Хизер К. Майерс, Фрэнки Кардона

Лезвия и кости

Здравствуйте, и добро пожаловать на "Red Flags" этой серии

🚩🚩🚩

В этом разделе вы можете ознакомиться с Red Flags, которые мы подготовили для этой серии.

Мы хотим, чтобы вам было интересно почувствовать ВСЕ ЭТО.

Но учтите, что эта книга — темный роман не просто так.

Она будет откровенной.

Динамика власти, девственницы, манипуляции, игры разума, контроль, месть, шантаж, и тому подобное.

🚩🚩🚩

1

Сиенна

Hесмотря на то, что тыквенный питомник Hollow's Harvest Pumpkin Patch был закрыт для посетителей, в нем царило оживление. Все вокруг превратилось в яркую осеннюю страну чудес, идеально подходящую для Хэллоуина. Ряды тыкв и тыкв, насыщенные оранжевые и зеленые оттенки которых светились мягким теплым светом лампочек, выстроились вдоль деревянных прилавков.

Тюки сена были аккуратно сложены в стопки, чтобы создать деревенские зоны отдыха, где собирались семьи и друзья, их смех и разговоры разносились эхом среди позднего вечернего бриза. Хрустящий воздух благоухал насыщенным ароматом яблочного сидра, а из близлежащих ларьков с едой иногда доносились нотки корицы и мускатного ореха.

Под вечерним небом тыквенная площадка превратилась в центр праздничной активности. Дети носились по лабиринту из тюков сена, их хихиканье сливалось с оживленными мелодиями группы, игравшей у входа. Надувные горки и игры были установлены, чтобы развлечь малышей, в то время как взрослые общались у костра, потягивая горячие напитки и делясь историями.

И мне не хотелось здесь находиться.

Несмотря на всю свою привлекательность, я не могла не чувствовать себя не в своей тарелке. Вечеринка была в самом разгаре, но я не могла избавиться от чувства отчужденности, поселившегося в глубине моего желудка. Я никогда не была поклонницей таких вечеринок, и присутствие здесь было похоже на вторжение в мир, который я не совсем понимала… или не интересовалась им.

Но я была здесь не ради себя.

Пока я стояла среди веселого хаоса, рядом со мной появился Донован Виндзор. У него был тот же мрачный, задумчивый вид, что и в школе, и хотя в большинстве случаев это меня раздражало, сейчас я чувствовала себя в безопасности.

С очаровательной полуулыбкой и нотками недовольства в голосе он легонько подтолкнул меня. "Эй, — сказал он, его глубокий голос звучал с легкой бранью. "Ты опять дуешься. Ну же, это должно быть весело. Улыбнись хоть немного".

Его слова задели меня, но я знала, что лучше этого не показывать. Я попыталась улыбнуться, но улыбка получилась такой же пустой, как и тыквы на прилавках. Взгляд Донована скользнул по моему лицу, и я увидела в его глазах намек на раздражение.

Отмахнувшись от этой мысли, я сосредоточилась на Доноване. "Я постараюсь, — пробормотала я, чувствуя тяжесть своих слов. Это была ложь, но это было все, что у меня было.

"Ну, постарайся еще больше", — сказал он. "Последнее, чего я хочу, — это чтобы мой брат думал, что мы неблагодарны за то, что мы здесь… или думал, что ты не счастлива со мной".

Я знала, что между Донованом и Адрианом что-то происходит. У них было странное братское соперничество с тех пор, как их родители погибли в результате трагической аварии на лодке, когда Доновану было всего десять лет. Я не совсем понимала это, хотя и выросла вместе с ними. Но я всегда списывала это на братские чувства, а учитывая, что у меня не было брата или сестры, я не знала, на что это похоже.

Я вздохнула, посмотрев на него с неохотной улыбкой, понимая, что он прав. "Я знаю, знаю", — ответил я, мой голос был мягким. "Я пытаюсь, Донован. Просто это не мое, ты же знаешь".

На самом деле я любила тыквенные грядки. Это были игроки, без которых я могла обойтись.

Особенно Адриан.

Донован положил руку мне на плечо, успокаивая. "Я знаю, Сиенна, но я думал, что в этот раз все будет по-другому", — сказал он. "Я — единственная семья, которая осталась у моего брата. Было бы неправильно, если бы я не пришел поддержать его. К тому же это хорошая возможность для меня пообщаться. Я могу посмотреть на потенциальных клиентов".

Донован обладал атлетическим телосложением, которое могло обмануть любого, но сам никогда не проявлял подлинного интереса к спорту. Адриан был богом на льду, но Донована захватывал не азарт игры, не слава победы на льду или поле. Вместо этого его амбиции лежали в другом месте, в мире спортивного менеджмента. Его привлекали стратегия и переговоры, силовые приемы, которые происходили за пределами катка. Именно это и привело его в академию Крествуд. Крествуд был не просто учебным заведением — здесь была лучшая в стране программа спортивного менеджмента. Это было место, где формировалось будущее спортивного менеджмента, где рождались агенты.

Донована привлекало не только престижное образование, но и возможности, которые открывал Крествуд. Академия была рассадником атлетических талантов высочайшего уровня, многие из которых откладывали драфт, чтобы быть уверенными, что по окончании обучения они будут готовы к НХЛ. Это означало, что Крествуд кишел потенциальными клиентами — молодыми спортсменами, мечтающими о больших контрактах, которые игроки-ветераны получали после многих лет верности и самоотдачи, что делало его идеальным местом охоты для начинающего спортивного агента вроде Донована. Он видел вокруг себя не студентов, а океан возможностей, каждая из которых была потенциальным билетом к его большому прорыву в высококонкурентной сфере спортивного агентства.

Я посмотрела на Донована, в моем взгляде появилась мягкость, и я подняла глаза к ночному небу. "Я понимаю", — пробормотала я. "Понимаю. Прости, что была таким грубияном".

Возможно, я была слишком сурова к Доновану. В конце концов, он был не из тех, кто предается светским мероприятиям или фривольностям; его мир определяли амбиции и стратегия, а не вечеринки и игривые свидания. То, что он привел меня сюда, на эту вечеринку, было для него нехарактерно и, возможно, свидетельствовало о том, какое значение я имела в его жизни. Это был жест, демонстрирующий готовность выйти из зоны комфорта ради наших отношений.

Я должна быть более благодарна.

Я просто… я просто хочу, чтобы меня здесь не было.

Но я не стала повторять Доновану эту фразу. Это было бы грубо и невоспитанно, а ему не нужно, чтобы я закатывала истерику по этому поводу.

Донован крепче сжал мое плечо и наклонился, чтобы поцеловать меня в висок. "Обещаю, мы не будем задерживаться", — сказал он. "Еще через час мы сможем уйти, и я заглажу свою вину".

Мне удалось слабо улыбнуться. "Я буду держать тебя в курсе". Как бы мне ни хотелось оказаться здесь, я понимала, как важно для него быть рядом с братом, особенно после всего, что они пережили вместе.

Кивнув, Донован вернулся к вечеринке.

Вместо того чтобы последовать за ним, я отправилася в кукурузный лабиринт. Мне нужно было пространство, чтобы попытаться настроиться на лучший лад. Таким образом, я не дулась на скамейке вдали от толпы, но и могла побыть одна. Возвышающиеся стебли кукурузы шептали секреты под дуновением ветерка, а тусклый солнечный свет рисовал жуткие тени на узких тропинках. Это было идеальное убежище от шума и невысказанной неловкости, которая затянулась на весь вечер.

Три месяца.

Прошло три месяца с тех пор, как мы с Донованом начали встречаться, и этот факт до сих пор не дает мне покоя, когда я думаю об этом. Все началось прямо перед августом, разворачиваясь как сцена из фильма, в котором я никогда не думала, что буду играть.

В старших классах Донован был воплощением крутизны — парень, которого все замечали, тот, кто ходил по коридорам с неприкасаемой уверенностью.

А я, стипендиат-фигурист, вечно находился на задворках, бесшумно скользя по льду вдали от школьной драмы.

Наши миры были похожи на параллельные линии — близкие, но никогда не пересекающиеся. И все же мы были здесь, вопреки всему, вместе. Неверие все еще накатывало на меня волнами; это было загадочно, сюрреалистично.

Почему он выбрал меня? Что он увидел в такой девушке, как я, чего не мог найти в бесчисленных других, которые органично вписывались в его мир?

Каждый день я словно задерживала дыхание, ожидая, что вот-вот упадет другой ботинок. Я наблюдала за ним, за его непринужденным обаянием и загадочным присутствием, и не могла не чувствовать себя кусочком сложной головоломки, которую я не могла разгадать.

Но я никогда, никогда не задавалась этим вопросом.

А вдруг, сделав это, он поймет, что я не то, что ему нужно?

Пробираясь по лабиринту, я вскоре поняла, что не знаю, в каком направлении идти. Шуршание кукурузы и постоянные повороты дезориентировали меня. Во мне поднялась паника, когда я поняла, что заблудился.

Черт.

Меньше всего мне хотелось опозорить Донована, стать той девушкой, которая не может справиться даже с простым лабиринтом на вечеринке. Мысль о том, что он ждет снаружи, становясь все более нетерпеливым и раздраженным с каждой минутой, заставляла мое сердце биться. Теперь мне нужно было не просто найти выход, а доказать, что я могу пройти это испытание, не будучи обузой. Шуршание кукурузы, казалось, насмехалось над моим растущим беспокойством, каждый поворот приводил меня в еще большую неопределенность и усиливал мой страх разочаровать его.

"О, Дэмиен".

"Черт, ты так хорошо чувствуешь себя на моем члене, детка".

Мои щеки стали ярко-красными. Я вырулила налево, надеясь избежать того, что один из игроков не занялся сексом со своей нынешней фавориткой недели. У Дэмиена Синклера была репутация человека, который перебирает девушек так же, как одежду.

Я покачала головой, пытаясь сосредоточиться на том, что делаю: пробраться через лабиринт и не увидеть того, чего нельзя было не увидеть.

Сердце колотилось, и я пробормотала несколько слов под нос. Я не могла отделаться от ощущения уязвимости среди высоких кукурузных стеблей. Я выбрала тропинку наугад и бодро зашагала по ней, надеясь, что она приведет меня к выходу.

Как только мне показалось, что я куда-то иду, я зашла в тупик. Разочарование захлестнуло меня, и я глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. Я повернулася, собираясь повторить свой путь, как вдруг наткнулся на массивную грудь.

Испуганно подняв голову, я оказалась лицом к лицу с самим Адрианом Виндзором. Его темные, напряженные глаза впились в меня. "Заблудились, да?" — спросил он с нотками веселья в голосе.

Я моргнула, почувствовав облегчение и смущение. "Я…" Я сглотнула. Меньше всего мне хотелось заикаться перед ним.

Адриан ухмыльнулся, его задумчивость была еще более ощутимой, чем у Донована, а это о чем-то говорит. Его стоическое лицо оглядело меня с ног до головы, и хотя в его взгляде не было ничего развратного, мне показалось, что он лишил меня одежды и я стою перед ним обнаженная.

"Удивительно, что мой брат выпустил тебя из виду, — пробормотал он.

От него исходила аура загадочной таинственности, которая пугала меня даже спустя столько лет. Он обладал высокой и стройной фигурой и излучал спокойную уверенность в каждом шаге. Его темные ониксовые глаза таили в себе мудрость и знания не по годам, скрывая его тайны и внутреннее беспокойство.

Его длинные волосы цвета воронова крыла ниспадали прямыми локонами, обрамляя лицо с элегантным и неподвластным времени выражением. Его выражение лица было обычно спокойным и собранным. Но за его взглядом скрывался тонкий намек на напряженность, дававший понять, что в нем есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

И так оно и было.

"Кукурузный лабиринт создан для того, чтобы дезориентировать и бросать вызов", — объяснил он, его слова текли плавно, холодно, но шелковисто. "Повороты и изгибы стратегически расположены так, чтобы сбить с толку тех, кто решится войти сюда без четкого чувства направления. Ты должна сосредоточиться на ориентирах и схемах, чтобы найти свой путь". Его губы дрогнули, но он не улыбнулся. "Иногда дело не в месте назначения, а в самом путешествии. Лабиринт учит нас принимать неопределенность и находить красоту в неожиданном".

Он шагнул ближе ко мне. Инстинктивно я сделала шаг назад, задев колючую кукурузу. Между мной и Адрианом сохранялось напряжение, невысказанное, но ощутимое. И тут раздался голос Адриана, такой же низкий и шелковистый, как всегда.

"Знаешь, — начал он, и в его тоне чувствовалась тревожная тяжесть, — несколько лет назад здесь, в этом кукурузном лабиринте, произошло убийство".

Я взглянула на него, заинтригованная и слегка ошарашенная внезапной переменой в разговоре. "Убийство? В кукурузном лабиринте?"

Адриан кивнул, выражение его лица стало серьезным. "Да. Это был человек, настолько одержимый своей жертвой, что он построил этот самый лабиринт, чтобы держать ее в ловушке". Он сделал еще один шаг ко мне, но мне некуда было двигаться. "Он сказал ей, что если она найдет выход, то сможет освободиться. Но если она не сможет, то будет принадлежать ему вечно". Она была студенткой из Крествуда, а он — ее профессором".

От его слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь, и я не могла отделаться от чувства предчувствия. История звучала как мрачная, извращенная история об одержимости и пленении, такая, что может преследовать в кошмарах.

"Студентка, запертая в этих самых кукурузных стеблях, должна была пройти лабиринт, ища выход, в то время как ее мучитель наблюдал за ней, ожидая, когда она станет его призом", — продолжил он. "Говорят, что после этого лабиринт уже никогда не был прежним".

Я не могла не оглядеться вокруг с вновь обретенным чувством тревоги. Некогда красивый и безмятежный кукурузный лабиринт приобрел зловещий вид, словно темная история его прошлого хранилась в шелестящих кукурузных стеблях.

"Она выбралась?" прошептала я. Так долго он со мной не разговаривал, может быть, за все время, что я его знаю. Я не знала, почему он вдруг заговорил со мной. Я могла бы списать это на алкоголь, но я знала, что Адриан не пьет, и я не чувствовала запаха алкоголя в его дыхании. "Она была свободна?"

Загадочная улыбка Адриана стала еще глубже, и он посмотрел на меня, его темные глаза блестели. "Это интересный вопрос", — ответил он низким, загадочным тоном. "Видите ли, она никогда не стремилась к свободе. Она хотела, чтобы за ней гнались, чтобы она чувствовала азарт охоты. Именно погоня держала ее в плену, а не сам лабиринт".

От его слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь, и я почувствовала странную смесь восхищения и опасения. Почему мне казалось, что он говорит не только о девушке и ее охотнике?

Адриан придвинулся ближе, его присутствие снова переполнило мое личное пространство, и я не могла не отреагировать на это. Сердце заколотилось, и я встретила его напряженный взгляд. Его близость одновременно нервировала и возбуждала, как будто меня втянули в опасную игру, которой я не могла сопротивляться.

В этот момент я почувствовала себя частью той самой истории, которую он рассказал, попав в лабиринт тайн и притяжения, а Адриан был пленительной фигурой, которая держала ключ к интриге.

Что было неправильно.

Определенно, определенно неправильно.

"Откуда ты знаешь?" спросила я.

Адриан протянул руку и закрутил прядь розовых волос у меня за ухом. Я ненавидела, когда по моей коже бежали мурашки. "Я знаю его", — сказал он. "Он принадлежит к семье Вульф".

"Вульф?" спросила я. "Как Лиам?"

"Скорее его двоюродные братья".

Слова Адриана повисли в воздухе, а его присутствие было так близко от меня, что я втянулась в его напряженный взгляд, чувствуя себя на краю чего-то неизведанного и необъяснимого. Я почти не замечала окружающего мира, теряя себя в магнетическом притяжении его присутствия.

Это было опасно.

"Сиенна!" Голос Донована прорезал дымку, выведя меня из транса. Я повернулась, пытаясь найти Донована, но тут Адриан улыбнулся, снова привлекая мое внимание.

"Похоже, твой рыцарь в сияющих доспехах прибыл", — заметил он, в его голосе прозвучали нотки веселья. "А может, он всегда знал, что тебя нет, и ему было все равно. Иногда решение находится прямо перед нашими глазами, но мы слишком ослеплены страхом, чтобы увидеть его. Надеюсь, ты выберешься из лабиринта раньше, чем он заберет и тебя".

С этими загадочными словами Адриан повернулся и пошел прочь, исчезая в тени кукурузного лабиринта, оставляя меня в состоянии недоумения и интриги.

Я моргнула и, когда Донован, нахмурившись, дошел до меня, поняла всю абсурдность ситуации. Выход из лабиринта все это время был прямо передо мной, и я дал волю своему воображению, позволив себе окунуться в таинственность и притягательность этой ночи.

"Где, черт возьми, ты была?" спросил Донован, сведя брови вместе. "Я везде тебя искал. Пойдем. Они играют в "Семь минут на небесах". Я думаю, мы сыграем в игру и уйдем, как ты и хотела, хорошо?"

Когда Донован обнял меня, я не могла не рассмеяться над своей глупостью, чувствуя одновременно смущение и облегчение. Чары, наложенные на меня Адрианом, постепенно исчезали, и я поняла, что иногда ответы на вопросы оказываются проще, чем мы думали.

Но мысль об Адриане, о том, что я слышу его богатый баритон, о том, как он близок, доказывала, что есть вещи, которые я никогда не смогу решить. А может, я и не хотела этого.

2

Адриан

Чертов Донован.

Привести ее на мою вечеринку — это была намеренная провокация.

Три года я устраивал это ежегодное мероприятие в "Холлоус-Харвест" — праздник, который был для меня скорее обязанностью, чем праздником.

Я ненавидел эти вечеринки, громкую музыку, принудительное товарищество, даже связь с товарищами по команде казалась мне поверхностной. И все же я из года в год изображал любезного хозяина, маскируя свое презрение отработанным, стоическим выражением лица. Это была шарада, необходимый спектакль в игре видимости, в которую мы играли в Академии Крествуд.

Но Донован… он прекрасно понимал, что делает, приводя Сиенну сюда. Это было не просто случайное свидание, это было послание, четкое заявление. Он выставлял напоказ тот факт, что у него есть нечто, чего я желаю, нечто недосягаемое для меня — она.

Эта мысль грызла меня, как зуд, который я не мог почесать. Несмотря на смех и разговоры вокруг, я чувствовал себя изолированным, мое внимание постоянно перемещалось туда, где Сиенна и Донован смешивались с гостями.

Наблюдая за ними, какая-то часть меня хотела нарушить их маленький фасад, разрушить иллюзию их идеального вечера. Но я сдержался, сохраняя спокойствие.

Последнее, что я собирался сделать, это признаться, что хочу ее… даже если Донован знал об этом. Как только я проявлю хоть малейшую уязвимость, он победит, а я не хотел позволить ему победить.

Октябрьская ночь в "Холлоус-Харвест" была симфонией осенних красок под лунным небом. Когда я выходил из кукурузного лабиринта, хрустящий осенний воздух окутывал меня ледяными объятиями, одновременно непрошеными и знакомыми. Земля под моими ногами была усыпана опавшими листьями, их края закручивались, а цвета блекли, создавая мозаику из оранжевых, красных и коричневых оттенков. Над головой мягко покачивались скелетные ветви деревьев, их листья шелестели, словно шепча секреты. Вдалеке слышались слабые звуки смеха и музыки с вечеринки, сменяясь тихим, почти жутким спокойствием ночи.

Дорожка к дому с привидениями была тускло освещена, фонари мерцали и отбрасывали длинные тени на землю. Вдоль дороги стояли тыквы разных размеров и форм, их вырезанные лица — от причудливо улыбающихся до гротескно гримасничающих — освещались изнутри мерцающими свечами. Жутковатое свечение придавало окружению потустороннюю атмосферу. Время от времени налетал порыв ветра, пробирая до дрожи деревья и шелестя кукурузными стеблями, которые стояли высоко и зловеще, а их высохшие листья шептали секреты осенней ночи.

Когда я приблизился к дому с привидениями, атмосфера сменилась с безмятежной осенней ночи на атмосферу тонкой энергии и предвкушения. Впереди вырисовывалось строение, фасад которого был украшен так, чтобы вызывать одновременно страх и восхищение. Тени плясали по его поверхности, создавая впечатление, что сам дом живет зловещими намерениями. Снаружи собрались несколько моих товарищей по команде, каждый из которых был погружен в свой собственный мир.

Лиам Вулф прислонился к деревянному забору, его внимание было полностью поглощено романтическим романом, что резко контрастировало с обстановкой Хэллоуина. Он держал зажженную сигарету между пальцами, и ее дым вился в ночном воздухе. За его непринужденным фасадом чувствовалось отстраненное хладнокровие и необъяснимая глубина. Его глаза, изредка поднимавшиеся от страниц, казалось, вбирали в себя все и ничего не выдавали.

"…Вы собираетесь играть?" — с надеждой спросил женский голос.

"Возможно".

Майкл Картер разговаривал с девушкой, которая, казалось, была ему очень симпатична. Он слушал ее с вежливым вниманием, но в его ясных и сосредоточенных глазах не было ни малейшего интереса. Его поведение было спокойным и уравновешенным, а светлые волосы и очаровательная внешность давали ему повод для интереса. В нем чувствовалась скрытая сила, спокойная уверенность, которую он носил так же непринужденно, как и свой пиджак.

Эрен Мерсер усмехнулся, закатив свои ярко-зеленые глаза. Он стоял немного в стороне от остальных, его поза была напряженной, а руки глубоко засунуты в карманы. Его выражение лица выражало раздражение, брови были нахмурены, как будто он задумался или был раздражен происходящим. Я был с ним солидарен, хотя это было единственное сходство между нами двумя. От него исходила явная напряженность, целеустремленность и некая беспокойная энергия, которая, казалось, не соответствовала праздничной обстановке.

"Если вы не хотите здесь находиться, — огрызнулась другая девушка, — можете уйти".

Эрен сузил глаза, но ничего не сказал. Вместо этого он продолжал стоять и смотреть.

В стороне Генри Мэтерс потягивал воду, его глаза осматривали сцену спокойным, размеренным взглядом. Он стоял высокий и собранный, его физическое присутствие приковывало к себе внимание, излучая силу и спокойный авторитет. Он казался совершенно спокойным, его не трогали ни хаос вечеринки, ни ночная прохлада.

"Где твоя сестра, Мэтерс?"

Глаза Дэмиена Синклера поймали мой взгляд, и он ухмыльнулся — в этом знающем взгляде было много невысказанных слов. Его внешность была поразительной, с намеком на царственное высокомерие. В нем было определенное очарование, харизма, которая была столь же магнетической, сколь и опасной. Потому что в Дэмиене была опасная тьма… и время от времени, когда дела дома шли плохо, он находил способ выпустить ее наружу.

"Все еще трахаешься с Кеннеди?"

Генри сжал челюсти и бутылку с водой.

"Кто бы мог подумать, что все, что тебе нужно сделать, чтобы завоевать ее, это записать ее…"

"Хватит", — сказал я, не пытаясь скрыть свое отвращение. Я был не очень согласен с тем, как Леви Кеннеди заманил в ловушку младшую сестру Генри, но благодаря тому, что его мать опубликовала видеозаписи их совместного времяпрепровождения, об этом знали все.

Сказать, что Генри был в ярости, значит преуменьшить.

Однако им с Кеннеди удалось все уладить, потому что по мере того, как тренер увеличивал количество тренировок, недовольство уменьшалось.

"Черт, может, уже начнем?" спросил Дэмиен.

В этот момент появились Донован и Сиенна. Я старался не пялиться, но это было трудно. Его рука обвилась вокруг ее плеча, и он прижался к ней, о чем-то разговаривая. В ее зеленых глазах промелькнуло сопротивление — она не хотела делать то, о чем он говорил, но она согласилась.

Потому что, конечно же, она согласилась бы.

Сиенна Робертс всегда была такой идеальной девушкой для моего брата.

Это было жалко.

И раздражало.

"Да", — сказал я, отводя взгляд. "Ты знаешь правила. Тот, на кого упадет бутылка, должен зайти в дом с привидениями на семь минут".

"Все, что угодно", — сказал Дэмиен.

Некоторые девушки захихикали.

Я воздержался от того, чтобы закатить глаза.

Лиам даже не поднял глаз от своей книги.

"Кто первый?" спросил я.

"Пусть Картер идет". Дэмиен кивнул в сторону Майкла. "Поскольку Кеннеди здесь нет, чтобы занять место номер один, пусть идет номер 2".

Пока я наблюдал за ходом игры "Семь минут в раю", с каждым вращением бутылки в моем животе завязывался узел напряжения. Мои глаза невольно притягивались к Сиенне, и каждый раз, когда бутылка хоть немного приближалась к ней, мое сердце непроизвольно замирало. Сама мысль о том, что ее выбрали, что ей придется войти в дом с привидениями с кем-то, особенно с Донованом, вызывала во мне прилив дискомфорта. Это была не просто ревность или неприятие того, что она может быть с кем-то другим; это было глубже, сложнее. Мысль о том, что она находится в таком уязвимом, интимном месте, даже если это всего лишь игра, грызла меня, тревожила так, что я не мог до конца сформулировать.

Если кто-то и мог оставить ее уязвимой, то это был я.

Смех и нервное ожидание других участников игры казались далекими, фоновым шумом для внутреннего смятения, которое я испытывал. Каждый поворот бутылки, каждый раунд хихиканья и шепота только усиливал чувство безысходности.

А потом настала очередь Сиенны.

Ее пальцы слегка дрожали, когда она вращала бутылку. Время, казалось, замедлилось, пока она вращала бутылку, и наконец остановилось, безошибочно указывая на… меня.

Мое сердце сжалось, но не от волнения, а от сложного клубка эмоций, которые я не мог расшифровать.

Прежде чем реальность ситуации успела до конца проясниться, голос Донована прорезал напряжение. "Ты не должна заходить", — сказал он Сиенне, его тон был защитным, но в то же время в нем слышалась нотка раздражения.

"В чем проблема, малыш Виндзор?" спросил Дэмиен, наклонив голову. Засос на его шее практически сиял в лунном свете. "Ты не хочешь играть теперь, когда твоя подружка закрутилась? Так не пойдет". Его слова словно повисли в воздухе, как вызов, который никто не мог проигнорировать.

Я посмотрела на Донована: его глаза предостерегающе мигали в сторону Сиенны, словно обвиняя ее в том, что она закрутилась.

Шагнув вперед, я протянул Сиенне руку, пытаясь разрядить обстановку. "Не волнуйся, Донован, — сказал я, мой голос был спокойным, но твердым. "Разве ты не доверяешь мне Сиенну?"

Его ответом было прямое: "Нет". Он был четким, решительным и наполненным эмоциями, которые я не мог определить.

Глаза Сиенны мелькали между Донованом и мной, ища совета, решения. Ее нерешительность, неуверенный взгляд расстраивали меня. Почему она должна была смотреть на него в поисках одобрения?

Донован, однако, отвернулся, нахмурившись.

После минутной паузы Сиенна положила свою руку на мою. Я чувствовал легкую дрожь от ее прикосновения, когда она позволила мне повести ее в сторону дома с привидениями. Я остро ощущал все взгляды на нас, шепот, догадки.

Когда мы вошли в дом с привидениями, атмосфера ощутимо изменилась. Воздух стал прохладнее, в нем ощущался затхлый запах старых, нетронутых помещений. Тусклое освещение отбрасывало жуткие тени на стены, которые были украшены макабрическими декорациями — фальшивой паутиной, призрачными фигурами и случайным движением, заставляющим сомневаться в реальности происходящего. Была даже комната с сотней зеркал. Узкая дорожка была усыпана мерцающими лампочками, которые едва освещали путь и усиливали чувство предчувствия, которое, казалось, витало за каждым углом.

Я чувствовал напряжение в теле Сиенны, пока мы углублялись в темноту. Ее шаги были нерешительными, что резко контрастировало с ее обычной уверенной походкой. Чувствуя ее дискомфорт, я осторожно положил руку ей на спину — жест, призванный скорее направлять, чем запугивать. Скованность ее позы была очевидна, и я остро ощущал каждое ее движение, каждый вздох.

Неожиданно она повернулась ко мне, ее голос едва ли был выше шепота в мрачном пространстве дома с привидениями. "Я не собираюсь ничего с тобой делать", — сказала она твердым тоном. Но в ее словах прозвучала уязвимость, которую она редко демонстрировала, и я это уловил.

Я не смог удержаться от мягкой, циничной усмешки. "Я знаю", — ответил я, мой голос был низким и ровным. "Ты такая хорошая девочка для Донована, не так ли, Сиенна?" Слова покинули мой рот прежде, чем я успел их остановить, наполненные презрением. "На самом деле это довольно… разочаровывает".

"Разочаровывает? Я не понимаю". На ее лице отразилось замешательство.

Я на мгновение отвел взгляд. "Конечно, нет", — пробормотал я. Я снова повернулся к ней лицом, тусклый свет отбрасывал тени на ее лицо. "Ты забываешь, Сиенна, что ты выросла с нами обоими, а не только с Донованом. То, что я был старше, не значит, что я забыл". Несмотря на темноту дома с привидениями, я пристально смотрела на нее. "Я помню вздорную девчонку, которая однажды летом погналась за мальчишкой Нэшем после того, как он опрокинул мой шахматный набор".

