einer schrifftlichen Antwort, daß nehmlich von russischer Seiten der Mittwoch, wird seyn der 1. Juni, zu kommen bestimmet, abgefertiget.

Den 31. May kahm abermahl von den pol. Commissariis ein Courier, Samuel Bogdanowitz, mit deren Brieffe, declarirend, daß ihnen zwar auf gestriges geantwortet wäre, als morgen zusammenzukommen, aber auff den Punct, daß ehe und bevor zur Hauptsache nicht geschritten werden solte, bis der corrumpirte Punct der Sicherheit in guter Freundschafft componiret und befridiget wäre, hätten die (152v) russischen Commissarien keine einige Declaration gethan, demnach sie annoch selbige ihre vorige Resolution repetirten, declarirend und bezeügend, daß sie nichts in der Hauptsache beginnen könten, ehe die getroffene und mit einem Eyde bekräfftigte Sicherheit befertiget und confirmiret wäre. Die Russ. antworteten, daß sie gnüge vorigen Resolution morgen auff den Tractatsort erscheinen und den Pol. auff alle ihre Praetensiones Red und Antwort geben wolten.

Den 1. Juni kahmen beyderseits Commissarien auff den bestimmten Tractatsort Durowitz zusammen, dergestalt, daß jegliche Seite bey ihren Gezelten, welche gar nahe aneinander gesetzet waren, unter bloßen Himmel sassen. Nach vielen unterschiedenen Controversien ward abgehandelt, daß der Punct der Sicherheit von beyden Seiten confirmiret und in der Confirmation ausdrüklich specificiret würde, daß die auff russischer Seiten über die bewilligte 400 Mann commissarischer Assistentz in dem Quartier Krasna angelangte Leüthe und Gestüke nicht zum Kriege, noch einiger Zwitracht, geschweige der pol. Seite zum Despect und Nachtheil, sondern einig und allein Ihro Czar. Reputation und der Großcommissaren Behutsahmkeit wegen gehalten werden. Desselbigen gleichen solte auch in dem Fall (153r) auff pol. Seite, wo etzliche Völker und Gestüke über der in den Praeliminaribus bewilligten Anzahl in ihrem Quartier zu Zierowitz wären oder künftig anlangen möchten, verstanden werden, beyderseits Commissarien Sicherheit aber in vorigen mit Hand und Eyde bekräfftiget Esse verbleiben und der pol. Consistentz, von dem Tractatsort angehend, auff beyden Seiten zu 6 Meilen nacher Dzierowitz hin, der Russ. aber desselben gleichen nach Krasna hin bestehen solte.

Den 3. Juni bekahmen die russischen Commissarien Zeitung, daß der Generalissimus Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij mit seiner Armee arriviret und sich eine Meile von Prudka auf der Sosche gelagert hätte, fernere Ordre von Moskow erwartend.

Den 6. Juni sind abermahl beyderseits Commissarien auff bestimten Conferentzorte Durowitz zusammenkommen und haben die durch den Hoffrath Nasczokyn von russischer, auch dem Referendario des Großfürstenthumbs Litthuaen Brostowskij und ihren Collegis von pol. Seiten zu Schrinow geschloßene Praeliminaria, insonderheit den Punct der Sicherheit, mit einem neuen Instrumento bekräfftiget. Hernacher legte eine Partey den andern ihre Plenipotentz auff, und, nachdem jedweder selbige (153v) in eigener Sprache abcopiret und wohlgenommen hatte, ward zur Hauptsache schreiten verabschiedet, ob es nun wegen der russischen Plenipotentz etwas Discursen gab, weilen in selbiger Ihro Czar. Maytt. ein weitläuffiger Titul geschrieben war. Dennoch so wäre es nach Überschreibung derer, weilen die russischen dergleichen vorfallenden Begebenheit wegen ein Blanquet von Moskow mit sich genommen hatten, beygeleget. Die russischen Commissarien hatten das erste Wort, bezeugten die gerechte und billige Procedur ihres Czaren und Herrn und der Polen vielfältige Unbilligkeiten und zugefügte Injurien, die Ihro Czar. Maytt. als ein grosser und mächtiger Potentat nicht länger ertragen mögend, zum Kriege und Verübung dessen, so passiret wäre, gezwungen worden, welches dan ein vieles Geld, Leüthe und Ungemach gekostet hätte, deswegen die pol. Commissarien declariren solten, das vor eine Recompence Ihro Czar. Maytt. vor dero Despect und vielfältigen Unkosten und Ungemach ihnen als an diesem Kriege schuldigen, zu erwahrten hätten. Die pol. Commissarien antworteten, wie daß sie gantz keine Ursach zu dem grausahmen Kriege und unchristlichen Blutvergiessen gegeben, sondern allewege sich gnüge den mit treuen Eyde bekräfftigten Pacten regulieret (154r) und also keines Krieges (wie itzo in aller Unschuld ergangen wäre) vermuhtet hätten, welches sie dan mit vielen Documenten darthun und beweisen wolten. Aber sie, die Russen, hätten den ewig währenden Frieden zuwieder Ihro Königlichen Maytt. und der Republique in Polen rebellische Unterthanen, die zaporowische Kosaken, unter ihren Schutz genommen, den Krieg und so unmenschliches Bluttvergiessen (aus lauter Geitz geleitet, nur frembde Länder und Leuthe unter sich zu bringen und zu besetzen) angefangen, die Pacta gebrochen, Land und Leüte verwüstet, und jämmerliche Tragoedien der gantzen ehrbahren Welt zum Abscheu abgerichtet, und viel unschuldiges Blutes, welches sie vor Gott und dessen strengen Gericht zu verantworten hätten, ohne alles Nachdenken vergossen. Dieses alles, auch ihre Unschuld an diesem Kriege, wäre gnugsahm für Gott und der gantzen ehrbahren Welt zu beweisen.

Den 9. Juni bekamen die russischen Commissarien Zeitung, daß der General Chowanskij, welcher seinen March über die Diehne ins Braslawsche, Wilkomiersche und Piltsche Gebüth und so nach Churland und Sameyten hinnehmen wolte, von dem litthauschen Feldherren Patz unter Polotzk außer Felde geschlagen und in die Festung getrieben worden.

(154v) Den 10. Juni war abermahl eine Zusammenkunfft. Die russischen Commissarien dringen gar stark auf die denen Polen gethane Proposition, wie nehmlich Ihro Czar, Maytt. vor dero Schimpf, Schaden und Unkosten zu hoffen hätten, sich erklähren. Die Pol. aber wolten zu keiner Sache schreiten, sondern gaben zu verstehen, daß sie mit der Plenipotentz, die sie bey letzter Conferentz hätten abcopiren lassen, mit nichts content und zufrieden sein könten. 1. Weil Ihro Czar. Maytt. einen ungewöhnlichen und den Pacten contrairen Titul von gantzen Groß-, Klein- und Weißreüssen führeten. 2. Daß in selbigem Titel diese ungewöhnliche Worte: und anderer vielen östlichen, westlichen und nördlichen Herrschafften und Landschafften väter- und vorväterlicher Successor und Erbherr und Beherscher eingeführet wären. 3. Weilen auff dem Siegel das Großfürstenthumb Litthauen, Wollinien und Podolien, auch andere Ihro Königlichen Maytt. Länder ausdrüklich specificiret wären. 4. Daß in dem Siegel anstatt dessen, da vorhin nur zwey Cronen auff des Adlers Köpffen, in der Mitten aber ein Creütz gewesen, anitzo gantze drey Cronen zu sehen, daß also die dritte ungewöhnliche Crone vielleicht zum Praejuditz theils Ihro (155r) Königlichen Maytt. Landschafften eingeführet seyn möchten. 5. Weilen nicht ausdrüklich in der Plenipotentz specificiret wäre, daß sie, die russische Commissarien, einen ewigwährenden Frieden zu schliessen von Ihro Czar. Maytt. beordnet und deputiret wären. Zum 6. würde auch dieser Mangel gespühret, daß nicht expresse in der Plenipotentz specificiret stünde, daß alles, was sie abhandeln, beschließen, schrifftlich ertheilen und mit einem Eyde bekräfftigen würden, von Ihro Czar. Maytt. vor giltig und gutt erkand und angenommen werden solte, sondern nur geschrieben wäre, was sie abhandeln und schliessen würden, solte unwiederruflich seyn. 7. Daß zwey ihrer, der pol. Collegen Nahmen, nehmlich Stefan Ledichowskij und Kozuchowskij, in der Plenipotentz ausgelassen wären. Ehe und bevor nun diese endekte Impedimenta abgeschaffet und die Plenipotentz in richtiger und gebräuchlicher Ordnung gestellet wäre, könten sie zu keiner einigen andern Sache schreiten. Die russischen Commissarien beantworteten anfänglich mit grossem Geschrey, daß ihrem Grossen Herren, Ihro Czar. Maytt., ein billiger und von Gott verliehener Titul in der Plenipotentz gegeben wäre, sie aber, die Pol., (155v) nur zum Verzuge der Sachen und den Frieden nicht treulich meinend, diese Beschwerden ausspintisiret hätten, demnach sie entweder zur Sachen schreiten oder die Commission von ihrer Seiten trennen und gäntzlich absagen möchten, weilen sie keinen Frieden, sondern vielmehr ferner Blutvergiessen anzustifften, Ihro Czar. Maytt. Ehre und Respect violirten und die Titul, so deroselben von Gott und der Fortun durch heroische Tapfferkeit gegeben, entziehen wolten, welches keineswegen zugelassen werden, auch sie es vor Ihro Czar. Maytt. nicht würden verantworten können. Nach langem Streit aber ward von russischer Seite declariret, den pol. Commiss. eine andere Plenipotentz, die ebenfalls auf ihnen lautete, zu zeigen, und selbige den Polen abcopiren zulaßen wolen, in der den ausdrüklich specificiret wäre, daß alles, was sie abhandeln, beschliessen, schrifftlich ertheilen und mit Hand und Eyde bekräfftigen würden, von Ihro Czar. Maytt. vor unwiederruflich gehalten und in Ewigkeit vor gutt und gültig erkand werden solte. Die Titul aber und das Siegel könten keinesweges, bis alles geschlossen und Land und Leüthe getheilet wären, verändert werden, demnach (156r) sie von den beyden Theilen anitzo, weilen die Plenipotentzien zu wechseln unmöglich, nach Auffweisung derselbigen zur Sachen schreiten und erstlich wegen Land und Leüthe richtig machen wolten. Wann aber alles beygeleget und einem jedweden Potentaten sein bestimtes Theil zuerkand wäre, könte auch wegen der Titul gehandelt und also andern Plenipotentzien geschrieben und untereinander gewechselt werden. Die Pol. aber begehrten, daß beyderseits Vorbringen schrifftlich auffgegeben werden möchte, daß auch die russischen Commissarien jeglichen vorgelegten Punct beantworten, auch diese itzige Resolution auff Papier gesetzt ertheilen möchten. Dieses aber wolten dieselben auch nicht bewilligen, vorgebend, daß ihnen ja allezeit wohleingedenk seyn würde, was von beyden Theilen beygebracht und declariret wäre, demnach es dabey verbleiben müste, daß die russischen den Pol. die erwehnte andere Plenipotentz zuschiken solten, nachdem aber selbige abcopiret und wohleingenommen wäre, wolten sie einen von den ihrigen zu uns schiken und wegen der Defecten, die sich in selbiger befinden möchten, in brüderlicher Freündschafft abhandeln lassen und also ferner ihrer gewöhnlichen Zusammenkunfft einen gewissen Tag ansetzen und bestimmen.

(156v) Den 11. Juni ward der Streptzey Kirilo Putzschin und der Schreiber Michaylo Prokoffiew mit der verheissenen Plenipotentz, welche in Krasna auff einem mit Ihro Czar. Maytt. Siegel besiegelten und im Notfall mitgenommenen Membran geschrieben ward, nach Zwierowitz zu den pol. Commissarien abgefertiget.

Den 12. Juni kahmen die russ. Commiss. zurük und brachten die Plenipotentz wieder mit sich, anzeügend, daß die Pol. selbige abzucopiren und mit den Defecten ihren eigenen Hoffjunker abzufertigen versprochen hätten.

Selbigen dato arrivirte von den pol. Commiss. der Hoffjunker Rakowskij, bittend, daß die Russen ihnen verzeihen wolten, daß sie gethaner Zusage nach heüte ihren Hoffjunker nicht abfertigen könten aus Ursachen, weilen ihr Collega Glebowitz, Starosta Zmudskij, angelanget wäre, mit welchem sie erstliche alle vorgehabte Conferentzen überlegen, hernacher auch die Plenipotentz durchsehen und also ihrem verheissenen Hoffjunker mit den Defecten, so in der Plenipotentz sich befunden, ungesäumt abfertigen wolten.

Den 13. Juni arrivirten von den pol. Commissariis zwey Hoffjunker, der Subjudex Orszanskij Komar und der Stolnik Wolkowickij H. Jan Drosdowitz, und brachten die Defecten der andern (157r) Plenipotentz, hatten auch völlige Vollmacht von allen Puncten und, womit die pol. Com. befriediget werden könten, zu sprechen, declarirte dennoch, daß die Vollmacht gültig genug von Ihro Czar. Maytt. ertheilet wäre, aber wegen ungebührlicher Titul und des Siegels halben begehrten sie ein völliges Contentement. Diese Hoffjunkers wurden mit dem Bescheide abgefertiget, daß die russ. Commiss. die ihrigen mit völliger Befriedigung in den vorgetragenen Pensionen an die pol. Commiss. abfertigen wolten.

Den 14. Juni ward abermahl der Streptzey Kirilo Pankratiewitz Puschtzin und der Schreiber Piotr Dolgowa mit der russ. Commiss. Brieffe an die pol. Commiss. abgefertiget, contestirend, daß, weilen ihnen beyderseits wegen der ungebührlichen Titul sowohl von Pol. als auch nach der pol. Opinion von der Russ. die Plenipotentzien zu acceptiren und zu wechseln unmöglich wäre, dennoch nur nach Beschauung derselbigen zum Hauptwerke zu schreiten gebühren wolte. Wann aber endlich ein gewisser Tractat wegen Land und Plätze geschlossen, könten beyder Potentaten Titel nach selbigem Schluß gerichtet und die Plenipotentzien vollends gewechselt werden, und, damit die pol. Commissarien in dem desto beßer möchten versichert seyn, überschikten ihnen (157v) die russ. Commiss. eine in der Materie ertheilte Schrifft, mit Hand und Siegel bekräfftiget. Selbigen Abend kamen die Abgefertigten zurük und brachten Relation, daß die pol. Commissarien übersandte Assecurationsschrifft zwar angenommen, auch morgenden Tages, nehmlich den 15. Juni, zur Conferentz auff bestimten Tractatsort zu erscheinen bereit währen, hätten sich absolviret, zu keiner Sache in Hauptwerke zu schreiten, bis sie in ihrer Praetension wegen der Titel und des Siegels in der Plenipotentz gäntzlich contentiret und befriediget währen, weilen die überschikte Schrifft nicht capable gnug schiene, sie zu begnügen.

Den 15. Juni sind beyderseits Commissarien abermahl auff bestimbten Conferentzort Dwierowitz zusammen gewesen, wegen der Plenipotentzien Richtigkeit zu machen. Weilen aber die russischen nur nach Besehung derselben gnüge ihrer vorigen Resolution zum Hauptwerke zu schreiten und endlich, wann der Tractat wegen der Länder und Städte geschlossen, andere Plenipotentzien mit selbigen Tituln, wie einem jeden Potentaten gnüge der geschlossenen Pacten zukommen und gebühren würden, wechseln solten, erhub sich eine scharffe Disputation wegen der im czar. Schreiben geschriebenen Tituln und (158r) Siegels. Weilen aber nach langer und strenger Controverse der pol. Commissarien letzte Resolution war, daß ihnen ungewechselter Plenipotentzien zum Werk zu schreiten unmüglich, die Vollmacht aber wegen vieler Ihrer Königlichen Maytt. praejudicirlichen Titel nicht anzunehmen wäre, als möchten die russischen Commissarien solche Mittel erfinden, daß sie in dieser Praetension zufrieden gestellet werden möchten, aber anstatt billiger Mittel musten sie viel ungeziemlicher Worte verlieb nehmen, daß es auch gar schiene, ob wolten beyde Theile zornig voneinander scheiden und den edlen Frieden dem blutigen Sebel in Disposition geben. Doch würden endlich diese Mittel von der pol. Seite, ob sie sich gleich dessen nicht eußern wolten, erfunden, daß anitzo beyderseits Plenipotentzien gewechselt, unterdessen aber ein Rescript auffgerichtet werden solte, daß diese Plenipotentzien in Hoffnung eines ewigen Friedens auff eine Zeit lang gewechselt wurden, doch dergestalt, daß die Titel und Siegel keiner einigen Partey zur Praetension dienlich, geschweige zum Praejuditz und Nachtheil gereichen solten, sondern es solte der Frieden, seinen richtigen Weg gehend, geschlossen und nach selbigem Schluß die Titel corrigiret und andere Plenipotentzien gewechselt werden. Im Fall aber der (158v) Frieden vor dieses mahl keinen Fortgang gewinnen möchte, solten beyderseits Plenipotentzien zurük genommen und keinesweges zu eigenem Praejuditz und Beweiß gehandhabet werden. Auff diese Declaration ward den pol. Commissariis zugelassen, selbige Caution zu verfassen und sie den russischen zuzuschiken, damit nach Verlesung derselben eine solche von ihnen gestellet und unterschrieben werden möchte.

Den 16. Juni kahm mit der verfasten Schrifft der Subjudex Orszanskij Komar und der Podvinskij nach Krasna. Weilen aber diese Schrifft nicht im Nahmen der Pol. (wie sich die Russ. einbildeten), sondern mere auff dem Russ. gestellet war, nahmen es die russischen Commissarii gar übel auff und gaben zu verstehen, daß sie keiner Lehrmeister bedürften und selbst manbahr genug, von ihrer Seit Schrifften zu componiren und zu stellen, gaben demnach die Schrifft, nachdem sie abcopirt war, wieder zurük und verhiessen, die ihrigen mit einem andern Formular abzufertigen.

Den 17. Juni ward der Streptzey Kirilo Puschtzin und der Schreiber Piotr Dolgow mit versprochenem Formular zu den pol. Commiss. nach Dwierowitz abgefertiget. Weilen aber auch ihnen die russische nicht gefallen wolte, gelangten auch sie unverrichter Sachen zurük mit solcher Resolution an, daß sie, die Pol., mit den ihrigen eine andere Schrifft auf ihre eigene Person gerichtet überschiken wolten.

(159r) Den 18. Juni kahm ein Hoffjunker mit Nahmen Krzystoph Komoniaka von den pol. Commissarien und brachte eine Formular nebst einen Brieff, begehrend, daß auch die russ. Commiss. von ihrer Seiten desselbigen gleichen ein Instrumentum stellen und die Friedenstractaten durch solche Beschwerlichkeiten nicht länger impediren möchten.

Den 19. Juni ward abermahl Kirilo und der Dolgow zu den pol. Commiss. abgefertiget mit dem Bescheide, daß die Schrifft von russischer Seiten desselbigen Inhalts, wie sie es begehrten, auffgerichtet werden solte. Diese brachten zurük, wie daß die pol. Commiss. zwar morgenden Tages zur Conferentz zu erscheinen bereit wären, dennoch sich dergestalt resolviret hätten, zu keinem einigen Punct der Hauptsache ehe und bevor zu schreiten, bis etzliche Wörter, so in dem russischen Original nicht gegen den ihrigen gesetzet, corrigiret und sie gäntzlich in ihren Praetensionen contentiret seyn möchten.

Den 20. Juni arrivirten beyderseits Großcommissarien auff dem bestimbten Conferentzorthe Durowitz und, weilen die Pol. in ihrem Instrumento verfasset hatten, daß die Titul, so in itzigem Kriege zugeleget wären, schädlich seyn möchten, wolten die russ. Commiss. dieses Wort (in itzigem Kriege zugeleget) keinesweges gestatten, daß also eine scharffe und langwierige (159v) Controversie davon herrührte, biß endlich anstatt dessen nur gesetzt ward, die zugelegten Tituln wurden demnach beyde Parteyen eins und wechselten erstlich die neugerichtete Instrumenta, hernach auch beyde Plenipotentzien untereinander und schieden also, nachdem sie ferner den 23. Juni zusammenzukommen und die Hauptsache im Nahmen Gottes anzugreiffen verabschiedet hatten, in gutter Freündschafft voneinander.

Den 22. Juni bekahmen die russischen Commissarien von Ihro Czar. Maytt. aus Moskow durch den Ivan Obraszow Befehl, daß sie die Commission je ehe, je lieber zu Ende bringen und also dem Generalissimo Jacob Kudieniatowitz Tzerkaskij mit aller Macht gerade auff Orscha zuzugehen nicht hinderlich seyn, selbst aber nach Smolensk sich begeben, auch den Pol. an einigen Orte bis fernere Ordre von ihrem Könige zu verbleiben, bearbeiten solten, aber dergestalt, daß nur auff etzliche wenige Meilen derselbige Ort ihrer Consistentz, auch Smolensko von feindlichen Incursen excipiret, der vorige Schluß aber, welchen der Hoffrath Nasczokyn bey den Praeliminairen auff beyden Seiten des Weges von Moskow biß nach der Wilde auff 6 Meilen frey zu seyn bewilliget hätte, cassiret werden möchte.