Ее глаза расширились от удивления. "Ты помнишь это?"

Я прижал ее к себе, не отводя взгляда. "Я помню все. Вот почему так… досадно видеть оболочку той девушки, которой ты была раньше, и все потому, что ты с моим братом".

Сиенна отвела взгляд, ее голос едва слышно шептал. "Я не понимаю, о чем ты говоришь".

"Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю". Я огрызнулся, придвигаясь к ней ближе в удушливой темноте, достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от ее тела. Я был рад, что она не отступила, что в ней еще осталась часть того огня. "Раньше ты была дикой и безрассудной. Как ты думаешь, почему ты получила стипендию за свое фигурное катание? Потому что ты катаешься так же, как и раньше… пока вдруг не забыла, кто ты есть, и не превратилась в жалкую угодницу людей".

"Конечно, все изменилось", — ответила Сиенна, как будто ответ был самым очевидным в мире. "Я выросла. Я поняла, что у вас с Донованом совсем другая жизнь, чем у меня. Моя мать работала на твою мать, а после того как она…" Ее голос дрогнул, она не смогла закончить. "Ваша семья была достаточно добра, чтобы оставить ее на работе. Но как только мы закончили начальную школу, все изменилось для всех нас. Я училась в подготовительной школе только благодаря стипендии, а на коньках я хорошо каталась только потому, что вы разрешили мне пользоваться вашим частным катком на заднем дворе. Катки на заднем дворе — это ненормально, Эдриан. У вас обоих есть репутация, и у меня тоже. Я не могла продолжать быть… дикой… Я должна была быть более внимательной к тому, как я отражаю вас обоих".

"И поэтому Донован избегал тебя со средней школы?" отметил я, не в силах скрыть горечь в своем голосе. "Даже в старших классах он не хотел иметь с тобой ничего общего. И ты беспокоишься о том, как ты отражаешься на нем? Неужели у тебя нет гордости за свои достоинства?"

Сиенна отвела взгляд, в ее голосе прозвучали нотки покорности. "Я не могу винить его за это", — вздохнула она. "По сравнению с другими девушками, которые пришли из того же места, что и вы обое…"

"Прекрати", — резко оборвал я ее. "Перестань врать себе". Мой взгляд упал на ее губы, и меня охватило внезапное желание. Я наклонился к ней, мой голос стал шепотом, полным намерения. "Я могу поцеловать тебя прямо сейчас так, что ты забудешь обо всем остальном, включая моего брата. Чтобы ты поняла, что ты гораздо сильнее, чем думаешь".

Ее глаза расширились от шока, но она не отступила, ее вызов был по-прежнему ясен.

"Я могу поцеловать тебя так, как ты раньше — дико и безрассудно", — продолжал я, проводя большим пальцем по ее нижней губе и приближая свое лицо к ее лицу. "Я могу погубить тебя для любого другого, особенно для него".

Ее глаза опустились к моему рту, и там было… внимание.

Желание.

Она тоже этого хотела.

Но в этот момент дверь распахнулась: "Семь минут истекли", — сказал Донован, и его голос эхом разнесся по комнате. "Пойдем, Сиенна".

Она покачала головой, отстраняясь от меня.

Я не смотрел, как она уходит.

Да и не нужно было.

Она все еще была той огненной девушкой, что и раньше. Я видел это в ее глазах.

Я видел, как она была заинтригована мыслью о том, чтобы поцеловать меня.

И я сделал бы все, что в моих силах, чтобы она стала моей, чего бы мне это ни стоило.

3

Сиенна

Рука Донована крепко обхватила мою руку, вытаскивая меня из дома с привидениями с силой, не оставляющей места для протеста. Как только мы вышли на улицу, по моему телу пробежал холодок, но что тому виной — хрустящий осенний воздух или тяжесть взгляда, обращенного на меня, — я не знала. Смущение, охватившее меня, не было похоже ни на что, что я когда-либо чувствовала. Я была уверена, что мое лицо было таким же красным, как и волосы, и внезапно поблагодарила себя за то, что уже стемнело. Дом с привидениями, игра, Адриан — все это было как в тумане, в вихре решений, которые я не могла осознать.

Я чувствовала тяжесть обвиняющего взгляда Донована, даже не глядя на него. Этот взгляд, казалось, пронизывал меня насквозь, наполненный невысказанными вопросами и подозрениями. В этот момент под его пристальным взглядом на меня накатила волна вины, тяжелая и удушающая. Игривая атмосфера вечеринки теперь казалась гнетущей.

Я остро ощущала на себе взгляды других гостей, их едва уловимые перешептывания, когда мы выходили из темноты дома с привидениями. В воздухе витала атмосфера осуждения, и я чувствовала себя маленькой и незащищенной, чего никак не ожидала, когда согласилась играть в эту, казалось бы, невинную игру.

В голове проносились мысли и страхи: не нанесла ли я непоправимый вред тому, что было у нас с Донованом? Мысль о том, что мои действия в доме с привидениями с Адрианом, пусть и невинные, могли передать Доновану что-то другое, мучила меня. Я хотела бы объяснить, сказать ему, что мое решение пойти с Адрианом было не таким, каким казалось, что я просто не хотела ставить его в неловкое положение.

Но слова не шли, застревая в узле тревоги в горле.

Мне не следовало соглашаться идти в тот дом с Адрианом. Я даже не знала, почему согласилась на это. Меня тянуло побыть одной, сделать что-то, чего, как я знала, делать не следовало, но это было нечто большее. Это было и желание не разочаровать Донована, быть частью игры, в которую он хотел играть. Но теперь, когда меня вели прочь, я поняла, насколько это было ошибкой.

Когда мы снова подошли к группе, я была в замешательстве. "Я думала, мы уходим", — пробормотала я.

Брови Донована нахмурились в замешательстве. "Зачем нам уходить?" — спросил он. "У тебя была своя очередь. Теперь моя очередь".

Его слова были как ушат холодной воды, пробудив меня к реальности ситуации. Я застряла в игре, в которую больше не хотела играть, оказавшись между ожиданиями Донована и своими собственными запутавшимися чувствами.

"Ничего не случилось", — пролепетала я. Мой голос прозвучал более оборонительно, чем я предполагала.

Донован даже не взглянул в мою сторону. "Я не спрашивал", — холодно сказал он, сосредоточившись на игре.

Его отказ больно резанул, резко контрастируя с заверениями, которые я так отчаянно искала. Мне хотелось верить, что его отказ от расспросов продиктован доверием, но в глубине души грызущее сомнение подсказывало мне обратное. Его поведение было жестким, как будто он вымораживал меня.

Я знала его достаточно хорошо, чтобы понять это.

Я сидела, прикусив нижнюю губу и стараясь не расплакаться. Я не хотела выставлять себя на посмешище перед этими людьми. Я не хочу привлекать к себе и Доновану больше внимания, чем уже привлекла.

Он покрутил бутылку в руках, его плечи напряглись, а выражение лица стало нечитаемым. В его позе чувствовалась скованность, и он по-прежнему не смотрел на меня, что убивало меня почти так же сильно, как его молчание. Его взгляд был прикован только к бутылке, крутящейся на полу. Я затаила дыхание. Может быть, она упадет на меня.

Но нет.

В конце концов он остановился и указал на девушку с темно-каштановыми волосами. Она была поразительна, ее изгибы подчеркивал наряд, казавшийся непозволительно откровенным для октябрьской прохлады. Я не могла не удивляться, как она не замерзла, ведь ее верхняя часть не оставляла никаких шансов для воображения.

Когда Донован наконец перевел взгляд с бутылки на девушку, воздух вокруг нас, казалось, стал еще холоднее. Его безразличие было безмолвным посланием, контрастирующим с теми словами, которые он не произносил, оставляя меня наедине с неуверенностью и неуверенностью, которые теперь омрачали наши отношения.

Девушка с темно-каштановыми волосами хихикнула — легкий, кокетливый звук, который, казалось, прозвучал громче, чем должен был. Ее друзья, плотным кольцом окружившие ее, подталкивали и шептались с ней, их волнение едва сдерживалось.

Донован грациозно встал. Он засунул руки в карманы — непринужденный жест, который казался вынужденным. Уверенными шагами он направился к дому с привидениями, спиной к группе и ко мне.

Девушка быстро поднялась на ноги и последовала за ним, ее движения были нетерпеливыми, но при этом она старалась сохранять видимость беззаботности. Вся сцена напоминала хореографический танец, в котором каждый знал свою роль, кроме меня.

"Ну вот, — заметил Дэмиен, в его голосе слышалось веселье. "Это только что стало интересно. Похоже, придется отомстить". Его слова были как спичка для разжигания напряжения в воздухе.

Я попыталась отгородиться от его голоса, чтобы не позволить его словам просочиться в суматоху, которая уже бушевала внутри меня. Но это было трудно. Я невольно проследила за Донованом, когда он скрылся в доме, и мое зрение слегка затуманилось от непролитых слез. Меня охватило чувство беспомощности, глубокая ненависть к игре, к ситуации, ко всему.

Я не должна была идти в дом с привидениями с Адрианом. Это все испортило. Один выбор все испортил. Смех и разговоры вокруг меня превратились в отдаленный гул, а мои мысли были поглощены сожалением и чувством потери, которое я не могла понять.

Часть меня хотела верить, что это просто продолжение игры, что Донован просто следует правилам и ничего больше. Он ведь не стал бы пробовать с ней что-то сделать, правда? Это были всего лишь "Семь минут на небесах", глупая игра, которая не переходила в реальность. То, что мы играли, не означало, что мы собирались изменять друг другу.

Я пыталась успокоить себя этими мыслями, чтобы унять бурю сомнений и страха, бушевавшую внутри меня. Но вид их совместной прогулки, то, как она нетерпеливо следовала за ним, — от этого зрелища я не мог отделаться. Мой взгляд задержался на двери еще долго после того, как она закрылась за ними, и этот образ запечатлелся в моем сознании.

И все же в моем нутре было какое-то затаенное чувство, коварный шепот, который говорил мне, что я не могу быть уверена в том, как поступит Донован, особенно в нынешних обстоятельствах. То, как он смотрел на меня, вернее, избегал смотреть на меня, жесткость в его позе, контролируемый гнев в движениях — все это указывало на нечто большее, чем просто игра. Он мог подумать, что я сделала что-то не так с Адрианом, и это могло быть его способом наказать меня, показать, каково это.

Мысль была невыносимой, но все же она цеплялась за меня, темным облаком омрачая мерцание огней и праздничные декорации вечеринки. Смех и разговоры вокруг меня казались далекими, словно я находилась в пузыре собственных сомнений и страхов, наблюдая за разворачивающейся сценой, которую я не могла контролировать.

Я резко вдохнула, от укуса холодного воздуха едва не задохнулась. Оранжевое сияние от разбросанных фонарей заливало вечеринку мягким, жутким светом, создавая длинные тени и очаги темноты.

Что-то привлекло мое внимание, и я оторвала взгляд от дома с привидениями, чтобы найти Адриана. Он стоял рядом с Лиамом, который, несмотря на тусклый свет, все еще читал свою книгу и, вероятно, не имел ни малейшего представления о том, что происходит. На губах Лиама лениво болталась сигарета, дым поднимался в ночной воздух, смешиваясь с туманом, стелившимся по земле.

Присутствие Адриана рядом с ним разительно отличалось. Он не читал и не участвовал в разговорах, которые кипели вокруг нас. Его внимание было приковано исключительно ко мне. Его глаза цвета грифельного оникса, казалось, пронзали окружающий свет и тень, фиксируясь на мне с интенсивностью, которая была почти осязаемой. В его взгляде было неспокойствие, смесь эмоций, которые трудно было распутать. В нем был гнев — возможно, на меня за то, что я сбежала, на Донована за его реакцию, а может, на легкомысленную игру, которая приняла серьезный оборот. И все же в этой буре эмоций ощущалось несомненное тепло, напоминающее о том напряженном моменте, который мы разделили в доме с привидениями.

Воспоминания о том моменте были яркими и тревожными. Как Адриан наклонился к ней, его тело стало темным силуэтом на фоне мерцающих огней дома с привидениями, его дыхание смешалось с моим. Гулкая атмосфера вечеринки с ее смехом и ропотом, казалось, исчезла, когда я вспомнила, как близко он подошел к тому, чтобы поцеловать меня.

Осознание этого поразило меня — должно быть, Донован увидел что-то в моих глазах, когда я вышла из дома, — мерцание чего-то большего, чем просто невинность.

Может быть… может быть, я заслужила такое отношение Донована. Если я видела его таким, каким он, должно быть, видел меня с Эдрианом…

А Адриан — его брат…

Я ничего не пила и все еще была готова к рвоте.

Дэмиен наклонился ближе, в его бледно-серых глазах смешались любопытство и озорство. "Как ты думаешь, что они там делают?" — спросил он, его глаза блестели в тусклом свете.

Я молчала, не отрывая взгляда от мерцающих теней, отбрасываемых фонарями. Вопрос повис в воздухе, так и оставшись без ответа, но Дэмиен не успокоился.

"Они там уже давно, тебе не кажется?" — спросил он с ноткой инсинуации в голосе.

"Заткнись, Дэмиен, — резко вмешался Адриан, его голос прорезал ночной воздух. В его тоне слышался намек на раздражение, редкая трещина в его обычно спокойной манере поведения.

Девушка, сидевшая на коленях у Дэмиена, посмотрела на меня, в ее глазах читалась жалость, больше похожая на снисходительность. Это действовало мне на нервы, усиливая бурю эмоций, с которой я уже боролась.

Не обращая внимания на упреки Адриана, Дэмиен наклонился ко мне еще ближе. "Как ты думаешь, ты бы узнала, если бы между Донованом и той брюнеткой что-то произошло?" — спросил он низким голосом. "Он бы выглядел по-другому? Может быть, на его шее осталась бы помада или волосы были бы взъерошены. Или, возможно, его одежда будет иметь запах ее духов".

Разочарование нарастало внутри меня, и я не могла больше сдерживаться. "В чем твоя проблема, Дэмиен?" спросила я, в моем голосе прозвучали нотки отчаяния.

Дэмиен бесстрастно пожал плечами, его губы искривились в довольной ухмылке. "У меня нет проблем", — спокойно ответил он. "Мне просто нравится хаос".

"Ты засранец", — пробормотала я.

"Так мне говорили".

Я не знала, что на это ответить, но даже в мерцающем свете на лице Дэмиена было что-то такое. Я не могла этого объяснить. Как будто его беспокоило то, что люди сразу же стали осуждать его, хотя он ничего особенного для этого не сделал.

Но мне должно было что-то привидеться.

Скрип двери дома с привидениями вернул меня к реальности. Донован и брюнетка вышли из дома, вернувшись в свет вечеринки. Мой взгляд сузился, я пристально смотрела на них, пока слова Дэмиена эхом отдавались в моей голове. Могу ли я определить, что что-то случилось?

Какая-то часть меня хотела довериться Доновану и поверить, что ничего не произошло. Однако другой, более сильный голос требовал правды. Донован выглядел как всегда невозмутимым, руки небрежно засунуты в карманы, волосы слегка взъерошены, что не предвещало ничего особенного. По одному лишь его поведению ничего нельзя было сказать.

Я перевела взгляд на брюнетку. Она уже присоединилась к своим друзьям, и их шепот был едва слышен на расстоянии. В ее глазах искрилась невысказанная тайна, и что-то было в ее блеске для губ, возможно, слегка размазанном, и в ее волосах — может быть, они были более растрепанными, чем раньше? Сомнения витали в моей голове, но в глубине души затаенное чувство подсказывало, что я уже знаю правду.

Я снова перевела взгляд на Донована, безмолвно умоляя его сказать что-нибудь, что успокоило бы меня так же, как я его. Он мог бы и не спрашивать, но мне было важно сказать ему, что между мной и Адрианом ничего не было. И, возможно, он сделает то же самое для меня.

"Что?" — спросил он в ответ, его тон ничего не выдавал.

В этот момент мое сердце словно разбилось вдребезги, но я не могла этого показать. Если это наказание за мои поступки, я приму его.

"Я просто готова уйти", — сказала я, мой голос был ровным, несмотря на боль внутри меня.

Я наполовину ожидала, что он будет спорить, заставлять меня терпеть эту ночь еще минуту. Но он кивнул. "Я тоже", — просто сказал он.

Он протянул мне руку — предложение было похоже на оливковую ветвь. Несмотря ни на что, я отчаянно искала хоть какую-то связь, хоть какой-то знак, что между нами еще что-то есть. Я взяла его руку, цепляясь за эту крохотную надежду.

Когда мы уходили, я чувствовала на себе пристальный взгляд, молчаливое, напряженное наблюдение, которое преследовало меня до самой парковки. Мне не нужно было оглядываться через плечо, чтобы понять, что этот взгляд принадлежит Адриану.

4

Адриан

Я не мог вынести их вида.

Но я не мог и отвести взгляд.

Мои губы кривились в усмешке, когда их фигуры постепенно исчезали в тени тыквенного поля "Полая жатва". Ночь была залита мягким янтарным сиянием, а изящные нитяные фонарики, сплетенные в замысловатые узоры, создавали темную и неумолимую ауру.

Без предупреждения во мне закипел гнев. Игра исчезла. Это было мелкое отвлечение, которое меня не интересовало, даже когда они были здесь. Единственная причина, по которой меня это волновало, заключалась в том, что ее спиннинг приземлился на меня.

Образы ухода Сиенны, ее рука в руке Донована, зажгли что-то глубоко внутри меня, что грозило разрушить мое самообладание. Каждый смех, каждое вращение бутылки, каждый шепот вокруг меня, казалось, усиливали ярость внутри меня. Игра продолжалась, но мне было все равно.

Я не мог перестать думать о том, что произошло, о ее лице, когда она оставалась со мной наедине. Во взгляде Сиенны было что-то такое — тепло, искра любопытства. Это была связь, которую мы почти исследовали, путь, который мы почти прошли. Разочарование от того, что мы были так близки к тому, чтобы заполучить ее, но помешала ее непонятная преданность Доновану, сводило с ума. Это было похоже на наблюдение за бродячей собакой, преданной до безобразия, но слишком отчаянно нуждающейся в хозяине, чтобы понять, что ее преданность была неуместной. Ее привязанность к Доновану, слепая и непреклонная, была для меня загадкой, которую я не могла разгадать, противоречием тому пламенному духу, который я помнила с детства.

Почему меня это так волновало? Почему меня беспокоило то, что Сиенна выбрала Донована, привязалась к нему, несмотря ни на что?

Возможно, потому, что она олицетворяла собой единственное преимущество Донована передо мной, единственное завоевание, в котором он преуспел первым.

Это была горькая пилюля, которую нужно было проглотить. Сиенна стала не просто предметом разногласий между мной и Донованом, она стала символом того, чего у меня не было, вызовом негласному соперничеству, которое всегда существовало между нами.

Черт.

Я не мог оторвать от нее глаз, даже когда она исчезла. То, как она уходила с моим братом, запустило что-то первобытное глубоко внутри меня. Она должна была быть моей. Она всегда должна была быть моей.

"Ты пялишься".

Я не стал смотреть на Лиама. Я чувствовал запах его сигарет отсюда. Он был единственным хоккеистом из всех, кого я знал, который мог заниматься спортом и при этом курить без ущерба для своей выносливости.

"Я не знаю, о чем ты говоришь", — ответил я. Я все еще не отводил от нее глаз.

Не мог.

Я продолжал видеть их переплетенные пальцы. Я все время представлял, как ломаю пальцы брата, чтобы он от нее отцепился.

"Хм…" Долго затягивался, пока дым не окрасил черное небо.

"Я слышал, как Дэмиен трахал какую-то девчонку в кукурузном лабиринте", — сказал я.

"О, хорошо", — ответил он своим обычным безразличным тоном. "Как раз то, что нам нужно. Еще один скандал с сексуальными домогательствами. Как будто нашу команду и так не ненавидят".

"Ты знаешь, где Мэтерс?" спросил я.

Я не думал, что мой брат будет визжать от каждого удара костью, но, возможно, это того стоило, если бы я мог его заставить.

"Последнее, что я видел, — это как Картер выводил его из дома с привидениями", — ответил Лиам. "Полагаю, они с Дэмиеном соревнуются в том, кто получит больше меток сегодня".

"Это начало сезона".

Когда они наконец исчезли, я отвёл взгляд, чтобы посмотреть на вратаря. О мастерстве Лиама на льду ходили легенды, как и о его загадочной манере поведения. При росте метр восемьдесят пять его худощавая и атлетичная фигура была обманчиво непритязательной. Но стоило ему выйти на каток, как его истинное мастерство становилось очевидным.

И это умение легко переходило в трах с женщинами, просто он был более сдержан в этом, чем Дэмиен и Эрен Мерсер. Я думал, что его это не так сильно волнует, учитывая, что он и его девушка расстались прошлым летом, но я ошибался. Он снова принялся за дело, как будто никогда и не останавливался.

Лиам не был обманщиком. Как только он вступал в отношения, если вообще вступал, его верность была непоколебимой.

С наступлением вечера вечеринка пошла на убыль. Яркая энергия, которая оживляла вечер, подпитываемая смехом, флиртом и трепетом праздника, постепенно перешла в сдержанное спокойствие.

Я был рад этому. Может, это и была моя вечеринка, но это не значит, что мне нравилось на ней присутствовать.

Один за другим гости уходили, их голоса и шаги растворялись в прохладной октябрьской ночи. Фонари, отбрасывавшие теплый, манящий свет, теперь мягко мерцали в уменьшающейся толпе, их свет отражался от пустынных мест, где когда-то собирались группы.

"Адриан наконец-то нашел себе пизду, чтобы позвать домой сегодня вечером?" спросил Дэмиен. Его светлые волосы были в беспорядке, и от него воняло телесными жидкостями и кукурузными стеблями. Я даже не знаю, сколько раз на него падала бутылка во время игры. "Мне показалось, что я видел тебя с тем третьекурсником".

"Твоя мама сегодня занята, к сожалению", — сказал я.

"Шутки про мать?" спросил Лиам, делая очередную затяжку сигареты. "От тебя?"

"У меня слишком много забот", — сказал я со вздохом.

"Да." Дэмиен ухмыльнулся. "Например, о той штуке, которую твой брат принес с собой, а? Думаешь, он уже трахнул ее? Потому что я бы без проблем уломал такую".

"Отвали", — пробормотал я.

"Только если я заберу ее с собой", — сказал Дэмиен. "А ты что думаешь, Виндзор? Думаешь, она вернется к твоему младшему брату и трахнет его? Так отчаянно желая убедиться, что она единственная сучка в его жизни? Чего бы я только не отдал, чтобы иметь такую преданную пизду…"

"Заткнись, Дэмиен", — сказал Лиам, поднимая голову от книги.

Если бы Лиам ничего не сказал, я бы разбил лицо Дэмиену.

Лиам, вероятно, тоже это знал.

Дэмиен умел нажимать на нужные кнопки, получая извращенный кайф от вызывания реакции. Обычно я гордилась тем, что сохраняю стоическое самообладание, но Дэмиен почти разгадал это, причем без особых усилий.

Мне нужно было выбросить Сиенну из головы. Это было очевидно. Мне нужно было отвлечься, что-то, что угодно, чтобы разорвать круг терзавших меня мыслей.

Дэмьен обратил внимание на Генри Мэтерса. "Эй, Мэтерс, где та девушка, к которой ты собираешься приковать себя на всю оставшуюся жизнь?" — спросил он с ухмылкой. "Разве я не видел ее в White Out с одним из футболистов? Высокий? Блондин?"

Глаза Генри сузились, на лице промелькнуло раздражение, но он остался невозмутим. "Может, тебе стоит подумать о браке по расчету", — холодно ответил он. "Это единственный способ связать себя с тобой".

Смех Дэмиена был резким, почти издевательским. "Я — Синклер", — похвастался он. "Я могу завести гарем, если захочу." Он поднял еще одну бутылку, нераспечатанную. "Эта вечеринка наскучила. Пойду-ка я найду себе настоящее развлечение".

Хорошее, блядь, избавление.

"Жаль, что мне не удалось увидеть Кеннеди и его девушку", — добавил Дэмиен, на мгновение задержав взгляд на Генри. "Я бы попросил устроить шоу".

Прежде чем Генри успел отреагировать и броситься на Дэмиена, вмешался Майкл, его вмешательство было своевременным и необходимым. "Я прослежу, чтобы Дэмиен добрался до дома в целости и сохранности", — сказал он.

"Гребаный бойскаут", — пробормотал Дэмиен, но не стал спорить.

"Гребаный Синклер", — пробормотал Эрен, следуя за ними.

Лиам оглянулся на меня, в его глазах мелькнуло любопытство, когда остатки вечеринки ушли на задний план. "И что ты теперь собираешься делать?" — спросил он.

Я медленно вздохнул, чувствуя тяжесть событий этой ночи. "Найдите кого-нибудь, кого угодно", — сказал я с чувством покорности. "А потом спать". Это был простой план, побег от спутанных эмоций и разочарований, которые этот вечер всколыхнул во мне.

Лиам ухмыльнулся моему ответу, в его глазах появился понимающий взгляд, но он молчал, просто перелистывая страницу в своей книге.

"А ты?" спросил я, переключая внимание. "Твой отец все еще злится из-за того, что Лили все бросила?"

"Не так сильно, как из-за Сойера", — ответил Лиам, затягиваясь сигаретой. Он действительно был мастером по отмазыванию. "Судя по всему, он явился на утреннюю тренировку с похмелья, а в другой раз его застали трахающимся с двумя девушками в раздевалке. Я не удивлюсь, если Лейкшор выгонит его из команды. И если это случится, дядя Александр нанесет визит, а этого никто не хочет".

Александр Вулф был не из тех, с кем стоит возиться. Не тогда, когда он управлял синдикатом и имел в заднем кармане Осень Брук.

"А это не повлияет на его контракт с "Пиратами"?" поинтересовался я, искренне любопытствуя о последствиях.

Лиам утвердительно кивнул, из его губ вырвалось облачко дыма.

"Мэтерс навела на него порчу, не так ли?" подумал я.

Лиам снова ухмыльнулся. "Но он заслужил это", — сказал он с ноткой удовлетворения в голосе. "Он слишком высокомерен для своего собственного блага. Думает, что то, что он Вульф и его задрафтовали действующие чемпионы Кубка Стэнли, делает его каким-то богом. Правда в том, что его никогда раньше не отвергали".

"Как ты думаешь, у него действительно были к ней чувства?" не мог не спросить я.

Лиам сделал паузу, закрыв книгу и глядя в ночь. "Нет", — наконец сказал он, в его голосе прозвучала нотка уверенности. "Но я думаю, что в глубине души ему нравится идея сблизиться с кем-то, иметь кого-то, к кому можно вернуться домой, кого можно любить безоговорочно. Он думал, что с ней у него это будет. Конечно, он также думал, что сможет трахаться с кем захочет без последствий. Но так не бывает. Если он хочет таких обязательств, он должен быть кем-то, кто этого достоин".

Слова Лиама показались мне более пронзительными, чем я ожидала, в них прозвучала истина, выходящая за рамки ситуации с Сойером.

"Увидимся завтра", — сказал я.

"Завтра". Он снова открыл книгу.

Я обследовала уменьшающуюся толпу, ища тело, в котором я могла бы потерять себя. При нормальных обстоятельствах мои стандарты были высоки, настолько высоки, что иногда я обходилась без секса, потому что не могла найти кого-то, кто им соответствовал.

Но это были не обычные обстоятельства.

Наконец мои глаза заметили потенциальную цель. Там, задерживаясь у края света, отбрасываемого мерцающими фонарями, стояла девушка. Она озиралась по сторонам, похоже, не решаясь остаться или уйти.

Я даже не стал думать об этом, зная, что отговорю себя, если представится такая возможность. Вместо этого я подошел к ней.

"Привет", — сказал я. "Еще не готова закончить на ночь?"

Она подняла голову, в ее глазах мелькнул намек на удивление, которое быстро сменилось осторожным интересом. "Меня можно убедить в обратном", — ответила она.

Она уже делала это раньше.

Хорошо.

Мне не нужно было беспокоиться о том, что она станет слишком навязчивой.

"Давайте уйдем отсюда", — сказал я. Она знала, кто я такой. Мне не нужно было добиваться ее расположения. "У меня есть квартира недалеко от кампуса". Это было прямое приглашение, которое несло в себе невысказанное понимание.

Она на мгновение замешкалась, затем кивнула, и в ее чертах мелькнуло волнение.

Вместе мы ушли от остатков вечеринки, оставив за собой мерцающие огни, шепот и отголоски ночи, наполненной драмой и откровениями.

Поездка до моего дома прошла в тишине, каждый из нас погрузился в свои мысли. Прохладный ночной воздух был приятным облегчением после напряженной и жаркой вечеринки. Когда мы подъехали к дому, меня охватило чувство отрешенности. Это был отвлекающий маневр, способ убежать от мыслей о Сиенне и сложной паутины эмоций, которую она сплела вокруг меня. Сегодняшний вечер был для того, чтобы забыть, найти утешение в анонимности мимолетной связи.

Когда я вел ее в свою комнату, я не мог не надеяться, что встречусь с ней. Я знал, что Сиенна где-то в таунхаусе; "Мерседес" Донована в гараже — вот и все. Безрассудная часть меня хотела, чтобы она увидела, чтобы показать ей, что я могу жить дальше, чтобы доказать ей и себе, что я не околдован ее присутствием. Но другая часть, более уязвимая, не хотела, чтобы она видела этот момент слабости. Я не хотел, чтобы она видела, как она довела меня до такого — искать утешения в объятиях другого человека, чтобы просто попытаться забыть ее.

Я чуть было не захлопнул дверь в спальню, хотя бы для того, чтобы заявить о своем присутствии. Но дом был чертовски велик, и что, если…

Что, если они делали то же самое?

Что, если Донован трахает ее прямо сейчас, в моем чертовом доме?

Как будто они этого не делали, — заметил голос. Они живут здесь с начала семестра.

Раздевая незнакомца, я закрыла глаза, пытаясь отрешиться от происходящего.

Но это было бесполезно. За веками я увидел не карие глаза девушки, стоявшей передо мной, а ярко-зеленые глаза Сиенны. Вместо эбеновых волос, по которым бегали мои руки, я представлял себе клубничные светлые, почти розовые локоны, которые преследовали мои мысли.

Чем больше я пытался погрузиться в происходящее здесь, тем больше мой разум предавал меня, возвращая к Сиенне.

Как бы я ни пытался убежать, отвлечься, Сиенна все равно оставалась в моем сознании, незваным, но вездесущим присутствием. Каждое прикосновение, каждый поцелуй служили лишь напоминанием о том, что я пытался забыть, усиливая ее отсутствие, а не стирая его.

И тогда я понял, что, что бы я ни делал, мне никогда от нее не скрыться.

5

Сиенна

Когда мы с Донованом подъехали к таунхаусу, который он делил с братом, меня снова поразило несоответствие между этим миром и моим. И неважно, что я жила в их поместье в Осеннем Бруке, когда росла из-за положения моей матери, я все равно не думала, что когда-нибудь привыкну к этому.

Таунхаус, роскошное двухэтажное здание недалеко от кампуса, свидетельствовал о том, какую жизнь вели братья Виндзоры, — далекую от скромного мира, который я всегда знала. Архитектура была современной и элегантной, с четкими линиями и широкими окнами, которые тепло светились в ночи. Внешний вид дома был выполнен в элегантном стиле: сочетание камня и дерева органично вписывалось в элитный район.

Передний двор таунхауса "Виндзор" был таким же внушительным и элегантным, как и само здание. К дому вела извилистая подъездная дорожка, усаженная аккуратно подстриженными живыми изгородями, изящно извивающимися по обширной территории. Железные ворота, богато украшенные и возвышающиеся, обозначали вход и открывали ухоженный и пышный ландшафт. Сад представлял собой гобелен из ярких цветов и разнообразных текстур: цветущие клумбы, аккуратно подстриженные газоны, стратегически расположенные деревья, обеспечивающие красоту и уединение. Ночью мягкое освещение освещало дорожки и подчеркивало особенности сада, создавая безмятежный свет на всей территории переднего двора. Это открытое пространство стало идеальным введением в роскошь и внимание к деталям, которые определяют резиденцию Windsor.

Это напомнило мне о том, что нужно украсить дом к Хэллоуину. Может, это и не поместье, но я была уверена, что Адриан позволит мне это сделать, несмотря на напряжение между нами. Раньше у него никогда не было проблем с этим.

Зайдя внутрь, я увидела не менее впечатляющий интерьер. Фойе открывалось в просторную гостиную, где на полированных деревянных полах стояли плюшевые диваны, а стены украшали произведения современного искусства. Пространство было безупречно оформлено, каждый предмет мебели и декора говорил об изысканном вкусе и достатке. Слева на верхний этаж вела парадная лестница, перила которой сами по себе являлись произведением искусства. Кухня, видневшаяся из гостиной, была оснащена самой современной техникой и сверкающими столешницами.

Жизнь здесь все еще казалась мне нереальной. Моя стипендия покрывала расходы на обучение и книги, но жилье было совсем другой историей. За возможность остаться здесь я была безмерно благодарна. Это был мир комфорта и роскоши, о котором я даже не мечтала. И все же среди роскоши не покидало ощущение чужака, гостя в мире, который не совсем принадлежит мне. Таунхаус, при всей его красоте и комфорте, был постоянным напоминанием о разных путях, которые мы с Донованом прошли, прежде чем наши жизни переплелись, и в нем постоянно присутствовало ощущение, что я недостойна находиться здесь, что я должна постоянно заслуживать свое место.

И после сегодняшнего вечера я не чувствовала, что хорошо справилась с этой задачей.

Поездка в машине была удушающе тихой, по крайней мере для меня. Каждая попытка завязать разговор замирала в горле, заглушаемая густым воздухом невысказанных слов и неразрешенных чувств.

Пока мы двигались по роскошному интерьеру таунхауса, Донован вел нас к своей комнате, его шаги были целеустремленными и быстрыми.

Я на мгновение замешкалась, а затем последовала за ним, надеясь на какое-то разрешение или хотя бы признание событий этой ночи. Но когда я подошел к его двери, он повернулся, фактически заблокировав вход и заполнив дверной проем своим присутствием.

"Послушай, — начал он, его тон был лишен той теплоты, которой я так жаждала, — я собираюсь принять душ, а потом лечь спать. Завтра у меня раннее занятие, и мне нужно хорошо отдохнуть".

Его слова были холодными и отстраненными, как и он сам, и я старалась не обращать внимания на то, как от них замирает мое сердце. Я стиснула зубы, чтобы сдержать свои эмоции, борясь с желанием спорить или умолять его. Мне так хотелось, чтобы он попросил меня пойти с ним в душ, даже пригласил остаться на ночь.

Но приглашения так и не последовало.

Выдавив из себя улыбку, которая больше походила на гримасу, я выдавила из себя пустое: "Конечно. Спокойной ночи". Мой голос был шепотом покорности, маской, чтобы скрыть боль. Я не хотела, чтобы мои чувства причиняли ему неудобства.

Он ничего не ответил и не поцеловал меня на ночь. Вместо этого он отвернулся, оставив меня стоять на месте и бороться с осознанием того, что он действительно злится на меня.

Мое сердце разрывалось от желания протянуть руку, чтобы словами или прикосновением преодолеть растущую пропасть между нами. Но страх усугубить ситуацию удерживал меня.

Я повернулась, оставив комнату Донована позади, и пошла по элегантному коридору к своей комнате. Проходя мимо, я мельком увидела комнату Адриана, расположенную между комнатой Донована и моей собственной. То, что моя комната не находилась рядом с комнатой Донована, всегда озадачивало меня, но я никогда не высказывала своих мыслей. В конце концов, дом принадлежал Адриану, а я была здесь всего лишь гостьей, благодарной за крышу над головой.

Моя комната, хотя и не была столь величественной, как остальные помещения дома, была удобно обставлена и имела свой собственный шарм. Стены были выкрашены в мягкий, успокаивающий оттенок голубого, дополняющий белую отделку и плюшевый ковер кремового цвета. Центральное место занимала кровать королевского размера, устланная пушистым покрывалом и несколькими подушками. Мебель была подобрана со вкусом и функционально: изящный комод, уютное кресло в углу и небольшой письменный стол у окна, из которого открывался вид на сад. В комнате также стояла скромная книжная полка, заполненная множеством книг и несколькими личными вещами, которые помогали чувствовать себя как дома.

Закрыв дверь, я переоделась в удобную рубашку для сна и пижамные штаны. Несмотря на морозный воздух снаружи, в комнате было тепло и уютно. Я глубоко вздохнула, чувствуя, что события прошедшего вечера давят на меня.

Я забралась в постель и натянул одеяло до подбородка, надеясь, что сон придет быстро и избавит от мыслей, кружащихся в голове. Но неуловимый покой сна оставался недосягаемым. Я ворочался и ворочался, мягкое одеяло и плюшевые подушки не давали мне уверенности, в которой я так отчаянно нуждался. В голове прокручивались события этой ночи, каждое воспоминание сопровождалось тревогой и сожалением.

В какой-то момент до моей комнаты донесся звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Я лежала неподвижно, прислушиваясь, и мне показалось, что я слышу приглушенный звук голосов. Это был голос вернувшегося Адриана, и, судя по слабому шуму, он был не один.

При этой мысли меня охватил неожиданный прилив ревности. Я быстро постаралась подавить ее, решив, что это неожиданное чувство — всего лишь побочный продукт моего конфликта с Донованом. Адриан мог привести домой кого угодно. И он должен. Это был его дом. Если ему нужна компания — хорошо. Он должен ее получить. Меня это не касалось.

Однако, несмотря на это, чувство сдавленности в груди не проходило.

Я пробовала считать, представлять овец, замедлять дыхание — все, о чем я слышала, что должно было помочь уснуть. Что бы я ни делала, сон продолжал ускользать.

Я снова перевернулась в постели, взбивая подушку в тщетной попытке найти удобное положение. Тишина в доме резко контрастировала с вихрем мыслей в моей голове. Каждый малейший звук казался усиленным в этой тишине, каждый скрип и шепот напоминали о том, что я одна, что Донован злится на меня, что, возможно, он даже не хочет, чтобы я была здесь, и просто проявляет вежливость, не говоря мне об этом.

Сон, похоже, не станет моим спасением сегодня ночью.

К черту.

Я сбросила одеяла и решила выпить стакан теплого молока. Этот трюк я еще не пробовала.

Я на цыпочках спустилась на кухню, внимательно следя за тишиной, окутавшей дом. Мне не хотелось будить Донована или привлекать к себе внимание. Добравшись до кухни, я налила себе стакан и сунула его в микроволновку. Когда напиток нагрелся, я сделала большой глоток и уставилась в темноту за окном.

Я не знала, как все исправить.

Мне хотелось поговорить с Донованом, услышать от него, что у нас все в порядке, но я знала, что это не имеет значения. Он не захочет разговаривать, а значит, мне придется справляться с этой тревогой в одиночку.

Допив молоко, я сполоснула стакан и поставила его сушиться на полку, мои движения были механическими, почти медитативными.

Надеюсь, этого было достаточно, чтобы уснуть.

Я поднялась наверх, миновав закрытую дверь Донована и Адриана…

Через дверь доносились приглушенные звуки. Я остановилась, поняв, что она слегка приоткрыта. Я знала, что должна идти прямо в свою комнату, что не мое дело вмешиваться. Но любопытство грызло меня.

А может быть, мне было одиноко, а Доновану, похоже, было все равно.

Я сделала паузу, внутренне размышляя. Я не должна лезть не в свое дело. Я знала это. Но я все равно задержалась.

Рассудив, что это всего лишь минутная слабость, вызванная необходимостью отвлечься от собственных переживаний, я приблизилась к двери.

Всего лишь взгляд.

Быстрый взгляд, чтобы удовлетворить это необъяснимое любопытство, а затем я вернусь в свою комнату.

Сердце бешено колотилось, когда я шагнула вперед, к комнате Адриана. Но я не могла остановиться.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я приоткрыла дверь достаточно широко, чтобы заглянуть внутрь. Комната была тускло освещена единственной лампой на прикроватной тумбочке, отбрасывающей длинные тени, которые плясали по стенам. Мои глаза приспособились к приглушенному свету, открыв передо мной интимную сцену.

В центре комнаты, на кровати "Калифорния Кинг", лежали Адриан и какая-то девушка с вечеринки. Они оба стояли на коленях, полностью обнаженные, и он трахал ее сзади. Его руки крепко обхватывали ее талию, длинные черные волосы каскадом спадали по спине. Она прижалась к нему, их тела сплелись в страстном объятии. Их движения становились все более неистовыми.

Я смотрела, почти застыв, как они двигаются вместе в интимном ритме. Ее голова откинулась назад, обнажив нежную шею, а губы Адриана жадно нашли изгиб ее плеча. В этот момент время словно перестало существовать, и они были поглощены своим собственным миром удовольствия.

Во мне всколыхнулась смесь эмоций, сочетающая ревность и отвращение.

Мне хотелось броситься вон из комнаты, оставить их в момент страсти, но больное любопытство удерживало меня на месте. Я не могла отвести взгляд. Мне не следовало здесь находиться, но я не могла решиться уйти.

Стоя в дверях и наблюдая за движением их тел, я задавалась вопросом о своих собственных мотивах. Злилась ли я из-за того, что они занимались сексом? Потому ли, что это было с кем-то, кто не был мной? Или это был шок от того, что такой интимный момент разыгрывался так близко от меня?

Я наблюдала за тем, как Адриан двигается — его мощное тело в ровном ритме, без колебаний входит и выходит из девушки. Он точно знал, что делает. Он точно знал, какое удовольствие доставляет ей.

Я перевела взгляд на девушку. Ее лицо было искажено в чистом экстазе. Ее глаза закатились, губы разошлись, дыхание стало прерывистым, когда ее настигла кульминация.

Зрелище, представшее передо мной, не было похоже ни на что, что я когда-либо видела вживую. Сильные, тонизированные мышцы Адриана напрягались, когда он входил в женщину, а ее стоны удовольствия эхом разносились по комнате.

Руки Адриана двигались, проводя вверх и вниз по ее бокам, время от времени задевая чувствительную кожу, заставляя ее конвульсивно извиваться под ним. Он точно знал, как нажать на ее кнопки, как отправить ее к новым вершинам наслаждения.

Мое сердце бешено колотилось в груди, и я чувствовал трепет в животе, наблюдая за ними. Это была не просто ревность, поняла я. В интенсивности их траха было что-то неоспоримо… манящее.

Я хотела быть на ее месте.

Донован никогда раньше не заставлял меня так говорить. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

И я хотела этого.

Я хотела почувствовать, каково это.

Стоя на месте, не отрывая взгляда от открывающейся передо мной сцены, я почувствовала, как внутри меня все зашевелилось. Проснулись ощущения, которых я никогда раньше не испытывал. Как будто мое тело наконец-то откликнулось на желания, которые я так долго подавляла.

Я шагнула ближе к двери, чувствуя, как бешено колотится сердце и учащается дыхание, подталкивая себя к тому, чтобы наконец воспользоваться этой возможностью. Мне нужно было увидеть, на что это похоже. Мне нужно было испытать то же удовольствие, что и они.

И все же его лицо выглядело… неподвижным. Незатронутым. Получал ли он от этого удовольствие? Чувствовал ли он что-нибудь вообще? Адриан всегда был стоическим и безэмоциональным… но был ли он таким даже в такой интимный момент, как секс?

"О, Адриан, прямо здесь", — вскрикнула девушка.

Мое лицо покраснело, и я заскулила.

Хныкал.

Я поджала губы, надеясь, что это было не так громко, как прозвучало в тишине.

Но глаза Адриана обратились к моим.

Я ждала, что он закричит, остановится, но он этого не сделал. Он продолжал трахать ее. И все это время его глаза не отрывались от моих.

У меня перехватило дыхание. Я должна был уйти. Меня поймали. Но я была парализована.

Мне нужно было… Мне нужно было видеть, как он кончает.

Мне нужно было, чтобы он смотрел на меня, пока кончает.

Я слышала, как участилось его дыхание, совпадающее с моим. Я хотела, чтобы он смотрел на меня так, как я чувствовала, когда он дергал девушку за талию, как он двигался с таким голодом и желанием. Я хотела, чтобы он так смотрел на меня, чтобы я была нужна ему так же, как она.

Он задвигался быстрее, сильнее. Я слышала влажный звук шлепанья тела о тело, ритмичный шлепок кожи о кожу, который эхом разносился по комнате.

Он был так близко.

Я чувствовала это.

Я не знала как, но чувствовала.

Моя сердцевина пульсировала от желания, от потребности, но я игнорировала свои желания, чтобы наблюдать за ним.

Он был прекрасен.

Я не могла отвести от него взгляд.

"Сиенна".

Мои глаза расширились.

Это было мое имя…?

Мне показалось?

Или это был жар момента, страсть настолько сильная, что она вышла за пределы реальности и стала единым целым с самой сутью нашего существа?

Лицо Адриана исказилось, выражение его лица представляло собой идеальную смесь сырых эмоций и необузданного вожделения. Его глаза были прикованы к моим, взгляд был напряженным, требовательным. Казалось, он потерял контроль над сдерживанием и стал таким, каким был на самом деле.

Чертов зверь.

И я смогла это увидеть.

Я видела его.

Я смотрела, полностью завороженная разыгравшейся передо мной сценой. Я чувствовала, как мое тело отзывается, как бешено колотится сердце и учащается дыхание, подстраиваясь под ритм их траха.

А потом это случилось.

Тело Адриана напряглось, его мышцы напряглись, когда он держал себя глубоко внутри девушки, и он освободился.

Я видела, как его охватило удовлетворение и облегчение, словно он долгое время носил в себе этот груз, и вот, наконец, он отпустил его.

Я была заворожена этим моментом. Я чувствовала, как нарастает мое желание.

Затем, медленно, Адриан отстранился от девушки, и я поняла, что мне нужно идти в свою комнату.

Я не хотела видеть, как он рухнет на нее сверху. Я не хотела видеть, как он заключает ее в свои объятия.

Поспешив в свою комнату и не потрудившись закрыть дверь, чтобы поскорее оказаться в постели, я сказала себе, что это потому, что не хочу вспоминать о том, что с Донованом у меня ничего подобного не было.

Но даже я не могла отрицать правду.

Я не хотела смотреть на то, что случилось потом, потому что не хотела видеть Адриана с кем-то другим.

И я не знала, как к этому относиться.

6

Адриан

Как только я кончил, я отстранился от…

Я даже не мог вспомнить ее имя.

Я стянул презерватив со своего члена, завязал его и бросил в маленькую корзину под столом.

Я никогда не кончал так сильно… очень давно.

Я знал, что это не из-за девушки, которая сейчас заворачивалась в мои простыни. Черт, она была так сосредоточена на своем удовольствии, что не заметила Сиенну, которая стояла в дверях и смотрела, как я трахаю ее.

Хныканье.

Я никогда не забуду, как она хныкала.

Стоя там в ее безразмерной пижаме, с расширенными от желания глазами и раскрасневшимися щеками, я мог легко представить, что трахаю ее.

Я содрогнулся, представив, как ее обнаженное тело прижимается к моему, как ее губы раздвигаются, когда я целую ее шею, а ее стоны заполняют мои уши.

Я хотел быть тем, на кого она смотрела в этот момент, тем, чьи глаза были прикованы к ней, тем, кто заставлял ее испытывать такую страсть.

Но этому не суждено было случиться. Не с тем, как обстояли дела. Я застрял в этой жизни, в этом сексуальном маскараде, пытаясь забыть о единственном человеке, который действительно заставлял меня что-то чувствовать.

Это была опасная игра, в которую я играл, и я знал это.

"Ты идешь спать, Адриан?" — спросила девушка, похлопывая по боку рядом с собой. Как будто у нее было какое-то право приглашать меня в мою собственную постель.

"Тебе нужно уйти", — сказал я.

Она хихикнула, как будто это была какая-то шутка.

Я натянул трусы-боксеры, направился в свою пристроенную ванную и начал принимать душ. Мне нужно было, чтобы она убралась с моего тела. Мне нужно было вымыться.

И немедленно.

"Я серьезно", — сказал я, пристально глядя на нее. "Когда я выйду, я хочу, чтобы ты ушла. Вызови "Убер". Запиши его на мой счет. Просто назови мое имя. У меня там открыт счет. Но тебе нельзя здесь больше находиться".

"Что?" — спросила она. Вскрикнула. "Почему?"

"Я получил то, что хотел", — сказал я. "Вообще-то, нет. Не получил. Я хотел забыть, но…"

Как будто я мог забыть Сиенну.

Особенно когда она наблюдала за мной.

Хотела меня.

Я знал, что она хочет меня.

"Ты такой мудак", — огрызнулась она, вставая с кровати и хватаясь за одежду. "Ты умрешь в одиночестве".

"Возможно", — согласился я.

Я вошел в ванную, тихонько закрыв за собой дверь. Часть меня хотела оставить ее открытой, чтобы заманить Сиенну внутрь, но я знал, что она, скорее всего, уже ушла в свою комнату, смущенная и желанная.

Я мог бы позаботиться об этом.

Я хотел этого.

Черт, я чувствовал, что возбуждаюсь при одной только мысли о ней, обо всем, что я хотел с ней сделать.

Я шагнул в застекленную душевую кабину, ее огромные размеры и высококлассные душевые лейки создавали почти спа-уют.

Горячая вода обдала меня, и мой член зашевелился.

"Блядь", — прошептал я.

Я должен был выводить ее из себя, а не фантазировать о ней.

Но я ничего не мог с собой поделать.

Я закрыл глаза и обхватил член пальцами, и это хныканье разжигало во мне желание к ней. Я хотел заставить ее снова издать этот звук, но на этот раз я хотел быть внутри нее.

Я накачивал свой член, представляя, как Сиенна обхватывает меня ртом, ее губы скользят вверх и вниз по моему стволу. Она перегнулась через край кровати, ее пижамный топ задрался, обнажив задницу. Длинные волосы свисали ей на лицо, мешая видеть. Но она знала, что делает. Она зажала губу между зубами, нежно удерживая ее на месте, пока ее горло двигалось вверх и вниз вокруг меня.

Я застонал, моя рука заскользила вверх и вниз по моему стволу, повторяя ее движения. Она выглядела такой уязвимой, ее глаза были закрыты, а щеки раскраснелись. Я чувствовал себя грязным, скрытным. Но в то же время я чувствовал себя сильным, достаточно сильным, чтобы заставить ее сделать это, достаточно сильным, чтобы она хотела делать это снова и снова.

Моей.

Она была моей.

Но этого было недостаточно.

Я хотел, чтобы она стояла передо мной на коленях, чтобы ее глаза были устремлены на меня, чтобы она глубоко вбирала меня в свое горло.

Я хотел, чтобы она была подо мной, чтобы ее тело напрягалось в ожидании моих толчков, чтобы звуки нашей страсти наполняли комнату.

Я хотел слышать ее хныканье, ее мольбы, когда она умоляла о большем.

Я хотел потерять себя в ней, ощутить жар ее тела, ее вес на мне, вкус ее кожи на моей.

Но это было недостижимо.

Это было нереально.

Это было опасно.

Поэтому я держал все это в голове, спрятал подальше, зарыл глубоко внутри.

Я гладил себя сильнее, быстрее, дыхание становилось резче, сердце колотилось в груди.

Но я не мог кончить.

Не после того, как увидел ее.

Не после того, как увидел, как она смотрит на меня.

"Черт!" прорычал я, ударившись о мраморную стену душевой кабины.

Я выключил воду и обернул полотенце вокруг талии, мой член все еще был твердым.

Когда я вошел в комнату, я был рад, что девушка ушла. Мне нужно было побыть одному. Я был слишком напряжен, слишком неуправляем. Я никому не позволял видеть себя таким, не то что в тот момент, когда я так хорошо контролировал свои эмоции.

Мое внимание привлек негромкий стон.

Я перевел взгляд на стену, которую делил с Сиенной.

Она… она трахалась с Донованом?

Неужели я разогрел ее, чтобы она могла трахнуть его?

Черт, я бы убил его. Я убью его, а ее заставлю смотреть на меня.

Я подошел к своей кровати и встал рядом с ней. Подняв руки, я отодвинул пару книг, чтобы было видно…

Никто не знал, что у меня есть небольшое место, где я могу наблюдать за ней. Обычно я им не пользовался. Но время от времени мне нравилось смотреть, как она спит. Это давало мне чувство… покоя. Что-то незнакомое.

Я знал, что это неправильно, но мне было все равно.

Я должен был видеть, наблюдать за ней так же, как она за мной, только… она не должна была знать.

Вот только… Донована там не было.

На самом деле, с этого ракурса я мало что видел, но… я мог слышать ее.

Шелест одеяла, положение ее ног…

Она прикасалась к себе.

Я широко раскрытыми глазами наблюдал, как она одной рукой поглаживает свою грудь под рубашкой, оттопырив спину от кровати. Моя рука снова потянулась к члену, когда я уперся лбом в стену, так близко, как только мог, наблюдая за ней.

Она тихонько застонала, ее бедра двигались едва заметными волнообразными движениями, рука вычерчивала круги вокруг соска, глаза были закрыты в сосредоточенности. Ее свободная рука скользила по животу, забираясь под пояс брюк, и я представлял, как ее пальцы скользят между складок, дразня и лаская ее ноющую потребность.

Несмотря на себя, я напрягся еще больше, представляя, как ее киска будет обхватывать мой член, как тепло ее тела будет обволакивать меня, как она будет выгибать спину в наслаждении, когда я буду вколачиваться в нее. Но это была лишь тень в темноте, силуэт желания, до которого я не мог дотянуться.

Ее пальцы задвигались быстрее, и по звуку ее дыхания я понял, что она уже близка к этому. Я хотел быть тем, кто заставит ее кончить, почувствовать, как дрожит ее тело, когда она достигает пика своего желания. Я хотел наблюдать, как она смотрит на меня, как развязывается.

"Адриан", — прошептала она. "О, Адриан, да".

Я стиснул зубы, еще крепче сжимая свой член.

Она не имела права вот так называть меня по имени и не ожидать, что что-то произойдет. Мне потребовалось все, чтобы остаться на месте.

Но, черт возьми, я чуть не пошел к ней.

Гребаная Сиенна.

Эрекция пульсировала в штанах, умоляя выпустить ее на свободу. Я хотел только одного: выйти из темноты и взять то, что принадлежит мне по праву.

Она хотела меня.

Это было очевидно.

Я видел это по тому, как двигались ее бедра, как вздымалась ее грудь при неровном дыхании. Я жаждал чувствовать ее под собой, слышать ее мольбы, видеть, как ее лицо искажается от удовольствия, когда я беру ее так, как она даже не мечтала.

Я начал гладить свой член так же, как и в душе, но на этот раз все было по-другому.

На этот раз я мог притворяться, мог наблюдать за ней и делать вид, что она не встречается с моим братом, что она моя.

Чем дольше я наблюдал за ней, тем сильнее становилось мое желание. Дыхание Сиенны стало прерывистым, а ее движения — все более быстрыми и неистовыми. Мысль о том, что она трогает себя, думая обо мне, только подогревала мое возбуждение.

Силуэт ее тела был призрачным зрелищем. Я едва сдерживал себя, но кончать пока не хотел.

Только после того, как это сделает она.

Продолжая гладить себя, я тихо стонал, воображение разжигало мое желание к ней.

"Сиенна, — прошептал я, мой голос звучал жалобно. "Ты не знаешь, что делаешь со мной".

Я продолжал наблюдать за ней, не сводя глаз с ее прикосновений.

Я хотел бы видеть ее блестящие розовые губки, хотел бы наблюдать, как она вводит в себя пальцы. Я хотел увидеть ее красивые розовые соски, твердые и покрасневшие. Но с того места, где я стоял, я мог видеть только ее лицо.

И на данный момент этого было достаточно.

Я затаил дыхание, моя рука двигалась все быстрее и быстрее, подстраиваясь под ритм ее собственных прикосновений. Мне казалось, что я нахожусь рядом с ней, мой член пульсировал с каждым движением ее руки. Ее голова была откинута назад, глаза закрыты, губы слегка приоткрыты, и она тихонько стонала мое имя.

"Адриан, да, вот так, детка", — прошептала она, ее голос был хриплым от удовольствия.

Я почти ощущал сладость ее возбуждения, чувствовал, как ее тело проникает в меня, когда я вхожу в нее, чувствовал, как она трепещет вокруг меня, как оргазм накатывает на нее с каждым толчком.

"О, Адриан, сильнее", — стонала она, ее бедра дико бились о мою руку. "Так же, как… как ты…"

Черт.

Я знал, что она имела в виду.

Она хотела, чтобы я трахнул ее так же, как ту девушку.

Как гребаное животное.

Только я знал, что это никогда не будет прежним. Я буду рваться в нее, неконтролируемый и дикий, а она будет принимать это. Мои пальцы будут царапать ее бедра, но она будет любить это и умолять о большем.

По мере приближения кульминации я чувствовал, как дрожит мое тело, как пульсирует член в моей руке. Я хотел быть рядом с ней, чувствовать, как она извивается подо мной, слышать, как она выкрикивает мое имя, когда я овладеваю ею.

Ее дыхание участилось, тело выгнулось еще больше, когда она приблизилась к краю. Ее стоны становились все громче, пальцы двигались быстрее, бедра дико выгибались.

"О, Адриан!" — вскрикнула она, ее голос дрожал от желания. "Да, да, вот так!"

Я едва мог терпеть. Я хотел только одного: выйти из темноты и взять ее, сделать своей.

"Сиенна", — задыхался я, мой голос был густым от возбуждения.

Когда ее оргазм достиг пика, все ее тело забилось в конвульсиях, и она издала крик, который заглушила рукой.

Черт, как же я хотел ее услышать.

Ее лицо раскраснелось, дыхание стало прерывистым, а глаза были плотно закрыты, она терялась в удовольствии от своей разрядки.