(160r) Den 23. Juni gnüge genommener Abrede kahmen beyderseits Commissarien auff den gewöhnlichen Conferentzort Durowitz zum sechsten mahl zusammen. Die unsrigen proponirten, daß man nunmehro alle Ursachen, wodurch der Krieg entstanden seyn möchte, an die Seite setzen und gerade ohne Verliehrung der Zeit zum Hauptpuncte, Städte und Länder betreffend, schreiten solte. Die pol. Commiss. aber wolten erstlich die Ursachen expliciren und ihre Unschuld zu diesem Kriege darthun und beweisen. Ehe und bevor aber die Sache angefangen wurde, begehrten sie, daß alles, so von beyden Theilen proponiret und gehandelt werden möchte, eine Partey der andern schrifftlich verfasset abzugeben und zuzustellen gehalten seyn solte, auch sie, die Pol., gewiß versuchet seyn wolten, daß alles dasjenige, so auff der itzigen Commission oder künftig tractiret und beschlossen würde, fester und sicherer den die vorigen Polanowschen Pacten gehalten werden möchten. Das erste, nehmlich alle Controversien schrifftlich zu geben, bewilligten die Russ., aber daß sie den Polanowschen Tractat nicht gehalten und deswegen anitzo eine Assecuration, die kunftige Tractaten fester zu halten, von sich geben solten. Selbiges könten sie keinesweges gestatten, fingen vielmehr an, die vielfältige Ursachen, welche Ihro (160v) Czar. Maytt. in Moskow zu diesem Kriege gezwungen hätten, zu repetiren. Die Pol. verantworteten ihre Sache auch nicht ungeschikt, daß also eine schwere und lange Controversie, die bis an den Abend continuirte, entstehen muste. Die Russ. forderten zu den occupirten Örtern, Städten und Provintzien vor angethanen Schimpff und Despect völlige Satisfaction, vorgebend, daß die occcupirten Örter Ihro Czar. Maytt. von Gott ihrer gerechten Sachen wegen gegeben, wegen dero Schimpff und Despect aber noch andere Satisfaction gebühren. Die Pol. praetendirten nebst volliger Erstattung alles ihres Landes, Leüthe, Städte und Mobilien erlittenen Schaden, Verwüstung und unschuldigen Bluttvergiessen, völlige und gebührliche Vergnügung und Contentement. Endlich blieb es vor diesmahl dabey, daß die Pol. ihre Entschuldigungen und die Russ. die Antwort darauff einer dem andern schrifftlich zu stellen und hernach abermahl zusammenkommen solten.

Den 30. Juni, nachdem erstlich die Pol. den Russ. und darauff die Russen den Pol. die Ursachen des angefangenen Krieges zugeschiket hatten, kamen beyde Theil abermahl auff den bestimten Tractatsort zusammen. Da sich dan die pol. Seite beklagte, wie daß in unserer Schrifft viele unhöffliche und der Wahrheit ungemässe Sache ein(161r)geführet wären, weswegen den ihnen dieselbige Schrifft anzunehmen nicht geziemen wolte, dennoch, damit die gantze Welt ihre Unschuld erkennen und ihnen diese Schrifft zum Zeugnis ihrer gerechten Sache künftig dienlich seyn konnte, wären sie resolviret, selbige zu behalten. Die Russ. aber drungen nur allein darauff, daß sie ungesäumt zur Sachen schreiten und die erste Proposition thun solten, demnach die Pol. diese Frage thaten, ob die Russ. die Polanowsche mit beyder Potentaten Eyde bekräfftigte Pacten für Pacten erkändten und sie halten oder cassiren und gantz annuliren wolten? Die Russ. gaben zur Antwort, daß sie nunmehr keine Pacten, sondern, als in ihrer eingegebenen Schrifft bewiesen, von der pol. Seite gebrochen und also durch diesen darauff erfolgten Kriege abgethan und ungültig gemacht wären, sie demnach neue zu stifften sich allhier verfüget hätten. Diese Resolution forderten die Pol. von den Russ. schrifftlich und wolten hernach neue Pacten anheben, die Russ. aber we[i]gerten sich, solche Declaration schrifftlich zu bestätigen, sondern vermeinten, es wäre nicht nöthig, jegliches Wort auf Papier zu setzen, weilen jegliche Seite der andern Rede und Antwort protocolliren (161v) liesse. Die Pol. declarirten, daß ihnen unmüglich, ehe zur Sachen zu schreiten und neue Tractaten anzuheben, biß sie des vorigen bis dato fest und steiff gehaltenen, des gäntzlich befreyet und entlediget, welcher maßen sie von Ihro Königlichen Maytt. mit der Resolution abgefertiget, daß gleich wie Ihro Maytt. der gantzen Republique in Polen dero Crönung geschworen, mit allen ihren Nachbahren jegliche durch dero Antecessoren gestifftete und beeydigte Pacten und Vergleiche fest und unverbrüchlich zu halten, als wolten sie auch nochmahlen die bey Polanow von ih[re]n Bruder, glorwürdigster Gedächtnüs Wladislas IV, auch Ihro Czar. Maytt. Herren Vater seeliger Gedächtnüs, den Grossen Herren Czaren Michaylo Federowitz, gestifftete Pacten wie bishero also auch noch ferner halten. Damahlen die Russ. sich erklähren möchten, ob sie die Pacta halten und einige Puncta, die ihren deüchten, violiret zu seyn, corrigiren oder im wiedrigen Fall Ihro Königliche Maytt. und die gantze Republique in Polen ihres Eydes erlassen und von den Polanowschen Pacten befreyet wolten. Die Russ. wandten allerhand Sachen vor, wolten aber auff diese unvermuthetete Proposition (sich beydes Theils behahrend) keine (162r) richtige und klare Antwort geben, diesem Punct bevor nachzudenken ihnen beyde Theyle bis zukünfftiger Conferentz verschoben.

Den 2. Juli kahmen beyderseits große Commissaren abermahl zusammen und, nachdem viele wiedrige Controversien wegen der Polanowschen Pacten, ob selbige ferner angenommen oder gantz cassiret werden solten, vorgefallen, fragten endlich die Pol., was die unsrigen doch vor eine Resolution gefasset hätten, ihnen wißen zu laßen, weilen sie, ohne der ferner zu schreiten, nicht vermöchten. Die russ. Commiss. gaben demnach vor, die Polanowschen Pacten wären auch wohl gutt, doch nicht in allen Puncten. Die Pol. resolvirten alsobald, selbige vorzunehmen und in den Puncten, so den unsrigen nicht deüchten, gutt zu seyn, zu corrigiren, aber als sie beyderseits die Bücher schon in den Händen hatten, gefiel es den unsrigen nochmahls nicht und huben an, unter sich zu murmeln, demnach auch die Pol. das Buch aus den Händen wurffen und fragten, waß den endlich zu hoffen, ob sie die vorigen zu corrigiren oder neue Pacta zu stifften allhie erscheinen wären. Drauff die unsrigen antworteten, daß sie allhie auffs neüe zu tractiren und Pacten, die nicht Polanowsche, sondern Durowitzsche genennet (162v) werden solten, zu schliessen erschienen wären. Hiemit waren die Pol. zufrieden und gaben zu verstehen, daß, ob zwar zwischen ihnen in der sechsten Zusammenkunfft bewilliget wäre, jede Red und Antwort von beyden Seiten schrifftlich beßerer Wichtigkeit und Gewißheit wegen auffzugeben, doch weilen selbige von der russ. Seiten nicht gehalten wäre noch würde, bezeugten sie vor Gotten und der gantzen Welt, auch allen Umbherstehenden von beyden Nationen, daß sie mit keiner andern Intention hieher kommen wären, sondern einige und allein den mit einem Eyd bekräfftigten und nunmehr von ihrer russ. Seite violirten und gäntzlich verworffenen Polanowschen Friedensschluß zu bestätigen, weilen aber itzo selbige Pacta annuliret und sie also ihres geleisteten Eydes befreyet wären, als wolten auch selbigen Polanowschen Vergleich von nun an gar an die Seite setzen und casiren, dergestalt, ob es nimmermehr gestifftet und gewesen wären und wolten demzufolge im Nahmen Gottes zu einem neuen Tractat schreiten und versuchen, ob dieses unschuldige Krieges Feuer zu dämpffen, ferner Menschenblutt zu vergiessen zu hemmen und die verbitterte Gemüther dieser beyden (163r) Nationen zu besänftigen seyn könten. Unter dessen aber bezeügten sie mit Gott und ihrem reinen Gewissen, daß sie keine einige Privat- oder Eigennutzen zu practisiren, sondern mit gantzer Treüe den Frieden zu meinen und zu suchen von Ihro Königlichen Maytt. und der gantzen Republique deputiret und beordnet wären, und möchte Gott unter beyden Parteyen denjeningen straffen, der mit Nachtheil und List umbgehen und bey dieser Commission einige privat dem andern zum Nachtheil zu practiziren vermeinte. Hiemit wurden die Taffeln näher aneinander zu setzen und allen Anwesenden abzutreten befohlen, daß nebst beyderseits Commissarien nur 6 Personen Cantzeleybediente bestehen blieben. Die russ. Commissarien thaten die erste Proposition und begehrten, daß vor Ihro Czar. Maytt. Despect und Unkosten, die sie an itzigen Kriege gewendet, alle Städte und Provintzen, die sie anitzo einhätten, von der schwedischen liffländischen Gräntze an, Düneburg, Lutzin, Diesna, Draga, Polotzk, Wittepsk, und so der gantze Kreiß auf beyder Seiten der Düna gelegen biß an den Dnieper Strom, das gantze Smolensche Gebieth bis Lubecz und endlich auff beyden Seiten (163v) des Dnieper Stroms die gantze Ukrain, Volin und Podolien und alle zaporowische Cosaken mit Städten und Provintzen, die sie eingehabt, zu ewigen Zeiten auff der russischen Seiten verbleiben und an das russische Reich von der Cron Polen und dem Großfürstenthumb Litthauen abgetreten werden solten, sintemahlen die Polen mit nichten die Kosaken unter ihre Pflicht erhalten könten, diese vielleicht den Türken oder Tartern sich unterthänig machen würden. Die Pol. gaben zu verstehen, daß sie nimmermehr eine billige Praetension vermuthen gewesen, danach sich in dieser Sachen nicht unbedachtsamer Weise resolviren könten, da nunmehro nach Annullirung der Polanowschen Pacten sie einer freyen Wahl Praetension an das gantze Russische Reich, auch ein gar billiges Recht an vielen Städten und Provintzen, die in Respect dessen und Polanof getroffenen Frieden darmahls cedirt, nun aber aufs neüe durch Cassirung desselbigen an ihnen verfallen wären hätten, müsten demnach die Sache recht und vollkömlich zu deliberiren Frist und Zeit haben, damit diese unbillige Proposition wohl und fundamentaliter beantwortet werden möchte, welches auff der ersten Conferentz geschehen solte, schieden also beyderseits Commissarien (164r) voneinander und bestimbten, am Dienstage, den 5. Juli, zusammenzukommen.

Den 5. Juli begaben sich beyderseits Große Commissarien abermahl auff den Tractatsort. Die Pol. praetendirten gegen neülicher russ. Proposition, alle Städte, Land und Leüthe, darzu Ihro Königliche Maytt. und die Republique in Polen vor geschlossenen Polanowschen Frieden einiges Recht und rechtmässige Praetension gehabt, zu dem allen in itzigem Kriege eingenommene und annoch besetzte Städte, Provintzen, Land und Leüthe, die der Cron Polen oder dem Großfürstenthumb Litthauen angehörig, abzutreten, auch vor erlittenen Schaden und Unkosten 10 Million Rthlr. zur Satisfaction zu erlegen, desselben gleichen eine völlige und billige Befridigung wegen der Succession, so Ihro Königliche Maytt. nunmehro (nachdem die Polanowsche Pacta annuliret und von der russischen Seite verworffen wären) von Ihrem Bruder Wladislao 4. lobwürdigen Gedächtnüß ererbet, zu dem gantzen Russ. Reich und den czar. Titel hätten. Diese weitschreitende Praetension wolte den unsrigen eben so wenig als den Pol. die unsrige gefallen, demnach sich ein scharffer Streit zu erheben anfieng, doch gelangte es nach strenger Controversie abermahl von russischer Seite zur Proposition, da denn declariret ward, daß Ihro Czar. Maytt. Kiow und (164v) die Ukrain auf jener Seite des Dnieprs, dazu Wittepsk und Pollotzk der Cron Polen cedirte, vor sich aber zu dem russischen Reich die kosaksche Städte auf dieser Seite des Dniepers, auch Smolensk mit angehörigen Plätzen bis Iwata, auch gantz Kleine Lieffland, Duneburg, Rositten, Lutzin etc. praetendirte, dergestalt, daß sie der Cron Polen aus Liebe zu einem auffrichtigen Frieden vor Kleine Lieffland eine Summa Geldes sich resolvirten. Die Pol. gaben zur Antwort, wie daß sie von ihrem Reiche das allergeringste abzustehen, vielweniger dessen Gräntze, Schatzes und Geldes wegen zu vermindern nimmermehr gesinnet wären. Demnach möchten die russ. Commissarien nur zu billigern Conditionen schreiten, weilen auff solche Weise in Ewigkeit kein Frieden zu hoffen wäre. Indem sie aber ihre vorige Proposition zu mindern von den Russen angeredet wurden, gaben sie zu verstehen, daß auf das eusserste duch keine andere Mittel als völlige Restituirung ihrer Land und Leüthe und Erlegung 10 Millionen vor erlittenen Schaden und Verwüstung ihrer Reiche, ewiger und verträulicher Frieden gestifftet werden möchte. Zuletzt aber wurde nach vieler Controversie beyden Theilen gnüge jedes Vollmacht die eusserste Proposition zu eröffnen ver(165r)abschidet. Demnach liessen die Pol. die geforderte 10 Million fallen, befohlen die Vergeltung Gott, dem gerechten Richter, und praetendirten nur ihre gehörige Städte und Länder gnüge den Polanowschen Pacten, deßgleichen alle Gefangene und weggeführte Leüthe, Amunition und Mobilien, schrifftliche Acten, Kirchengüter etc. zu erstatten. Die unsrigen aber cedirten von der vorigen Praetension der Pol. Klein Lieffland und contestirten bey ihrem Gewissen, daß sie mehr abzutreten keine Ordre und Befehl hätten. Desselbigen gleichen thaten auch die Pol. mit Gott bezeugen, daß sie mehr gethan und abgetreten hätten, als ihnen anbefohlen gewesen, weilen sie 10 Million vor ihren erlittenen Schaden aus eignen Bereich fallen lassen, wolten selbiges bey Ihro Königlichen Maytt. und der gantzen Republique dergestalt meditiren und entschuldigen, daß diese Summa der edlen Ruhe des Vaterlandes möchte condoniret werden, ein mehres könten sie in Ewigkeit nicht eingehen. Weilen aber nun ferner zu schreiten alle Mittel verkürtzet waren, huben die beyden Parteyen an zu protestiren und zu reprotestiren und, ob schon die russ. Commiss. unverrichter Sache zu scheiden und diese Commission zu trennen nicht ungeneigt waren, doch gaben die Pol. zu verstehen, daß sie vor diesmahl in Freundschafft voneinander rüken, (165v) den 7. Juli aber noch eins zusammenkommen wolten. Im Fall, als dann keine einige Mittel zu fernerer Fortsetzung dieser Commission erfunden werden könten, möchten beyderseits Plenipotentzien zurük gegeben werden und wolten also in guter Freundschafft gnüge dem beschwornen Punct der Sicherheit voneinander ziehen und ihre Sache Gott dem Allmächtigen, der ein gerechter Richter wäre, ferner auszuführen anbefohlen, der könte sie, die er itzt betrübet hätte, wieder erfreüen.

Den 7. Juli war die 10de Zusammenkunfft, und weilen ferner zu schreiten beyden Theilen unmöglich, wolte man die Plenipotentzen wechseln und zurük geben und also unverrichter Sachen voneinander scheiden. Weilen aber beyde Parteyen Abschied zu nehmen cunctirten, auch keine den Anfang des Scheidens machen wolte, als geriethen sie noch gerade wieder in Conferentz und beobachteten die Sache dahin, daß die Commission auff etzliche Wochen auffgeschoben werden möchte. Unterdessen solten die russ. Commissarien wegen fernere Ordre Ihro Czar. Maytt. gelangen lassen, auch wolten die Pol. den Verlauff der Sachen (ob sie zwar ferneren Befehl von Ihro Königlichen Maytt. zu fordern nicht von Nöthen hätten und dem Frieden zu schliessen gnugsahm gewollmächtiget (166r) wären) Ihro Maytt. und der Republique kund thun. Hiemit ward beschlossen, daß beyde Theile auffstehen und sich mit den ihrigen ingeheimb bespechen möchten. Nachdem nun beyde Theile sich eine Zeit lang untereinander in ihren Gezelten absonderlich berathschlaget hatten, setzten sie sich abermahl beyeinander nieder, und musten auf Gutdünken der Pol. auch die Cantzleybedienten von beyden Seiten abtreten, daß also die Commissarien in selbst eigener Person allein verblieben. Nach gar weniger Unterredung wurden sie wieder hineingefordert und war beschlossen, daß sie auff 3 Wochen Frist voneinander scheiden, die Russ. sich mit ihrer gantzen Assistentz nach Smolensk, die Pol. aber nach Telotzina begeben und verfügen solten. Unterdessen musten in beyden Quartieren derer Commissarien zu Krasna, auch zu Dwierowitz von jeglicher Seite ein Hoffjunker selbst und 20 als Salvogarden verbleiben, umb selbige Örter rund umb auff 3 Meilen weit von allen feindlichen Einfällen und Excessen zu befreyen. Desselbigen solte auch um Smolensk herumb, auch umb Tolotzino, da beyderseits Commissarien Consistentz seyn würde, auff 5 Meilen in den (166v) 3 bestimten Wochen sicher bleiben von allen Einfällen und feindlichen Partheyen. Diese behandelte Puncta aber solten alle schrifftlich verfasset, von beyden Theilen die Instrumenta mit Hand und Siegel bekräfftiget, untereinander gewechselt und in selbigem Eyde, so über Praeliminaria geleistet, eingeschworen bleiben. Hiemit schieden sie beyderseits voneinander und verhiesen, die verabschiedete Schrifften einer dem andern durch ihre Hoffjunker zuzuschiken und vor diesmahl voneinander zu gehen.

Den 9. Juli übersandten die Pol. die gedachte Schiedschrifft mit ihrem Junker Samuel Machwitz den russ. Commiss. laut genommener Abrede nach Krasna, welcher auch der russ. Gegenschrifft empfing, und reiseten also beyde Theile aus ihren Quartiren, die Russ. nach Smolensk, die Pol. nach Tolotzino.

Den 10. Juli sind die russ. Große Commissarien mit ihrer gantzen Assistentz in Smolensk arriviret. Selbigen dato ist auff Guttdünken aller Commissarien der Hoffrath Nasczokyn aus ihren Mittel, umb Ihro Czar. Maytt. der Sachen rechte Relation zu thun, auf fernere Ordre zu bringen, nach Moskow gangen.

Den 19. Juli ist ein Capitainlietenant, Iwan Otrepiew, von den russ. Commissarien mit einem Brieffe nach Tolotzin zu den Pol. abgefertiget (167r) unter dem Praetext, wegen Auswechselung der Gefangenen zu correspondiren, jedoch vor gewiß zu vernehmen, was bey ihnen passiret.

Den 25. Juli ist aus Moskow von Ihro Czar. Maytt. ein Stallknecht mit Ordre aus der Geheimen Cantzley angelanget, wird den Commissarien zu wissen gethan, daß der Hoffrath Afonasey Laurentiewitz Ardin-Nasczokyn mit vollkommener Instruction abgefertiget wäre. Sie solten aber unterdeßen, ehe selbiger angelanget, wenn etwa an den Pol. zu schreiben von Nöthen seyn möchte, des Bojaren Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow seinen Nahmen in denen Schrifften nicht specificiren, sondern auslassen.

Den 28. Juli ist der abgefertigte Capitainlietenant Otrepiew von den Pol. zurük kommen, welche sich sehr beklagen, daß ihnen von russischer Seiten kein Wort gehalten, in dem ihre Parteyen dem geschlossenen Contract zuwieder bis unter dero Consistentz mordeten und niedermetzelten ohn einiges Nachdenken.

Den 29. Juli ist der Hoffrath Ardin-Nasczokyn aus Moskow von Ihro Czar. Maytt. zurük nach Smolensk kommen und bringt Ordre mit sich, daß der Bojar und Stadthalter zu Susdall Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow nicht mehr Commissarius, sondern anstatt des Großbojaren (167v) Knias Jacob Kudieniatowitz Tzerkaskij bey der Hauptarmee Feldmarechal seyn solte, weil Tzerkaskij über der czar. Armee, maßen Ihro Czar. Maytt. selbst persönlich zu Feld zu gehen gesonnen wären, zum Hoffwoywoden oder Generallieutenant declariret, hätte auch andere Ordre wegen Vollenziehung des angefangenen Friedentractats, welche aber mit allerhand Frieden fertig und dieses Werk zu vollführen gar untüchtig schienen.

Den 1. Augusti ist erstlich Dolgorukow als General und nach ihm die Großcommissarien mit einer gringen Assistentz den vorhin, weilen von den Völkern, so mit ihnen gewesen waren, 1 Regiment zu Pferd und 2 Regimenter Strelitzen, mit Dolgorukow und der Armee auffgebrochen, von Smolensk abmarchiret.

Den 2. Augusti sind die Großcommissarien zu Krasna arriviret. Selbigen Abend kahm auch der Dolgorukow und losirte in sein voriges Quartier.

Den 4. Augusti ist der Machwitz von den pol. Commissarien angelanget, wegen einer freyen Post vor ihrem Bagage, so nachgeblieben war, maßen die russische Armee numehr den General Patz aus seinem Lager unter Skloff gedrungen, der sich nach Mohilow reteriren müssen, sie aber Skloff bloquirt hielten und das gantze Land mit Parteyen bis Borisow jammerlich verderbten. Auch wolten die Pol. vernehmen, wann die Russ. wieder zusammenzukommen beliebte.

(168r) Den 5. Augusti marchirte der General Dolgorukow, von 6.000 Mann zu Fuß begleitet, von Krasna nach Skloff zu dem Lager.