Я понял, что больше не могу сдерживаться, и, наблюдая за тем, как она распадается на части. Я громко застонал, мой голос охрип от страсти, а тело сотрясалось от силы моей кульминации. Моя рука двигалась быстрее, хватка все крепче обхватывала мой член, пока я чувствовал, как нарастает разрядка, каждое ощущение усиливалось от интенсивности момента. Наконец я почувствовал, как тепло моего семени пролилось на мою руку, и от удовольствия у меня подкосились пальцы ног, чего я раньше не испытывал. Когда оргазм захлестнул меня, я почувствовал, что все мое тело содрогается, а рука болит от силы моего освобождения. Я не ожидала… такого.

Он был более мощным, более насыщенным, чем когда я был с той девушкой.

Я не был уверен, что мне нравится чувствовать так много, когда вокруг меня тщательно выстроены стены, даже во время секса, чтобы я не чувствовал ничего.

Но, блядь… даже когда я кончил, наблюдая за ней, это было похоже на удар кувалдой по моей гребаной груди.

Что, блядь, она со мной делала?

"Блядь", — прошептала она, прерывая мои мысли. "Блядь, блядь, блядь. Что, блядь, я делаю?"

Медленно я отпустил хватку на члене и поправил штаны, вытирая пальцами излишки кончи. Сердце колотилось в груди, пока я восстанавливал самообладание.

Наконец мне удалось оторваться от стены, и мой взгляд задержался на Сиенне еще на мгновение. Она все еще задыхалась, ее тело сотрясалось от собственного оргазма.

В ее голосе звучало сожаление, и меньше всего мне хотелось услышать, как она произносит мое имя в таком тоне.

Ненависть заполнила мою грудь.

Ненависть к брату за то, что он забрал ее у меня.

Ненависть за то, что она еще не принадлежала мне.

И ненависть к ней за то, что она превратила меня в жалкую оболочку человека, которым я себя считал.

Я больше не узнавал себя, и это пугало меня больше всего.

7

Сиенна

На следующее утро я проснулась, чувствуя себя не отдохнувшей и не выспавшейся. Сон был некрепким, а когда мне все же удавалось задремать, мои сны были наполнены образами Адриана. Это было тревожно, так ярко он всплывал в моем подсознании, несмотря на то, что я часто вытесняла его из своих мыслей.

Приняв долгий горячий душ, чтобы смыть с себя усталость и остатки снов, я завернулась в халат и направилась вниз. Мои мысли были заняты только одним: кофе. Мне нужен был кофеин, чтобы стряхнуть с себя затянувшуюся сонливость и спутанные эмоции, которые оставила во мне эта ночь.

Дойдя до кухни, я с удивлением обнаружила, что Адриан уже там; кофе был готов. Он стоял у стойки, спиной ко мне, и наливал себе чашку. Внешность Адриана была поразительной: темные волосы, слегка спадающие на лоб, и резкие, угловатые черты лица, придававшие ему таинственный, почти загадочный вид. Его поза была расслабленной, но в то же время настороженной, и когда он повернулся, чтобы подтвердить мое присутствие, его глаза встретились с моими — они были темными, напряженными и содержали глубину, которую трудно было прочесть.

Я ненавидела, когда мое сердце учащенно билось при виде его. Это было неохотное влечение, которое я не хотела признавать, особенно потому, что я была с Донованом. И все же нельзя было отрицать тягу, которую я чувствовала к Адриану, — магнетическую силу, которая, казалось, притягивала меня, несмотря на все мои усилия сопротивляться ей. Напряжение прошлой ночи витало в воздухе между нами, являясь негласным признанием тех моментов, которые мы разделили, и неизведанной территории, которая лежала впереди.

Оглядывая кухню, я невольно искала хоть какие-то признаки черноволосой девушки, которая была с Адрианом прошлой ночью. Я не могла не задаться вопросом, здесь ли она еще, и этот вопрос не давал мне покоя, несмотря на мои попытки отмахнуться от него как от неважного.

Потому что меня это не должно волновать.

Я действительно, действительно не должна.

Но мне было не все равно.

Адриан взял чашку со стеллажа с кружками на дальней стене кухни, когда я заняла место у острова. "Ее здесь нет", — сказал он, не глядя на меня.

Я ненавидела высокомерие в его тоне, намек на то, что он точно знает, что я ищу.

Кого я искала.

Это было тревожно, как будто он мог читать мои мысли. Таланты Адриана казались безграничными, его способность преуспевать почти во всем, за что бы он ни брался, была хорошо известна. Он был прирожденным спортсменом, будь то спорт, учеба или умение читать людей. Его исключительные способности стали одной из причин того, что два года назад он был выбран первым на драфте, и этот факт создавал напряженность между ним и Донованом. В отличие от Адриана, Донован не обладал такими способностями, и, хотя он никогда бы в этом не признался, я чувствовал, что он затаил глубокую обиду на старшего брата за его способности.

"Я не понимаю, о чем ты говоришь", — ответила я, стараясь сохранить фасад безразличия.

"Не надо", — твердо сказал Адриан, его взгляд остановился на моем. "Ты можешь лгать моему брату. Ты можешь лгать себе. Но я не позволю тебе лгать мне". Он протянул мне чашку с кофе, выражение его лица стало серьезным. "Тебе не все равно, где она. И я сообщаю тебе, что она ушла вчера вечером. После."

После.

После того, как он трахнул ее.

После того, как я наблюдала.

После того, как он развалился прямо у меня на глазах, и я видела, как Адриан наконец-то проявил хоть какие-то эмоции на своем идеально вылепленном лице. То, что это было с какой-то случайной девушкой…

Нет.

Не волнует.

Адриан достал из холодильника сливочник и протянул мне без спроса. Я взяла его, тихо поблагодарив. Может, он меня и раздражал, но я не собиралась умирать на холме, где меня увидят без чего-то сладкого в кофе.

"Что ж, — сказал я, наблюдая, как белый сливочный раствор смешивается с черным кофе. "Надеюсь, ты нашел то, что искал".

"Я нашел достаточно". Он сделал глоток кофе, облокотившись на край стойки. "Надеюсь, ты тоже".

Мои щеки окрасились в розовый цвет, и я не могла смотреть на него. "Я не понимаю, о чем ты говоришь", — повторила я.

Когда напряжение в воздухе стало нарастать, Адриан сделал шаг ко мне, не сводя с меня глаз. "Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю", — сказал он.

От его слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь, и я не могла не почувствовать всплеск желания, которое, казалось, поднималось из самой глубины моего существа. Я хотела отрицать это, оттолкнуть его, но правда заключалась в том, что я этого не делала. Или… может быть, было. Я не знала.

Наблюдая за Адрианом с той девушкой…

Я хотела этого.

Но я хотела этого с ним.

И я ненавидела себя за то, что ревновала к какой-то девушке, которую Адриан не помнил, в то время как я была так влюблена в Донована с тех пор, как даже не могла себя вспомнить, и теперь, когда я наконец-то была с ним, я фантазировала о его брате.

Я думала о прошлой ночи, о том, как мне нужно было снять напряжение в теле после всего, и как я дала себе разрешение подумать об Адриане… хотя бы раз… потому что мне это было необходимо. Только так я могла кончить.

И это чувство…

Я хотела знать, как эти длинные пальцы будут ощущаться на моем теле, заставит ли он меня кричать так, как это сделала девушка. Ей было все равно, слышат ли ее другие люди, казалось, она не обращала внимания на непристойные хлюпающие звуки, с которыми его тело входило в ее тело. На самом деле ей было наплевать на все это, потому что Адриан заставлял ее чувствовать себя так хорошо, а я хотела, чтобы он заставлял меня чувствовать то же самое. Это было магнитное притяжение, которое, казалось, не поддавалось никакой логике и разуму, и я знала, что бессильна против него.

Черт, я была чудовищем.

Ужасный человек.

Я не заслуживала Донована. Неудивительно, что он был зол на меня.

Я наблюдала за тем, как он придвигается все ближе, тепло его тела проникало сквозь ткань рубашки. Он наклонился, его губы оказались в нескольких дюймах от моих, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

"Что ты хочешь от меня?" спросила я, мой голос был едва выше шепота.

Я должна отстраниться.

Я должна была.

Но…

я не могла.

Он был огнем, прекрасным и могущественным, а я — глупым мотыльком, которому было все равно, насколько он опасен. Я продолжала лететь к нему, думая, что результат будет каким угодно, только не обжигающим.

Его взгляд упал на мои губы, и мое сердце снова подпрыгнуло.

Поцелует ли он меня?

Позволю ли я ему?

Он только что трахнул какую-то шлюху прошлой ночью, а ты позволишь ему поцеловать себя?

Я откинула голову назад.

Голос был прав.

"Может, тебе стоит ей позвонить", — сказала я. Я поняла, что, возможно, переборщила с кремом. "Может, вам нужно снова пообщаться?"

"Так вот чем мы занимались?" Его губы изогнулись в забавной ухмылке. "Потусоваться?"

"Ну…"

"Я трахнул ее", — сказал он. "Я трахал ее, и только когда я увидел, что ты наблюдаешь за нами, я почувствовал с ней хоть что-то".

Я сжалась от его признания, едва не подавившись кофе. Последнее, что мне было нужно, — это кофейное пятно на моей униформе. Я еще не стирала, и у меня не было запасной рубашки. Может, у Донована и есть все деньги мира, но я ни за что не попрошу их взаймы.

"Тебе понравилось?" — спросил он, склонив голову набок. "Тебе понравилось смотреть, как я ее трахаю?"

"Нет", — резко ответила я, стараясь скрыть правду в своем голосе. Я не могла дать ему понять, что он меня задел, что он хоть как-то повлиял на меня. Но я чувствовала, как жар поднимается по моим щекам. "Это было… Я не хотела…"

"Ты снова лжешь", — сказал он, наклонившись вперед через остров. Ему было все равно, что он приближается ко мне, и я снова не отстранилась. "Я помню, что в какой-то момент ты отвернулась. Я не видела твоих глаз, но чувствовала их на себе. Я знал, что ты смотришь — ты не можешь этого отрицать". Его взгляд был прикован к моим глазам, его интенсивность была непоколебимой.

Казалось, что комната закрывается, и я чувствовала, как между нами проскакивает электричество. Сердце колотилось в груди, и я изо всех сил старалась сохранить ровное дыхание. Напряжение между нами было сильным и тяжелым, и я чувствовала себя так, будто стою на краю пропасти чего-то опасного, но неоспоримо соблазнительного.

"А потом ты оглянулась", — продолжил он. "Я увидел это в твоих глазах — желание, голод, потребность обладать. И я понял, что ты тоже этого хочешь. Ты хотела меня, даже если это не имело смысла, даже если это неправильно".

Со скоростью, заставившей мое сердце пропустить удар, Адриан сократил расстояние между нами, его глаза все еще держали мои в заложниках. Его рука коснулась моей щеки, и меня пронзила волна тепла.

"Ты можешь отрицать это сколько угодно", — прошептал он, его дыхание коснулось моих губ. "Но я видел это в твоих глазах — правду, голод, потребность. И я тоже не могу этого отрицать".

Я тяжело сглотнула, дыхание стало неглубоким. Я знала, что должна отстраниться, должна остановить это, пока все не зашло слишком далеко. Но желание, которое росло во мне, потребность почувствовать что-то настоящее, было слишком сильным, чтобы сопротивляться.

Адриан нахмурил брови, а потом вдруг убрал руку с моего лица и переместился за остров так быстро, что я подумала, что мне привиделось, будто он вообще здесь был.

Без предупреждения Донован вошел на кухню с легкостью и грацией хорошо выспавшегося человека, совершенно не обращая внимания на напряжение, витавшее в воздухе. Я быстро встала, чтобы налить ему чашку кофе, стремясь преодолеть пропасть, образовавшуюся между нами прошлой ночью. Я чувствовала на себе неодобрительный взгляд Адриана, но предпочла проигнорировать его, сосредоточившись на Доноване.

На человеке, на котором я должна быть сосредоточена.

На том, о ком я должна фантазировать поздно ночью.

А не на его старшем брате.

"Доброе утро", — сказала я, предлагая ему кофе. "Как спалось?"

Донован взял чашку, его взгляд переместился на меня. "Нормально", — коротко ответил он. "Готова отправиться на занятия? Ты идешь?"

Я кивнула. "Да, только почищу зубы".

Повернувшись к Адриану, Донован спросил: "Что ты делаешь в такую рань?"

"Не то чтобы это было твоим делом, но у меня утреннее катание". Адриан ответил отрывисто, с нотками раздражения. "В среду у нас домашнее открытие, и тренер Морган хочет, чтобы мы выходили на лед каждое утро". Он поставил чашку с кофе в раковину. "Тебе понравилась вечеринка? Вы провели немало времени в доме с привидениями, не так ли?" Его тон был непринужденным, но в нем чувствовалась скрытая резкость, тонкий укол, который не остался незамеченным.

Казалось, вопрос повис в воздухе, заряженный невысказанным напряжением. Я затаила дыхание, ожидая ответа Донована, с болью осознавая сложные подводные течения, возникающие между братьями.

Донован бесстрастно пожал плечами, как будто вопрос не имел особого значения. "Не дольше, чем вы двое", — ответил он, отмахнувшись от подразумеваемого обвинения с непринужденным безразличием.

Ухмылка Адриана слегка расширилась. "Как ловко ты избегаешь признания, не так ли, младший брат?" Его тон был дразнящим, но в его словах чувствовалась острота, скрытый под поверхностью вызов.

"Я не знаю, что ты имеешь в виду", — ответил Донован, его голос был ровным.

Затем взгляд Адриана переместился на меня. "Да", — сказал он с укором. "Кажется, вокруг много такого, не так ли?"

С этими словами Адриан повернулся и зашагал вверх по лестнице, оставляя в воздухе томительное напряжение. Я смотрела, как он поднимается, и каждый шаг напоминал мне о сложностях, в которые я была втянута.

"Ну как?" Голос Донована вернул меня в настоящее. Он взял кофе из моих рук. "Ты идешь или нет?"

Вырвавшись из задумчивости, я поспешила наверх, чтобы почистить зубы и взять сумку с учебниками. Проходя мимо комнаты Адриана, я заметила, что его дверь снова слегка приоткрыта. Меня охватило искушение заглянуть внутрь, чтобы заглянуть в его личный мир. Но на этот раз я заставила себя идти дальше, не поддаваясь любопытству, которое овладело мной накануне вечером.

Я спустилась к машине, где меня ждал Донован. Утренний воздух был прохладным и хрустящим. Положив сумку с учебниками на заднее сиденье, я приготовилась к поездке в кампус. Донован плавно выехал из гаража, но тишина, окутавшая нас внутри машины, не была комфортной. Напряжение было ощутимым, осязаемым присутствием, которое, казалось, заполняло каждый дюйм пространства между нами.

Я ненавидела эту неопределенность, эту тревогу. Я все еще не знала, обиделся ли на меня Донован из-за инцидента в доме с привидениями, и меня мучил вопрос о том, что могло произойти между ним и девушкой на вечеринке. Мои собственные действия, вчерашний вечер с Адрианом, заставили меня усомниться в том, что я вообще имела право чувствовать себя настолько несчастной. Смятение и чувство вины бурлили во мне, это была бурная смесь эмоций, которую я никак не могла распутать.

Собравшись с духом, я нарушила молчание. "Ты злишься на меня?" Слова прозвучали неуверенно, мой голос показался неестественно громким на фоне тихого гула машины.

Донован отреагировал мгновенно, его тон был ровным. "Почему я должен на тебя злиться? Есть что-то, что ты сделала, что могло бы меня разозлить?" Он взглянул на меня уголком глаза, а затем сосредоточился на чем-то своем.

Его ответ лишь затянул узел в моем животе. Я стиснула зубы, борясь с разочарованием, которое грозило выплеснуться наружу. "Нет", — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. "Просто мне кажется, что ты избегаешь меня…"

"Сиенна, я не могу контролировать твои чувства", — прервал он, его слова были твердыми. "Или то, как ты проецируешь их на меня. Я не сержусь на тебя. Не превращай это в ссору".

Его отказ прозвучал как холодный удар реальности. Я сидела, замолчав, и смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи. Слова, которые я хотела сказать, вопросы, которые хотела задать, так и остались невысказанными. Расстояние между нами было как никогда велико, и я не знала, как его преодолеть. По мере того как мы ехали дальше, чувство тревоги оседало все глубже, тяжелым грузом висело в воздухе, оставаясь неразрешенным.

Когда мы приехали в университетский городок, знакомая обстановка мало чем помогла ослабить напряжение, поселившееся между нами. По крайней мере, я почувствовала, что снова могу дышать. Я повернулась к Доновану. "Итак, ты придешь на каток в три, верно?" спросила я.

Он нахмурил брови. "Что? Зачем?"

"Ты поможешь мне поставить хореографию. Помнишь?" Я старалась, чтобы мой голос был легким. "Это для моего курсового проекта, который я должна сдать, чтобы сохранить стипендию. Это и обучение студентов, которые хотят научиться кататься на коньках. Вы сказали, что поможете…"

"Ну да, ну да", — ответил Донован пренебрежительным тоном, как будто важность вопроса совсем вылетела у него из головы. "Я буду там".

Он ушел, не попрощавшись и не поцеловав меня.

Я старалась не обращать на это внимания.

Честно говоря, пыталась.

Но несмотря на это, в животе поселилось тяжелое чувство. Что-то было не так, но я не могла понять, что именно. То, что Донован отмахнулся от столь важного для меня вопроса, не было неожиданностью, ведь он ко всему относился бесстрастно, но…..

Я пыталась избавиться от этого чувства, сосредоточиться на предстоящем дне, но оно упорно цеплялось за меня, постоянно напоминая о неопределенности и напряженности в наших отношениях, которые я так отчаянно хотела отрицать.

8

Адриан

Утреннее катание в Академии Крествуд всегда было смесью напряженности и предвкушения, особенно когда на горизонте маячило открытие домашней игры. Будучи центровым второй линии, я чувствовал на своих плечах всю тяжесть ожиданий. Лед был моим доменом, местом, где сложности моей личной жизни отходили на второй план, заменяясь чистой сосредоточенностью на игре.

Первая линия представляла собой грозное трио: Леви Кеннеди, опытный левый нападающий, умеющий найти заднюю стенку ворот, и выбор первого раунда драфта этого года; Майкл Картер, наш центр первой линии, чьи игровые способности не имели себе равных; и Бохди Браун, правый нападающий, чьи размеры и ловкость делали его постоянной угрозой. Их взаимодействие на льду было ощутимым — идеальное сочетание мастерства, скорости и тактической грамотности.

Мои партнеры по линии привносили в игру свою уникальную динамику. На левом фланге играл Дэмиен Синклер, чей стиль игры был таким же хаотичным, как и его характер. Он был непредсказуем, часто играл на грани, что делало его одновременно и помехой, и преимуществом. На правом фланге играл Эрен Мерсер, воплотивший в себе злость и интенсивность, присущие любому лучшему игроку драфта, ищущему способ доказать свою состоятельность. Агрессивная манера игры и неутомимый драйв Эрена делали его достойным соперником, хотя иногда его вспыльчивость брала верх.

В воротах стоял Лиам Вулф, наша последняя линия обороны. Его вратарское мастерство не имело себе равных, способность читать игру и предугадывать действия соперника делала его одним из лучших в лиге. Спокойное поведение Лиама в воротах резко контрастировало с тем хаосом, который часто разворачивался перед ним.

Нашу защиту держали Генри Мэтерс и Кент Югикама. Стиль Генри был физическим и внушительным, что делало его устрашающим присутствием на льду. Он был тем защитником, который мог изменить ход игры одним ударом. Кент, напротив, был известен своей ловкостью и точностью. Его способность перемещать шайбу и делать решающие передачи под давлением была жизненно важна для успеха нашей команды.

Когда мы отрабатывали упражнения и отрабатывали наши игры, энергия на льду была электрической. Каждый пас, каждый бросок, каждое спасение были шагом к совершенству нашей игры. Товарищество в команде было сильным, но и конкуренция заставляла каждого из нас добиваться своего. И нам это было необходимо, если мы хотели оправдать ожидания, которые возлагали на нас Крествуд и наши команды НХЛ.

Когда утренняя тренировка подошла к концу, тренер Морган созвал нас на совещание. Его присутствие на льду сразу же привлекало внимание. У него была своя манера говорить — харизматичная, напряженная и недвусмысленно прямая.

"Так, ублюдки, слушайте!" рявкнул тренер Морган, и его голос эхом разнесся по катку. "В среду у нас домашний матч, и я хочу, чтобы каждый из вас был сконцентрирован на нем. Это не просто очередная игра, это заявление. Мы зададим тон сезону прямо здесь и сейчас".

Он расхаживал перед нами, пронзая взглядом каждого игрока. "У вас есть навыки, у вас есть тренировки, теперь пришло время показать, из чего вы сделаны. Мне не нужны сто процентов, мне нужно все, что у вас есть, и даже больше. Заставь их бояться тебя, заставь их пожалеть о том, что они вышли на наш лед".

Его напряжение было ощутимым, каждое слово отягощалось грузом ожидания. "Это наш дом, и мы защищаем его до последнего свистка. Вы играете жестко, вы играете умно и вы играете вместе. Так мы побеждаем. Так мы доминируем".

Он сделал паузу, давая своим словам впитаться, а его взгляд окинул команду. "А теперь выходите на поле в среду и сделайте так, чтобы я вами гордился. Свободны!"

С коллективным криком решимости мы разорвали объятия, каждый из нас чувствовал прилив адреналина и готовность.

К сожалению, Дэмиен оставался в стороне, пока не оказался рядом со мной. "У меня не было возможности спросить", — сказал он, когда мы шли по узкому коридору. "Тебе и девушке твоего брата было весело в доме с привидениями?"

"Не так весело, как тебе было на кукурузном поле", — ответил я, сохраняя ровный тон, не желая доставлять ему удовольствие видеть хоть какую-то реакцию с моей стороны.

Дэмиен не вздрогнул от моего ответа. А с чего бы ему вздрагивать? Ему не было стыдно. "Она интересный выбор для твоего брата, не так ли?" — спросил он. В его вопросе сквозило неподдельное любопытство, и я ненавидел это. Я не хотел, чтобы он приближался к Сиенне. "Такая… робкая. Она готова сделать для него все, что угодно, не так ли? Интересно, знает ли она, что он сделал в том доме с привидениями, и решила ли остаться с ним?"

"И почему тебя это волнует?" спросил я, уже зная, что интерес Дэмиена никогда не был случайным.

"Мне все равно", — ответил он, пожав плечами. Мы вошли в раздевалку, и я почувствовал едкий запах тела и Axe. "Но я вижу, что ты хочешь. Ты можешь думать, что умеешь скрывать свои эмоции, Виндзор, но я вижу, какой ты на самом деле, когда находишься рядом с ней. Ты позволяешь себе все больше и больше, и за этим очень интересно наблюдать".

Ненавижу, каким проницательным может быть Дэмиен.

Когда я начал стягивать с себя снаряжение, я остро ощутил на себе его взгляд, анализирующий, расчетливый.

"Разве ты не собираешься спросить, что случилось?" Дэмиен настойчиво продолжал, его любопытство было тонко завуалировано. "С твоим братом и той девушкой?"

Вопрос искушал меня, разжигая любопытство, которое я не хотел признавать. Но я отказался играть на руку Дэмиену, чтобы доставить ему удовольствие от осознания того, что он задел меня за живое. Вместо этого я сосредоточился на своем снаряжении, снимая его с нарочитой медлительностью, молчаливо давая понять, что не собираюсь ввязываться в его игру. Может, у Дэмиена и были свои соображения, но я не собирался давать ему больше боеприпасов.

"Отвали, Синклер", — сказал он.

Дэмиен хихикнул. "Да", — сказал он. "Именно так все и было".

Я отправился на следующее занятие — курс спортивного менеджмента, посвященный переговорам о заключении контрактов и представлению интересов спортсменов. Это был важнейший предмет для тех, кто стремится работать в спортивной индустрии на высоком уровне. Донован тоже был зачислен на этот курс, что только усиливало напряжение в наших отношениях. Как обычно, мы поприветствовали друг друга лишь коротким кивком, после чего заняли свои места в противоположных концах лекционного зала.

Занятие прошло как в тумане, мое внимание металось между лекцией профессора и окружающими меня людьми. После занятий мне нужно было зайти в "Ящик Пандоры" и отдать свои коньки на заточку. Обед я пропустил, так что перекушу в кафе, как только разберусь с этим.

"Так, теперь давайте выучим то, что читали на прошлой неделе", — сказал профессор Вантабе.

Я потянулся за тетрадью. Вантабе был старомоден и не разрешал пользоваться ноутбуками и даже телефонами во время лекций. Он хотел, чтобы все делалось от руки.

Я взглянул на брата и увидел, что он сидит лицом к лицу с девушкой, которая сидела рядом с ним. Мои глаза сузились. Я не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь был таким откровенным, особенно когда мы учились в одном классе. Может, ему было все равно? Он по-прежнему был спокоен, как обычно, но когда она протянула руку и коснулась его руки, он не отстранился. Напротив, он наклонился ближе и, казалось, помог ей с заданием. Это было несвойственно ему, который обычно держался особняком и редко предлагал помощь так открыто, особенно незнакомому человеку.

Я не мог не почувствовать прилив раздражения от увиденного. Это было лицемерием, я знал это. Я боролся с собственными непонятными чувствами к Сиенне и не мог смириться с тем, что Донован так легкомысленно относится к другой девушке, особенно когда у него есть Сиенна. Без предупреждения карандаш в моей руке сломался под давлением моей хватки.

Посмотрев на сломанный карандаш, я понял, что Дэмиен верно подметил мое мнение. Я был эмоционален, когда дело касалось ее, больше, чем хотел признать. Если бы я не был осторожен, то стал бы таким же, как Эрен, — неконтролируемый беспорядок эмоций. Мне нужно было отдалиться от нее, чтобы восстановить контроль над чувствами, которые грозили захлестнуть меня. Это был единственный способ сохранить самообладание и сосредоточиться на том, что действительно имело значение, — на моем будущем и карьере.

Если Донован хочет трахаться, это его дело. Не мое.

И если Сиенна не могла понять, что он ей не подходит, если она продолжала вскакивать, чтобы подать ему кофе, несмотря на то, как он с ней обращался, это тоже была не моя проблема.

Профессор Ватанабе завершил занятие, задав очередную главу для чтения, в которой обещал углубиться в сложности спортивного менеджмента. Когда студенты собрались, и шум разговоров заполнил комнату, я собрал свои вещи и направился к выходу, думая уже о следующем задании.

Не о брате.

Не о Сиенне.

Прибыв в "Ящик Пандоры", я ощутил знакомый холод катка. В вестибюле мне бросилась в глаза доска объявлений. На ней висело несколько листовок с объявлением о "Шайбах и тарелках" — ежегодном благотворительном мероприятии нашей команды, запланированном на среду перед выходными в День благодарения. Это было значимое событие, объединяющее хоккей и дело, но в этом году я не ждал его с нетерпением. Мысль об участии, о том, чтобы быть на виду, когда моя личная жизнь так неспокойна, была не слишком привлекательной. Именно поэтому я проигнорировал флаер "Хэллоуинского маскарада" — еще одного благотворительного мероприятия "Титана", на которое мне предстояло пойти.

Отбросив эти мысли в сторону, я направился к стойке с коньками. Обычно здесь кипела бурная деятельность, но в этот час было относительно тихо. Я поприветствовал сотрудника за стойкой и отдал свои коньки на заточку. Это рутинное занятие, часть моей обычной подготовки к играм и тренировкам, было почти терапевтическим. Это был один из немногих моментов в моем дне, когда я мог сосредоточиться на чем-то простом и понятном, отвлечься от сложностей, которые, казалось, преследовали меня повсюду.

Оставив коньки у персонала и повернувшись, чтобы уйти, я глубоко вздохнула, пытаясь проветрить голову. Холодный воздух катка освежал.

Пока я не увидел кого-то знакомого.

Сиенна.

Мне следует уйти. Она меня не видела, и это было хорошо.

Но тут она прикусила нижнюю губу, и в моей голове промелькнуло воспоминание о прошлой ночи, когда я видел, как она делала то же самое, пытаясь сдержать хныканье, а потом еще раз, пытаясь сдержать стоны удовольствия, когда она ласкала себя мыслями обо мне.

Черт.

Мои ноги двинулись с места раньше, чем голова успела за ними ухватиться.

Пока я пробирался по катку, мои глаза случайно зацепились за Сиенну, стоявшую у самого бортика. Ее взгляд метался между часами на табло и дверью. Было ясно, что она кого-то ждет, и я не мог не задаться вопросом, кто бы это мог быть.

Ее светлые клубничные волосы были убраны с лица в беспорядочный хвост, а глаза горели предвкушением. Сегодня она была одета в свой наряд для фигурного катания, готовая выйти на лед. В ее наряде сочетались функциональность и стиль, обеспечивая свободу движений, необходимую для выступлений.

Мой взгляд упал на ее коньки. Они были те же самые, которые она носила последние два года, и это было видно. Износ был очевиден, и это свидетельствовало о том, что ей пора менять пару. Почему Донован не позаботился об этом? Он наверняка знал, что они ей нужны. Но я быстро отогнал эту мысль, напомнив себе, что то, как Донован относится к своей девушке, меня не касается.

Мне пора уходить.

Но я остановился прямо за ее спиной. "Привет".

Она слегка подпрыгнула от неожиданности, услышав мой голос.

"Адриан", — сказала она с ноткой удивления в голосе и улыбкой. "Я тебя там не видела".

Разочарование, мелькнувшее в глазах Сиенны, когда она поняла, что это я, а не кто-то другой — предположительно Донован, — всколыхнуло что-то внутри меня. Я почувствовал внезапную вспышку гнева, но быстро сдержал ее, сохранив нейтральное выражение лица.

Видишь? сказал голос в моей голове, подозрительно похожий на голос Дэмиена. Эмоциональный.

"Что ты здесь делаешь?" спросил я.

"Я работаю над своим курсовым проектом, но…" Ее голос прервался, в нем слышалось невысказанное разочарование.

"Но?" Я надавил на нее, подняв брови в молчаливом побуждении продолжать.

Она покачала головой, в ее глазах мелькнул намек на покорность. "Донован должен был прийти пятнадцать минут назад, чтобы помочь мне с хореографией", — сказала она. "Я писала ему, но он не ответил. Разве у вас не было совместных занятий до этого? Он тебе что-нибудь сказал?"

Ситуация была типичной, но она меня раздражала.

Я покачал головой. "У меня есть немного времени", — сказал я. "Я могу помочь тебе, если хочешь".

Она подняла на меня взгляд, ее глаза ненадолго встретились с моими, прежде чем она отвернулась, ее щеки окрасились румянцем. "Все в порядке", — быстро сказала она. "Я подожду Донована".

В Сиенне было что-то неоспоримо красивое, когда она краснела, — естественный, незащищенный момент, который раскрывал больше, чем она, возможно, намеревалась. Но мне не понравились слова, сорвавшиеся с ее губ. Они были столь же смертоносны, сколь и невинны.

"Что ж, возможно, тебе придется подождать", — пробормотал я. Донован, похоже, был намерен помочь Карин с заданием "Переговоры о контракте", когда я уходил с урока. Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти".

Не дожидаясь ее ответа, я повернулся и ушел. Это был мелочный поступок, но в тот момент мне было все равно.

Сиенна должна была увидеть, что Донован не так предан, как она считала, и если ей придется узнать это тяжелым путем, то так тому и быть.

И я был более чем счастлив стать тем, кто научит ее.

9

Сиенна

Где был Донован?

Пока я ждала в холодной тишине "Ящика Пандоры", наблюдая за тем, как тикают минуты, первоначальный всплеск разочарования медленно превратился в искру гнева. Донован обещал помочь мне с курсовым проектом — важнейшим элементом для поддержания моей стипендии, но я была здесь одна.

Я бросала взгляд на вход каждый раз, когда кто-то проходил мимо, но Донована нигде не было видно. Я отправила еще одно сообщение, мои пальцы печатали слова. Но по мере того как часы продолжали неумолимо шагать вперед, реальность ситуации становилась все более очевидной.

Адриан был права.

Он не придет.

Во мне закипал гнев, и я все больше понимала, как часто оказывалась в подобном положении — ждала Донована, оправдывала его отсутствие, пыталась отмахнуться от ноющего чувства, что я не являюсь для него приоритетом. Мои мысли вернулись к предложению Адриана помочь и к тому, как я отказалась от него, надеясь, что Донован появится. Мне было больно осознавать, что Адриан проявил больше готовности помочь, чем мой собственный парень.

Каток теперь казался прожектором, освещающим мое одиночество и растерянность. Пустота трибун отразилась от меня. Когда первоначальная искра гнева переросла в устойчивое пламя, я поняла, что не могу и дальше ставить себя в такое положение, ожидая того, кто, возможно, никогда не будет ценить меня так, как я его. Осознание этого было горьким, пилюлю проглотить было трудно, но необходимо. Это был сигнал к пробуждению, момент ясности среди клубка моих эмоций.

Когда я стояла там, окруженная пустым пространством катка, и холод просачивался сквозь одежду, я поняла, что нужно что-то менять. Эта модель поведения с Донованом, этот постоянный цикл надежд и разочарований, был недолговечен. Мой проект, моя стипендия, мое будущее — все это было поставлено на карту, и я не могла позволить, чтобы чья-то ненадежность поставила это под угрозу.

Вместо этого я собралась с мыслями, планируя, как мне справиться с хореографией самостоятельно. Может быть, я попрошу совета у кого-нибудь из тренеров, а может быть, в Интернете есть ресурсы, которые я могу использовать. Варианты были ограничены, но я твердо решила, что все получится, несмотря ни на что.

Ты можешь спросить Адриана…

Я тут же прогнала эту мысль. Это была опасная идея, которую я не хотела допускать. Я даже не была уверена, что мне это позволено, учитывая, что он в команде.

Я поджала губы, решив использовать последние пятнадцать минут на льду, которые у меня были. Да, я была сама по себе, но я также была способной и находчивой. Этот проект был важен для меня. И я разберусь с ним, с Донованом или без него.

К черту все.

Я ступила на лед, знакомый холод и звук лезвий, прорезающих поверхность, принесли немедленное чувство освобождения. Напряжение, накопившееся в ожидании Донована, рассеивалось, таяло с каждым скольжением и поворотом. Катание на коньках всегда было моим побегом, миром, где я могла свободно выражать свои мысли без слов, где единственными звуками были шепот льда и биение моего сердца. Это было место, где мир отступал, и я была равна Доновану — он никогда не умел кататься на коньках, а значит, я могла делать это гораздо лучше, чем он.

Не то чтобы я…

Мне не нужно было быть лучше него. Но это было приятным напоминанием о том, что на льду деньги мало что значат.

Набрав скорость, я почувствовала прилив свободы и напоминание о том, почему я так люблю этот вид спорта. Каждый прыжок и вращение были свидетельством часов тренировок и самоотдачи, которые я вкладывала в катание, отражением моей страсти и стойкости.

С этим вновь обретенным чувством свободы я начала сочинять хореографические движения для своего курсового проекта. Музыка, которую я выбрала, заполнила мою голову, направляя мои движения, пока я экспериментировала с различными последовательностями и комбинациями. Лед был моим холстом, а я — художником, рисующим историю своими коньками.

Я слилась с музыкой, каждая нота диктовала шаг, прыжок, изящную дугу. И все же, продолжая заниматься, я осознавал всю грандиозность предстоящей задачи. Хореография целого номера — это вызов, который требовал не только мастерства и креативности, но и взгляда со стороны, чтобы довести его до совершенства. Несмотря на свободу и радость, которые я испытывала на льду, я не могла игнорировать тот факт, что мне нужна помощь, кто-то, кто будет направлять меня и предлагать отзывы о моем выступлении.

Я не могла сделать это самостоятельно.

Я тут же остановился, и мои коньки заскрипели по пространству передо мной. Независимо от того, как я сейчас отношусь к Доновану, было ясно, что мне нужна его помощь. Мне нужен был человек с острым взглядом на катание, понимающий нюансы выступления и способный помочь мне улучшить мою рутину.

А он знал, как довести все до совершенства. Он знал, что нужно сделать. Не зря же он лучше работал агентом, чем играл в хоккей.

Звук зуммера оборвал мои мысли. Я едва успел разогреться, как мое время закончилось. Другие, кто зарезервировал лед, начали уходить.

Какая потеря.

Времени на льду было мало, особенно с началом сезона "Титанов".

Мне нужно было поговорить с Донованом. Мне нужно было что-то придумать. Потому что если я не могла рассчитывать на его помощь, нужно было найти кого-то другого, кто мог бы помочь.

Поездка обратно в Виндзор на университетском автобусе была спокойной, наполненной вихрем мыслей и эмоций. Сидя и глядя в окно, я не могла отделаться от растущей обиды на Донована. Он не только забыл о нашей встрече, но и не заехал за мной в наше обычное место после тренировки. То, что ему даже не пришло в голову проверить телефон или поинтересоваться, почему меня нет у машины, вызывало глубокое разочарование. Как будто мое время и обязательства мало что значили для него.

А может, и не значили.

Может, и не значили.

До того как он пригласил меня на свидание, он даже не смотрел в мою сторону, хотя я жила с ним. У него был удивительный способ заставить меня чувствовать себя так, будто меня вообще не существует.

К тому времени как я вернулась домой, мой гнев достиг точки кипения. Это чувство было мне незнакомо, по крайней мере, по отношению к нему. Я не боялась последствий своего гнева, мне просто нужны были ответы, какое-то объяснение его пренебрежения. Мне нужно было понять, почему он так равнодушен к вещам, которые были для меня важны, и что я могу сделать, чтобы он больше так со мной не обращался.

Я вошла в дом, мысленно репетируя, что скажу Доновану, но сцена на кухне застала меня врасплох. Адриан был там, готовя что-то, что наполняло воздух восхитительным ароматом.

Неожиданность этого момента на мгновение сорвала мой гнев.

Увидев Адриана на кухне, сосредоточенного и явно умелого в том, что он готовил, я не ожидала увидеть такой образ. Это была его сторона, которую я раньше не видела, и она была удивительно… нормальной, даже человеческой. Вид его, поглощенного готовкой, странным образом обезоруживал, заставляя дом чувствовать себя более похожим на дом и менее похожим на поле битвы эмоций.

Адриан поднял голову, когда я вошла, и его острый взгляд быстро сузился при виде моей сумки с книгами. "Только что приехала?" — спросил он, в его низком голосе слышался намек на любопытство.

Я вздохнула, на меня все еще давила тяжесть дневных разочарований. "Это та часть, где я должна признать, что ты был прав насчет Донована?" Слова прозвучали скорее устало, чем горько.

Адриан выключил конфорку и отставил сковороду в сторону, уделив мне все свое внимание — такого жеста я от него не ожидала. "Объясни", — сказал он, его тон был властным и в то же время незлобивым.

Я села за кухонный остров, и моя сумка с грохотом упала на пол. "Он так и не появился, чтобы помочь с моим проектом", — сказала я. Я не должна была говорить ему об этом; мои отношения с Донованом его не касались, и говорить о нем в таком тоне было дурным тоном, но… Но мне действительно нужно было кому-то об этом рассказать, и это мог быть Адриан, поскольку Адриан был единственным человеком, который знал Донована лучше, чем я сама. "А потом он не забрал меня, как обычно. Я пыталась писать, звонить… ничего. Никакого ответа. Но его машина стоит в гараже, так что я знаю, что он здесь".

Пока я сидела, реальность ситуации погружалась все глубже. Отсутствие Донована и его нежелание общаться были не просто недоразумением, а явным признаком того, какое место я занимаю в его жизни.

Я подняла глаза на Адриана, и какая-то часть меня искала понимания или озарения. Несмотря на наше сложное взаимодействие, в тот момент его присутствие странно успокаивало — это была точка опоры среди эмоциональных разочарований, которые я испытывала.

"Это из-за того, что случилось вчера?" нерешительно спросила я, мысленно мгновенно воспроизводя события в доме с привидениями.

Адриан прислонился к острову, и благодаря его огромному росту пространство между нами стало меньше. "Тебе нужно быть более конкретной", — сказал он с едва заметной ноткой в голосе. "Вчера произошло много всего". Его глаза были темными, напряженными, и в них был взгляд, который я не могла определить — что-то сродни голоду.

Почувствовав, что мои щеки потеплели, я быстро отвела взгляд. "Я не имела в виду… Я имела в виду дом с привидениями". Мои слова споткнулись, пошатнувшись под его пронизывающим взглядом. То, как он смотрел на меня, было обескураживающим, словно он видел меня насквозь.

Он хихикнул, глубокий, звонкий звук, и выпрямился, чтобы вернуться к сковороде. "Тебя так легко расстроить", — прокомментировал он с ноткой веселья в голосе.

Я не знала, как на это реагировать, поэтому ничего не сказала. И все же, несмотря на страх и сложные эмоции, которые Адриан будоражил во мне, я обнаружила, что не хочу уходить. Его присутствие, при всей его интенсивности, приносило чувство безопасности, давало опору во время хаоса, которым были мои отношения с Донованом. Находясь рядом с Адрианом, с его прямотой и неожиданными моментами прозрения, я чувствовала себя оседлой, в чем сейчас отчаянно нуждалась.

Я выпрямилась на своем месте, решив нажать на кнопку. "О том, что произошло", — настаивала я. "Мне не следовало соглашаться идти с тобой. Он наказывает меня. Вот и все, не так ли?"

Адриан повернулся ко мне спиной и стал готовить. На нем была стандартная для студентов Крествуда белая рубашка с воротничком, но на нем она была другой. Она подчеркивала его широкие плечи и тощие мышцы под ними. Мои мысли невольно вернулись к предыдущему вечеру, к тому, как я мельком увидела его без рубашки, без ничего, и жар прилил к моим щекам, сильнее, чем тепло от горелки.

Не оборачиваясь, Адриан ответил: "Донован всегда был маленьким дерьмом, когда злился. Он никогда не закатывает истерик, он дуется. Он игнорирует тебя до тех пор, пока ты должным образом не унизишься. Ты знаешь это о нем". Он сделал паузу, а затем добавил: "Вопрос не в том, реагирует ли Донован на что-то, что сделала ты. Очевидно, что да. Он — вечная жертва нашей семьи. Скорее, тебе нужно понять, волнует ли тебя то, что он реагирует как ребенок".

Я нахмурила брови, смущенная, но внимательная. "Конечно, мне не все равно. Если я сделала что-то, что причинило ему боль…"

"Ты сделала выбор", — перебил Адриан, расставляя тарелки с едой. "Оправдывает ли твой выбор его поведение?"

Я открыла рот, чтобы ответить, но заколебалась и отвела взгляд. Вопрос оказался сложнее, чем я думала.

"Как ты думаешь, ты заслуживаешь такого наказания?" — спросил Адриан. спросил Адриан, его тон был проницательным. "Есть множество способов, которыми он мог бы наказать тебя… множество способов, которыми я бы наказал тебя, если бы ты принадлежала мне. Но заставлять тебя так тушиться — не один из них".

От его слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь. Идея принадлежать Адриану, быть подвергнутой его форме наказания, была одновременно пугающей и странно манящей. Это так отличалось от пассивно-агрессивного подхода Донована, из-за которого я чувствовала себя брошенной и растерянной. Прямота Адриана, хотя и пугающая, содержала элемент честности и ясности, которого не хватало дующемуся Доновану.

Я не могла ответить на вопросы Адриана, в голове крутились мысли о последствиях его слов. Считала ли я, что заслуживаю такого обращения со стороны Донована? Смирилась ли я с тем, что меня игнорируют в качестве наказания? И, что еще важнее, почему мысль о наказании Адриана была такой тревожной и в то же время интригующей?

Я на мгновение пожевала нижнюю губу, прежде чем снова посмотреть на него. "Как ты думаешь, мне стоит поговорить с ним об этом?" нерешительно спросила я.

Адриан протянул мне тарелку с едой, которую он только что приготовил. Это были красиво оформленные макароны, переплетенные с целым набором разноцветных овощей, приправленные и украшенные гарниром. Аромат был притягательным — еще одно, что он умел делать.

Я тихо поблагодарила и повернулась, чтобы посмотреть на еду. В ответ мой желудок заурчал. Я не так уж много ела на обед, и это было больше, чем я могла ожидать.

Я не помню, когда Донован в последний раз готовил для меня что-то.

На самом деле я не думала, что он готовил.

Не… не то чтобы я сравнивала эти два случая.

"Я не собираюсь давать тебе советы, как наладить отношения с братом", — сказал он, прервав мои мысли. "Я слишком эгоистичен для этого. Но, если уж на то пошло, я не думаю, что ты сделала что-то плохое".

Я взяла вилку и наколола лапшу. "Значит, если бы мы с тобой были вместе, ты бы не возражал, если бы я пошла в дом с привидениями с Донованом?" спросила я.

Адриан наклонился ближе, и в его глазах снова появилась напряженность, от которой у меня заколотилось сердце. "Если бы ты принадлежала мне, — сказал он, его голос был низким и наполненным эмоциями, которые я не могла расшифровать, — я бы никогда не позволил тебе играть в эту игру".

10

Адриан

Наблюдать за тем, как Сиенна наслаждается приготовленным мной блюдом, было неожиданно приятно. Ее лицо озарялось с каждым кусочком, едва уловимое выражение удовольствия — все это завораживало. С удивлением я понял, что не хочу больше ничего, кроме как снова готовить для нее, просто чтобы наблюдать за этой реакцией.

Я хотел сделать гораздо больше, чем просто приготовить для нее, чтобы доставить ей удовольствие.

Она закончила жевать и сглотнула; ее взгляд снова поймал мой. "Да, но Донован не такой, как ты", — пробормотала она. "Он дал мне выбор, и я выбрала не то. И теперь…" Она запнулась. "Теперь он собирается наказать меня за это. Я просто хочу… Почему он не сказал мне, что не хочет, чтобы я шла с тобой?"

Я закатила глаза. "Потому что Донован — маленькое дерьмо". Это казалось мне самым очевидным объяснением. "Он заставляет тебя решать, вместо того чтобы решать самому".

"Но разве это не хорошо?" — спросила она. "Он дает мне самостоятельность в выборе. Он доверяет мне сделать правильный выбор".

Я почувствовал прилив нетерпения. Я не хотел говорить о Доноване, только не с ней. "Позволь задать тебе вопрос, — сказал я, не в силах скрыть раздражение в своем голосе. "Позволила бы ты мне поцеловать тебя, если бы я попытался? Если бы я лишил тебя этого выбора, ты бы поцеловала меня в ответ?"

Сиенна заколебалась, и в этот момент неуверенности я нашел свой ответ. Это было не то, на что я надеялся, но этого было достаточно, чтобы подтвердить сложность ее чувств и моих. Ее колебания говорили о многом, раскрывая глубину эмоций и конфликтов, которые отражали мою собственную внутреннюю борьбу. То, что было между нами, не было простым, не поддавалось определению. И все же это была реальность, которую я не мог игнорировать.

"Донован дал тебе выбор, потому что знал, что ты решишь пойти туда, — продолжил я, понизив голос. Не удивлюсь, если мой брат сейчас подслушивает, просто чтобы иметь еще один повод злиться на нее. "Ты не умеешь противостоять, Сиенна. Он проверяет тебя, и ты сыграла ему на руку".

Сиенна открыла рот, чтобы возразить, но я прислонилась к стойке, скрестив руки на груди, и прервала ее.

"Я знаю своего брата лучше, чем кто-либо другой", — твердо сказала я. "Донован любит играть в игры разума. Это позволяет ему чувствовать свое превосходство, и сейчас он играет с тобой. Ты сделала что-то, на что он очень обиделся, и теперь он наказывает тебя за это до тех пор, пока ты это позволяешь. И все же это волнует тебя больше, чем то, что он оставил тебя в школе, не пришел на лед, потратил впустую ваше время. Каждая из этих вещей гораздо хуже, чем твой выбор пойти со мной в дом с привидениями, и все же… он считает, что оправдан в своем обращении с тобой, потому что ты позволила этому случиться. Ты же не настолько жалкая, правда?"

Реакция Сиенны была мгновенной. Она стиснула зубы, в ее зеленых глазах зажглась искра гнева. На такую реакцию я и рассчитывал.

На хорошую.

Я хотел, чтобы она разозлилась, чтобы она почувствовала что-то, хоть что-то, кроме того, что она просто лепесток цветка, который качает ветер. Она должна была увидеть, что Донован поступает так, как поступает — манипулирует и контролирует. Она заслуживала лучшего, и часть меня надеялась, что это осознание станет катализатором, который заставит ее постоять за себя, потребовать уважения и обращения, которого она по праву заслуживает. Мои слова были резкими, но они были необходимы.

А еще они были правдой.

Это было то, чем я гордился: за все время, что мы были знакомы, я ни разу не солгал ей. Никогда.

Я внимательно наблюдал за ней, отмечая изменения в ее поведении, пробуждение дремлющей силы. Это была необходимая и давно назревшая трансформация. Сиенна всегда была чем-то большим, чем Донован — или кто-либо другой — считал ее таковой. Пришло время ей самой убедиться в этом.

"Что, по-твоему, лучший выход — начать драку?" — потребовала Сиенна. потребовала Сиенна. "Ты думаешь, что это здоровый способ решения проблем?"

"Это гораздо полезнее, чем то, что он с тобой делает", — без колебаний ответил я.

Ее смех был горьким, полым эхом отдавался в кухне. "Богато, что ты так говоришь", — огрызнулась она. Разве тебя не называют "Пустотой" на льду? Потому что у тебя нет чувств?"

В одно мгновение я сократил расстояние между нами. "Я не показываю своих эмоций", — поправил я ее, понизив голос. "Это не значит, что у меня их нет. Разница есть. Ты, конечно, заметила это вчера вечером, не так ли? Когда я стоял за спиной этой ничтожной девчонки, ты, конечно, видела, что я ничего не чувствую… пока не увидела, что ты смотришь на меня. И тогда я не смог сдержаться. Твои темно-зеленые глаза, наполненные голодом по мне… по моим прикосновениям… Я тогда что-то почувствовал, Сиенна. Просто говоря об этом сейчас, я что-то чувствую. Может, я и трахал ее, но именно ты заставила меня кончить".

Лицо Сиенны окрасилось в насыщенный красный цвет, отражающий огненный цвет ее волос. Я улучил момент, чтобы насладиться этим зрелищем, редким проявлением эмоций с ее стороны.

"Я бы предпочел драться с тобой, злиться, выплескивать свой гнев и быстрее разрешить ссору, чем несколько дней играть в глупые игры с властью", — продолжил я. "Я бы не выдержал такой долгой разлуки с тобой".

Слова вырвались раньше, чем я успел их остановить, и я признался в своих чувствах к ней. Это была правда, которую я скрывал даже от самого себя.

"Тебе не следует говорить об этом", — пробормотала она, наклонив голову.

Как будто ей было стыдно.

Я посмотрел на нее прямо, не желая отступать. "Я не собираюсь жить в отрицании", — сказал я. "Это случилось. Хочешь ты это признать или нет, но это случилось. И я знаю, что ты тоже это почувствовала".

Она резко встала; табурет с резким звуком ударился о мраморный пол. "Спасибо за еду, но мне нужно приступить к домашнему заданию", — сказала она, ее голос был напряжен от эмоций.

Я выпрямился и смотрел ей вслед, пока она готовилась уйти. Спорить было бессмысленно: я уже сказал более чем достаточно. Я знал, что заставил ее столкнуться с реальностью, которую она слишком долго отрицала. Когда она уходила, я надеялся, что мои слова подействовали, что их будет достаточно, чтобы она образумилась.

Я остался на кухне; вокруг меня воцарилась тишина, пока я обдумывал произошедшее. Подталкивая Сиенну признать наличие между нами невысказанного напряжения и притяжения, я вступил на неизведанную территорию. Это был риск, который мог либо открыть ей глаза на реальность ее ситуации с Донованом и на то, что может быть между нами, либо оттолкнуть ее еще дальше.

Во внезапном порыве разочарования я схватил тарелку и швырнул ее на пол. Звук разбившейся тарелки и разлетевшиеся по мрамору осколки принесли мне короткое, извращенное чувство удовлетворения. Поступок был импульсивным, это был выход для сдерживаемых эмоций, бурливших во мне — злости, ревности, беспомощности.

Я был раздосадован на Сиенну за то, что она позволила Доновану, который явно ее не заслуживал, обращаться с собой как с половичком.

Но еще больше я был разочарован собой. Я ненавидел то, что заставляла меня чувствовать Сиенна — поток эмоций, слова, выплескивающиеся без моего обычного контроля. Я презирал ревность и собственничество, которые бурлили во мне, — эмоции, которые я всегда держал в узде, пока в моей жизни не появилась она. Эта потеря контроля над собой, отклонение от привычного мне спокойного и отрешенного образа вызывали тревогу.

Оставив разбитую тарелку на полу, мне нужно было убежать, отстраниться от ситуации и от потрясения, которое она во мне вызвала. Я взяла ключи и вышла из дома, отчаянно нуждаясь в отвлечении, в том, что могло бы отвлечь меня от Сиенны и тех хаотичных чувств, которые она вызывала.

Когда я вышел на улицу, меня обдало свежим воздухом, но это мало помогло утихомирить бушующий внутри шторм.

Я шел прочь от дома, и каждый шаг был попыткой вернуть самообладание, которое Сиенна невольно разрушила.

Спортивный зал "Крествуда" находился под "ящиком Пандоры" — убежищем для хоккеистов, где мы могли тренироваться и отдыхать вдали от посторонних глаз и остальной части кампуса. Я не мог не заметить хэллоуинские декорации, украшавшие стены и оборудование. По углам висели фальшивые паутины, а по всему помещению были разбросаны тыквы, как настоящие, так и пластиковые. С потолка свисали оранжевые и черные серпантины, слегка развевающиеся от движения воздуха. Атмосфера была праздничной, это был кивок в сторону времени года и кратковременный уход от обычной серьезности нашей учебной обстановки. Это был небольшой штрих, но он привнес в зал ощущение легкости.

При виде украшений я вспомнил Сиенну и ее энтузиазм по поводу каждого праздника. Я вспомнил, как она украшала поместье: каждая комната пестрела тематическими украшениями, а ее волнение было почти осязаемым. Я понял, что она до сих пор не начала украшать городской дом, отступая от своей обычной традиции.

Мне стало интересно, почему так произошло. Неужели равнодушие Донована повлияло на ее обычную изюминку?

Любовь Сиенны к этим простым удовольствиям была частью ее сущности, и видеть, как она подавляет ее из-за безразличия Донована, было обидно.

Эта мысль беспокоила меня больше, чем я хотел признать. Мне, блядь, должно быть все равно. Она не была моей проблемой.

Но…

Нет.

Я был здесь не для того, чтобы думать о ней.

Больше нет.

Вместо этого я быстро переоделся в тренировочную форму, желая направить свое разочарование на физическую нагрузку.

Войдя в спортзал, я заметил Лиама Вулфа, который сидел на скамейке, заложив пальцы за голову, с сигаретой на губах, уставившись в потолок. Зрелище было нелепым, но в то же время как-то соответствовало спокойному поведению Лиама.

"Почему ты здесь?" спросил я, подходя к нему.

Лиам пожал плечами, не глядя на меня. "Почему ты здесь?" — возразил он, его голос был таким же спокойным, как и поза.

"Мне нужно сосредоточиться", — ответил я, и мой голос не выдал ни малейшего волнения, которое я испытывал внутри.

Лиам кивнул в сторону беговых дорожек, где с решительной интенсивностью бегал Леви Кеннеди. "Он занимается на этой штуке уже сорок пять минут", — прокомментировал Лиам, приподняв бровь.

"Почему?" спросил я, несмотря на свое любопытство.

Сидя, Лиам вытащил сигарету изо рта и выдохнул струйку дыма. "Если угадать, — сказал он, — они с Минкой поссорились. Наверное, из-за Сойера. Он продолжает писать ей, и Леви не понимает, почему она просто не заблокирует его".

Я посмотрела на Леви, который бороздил беговую дорожку, потерявшись в своем собственном мире разочарования и выносливости. Это была слишком знакомая сцена — использование физических нагрузок, чтобы справиться с эмоциональными потрясениями.

"Звучит как беспорядок", — прокомментировала я, скорее для себя, чем для Лиама.

Лиам сухо усмехнулся, затушив сигарету. "А разве не все?" — заметил он, кривя губы. "Отношения, эмоции — они все усложняют".

"Так вот почему вы с Лили больше не вместе?" спросил я, с любопытством глядя на друга. "Все усложнилось?"

Лиам остался невозмутимым от прямоты моего вопроса, сделав еще одну затяжку сигареты. Он не ответил, просто выпустил дым в воздух.

Я нахмурил брови, понимая, что это был дешевый удар, но у меня не было настроения извиняться. Лиам, однако, казалось, не пострадал от этой колкости.

Вместо этого Лиам посмотрел на меня и спросил: "Ну что, ты уже попробовал запретный плод?"

Я уставился на него, поняв, что это была колкость — справедливый удар после моего предыдущего комментария.

"Может, твой старик пристает к твоему брату, чтобы тот обручился", — пробормотал я, скорее для себя, чем для Лиама.

Лиам бесстрастно пожал плечами. "Сойеру плевать, что думает отец", — пробормотал он. "Но его гордость уязвлена. Минка порвала с ним — еще до того, как сошлась с Кеннеди. Если бы она изменила, он мог бы оправдать это и обвинить ее. Но теперь он вынужден признать, что Минка предпочла бы остаться одна, чем мириться с ним".

В этот момент Леви выключил беговую дорожку. "Я тебя слышу, знаешь ли", — воскликнул он, слегка запыхавшись после тренировки.

"О, хорошо", — ответил Лиам, не упуская ни единого шанса. "Я уже устал рассуждать, почему ты здесь, а не трахаешься со своей новой подружкой".

Леви вытер полотенцем лицо, выглядя слегка раздраженным. "Минка гуляет с Брук, ищет наряд для дурацкого маскарада, на который она меня тащит", — сказал он.

"Чертов хлыщ", — сказал Лиам, затушив сигарету и выбросив ее в ближайшую урну.

Леви оскалился, но спорить не стал. "Вы, ребята, идете?" — спросил он вместо этого.

Лиам, как обычно, безразлично пожал плечами.