Den 8. Augusti, nachdem beyde Commissarien durch ihre Hoffjunker miteinander deswegen correspondiret hatten, haben sie abermahl nach den 3 wochendlichen Termin auff vorigen Tractatsorth Durowitz ihre erste Zusammenkunfft gehalten. Die Russ. begehrten Declaration, was für fernere Ordre die Pol. von Ihro Königlichen Maytt. hätten, Kund zu thun, selbige aber gaben zur Antwort, wie daß ihnen der letzte Schluß bey der 10den Zusammenkunfft verabschiedet, in gringsten nicht gehalten wäre, sintemahlen nicht allein die russische Parteyen unter ihr Quartier Tolotzin gestreiffet, gebrand und viele Leuthe niedergemetzelt, sondern auch ihre Post, die von Ihro Königlichen Maytt. mit Ordre an sie abgefertiget gewesen, entweder gefangen genommen oder gar niedergehauen hätten, daß sie also nichts wüsten, was ferner Ihro Königlichen Maytt. und der Republique Wille wäre, demzufolge [sie] auch keine einige Resolution von sich geben könten, möchten also die russ. Commissarien sich erklähren, was für Ordre sie von Ihro Czar. Maytt. durch den Hoffrath Ardin-Nasczokyn hätten, auff letzten ihren proponirten und auff Ihro Czar. Maytt. Deliberation vorbehaltenen (168v) Punct wegen Cedirung aller occupirter Orte auff Smolensk und den Sewerischen Plätzen nach biß wegen derselbigen auff dem vorstehenden Reichstag in Polen auch Mittel gefunden werden möchten. Weilen aber die russ. Commissarien zu keiner ferneren Declaration schreiten wolten, sondern dabey stark continuirten, daß Ihro Czar. Maytt. mit nichten von dem letzten Punct sich abwenden würden, sondern dabey verbleiben, daß zu ewigen Zeiten dem russischen Reich verbleiben möchten Smolensk und alle ukrainische Städte auff dieser Seite des Dnieper Strohms, ward nach vielen wiederlichen Einwürffen von der pol. Seite geklaget über der grossen und schreklichen Unbilligkeit, daß der Bojar Dolgorukow aus einem gewollmächtigten Commissaren zum General und derjenige, in dessen Nahmen ein Eyd geleistet wäre, nichts mehres, den Frieden und Einigkeit unter beyden Potentaten und dero Reichen zu suchen und zu befordern und mehr als ein öffentlicher Feind und Tyrannen unschuldig Blutt zu vergiessen, zu Felde lege, ungeachtet, daß die Tractaten in Gegenwart seiner angefangen wären, demnach sie von den russ. Commiss. schrifftliche Assecuration begehrten, ob ihnen ohne den Dolgorukow diese Tractaten zu vollführen und zu Ende zu bringen möglich, darauff dann die Russ. eine schrifftliche (169r) Versicherung zu geben versprochen. Ferner hielten die Pol. an, daß wegen ihres von Händen kommenden Couriers bey der russ. Armee Nachfrage gethan werden möchte, weilen sie ohne Ihro Königlichen Maytt. Ordre sich ferner in keiner Sachen einzulassen unterstunden. Unterdessen solte fernere Zusammenkunfft bis den 13. auffgeschoben bleiben, damit in der Zeit die schrifftliche Ordre entweder bey der Russ. gefunden oder andere von Ihro Königlichen Maytt. einkommen möchten.

Den 10. Augusti wurden den Pol. von den russ. Commissariis 7 Puncten mit dem Streptzey Kirilo Puschtzin und dem Schreiber Piotr Dolgow schrifftlich zugeschiket und auff jeglichen richtige Antwort gefordert. 1. Darumb wäre der Bojar Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow vom Commissario zum General der Feldmarechall über die Armeen in Polen erkläret, weilen von pol. Seiten auff den vorigen 10 Zusammenkünften gantz keine einige Apparence zum Frieden, sondern vielmehr eitel Dreuworte und Kennzeichen ihrer Begierde zu ferneren Bluttvergiessen gespühret worden und eine grosse Verwüstung von den Tartern dem russischen Reiche gedräuet wäre, wie vergangenen Herbst geschehen. 2. Daß diese sechs Personen, welche anitzo bey der Commission anwesend seyn, ohne den Dolgorukow alles (169v) schliessen und vollenden konten, ohne einigen Zweiffel und Mißtrauen. 3. Ob der König und die Cron Polen einen absoluten Frieden, nur beyden Großen Potentaten angehend und dero Reichen, als vorhin der Polanowsche gewesen, und daß nur einer des andern Fremden keine Hülffe thun solten, begehrten. 4. Oder sie einen allgemeinen Frieden mit allen angräntzenden Potentaten und also eine ewige Verbündnüß beyder Reiche gegen alle dero Feinde wünschten. 5. Da aber keine von diesen beyden Puncten anitzo zum völligen Effect gelangen könten, ob sie ein Generalarmistitium und, in welcher Beschaffenheit auch wie lange einzugehen gesonnen, daß in wärender Zeit der ewige Frieden desto füglicher möchte gebauet und bestätiget werden können, doch dergestalt, daß obgleich die beschlossene Jahre verfliessen und der ewige Frieden nicht erfolgen möchte, dennoch nicht wieder zu den Waffen gegriffen, sondern ein Jahr vor Ausgang des Armistitii frembde christliche Potentaten zu Mediatoren erbethen und also durch dero Intercession der ewige Frieden wiederbracht und auffgerichtet werden möchte. 6. Daß die Polen in letzter Conferentz zu verstehen gegeben, daß ihnen sich lange allhier aufzuhalten nicht gelegen wäre, weilen bey ihnen im kürtzen der angesetzte grosse Reichstag zu Warschau angehen wür(170r)de, auff dem auch sie nothwendig erscheinen müsten, welches füglicher geschehen könnte, wenn sie zuvor einen gutten und rühmlichen Frieden geschlossen und gestifftet hätten. 7. Einen beständigen Frieden zu schliessen wäre eine christliche und höchsrühmliche Sache, und selbigen zu befordern wären auch Ihro Czar. Maytt. große und gevollmächtigte Commissarien allhie erschienen, ermahnten sie auch noch brüderlich, daß sie selbigen auffs beste möglich in gutter Vertrauligkeit fortzusetzen nicht müde werden, sondern die gantz billige declarirte russische Proposition behertzigen und sich dergestalt resolviren wolten, damit die Bedrängten erfreüet, dem unmenschlichen Bluttvergiessen abgeholffen und ihnen von Gott dem Allmächtigen eine gewünschte Belohnung werden möchte.

Den 12. Augusti brachte der Subjudex Komar auff die Russ. den Pol. überschikte Puncta eine schrifftliche doch gar kürtze Antwort, daß sie von Ihro Königlichen Maytt. und der gantzen Republique in Polen befehliget wären, einen ewigen, rühmlichen und festen Frieden zubehandeln und zu schliessen, demnach kein Armistitium eingehen könten. Betreffend eine feste Alliance und nahe Conjunction könnte selbige nach erhaltenen ewigen Frieden nebst andern beyden Reichen ersprießliche Puncta tractiret und bearbeitet werden.

(170v) Den 13. Augusti war die andere Zusammenkunfft, und weilen die Pol. annoch nicht ferner schreiten wolten, nachdem mahl ihr Courier nicht wiedergefunden, sondern steiff anhielten, daß die russ. Commiss. declariren möchten, was Ihro Czar. Maytt. Wille wäre wegen der Condition, die in der letzten 10. Conferentz vor ihrem Abzuge nach Tolotzino in geheim proponiret hätten, nehmlich daß anitzo, weilen bey ihnen in der Cron Polen ein allgemeiner Reichstag vorfällt, alle Feindseeligkeit auff 8 Monat Zeit limitiret und die russ. Proposition wegen Smolensk und der Sewerischen Örter auff selbigen Reichstag von den Ständen deliberiret und nebst billigen Mitteln (so von russischer Seite vorgeschlagen werden solten) beygeleget werden könnte, weilen ihnen gnüge itziger ihrer Instruction ferner zu schreiten unmöglich wäre. Unterdessen solten alle andere occupirte Plätze von nun an in Hoffnung eines gewissen Friedens abgetreten werden. Die Russ. beantworteten diesen Vorschlag mit keinem Wort, sondern stelten sich, als ob sie es vergessen hätten oder gar nicht verstanden und überreichten den Pol. abermahl eine Schrifft, begehrend, daß sie selbige als bald abcopiren, und, nachdem sie wohl verstanden wäre, auff allen dreyen Puncten richtige Antwort (171r) geben möchten. 1. Wäre Ihro Czar. Maytt. Wille, daß, wenn ein ewigwärender Friede ohne Verbündnüß, wie der Polanowschen gewesen, geschlossen würde, solte zu ewigen Zeiten auff der russ. Seite verbleiben und abgetreten werden Smolensk mit denen zugehörigen Festungen und Plätzen, wie die Gräntze vor Alters bis an der Iwate gewesen, auch alle ukrainische Städte bis an den Dnieper Strohm. 2. Einen Frieden mit der Conjunction oder Verbündnis zu schliessen, solten auff russ. Seiten verbleiben nebst Smolensk und den ukrainischen Städten, den erwehnet Klein Lieffland, Duneburg mit allen angehörigen Städten und Länder bis zu ewigen Zeiten und dieses, darumb damit die russische Macht dem polnischen Reiche schleünige Hülffe wieder den Tartar auff dem Dnieper Strohm, auch wieder einen andern Feind, der nur auff Occasion lauete und immermehr Treu, noch Glauben hielte, den Düna Strom entlängst leisten könte. Zudem so wolten Ihro Czar. Maytt. auch aus gutem Willen der Cron Polen eine Summa Geldes vor Klein Lieffland erlegen lassen. 3. Ein Armistitium könnte auffs gringste auff 20 Jahr geschlossen werden mit der Condition, daß alle occupirte und itzo mit russischer Besatzung versehene Örter unter Ihro Czar. Maytt. bis Verfliessung der 20 Jahr verbleiben solten. Wann aber die 20 Jahr verflossen, (171v) solte aber noch in gantzen zwey Jahren kein Krieg angefangen, sondern der ewige Frieden durch frembde christliche Potentaten Interposition gesuchet und befördert werden, auch keinesweges einer oder der andere Seiten die Waffen zu ergreifen zugelassen seyn. Nachdem nun diese Puncta abcopieret waren, ward verabschidet, selbige auff künftige Zusammenkunfft deutlich zu beantworten.

Den 17. Augusti war die dritte Zusammenkunfft. Die Pol. beantworteten die drey auffgegebene Conditionen schrifftlich dergestalt: (1) Daß ihnen gnüge denen Polanowschen Pacten (die von russischer Seite gebrochen und violiret wären) alle ihre Provintzien, Städte, Festungen, Land und Leüthe restituiret, alle Gefangene, was Condition und Nation sie seyn möchten, freygelassen, Amunition, Kirchengeräthe, Schrifften und Acten wiedergegeben und alles wieder im vorigen Stande, wie es vor dem Kriege gewesen, gesetzet und also der Rache Gottes (welche gewißlich nach gebrochenen Eyde zu erfolgen pflegte) vorgebauet werden möchte. (2) Die Alliance oder Verbündnüs wäre ihnen, den Russen, viel nöthiger den der Cron Polen, welche mit allen ihren Nachbahren in Frieden und Einigkeit und ewigen Pacten stünde, hätten auch über das itzo einen mächtigen Mittegehülffen dieses Krieges, den tarterschen Chan, auch würden ihnen noch andere Alliantzen anpraesentiret, daß sie capable gnug wären, nicht allein das ihrige, so ihnen mit Unrecht abgedrungen (172r) wäre (zu der Zeit, da sie mit vielen mächtigen Feinden zu thun gehabt), wiederzubringen, sondern sich auch ihres Schadens, da sie Gott Lob von allen andern Feinden befreyet wären, nehmlich zu erholen. Demnach wolte ihnen nicht anstehen, die russische Verbündnis so theuer mit vielen Provintzen, Festungen, Länder und Leüthen zu erkauffen, sondern wären vielmehr violiret, erstlich einen redlichen und festen ewigen Frieden zu stifften und die violirte Polanowsche Pacta zu corrigiren, hernach könten auch Alliantzen und Verbündnüsse beyden Reichen zum Nutzen und Frommen getroffen werden. Ein Armistitium aber insonderheit auf solche unbillige Conditiones zu schliessen wären sie nicht gevollmächtiget, weilen ausdrüklich in ihrer Plenipotentz specificiret wäre, daß sie einen rühmlichen und festen ewigwärenden Frieden zu stifften deputiret, möchte demnach die russ. Commiss. sich recolligiren und ihren billigen und guten Vorschlag, den sie bey der 10den Conferentz proponiret hätten, acceptiren, betrachtend, daß wan anitzo, da Gott vor sey, diese Commission vergehen und sie unverrichter Sachen nach dem angesetzten Reichstag zu Ihro Königlichen Maytt. und der Republique verreisen solten, was wohl drauff erfolgen könte, in Wahrheit nichts gewissers, alß daß die Republique durch solche unbillige Conditiones, die ihnen, als wenn sie be(172v)krieget und occupiret und nicht als einem Potentaten und freyer Republique gleichsahm auffgedrungen würden, zur Desperation bewegt, mit den Tartern eine nähere Alliance eingehen, auch die anpraesentirte schwedische Conjunction der Waffen wieder Moskow acceptiren und also das ihrige mit aller Macht wiedersuchen und soviel unschuldiges Bluttvergiessen, Mord und Brennen, Verheerung und Verwüstung Land und Leüthe an den Gliedern des russischen Reichs und dessen Einwohnern rächen, vindiciren und mainteniren müsten. Im Fall aber ihre gar billige Proposition acceptiret und nur Smolensk mit den Sewerischen Städten, umb die es ihnen am meisten zu thun wäre, bis des Reichstags Decision vorbehalten, andere occupirte Örter aber alle ihnen anitzo abgetreten werden möchten, würde nicht allein das unschuldige Bluttvergiessen auff 8 Monath bis an den Reichstag und hernach, Gott gebe, glüklicher Commission Vollenführung abgeschaffet, sondern auch Ihro Königliche Maytt. und die Republique in Polen durch solche Willfährtigkeit bewegen werden, die Beschwerden, so wegen Smolensk und des Sewerischen Tractes einfielen, dergestalt zu moderiren, daß durch billige und gültige, von russischer Seite erfundene Mittel selbige mitigiret und mit Respect und Ruhm beyder hohen Potentaten ein ewiger Frieden (173r) geschlossen werden möchte. Die russ. Commissarien gaben zu verstehen, daß sie alles treulich eröfnet hätten, was sie nur von ihrem Czaren und Großen Herrn in Commissis gehabt, jedoch so könte das Armistitium gemindert und nur auff 10, ja weniger Jahren geschlossen und unterdessen der ewige Frieden bearbeitet werden. Die Pol. wolten sich gantz zu keinem Armistitio, ohne daß die Commission wegen des herzunahenden Reichstages auff 8 Monat möchte auffgehoben werden, verstehen, und hiemit schieden beyde Parten vor diesmahl recht malcontent voneinander.

Den 18. Augusti ward mit dem Verlauff der gestrigen Conferentz der Schreiber aus der Geheimen Cantzeley Feodor Kazanetz zu Ihro Czar. Maj., fernere Ordre zu holen, nach der Moskow expediret.

Den 20. Augusti wahr die 4te Zusammenkunfft. Die Pol. declarirten, ferner zu keiner Sache im Hauptwerk zu schreiten, ehe und bevor sie ihrer Sicherheit wegen neue Assecuration erhalten hätten, weilen der General Dolgorukow mit der gantzen russischen Armee gerade auff der Strassen, da die pol. Commissarien einen sicheren Weg haben solten, gerüket, sich in Dubrowna, allda wegen freyen Geleit der polnischen Couriers von beyderseits Commissarien Salvoguarden verordnet waren, gelagert und die (173v) Einwohner, welcher sich, der Salvoguarden und Commissarischen Schlußes versichert, ohne alle Scheu versamlet hatten, theils niedergehauen, theils in die Sklawerey weggetrieben, auch die pol. Salvoguarden etzliche Tage in schwerer Verhafft gehalten, und durchstreiffte also das gantze Land bis an der Beresine, sengte und brandte, mordete und machte nieder seines Gefallens, demnach auch sie, da ihnen der Weg benommen wäre, sich befürchten musten, insonderheit weilen ihnen zu Ohren kommen, daß der General Dolgorukow sich gegen ihnen trotzig stellte, da sie doch keine Kriegesgeneralen, sondern Commissarien wären, und allerhand Dräuworte wieder sie außstisse. Demnach begehrten sie von den russ. Commissarien daß ihnen, die beschworne Securitet ihrer Person und des Commissarischen Comitats, welche albereit von der russischen Seiten in vielen Puncten nicht gehalten wäre, auffs neue confirmiret werden möchte, welches auch die Russ. mit Darbietung ihrer Hände und bey guter Treu und Glauben bekräfftigten. Nachdem übergaben die Pol. auff die drey eingegebene russische Puncta, die sie auch schon in der letzten Conferentz mündlich beantwortet hatten, den Russ. schrifftlich mit dem Bedinge, daß die Schrifft ins russische abcopirt, das pol. Original aber ihnen wieder zurük gegeben werden möchte, (174r) welches ohne Verzug geschah, und hiemit schieden beyde Theile voneinander.

Den 23. Augusti war die 5te Zusammenkunfft. Die Russ. wolten auff die pol. letzt eingegebene Antwort ihre Wiederantwort thun. Weilen aber die Polen von einer andern Materie zu reden anfingen, blieb es nach, da dann die Pol. von den Russ. begehrten, einige Remedia und Mittel zu vernehmen, welche capable seyn könten, Smolensk und den Sewerischen Kreiß auff russischer Seit zu behalten und auch die Cron Polen dergestalt zu contentiren, daß sie ohne Despect mit Ruhm selbige Örter denen Russen cediren und abtreten möchte. Die russ. Commissarien gebrauchten die vorige Ration, declarirend, daß es Ihro Czar. Maytt. vor ihren von der Cron Polen angethanen Schimpff und gehabte Unkosten, die sie an itzigen Kriege vorwendet, zukähme, wie es ihnen den Gott der Allerhöchste schon in Händen gegeben und zu besitzen verliehen hätte. Die Pol. gaben zu verstehen, daß es ihnen nicht wenig wundere, wie es mit denen russ. Commissariis so gar schlecht und ihrer Vollmacht beschaffen wäre, indem sie das jenige nicht in Commissis hätten, was vor 3 Jahren nur einen gemeinen Abgesandten, dem Stolnik Afonasey Iwanowitz Nesteroff, anvertrauet gewesen, der auff dem letzten Reichstag (174v) in Warschau im Nahmen Ihro Czar. Maytt., nur Smolensk und etzliche wenige Städte begehrend, vor selbige der Republique eine grosse Summa Geldes gebothen hätte, welches auch vorm Jahr der Großgesandte Hoffrath Afonasey Ardin-Nasczokyn zu Reüsch-Lemberg, da er 4 Millionen gebothen, bestetiget hätte. Diesem zufolge begehrten sie von Ihro Czar. Maytt. Groß- und Gewolmächtigten Commissariis (welches alle vornehme Reichsstände waren) zu vernehmen, auff was Condition sie Smolensk und den Sewerischen Kreyß von der Cron Polen begehrten, damit auch die Cron und gantze Republique, auch Ihro Königliche Maytt., ihr gnädigster König und Herr, bey Respect und ohne Schaden verbleiben könte, denn diese Condition müste nothwendig auff itzigen vorstehenden Reichstag allen Ständen der Republique proponiret werden, damit selbige delibiriren und zu selbigen Mittel (im Fall möglich) sich bequämen möchten, daß Ihro Czar. Maytt. und das Russische Reich in dero Praetensionen befriediget seyn, auch sie ohne Schaden bey gebührlichem Respect verbleiben könten. Die russ. Commissarien fragten, ob die Pol. anitzo schrifftlich declariren und bezeügen wolten, daß die gantze Republique der Cron Polen und des Großfürstenthums Litthauen auff künftigen Reichstag gäntzlich die Örter, welche sie praetendirten, abzutreten bewilligen würde. Wenn das geschehen, so wolten (175r) sie die Conditionen von ihrer Seiten eröffnen und biß an den zukünftigen Reichstag etzliche occupirte Örter in Hoffnung des Friedens abtreten. Im Fall aber nicht, so konten nicht allein einige Condition specificiret, sondern auch kein einiger Platz der occupirten Örter abgetreten werden. Endlich ward dieser Punct beyden Theilen ferner zu deliberiren biß künftiger Zusammenkunfft vorbehalten.

Den 24. Augusti war die gantze Beschaffenheit und der Verlauff der gestrigen Conferentz Ihro Czar. Maytt. durch den Zyletz Wasiley Puschtzin, der expresse deswegen nach Moskow abgefertiget ward, Kund gethan und umb Ordre angehalten, was in der Sache ferner vorgenommen werden solte, nachdem mahl sie befehliget wären, mit den Pol. gantz unverrichter Sachen nicht voneinander zu scheiden. Nunmehr aber wolten die Pol. nicht ferner warthen und begehrten auf ihre vielfältige Proposition richtige Antwort, nachdem sie nacher Warschau auff den angesetzten Reichstag zu erscheinen Ordre hätten und zu keiner einigen andern, den der Condition (nur die Cedirung der Smolenskischen und Sewerischen Örter bis des Reichstag Consulto aufzuschieben, die andere occupirte Örter aber alle ex nunc zu praetendiren) sich begeben wolten.

Den 27. Augusti war die 6te Zusammenkunfft. Die Pol. begehrten, endliche Resolution zu vernehmen, (175v) durch welche Mittel die Russ. Smolensk und die Severische Örter zu behalten gesonnen wären, und weilen von russischer Seiten geantwortet ward, durch Condition, wie ihnen in den 3en auffgegebenen Puncten declariret wäre, wolten sie ferner zu keiner Sache schreiten, sondern huben an, zu protestiren wieder die grosse und unchristliche Unbilligkeit, durch welche die Russen die Cron Polen zu einem so unrechten Frieden zwingen wolten. Weilen aber die russ. Commissarien keine Ordre von Ihro Czar. Maytt. hatten, in diesem Punct Resolution zu geben, auch ihnen hoch verbothen war, die Commission nicht zu trennen ohne einige Hoffnung des Friedens, wusten sie nicht, was anzugreiffen war. Die Pol. declarirten, auffs höchste noch 4 oder 5 Tage zu warten, maßen ihnen nach dem angesetzten Reichstage zu verreisen, auch numehro, weilen auff russischer Seiten keine einige billige Mittel nicht gelten wolten, ihnen oblege, die Republique zu warnen, daß sie ihr Land und Leüthe zu defendiren bedacht seyn möchten. Endlich nach langem Cunctiren ward die fernere Zusammenkunfft beyder Theile bis den 30. Augusti auffgeschoben.