"Твой отец пристает к тебе, чтобы ты обручился?" спросил я.

Лиам медленно выдохнул, на его лице появилось выражение безразличия. "Да", — ответил он, пренебрежительно пожав плечами. "Мне неинтересно связывать себя с кем-то, кому нужен только мой престиж, мой статус, мои деньги. Это все поверхностно".

"Тогда чего же ты хочешь?"

На мгновение Лиам окинул меня долгим оценивающим взглядом. В его взгляде была глубина, намек на нечто большее, скрытое под его обычно спокойной манерой поведения. "Наверное, то же самое, что и ты", — наконец сказал он. Его голос был низким, в нем звучали редкие для него нотки искренности. "Кто-то, кто заставляет меня чувствовать что-то настолько сильное, что это опасно".

Леви, ущипнув себя за переносицу, казалось, был не в восторге от этого события. "Кто-нибудь из вас, придурков, может объяснить, во что я ввязываюсь, посещая этот маскарад?"

"Все игроки обязаны присутствовать", — сообщил я ему. Это была одна из тех командных обязанностей, которые все должны были выполнять, независимо от того, нравилось им это или нет.

"Просто держи рот на замке и выгляди красиво", — добавил Лиам. "Минка, вероятно, все равно сделает все за тебя".

Леви покорно вздохнул. "Чертова трата времени", — пробормотал он.

"Может быть, — сказал Лиам, — но после вечеринки это действительно важно".

Леви поднял бровь. "После?"

"Ну, она будет так благодарна тебе за то, что ты играл с ней в переодевания, что будет играть с тобой в переодевания", — проворчал Лиам.

Ливай закатил глаза, но не подал виду, что комментарий его особенно обеспокоил. "У меня нет проблем с тем, чтобы играть с ней в любые игры, которые я захочу", — сказал он.

"Да, все знают", — подхватил я, не удержавшись от колкости.

Челюсть Леви дернулась в ответ, но он остался невозмутим.

Лиам встал, потягиваясь. Он хлопнул Леви по плечу в насмешливо-поздравительной манере. Добро пожаловать в "Титаны", номер 1, - сказал он с ухмылкой. "Здесь мы теснее, чем твоя гребаная семья, и так же сильно ненавидим друг друга".

11

Сиенна

Мне не хватало места. Может быть, это было грубо, но я не могла больше находиться рядом с Адрианом. Я не доверяла тому, что вылетало из его уст, и уж точно не доверяла себе. Мне нужно было отдохнуть от напряженного разговора. Он стал слишком реальным, слишком близким к раскрытию чувств и истин, с которыми я не была готова столкнуться. Тихие коридоры таунхауса в Виндзоре стали временным убежищем, пока я пыталась собраться с мыслями и успокоить свое бешено колотящееся сердце.

Возможность того, что Адриан может быть прав, не давала мне покоя. Его резкая оценка поведения Донована, его вызов моему выбору — все это было слишком сложно переварить в данный момент. Я пошла быстрее, стараясь опередить свои мысли.

Больше всего меня беспокоила моя реакция на слова Адриана. Меня должны были оскорбить, даже возмутить его грубые, собственнические высказывания. Но, к моему удивлению, я не обиделась. Напротив, какая-то часть меня, которую я не до конца понимала, была заинтригована, даже привлечена его прямотой. Это было поразительное осознание, которое противоречило всему, что я думала о себе и своих чувствах к Адриану.

Я оказалась в своей комнате и закрыла за собой дверь. Знакомое и уютное пространство не могло укрыть меня от внутреннего смятения. Сидя на краю кровати, я пыталась разобраться в своих эмоциях, в усложняющихся отношениях с Донованом и Адрианом.

Чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что нахожусь на перепутье, перед лицом решений и осознаний, которые могут изменить ход моей жизни. Однако сейчас мне хотелось лишь отогнать эти мысли, найти момент покоя среди хаоса. Но даже в одиночестве моей комнаты слова Адриана звучали эхом, напоминая о неотвратимой истине, которая постепенно раскрывалась.

Ведь он был прав.

Если Донован наказывал меня за дом с привидениями, то я предпочла бы поговорить об этом, а не иметь дело с этим странным застоем между нами. Мне не нравилась концепция борьбы; мне не нравился риск того, что Донован воспользуется любой конфронтацией как поводом для разрыва. Но и то, что я чувствовала сейчас, тоже не сулило ничего хорошего.

Я встала.

Мне нужно было поговорить с Донованом о том, что произошло. Возможно, у него было какое-то объяснение, какая-то законная причина, по которой он не мог мне помочь и почему не мог позвонить. Меньшее, что я могла сделать, — это предложить ему это, дать ему преимущество сомнения.

Но как только я оказалась возле его комнаты, меня охватило чувство тревоги. Но я все равно заставила себя постучать, потому что мне нужно было понять, и я просто хотела, чтобы все снова было хорошо. Он открыл дверь, выражение его лица было непостижимым. Между нами потянулось мгновение, наполненное ожиданием. Я надеялась на извинения или хотя бы на приглашение войти. Вместо этого он просто уставился на меня, слегка нахмурив брови, словно ожидая, что я объясню свое присутствие.

Я не так представляла себе эту встречу. Я чувствовала себя чужой, стоя на пороге его комнаты, и расстояние между нами было не просто физическим. Я ожидала, что Донован проявит хоть какой-то знак заботы, хоть как-то признает свое отсутствие ранее. Но его молчание только усилило мой дискомфорт.

"Привет, — сказала я, заставив себя заговорить. В коридоре мой голос звучал негромко, но я продолжала. "Ты так и не пришел сегодня на каток. В три. Помнишь?" Мои слова повисли в воздухе, и я затаила дыхание.

"О, да", — сказал он небрежно. Его реакция или ее отсутствие были подобны брызгам холодной воды. "Наверное, я забыл".

Отсутствие извинений или намека на раскаяние в его голосе было шокирующим.

Переместив вес с одной ноги на другую, я попыталась сохранить самообладание. "Ну, я звонила и писала тебе кучу раз", — напомнила я ему, мой голос был напряженным.

"Наверное, я забыл включить звонок на телефоне после уроков", — пожал он плечами.

Я стиснула зубы, внутри меня закипало разочарование. Мне хотелось ему верить, но в глубине души я знала, что так будет лучше. Донован никогда не следил за настройками своего телефона, а если и следил, то постоянно был на связи. Он мог не слышать смс и звонков, но уведомления он бы уже увидел.

"Ты меня не дождался", — сказала я, и в моих словах прозвучало обвинение. "После занятий. Чтобы отвезти меня домой. Ты не дождался".

"Ты так и не появилась", — бесстрастно ответил он. "Я подумал, что у тебя есть какое-то важное дело, и уехал. Если бы я был тебе нужен, ты бы позвонила".

Его безразличие было как пощечина, и я не смогла сдержать разочарования.

Больше не могу.

"Ну, ты мне был нужен, и я позвонила, но ты так и не перезвонил", — огрызнулась я, теряя контроль над своим самообладанием. "А я занималась чем-то важным, о чем упоминала сегодня утром. У меня было ледяное время для работы над курсовым проектом, и я надеялась, что ты поможешь мне с ним, как и обещал. Я ждала тебя, Донован. Сорок пять минут я ждала тебя. На льду я прибыла всего пятнадцать минут. Я не сделала ничего, кроме разминки".

Слова вырвались наружу каскадом сдерживаемых эмоций и разочарования. Я стояла на месте, сердце бешено колотилось, я чувствовала себя одновременно уязвимым и разъяренным.

"Что ты хочешь, чтобы я сказал?" — спросил он. И он искренне это сказал. Он понятия не имел, что сказать, чтобы между нами все наладилось. И это осознание обрушилось на меня как ледяная волна. Он мог бы нанести меньший ущерб, ударив меня по лицу.

Донован, казалось, был совершенно не обеспокоен моей вспышкой. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, словно я зря тратила его время на свои переживания. Мне было неприятно, что мы ведем эту конфронтацию в коридоре, в общественном месте, лишенном интимности и уединения, необходимых для такого разговора. Казалось, он держит меня на расстоянии, обращаясь со мной так, будто я для него ничто.

"Было бы неплохо извиниться", — сумела сказать я, цепляясь за клочок надежды, что он поймет. Что я все еще могу достучаться до него.

Донован нахмурил брови, и на его лице появилось выражение искренней растерянности. "Ты хочешь, чтобы я извинился за ошибку, которую не совершал намеренно?" — спросил он. "С чего бы мне это делать? Я же не специально все это делаю".

Я не мог поверить в то, что слышал. "Я не знаю, Донован", — огрызнулась я. "Если ты случайно хлопнул дверью по моим пальцам, ты, может, и не хотел этого делать, но все равно сделал это. Ты все равно должен извиниться и признать, что причинил боль".

"Да ладно, Сиенна", — сказал он, закатив глаза. "Не нужно драматизировать. Это была ошибка. Вот и все".

"Если это ошибка, возьми на себя ответственность за нее и извинись", — настаивала я, чувствуя, как контроль над собой ускользает. Мой голос стал громче, щеки раскраснелись от гнева, все тело раскалилось от разочарования.

"Ого", — сказал он с ноткой сарказма. "Это очень низко. Даже для тебя". Он вздохнул, а потом добавил: "Ладно. Мне жаль. Вот так. Тебе стало легче?"

"Нет".

"Нет?" Он был удивлен.

По крайней мере, это было хоть что-то.

"Речь идет о доме с привидениями, не так ли?" Я надавила. "Ты не хотел, чтобы я шла туда с Адрианом".

"Ну, не знаю", — ответил он с язвительным сарказмом. "Кто захочет смотреть, как его девушка идет в дом с привидениями, чтобы целоваться или делать кто знает что еще с моим братом?"

"Тогда зачем играть в эту игру? Почему бы не сказать мне, чтобы я не шла?" спросила я, моя досада росла.

"Ты думаешь, я должен контролировать твои решения?" — ответил он. "Ты взрослая женщина. Ты могла бы сказать "нет"".

"Как ты отказал той девушке?" возразила я. "Кстати, ты так и не сказал мне, случилось ли с ней что-нибудь".

Донован отшатнулся, ошеломленный. "Откуда это?" — спросил он. "Все из-за того, что я забыл встретиться с тобой для выполнения курсового проекта? Боже, ладно, я приду завтра". Меня раздражало его пренебрежительное отношение. "Меньше всего я хочу, чтобы ты разбрасывалась обвинениями, чтобы почувствовать себя лучше после своей ошибки. И разве не ты должна извиняться? Ты вошла туда с Адрианом".

"Ничего не было", — твердо сказала я, чувствуя необходимость защищаться.

"Это не имеет значения", — сказал он. "Люди говорят. Это ты начала. Мне нужно было спасти твою репутацию, пойдя с той девушкой. Чтобы убедиться, что они думают, что со мной все в порядке, что ничего страшного не произошло. Но это было так. И если честно? Я думал, ты достаточно умна, чтобы понять это".

Я сделала глубокий вдох, потом еще один, пытаясь сдержать свои эмоции. "Ты был мне очень нужен сегодня", — сказала я, мой голос был низким, но твердым. "Ты сказал мне, что будешь там".

"Да, и я забыл", — ответил Донован с нотками раздражения в голосе. "Я уже извинился. Что, ты хочешь, чтобы я стоял на коленях, умоляя о прощении? Тебе от этого станет легче? Я ничего не требовал от тебя после того, как ты пошла в тот дом с привидениями с Адрианом".

"Ты почти не разговаривал со мной", — заметила я, и в моем тоне отчетливо прозвучала обида. "Вместо того чтобы поговорить со мной об этом".

"А о чем тут говорить?" ответил Донован. "Ты приняла решение".

Я стиснул зубы, разочарование нарастало. "Значит, ты был не против не разговаривать со мной? Тебя устраивало напряжение между нами?"

"Неважно, что я чувствую", — пренебрежительно сказал он. "Очевидно, тебя это устраивало. Это не помешало тебе поужинать с моим братом. Думаешь, я не слышал, как ты вошла?"

"Почему бы тебе не поужинать с нами?" спросила я, искренне любопытствуя.

"Мой брат, возможно, и вырастил меня после смерти наших родителей, но это не значит, что мне нужно, чтобы он обо мне заботился", — ответил он. "Учитывая твое происхождение, я ожидал, что ты будешь чувствовать то же самое. Ты знаешь, каково это — делать все самому, потому что не можешь себе этого позволить. Это одна из тех вещей, которые мне в тебе нравились. Но, похоже, ты предпочитаешь, чтобы тебя баловали. Что… разочаровывает".

Я была ошеломлена его обвинением. "О чем ты говоришь?" спросила я. "Он предложил мне тарелку пасты".

"Это то, чего ты не получаешь, будучи единственным ребенком", — сказал Донован, его голос был холоден. "Адриан пытается создать проблемы между нами, а ты ешь с его рук. Ты на это ведешься".

Я стояла, пытаясь примирить его версию событий с моей собственной реальностью, чувствуя себя еще более отчужденной, чем когда-либо. Пропасть между нами, наполненная непониманием и невысказанными обидами, казалась непреодолимой.

"Почему Адриан так поступил с тобой?" спросила я. "Зачем ему создавать проблемы между вами? Вы же братья".

Донован пожал плечами, в его голосе прозвучала нотка горечи. "Я не знаю", — сказал он. "Может, я ему угрожаю. Адриан — талантливый хоккеист, но быть агентом — это целый набор навыков, которых у него нет".

"Адриан был валедикторианом в средней школе", — напомнила я ему. "Он успевает попасть в список деканов каждый семестр и, несомненно, закончит школу с самыми высокими почестями".

Лицо Донована исказилось в гримасе. "Почему ты его защищаешь?" — потребовал он. "Ты задал мне вопрос. Я ответил. Учитывая, что он мой брат, я бы решил, что знаю его гораздо лучше, чем ты, но, похоже, это не так".

"Я не это имела в виду", — сказала я, пытаясь прояснить ситуацию.

"Тогда что ты имел в виду?" огрызнулся Донован. "Ты думаешь, я ему не угрожаю? Думаешь, я не так хорош, как он, или что-то в этом роде?"

"Откуда это следует?" спросила я, искренне недоумевая. "Я никогда этого не говорила".

"Ты на это намекаешь", — обвинил он. Его тон был резким, а разочарование очевидным. "Знаешь что? Я не думаю, что смогу закончить этот разговор, не сказав ничего такого, о чем потом буду жалеть. Если позволишь, мне нужно готовиться к экзамену".

И с этими словами он захлопнул дверь у меня перед носом.

Я стояла, ошеломленный и обиженный, а звук двери эхом отдавался в коридоре. Разговор вышел из-под контроля, оставив меня в недоумении и одиночестве. Обвинения Донована и его неспособность вести конструктивный диалог привели к тому, что я чувствовала себя расстроенной и обиженной. Казалось, мы говорим на разных языках, не понимая ни взглядов, ни чувств друг друга.

Отвернувшись от его двери, я не могла избавиться от ощущения, что наши отношения достигли переломного момента, и я не была уверена, что мы сможем вернуться.

Нет.

Я не могла допустить, чтобы все так закончилось.

Это была глупая ссора, и мы могли решить ее прямо сейчас.

Я снова постучала, не желая, чтобы наш разговор закончился таким разладом. Он заставил меня ждать, каждая секунда тянулась, наполняя меня сомнениями и неуверенностью. Ответит ли он вообще? Находится ли он по ту сторону двери, раздумывая, стоит ли возобновлять разговор, который так внезапно закончился?

Наконец Донован открыл дверь. Взгляд его глаз был тревожным — в нем был намек на удовлетворение, словно ему нравилось это напряжение между нами. Это осознание вызвало вспышку негодования, настолько сильного и непохожего на меня, что я быстро подавила его. Мои эмоции зашкаливали, и мне нужно было восстановить самообладание.

"Я не хочу с тобой ссориться", — искренне сказала я, мой голос был мягким. "Я ненавижу ссориться с тобой. Я просто хочу, чтобы между нами все было хорошо".

Донован ответил размеренно. "Все было хорошо, пока ты не взорвалась из-за искренней ошибки, что я забыл о проекте", — сказал он. "Если ты хочешь, чтобы у нас все было хорошо, отдай мне должное".

Я кивнула. "Я могу это сделать", — согласился я, надеясь, что это ослабит напряжение.

Я должна была дать ему преимущество сомнения, как и хотела бы получить от него.

Я не собиралась извиняться за то, что заговорила о его забывчивости, но и не должна была предполагать худшее. И это был первый раз. Я могла дать ему шанс. Я ведь любила его, не так ли? А если я его любила, то должна была дать ему этот шанс.

"И еще одно, — добавил он почти как бы между прочим. "Держись подальше от моего брата. Или нам конец".

12

Адриан

В тот вечер я пробыл в "Ящике Пандоры" до поздней ночи, уже после того, как спортзал опустел. Мне было необходимо отвлечься, чтобы направить в нужное русло бурные эмоции, бушевавшие во мне после разговора с Сиенной. Тренажерный зал в этот час представлял собой другой мир — тихий, почти медитативный, единственными звуками были лишь редкий стук гирь и ровный ритм моего дыхания.

Под приглушенным светом, посвященным Хэллоуину, я занимался с несколькими товарищами по команде, которые тоже искали утешения в поздний час. Леви был тихим, но сосредоточенным, а Лиам — отстраненным, но решительным. Часть меня все еще интересовало, что произошло между ним и Лили, но пока он никому не рассказывал.

Никто не знал.

А учитывая, что Лиам хранил свои секреты так же тщательно, как и свою сеть, я сомневался, что кто-то узнает, если он сам не захочет рассказать.

Переходя от одного упражнения к другому, я чувствовал, как напряжение постепенно уходит из моих мышц. Физическая нагрузка была катарсическим средством, способом выплеснуть накопившееся разочарование и смятение. С каждой каплей пота я чувствовал, как с меня снимается эмоциональный груз дня. Мой разум, обычно представлявший собой вихрь мыслей и стратегий, обрел редкий момент ясности среди напряжения физической активности.

Я бы предпочел трахаться, но знал, что это не отвлечет меня так, как должно.

Дом был тих и окутан темнотой. Мое тело болело от тренировки — физическое напоминание о том, сколько усилий я приложил в спортзале. Направляясь на кухню, я намеревался съесть немного протеина, чтобы помочь восстановлению. Но по мере того, как я перемещался по знакомому пространству, в моей голове неотступно повторялся разговор с Сиенной, состоявшийся днем ранее. Спортзал, конечно, хорошо отвлекал, но не избавлял от основной проблемы, а только от симптомов.

Заметив безупречно чистый пол, я понял, что одна из горничных, должно быть, убрала разбитое мной ранее блюдо. Эта мысль раздражала меня, напоминая о том, что я потерял контроль над собой. В порыве разочарования я схватил другую тарелку и разбил ее об пол. Звук бьющейся керамики эхом разнесся по тихой кухне, резко контрастируя с ночной тишиной.

Но потом я остановился, сделав глубокий вдох. Я не должен был позволять Доновану, как никому другому, так себя вести. Это был Донован — всегда второй по качеству, всегда на три шага позади.

И все же у него было то, чего я хотел больше всего на свете.

Воспоминания о Сиенне преследовали меня еще со средней школы, когда ее мать начала работать на моих родителей. Увидев ее, я почувствовал нечто такое, чего никогда не испытывал раньше и не испытывал с тех пор. Это было чувство, которое заставляло меня чувствовать себя живым, которое заставляло меня чувствовать так, как ничто другое.

И что самое ужасное, Донован знал об этом.

Он всегда это знал, и именно поэтому он был с ней сейчас.

Я был уверен, что Донован искренне не заботится о Сиенне. Он был с ней только для того, чтобы добраться до меня, чтобы получить что-то от меня.

Сиенна заслуживала лучшего, и то, что она оказалась в центре этой молчаливой войны между Донованом и мной, было для меня невыносимо.

Но что я мог сделать?

Она же ничего не делала, несмотря на то, что Донован обращался с ней как с дерьмом. Может, она и вправду заслужила это.

Ситуация была сложной, запутанной в многолетнем соперничестве и невысказанных истинах. Я остался стоять на кухне, окруженный последствиями своего разочарования, и чувствовал себя как никогда зажатым и конфликтным.

Чертов ад.

Я покачал головой, отступая назад. Я взял из холодильника протеиновый коктейль, отвинтил крышку и сделал долгий, уверенный глоток. Прохладная жидкость была небольшим утешением, временной передышкой от бури эмоций, бушующих внутри меня.

Допив протеиновый коктейль, я составил пустую бутылку на стойку, а в голове все еще метались мысли о Сиенне, Доноване и запутанной паутине, которая опутала нас всех. Здесь не было простого решения, не было четкого пути вперед. Чувства, которые я испытывал к Сиенне, долгое время подавляемые и отрицаемые, теперь были неоспоримы, и все же действовать в соответствии с ними казалось невозможным.

Я дошел до своей комнаты, и каждый шаг давался мне тяжелее предыдущего. В доме царила тишина, почти гнетущая, что резко контрастировало с хаосом моих мыслей. Когда я вошёл в свою комнату, знакомое пространство не принесло мне облегчения. Я был физически истощен, но мысленно спокоен. В голове прокручивались события прошедшего дня — череда разговоров и противостояний, не находивших выхода. В уединении своей комнаты мне пришлось столкнуться с реальным положением дел: я оказался между своими чувствами к Сиенне и верностью семье, между тем, чего я хотел, и тем, что считал правильным. Это был конфликт, не имеющий простых ответов, и, лежа в постели и глядя в потолок, я понимал, что сон сегодня будет неуловим.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Я всегда гордился своей способностью оставаться отстраненной, держать свои чувства под контролем. Но ситуация с Сиенной, запутанная паутина с участием Донована — все это было слишком. Это грызло меня, не давая покоя, и я не могла от этого избавиться.

Я ненавидел чувствовать что-либо; эмоции были непредсказуемы, они затуманивали рассудок и делали тебя уязвимым. И все же я был здесь, поглощённый чувствами, которые не мог контролировать или понять. Это была не просто безответная привязанность или соперничество братьев и сестер; это была глубокая, тревожная смесь желания, ревности и чувства вины. Это была буря эмоций, к которой я не был готов, и она заставила меня чувствовать себя незащищенным и сырым, что я презирал.

Это был не я, или, по крайней мере, не тот, кем я себя считал.

И это осознание было, пожалуй, самым тревожным из всех.

Я ненавидел костюмы.

Морган обязал меня надевать их в дни игр, а так как сегодня было домашнее открытие, он ожидал, что мы будем одеты строго по форме. Я должен был сосредоточиться на сегодняшнем вечере, но мои мысли были заняты другим, когда я увидел Сиенну у барной стойки. Она все еще была в пижаме, ее клубничные светлые волосы были взъерошены со сна, а в глазах читался намек на сонливость. В ее внешности была неоспоримая миловидность, естественность, непринужденность, которая неожиданно затронула мое сердце. Это было настолько непривычное и нежелательное ощущение, что я быстро отогнал его в сторону.

Сиенна подняла голову, когда я вошел, ее взгляд на мгновение задержался на мне, а затем она быстро опустила глаза, и щеки ее окрасил румянец. Ее реакция показалась мне странной. Было ясно, что между нами возникло влечение, но ее поведение выглядело так, будто она избегает меня. Это отличалось от вчерашнего, и я не мог не нахмуриться.

Пока я наливал себе чашку кофе, меня грызло раздражение от того, что она может меня игнорировать. Я не хотел быть просто еще одним человеком, которого она может легко пропустить. То, что я могу оказаться для нее несущественным, после всех эмоций и мыслей, которые она во мне пробудила, было тревожно.

Дело было не только в гордости, но и в осознании того, что, несмотря на мои старания держаться отстраненно, Сиенна смогла повлиять на меня так, как я и не ожидал.

Я подошел к Сиенне, стараясь казаться безразличным. "Ты придешь сегодня на игру?" спросил я, прислонившись к стойке.

Она прочистила горло, в ее голосе прозвучал намек на неуверенность. "Я не уверена". Она встала, чтобы вымыть тарелку, и ее движения показались мне немного торопливыми.

Почувствовав внезапный импульс, я сократил расстояние между нами и встал так близко позади нее, что ее спина слегка коснулась моей передней части. Она слегка подпрыгнула от этого прикосновения, явно не ожидая, что я окажусь так близко. Я наклонился к ней, обхватив ее руками по обе стороны, фактически загородив ее собой. Я опустил подбородок на ее плечо, мой голос прозвучал на ухо. "Почему ты такая нервная?"

Ее реакция была мгновенной. Она тяжело сглотнула, увернулась от моей руки и поспешила прочь. Повернувшись ко мне лицом, она встретила мой взгляд, и я увидел в нем смятение. Она разрывалась, желая быть ближе, но в то же время сопротивляясь этому.

Какого черта?

Прежде чем я успел что-то сказать, она повернулась и направилась вверх по лестнице, оставив меня стоять на кухне.

Я зарычал от досады, как на нее, так и на себя. Я не понимал ее нехарактерного поведения, и это беспокоило меня больше, чем я хотел признать.

Реакция Сиенны не была похожа ни на что из того, что я испытывал с ней раньше, и это не давало мне покоя. То, что я не мог легко прочитать ее, не мог предсказать ее реакцию, нервировало меня.

Решив вернуть себе самообладание, я направился на занятия, мысленно готовясь сосредоточиться на чем угодно, только не на Сиенне. Утренние лекции отвлекли меня, потребовав полного внимания. Погружаясь в тонкости теории спортивного менеджмента и изучения конкретных ситуаций, я вытеснил мысли о Сиенне на задворки сознания. Мне приходилось балансировать между учебными обязанностями и бороться с неразрешенными эмоциями, которые таились под поверхностью. Классная комната стала моим убежищем, местом, где я мог погрузиться в знания и логику.

Черт возьми.

Я что, был гребаной девчонкой?

Это было смешно.

День шел своим чередом, а предвкушение вечерней игры росло. Открытие домашней игры всегда было важным событием, шансом задать тон сезону. Я сосредоточился на стратегиях и играх, на физической и психологической подготовке, необходимой для игры. На льду я и мои товарищи по команде были единым целым, братством, связанным общей целью. Когда приближалось время игры, энергия и волнение были ощутимы. Мы надели экипировку, каждый из нас мысленно готовился к предстоящему испытанию. В раздевалке царила атмосфера сосредоточенности и решимости, перемежаемая обычными предматчевыми ритуалами и шуточками.

Миннесота Гарден Вулвз были достойны. Они были известны своим агрессивным стилем игры и стратегическим мастерством на льду, но на этом все. Мастерства им явно не хватало, и это легко было использовать. Их футболки, темно-синие с жирными белыми надписями, были привычным зрелищем на льду, и я был удивлен, увидев, что примерно четверть трибун заполнена их зрителями.

Выйдя на лед, я почувствовал знакомый прилив адреналина. Рев толпы, холод катка, блики света — все это слилось воедино в момент чистого восторга. Хоккей был не просто игрой, он был частью моей сущности, способом направить энергию и эмоции на что-то конструктивное и захватывающее.

Когда шайба опустилась и игра началась, все мысли, которые не были направлены на игру, улетучились. Это было место, где я принадлежал себе, где все имело смысл. На время игры все сложности моей личной жизни перестали существовать. Были только я, лед, моя команда и игра.

Пока я не увидел ее.

Там, во время игры, среди спешки и сосредоточенности, мой взгляд случайно переместился на трибуны.

И там была она.

Она сидела рядом с Донованом, одетая в свитер Крествуд, а его рука небрежно обвивала ее плечи. Это зрелище задело нервы, зажгло чувство, которое я пытался подавить. Я хотел, чтобы она была в моей майке, с моим номером на спине, болела за меня. Это была собственническая, первобытная мысль, за которую я не хотел извиняться.

Словно почувствовав мой взгляд, Донован повернулся и встретился со мной глазами. На его губах играла ухмылка — молчаливый вызов, демонстрация обладания. Он притянул Сиенну к себе для поцелуя, нарочито демонстративного, чтобы я видел.

Это была провокация.

И она чертовски удалась.

Гнев захлестнул меня, огненной волной, которая грозила поглотить все мое внимание. Я был в ярости не только на Донована за его дразнящую выходку, но и на себя за то, что позволил ему так сильно на меня повлиять. Теперь игра была моим полем боя, поскольку я не мог пойти за братом.

По крайней мере, пока не мог.

Я заставлял себя отвернуться, переключиться на игру, но образ оставался, постоянно напоминая о том, что я пытался оттолкнуть. Каждый шаг по льду, каждая игра теперь подпитывались гневом и решимостью.

Я направил свои эмоции в игру, используя их для того, чтобы быть сильнее и быстрее. Но как бы я ни старался сосредоточиться на игре, часть моего сознания все еще оставалась на трибунах, с Сиенной.

Осознание того, что я не могу избавиться от этих чувств даже здесь, было горькой пилюлей, которую пришлось проглотить.

По мере того как игра продолжалась, я играл с ожесточением, которое было вызвано как желанием выплеснуть свое разочарование, так и победить.

Игра была напряженной, энергия на льду — электрической. Мой мозг постоянно анализировал и разрабатывал стратегию игры еще до того, как она возникла. Дэмиен слева и Эрен справа были синхронизированы со мной, каждый из нас играл в соответствии со своими сильными сторонами. Кент и Генри держали оборону, твердую и непреклонную, а Лиам охранял сетку с острыми глазами и быстрыми рефлексами. Наша команда двигалась как хорошо смазанная машина, каждый игрок был важным винтиком в стремлении к победе.

Но игра приняла неожиданный оборот. Один из игроков "Садовых волков" сделал дешевый выпад в сторону Эрена, ударив его по уязвимому месту. Удар был жестоким, ненужным, и он зажег во мне что-то первобытное.

За долю секунды я потерял всякое подобие контролируемого игрока. Я сбросил перчатки, и они с глухим стуком упали на лед, и бросился на обидчика.

Кулаки полетели, когда я вступил в схватку, движимый яростной потребностью защитить товарища по команде. Или это было что-то другое?

Мой обычно спокойный разум был поглощен сырым, необузданным гневом. Мы обменивались ударами, наши шлемы и щитки почти не защищали от яростной силы каждого удара.

Толпа ревела от восторга, наполняя арену радостными криками.

Судьи и игроки обеих команд бросились к нам, пытаясь разнять драку, но прошло несколько напряженных мгновений, прежде чем они смогли разнять нас.

Когда меня оттащили, задыхающегося и кипящего, я осознал масштабы того, что натворил. Я позволил своим эмоциям взять верх, поставив под угрозу не только свое самообладание, но и стратегию команды.

Черт.

Я не хотел, чтобы так получилось.

Пока меня вели к штрафному боксу, я пытался взять себя в руки. Пять минут — вполне достаточное время, чтобы остыть и обдумать свою вспышку.

Это была уже не просто игра, это была личная битва, в которой я ослабил бдительность, показав ту сторону себя, которую мало кто видел.

Сидя и наблюдая за тем, как игра продолжается без меня, я не мог отделаться от чувства сожаления даже на фоне затаенного гнева. На льду я был не таким, как сейчас, но это была часть меня, которую я больше не мог отрицать.

И все это из-за нее.

13

Сиенна

“Ну… это было неожиданно".

Я едва слышала Донована со своего места на трибуне. Я с недоверием наблюдала за тем, как Адриан внезапно вступил в драку с игроком из команды соперников. Это было похоже на то, как будто кто-то другой надел майку Адриана. Его кулаки летали со свирепостью, которая была нехарактерна для спокойного, собранного игрока, которого я знал. Он был неумолим, его язык тела излучал некую сырую, неконтролируемую агрессию, которая, казалось, отражалась в каждом его ударе. Бой был очень напряженным, толпа вокруг меня реагировала на него со смесью шока и возбуждения. Люди вставали на ноги, аплодируя. Судьи быстро вмешались, пытаясь разнять двух игроков, но ярость Адриана была ощутима, его обычное самообладание рассыпалось в пылу момента.

Я повернулся к Доновану. "Что случилось?" спросил я. "Почему он так поступает?" Это был не тот Адриан, которого я знала, тот, который подходил к любой ситуации с расчетливым спокойствием.

Донован казался безразличным, почти равнодушным. "Может быть, Адриан такой, какой он есть, — небрежно сказал он, не отрывая глаз от катка. "Он просто так долго сдерживал свой гнев, что он обязательно должен был вырваться наружу".

Я все еще пыталась осмыслить слова Донована, когда он схватил меня за руку. "Я закончил смотреть эту игру", — объявил он, вставая. "Пойдем домой".

Его голос не оставлял места для споров, а отсутствие беспокойства по поводу нехарактерного поведения брата на льду показалось мне странным. Когда мы выходили с трибун, я не мог не оглянуться на лед, где в штрафном боксе сидел Адриан, склонив голову, — одинокая фигура среди хаоса, который он устроил.

Я колебалась, разрываясь между беспокойством за Адриана и не желая снова расстраивать Донована. "Я бы очень хотела закончить просмотр игры", — сказала я, надеясь, что он поймет меня.

Донован посмотрел на меня, и в его взгляде ясно читались раздражение и разочарование. "Сегодня вечером мне нужно кое-что изучить", — сказал он, в его тоне слышалось разочарование. "Но я действительно думал, что мы сможем провести некоторое время вместе. Я скучаю по тебе, Сиенна. Особенно после того, как ты сделала выбор, который разлучил нас. Но если ты хочешь быть такой, выбирая хоккейный матч, а не время, проведенное со мной, я не собираюсь тебя останавливать".

Его слова задели меня, и я почувствовала укол вины. Я не хотела отвергать его, но моя забота об Адриане на мгновение затмила все остальное.

"Нет, все в порядке, я пойду", — быстро сказала я, отступая назад.

Но Донован покачал головой, выражение его лица ожесточилось. "Нет, я больше не в настроении", — сказал он. "Я никогда не думал, что ты так меня отвергнешь".

"Прости", — сказала я, в моем голосе прозвучало сожаление. "Я просто беспокоилась об Адриане. Этого больше не повторится"

Ответ Донована был твердым. "Лучше не надо", — сказал он. "Не забывай — ты и Адриан вместе, даже если ты ничего не делаешь, для меня это все. Между нами все кончено. И я говорю об этом серьезно, Сиенна. Не испытывай меня, потому что тебе не понравится, если ты это сделаешь".

Я поджала губы и кивнула. Я ненавидела это. Я с нетерпением ждала, когда же Адриан начнет играть. Я не могла оторвать от него глаз. Он завораживал.

Но я также была девушкой Донована. Я должна была отдавать предпочтение ему и его чувствам, даже если я с этим не соглашалась.

Поэтому, когда Донован встал и ушел, я быстро последовала за ним.

Пока мы шли, я не могла отделаться от чувства тревоги. Слова Донована эхом отдавались в моей голове, напоминая о хрупком равновесии, которое я пыталась сохранить в наших отношениях. Я знала, что должна быть осторожной, учитывать чувства Донована, но в то же время не могла избавиться от беспокойства за Адриана. Пройти эту грань было непросто, и, когда мы ехали домой, я чувствовала себя еще более запутанной и противоречивой, чем когда-либо.

Поездка домой прошла в тишине, единственным звуком был тихий гул автомобильного двигателя и редкие звуки проезжающих мимо машин. Снаружи небо было темным полотном, городские огни слабо светились на фоне бескрайних просторов. Атмосфера в машине была тяжелой, каждый из нас погрузился в свои мысли, напряжение было ощутимым, но невысказанным. Ночь приобрела мрачный оттенок, волнение от игры стало далеким воспоминанием. Уличные фонари мелькали мимо, отбрасывая мимолетные тени на машину, отражая мимолетные мысли, которые проносились у меня в голове.

Когда Донован заехал в гараж, я взглянула на него. "Хочешь, я приготовлю что-нибудь поесть?" предложила я, надеясь преодолеть пропасть, образовавшуюся между нами за вечер.

Донован захихикал, выходя из машины. "Ты готовишь?" — спросил он. "Не уверен, что я в настроении быть таким смелым".

Не дожидаясь ответа, он направился в дом и поднялся по лестнице, оставив меня стоять в фойе.

Мне следовало бы обидеться, но на самом деле я все еще думала об Адриане. Заметит ли он наше отсутствие? Что-то кольнуло меня в груди.

Мне не следовало уходить с Донованом. Я знала это. Но я не знала, что еще делать. Он был моим парнем, а Адриан…

Я не знала, кем был для меня Адриан, и отказывалась анализировать это прямо сейчас.

Я направилась на кухню, пытаясь выкинуть Адриана из головы. Я заметила разбитую тарелку, лежащую на полу, и нахмурилась. Что случилось?

Вздохнув, я наклонилась, чтобы убрать осколки — они были холодными и острыми в моих руках. Это занятие, как ни странно, было терапевтическим — способ навести порядок в ночном хаосе. Осторожно подбирая каждый осколок, я размышлял о событиях, которые произошли, о сложных эмоциях, которые были всколыхнуты.

Без предупреждения один из острых краев уколол мне палец. Резкая боль пронзила меня, а затем из небольшого пореза потекла кровь. Я замерла, глядя на капельку крови, странно очарованная. Это была осязаемая боль, совсем не похожая на то эмоциональное потрясение, которое я испытывала. Ее физическая природа странным образом успокаивала. К моему удивлению, боль от пореза оказалась не такой сильной, как я ожидал. Она была, острая и четкая, но бледная по сравнению с тем, что я ожидал.

Я выбросил осколки разбитой тарелки в мусорное ведро, и звук, с которым керамика ударилась о дно корзины, вывел меня из состояния меланхолии. Переместившись в ванную, я порылась в аптечке в поисках пластыря и аккуратно намотала его на палец. Закрепив пластырь, я позволила себе немного подышать, чтобы отвлечься от эмоциональных порезов, которые не так легко забинтовать.

Вернувшись на кухню, я взяла веник и совок, намереваясь подмести все оставшиеся осколки тарелки. Подметая, я обнаружил крошечные осколки керамики, сверкающие под светом кухонного освещения почти как драгоценные камни. Я также вытерла маленькие капельки крови, оставшиеся на полу. Каждый взмах тряпки был похож на попытку стереть следы моего минутного нарушения контроля. Кровь, разбитая тарелка, молчаливая поездка домой, отстраненное поведение Донована — все это складывалось в яркий портрет вечера.

Я направилась наверх, мои шаги были медленными и нерешительными. Дойдя до комнаты Донована, я поняла, что, несмотря на мои лучшие намерения, мой разум все еще занят мыслями об Адриане. Все ли с ним в порядке после того, что случилось на игре? Не в силах избавиться от беспокойства, я отодвинула его в сторону и осторожно постучала в дверь Донована. Может, он спал, а может, это был шанс восстановить наши отношения после напряженного вечера.

"Войдите", — раздался приглушенный голос Донована.

"Донован?" тихо позвала я, входя в комнату. Разочарование, которое я испытывала из-за своей неохоты, было трудно игнорировать. Вот она я, наконец-то с парнем, которого я так долго хотела, и все же я воспринимала это как должное, а мои мысли витали где-то в другом месте.

Донован не поднял глаз, когда я вошла; он был поглощен работой за своим столом. "Я знаю, что сказал, что хочу провести время вместе, но я понял, что не закончил кое-какую работу по контракту", — сказал он, не поворачиваясь. Возможно, мне предстоит стажировка в "Джаред и Фолк", крупном спортивном агентстве. Мне нужно, чтобы это заявление было идеальным, а значит, нужно сосредоточиться на учебе, а не на хоккейных матчах, даже если там будут потенциальные клиенты".

Я слушал, не обращая внимания на нахлынувшее облегчение. "Это здорово, Донован", — сказала я, заставляя энтузиазм звучать в моем голосе.

Он наконец повернулся ко мне лицом, выражение его лица было извиняющимся, но отстраненным. "У меня нет времени, чтобы потусоваться сегодня вечером", — сказал он. "Прости, Сиенна, но мне нужно сосредоточиться на этом. Я сделаю это завтра после занятий".

"Только если ты будешь помогать мне с проектом", — сказала я. "Завтра в три часа у меня снова будет лед".

"Конечно".

Я задержался в дверях, ожидая…

Я не знала.

Это было похоже на какой-то трюк.

Покачав головой, я отошла и направилась по коридору в свою комнату.

Оказавшись внутри, я села за стол и открыл ноутбук, чтобы проверить почту. Среди новых сообщений я обнаружила одно от одного из моих консультантов, в котором сообщалось, что я в паре с несколькими студентами буду посещать уроки катания на коньках, назначенные на 14:00 следующего дня. Я мысленно отметила эту встречу и добавила ее в свой календарь. Как бы мне ни хотелось получить большее предупреждение, я понимал, что, будучи студентом-стипендиатом, одной из моих обязанностей является преподавание импровизированных уроков катания. Не было смысла расстраиваться по этому поводу. На самом деле возможность преподавать катание на коньках была мне очень по душе. И я знала, что это будет приятным отвлечением.

Но когда я пыталась сосредоточиться на планировании урока, мои мысли постоянно возвращались к Адриану. Закончилась ли уже игра? Удалось ли им вырвать победу?

Образ Адриана, охваченного гневом на льду, запечатлелся в моей памяти. Я никогда раньше не видел его с другой стороны, в этот момент он проявил глубину эмоций, о которой я даже не подозревал. Контраст между его обычным спокойным, стратегическим поведением на льду и яростью, которую он проявил, был поразительным. Я задавался вопросом, что могло вызвать такую реакцию, что могло подтолкнуть его к этой грани.

И часть меня…

Нет.

Я не хотела думать об этом.

О той части, которая согревалась его первобытной энергией.

Та часть, которая сжималась в моей душе, наблюдая, как он теряет контроль.

Это напомнило мне о нем с той девушкой, как в ту секунду, когда он поймал меня, что-то щелкнуло, и холодный взгляд безразличия исчез.

Мне нравилось это в нем.

Я… я хотела, чтобы он потерял контроль.

Черт, это было нехорошо.

Несмотря на мои отношения с Донованом, несмотря на мои попытки сосредоточиться на том, что я должна делать, Адриан все еще оставался в моих мыслях. Это сбивало с толку, тревожило. Я всегда воспринимала его как брата Донована, не более того.

Но теперь между нами возникла неоспоримая связь, тяга, которую я не могла игнорировать.

Когда я закрыла ноутбук, тишина в комнате стала еще более ощутимой. Я улегся на кровать, уставившись в потолок, перебирая в голове все мысли и ничего не находя.

Нужно было убираться отсюда, пока меня не настигло нечто худшее. То, что я не могла игнорировать.

Пробежка.

Я могла бы пробежаться.

Физическая активность, надеялась я, поможет очистить мой разум, давая передышку от непрекращающегося круговорота мыслей о Доноване, Адриане и обо всем на свете. Натянув на себя одежду для бега, я почувствовала целеустремленность, желание стряхнуть с себя тяжесть, которая навалилась на меня.

Я собрала свои клубничные светлые волосы в тугой хвост и закрепила его заколкой. Схватив телефон, я мысленно проверила маршрут, по которому пойду, — там, где я смогу потерять себя в ритме шагов и ровном биении сердца. Ночной воздух будет прохладным, освежающим контрастом по сравнению с теплом дома и жаром эмоций, которые кипели внутри меня. Мне нужна была эта пробежка, и не только для физической нагрузки, но и для душевной ясности, которую она сулила.

Я подошла к комнате Донована и тихонько постучала. Открыв дверь, я просунула голову внутрь. "Я выхожу на пробежку", — сообщила я ему, ожидая, возможно, слов предостережения или краткого проявления беспокойства, учитывая час.

Он едва оторвал взгляд от своей работы, и с его губ сорвалось рассеянное "Хорошо". Отсутствие внимания задело больше, чем я ожидал. Было почти девять вечера, а его, похоже, даже не волновало, что я отправляюсь в путь одна. Его безразличие ощущалось как увеличивающаяся пропасть, как растущий разрыв между нами, который я не могла понять или сформулировать.

Тот факт, что я и так почти не бегала, даже не заставил его задаться вопросом, зачем я вообще шла.

Чувствуя смесь разочарования и покорности, я вышла из его комнаты и направилась в фойе. Выйдя на улицу, я почувствовала, что прохладный ночной воздух резко контрастирует с теплом дома. Я остановилась на мгновение, вдыхая тишину района. Первоначально я планировала пройтись по своему обычному маршруту, по которому я бегала в те разы, когда пытался бегать, что давало ощущение знакомости и комфорта.

Но когда я начала бежать трусцой, мои ноги понесли меня в другом направлении, почти по собственной воле.

Каким-то образом я обнаружила, что иду обратно в сторону Крествуда.

Я знала, что должна повернуть назад.

Я знала, что Донован не шутил, когда ставил мне ультиматум о том, что я не должна находиться в одном пространстве с Адрианом.

Тем не менее мне нужно было увидеть его, и на этот раз меня ничто не остановит.

14

Адриан

Игра переросла в ожесточенное сражение на льду. Я принимал самое активное участие в игре, организовывая передачи и намечая стратегические маневры. Мы хорошо противостояли "Садовым волкам", наши игры были четкими и целенаправленными.

Но по ходу игры стало ясно, что "Волки" приехали подготовленными, чтобы использовать даже самые маленькие слабости. Несмотря на все наши усилия, они оставались на шаг впереди, их нападение с точностью прорывало нашу защиту. Дэмиен и Эрен играли с неподдельной страстью, внутренним стремлением сделать все возможное для победы, а Кент и Генри были надежны в обороне, но неустанному давлению "Волков" было трудно противостоять. Лиам совершил несколько невероятных сэйвов, но даже его мастерства не хватило, чтобы остановить каждый бросок.

Напряжение на льду ощущалось по мере того, как сокращалось время. Мы упорно сопротивлялись, бросая в игру все, что у нас было, но "Волки" наседали на нас на каждом шагу. С каждой игрой надежда переломить ход матча становилась все меньше, но мы не сдавались. Толпа была вовлечена в игру не меньше, атмосфера была накалена до предела. Каждый пас, каждый удар, каждое спасение были критически важны. Но, несмотря на нашу решимость и старания, "Волки" сохранили свое преимущество.

Когда прозвучал финальный гудок, возвестивший об окончании игры, меня захлестнула волна разочарования. Мы проиграли с разницей в один гол, и это была горькая пилюля после такого упорного матча.

Волки" праздновали свою победу на льду, а мы впитывали поражение в себя, и чувство поражения было свежим и острым. Команда уходила со льда с высоко поднятыми головами, но с тяжелыми сердцами. В раздевалке царило чувство коллективного разочарования и размышления. Дэмиен даже опрокинул мусорный бак. Мы выкладывались на полную, но сегодня этого было недостаточно.

Через несколько минут вошел Морган в своей фирменной кожаной куртке. Он стоял перед нами, выражение его лица было суровым, разочарование было пропечатано в каждой черточке его лица. В комнате воцарилась тишина, когда он заговорил.

"Слушайте, мать вашу", — начал он, сканируя глазами комнату и встречаясь взглядом с каждым игроком. "Сегодняшнее выступление было неприемлемым. Это было, блядь, хуже, чем мусор. Разве Крествуд такой? Разве мы мусор? Потому что эти чертовы сучьи волки вынесли нас. Мы допустили ошибки, которых никогда не должно быть на этом льду, особенно во время домашнего открытия". Его слова были резкими, это был явный вызов нашему выступлению. "Большинство из вас — чертовы драфт-пикировщики, но, клянусь, я чувствовал себя так, будто тренирую гребаную команду Хауса. И это оскорбление для команд Хауса, потому что эти сопляки хотя бы хотят выходить на гребаный лед. А вы, ребята? Я ожидаю большего от каждого из вас. Вы представляете Крествуд, и такой уровень игры мы не потерпим. Мы тренируемся усерднее, играем умнее, и я знаю, что каждый из вас лучше этого".

Он повернулся к Леви. "Я не знал, что ты единственный чертов игрок в этой команде, Кеннеди", — твердо заявил Морган. "Ты эгоистичный ублюдок. Ты знаешь, что такое командный спорт? Или я должен заставить клещей учить тебя? Ты должен передавать шайбу, когда это необходимо. Что за гребаная концепция. Если ты слишком долго держишься за нее, пытаешься быть единственным человеком — это не помогает гребаной команде. Это только вредит нам. Нам нужно, чтобы ты думал о том, как лучше сыграть для команды, а не только для себя, засранец".

Затем он обратил свое внимание на Эрена. "Мерсер, ты, блядь, больше заботишься о том, чтобы завершить свои удары, чем о том, чтобы следить за шайбой. Гребаный гопник. Да, физические качества важны, но не ценой потери из виду цели игры. Ты знаешь, что это такое? Ты пропустил решающие матчи, потому что был слишком сосредоточен на ударе. Мы не можем позволить себе такой гребаный отвлекающий фактор. Вам нужно балансировать между агрессией и осознанностью. Или это слишком сложно для тебя?"

"Картер, я не знаю, пугает ли тебя Хэллоуин или еще что, но ты слишком быстро избавлялся от шайбы, когда она попадала к тебе. Ты убегал от нее так же, как убегаешь от гребаной подружки на одну ночь, которая хочет еще трахаться. Вместо того чтобы самому войти в зону, ты передавал ее, как будто это была шлюха. Нам нужно, чтобы ты был, блядь, уверен в себе, вытащил голову из своей сраной задницы, сделал эти игры и погнал шайбу вперед, блядь. Твоя нерешительность стоила нам ценных, блядь, возможностей. У тебя есть навыки, теперь тебе нужно использовать их и брать на себя ответственность, когда этого требует момент".

С каждым замечанием Моргана воздух в раздевалке становился все тяжелее, в нем проступала реальность наших недостатков.

"Черт, это же элементарное дерьмо! Не думал, что мне придется, блядь, говорить вам это. Разберитесь с этим дерьмом или не приходите на тренировку в пятницу. Есть парни, которые, блядь, убили бы за то, чтобы быть там, где ты сейчас, и они точно не стали бы совершать ошибки новичков. Блядь".

Команда сидела в тишине, впитывая тяжесть его слов.

"А теперь убирайся с глаз моих долой. Мне невыносимо видеть тебя". Когда он закончил свою речь, его взгляд остановился на мне. "Виндзор, тащи свою снобистскую задницу в мой кабинет. Сейчас же". Его тон был ледяным, не терпящим возражений.

Встав, я молча кивнул и направилась в его кабинет. Идти пришлось дольше обычного, каждый шаг был тяжелым от предвкушения предстоящего разговора. Мне было все равно, будет ли он кричать. Я бы предпочёл это. Но почему-то я знал, что речь идет не о нашей потере, а о моей.

Кабинет Моргана был суровым и несерьезным, что отражало его подход к игре. Стены украшали фотографии прошлых успехов хоккейного клуба "Крествуд" в рамке — свидетельство наследия, которое мы все стремились сохранить. Его стол был большим и внушительным, загроможденным стопками игровых книг и стратегических заметок, свидетельствовавших о бесчисленных часах, проведенных за анализом и планированием. На полках стояли трофеи и награды с различных турниров и чемпионатов, сверкающие под жестким флуоресцентным светом. Даже фотография его сына, Николаса Моргана, в день драфта.

Заняв место перед столом Моргана, я перевел дыхание. Морган опустился в кресло с тяжелым вздохом, его взгляд был прикован ко мне. Это был долгий, ищущий взгляд, но на меня он не повлиял, и я сохранял нейтральное выражение лица. Через мгновение, которое затянулось дольше, чем нужно, Морган наконец нарушил молчание.

"Что, черт возьми, это было?" — спросил он, его голос был спокойным, но твердым.

Я отвел взгляд, и на моем лице промелькнула неловкость. "Я не знаю, о чем ты говоришь", — ответила я.

"Не говори мне эту чушь, Виндзор", — резко ответил Морган. "Я тебя знаю. Ты не из тех, кто ввязывается в драки; ты слишком боишься сломать свои наманикюренные ногти. Тебя что-то вывело из себя, и я хочу знать, что именно".

"Мне не слишком понравилось, что игрок толкнул Эрена", — сказал я.

Морган насмешливо хмыкнул. "Эрен умеет держать себя в руках и ведет себя как чертова угроза", — сказал он. "Дело не в этом". Он откинулся в кресле, его глаза сузились, когда он наблюдал за мной. "Я знаю, что дело не в том, чтобы перепихнуться. У каждого в этой команде есть чертова репутация. И я знаю, что дело не в деньгах. А ты, блядь, мозговитый, так что дело не в школе". Он нахмурил брови. "Это из-за твоего брата?"

При упоминании Донована я напрягся.

"Да, не так ли?" Морган вздохнул, наклонившись вперед. "Послушай, парень, у всех нас бывают проблемы с братьями и сестрами. Черт, моего брата несколько лет назад обменяли в "Чайки", и он играет в профессиональный хоккей, а я из-за проблем с сердцем тренирую гребаный колледж. Думаешь, у меня нет проблем с ним? Он с любовью всей своей жизни и собирается сделать предложение. Я просто знаю это. Но если я завидую его счастью, это не значит, что я хочу разбить кому-то лицо, даже если мне этого хочется".

"Я не ревную к Доновану", — настаивал я, мой голос был тверд, но даже произнося это, я понимал, что правда гораздо сложнее. Я не мог до конца осознать, что это за клубок эмоций, и проницательность Моргана оказалась очень близка к цели.

Глаза Моргана еще больше сузились, его взгляд стал пронизывающим. "Нет, — согласился он, — у тебя маленький засранец в качестве брата. Думает, что он какой-то крутой спортивный агент, потому что не смог справиться с ролью игрока. Но, может, это… ты завидуешь тому, что у него есть. Разве он не встречается с той розоволосой девушкой? Как ее зовут? Она ведь получает стипендию, верно?"

Я сжал челюсти от его слов, внутри меня поднялся всплеск эмоций, но я молчал.

"Послушай, парень, — продолжил Морган, его голос стал более серьезным. "Я не знаю, что ты должен делать. Драться с братом. Трахни его девушку. Но что бы это ни было, ты должен это понять. Потому что ты начинаешь трещать по швам. И ты будешь срываться снова и снова, пока не разберешься со своим дерьмом".

Я сидел неподвижно, ощущая тяжесть его слов. Я не хотел этого признавать, но, возможно, он был прав.

Морган откинулся в кресле, выражение его лица слегка смягчилось. "Помни: если в тебе течет кровь, это еще не значит, что она течет одинаково. Но эта команда там? Они будут рядом с тобой и в худшем, и в лучшем случае. Это и есть определение гребаной семьи. Я не могу рассчитывать на то, что мой собственный гребаный ребенок навестит меня в больнице, когда мне нужно заменить батарею кардиостимулятора, но вы, блядь, появились. И тебе никто не нравится. Черт, даже Син, блядь, Клэр приходил. Может, чтобы пофлиртовать с медсестрами, но все равно. Когда ты так теряешь контроль, ты подводишь их. Как старший игрок, собирающийся уехать в НХЛ, я ожидаю, что ты будешь примером для младших ребят. Понимаешь?"

Морган еще раз окинул меня долгим взглядом, прежде чем окончательно отстраниться. "Иди в душ", — сказал он с легким намеком на юмор в голосе. "От тебя чертовски воняет, Виндзор. Должно быть, это из-за модных духов, которыми ты пользуешься"

Я уходил последним, что меня не удивило. Лиам предложил подождать, но я послала его подальше. Мне нужно было побыть одной.

Пока я сидел, погрузившись в размышления, дверь в раздевалку открылась. Я поднял голову, не ожидая увидеть кого-то в такой час, и увидел, что там стоит Сиенна. Моя реакция была инстинктивной, я почувствовал что-то сродни голоду, когда увидел ее. Она была одета так, словно вышла на пробежку. Но это не имело смысла, потому что она ненавидела бег.

Я сел прямо, мое удивление было очевидным.

Сиенна тяжело сглотнула, в ее позе чувствовалась нервозность, когда она стояла передо мной. "Ты в порядке?" — спросила она, в ее голосе прозвучала искренняя забота.

Ее вопрос застал меня врасплох. "Ты проделал весь этот путь, чтобы спросить?"

"Я не могла дождаться, когда ты вернешься домой", — объяснила она. "Доновану не понравится…"

"Последний человек, о котором я хочу говорить, — это мой брат", — прорычал я.

Сиенна посмотрела на меня долгим взглядом зеленых глаз. Ее взгляд сузился на моих руках, на свежих порезах на костяшках пальцев.

"Что случилось?" — спросила она низким голосом.

"Я видел, как Донован поцеловал тебя", — признался я, и слова полились из меня с честностью, которая удивила даже меня. "И я потерял сознание".

Ее глаза расширились. В ее взгляде мелькнуло понимание, может быть, даже общие эмоции.

Но в нем было и желание.

Я бы узнал его где угодно. Я тоже его почувствовал.

"Тебе не следовало этого делать". Она подняла мою руку, чтобы осмотреть костяшки пальцев.

Ее прикосновение было нежным, пальцы прослеживали слабые синяки на моей коже. От этого прикосновения меня пронзило электричеством, разгорелся огонь, которого я не чувствовал уже много лет. Как будто наши души переплелись в тот момент, связанные общей тоской.

"Я ничего не могла с собой поделать", — пробормотал я, мой голос едва превышал шепот. "Видеть его с тобой… это сводит меня с ума".

Ее прикосновение было нежным, но в нем чувствовалось нечто большее. Словно она хотела исцелить не только мою раненую руку, но и боль, которая снедала меня с тех пор, как я увидел их вместе. С нежностью, отражавшей ее взгляд, она наклонила голову и встретилась с моими глазами.

Под влиянием эмоций, которым я не мог дать названия, я потянулся к ней, и мои руки нашли ее бедра. Нежно притянув ее к себе, я поставил ее между своих ног. Мой голос был просто шепотом, когда я произносил ее имя, мои глаза горели в ее глазах с такой интенсивностью, которую я никогда не позволял себе раньше.

Мои руки прошлись по ее рукам, обхватили шею и притянули ее ближе. В этот момент все остальное исчезло — напряжение, конфликт, правила, по которым мы общались. Я наклонился и поцеловал ее.

Сначала поцелуй был мягким, почти нерешительным, словно пробуя неизведанные воды. Изначальная неподвижность Сиенны затянулась на мгновение, ее реакция была неуверенной.

Но потом, сначала почти незаметно, она начала целовать его в ответ.