Den 30. Augusti schikten die russ. Commiss. an die Pol. statt der bewilligten Zusammenkunfft den Streptzey Kirilo Puschtzin und Piotr Dolgow mit einer langen Schrifft an die Pol. nach Dwiero(176r)witz, ihnen ihre Practiquen und mannichfaltigen Betrug, mit welchen sie umbzugehen gewohnt wären, exprobrirend, ja daß sie keine einige zum Frieden dienliche, ob ihnen gleich drey gar billige Puncta auffgegeben, annehmen wolten und also selbst Ursach wären des schreklichen Bluttvergiessens, welches anitzo ihre Länder und Leüthe betreffen thäte. Auch ward ihnen vorgeworffen, daß sie sich zwar Christen nennten, jedoch ohne einige Ursach nur aus leichtfertiger Begierde wahrer Christen Blutt zu vergiessen (anitzo, da der Erbfeind, der Türk, mit gantzer Macht an die Christenheit setzte) mit den crimmischen Tartern, auch Erbfeinden der Christenheit, Verbündnüs pflegten und selbige wieder einen christlichen Potentaten, der Fried und Einigkeit suchte und Christen Blutt zu vergiessen nicht geneigt wäre, feindlich anführten, dem Erbfeinde seine Macht zu stärken und der Christen Arm zu unterdrüken, demnach sie sich gantz von allen Christen abgesondert hätten, welches dann alles Ihro Czar. Maytt. allen christlichen Potentaten Kund zu thun und ihre der Pol. unbillige und unchristliche Proceduren der gantzen Welt zu manifestiren (im Fall sie sich zu keinen der dreyen auffgegebenen Puncten erklähren würden) müste gezwungen seyn, declarirten demzufolge, nicht ehe mit ihnen zusammenzukommen, biß sie auf diese (176v) ihre Schrifft eine Antwort und Contraschrifft erhalten hätten. Dieses aber ward von russischer Seite deswegen also practiciret, daß beyder Commissarien Zusammenkunfft noch etzliche Tage möchte anstehen, damit unterdessen vielleicht Ordre von Ihro Czar. Maytt. einkommen könte. Unterdessen grassirten die russischen Parteyen unmenschlich und tyrannisirten in Litthauen mit Morden, Brennen und vielfältigen Jammer, und kann mit Wahrheit bezeügen, daß in diesen wenigen Tagen bey 10.000 Weibspersonen und kleine Kinder von der Armee, die unter Dubrowna stund, nach Moskow in ewige Sklaffschafft weggeführet sind, der Bauersmann aber muste über die Säbel springen und unschuldiger Weise ohne einige Gnade sein Leben lassen.

Den 1. September überschikten die Pol. ihre Antwort auff der russ. Commiss. ihnen zugesandte Schrifft, welche gar schimpfflich und subtil gestellet war und hielten an, daß man morgen den 2 7br[is] zusammenkommen möchte.

Den 2. September war die 7de Zusammenkunfft. Die Pol. huben mit grossem Eyffer an, wieder die von den Russ. eingeschikte Schrifft zu lamentiren und zu protestiren, fürwendend, daß solche unebene und unbedachtsahme Schrifften keinen Frieden beforderten, sondern nur ferner Blut und Krieg anzustifften capable wären und bezeügten die Russ. mit selbigen (177r) gnugsahm, daß bey ihnen kein Frieden im Sinne, vielmehr ihre Hertzen vom Geitz gantz überwältiget mit lauter Uneinigkeit, Haß und Neid, Thyranney und Bluttvergiessen beschwängert, unter dem Praetext, Fried und Ruhe zu stifften, Ihro Königlichen Maytt., der Republique und gantzer polnischer Nation eine Schimpff und Despect anzufügen suchten, welches gar aus keinem friedliebenden Gedanken herrührete, und da alles ander zu erdulden wäre, könte dieses demnach nicht verschwiegen bleiben, daß sie in ihrer Schrifft ausdrüklich specificiren, wie daß die Polen, sich, der tarterschen Assistentz gebrauchend, von allen Christen abgesondert hätten, da doch selbige von Alters her der gantzen Christenheit Vormauer wieder den Erbfeind mit Ruhm genennet würden, auch seel[igen] Gedächntüs Wladislaus 4. wäre einhellig zum Mediatoren, die gantze Christenheit zu vereinigen und zu vergleichen, erwehlet gewesen, demnach die Russen diese lose Worte nur sich selbst und ihrer Nation (die in Gebräuchen, Sitten und tyranischen Humeur mit den Barbaren viel besser den andern Christilche Nationen übereinstimmeten) zuschreiben möchten. Sie möchten, sagten sie, gar gerne den Theologum sprechen, der sogar unbedachtsahm von dieser Sache judicirte, und die Heilige Schrifft so gar verkehrt ausdeütete, (177v) und sie deswegen von der Christenheit absondert, daß sie den Tarter zur Defension wieder die gebrauchten, so ihnen die ewige Pacta gebrochen, Eyd und versprochen treuen Glauben violiret, aus lauter Geitz und stoltzem Hochmuth geleitet, ihre Verräther und rebellische Unterthanen, die Kosaken, unter ihren Schutz genommen und also ohne einige Ursach wieder ihr Gewißen einen Krieg gegen sie dazumahlen (als ihr Reich mit vielen mächtigen Feinden umbgeben gewesen) angefangen, viele hundert tausend unschuldige Seelen auffgeopfert, alle Länder und Provintzen verwüstet, Städte und Dörffer verderbet, ihre Unterthanen heydnischer Weise weggeführet und zur aberglaubischen Religion und andere Tauffe genothdränget hätten. Ja noch anitzo dasjenige, so mit Unrecht und bosem Gewissen occupiret, sich erstatten sich weigerten, als ob er allein das gantze Catholische Consistorium in seiner verwierten Bergenpfamer sitzen und ihnen mit guttem Fuge den christlichen Nahmen zu rauben und sie von der allgmeinen christlichen Gemeine zu separiren, Macht hätte. Da doch Christus der Herr ausdrüklich den unbarmhertzigen Priester und Levitten, der den nach Jericho hinabgehenden verwundeten und halbtodt liegenden Menschen vorbeygangen, im Evangelio verworffen, den heydnischen Samariter (178r) aber, der die Barmhertzigkeit an ihm gethan, hochgerühmet und ihn des Verwundeten Freünd und Nechsten genennet. Desselbigen gleichen wäre auch ihr gantzes Reich von Raubern und Mördern, das ist vielen ungerechtfertigen Freunden und Tyrannen verwundet, beraubet und ausgeplündert, daß es halb todt liegen blieben. Sie aber, die Russen, so billig den Judischen Priestern, Schrifftgelehrten und auffgeblasenen Phariseern ihrer Gleißnerey und Hochmuths wegen könten verglichen werden, wären nicht allein weit unbarmhertziger, den dieser Priester und Levitte gewesen, so nur verbeygangen und den Verwundten liegen lassen, sondern vielmehr selbst die Mörder, Räuber und Tyrannen mitworden, so das schon verwundete Reich noch ärger, da es von vorigen Wunden verbluttet und gantz schwach darnieder gelegen, verwundet und auffs übelste zugerichtet hätten, daß es gantz verwüstet liegen blieben. Wer ist nur ihr nechster gewesen, und wer hat an dem verwüsteten und halb todten Reiche die Barmhertzigkeit gethan? Ein Heyde, der crimmische Tarter, der alsobald noch in den ersten Jahren dieses Krieges, zu Barmhertzigkeit bewogen, der Cron Polen rebellische Unterthanen und Verräther, die (178v) zaporowischen Kosaken (welche sich unter seinen Schutz begeben hatten) verworffen und, Recht und Billigkeit zu schützen, selbst die Waffen wieder sie ergreiffen hätte, auch bis dato dem abgematteten Reich wieder alle und jede dessen Feinden, Mördern und Räubern treue Assistence und Hülffe leistete, könten demnach sie dieser Assisentz und tarterscher Hülffsleistung wegen keinen einigen Praejuditz und Nachtheil ihres Christenthumbs wegen ertragen. Zudem so stünde ja frey einem armen Soldaten oder Reisenden, einen treüen Hund zu halten, der ihm im Fall der Noth seinen Wagen vor seine treülose Gefehrte, die das übrige Stük Brod daraus zu stehlen und zu rauben bedacht, schützen und bewahren möge etc. Die russ. Commissarien aber getrauten sich in diese theologische Controversie nicht hineinzuwagen, sondern meldeten nur etzliche Worte gar undeütlich aus und wurffen hiemit eine Schrifft auff die Taffel, begehrend, daß die Pol. selbige mit sich in ihre Quartier nehmen und gnüge derselbigen vor diesmahl eine Scheideschrifft stellen laßen solten. Sie antworteten, es dürffte, wen sie ja also (welches Gott im Hohen Himmel zu klagen wäre) voneinander unverrichter Sache scheiden solten, keiner so langen Schrifft, die auff 4, ja 5 Bogen geschrieben wäre, sondern nur etzliche Syllaben, maßen nichts ferners übrig seyn könte, als (179r) nur wegen des Termins und Ortes der künftigen (so Gott will) Commission einen Schluß zu machen, damit aufs höchste eine Hoffnung des Friedens nachzulassen. Jedoch so wolten sie die russische Schrifft verdolmetschen, unterdessen aber nach ihren Stylo die ihrige concipiren und den Russ. zukommen lassen und also am Montag, den 5. September, noch eins zusammenkommen und Abschied nehmen.

Den 4. September übersandten die Pol. ihre verheissene Scheidschrifft durch den Komar den Russ., welche, weilen kein Armistitium auff die 8 Monat bewilliget, auch den Tarter anzuhalten und fernere Alliance wieder Rußland nicht einzugehen ausgeschlossen war und nur wieder eine Commission in den ersten Tagen Juni des künfftigen 1665ten Jahres mit gleicher Bottschafft Leüthen an Ort und Stelle, wo es beyden Theilen guttdünken möchte, angestellet werden solte, lautete, wolte sie zuvor den Russ. nicht zum besten gefallen, dennoch ward sie angenommen mit dem Bescheide, daß sie, wan nichts ferners könte geschlossen und abgehandelt werden, allgutt wäre. Unterdessen so wolten sie noch deswegen selbst mit den Pol. morgen conferiren.

Den 5. September war die 8te Zusammenkunfft. Der pol. gestern überschikte Scheidebrieff ward von den Russ. gantz und gar annuliret und ver(179v)worffen, vorgebend, wie daß sie mit selbigen vor Ihro Czar. Maytt., ihren grossen Herren, nicht bestehen könten, demnach lieber ohne Schrifft voneinander scheiden wolten. Die Pol. declarirten, daß auff eine andere Weise sie keine einige Schrifft geben könten, weilen ohnmöglich ohne Abtretung der vorhin gedachten Städte und Provincien sich ihres Vortheils zur Defension ihres Reiches zu begeben wäre. Doch praetendirten die Russ., daß entweder ein Generalarmistitium auff etzliche Jahre, da sie dan 5 Jahr benannten, und die Städte und Provincen Polotzk und Wittepsk in wärender Zeit den Polen abzutreten declarirten oder daß biß dem 1. Juni künftigen Jahres, ja bis Vollendung des vorstehenden Reichstags in Warschau und drauff folgender Commission, ein Stillstand der Waffen ohne einige der occupirten Örter Cedirung bewilliget werden möchte, welches aber keines die Pol. eingehen wolten, sondern nur ein 8monatlich Armistitium bey Abtretung aller occupirten Örter ohne Smolensk und des Sewerischen Tractes, die bis Consulto des Reichstages vorbehalten seyn solten, bewilligen wolten. Doch wurden annoch die Differentzen bis dem 9. September, da nochmahlen eine Zusammenkunfft sein solte, verschoben, in Hoffnung, ob aus Moskow einiger Courier mit anderm Befehl interim einkommen möchte.

(180r) Den 9. September war gemäß Abrede die 9te Zusammenkunfft. Die Russen hielten nochmahls an, dass bis an den Monat Junio des künfftigen Jahres ein Generalarmistitium möchte eingegangen werden. Die Pol. forderten auch noch alle occupierte Örter auff Smolensk und Sewerischen Kreyß nach, selbige des Reichstags Decision überlassend, doch dergestalt, daß die Russ. declariren möchten, durch welche Mittel sie selbige Örter auff ihre Seite zu behalten resolviret wären, weilen ohne billige Satisfaction von der Materi aufm Reichstage zu deliberiren unmöglich wäre. Die Russ. bothen 3 Million pol. Fl[orin] der Cron Polen aus gutem Affect zum Frieden zu erlegen, offerirten darneben den pol. Commiss. von Ihro Czar. Maytt. wegen vor 1.500 Rhtlr. Zobeln, damit sie die Sache dahin moderiren möchten, daß gnüge denen auffgegebenen russ. Puncten entweder der ewige Frieden oder ein Generalarmistitium bewilliget werden möchte. Die pol. Commiss. dankten gar hönisch und liessen sich verlauten, wann Ihro Czar. Maytt. erstlich der Cron Polen und dem Großfürstenthum Litthauen alle occupierte Örter erstattet und einen rühmlichen ewigen Frieden ohne Nachtheil und Schaden der Republique bestätiget hätten, könten auch ihnen hernach die angebothene (180v) Zobeln von Ihro Czar. Maytt. zum Gedächtnüß als eines zum christlichen und billigen Frieden inclinirten hohen Potentaten zupaße kommen, obgleich ihre privat Unkosten und Schaden, so sie in diesem Kriege erlitten, bey diesen Zobeln gar weit nicht zu rechnen wären, maßen einer allein aus ihren Mittel, der H. Glebowitz, Zameytischer Starost, auff 4 Million und drüber Schaden erlitten hätte. Weilen aber auch dieses annoch nicht gelten wolte, declarirten die Russ., die Festung Wittepsk mit den zugehörigen Städten und Gebiethe in Hoffnung eines ewigen Friedens anitzo denen Polen abzutreten, damit ein Generalarmistitium bis der angesetzten künftigen Commission möchte bewilliget und eine solche Schrifft, wie von den Russ. auf der 7den Conferentz aufgeleget worden, unterschrieben werden möchte. Die Pol. aber wolten keinesweges solche eine Schrifft zu unterschreiben und ohne Abtretung aller occupierten Örter (an denen das russische Reich vorhin keine einige Ansprache gehabt) ein Generalarmistitium zu schliessen bewilligen, vorgebend, daß sie das ihrige, so ihnen mit Unrecht abgenommen, mit den Waffen wieder zu suchen anitzo gantz fertig wären, es würde hernach viel Kosten in itzige Positur zukommen, wann sie sich so liederlich ihres Vortheils begeben würden. Demnach ward beschlossen, morgenden Tages wieder (181r) zusammenzukommen und untereinander eine solche Scheidschrifft zu wechseln, daß die Commission nach geendigten Reichstage in Polen wieder reassumiret und beyderseits Commissarien in den ersten Tagen des Monats Juni 1665 an Ort und Stelle, wo es am füglichsten seyn und beyde Theile durch ihre Hoffjunker sich vergleichen würden mit einer sattsahmen Vollmacht, den ewigen Frieden zu schliessen, gnüge itzigen gewechselten Plenipotentzen zusammenkommen, unterdessen die unter Scheinoff geschlossene, von beyden Theilen beschworene und confirmirte Praeliminaria in völligem Vigeur und ihrem Esse verbleiben, daß auch gnüge derselbigen inskünfftige beyderseits Commissarien und dero Assistentz und Leüthen ihre Securitet in Pass- und Repassiren beobachtet werden solte.

Den 10. September war nach der vorhin auffgeschobenen Commission die 10de oder, insgemein gerechnet, die 20ste Zusammenkunfft. Weilen aber beyde Theile von ihren vorhin declarirten Conditionen nicht weichen wolten, ward die gestrigen Tages verabschiedete Scheidschrifft unterschrieben, mit den сommissarischen Pattschafften besiegelt und unter beyden Theilen gewechselt, und schieden also beyde Parten nach vielem Protestiren und Reprotestiren mit weinenden Augen voneinander, auch so, daß das Caput Legationis Knias Odojewskij, (181v) welcher zum Frieden sehr geneigt war, von grosser Melancholey in ein hitziges Fieber fiel, daß er gar schwach und bettlägerig war.

Den 12. September, nachdem der Oberstleutenant Basiley Tiapkin mit einer Squadron Reiter, die pol. Commissarien nach Skloff hin zu convoiiren, abgefertiget war, brachen auch die russ. Commissarien mit ihrer gantzen Assistentz von Krasna auff und arrivirten den 13. in Smolensk.

Den 15. September sind die russ. Commissarien ohne den Knias Odojewskij, der bettlägerig zu Smolensk nachbleiben muste, nach Moskow auffgebrochen.

Den 6. October ward ein czarischer Brieff auff Persuasion des Hoffraths Ardin-Naszokyn an den Obristenleutenant Basiley Tiapkin nach Smolensk geschikt und anbefohlen, daß er mit selbigem zu Ihro Königlichen Maytt. in Polen als Courier gehen solte. Dessen Inhalt war, wie bey vergangener Commission zu Durowitz Ihro Königlichen Maytt. Großcommissarien zu verstehen gegeben hätten, daß bey ihnen in Polen ein gewisser Reichstag in Warschau angesetzet wäre, ob demnach wegen Fortsetzung der angefangenen Friedenstractaten Ihro Czar. Maytt. große und gewollmächtige Gesandten auch allda zu erscheinen begehret werden möchten? Deßengleichen wegen der Mediation, ob Ihro Königliche Maytt. und die Republique in Polen die eingefallene Streitigkeiten durch einiger christlichen Potentaten (182r) Interposition abzulegen und mit Ihro Czar. Maj. in Beyseyn einiger Mediatoren zu tractiren resolviret wären.

Den 26. November hat sich in Moskow des Morgens, 5 Stunden vor der Sonnenauffgang, ein grosser Comet zwischen Süden und Westen sehen lassen und zwar erstlich im Zeichen der Fische. Der Schwantz, welcher menschlichem Ansehen nach über 4 Klaffter lang schien, ging vor her, dem die Sty[rs] folgte, gar bleich und dunkel von Farbe, gleich eines todten oder sonst hochbetrübten Menschens Angesichte, war gar abscheülich und traurig anzusehen und ließ sich gantzer 3 Wochen continue sehen, bis der trübe Himmel und die einfallende schwartze Wolken seinen Schein hinderten. Nach vollendeten Monath, da es etzliche Tage dunkel Wetter gewesen, nehmlich den 28. December, ließ sich abermahl ein Comet zwischen Osten und Süden im Zeichen der Jungfer sehen, ging alsobald nach der Sonnen Untergang auf und hielte einen gewöhnlichen Cours vor dem Siebengestirn her, war es lichter von Farben den der vorige, auch viel kleiner der Stern, ging vor her, dem der Schwantz ein wenig in die Höh erhoben folgte, ließ sich bis an den 18. Jan. sehen, bis ihm der volle wachsende Mond den Schein benahm. Ob nun wohl viel der Meinung waren, als ob es nur ein einiger Comet Stern gewesen, der so viel Zeichen des Himmels durchgelauffen etc.

(182v) Den 4. December. ist der nach Schweden gewesene Courier Wasiley Jabinin mit Ihro König[lichen] Maytt. Brieff zurük nach Moskow kommen, in welchem zu verstehen gegeben wird, daß, obzwar genüge den Cardischen Pacten keine russische Großgesandschafft in Stokholm anzunehmen sein werde, ehe und bevor alle Streitigkeiten und nach dem geschlossenen Frieden entstandene Differentzien von beyderseits Großcommissarien auff der Gräntze componiert und gäntzlich beygeleget wären. Dennoch so wolten Ihro Königliche Maytt. in Schweden, Fried und Einigkeit zu unterhalten, vor diesmahl Ihro Czar. Maytt. Großgesandten auf dero vielfältiges Begehren annehmen laßen, doch dergestalt, daß selbige noch bey itzigen Winterwege sich ungesäumt einstellen und die Zeit (wie bishero geschehen) nicht verschleppen möchten.

Den 18. December in der Nacht, da die Nachtmeße angehen solte, kompt der Patriarch von seinem Neu-Jerusalem unvermutlicher Weise nach Moskow in die Hauptkirche, hält ordentlicher Weise die Frühstunden, nimpt redlich seinen Patriarchen Stab, welchen er an seinem Gestühl, da er sein Ampt verlaßen und von Moskow gewichen war, hatte stehen lassen und wischet wieder daran zum Thor hinaus. Alß er von S[eine]r Zar. Maj. beschiket und gefraget ward, warumb er ohne (183r) Befehl nach Moskow und auff die Patriarchalstelle, die er doch muhtwilliger Weise selbst verlassen hätte, erschienen wäre, ließ er sagen, er hätte eine Offenbahrung gehabt, daß er solches thun, und an selbigen Ort erscheinen, und die anwesende russische Heiligen anbehten solte. Endlich aber, als ihm nachgeschikt und der Stab, den er entführet hatte, ihm abgenommen ward, ließ er sagen, was er gethan hätte, wäre alles auff Expressen Ihro Czar. Maytt. geschehen, nachdem mahl es an ihm von dem Bojaren Nikita Alexeewitz Susin ausdrüklich geschrieben wäre, welches Schreiben er auch Ihro Czar. Maytt. durch einen von seiner Geistlichkeit zuschiken und zeigen lassen wolte. Hierauff gieng ein Scrutinium an, und worden viel berichtiget, die heimliche Correspondence mit dem Patriarchen geflogen hätten, unter andern ward auch der Bojar Nikita Susin eingezogen und wegen des Brieffes, den er an den Partriarchen geschrieben hätte, examiniret, gab sich in dem vor Gott und Ihro Czar. Maytt. schuldig und bezeigte, daß er damit seine Schuldigkeit, mit der er dem Patriarchen vieler Wolthaten obligiret gewesen, ablegen und dergestalt ihn bey Ihro Czar. Maytt. wieder in Gnaden zu bringen, befliessen gewesen. Weilen es aber übel gelungen, bitte er umb Gnade und (183v) erwahrte sein Urtheil, ward demnach endlich zum Tode verurtheilt, hernach aber von beyden czar. Printzen erbethen und ins ewige Exilium nach Kasan verschiket und alle seine Gütter confisciret zu werden declariret, welches auch erfolgte. Dieses Bojaren Gemahlin, eine Person über 30 Jahr, nachdem ihr berichtet worden, daß ihr Ehgemahl nach der Tortur gebracht, ist, druber bestürzt, in Omacht gefallen, drey Tage gantz sprachloß gelegen und hat also für Kummer den Geist auffgegeben.

Suplementum des 1664 Jahres

Nachdem Ihro Königliche Maytt. in Polen, wie gedacht, mit bey sich habenden Armeen über den Dnieper zu den russischen Gräntzen sich naheten, musten auch die russische Armeen von allen Plätzen ihren March nach der Grentz hin richten, umb dem Feind ins Land zu fallen zu verhindern, aber ehe sie die Grentze erreichen konten, streifften die polnischen und tarterschen Parteyen überall in die Gebiether bey Putivl, Sewsk, Bransk, ja bis auff diese Seite Karatzoff, 40 Meilen von der Hauptstadt Moskow. Weilen demnach nicht länger zu cunctiren stunden, eileten die Armeen bestmächtigst dem arrivirenden Feind entgegen, und als der Generalissimus, Bojar und Stadthalter zu Neugarden Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkäskij zu Kaluga angelanget, commandirte (184r) er alsobald den Bojaren und Stadthalter zu Tver Knias Ivan Siemonewitz Prosorowskij mit etzliche 1.000 Mann nach Karatzoff, selbst auf den Fuß mit der gantzen Armee folgend. Und weilen eben dazumahl auch von der pol. Seite etzliche 1.000 Mann cron- und littauscher Völker unter dem Generallieutenant Polubinskij dem Feinde entgegen commandirt waren, geriethen beyde Theile unter Karatzoff in eine starke Recontre, also daß es im Anfang auff der russischen Seite gar schlecht aussahe, zuletzt aber durch Tapfferkeit und Dexteritet des Bojaren und Generals Prosorowskij wurde die polnische strenge Impressa abgehalten und bemächtigte sich die russische Armee mit bewehrter Hand zurük nach der Hauptarmee abzumarchiren, welche ihr auf dem Fuße nachfolgte. Die pol. Troppen begaben sich auch wieder zu ihrer Armee unter Sewsk, allda sich der Feldmarechal Patz gelagert hatte, nachdem bey diesem Scharmützel von beyden Seiten bey 1.000 Mann auff der Wahlstatt geblieben. Der König aber, nachdem sich ihm viel kosakische Städte auff dieser Seite des Dniepers übergeben hatten, auch da ein ziemlicher Anfang mit Brennen und Verwüsten in den russischen Grentzen gemacht war, rükte endlich mit seiner gantzen Armee unter ein fest kosakischen Städtchen Gluchow, allda ein Oberster Basiley Dworetzkij in Besatzung war, ob nun schon in selbigem Städtchen sich viele Kosaken und Bürger befunden, (184v) so der polnischen Seiten sehr zugethan, auch gar gerne die Festung an den König übergeben hätten. Dennoch, nachdem selbige, bey der russischen Besatzung und den andern der russ. Seiten zugethanen Kosaken berüchtiget, von ihnen eingezogen, auch endlich abgethan wurden, ward der königlichen Armee ein so starker Wiederstand gethan, daß selbige nach Verlust etzlicher 1.000 Mann unverrichter Sachen abmarchiren und zurük nach Sewerien [sich] begeben muste, weilen sich unterdessen von allen Seiten auch die russische Armeen in vollem Anmarсh vernehmen liessen, nehmlich der General und Stadthalter zu Smolensk Piotr Wasilewitz Scheremetoff und der Okolnitzey und Woywod Knias Gregorey Gregoriewitz Romadanowskij, der sich mit dem kosakschen General Jan Bruchowetzkij conjugiret hatte, avancirenden von Putiwl und Baturin, der Generalissimus, Bojar und Stadthalter zu Neugarden Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij, auch der Bojar und Woiewod Knias Ivan Siemonewitz Prosorowskij mit andern conjugirten Armeen marchirten von Sewsk ab alle gerade auff die königliche Armee zuziehlende. Demnach wurden in Eil auch die littausche Völker unter Commando des neuerwehlten littauschen Feldmarechals Michailo Patzen und des Generallieutenants Polubinskij zu dem König nach der Ukrain beruffen. Weilen aber der König einen scharffen (185r) und mächtigen Wiederstand von der russischen Seite merkte, den Kosaken aber, so sich neülich ergeben hatten, gantz im geringsten nicht zu trauen stunde, resolvirte er sich bey solcher Beschaffenheit mit seinen wenigen Völkern, so bey ihm continuirten, weilen die meisten mit dem rebellischen Reichs- und Feldmarechall Lubomirskij (welcher, der gantzen Republique zuwieder procedirend, die halßstarrige Confoederirten, so dem Könige ihre Fehler nicht abbitten wolten, unter seinen Schutz genommen hatte, im Reich verblieben und Ihro Königlichen Maytt. gefolget waren) nicht länger auff des Feindes Grentzen zu cunctiren, vielweniger sich ferner ins Reich hinein zu wagen rathsahm erachtend, veränderte ihre Intention, die sie auff Sewsk gerichtet hatten, und nahmen ihren March auff eine rebellische kosakische Festung, Sewerskij Nowgrodek genand, zurük. Weilen aber der Generalissimus Tzerkaskij mit seinen conjungirten Armeen wegen bösen und weiten Weges, auch einer mächtigen Artillerie, von 50 groben und 100 Feldstüken bestehend seinen March nicht beschleunigen konte, dürften die andere russische Armeen allein sich an den König nicht wagen, und obschon der Okolnitzey und Woiwod, Knias Gregorij Gregoriewitz Romadanowskij, mit der Bielgrodschen Armee, auch der kosaksche General Bruchowietzkij mit seinen (185v) Kosaken und ein Theil Kalmüken aus Baturin den König und deßen Armee anzugreiffen erkühnet, etzliche wenige Scharmützel nicht weit von Worones auf diese Seite der Diesna mit des Generallieutenants Graffen Tzernetzkij seinen Troppen hatten, dennoch war keine Courage (obgleich der Bojar und General Scheremetoff mit der Putiwlschen Armee auch bereits arriviret war), ohne völlige Conjunction aller Armeen ein Haupttreffen mit dem Könige zu wagen. Endlich resolvirten sich auch Ihro Königliche Maytt., merkend, daß der Feind von Tage zu Tage sich verstärkte, ihm aber kein ferner Secours aus der Cron von dem Lubomirskij und den Confoederirten, geschweige von den crimmischen Tartern, die alle von den Türken nach Ungarn beruffen waren, folgen wolte, die Ukrain zu quittiren und sich nach ihren Grentzen über den Dnieper mit der Armee zu retiriren, maßen den auch (wie vor erwehnet) den Kosaken, so sich neülich auff die pol. Seite begeben hatten, nicht zu trauen war, welche alsobald, wenn sich nur die russische Armee zu ihnen zu nahen begunten, die pol. Besatzungen niederhieben und sich wieder an die Russen ergaben. Der Generalissimus Tzerkaskij, so nunmehr mit seinen conjungirten Armeen Sewsk vorbey passiret und einen gar weiten March in diesen bösen Wegen schwer (186r) umbsonst gethan hatte, muste auff czar. Ordre sich abermahl wenden und seinen March nach Sewerien auff Potzey zu nehmen. Unter dessen marchirten die Cronvölker mit dem Generalissimo Stanislas Pototzkij und Generallieutenant Tzernetzkij bey Tzernobil unter Sorokaschin über den Dnieper. Ihro Königliche Maj. aber begaben sich zu der littauschen Armee und richteten ihren March nebst dem Feldmarechal Patz auff Mohilow nach Weißreussen zu, obgleich nun der russische Generalissimus Tzerkaskij seinen Collegen, den Bojaren und Stadthalter zu Twer Knes Iwan Siemoniewitz Prosorowskij, nachdem er zu Potzey angelanget war, die Patzische Armee zu verfolgen commandiret, auch selbiger, den Obersten Kalkenstein mit einer Squadron Sapiehischer Dragouner unter Mglin antreffend, totaliter ruinirte, den Obersten selbst, seinen Majoren, einen von Ungern, auch etzliche Capitains und Lieutenants und theils Unterofficier gefangen bekahm. Doch entging die gantze Armee aller feindlichen Impressa, ohne daß sie einen grossen Schaden auff dem ungewohnlichen langwirigen March ohne Proviant und Futter vor die Pferd erlitten, daran dann die Armee, merklich geschwächet, an Bagage und Pferden einen grossen Schaden empfinden muste.

Der Bojar und Woywod Knias Ivan Andrewitz Chowanskij wolte bey dieser Gelegenheit, da die littausche (186v) Völker nach der Ukrain marchiret waren, auch nicht feyern, sondern rükte mit einer fliegenden Armee aus Smolensk bey Orscha über den Dnieper in Litthauen hinein, schlug den Obersten Stetkiewitz, so die Päße zu bewahren hinterlassen war, und trieb den littauschen Generalissimum Sapieha, der mit etzlichen wenigen Völkern in Tzierey Hoff hielte, über die Beresin, machte viel Salvoguarden nieder, plünderte die adeliche Höffe, brandte Städte und Dörffer weg und nahm viel Volk gefangen, die übrigen ließ er alle niederhauen und machte diese Gegend gar wüste. Nachdem er aber eine ziemliche Beüte erobert hatte, nahm er seinen March nach der Düne hin zurück und defendirte die Gegend bey Polotzk und Wittepsk von feindlichen Einfällen.

Im Vorjahr ward dem Generalissimo Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij mit all seinen conjungirten Armeen von Potzey auffzubrechen und ihren March nach Smolensk hinzurichten anbefohlen, der Commission, welche in Krasna angesetzet war, desto näher zu seyn und auf der Polen Intent ein wachendes Auge zu haben, demnach sich diese Armeen nach langwierigem March endlich nahe bey Prudka, 8 Meilen von Smolensk, lagerten. Unterdessen war dem General Chowanskij Ordre ertheilet, auch auffzubrechen und seinen March über den Düna Strohm in das Braslawsche und Wilkomirsche Gebieth und also fort (weilen der Örter gantz kein Wiederstand vermuthet ward) nach Churland und Szameyten zu nehmen und selbige Provincien mit Schwerd und Feur gantz zu verheeren, zu morden, und zu brennen, und nichts übrig zu laßen. Nachdem mahl (187r) aber der littausche Feldmarechall Patz dieses schädliche Vornehmen vielleicht abgesehen hatte, begab er sich in aller Eil aus seinen Quartiren, die er bey Skloff herumb hatte, mit den besten Volkern nacher Wittepsk dem General Chowanskij ins Gesicht und schlug selbigen totaliter aus dem Felde, daß er sich, nachdem seine gantze Cavallerie flüchtig worden war, selbst in die Festung Wittepsk hinein retiriren, die Infanterie aber und gantze Bagage dem Feind zum Raube nachlassen muste. Unterdessen rükten die Tzerkasische Armeen unter Smolensk und lagerten sich auff den Dnieper nahe bey der Festung, bis sie zuletzt Ordre erhielten, auffzubrechen und gerade auff den littauschen Feldmarechal Patzen zuzugehen, welcher sich in seinem Lager unter Skloff verschantzet, eine Brüke über den Dnieper gemacht, auch selbige mit Schantzen versehen hatte. Nachdem nun Tzerkaskij mit seiner Armee, die auff 60.000 Mann gerechnet worden, anmarchirte, der Feldmarechal Patz aber sich gegen ihn gar zu schwach befand (maßen seine gantze Armee kaum 8.000 Mann stark war), verließ er nach wenigem Scharmützel sein Lager, versorgte die Festung Skloff mit gutter Besatzung und allem Zubehör und retirirte sich mit der Armee nach Mohiloff, obgleich nun die Russen in der Eil etzliche Brüken über den Dnieper gebauet, auch den grösten Theil der Soldatesque hinübergebracht hatten, dergestalt, daß der Bojar und Stadthalter zu Twer Knias Ivan Siemonowitz Prosorowskij selbst nebst dem Okolnitzey und Woywoden Knias Juria Nikititz Boratinskij den flüchtigen Feind bis an Mohilow convoiirten, (187v) dennoch möchten sie wenig oder gar nichts an ihm gewinnen und musten unverrichter Sache sich zurük nach der Hauptarmee begeben. Demnach, weilen dem Feldmarschal Patz und der littauschen Armee, so sich an einem sichern Ort gesetzet hatte und mit steten Parteyen vor ihr particulair gnug that, nichts zu gewinnen war, muste das arme Landvolk offene Städtchen und Dörffer herhalten. Die russische Parteyen streifften das Land durch bis an der Beresine, verheereten und verwüsteten, was ihnen nur vorkahm, brannten, sengten und mordeten ohn alles Nachdenken, daß es ein Jammer anzusehen und zu hören war. Endlich, nachdem dem Generalissimo Knias Jacob Kudeniatowitz Tzerkaskij sich nach Moskow zu begeben anbefohlen, welchem die Generalitet über die czar. Armee, weilen Ihro Maytt. selbst persönlich auffzubrechen gesonnen war, auffgetragen werden solte, diese Armee aber dem gewesenen Großcommissario, Bojaren und Stadthalter zu Susdal Knias Juria Alexiewitz Dolgorukow unter Commando (da man sich einbildete, daß er was mehres als der Tzerkaskij, ausrichten würde) gegeben und anbefohlen waren, auch durch Auffschiebung der Commission und den mit Beyhulffe der dreywochendlicher Voneinanderscheidung der Großcommissarien die Confoede(188r)ration geschlossene und durch den Hoffrath Nasczokyn abgehandelte und beschworene Praeliminaria dergestalt gedrehet und verändert wurden, daß die freye Gesandtenstraße (welche auff beyden Seiten, von der Hauptstadt Moskow biß nach der Wilde hinrechend, zu sechß Meilen von allen feindlichen Marchen und Incursen befreyet seyn solte) der eussersten Unsicherheit unterworffen ward, marchirte der General Dolgorukof mit seiner Armee von Skloff und lagerte sich auff der erwehnten Gesandtenstraße (die pol. Commissarien was abzuschreken) in Dubrowna auff den Dnieper, also daß die pol. Großcommissarien vor ihren Leüten und Couriers, so zu und von ihnen reisen wolten, allezeit umb Convoye anhalten musten. Er verschantzte sein Lager und blieb an selbigem Orth ohne einigen Feldzug beliegen, nur das arme Land wurde an allen Orten und Enden von starken Parteyen durchgestrichen und allenthalben verwüstet und verheeret, alle lebendige Menschen niedergemacht, nur theils junge Weibsbilder, Frauen und Jungfrauen wurden gefänglich eingebracht, verkauffet und vertauschet wie das Vieh, als daß bey 10.000 Seelen nach Moskow zur ewigen Dienstbahrkeit weggeführet wurden. Der Feldmarechal Patz that in offtern und tapffern Parteyen dem Feinde zwar ziemlichen Abbruch, (188v) möchte aber mit seiner gringen Macht dessen Grausahmkeit und Tyranney nicht hemmen, demnach das arme Land darauff gehen muste.

Der General Chowanskij ward auch (weilen ihm sein Anschlag nicht wohl gelungen war) nach Moskow beruffen, an seinen Platz aber ward uber die Neugardische Armee zum General gesetzet des General Dolgorukow leiblicher Bruder, der Okolnitzey und Stadthalter zu Bransk Knias Piotr Alexiewitz Dolgorukow, mit dergleichen Ordre, seinen Marche über den Düna Strohm nach vorerwehnte Örter und Landschafften zu richten. Unterdessen solte der Generalissimus Dolgorukow, sein Bruder, den Patz auffhalten, daß er ihm keinen Wiederstand thun möchte, welcher ihm auch 4 Regimenter zu Pferde und 3 zu Fuße zum Secours zuschikte, damit er nur seinen Intent fortsetzen könte. Aber es ging diesem neuen General auff seinem March eben also, wie es dem Chowanskij vorhin ergangen war, maßen auch dieser von dem Tzarnaffskij, welcher etzliche 1.000 Volonteurs commandirte, totaliter ruiniret und mit grossem Verlust und Schaden zurük getrieben ward. Endlich wurden gegen den Winter alle russische Armeen ins Reich zurük geruffen und abgelassen, auch die littausche marchirte nach ihre Winterquartier, daß also keine feindliche Transaction in diesem Jahr mehr vorfielen.

(189r) Die Confoederation bey den Polen wolte annoch nicht auffhören, weilen der Reichsmarechall Lubomirskij mit einem starken Anhang an seinen Proceduren wieder den König fortfuhr, demnach dan auch andere des Reichs Necessiteten nebst diesem in Ordnung zu bringen ein allgemeiner Reichstag in Warschau im November angesetzet ward, dahin denn auch der Reichsmarechal seines Thuns Red und Antwort zu geben citiret, mit etzliche 1.000 Mann unter Warschau arrivirte, da ihm aber so stark auff den Reichstag zu erscheinen verbothen, auch endlich, nachdem seine Proceduren von allen Ständen des Reichs erweget, selbigen seine Charge zu nehmen verabschiedet ward und ihm solches Kund gethan und angekündiget ward, gab er zur Antwort, daß, wer ihm seine Charge nehmen wolte, selbst zu Felde kommen und sich ankündigen solte, auff welchen Bescheid dann eine öffentliche Bannisirung über ihn publiciret ward. Hiemit begab er sich nach der Schlesischen Grentze, umb noch mehr Volk zusammenzubringen, und weilen durch langwierigen schweren Krieg die Einwohner des Reichs sehr verarmet, er aber annoch einen ziemlichen Schatz zum besten hatte, bekahm er einen grossen Zulauff und brachte in kurtzer Zeit bey 10.000 Mann zusammen.

Auff diesem Reichstag wurden auch die Meuteniren, so an des Generals Gonsewskij Tode Ursach gewesen, (189v) nehmlich Nieuzowskij, Kobowskij und andere nach öffentlicher Verhörung zum Tode verurtheilet und ihrer 15 Personen durch unterschiedliche Marter hingerichtet, theils aber hielten sich an unterschiedene Örtern heimlich auff, daß sie nicht ertapt würden, andere waren, ihr Leben zu salviren, nach dem Römischen Reich und andere Plätze gewichen. Es möchte aber diese Convention wegen vieler wiedrigen Meynungen und Concepten vor diesmahl keine Conclusion erreichen, sondern ward biß an dem 2. Martii 1665 auffgeschoben.

Die russische Commission blieb auch gantz in dubio, weilen von ihnen begehret war, dero Großgesandten wegen Fortsetzung des Friedens auff dem Reichstag zu acceptiren, endlich aber, als dieses die Stände der Cron Polen concordiret und bewilliget, auch freye Geleitsbrieffe vor die Ambassade nach Moskow übermacht hatten, wolte die russische Seite weder eine Großgesandschafft nach dem Reichstag schiken, noch die bey Abschied der vorigen Dorowtschen Commission bewilligte reassumpte fortsetzten.

Zwischen Rußland und der Cron Schweden ward auch in diesem Jahr keine einige Gewißheit getroffen, sondern es blieb dabey, daß eine große Gesandschafft von…

Сокращения к немецкому тексту

Commiss. Commissar, Commissarien

Cz., Czar., Czaar. Czar, czarisch

Durchl. Durchlaucht

Febr. Februar, Februarii

Gen. General

H. Herr

Jan., Janua. Januar, Januarii

Kn. Knias

M.D.L. Magnus Ducatus Lituaniae

Maj., Maytt. Mayestät

Nov., 9ber November, Novembris

Pol., Pohl., Poln. Polen, polnisch

Rht., Rthl., Rthler Reichsthaler

Röm. Römisch

Russ. Russen, russisch

S. Sankt

Schw. Schweden, schwedisch

℔ Pfund

Сноски

1

НИОР БАН. Собрание иностранных рукописей. F 15. В дальнейшем ссылки на эту рукопись приводятся в основном тексте в круглых скобках без указания источника.

2

См., например: Empfehlungen zur Edition frühneuzeitlicher Texte // Arbeitskreis “Editionsprobleme der Frühen Neuzeit”. 2013. URL: https://www.heimatforschung-regensburg.de/280/1/E-Forum_AHF-Empfehlungen.pdf (date of access: 01.09.2022).

3

Альбом Мейерберга. Виды и бытовые картины России XVII в.: Объяснительные примечания к рисункам / сост. Ф. Аделунг, А.М. Ловягин. СПб.: Изд. А.С. Суворина, 1903. Рис. 54. Здесь и далее, если отсутствует специальный комментарий, даты приводятся по юлианскому календарю, который используется в тексте «Дневника».

4

Ср. Путешествие в Московию барона Августина Майерберга и Горация Вильгельма Кальвуччи, послов августейшего римского императора Леопольда к царю и великому князю Алексею Михайловичу в 1661 году, описанное самим бароном Майербергом / пер. А.Н. Шемякина. М.: Университетская типография, 1874. С. 72; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. СПб.: Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1851–1871 (далее – ПДС). Т. 4. Стб. 132, 154–154.

5

Беляков А.В., Гуськов А.Г., Лисейцев Д.В., Шамин С.М. Переводчики Посольского приказа в XVII в.: Материалы к словарю. М.: Индрик, 2021 (с обширной библиографией); Беляков А.В. Служащие Посольского приказа, 1645–1682. СПб.: Нестор-История, 2017. С. 93–141; Оборнева З.Е. Переводчики с греческого языка Посольского приказа (1613–1645 гг.). М.: Изд. дом ЯСК, 2019. Попытку социологического анализа см.: Шамин С.М., Янссон О. «Контактные группы» Московского государства // Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. Материалы междунар. науч. конф. Москва, 29–30 сентября 2021 г. Вып. 2. М.: Институт российской истории РАН, 2021. С. 223–229.

6

О военной истории этих конфликтов см.: Курбатов О.А. Русско-польская война 1654–1667 гг. М.: Руниверс, 2019; Курбатов О.А. Русско-шведская война 1656–1658 гг. М.: Руниверс, 2018; о международных отношениях в Восточной Европе в 1650–1660-х годах см.: Флоря Б.Н. Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.). М.: Индрик, 2010; Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа А.Л. Ордина-Нащокина и попытки ее осуществления. М.: Индрик, 2013; Кобзарева Е.Н. Дипломатическая борьба России за выход к Балтийскому морю в 1655–1661 гг. М.: ИРИ РАН, 1998; Wójcik Z. Traktat andruszowski 1667 roku i jego geneza. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1959.

7

Некоторые положения данной вступительной статьи изложены в сокращенном виде в работе: Русаковский О.В. Дневник переводчика Посольского приказа 1654–1664 гг. Новый источник о международных отношениях середины XVII в. // Российская история. 2022. № 5. С. 32–44.

8

В рукописи идентифицированы филиграни «герб Амстердама» двух типов, близкие к приведенным в работе Т.В. Диановой «Филиграни XVII–XVIII вв. “Герб города Амстердама”» (М., 1998) под № 405, 406, 412.

9

О Лоттере см.: Franck J. Lotter, Johann Georg // Allgemeine Deutsche Biographie. Bd. 19. Leipzig, 1884. S. 272; Veith F.A. Bibliotheca Augustana. Bd. 11. Augustae Vindelicae, 1795. P. 120–136. Пекарский П.П. История Императорской Академии наук в Петербурге. Т. 1. СПб., 1870. С. 535–538; Материалы для истории Императорской Академии наук. Т. 6. СПб., 1890. С. 381–383.

10

О Байере см.: Fück J.W. Bayer, Gottlieb Siegfried // Neue Deutsche Biographie. Bd. 1. Leipzig, 1875. S. 678; Пекарский П.П. История Императорской Академии наук… С. 180–196.

11

Leben und Taten… Л. 203. См. современную публикацию дневника Гордона в изд.: Гордон П. Дневник // пер., ст. и примеч. Д.Г. Федосова. Т. 1–6. М.: Наука, 2000–2018.

12

Leben und Taten… Л. 309–328 об.

13

Ibid. Л. 86 об. – 87. Имя Gregori Kolerczky вписано иной рукой и чернилами, нежели сама сноска и основной текст.

14

Ibid. Л. 112 об.

15

Ibid. Л. 297.

16

Miège G. A Relation of Three Embassies from His Sacred Majestie Charles II to the great Duke of Muscovie, the King of Sweden, and the King of Denmark. L.: John Starkey, 1669.

17

Leben und Taten… Л. 306.

18

Протоколы заседаний Конференции Императорской Академии наук с 1725 по 1803 годы. Т. 1. 1725–1743. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1897. С. 230.

19

О Гюйссене как историке см.: Korzun S. Heinrich von Huyssen (1666–1739). Prinzenerzieher, Diplomat und Publizist in den Diensten Zar Peters I., des Großen. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2013. S. 169–190.

20

Пекарский П.П. История Императорской Академии наук… С. 538.

21

Ср.: Библиотека Я.В. Брюса. Каталог / сост. Е.А. Савельева. Л.: БАН СССР, 1989.

22

Протоколы заседаний… С. 325.

23

Leben und Taten… Л. 4–7 об.

24

Пекарский П.П. История Императорской Академии наук… С. 538.

25

Протоколы заседаний… С. 354.

26

Там же. С. 378.

27

Там же. С. 371, 353–354.

28

Там же. С. 439.

29

Там же. С. 458.

30

Там же. С. 469. См. также: С. 380, 392, 408.

31

О Ширецком и Булаке см.: Беляков А.В., Гуськов А.Г., Лисейцев Д.В., Шамин С.М. Переводчики… С. 75, 225.

32

См.: Там же. С. 125–126; Беляков А.В. Служащие… С. 307.

33

Пекарский П.П. История Императорской Академии наук… С. 537.

34

О нем см.: Беляков А.В., Гуськов А.Г., Лисейцев Д.В., Шамин С.М. Переводчики… С. 126–127.

35

Там же. С. 125. См. также: РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1662 г. Д. 10. Л. 73.

36

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1663 г. Д. 1. Л. 10, 32; Д. 2.

37

Краткие биографические справки о нем см. в изд.: Беляков А.В., Гуськов А.Г., Лисейцев Д.В., Шамин С.М. Переводчики… С. 71–72; Беляков А.В. Служащие… С. 287.

38

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1669 г. Д. 8. Л. 121; Россия и Пруссия в середине XVII века. Т. 1: Посольская книга по связям России с Бранденбургско-Прусским государством 1649–1671 гг. / сост. П.И. Прудовский. М.: Древлехранилище, 2013. С. 273, 274.

39

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1661 г. Д. 2. Л. 71.

40

Там же. 1662 г. Д. 10. Л. 137.

41

Там же. 1673 г. Д. 5. Л. 36.

42

РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Стб. 265. Л. 302–302 об. Сердечно благодарю К.А. Кочегарова за указание на этот документ.

43

См.: Беляков А.В. Служащие… С. 171–172.

44

Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву в 1655 г. / пер. К. Петковича // Русский вестник. 1869. Т. 83. № 9. С. 137–165 (здесь – с. 160).

45

Там же. С. 155.

46

Роде А. Описание второго посольства в Россию датского посланника Ганса Ольделанда в 1659 г. // Проезжая по Московии (Россия XVI–XVII веков глазами дипломатов). М.: Международные отношения, 1991 / отв. ред. Н.М. Рогожин. С. 285–319 (здесь – с. 290). (Россия в мемуарах дипломатов).

47

Medeksza S.F. Księga pamiętnicza wydarzeń zaszłych na Litwie 1654–1668 / wyd. przez W. Seredyńskiego. Kraków: Drukarni c. k. Uniwersytetu Jagiel., 1875. S. 117.

48

Путешествие в Московию… С. 72.

49

Россия и Пруссия… С. 433.

50

Seuberlich E. Stammtafeln deutsch-baltischer Geschlechter. Bd. 1. Leipzig: Zentralstelle für deutsche Personen- und Familiengeschichte, 1924. S. 17.

51

Вести-куранты. 1656 г., 1660–1662 гг., 1664–1670 гг.: в 2 ч. / под ред. А.М. Молдована и И. Майер. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2008–2009. Ч. 1. С. 71; Ч. 2. С. 450–451.

52

РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Стб. 307. Л. 26.

53

Там же. Л. 26 об.

54

О русско-курляндских отношениях в период русско-польской войны 1654–1667 гг. и сопутствующих ей конфликтах см.: Jakovļeva M. Die Beziehungen zwischen Herzog Jakob von Kurland und Russland // Forschungen zur Baltischen Geschichte / Hrsg. von M. Laur u. K. Brüggemann. Bd. 2. S. 24–56; Рухманова Э.Д. К истории переговоров о принятии Курляндии в подданство России в 1658 г. // История СССР. 1975. № 1. С. 157–163.

55

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1673 г. Л. 36.

56

См.: Бабулин И.Б. Смоленский поход и битва при Шепелевичах 1654 года. М.: Русские витязи, 2018.

57

О взятии Орши см.: Бабулин И.Б. Смоленский поход… С. 90.

58

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1655 г. Д. 1. Л. 141.

59

Там же. Л. 142.

60

Там же. Л. 167.

61

ПДС. Т. 3. Стб. 419.

62

Там же. Стб. 450. В «Дневнике» ни этот факт, ни само отправление Богданова не упомянуты.

63

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. 1655 г. Д. 4. Л. 113, 115, 118. Благодарю К.А. Кочегарова за любезное указание на источник.

64

Там же. Ф. 138. Оп. 1. 1655 г. Д. 1. Л. 166.

65

См. челобитную Боуша и Колчицкого о прибавке жалования: Там же. Л. 196.

66

Флоря Б.Н. Русско-польские отношения в 50-е годы XVII в. // Русская и украинская дипломатия в международных отношениях в Европе середины XVII в. / под ред. М.С. Мейера, Б.Н. Флори и др. М.: Гуманитарий, 2007. C. 137–230 (здесь – с. 148, 166, 195, 196).

67

Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву… С. 115–118.

68

ПДС. Т. 3. С. 702–705, 716–726.

69

Россия и Пруссия… С. 408–412.

70

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 95. Л. 136 об., 137 об., 531 об.

71

Роде А. Описание второго посольства… С. 366–367.

72

Там же. С. 367–368.

73

РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Кн. 48. Л. 6 об., 36; Ф. 138. Оп. 1. 1661 г. Д. 7. Л. 107.

74

Ср.: Там же. Ф. 96. Оп. 1. Кн. 48. Л. 73 об.

75

Там же. Л. 164.

76

Там же. Ф. 143. Оп. 2. Д. 669. Л. 1.

77

Там же. Л. 2.

78

Там же. Ф. 138. Оп. 1. 1659 г. Д. 1. Л. 79.

79

Путешествие в Московию… С. 72.

80

ПДС. Т. 4. Стб. 132, 154–155.

81

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1662 г. Д. 10. Л. 140, 150; Д. 11.

82

Там же. 1661 г. Д. 2. Л. 118.

83

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 99. Л. 116 об., 121 об.; ПДС. Т. 4. Стб. 394–395, 398.

84

См. статейный список в РГАДА (Ф. 35. Оп. 1. Кн. 11).

85

Там же. Ф. 138. Оп. 1. 1658 г. Д. 7. Л. 50.

86

Данные приведены по: Беляков А.В. Служащие… С. 113–114.

87

Беляков А.В., Гуськов А.Г., Лисейцев Д.В., Шамин С.М. Переводчики… С. 225.

88

Там же. С. 81–83.

89

Ср. неполные и не всегда точные данные по росту оклада Боуша, приведенные в изд.: Беляков А.В. Служащие… С. 122.

90

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1655 г. Д. 1. Л. 141.

91

Там же. 1655 г. Д. 1. Л. 152, 162; 1662 г. Д. 10. Л. 12.

92

Там же. 1658 г. Д. 7. Л. 50.

93

Там же. 1660 г. Д. 7. Л. 107, 124.

94

Там же. 1662 г. Д. 10. Л. 140, 150.

95

Там же. 1666 г. Д. 2. Л. 176; Россия и Пруссия… С. 217. О денежных окладах переводчиков Посольского приказа см.: Беляков А.В. Служащие… С. 119–127.

96

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1662 г. Д. 10. Л. 7, 138. См. также: Беляков А.В. Служащие… С. 125–126.

97

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1658 г. Д. 7. Л. 60; 1659 г. Д. 1. Л. 78. Ср.: Беляков А.В. Служащие… С. 133, 138.

98

См.: Беляков А.В. Служащие… С. 118.

99

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1662 г. Д. 11. Л. 2.

100

Там же. 1666 г. Д. 2. Л. 176.

101

Там же. 1662 г. Д. 10. Л. 12, 253.

102

Там же. Л. 237.

103

Там же. 1663 г. Д. 1. Л. 62.

104

О расселении переводчиков Посольского приказа в Москве см.: Беляков А.В. Служащие… С. 241.

105

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1655 г. Д. 1. Л. 183.

106

Об И. Боярчикове см.: Беляков А.В., Гуськов А.Г., Лисейцев Д.В., Шамин С.М. Переводчики… С. 72–74; Оборнева З.Е. Переводчики… С. 52–56.

107

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1657 г. Д. 6. Л. 2, 5.

108

Там же. 1674 г. Д. 6. Л. 29.

109

Там же. 1669 г. Д. 8. Л. 121.

110

Там же. Столбец поврежден на месте, относящемся к имени дьяка.

111

Там же. Л. 121–124.

112

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1661 г. Д. 7. Л. 107.

113

Там же. Л. 163.

114

Там же. 1666 г. Д. 2. Л. 176. См. также: память об освобождении Ульяны Боуш от караульной службы (Ф. 210. Оп. 9. Стб. 383. Л. 564).

115

Опубликована в изд.: Посольство П.И. Потемкина в Испанию в 1667–1668 годах: документы и материалы / отв. ред. В.А. Ведюшкин; сост. В.А. Ведюшкин, Е.Е. Рычаловский. М.: Индрик, 2018. С. 222. См. также примечания на с. 273.

116

Все документы посольства адресовались покойному Филиппу IV, а не вступившему на престол Карлосу II, вероятно, дабы избежать возможных ошибок при трактовке полномочий регентов. См.: Ведюшкин В.А., Рычаловский Е.Е., Флоря Б.Н. Посольство П.И. Потемкина в Испанию в 1667–1668 гг. // Посольство П.И. Потемкина… С. 21–68 (здесь – с. 30).

117

Документы о миссии Боуша, в том числе его статейный список, опубликованы в изд.: Россия и Пруссия… С. 216–328, 430–445.

118

См.: Беляков А.В. Служащие… С. 121.

119

Россия и Пруссия… С. 264–312.

120

Там же. С. 276.

121

Там же. С. 312.

122

Там же. С. 313–321.

123

Там же. С. 322.

124

Россия и Пруссия… С. 433–434.

125

Там же. С. 328.

126

Немецкий оригинал описи и ее русский перевод, сделанный в Посольском приказе, см.: Там же. С. 435–440.

127

Там же. С. 437, 439.

128

Там же. С. 435, 438.

129

Там же. С. 441–442.

130

Об этом предположении см.: Там же. С. 522.

131

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1669 г. Д. 8. Л. 121.

132

Там же. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. 2. № 4. Чертеж доступен в геоинформационной системе «Чертежи Русского государства XVI–XVII вв.». URL: http://rgada.info/geos2/y (дата обращения: 01.09.2022).

133

РГАДА. Ф. 159. Оп. 2. Д. 2657, 3874; Ф. 138. Оп. 1. 1689. Д. 4. Л. 25.

134

См.: Беляков А.В. Служащие… С. 132.

135

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1668 г. Д. 8. Л. 1.

136

Там же. 1669 г. Д. 8. Л. 75; 1673. Д. 5. Л. 30.

137

См., например: Poe M.T. “A People Born to Slavery”. Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.

138

Об убийстве Гонсевского и Журонского см.: Rachuba A. Zabójstwo Wincentego Gosiewskiego i jego polityczne następstwa // Przegląd Historyczny. 1980. Т. 71. Nr. 4. S. 705–725.

139

См., например: Krusenstjern B. von. Selbstzeugnisse der Zeit des Dreißigjährigen Krieges. Beschreibendes Verzeichnis. Berlin: Akademie Verlag, 1997.

140

Некоторые примеры см. в: Лисейцев Д.В. Переводчик Посольского приказа Иван Фомин и источники по истории приказной системы Московского государства конца XVI – середины XVII века // Иноземцы в России в XV–XVII веках: сб. материалов конф. 2002–2004 / отв. ред. С.П. Орленко. М.: Древлехранилище, 2006. С. 241–252; Лаврентьев А.В. Переводчик Посольского приказа Леонтий Гросс и его потомки в России // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 25. 1994. С. 94–102 (здесь – с. 98); Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву… С. 147.

141

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. 3-е изд. СПб.: Издание археографической комиссии, 1884.

142

См. некоторые примеры, относящиеся ко времени русско-польской войны 1654–1667 гг.: Chrapowicki J. A. Duariusz. Cz. 1: Lata 1656–1664 / Oprac. Tadeusz Wasilewski. Warszawa: Pax, 1978; Medeksza S.F. Księga pamiętnicza…; Бростовский П.К. Дневник дороги на комиссию в Вильну 1656 года с самого акта комиссии наскоро списанного / пер. Д.А. Подгурского // Сборник Муханова. СПб., 1866. С. 483–542.

143

Theatrum Europeaum. Bd. 1–21. Frankfurt a/M: Matthäus Merian, 1635–1738.

144

Вероятно, здесь и далее, в записях за 1655 г. имеется в виду Никольский Рождества Пресвятой Богородицы мужской монастырь в деревне Возмище под Волоколамском.

145

Использованный в немецком оригинале глагол bereiten предполагает, по всей видимости, сексуальный подтекст.

146

Очевидно баснословная оценка численности войск. Современные историки оценивают численность царских войск в Смоленском походе более чем в 40 тысяч человек, а общих русских сил в кампании 1654 г. не более чем в 100 тысяч человек. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война 1654–1667 гг. М.: Руниверс, 2019. С. 20.

147

В действительности Кричев сдался полковнику Константину Поклонскому, а Рославль – князю Алексею Никитичу Трубецкому. Золотаренко взял лишь Гомель и некоторые другие крепости на Соже. См.: Там же. С. 21.

148

В действительности воевода Матвей Васильевич Шереметев взял Велиж лишь в июне следующего, 1655 года.

149

Шквадрона – тактическая единица, включавшая в себя от двух до четырех рот (ок. 150–300 драгун или рейтар).

150

Аллюзия на Исх. 8: 1.

151

Дубровна принадлежала роду Глебовичей, имевших титул графов Священной Римской империи.

152

Безусловно преувеличенное число умерших. Современные оценки числа жертв чумы 1654–1655 гг. в Москве весьма приблизительны и разнятся от 6 тысяч до 300 тысяч человек. См.: Супотницкий М.В., Супотницкая Н.С. Очерки истории чумы: в 2 кн. М.: Вузовская книга, 2006. Т. 1. С. 154; Alexander J.T. Bubonic Plague in Early Modern Russia. Public Health and Urban Disaster. Baltimore, MD; L.: John Hopkins University Press, 1980. P. 18.

153

В действительности чума в Москве длилась с сентября 1654 г. по январь 1655 г.

154

Польский злотый (floren, Gulden) – золотая монета номиналом ок. 3,5 г золота или эквивалентная ей серебряная монета.

155

Рейхсталер (Reichsthaler) – серебряная монета номиналом ок. 27 г серебра, чеканившаяся в немецких землях, или ее восточноевропейские аналоги и продукты перечеканки (ефимки).

156

Идентифицировать монастырь не представляется возможным. До монастырской реформы 1764 г. в Волоколамске и его ближайшей округе действовали пять монастырей – Власьевский, Варварский, Крестовоздвиженский, Возмищенский и Иосифо-Волоцкий, – но ни один из них ни по собственному названию, ни по топонимике своего расположения не может быть соотнесен с упомянутым в «Дневнике».

157

Здесь и далее имеется в виду немецкая миля длиной около 7,5 км.

158

То есть с Волоколамским Кремлем.

159

Согласно донесениям императорских дипломатов, первыми все же спешились русские представители. См.: Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву в 1655 году / пер. К. Петковича // Русский вестник. 1869. № 9. С. 137–165 (здесь – с. 146–147); Шварц И., Аугустинович Х. Отношения Габсбургов с Россией и Украиной в период международного кризиса середины XVII в. // Русская и украинская дипломатия в международных отношениях в Европе середины XVII в. / отв. ред. Б.Н. Флоря. М.: Гуманитарий, 2007. С. 231–310 (здесь – с. 249–250).

160

Автор «Дневника» использует титул «избранный Римский император» (erwählter Römischer Kaiser), применявшийся императорами Священной Римской империи с 1558 г., когда для утверждения титула стали считаться достаточными выборы курфюрстами и следующая за ними коронация во Франкфурте-на-Майне.

161

Дьяк Никита Головин. См.: ПДС. Т. 3. Стб. 280.

162

Здесь и далее под мушкетерами (Musquetierer) автор «Дневника» подразумевает русскую пехоту иноземного строя, в то время как для обозначения стрельцов используется русизм Strelitzen.

163

Имеется в виду так называемый Большой Успенский колокол. Согласно русским источникам, вес колокола составлял около 8000 пудов.

164

Автор «Дневника» дает несколько заниженное значение русского пуда (ок. 16,4 кг) в отношении к любекскому фунту (ок. 485 г). Иоганн Филипп Кильбургер в 1674 г. считал русский пуд равным приблизительно 35 любекским фунтам. См.: Курц Б.Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев: Типография И.И. Чоколова, 1915. С. 155.

165

Согласно иным источникам, первый прием императорских послов у царя состоялся 15 декабря. См.: ПДС. Т. 3. Стб. 370–379; Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву… С. 150–151; Шварц И., Аугустинович Х. Отношения Габсбургов… С. 240.

166

То есть в Кремле.

167

Дворянин Артемий Степанович Волынский и дьяк Василий Ушаков. См.: ПДС. Т. 3. Стб. 371.

168

Стольник князь Алексей Иванович Буйносов-Ростовский и дьяк Никита Головин. См.: Там же.

169

То есть Золотой палаты Московского Кремля.

170

Канцлерами (Cantzler) автор «Дневника» здесь и далее именует думных дьяков Посольского приказа.

171

Член шведского посольства Андерс Свенссон Трана датировал прием шведских послов 19 декабря 1655 г. См.: Дневник Андерса Траны // под ред. Г.М. Коваленко. Великий Новгород: Новгородский гос. ун-т им. Ярослава Мудрого, 2007. С. 49.

172

По вдовствующей королеве Марии Элеоноре, которая скончалась в марте 1655 г.

173

Русские и шведские источники датируют первые переговоры шведских послов с русскими боярами 23 декабря. См.: Дневник Андерса Траны… С. 57; Кобзарева Е.Н. Дипломатическая борьба России за выход к Балтийскому морю в 1655–1661 гг. М.: ИРИ РАН, 1998. С. 84.

174

Имеется в виду соглашение, достигнутое шведским посольством в Москву 1647 г.

175

Другие источники указывают в качестве даты второго приема императорских послов и начала их переговоров с боярами 17 декабря. См.: ПДС. Т. 3. Стб. 379–396; Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву… С. 151–152. Царский прием шведских послов, упомянутый в «Дневнике», действительно состоялся 29 декабря. См.: Дневник Андерса Траны… С. 57. Автор «Дневника» ничего не говорит о дальнейших переговорах Аллегретти и Лорбаха с русскими боярами, хотя известно, что Боуш переводил 11 января 1656 г. один из «листов», поданных императорскими послами. См.: ПДС. Т. 3. Стб. 419.

176

Здесь и далее автор «Дневника» передает термином Stadthalter русское «наместник» – почетный титул, дававшийся русских послам, но не означавший реальных полномочий по управлению соответствующими городами и землями.

177

Согласно русским источникам, царь принял Ролю в Кремле уже 25 декабря 1655 г. См.: Флоря Б.Н. Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.). М.: Индрик, 2010. С. 41.

178

Имеются в виду сношения могилевской шляхты с запорожскими казаками в 1653–1654 гг.

179

Автор «Дневника» называет Хитрово генерал-цейхмейстером, вероятно, вследствие его руководства Оружейной палатой.

180

Кварцяное войско (wojsko kwarciane) – постоянные части армии Польского королевства.

181

В действительности Оппельн (Ополе) имел статус герцогства и принадлежал австрийским Габсбургам.

182

Современные историки оценивают силы Урусова не более чем в 7000 человек. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 75.

183

В действительности на момент столкновения под Брестом (13 ноября 1655 г.) и битвы при Верховичах (17 ноября 1655 г.) гетманская булава еще принадлежала князю Янушу Радзивиллу. Лишь после смерти последнего король предложил в марте 1656 г. место гетмана Павлу Яну Сапеге.

184

Имеется в виду Прикарпатье.

185

Согласно русским источникам, Галинский прибыл в Москву 4 апреля, что образует, возможно, самую большую хронологическую ошибку в «Дневнике». См.: Иванов Д.И. Восточная Европа во внешней политике России середины XVII века (Русско-польские переговоры 1656 года): дис…. к.и.н. М.: МГУ им. М.В. Ломоносова, 2000. С. 30.

186

Ныне – Чистые пруды.

187

Вероятно, автор «Дневника» пересказывает слухи, циркулировавшие в Москве, в том числе среди иноземцев. Ср.: Дневник Андерса Траны… С. 67: «20 марта судили двенадцатилетнего сына воеводы лишь по той ничтожной причине, что он, играя с сыном другого именитого боярина, назвал себя царевичем или Великим Князем и хотел, чтобы другой ему поклонился. Все это была игра, но ему пришлось поплатиться жизнью». В русских источниках, однако, упоминание об этом эпизоде найти не удалось, и достоверность сообщения «Дневника» представляется сомнительной. В XVII в. известны случаи «игры в царя», в том числе среди детей или подростков, но ни один из них не приводил, насколько можно судить, к столь жестоким наказаниям. См.: Полосин И.И. Игра в царя (отголоски Смуты в московском быту XVII в.) // Известия Тверского педагогического университета. 1926. Вып. 1. С. 59–63; Лукин П.В. Народные представления о государственной власти в России XVII века. М.: Наука, 2000. С. 163–168.

188

Имеется в виду Грановитая палата.

189

О сильном опьянении императорских послов на этом приеме, датируя его 4/14 мая 1656 г., сообщает и Франо Гундулич. См.: Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву… С. 155–157.

190

Имеется в виду прапорщик Николай Минчетич (Николло Минчетти), отправившийся в Вену в конце января 1656 г. вместе с царским посланником, дьяком Григорием Богдановым.

191

Шведские источники указывают в качестве даты ареста послов 15 мая, день отъезда царя в Смоленск. См.: Дневник Андерса Траны… С. 75; Dahlgren S. Philip Crusius von Krusenstiern in the Swedish Embassy to Russia, 1655–1658 // Die baltischen Länder und der Norden. Festschrift für Helmut Piirimae zum 75. Geburtstag / Hrsg. von L. Mati, K. Enn. Tartu: Akadeemiline Ajalooselts, 2005. S. 172–193 (здесь – S. 182).

192

Вероятно, автор «Дневника» имеет в виду приезд Богданова в Смоленск, а не вообще к царскому двору, поскольку к Алексею Михайловичу посланник прибыл еще 20 мая 1656 г. в Вязьму. См.: Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 г.). Ч. 1–4. М.: Комис. печатания гос. грамот и договоров, 1894–1902. Ч. 2. М., 1896. С. 20.

193

Именно к этим тайным переговорам императорских послов с царем в присутствии бояр Бориса Ивановича Морозова, Ильи Даниловича Милославского и Федора Михайловича Ртищева относится уничижительное упоминание о Боуше в кн.: Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву… С. 160.

194

Здесь и далее автор «Дневника» использует по отношению к русским представителям на посольских съездах термин «комиссары» (Commissarien), в то время как статейные списки и следующая за ними русская историографическая традиция именуют русских дипломатов «послами», оставляя термин «комиссары» для формально равных им по рангу польских и шведских представителей.

195

Имеются в виду, помимо князя Федора Никитича Одоевского, князья Михаил Никитич Одоевский (ум. 1652), Алексей Никитич Одоевский (ум. 1655) и Яков Никитич Одоевский (ум. 1697).

196

Согласно русскому статейному списку, известие о смерти Федора Никитича Одоевского было отправлено в тот же день, 18 июля 1656 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 88. Л. 6 об.

197

Алексея Алексеевича.

198

«Дневник» не упоминает о приезде в тот же день первого гонца от польских комиссаров, привезшего письма русским комиссарам и императорским послам, которые переводил Боуш. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 88. Л. 14–21 об.

199

Эпитет «названный» (nominatus) означает, что, будучи избранным на епископскую кафедру, Даугялло Завиша еще ожидал папского благословения, для того чтобы занять ее.

200

Русский статейный список датирует приезд Чоглокова в Вильну 7 августа. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 88. Л. 73.

201

В русском статейном списке использовано выражение «съезжий двор». См., например: Там же. Л. 91.

202

Имеется в виду Поляновский мир 1634 г.

203

В действительности вопрос о выборах был впервые затронут вечером 16 августа и подробно обсуждался 18 августа и в течение следующей недели. См.: Иванов Д.И. Восточная Европа… С. 89–106.

204

С конца августа по начало октября 1656 г. Алексей Михайлович находился в армии под стенами Риги.

205

В «Дневнике» опущены сведения о встрече русских и польских комиссаров в отсутствие императорских посредников на дворе Ходкевичей 24 сентября 1656 г. См.: Иванов Д.И. Восточная Европа… С. 164; Флоря Б.Н. Русское государство… С. 145.

206

Выборный, или конвокационный, сейм (Convocation) созывался после смерти польского короля для определения условий выборов следующего монарха.

207

Согласно русским и польским источникам, переговоры 14 октября не увенчались успехом из-за разногласий по поводу будущих границ. См.: Иванов Д.И. Восточная Европа… С. 170–171.

208

Архиепископ Гнезно, примас католической церкви в Польше.

209

Имеется в виду пункт о возвращении завоеванных территорий, упомянутый в записи от 16 октября.

210

Дукат (Ducat) – наименование золотых, реже серебряных монет различных европейских регионов. Наиболее вероятно, что имеется в виду польский золотой дукат («червонный злотый»). О подобных контактах русских комиссаров и императорских послов без указания конкретной даты см.: Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву… С. 164: «Между тем pyccкиe полномочные приходили тайком к нашим, прося их о поддержке и обещая им большие подарки. Г. Алегретич в нескольких словах высказал им свое мнение, говоря, что он ни за что в мире не отступит от предписанных ему инструкций своего императора». Киприан Павел Бжостовский сообщал о «большом смущении» русских послов вечером 20/30 октября, а на следующий день, 21/31 октября – об уловках, к которым прибегали Одоевский со товарищи, чтобы возобновить переговоры. Ср.: Бростовский П.К. Дневник дороги на комиссию в Вильну 1656 года с самого акта комиссии наскоро списанного / пер. Д.А. Подгурского // Сборник Муханова. СПб., 1866. С. 483–542 (здесь – с. 538). В русском статейном списке события 21 и 22 октября не упомянуты. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 88. Л. 462 об. – 463. В черновых документах, однако, русские комиссары признавали, что они «плачучи» просили своих польских коллег о дополнительной встрече. См.: Иванов Д.И. Восточная Европа… С. 189–190.

211

Pacta conventa – соглашения между сословиями и монархом Речи Посполитой при его вступлении на престол.

212

Современные исследователи оценивают численность татарского войска не более чем в 2000 всадников. См.: Frost R. The Northern Wars. War, State and Society in Northeastern Europe, 1558–1721. L.: Longman, 2000. P. 173.

213

В действительности осада продолжалась лишь около полутора месяцев, между 24 августа и 5 октября 1656 г. См.: Курбатов О.А. Русско-шведская война 1656–1658 гг. М.: Руниверс, 2018. С. 17–18.

214

Картауна – осадное орудие с весом ядра в 50 фунтов. Полукартауна имела ядро в 25 фунтов, четвертная картауна – в 12,5 фунта.

215

В действительности войска Трубецкого действовали в Ливонии и Эстонии, а не в Ингрии. См.: Курбатов О.А. Русско-шведская война… С. 20–24.

216

В действительности Васкнарва и Нойшлосс – эстонское и немецкое названия одного и того же замка.

217

Формальный союз между Швецией, Запорожским войском, Семиградьем и Бранденбургом против Речи Посполитой был заключен лишь 6 декабря 1656 г.

218

Другие источники датируют возвращение патриарха в столицу 4 января 1657 г. См.: Лобачев С.В. Патриарх Никон. СПб.: Искусство, 2003. С. 234.

219

Русские источники датируют въезд Шумовского в Москву 20 апреля. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 226.

220

Согласно русским источникам, Шумовский оставался в Москве до 1 июня 1656 г.

221

Речь идет о Богдане Матвеевиче Хитрово.

222

Имеется в виду Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин.

223

То есть войска князя Семиградья Дьёрдя Ракоци.

224

Хотя Торунь не входила в состав герцогства Пруссия в XVII в., исторически она принадлежала к области Пруссия, войдя в состав Польского королевства лишь в середине XV в.

225

В русских источниках – Езуф Шеснеев. См.: Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений… Ч. 3. М., 1898. С. 6.

226

Вероятно, автор «Дневника» ошибается: Афанасий Нестеров весной 1657 г. был в посылке у гетмана великого литовского Павла Яна Сапеги, а к курфюрсту Бранденбурга отправился лишь в марте 1658 г. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 218–237, 318.

227

Поскольку император Фердинанд III умер в апреле 1657 г., а выборы императора еще не были проведены, его наследник Леопольд I именуется по своему самому значимому на тот момент титулу королем Венгерским.

228

Как и в 1655 г., последовали разногласия, касавшиеся церемониала въезда послов, и в частности того, кто первый должен спешиваться при встрече. См.: Mezi Vídní, Varšavou a Moskvou. Diplomatická cesta Jana Kryštofa z Fragsteinu do Moskvy v letech 1657–1658 / ed. R. Smíšek, M. Konrádová. České Budějovice: Jihočeská univerzita v Českých Budějovicích, 2020. S. 336–337.

229

Известно, что Боуш переводил две грамоты бранденбургского курфюрста, поданные в этот день. См.: Россия и Пруссия в середине XVII века / сост. П.И. Прудовский. Т. 1: Посольская книга по связям России с Бранденбургско-Прусским государством 1649–1671 гг. М.: Древлехранилище, 2013. С. 408–412.

230

В действительности в 1657 г. к курфюрсту Бранденбурга был послан Иван Францбеков. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 201.

231

То есть из династии Габсбургов, правившей в австрийских землях и занимавшей императорский престол.

232

Наряду с Иоганном Кристофом Фрагштейном ранг посла также имел Кристоф Бевер фон дер Бинна.

233

О сути споров на аудиенциях 17 и 20 февраля 1658 г. и различении титулов «вельможнейший» (Großmächtigster) и «вельможный» (Großmächtiger) см.: ПДС. Т. 3. Стб. 825–827, 831–833, 863–865; Mezi Vídní, Varšavou a Moskvou… S. 342–345. Об этих спорах упомянули как о прецеденте Августин фон Мейерберг и Гульельмо Кальвуччи, императорские послы в России в 1661–1662 гг. Согласно этому донесению, Боуш (Baum), исполнявший при этом обязанности толмача, переводил Großmächtigkeit как «величество» (Weliczanstiwo). См.: Барсов Е.В. Донесение Августина Майерберга императору Леопольду I о своем посольстве в Московию // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. М., 1882. Кн. 1–3. С. 24.

234

Имеется в виду датский замок Фредериксборг, в котором проходила часть дипломатических церемоний, связанных с заключением мира в Роскилле 26 февраля 1658 г.

235

Русские источники датируют начало переговоров 18 апреля 1658 г. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 344.

236

Вероятно, имеется в виду Григорий Софоньевич Лесницкий.

237

Имеются в виду комиссары, назначенные на съезд с поляками.

238

То есть в Успенском соборе Московского Кремля.

239

Комиссары на съезд в Вильну выехали из Москвы 11 мая 1658 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 95. Л. 7.

240

Согласно русским источникам, царь принял Беницкого лишь 11 июня. Возможно, в «Дневнике» приводится дата его отъезда от короля. В действительности сейм открылся лишь 30 июня (10 июля) 1658 г. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 388–390.

241

Имеется в виду Воскресенский Новоиерусалимский монастырь. Согласно русским источникам, Никон выехал из Москвы 10 июля 1658 г.

242

Согласно русским источникам Скорульский прибыл 5 июля. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 381. Русский статейный список свидетельствует о том, что послы неоднократно посылали Боуша на переговоры с гонцом. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 95. Л. 136 об. – 138 об.

243

Русский статейный список датирует приезд Шембеля в Вильну 23 июля. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 95. Л. 210.

244

Согласно русским источникам, комиссары получили царский наказ в Минске. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 403.

245

Русский статейный список датирует приезд польских комиссаров 14 сентября. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 95. Л. 362.

246

Имеется в виду нападение войск гетмана Сапеги на драгунский полк Семена Брынка.

247

Возможно, это уникальное свидетельство о состоявшейся встрече русских послов с гетманом Гонсевским. Б.Н. Флоря в книге «Русское государство…» (с. 418) указывает, что послы отказались встречаться с Гонсевским, сославшись на то, что в нарушение соглашений он пришел с войском. Русский статейный список за 1 и 2 октября содержит упоминания об обмене письмами и переговорах об очередной встрече, которая не состоялась из-за разногласий и непогоды. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 95. Л. 540 об. – 544.

248

Товарищ (Towarzys, Collega) – шляхтич, возглавлявший небольшой отряд в составе гусарской хоругви.

249

Вероятно, термином «младший генерал» (Untergeneral) передано русское выражение «сходный воевода».

250

Среди титулов фон Крузенштерна упоминание о подобном владении не найдено.

251

Имеется в виду договор, подписанный в Роскилле между Данией и Швецией 26 февраля 1658 г. Под «Фридрихом», или «Фридрихсштадтом», очевидно, подразумевается королевский замок Фредериксборг в 30 километрах от Роскилле, где проходили переговоры.

252

Русский гарнизон Гродно капитулировал лишь 10 марта 1659 г. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 121.

253

Имеется в виду зима 1658/59 гг.

254

Речь идет о договоре в Оливе от 23 апреля (3 мая) 1660 г., завершившем польско-шведскую войну 1655–1660 гг.

255

Во время этого приема Боуш ошибся, назвав датского короля Фридрихом Вильгельмом вместо Фридриха. См.: Роде А. Описание второго посольства в Россию датского посланника Ганса Ольделанда в 1659 г. // Проезжая по Московии (Россия XVI–XVII вв. глазами дипломатов) / отв. ред. и авт. вступ. ст. Н.М. Рогожин. М.: Междунар. отношения, 1991. С. 285–319 (здесь – с. 290–292). (Россия в мемуарах дипломатов).

256

В этот день датский секретарь А. Роде вновь упомянул Боуша в качестве толмача и посланного на посольский двор. См.: Там же. С. 292–293.

257

Имеется в виду Вознесенский монастырь Московского Кремля.

258

В действительности – Адриан Мюллер (Меллер). См.: Селин А.А. Русско-шведская граница (1617–1700 гг.). Формирование, функционирование, наследие. Исторические очерки. СПб.: РБИЦ «БЛИЦ», 2016. С. 330–335; Кобзарева Е.И. Дипломатическая борьба… С. 235–237.

259

Название Кокенгаузена под русской властью в 1656–1661 гг.

260

В действительности в Валиесаре было заключено перемирие.

261

Ср.: РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Кн. 48. Л. 73 об.: «Того ж дни [27 сентября] по обсылке с свейскими послы съезжался в государевом съезжем шатре думной дворянин Афонасей Лаврентьевич с свеиским послом з Бенит Горном на один». О содержании переговоров в статейном списке не говорится. В свою очередь, «Дневник» умалчивает о том, что Боуш вместе с подьячим Григорием Котошихиным в тот же день ранее ездили на место съезда и обменялись со шведами верительными грамотами.

262

В русском статейном списке третья встреча послов датирована 31 октября. См.: РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Кн. 48. Л. 128 об.

263

Шведские источники, в том числе письма Роберта Дугласа, датируют его встречу с Ординым-Нащокиным 8 ноября 1659 г. См.: Nordwall J.E. Svensk-ryska underhandlingar före freden i Kardis (1658–1661). Upsala: Almqvist & Wiksell, 1890. S. 62. В русском статейном списке и в следующей за ним отечественной историографии этот эпизод не упомянут, возможно, вследствие желания Ордина-Нащокина скрыть эти переговоры от царя или своих недоброжелателей в Москве. Вместе с тем в «Дневнике» опущено упоминание о посылке Боуша 4 ноября с письмом к шведским комиссарам. См.: РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Кн. 48. Л. 164.

264

Речь идет о планировавшихся в августе 1659 г. совместных действиях войск Дугласа и русского контингента под командованием Воина Ордина-Нащокина против поляков. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 488; Кобзарева Е.И. Дипломатическая борьба… С. 245–248.

265

По неясной причине отсутствует запись о пятой встрече послов, состоявшейся, согласно русскому статейному списку, 10 ноября. См.: РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Кн. 48. Л. 172.

266

То есть условия Тявзинского мира 1595 г., по которым к России отходила часть побережья Финского залива, а также крепости Корела, Орешек, Ям и некоторые другие.

267

То есть условия Столбовского мира 1617 г., по которым Россия теряла свои владения в Прибалтике и устанавливалась русско-шведская граница, действительная до начала военных действий в 1656 г.

268

Русский статейный список датирует девятую встречу послов 20 ноября. См.: РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Кн. 48. Л. 214 об.

269

По всей видимости, сообщение «Дневника» представляет собой наиболее развернутое изложение слухов, ходивших вокруг наказания Воина Ордина-Нащокина, которое, возможно, побудило Воина на рубеже 1659–1660 гг. бежать из России. См.: Кошелева О.Е. Побег Воина // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 1996. М.: ИВИ РАН; РГГУ, 1997. С. 55–86 (здесь – с. 66–67); см. также: Роде А. Описание второго посольства… С. 317.

270

Возможно, термин «смотренный генерал» (General-Musterherr) указывает на роль Полубинского в комиссии сейма 1659 г., занимавшейся оплатой и комплектованием войска.

271

Согласно иным источникам, в том числе письмам Роберта Дугласа к Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину и донесениям последнего к царю, инициатива совместных действий против поляков весной и осенью 1659 г. исходила от русской стороны и была отвергнута шведами. См.: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 472, 488.

272

Речь идет о событиях января 1660 г.

273

Вероятно, автор «Дневника» ошибается, имея в виду графа Мельхиора фон Хатцфельда, который командовал императорскими войсками в Речи Посполитой, но скончался еще в декабре 1657 г.

274

В действительности русские войска насчитывали около 24 000 человек. См.: Бабулин И.Б. Борьба за Украину и битва под Конотопом (1658–1659 гг.). М.: Фонд «Русские витязи», 2015. С. 11.

275

Род Львовых происходил от удельных ярославских князей.

276

Согласно русским источникам, потери царской армии под Конотопом составили около 4800 человек, в том числе около 250 человек из числа московских чинов. См.: Бабулин И.Б. Битва под Конотопом… С. 36.

277

Русские, украинские и османские источники не сообщают о роли Выговского в казни русских пленных и приписывают это решение хану и его приближенным. Из двух воевод был казнен только Семен Романович Пожарский, в то время как Семен Петрович Львов скончался от ран. Казнена была бóльшая часть пленных, но многим из рядовых пленников удалось уцелеть, а некоторым даже вернуться впоследствии в Россию. См.: Там же. С. 31–32.

278

Долгоруковы – одна из ветвей рода Оболенских.

279

Сенат (Senat) – верхняя палата сейма Речи Посполитой, состоявшая из высших церковных иерархов и чинов местного самоуправления.

280

Здесь в «Дневнике» возникает некоторая хронологическая путаница. В действительности Кричев был взят верными царю войсками в апреле, Рославль – в июне, а Старый Быхов – в декабре 1659 г. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 120, 139.

281

Очевидно, имеется в виду не собственно подписание мирного договора 23 апреля (3 мая) 1660 г., а официальное начало мирных переговоров 28 декабря 1659 г. (7 января 1660 г.).

282

То есть Ежи Кароля Глебовича.

283

Имеется в виду битва под Полонкой 18 июня 1660 г.

284

Вероятно, имеется в виду дьяк Василий Михайлов.

285

Очевидно, Боуш вернулся в столицу, поскольку следующая запись «Дневника» касается событий в Москве.

286

Имеется в виду капитуляция под Чудновым 25 октября 1660 г. Ниже, в «Дополнении» к 1660 г. автор «Дневника» пишет о 30 000 попавших в плен. Сегодня численность войск под командованием Шереметева оценивается приблизительно в 15 000 человек. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 167. Ср. также упоминание о том, что еще 8 ноября в Москве не знали о поражении Шереметева: Флоря Б.Н. Русское государство… С. 594.

287

Б.Н. Флоря в книге «Русское государство…» на с. 599 указывает, что инициаторами переговоров выступили литовские сенаторы, которые 15 ноября 1660 г. вручили Долгорукову грамоту с изложением своих предложений. Долгоруков уведомил об этом царя, и тот лишь 23 ноября санкционировал переговоры.

288

Русские источники датируют выезд Лариона Иванова 30 ноября 1660 г. См.: Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений… Ч. 3. С. 135.

289

Вероятно, эти слухи были необоснованны и Иван Нечай был отправлен в ссылку в Тобольск. См.: Горобець В.М. Білорусь козацька: полковник Іван Нечай та українські змагання за Південно-Східну Білорусь (1655–1659). Київ: Інститут історії України НАН України, 1998. С. 76–82.

290

Во время мятежа литовской шляхты осенью 1658 г.

291

В действительности Несвиж осаждал отряд стольника Семена Даниловича Змеева, посланный на помощь Хованскому. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 160.

292

Вероятно, имеется в виду граница между коронными землями и Великим княжеством Литовским.

293

Вероятно, под местоблюстительством имеются в виду претензии Василия Никифоровича Золотаренко на гетманство на Левобережной Украине, не поддержанные царским правительством.

294

Имеется в виду сражение при Толочине 17 октября 1660 г.

295

В тексте, вероятно, ошибочно «несвижских» (Nieswischen).

296

Автор «Дневника», очевидно, исключает Смоленск и его окрестности из владений Великого княжества Литовского.

297

Калга – титул наследника крымского хана; нурадин – титул второго наследника в очереди на престол.

298

Имеются в виду так называемые крымские поминки, регулярная выплата которых, закрепленная по договору 1615 г., была прекращена в 1658 г.

299

Речь идет о неудачной попытке разорвать союз между Речью Посполитой и Крымским ханством.

300

Императорские послы также отметили «необыкновенную предупредительность москвитян» во время этого торжественного въезда. См.: Путешествие в Московию барона Августина Майерберга и Горация Вильгельма Кальвуччи, послов Августейшего Римского Императора Леопольда к Царю и Великому Князю Алексею Михайловичу в 1661 году, описанное самим бароном Майербергом / пер. А.Н. Шемякина. М.: Университетская типография, 1874. С. 56–57.

301

Императорские послы, упомянув об участии Боуша (Bauscius, Bousch) в переговорах о слове «вельможность» (Großmächtigkeit), датировали их, вероятно ошибочно, «последним днем мая», т. е. 21 мая по юлианскому календарю. См.: Барсов Е.В. Донесение Августина Мейерберга… С. 18–21; Путешествие в Московию… С. 72. Русские источники также отмечают участие Боуша в обсуждении вопроса о титулах. См.: ПДС. Т. 4. Стб. 132.

302

В подготовке этих материалов принимал участие Боуш. См.: ПДС. Т. 4. Стб. 154–155; Беляков А.В. Служащие Посольского приказа, 1645–1682 гг. СПб.: Нестор-История, 2017. С. 130.

303

Имеется в виду Ежи Себастьян Любомирский.

304

В действительности битва при Кушликовых горах произошла 25 октября 1661 г. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 203. Возможно, автор «Дневника» указывает дату получения известий о битве.

305

В действительности Журонского звали Казимир Хвалибог.

306

Имеется в виду православный Свято-Духов монастырь в Вильне. Сведения «Дневника» о взятии Вильны и казни Мышецкого, вероятно, почерпнуты из польских источников, в том числе из смертного приговора князю, а также его духовной грамоты, отосланной в Москву. См.: Богатырев А.А. Д.Е. Мышецкий – русский дипломат и воевода XVII века // Военно-исторический журнал. 2013. № 4. С. 70–74.

307

Согласно русским источникам, Яна Соколовского отпустили 20 января 1662 г. См.: Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений… Ч. 3. С. 136.

308

Согласно другим источникам, победу над Ширинским мурзой одержал Григорий Федорович Бутурлин. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 207.

309

В действительности в 1662 г. Кишкин был капитаном. См.: Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства 1661–1663 гг. М.: Имп. о-во истории и древностей Рос. при Моск. ун-те. М., 1911. С. 3–53. С. 31; Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений… Ч. 3. С. 136.

310

Боуш, который должен был сопровождать комиссаров, задержался в Москве «для переводу свейския подтверженные грамоты». См.: РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1661 г. Д. 2. Л. 118.

311

Вероятно, речь идет о стрельцах.

312

Вероятно, имеется в виду Благовещенский собор.

313

В переводе шведской грамоты о ратификации Кардисского мира принимал участие и Боуш, о чем «Дневник» умалчивает. См.: РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1661 г. Д. 2. Л. 118.

314

Русский статейный список датирует возвращение Казаринова 8 мая. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 99. Л. 34 об.

315

В русском статейном списке поручик Семен Бероновский. См.: Там же. Л. 44 об.

316

В рукописи изначально «надеяться» (zu hoffen), исправленное другой рукой на «опасаться» (zu fürchten). Неясно, идет ли речь об ошибке переписчика или о действительной надежде автора «Дневника» на ослабление русского государства вследствие бунта. Ничто другое в «Дневнике» не обнаруживает следов подобных надежд: несмотря на часто выражаемую антипатию по отношению к русским, автор «Дневника» выступает противником любого бунта подданных против своего государя.

317

Геллер (Heller) – мелкая серебряная монета в немецких землях.

318

Вероятно, немецкий термин Großmeister соответствует должности великого маршалка Литовского.

319

То есть Станислава Сарбиевского.

320

Вероятно, имеется в виду поход войск Ромодановского из Белгорода на Украину в июне – сентябре 1662 г.

321

Сообщение «Дневника» о возрасте Лесли, очевидно, неверно. Он родился около 1590 г. и прожил чуть более 70 лет. См.: Murdoch S., Grosjean A. The Scotland, Scandinavia and Northern European Biographical Database (SSNE). University of St. Andrews, 1995–2023. ID 2916. URL: https://www.st-andrews.ac.uk/history/ssne/item.php?id=2916 (date of access: 01.09.2022).

322

По новому стилю. Имеются в виду заседания комиссии литовской государственной казны. См.: Rachuba A. Zabójstwo Wincentego Gosiewskiego i jego polityczne następstwa // Przegląd Historyczny. 1980. Т. 71. Nr. 4. S. 705–725 (здесь – S. 707).

323

То есть Юрием Хмельницким.

324

Имеется в виду битва под Каневым 16 июля 1662 г.

325

Русские источники сообщают о частых контактах гетмана Гонсевского с царским правительством, но не о личной переписке его с Ординым-Нащокиным. Известно, что Казимир Журонский выдал проезжую грамоту Ордину-Нащокину для его предполагавшегося проезда через области, занятые конфедератами. См.: Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа А.Л. Ордина-Нащокина и попытки ее осуществления. М.: Индрик, 2013. С. 26–27. Польская историография называет в числе причин убийства Гонсевского и Журонского их стремление к примирению конфедератов с королем и разногласия по вопросу о выплате жалования. См.: Rachuba A. Zabójstwo Wincentego Gosiewskiego… S. 707–708.

326

То есть Ежи Кароля Глебовича.

327

Имеется в виду Ян Новожинский.

328

Имеется в виду Медный бунт 25 июля 1662 г.

329

Мера (Maaß) – мера объема жидкостей и сыпучих тел, колебавшаяся в различных немецкоязычных регионах между 1 и 1,8 литра.

330

Вероятно, автор «Дневника» считает гречу (Buchweitzen, Grütze) разновидностью овса. Примечательно использование им верхненемецкого диалектного Habe, Haaber вместо нормативного Hafer.

331

Фудер (Fuder) – мера объема жидкостей и сыпучих тел, колебавшаяся в различных нижненемецких и прибалтийских регионах в пределах 800–1800 литров. Есть основания подозревать ошибку со стороны автора или переписчика «Дневника», поскольку в противном случае сложно объяснить как значительную разницу между стоимостью одинакового объема дров и сена, так и последующее упоминание о том, что лошадь способна за два дня съесть фудер сена, масса которого равняется примерно 200 килограммам.

332

Шиллинг (Schilling) – мелкая серебряная монета. Возможно, автор «Дневника» имеет в виду алтын, поскольку последний представлял собой монету в 3 копейки, а рубль, таким образом, равнялся около 33,3 алтына. Серебряный талер, номинально равный рублю, насчитывал в различных нижненемецких денежных системах XVII в. от 24 до 48 шиллингов, что, вероятно, позволяло приравнять алтын к шиллингу.

333

В целом приведенные в «Дневнике» данные соответствуют сведениям о более чем пятнадцатикратном обесценивании окладов переводчиков Посольского приказа. См.: Беляков А.В. Служащие… С. 125–127.

334

Имеется в виду Передняя палата Теремного дворца.

335

Имеются в виду споры о ратификации Кардисского мира, о которых рассказывается в записях за март 1662 г.

336

Вероятно, имеется в виду участие Конрада фон Бернера в посольстве в Россию в 1655–1656 гг.

337

В действительности наместник чебоксарский. См.: Талина Г.В. Наместники и наместничества в конце XVI – начале XVIII века. М.: Прометей, 2012. С. 161.

338

Вероятно, имеется в виду смерть пленного царевича, о которой сообщается ниже.

339

В «Дневнике» приведены в целом корректные сведения о нескольких указах: 15 июня 1663 г. о прекращении чеканки медной монеты и закрытии специализированных монетных дворов; 26 июня – о запрете обращения и хранения медной монеты; 1 июля – о принудительном обмене в двухнедельный срок в Москве и в месячный – в иных городах одного медного рубля на две серебряные деньги, т. е. примерно на одну серебряную копейку. См.: Базилевич К.В. Денежная реформа Алексея Михайловича и восстание в Москве в 1662 г. М.; Л.: АН СССР, 1936. С. 71.

340

Василию Лупу (1595–1661), господарю Молдавии в 1634–1653 гг.

341

Георгия Гику (1600–1664), господаря Молдавии в 1658–1659 гг.

342

В действительности полки литовских волонтеров появились в мае 1663 г. под Динабургом (русское название – Борисоглебов, что, возможно, вызвало путаницу в «Дневнике») и направились в начале июня на Великие Луки, т. е. их маршрут пролегал много севернее Борисова и Смоленска. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 240. В «Дополнении к 1663 году» маршрут волонтерских частей указан правильно.

343

Согласно русским источникам, Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, напротив, встретили в Москве с некоторым неудовольствием, вызванным тем, что в ходе переговоров во Львове он не только не добился значимых результатов, но и существенно отклонился от данных ему инструкций. От дальнейшего разбирательства его избавило лишь личное заступничество царя. См.: Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа… С. 34–37.

344

То есть к тому, что царь именовал себя Великим Князем Литовским.

345

Иосиф (1597–1671) – архиепископ Астраханский с 1656 г., митрополит с 1667 г. Из числа греческих иерархов известно лишь об участии в поездке к Никону Паисия Лигарида (ок. 1610–1678), который пользовался в России титулом митрополита Газы, хотя в 1661 г. был лишен этого сана иерусалимским патриархом Нектарием.

346

Вероятно, имеется в виду шотландец Губерт Монтгомери (Hubert Montgomery).

347

Согласно русским источникам, Барятинский выступил из Москвы еще 2 октября. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 253.

348

Вероятна ошибка переписчика. Более реалистичной является оценка расстояния между Смоленском и Мигновичами в двенадцать немецких миль (около 80 км), приведенная ниже, в «Дополнении» к 1663 г.

349

В рукописи пропущено название монеты.

350

До 12 января 1664 г. См.: Забелин И.Е. Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы. М.: Московская городская типография, 1884–1891. Ч. 1. М., 1884. Стб. 1226.

351

В действительности выборы гетмана происходили в Нежине.

352

В действительности Мефодий был епископом, а не архиепископом.

353

В действительности Сомко и Золотаренко были казнены в местечке Борзна.

354

Имеется в виду назначение Паца гетманом польным литовским в конце ноября 1663 г.

355

Под этим прозвищем «Слепой (Кривой) сержант» был известен литовский волонтерский полковник Ян Любик (Яган Либик).

356

Автор «Дневника» использует здесь два слова со сходным значением, литературное Grenze и нижненемецкое Kante.

357

Вероятно, «Дневник» воспроизводит ложные слухи. В действительности Григорий Сунчалеевич Черкасский в сентябре 1662 г. отослал на подавление башкирского восстания отряд во главе с думным дворянином Замятней Федоровичем Левонтьевым, но восстания в Астрахани это не вызвало. См.: Акманов И.Г. Башкирские восстания XVII – начала XVIII вв. Уфа: Китап, 1993. С. 99–100.

358

Помета уточняет mit Ziffern, т. е. тайнописью, цифирью, но сложно понять, имел ли это в виду автор «Дневника».

359

То есть в австрийских землях, которыми династия Габсбургов владела по праву наследования, а не избрания.

360

Имеется в виду крепость Нойхойзель, современный город Нове-Замки в Словакии.

361

Вероятно, имеется в виду граф Раймондо Монтекукколи, командующий императорскими войсками в 1663–1664 гг.

362

Русские источники датируют приезд Венцлавского 1 января 1664 г. См.: Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений… Ч. 3. С. 137.

363

Вероятно, дата отъезда Пущина и Венцлавского, приведенная в «Дневнике», близка к истинной. Н.Н. Бантыш-Каменский (Там же) называет в этом качестве 8 января, однако царская грамота королю, посланная с Пущиным, датирована 15 января по юлианскому календарю. См.: Wójcik Z. Traktat andruszowski 1667 roku i jego geneza. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1959. S. 154.

364

Вероятно, имеется в виду дьяк Посольского приказа Дементий Башмаков. См.: Miège G. A Relation of Three Embassies from His Sacred Majestie Charles II to the Great Duke of Muscovie, the King of Sweden, and the King of Denmark. L.: John Starkey, 1669. P. 126–127; РГАДА. Ф. 35. Оп. 1. Кн. 11. Л. 239 об.

365

Двор Давида Ритцена находился в Китай-городе, неподалеку от Ильинских ворот. См.: РГАДА. Ф. 35. Оп. 1. Кн. 11. Л. 154 об.

366

Автор «Дневника» ошибается или в имени посланного, или в его чине. Иван Андреевич Хилков был боярином с 1655 г.

367

Речь идет о займе мехами, который русское правительство предоставило Карлу II, находившемуся в изгнании, через его посла Джона Колпепера весной 1650 г.

368

В действительности первая грамота русских царей английским купцам датирована 1555 г., задолго до основания порта Новохолмогоры на месте современного Архангельска в 1584 г. Имеется в виду, вероятно, сам факт открытия морского пути из Европы в Россию.

369

Запрет английским купцам торговать в России был наложен в 1649 г. после казни короля Карла I.

370

Имеется в виду английская Московская компания.

371

Имеется в виду отмена привилегий Московской компании русским правительством в 1646 г.

372

Ср. официальное царское объяснение задержки въезда, сделанное царем через думного дьяка Лукьяна Голосова 5 февраля 1664 г., в РГАДА (Ф. 35. Оп. 1. Кн. 11. Л. 179): «А если б принят ты был ночным времянем, и то б было тебе непригожу».

373

Возможно, имеется в виду деревяная Столовая изба, примыкавшая к Золотой палате и перестроенная в 1662 г. См.: Можаев А.В. Дворцы Кремля // Интернет-журнал «Архнадзор». 2011. URL: http://rusarch.ru/mozhaev4.htm (дата обращения: 10.09.2022).

374

Имеется в виду несостоявшийся наем солдат русским резидентом Джоном Гебдоном в 1659–1660 гг.

375

Согласно русскому статейному списку, соглашение о начале посольского съезда 1 мая было заверено Венцлавским и русскими комиссарами 2 апреля 1664 г. См.: Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений… Ч. 3. С. 137; Wójcik Z. Traktat Andruszowski… S. 157.

376

Речь идет о ночи с 22 на 23 апреля 1664 г., поскольку в конце записи упомянут наступающий праздник Святого Георгия, память которого отмечается 23 апреля.

377

Упоминание срока в 90 лет не вполне ясно. В 1664 г. русско-английские отношения и история Московской компании насчитывали уже без малого 110 лет.

378

Имеется в виду церковь Георгия Победоносца у Спасских ворот Кремля.

379

Имеется в виду Питирим (ум. 1673), митрополит Сарский и Подонский, будущий патриарх Московский с 1672 г. Назван «епископом Крутицким» по месту своего пребывания на Крутицком подворье в Москве.

380

Согласно русскому статейному списку, русские послы прибыли в Смоленск 17 мая 1664 г. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 101. Л. 13 об.

381

По православному календарю.

382

Имеются в виду посланники русских комиссаров, отправленные 11 июня.

383

Ср. русский статейный список в РГАДА (Ф. 79. Оп. 1. Кн. 101. Л. 258–258 об.): «Которые титлы государю вашему, Его Царскому Величеству, во время нынешние войны прибавлены».

384

Не вполне объяснима недельная пауза в записях «Дневника». За это время комиссары по два раза отправили гонцов с письмами в противоположный лагерь. См.: Chrapowicki J.A. Duariusz. Cz. 1: Lata 1656–1664 / Oprac. Tadeusz Wasilewski. Warszawa: Pax, 1978. S. 498–499; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 101. Л. 293 об. – 361.

385

Вероятно, автор «Дневника» ошибочно полагает, что мир был заключен в селении Полянов (bey Polanow). В действительности это произошло на реке Поляновка.

386

В соответствии с Поляновским мирным договором король Владислав IV отказался от притязаний на московский престол, на который был призван в 1610 г.

387

В рукописи, вероятно, ошибочно «русские комиссары».

388

Согласно другим источникам, переговоры возобновились 9 августа. См.: Wójcik Z. Traktat Andruszowski… S. 181.

389

То есть до отвоевания Речью Посполитой Смоленска в 1611 г.

390

Имеется в виду Швеция. См.: Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа… С. 74.

391

Имеется в виду приезд Нестерова на сейм весной-летом 1662 г., т. е. за два года до описываемых событий.

392

В рукописи пропущено название монеты.

393

Наследный враг (Erbfeind) – в немецкой публицистике XVI–XVII вв. стандартное обозначение Османской империи.

394

Имеется в виду антиосманская и антиисламская идеология antemurale Christianitatis («передней стены христианства»), широко распространенная в Речи Посполитой в XVI–XVII вв.

395

Вероятно, речь идет о посредничестве, предложенном Владиславом IV для завершения Тридцатилетней войны и создания антиосманского союза в 1644–1646 гг.

396

Аллюзия на Лк. 10: 30–37.

397

Автор «Дневника» по неясной причине пропускает приезд двух гонцов от польских комиссаров к русским 6 и 8 сентября. Ср.: Chrapowicki J.A. Diariusz… S. 522.

398

Имеются в виду договоренности, достигнутые в ходе переговоров Ордина-Нащокина с польскими комиссарами в апреле 1664 г. См.: Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа… С. 42–45.

399

Автор «Дневника» пользовался европейской системой счета времени, аналогичной современной, в которой сутки разделялись на две половины по 12 неизменных часов в каждой, а не принятым в России счетом по дневным и ночным часам, продолжительность которых менялась в зависимости от времени года.

400

Клафтер (Klaffter) – немецкая мера длины, равная в различных немецких землях от 170 до 190 см.

401

Имеется в виду Успенский собор Московского Кремля.

402

Слухи о заступничестве царских сыновей за Зюзина известны, но едва ли имели под собой серьезное основание: царевичу Алексею Алексеевичу было в конце 1664 г. десять лет, а Федору Алексеевичу – всего три года.

403

В действительности отряд Полубинского возвратился в ставку короля под Стародубом. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 256.

404

Последовательность событий в изложении «Дневника» изменена. Осада Глухова королевской армией в январе 1664 г. предшествовала походу Полубинского на Карачев в феврале того же года. См.: Там же.

405

Имеются в виду две должности, которые исполнял Ежи Любомирский: коронный гетман и польный гетман.

406

В действительности Калькштайн командовал пехотным полком. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 257.

407

Другой возможный вариант перевода – «некоего фон Унгерна» («einen von Ungern»).

408

Современные исследователи оценивают силы Черкасского приблизительно в 20 000 человек. См.: Курбатов О.А. Русско-польская война… С. 288.

409

Большую часть л. 33 занимает перечеркнутое крест-накрест начало записи за 25 августа 1656 г., идентичное записи на л. 30 об. Вероятно, она была ошибочно переписана писцом повторно и затем зачеркнута им.

Content

Дневник переводчика Посольского приказа Кристофа Боуша (1654-1664). Перевод, комментарии, немецкий оригинал
Сост., вступ. ст., пер. с нем., науч. ред. и коммент. О. В. Русаковского

От научного редактора

Список сокращений

Дневник переводчика Посольского приказа: автор, контекст, жанр Олег Русаковский

Безгласные переводчики

Все начинается с рукописи

В стенах Академии

«Дневник» в поисках автора

Кристоф Боуш: имя, язык, происхождение

Из пленников в переводчики

Дела финансовые и дела семейные

Смерть в Митаве

Свой среди чужих, чужой среди своих

В мастерской историка

«Дневник» в поисках читателя

Дневник войны русских и поляков (1654–1664)

Год 1654

Дополнение к 1654 году

Год 1655

Дополнение к 1655 году

1656 год

Дополнение к 1656 году

Год 1657

Дополнение к 1657 году

Год 1658

Дополнение к 1658 году

1659 год

Дополнение к 1659 году

1660 год

Дополнение к 1660 году

1661 год

Дополнение к 1661 году

1662 год

Дополнение к 1662 году

1663 год

Дополнение к 1663 году

1664 год

Дополнение к 1664 году

Tagebuch des Krieges der Russen und Polen 1654–1664

(1r) Anno 1654

Supplement des 1654sten Jahres

(6r) Anno 1655

(14r) Suplement des 1655 Jahres

Das 1656te Jahr

Supplement des 1656 Jahres

(47r) Anno 1657

Suplement des 1657 Jahres

Anno 1658

Supplementum des 1658 Jahres

(63r) Das 1659te Jahr

(71r) Supplement des 1659ten Jahres

Das 1660te Jahr

(82v) Supplement des 1660ten Jahres

Das 1661 Jahr

Suplement des 1661n Jahres

Das 1662ste Jahr

(111r) Supplementum des 1662sten Jahres

Das 1663ste Jahr

Supplementum des 1663sten Jahres

Das 1664ste Jahr

Suplementum des 1664 Jahres

Сокращения к немецкому тексту

Сноски