Это был едва заметный сдвиг, нежная уступчивость, которая постепенно переросла в нечто более глубокое. Ее губы прижимались к моим с нерешительным нетерпением, тихо отдаваясь моменту, который мы разделяли. Это был тонкий танец эмоций, каждый из нас неуверенно осваивал эту незнакомую территорию.

По мере того как наш поцелуй становился все глубже, мир вокруг нас превращался в калейдоскоп ощущений. От прикосновения ее губ к моим по позвоночнику пробегали мурашки, электризуя каждое нервное окончание в моем теле. Мне хотелось прижаться к ней, но я не хотел отпугнуть ее. И я знал, что так и будет.

То, что она даже позволила мне поцеловать ее, было не тем, чего я ожидал.

Время остановилось, застыв в пузыре желания и уязвимости.

Я должен был попробовать ее на вкус.

Я должен был узнать, каково это…

Как только мой язык коснулся ее языка, она отстранилась, словно я обжег ее.

"Я… прости, я не должен был…" Она поднесла пальцы к губам. "Мне нужно идти".

Она чуть не споткнулась, когда спешила выйти из раздевалки.

Мое сердце болезненно сжалось.

Морган ошибался. Даже если бы я трахнул Сиенну, этого было бы недостаточно. Не после того поцелуя.

Я никогда не буду удовлетворен, если она не будет принадлежать мне полностью.

15

Сиенна

М не нужно было выбраться оттуда.

Быстро.

Пока я не наделала еще больше глупостей и не поцеловала Адриана снова.

Когда я выходила из "Ящика Пандоры", прохладный ночной воздух обволакивал меня, словно заслуженная пощечина. Когда я уходила, внутри меня бушевал клубок эмоций. На первом месте стояло чувство вины, тяжелым, удушающим покрывалом накрывшее мое сознание. Поцелуй — момент, который никогда не должен был произойти, — застыл на моих губах, запретное воспоминание, которое одновременно волновало и мучило меня. Я предала Донована, переступила черту, которая, как я знала, существовала не просто так. Тяжесть содеянного давила на меня с каждым шагом, который я делала, удаляясь от арены.

Неважно, что Адриан поцеловал меня первым.

Я поцеловала его в ответ.

Я решила поцеловать его в ответ.

И все же среди чувства вины было неоспоримое ощущение восторга, словно в мою жизнь вдохнули глоток свежего воздуха. Поцелуй пробудил во мне что-то, какую-то часть меня самой, о которой я и не подозревала. Как будто Адриан открыл часть моего сердца, которая была заперта, высветив желания и эмоции, которые я никогда не признавала в полной мере. Это осознание одновременно пугало и вдохновляло. Я всегда считала себя верной и непоколебимой, но теперь эти убеждения пошатнулись, размытые интенсивностью того, что я почувствовала в объятиях Адриана.

Обратный путь прошел как в тумане, в голове крутился вихрь противоречивых мыслей. С одной стороны, я понимала, что обязана признать случившееся, признать ошибку и последствия, которые она имела для наших отношений, перед Донованом и собой. С другой стороны, я не могла отрицать связь, которую я чувствовала с Адрианом, связь, которая была связана с чем-то большим, чем просто физическое влечение.

И это пугало меня больше всего на свете.

Я больше не могла просто зарываться головой в землю и притворяться.

Я должна была признать, что между нами… что-то есть. И если я не выясню, что именно, если не сделаю что-то с этим, это разрушит наши с Донованом отношения… если уже не разрушило.

Когда я добралась до дома, меня охватило чувство тревоги. Ночная тишина никак не могла успокоить мое сердце. Я знала, что не смогу заснуть этой ночью, да и пытаться было бессмысленно. Вместо этого я начала обдумывать хореографию для своего курсового проекта, не обращая внимания на шум гаража, когда Адриан вернулся домой, звук шагов, когда он проходил мимо моей двери, и драгоценное предвкушение, когда он остановился в коридоре… прежде чем пройти в свою комнату.

Был ли это вздох облегчения, который я только что испустила… или разочарования?

На следующий день я сознательно избегала Донована. Я знала, что это трусость, но груз вины за поцелуй с Адрианом не позволял смотреть ему в глаза. Я держалась в своей комнате, оправдываясь тем, что занята учебой и тренировками на коньках. Каждый раз, когда я думала о встрече с Донованом, в животе затягивался узел. Мне нужно было время, время, чтобы придумать, как признаться в случившемся, время, чтобы разобраться в собственных чувствах. Мысль о том, что я причинила ему боль, была невыносима, но обман казался еще хуже. Я оказалась в ловушке, разрываясь между необходимостью быть честной и страхом перед последствиями.

Почему я так поступила? Я любила Донована со средней школы. Зачем мне рисковать всем, что мы построили, всем, о чем я мечтала, ради одного-единственного импульсивного поцелуя с Адрианом? В этом не было никакого смысла, и чем больше я думала об этом, тем больше запутывалась. Это был не просто минутный промах, это было предательство давних желаний моего сердца. Осознание того, что меня можно так легко переубедить, что мои чувства могут так резко измениться, было одновременно тревожным и непонятным. Я не понимала этого, не могла осознать, что заставило меня действовать вопреки всему, что я верила о себе и своих чувствах к Доновану. Это была головоломка, кусочки которой не подходили друг к другу, оставляя ощущение беспорядка и глубокого замешательства в собственных эмоциях.

День прошел как в тумане, мои действия были механическими, вызванными необходимостью быть занятым и избежать столкновения с реальностью моего положения. Я ходила на занятия, но мои мысли были где-то в другом месте, в них прокручивались события предыдущей ночи, и каждое воспоминание сопровождалось чувством вины. Разговоры с друзьями и одноклассниками были отдаленным гулом, мои ответы были автоматическими и лишенными должной вовлеченности. Окружающий мир казался мне сюрреалистичным, как будто я смотрел на него через туманную линзу, отстраненно и отстраненно.

Только после обеда, когда я пришла в "Ящик Пандоры", чтобы дать уроки катания, я почувствовала подобие нормального состояния. Каток стал для меня убежищем, местом, где я могла потерять себя в скольжении коньков по льду. Когда я зашнуровывал коньки, знакомая прохлада катка проникала в мои кости, погружая меня в настоящее.

Когда я стояла на льду, погрузившись в свои мысли, ко мне подошли Минка Мазерс и Брук Вествуд.

Я приостановилась.

"Привет, — сказала Брук. "Ты Сиенна Робертс, верно?" Получив мой кивок, она продолжила. "Мы — ваши два часа".

"Мы очень ценим ваше время", — добавила Минка.

Я сразу узнала Брук — ее отец был деканом Крествуда. В кампусе ходили слухи о ее личной жизни, в частности о ее отношениях с игроком НХЛ, который в прошлом году окончил Крествуд. Сплетни часто пестрели историями об их громком романе, рисуя яркую картину, казалось бы, гламурной жизни Брук. Было интересно увидеть ее здесь, на льду, вдали от шепота и слухов, просто еще одну студентку, которая стремится улучшить свои навыки катания.

Минка Мазерс, напротив, стала сюрпризом. Ее имя было замешано в скандале, потрясшем университетский городок, в котором оказались замешаны она сама и лучший игрок НХЛ из ее команды. История распространилась как лесной пожар, выставив ее какой-то шлюхой. Многие предполагали, что после скандала она переведется или уедет из Крествуда на некоторое время. И все же она стояла на льду, готовая учиться, и, казалось, ее не беспокоило возможное осуждение со стороны окружающих.

В Минке была стойкость, которой я не мог не восхищаться. Несмотря на скандал и сплетни, преследовавшие ее, она встретилась лицом к лицу со всеми, чтобы продолжить свою жизнь в Крествуде. Это было смелое решение, которое я не была уверена, что смогла бы принять сама.

У Минки были тонкие черты лица и ранимость. Она неуверенно держалась на коньках, ее движения были неуверенными, словно лед был незнакомой территорией. Ее глаза, широкие и искренние, казались одновременно взволнованными и нервными.

У Брук были потрясающие зеленые глаза и длинные светлые волосы, которые она закручивала в высокий хвост. Она излучала естественную уверенность на льду, двигаясь с грацией, которая говорила о том, что в этой обстановке она чувствует себя более комфортно. Ее осанка была расслабленной и в то же время спокойной, а в выражении лица чувствовалось нетерпение, говорившее о ее энтузиазме по отношению к уроку.

"Ладно, первым делом нам нужно размяться", — сказал я. "Давайте покатаемся на коньках по нашему участку льда. И помните, это не гонка. Мы просто хотим размять наши мышцы".

"Ты встречаешься с младшим братом Адриана, верно?" спросила Брук, начиная кататься на коньках. "Донованом?"

Упоминание Донована, последовавшее за мыслями о поцелуе с Адрианом, заставило мое сердце забиться, и я почувствовала, как меня захлестнула волна вины.

Я кивнула в знак подтверждения, сосредоточившись на том, чтобы вести их по льду, чтобы отвлечься от внезапного дискомфорта, который вызвал этот вопрос.

"Я всегда хотела знать", — пробормотала Брук.

"Ну вот, началось", — сказала Минка. "Оставьте бедную девочку в покое!"

"Адриан похож на Донована?" спросила Брук, не обращая внимания на подругу. "Я учусь в одном классе с Донованом, и, без обид, он вроде как сноб".

Минка рассмеялась. "А это уже о чем-то говорит, когда говорит Брук". Ее комментарий немного разрядил обстановку, но заставил меня сравнить двух братьев, хотя изначально я не собиралась этого делать.

"Ну, Адриан и Донован совсем разные, на самом деле", — начала я, мои коньки плавно скользили по льду. "Адриан… он… он интенсивный, понимаете? Когда он на льду, он полностью сосредоточен. В том, как он играет в хоккей, есть страсть, как будто он вкладывает в игру все, что у него есть".

Я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить. "Донован, с другой стороны, может быть… ну, немного отстраненным. Он невероятно умен и целеустремлен, особенно в своих карьерных устремлениях, но иногда он так погружается в свой собственный мир. Это может показаться самовнушением".

Брук задумчиво кивала, слушая, а Минка, казалось, обдумывала мои слова, выражение ее лица было созерцательным. "Это интересно", — заметила Брук. "Я всегда видела Донована в классе, и он кажется довольно сосредоточенным на своих делах".

"Да", — согласилась я, чувствуя беспокойство по поводу того, как могут быть истолкованы мои слова. "Донован замечательный, правда. Просто у них разные подходы. Адриан с его хоккеем, а Донован с его учебой и карьерными планами. Они просто… разные". Я почувствовал нотку сожаления, размышляя, не слишком ли много я раскрыл или не был ли слишком критичен в своем сравнении.

"Не то чтобы я должна что-то говорить, потому что Леви меня убьет, но Адриан довольно милый". Минка раскинула руки, чтобы удержать равновесие, ее коньки еще больше шатались из-за ее неопытности. "У него действительно хорошо получается задумчивость".

"Я не могла поверить, что Адриан потерял его прошлой ночью", — добавила Брук. "Это были самые сильные эмоции, которые я видела от него за два года, прошедшие с тех пор, как я начала учиться в Крествуде. Ты знаешь, почему он потерял самообладание?" Она обратила на меня свои пронзительные зеленые глаза.

Я быстро и слишком охотно покачала головой: "Нет, не знаю".

"Донован берет тебя на Хэллоуинский маскарад?" спросила Брук.

От быстроты ее смены темы меня аж передернуло.

Я нахмурила брови, немного опешив. "Маскарад?"

"Да, — объяснила Брук, — это что-то вроде официального танца, но не совсем как выпускной. Здесь это большое событие, особенно для всех Титанов. Это традиция. А поскольку Донован — младший брат Эдриана, я просто подумала, не идет ли он туда из-за брата".

Я покачала головой, в моем голосе прозвучал намек на удивление. "Я никогда даже не слышала о Маскараде".

Минка и Брук обменялись быстрым взглядом.

По моим щекам пробежал жар.

"Донован, наверное, не сможет пойти из-за учебы. И это нормально". Я старалась казаться бесстрастной, но какая-то часть меня чувствовала разочарование, понимая, что я не в курсе того, что, очевидно, было важным событием в кампусе.

И я была уверена, что Донован знал об этом.

"Ну, ты всегда можешь пойти с нами", — сказала она. "У меня нет пары, а Минка идет с Леви, так что чем больше, тем веселее".

Предложение застало меня врасплох, но в то же время оно вызвало проблеск возбуждения. Маскарад звучал как интригующее мероприятие, и перспектива посетить его с Брук и Минкой, вдали от сложностей моих отношений с Донованом, была неожиданно привлекательной.

"Я подумаю", — сказала я, стараясь скрыть растущий интерес в своем голосе. "Спасибо за предложение". Я нахмурила брови. "Подожди. Разве ты не идешь со Стивеном Хэнсоном?"

Брук закатила глаза, в ее выражении появился намек на покорность. "Он сейчас играет", — сказала она. И даже если "Кракен" не будет играть в день Маскарада, он все равно не сможет прийти. Но все в порядке, правда. Ничего страшного". Похоже, она пыталась убедить себя в этом не меньше, чем меня. "На самом деле мне не терпится пойти одной".

Ее небрежное отношение к ситуации не вполне скрывало скрытое разочарование, но Брук, похоже, была полна решимости придать этому позитивный оттенок.

По ходу урока я сосредоточился на обучении Минки и Брук базовым навыкам катания, начав с основ. Сначала мы работали над балансом и осанкой — основными элементами хорошего катания.

"Слегка согните колени и держите вес по центру", — наставляла я, демонстрируя стойку. "Главное — найти центр тяжести".

Я легко скользил по льду, показывая им, как сохранять устойчивость даже при увеличении скорости. Минка медленно начала имитировать позу, ее уверенность росла по мере того, как она обретала равновесие. Брук быстро усвоила инструкции, ее движения стали плавными и контролируемыми.

Далее мы перешли к базовой технике катания — основе всех движений на коньках.

"Отталкивайтесь одной ногой и скользите на другой", — объяснила я, подчеркивая важность использования внутренних краев коньков для лучшего контроля.

Я наблюдал за тем, как они тренируются, подбадривая и поправляя их. Шаги Минки были неуверенными, но улучшались, в то время как у Брук они были более естественными и уверенными.

"Помните, речь идет о плавных, непрерывных движениях", — напомнил я им, катаясь рядом.

По мере того как они тренировались, их движения становились все более уверенными, а первоначальная неловкость уступала место более ритмичному течению. Мне было приятно наблюдать за их успехами, а удовлетворение в их глазах отражало мое собственное чувство удовлетворения от обучения.

Когда наш сеанс катания закончился, Брук подошла ко мне с дружелюбной улыбкой. "Вот, возьмите мой номер".

Я достала свой телефон и ввела ее цифры, а затем отправила ей сообщение, чтобы у нее был мой.

"Напиши мне о своих планах на "Маскарад", и мы сможем что-нибудь придумать на ночь", — сказала она. "Будет весело, обещаю". Ее энтузиазм был заразителен, и, несмотря ни на что, идея посетить мероприятие вместе с ней и Минкой стала казаться привлекательным побегом.

Минка присоединилась к нам, ее лицо раскраснелось от усилий, но сияло от счастья. "Большое спасибо, Сиенна, — сказала она с искренней благодарностью. "Это было очень полезно".

Обе они еще раз поблагодарили меня, прежде чем покинуть каток, их болтовня и смех отдавались эхом, когда они уходили.

Я смотрела им вслед, испытывая чувство удовлетворения от урока, но и растущее беспокойство по поводу оставшейся части моего дня.

Я взглянула на телефон и поняла, что уже почти подошло время запланированной встречи с Донованом. Он должен был помочь мне с хореографией для моей программы катания. Он обещал.

Как ты обещала никому не целоваться, особенно его брату?

Я ждала, надеясь, что на этот раз он появится, но по мере того, как шли минуты, становилось все более очевидно, что он не придет.

Опять.

Разочарование поселилось в душе, на этот раз более сильное. Я знала, что облажалась, поцеловав Адриана в ответ, но Донован этого не знал. Он сказал мне, что будет здесь, и снова его не было.

Я решила, что не в настроении снова ждать здесь. Я знала, что это пустая трата времени, но мое сердце не было занято проектом так, как должно быть.

Когда я добралась до парковки, я не удивилась, увидев, что его там тоже нет.

Я вздохнула, понимая, что мне нужно успеть на шаттл, чтобы вернуться домой.

Мог ли Адриан рассказать Доновану о нашем поцелуе? Была ли в этом причина отсутствия Донована? Может, это его способ наказать меня?

Эта мысль грызла меня, но в глубине души что-то подсказывало мне, что Адриан так не поступит. Несмотря на все, что они пережили вместе, я не могла представить, что он намеренно причинит брату такую боль. И все же неопределенность всего этого не давала мне покоя. Возможность того, что Донован уже знает и поэтому избегает меня, заставляла мое сердце биться в тревоге. Тогда я поняла, что, независимо от действий Адриана, именно я должна рассказать Доновану о поцелуе. Это была пугающая перспектива, но это было правильное решение.

Может быть, я смогу позаимствовать смелость Минки.

Приехав домой, я взяла паузу, чтобы собраться с мыслями. Я знала, что разговор будет трудным, возможно, даже болезненным, но он был необходим.

Глубоко вздохнув, я настроилась на конфронтацию и направилась в его комнату. Важность честности и тяжесть моей вины толкали меня вперед, каждый шаг был тяжелым от предвкушения признания своей ошибки.

Когда я дошла до комнаты Донована, сердце колотилось в груди, я услышала… шум?

Нет.

Стоны.

Задыхающиеся вздохи.

Он… он смотрел порно?

"Донован?" Я толкнула дверь и шагнула в его комнату.

И все внутри меня оцепенело.

Мне всегда было интересно, что испытывают люди, когда воочию видят предательство партнера. А я не чувствовала… ничего.

Может, я была в шоке.

Но там, на кровати Донована, лежал мой парень, а та девушка из дома с привидениями сидела на его бедрах и трахала его, даже когда я стояла там.

Даже когда я смотрела.

Донован перевел взгляд на меня.

Было ли в них чувство вины?

Нет.

Иначе он бы остановился. Он бы выскочил из постели и извинился, умоляя меня принять его обратно.

Но он этого не сделал.

Поэтому… я ушла.

И он не стал меня преследовать.

16

Адриан

В течение всего учебного дня в моей голове вихрем носились мысли о Сиенне. Занятия и разговоры проходили как в тумане, а моя обычная сосредоточенность и вовлеченность сменились настойчивой, отвлекающей тоской.

Я хотел ее, как никогда раньше не хотел ничего и никого. Воспоминание о нашем поцелуе, манящий проблеск того, что могло бы быть, не давал мне покоя.

Любой момент, любое взаимодействие казались тусклыми и бесцветными по сравнению с яркой интенсивностью моих чувств к ней. Желание было не только физическим, оно было глубже, эмоциональное притяжение, от которого я не мог избавиться, как бы ни старался.

Проблема заключалась в том, что я не знал, как завоевать ее.

Сиенна была влюблена в Донована уже много лет, ее чувства к нему были общеизвестны.

Но я умел добиваться своего, и никогда в жизни я не хотел ничего больше, чем Сиенну.

Может быть, я снова поцелую ее.

Может быть, я верну девушку — да что там, даже двух, — лишь бы заставить ее почувствовать хотя бы долю той ревности, которую я испытывал, зная, что она у моего брата.

Я хотел наказать ее, заставить ее чувствовать… но я хотел, чтобы она была моей, такой, какой она всегда должна была быть.

Когда я вошел в дом из гаража, Сиенна уже выходила, бодро шагая мимо меня. Что-то в ее поведении привлекло мое внимание — она выглядела расстроенной, ее обычное самообладание сменилось ощутимым напряжением.

В самом деле, разве у нее не было времени на лед? Разве она не должна была работать над своим курсовым проектом?

Действуя инстинктивно, я протянул руку и осторожно взял ее за запястье, останавливая ее уход. Она вздрогнула от моего прикосновения, и эта реакция только усилила мое беспокойство.

"Что случилось?" спросил я, сканируя ее лицо в поисках подсказок. Ее глаза, обычно такие выразительные, были настороженными, скрывающими все потрясения, которые назревали в ней.

Она посмотрела на меня. "Честно говоря, это не имеет значения, потому что я не лучше его", — сказала она.

"Не лучше кого?" спросил я. Мне не нравилось, когда меня путали. Это было чуждое чувство. "О чем ты говоришь?"

Сиенна выдернула свою руку из моей хватки, ее раздражение было очевидным. "Ты знал?" — спросила она, ища ответа в моих глазах.

"Что знал?"

Она закатила глаза. "Я тебя не понимаю", — пробормотала она. "Я знаю, что у вас с Донованом всегда было что-то вроде соперничества между братом и сестрой, но я никогда не думала, что окажусь между вами двумя". Она вздохнула, в голосе прозвучало сожаление. "Это моя вина. Я не должна была целовать тебя".

Это признание поразило меня, как удар током. "Возьми свои слова обратно", — сказал я, понизив голос.

"Нет", — сказала она. "Потому что это неправильно. Если бы я собиралась поцеловать тебя, мне следовало бы сначала порвать с Донованом".

Я посмеялся над ее словами, во мне закипало разочарование. "Ты никогда бы не порвала с Донованом", — резко ответила я. "Ты позволила ему обращаться с тобой как с половичком. Я не жалею о том поцелуе, и в глубине души ты тоже".

"Не указывай мне, что я должна чувствовать", — огрызнулась она.

"Не буду". Я сделал шаг ближе к ней. "Я покажу тебе".

Не задумываясь, я притянул Сиенну к себе и страстно поцеловал. Это была отчаянная попытка передать все, что я чувствовал, интенсивность моего желания, глубину моих эмоций. Наши губы встретились со свирепостью, отражавшей смятение и желание внутри нас обоих. Поцелуй был пылким и интенсивным, в нем столкнулись тоска и разочарование, гнев и потребность.

Но этот момент был недолгим.

Сиенна вырвалась из моих рук и влепила мне резкую пощечину. "Не трогай меня!" — воскликнула она, в ее голосе звучали гнев и боль. "Я отказываюсь быть использованной кем-либо из вас".

"О чем ты говоришь, Сиенна?" спросил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. "Ты… ты не знаешь?" — спросила она, ее голос едва превышал шепот. Ее пальцы коснулись припухших губ.

"Я знаю почти все", — сказал я, пытаясь сохранить подобие самообладания. "Но я понятия не имею, о чем ты говоришь".

"Ваш брат…" Ее голос дрогнул, и она отвернулась, не в силах поддерживать зрительный контакт. Ее щеки раскраснелись от волнения. "Он… он там не один. Я видела… Я видела. И он знает, что я видела. И они все еще там". Она подняла на меня глаза, широкие и уязвимые. "Мне нужно уйти. Пожалуйста".

Ее слова обрушились на меня, как ледяная волна, пронзив тело холодом. Осознание того, что она говорила о Доноване, осенило меня, и чувство защиты охватило меня. Я нащупала ключи на стойке в фойе.

"Пойдемте", — сказал я твердым голосом.

Я быстро направил Сиенну в гараж, где стояла моя Tesla. Это была одна из моих гордостей и радостей — гладкая модель S с черной глянцевой отделкой и тонированными стеклами, придававшими ей сдержанный, но элегантный вид. Минималистичный дизайн салона подчеркивали мягкие сиденья из белой кожи и обширная сенсорная панель управления, занимающая главное место на приборной панели.

Когда мы уселись в машину, нас окутала тяжелая тишина. Она сидела молча, уставившись в окно, и на ее лице была маска стоицизма, пока я выезжал из гаража. Обычный гул разговоров отсутствовал, его заменила тишина, которая одновременно и угнетала, и говорила. Я изредка поглядывал на нее, каждый раз надеясь увидеть какое-нибудь проявление эмоций — опасность, печаль, что угодно, что могло бы показать, что она чувствует. Но она оставалась бесстрастной, не отрывая взгляда от проплывающих мимо пейзажей, погруженная в свои мысли, которыми не хотела делиться.

Я ненавидел это молчание, его эмоциональную дистанцию. Я бы предпочел, чтобы она рассердилась, заплакала, показала хоть какие-то признаки той боли, которую, как я знал, она должна была испытывать. Стоицизм, особенно в подобной ситуации, казался мне неестественным, защитным механизмом, который было трудно пробить.

По мере того как я вел машину, желание утешить ее, прорваться сквозь возведенные ею стены становилось все сильнее. Но я не знал, как это сделать. Часть меня хотела сказать ей, что она должна была знать, что Донован разобьет ей сердце. Может быть, тогда она стала бы бороться со мной.

Но… я не мог заставить себя сделать это.

Поэтому поездка в машине прошла в молчании. Черт, я даже не включил радио.

К тому времени как я заехал на парковку Target, в моей голове уже было сорок семь разговоров с ней. Большинство из них заканчивались тем, что я трахал ее на заднем сиденье, но я не собирался говорить ей об этом.

"Что мы здесь делаем?" — спросила она, в ее голосе слышалось недоумение.

"Дом еще не украшен к Хэллоуину", — сказал я, как будто это было очевидно. "А я знаю, что тебе нравится этим заниматься. Поэтому я подумал, что мы могли бы купить новые украшения. Ты сможешь расставить их и придать дому немного… как бы это сказать? Духа Хэллоуина?"

Сиенна посмотрела на меня долгим взглядом, ее глаза искали в моих что-то большее, чем просто слова, которые я только что произнес. "Я не могу там оставаться, Адриан", — сказала она. "Даже если у меня есть своя комната, я не могу жить с Донованом и…"

"Нет, ты будешь", — сказал я, и мой тон был более твердым, чем я намеревался. "Если мне придется выгнать Донована, я это сделаю, но ты не уйдешь, и это не обсуждается".

"Ты не можешь указывать мне, что делать", — сказала она.

Я наклонился ближе, мои слова были обдуманными. "Тебе нужен кто-то, кто скажет тебе, что делать", — сказал я. "Ты слишком боишься признаться в том, чего действительно хочешь. Ты хранишь верность вещам и людям из своего прошлого, потому что когда-то они были добры к тебе. Это жалко, и ты выше этого". Я сделал паузу, не сводя с нее взгляда. "Измена Донована не так уж удивительна, потому что в глубине души ты никогда не была ему безразлична".

"Это ложь", — ответила она, ее голос дрожал, едва скрывая обиду.

Я продолжил: "Правда? Тогда почему он пригласил тебя на свидание только перед тем, как ты поступила в Крествуд?"

Я знал, что мои слова режут слух, но я хотел, чтобы она увидела правду.

"И чего, по-твоему, я хочу?" — спросила она. "Ты?"

Я не колебался. Выйдя из машины, я повернулся к ней лицом, выражение моего лица было решительным. "Я не думаю, я знаю", — сказал я.

Сиенна вышла за мной из машины, ничего не говоря.

В магазине "Таргет" секция товаров для Хэллоуина была представлена яркими оранжевыми, черными и фиолетовыми цветами, а украшения варьировались от причудливо милых до откровенно жутких. Мы с Сиенной ходили по проходам, ее глаза сканировали полки с вновь обретенным интересом, который, казалось, на мгновение отодвигал проблемы, тяготившие ее разум. Она брала разные предметы, рассматривая их с задумчивым выражением лица — резные тыквы, призрачные фонари и даже скелет в натуральную величину, который заставил ее рассмеяться. Я не видел ее раньше, она была беззаботной и погруженной в простую радость момента. Ее энтузиазм был заразителен, и я стал предлагать украшения, которые могли бы придать дому особенно праздничный вид. На самом деле мне было наплевать. Я просто хотел видеть ее улыбку.

По мере того как мы наполняли тележку различными украшениями, воздух между нами становился все легче, прежнее напряжение рассеивалось на фоне нашей общей задачи. Сиенна проявляла творческие способности, представляя, как каждый предмет может преобразить дом. Она оживленно рассказывала, где разместить паутину, чтобы добиться максимального эффекта, и какие окна идеально подойдут для жутких силуэтов. Я увлекся ее рассказом, оценив ее внимательность к деталям и умение создавать атмосферу.

Время от времени наши руки сталкивались, когда мы тянулись к одному и тому же украшению, или наши глаза встречались, когда мы улыбались какому-нибудь жуткому орнаменту. Она не отстранялась.

Это что-то значило.

Я знал, что это так.

Я заплатил за украшения на кассе, и мы вместе отправились на улицу.

"Зачем ты это сделал?" — спросила она низким голосом. "Почему ты выгнал Донована?"

"Потому что ты попросила", — ответил я, и ответ прозвучал в моей голове.

"Я бы никогда не попросила тебя об этом", — пробормотала она.

"На самом деле все не так сложно", — сказал я. Я положил пальцы ей под подбородок и наклонил ее голову, чтобы посмотреть ей в глаза. "Я вижу тебя, Сиенна. Я вижу тебя с тех пор, как мы были детьми и ты заклеила мою фигурку Бэтмена".

Ее глаза расширились от удивления. "Ты помнишь это?"

Я отпустил ее и посмотрел в окно, на моем лице мелькнула ностальгия. "Донован сломал ее, потому что был капризным, и ты видела, как это произошло", — рассказал я. "Следующее, что я помню, — это то, что он лежит в моей комнате. Клейкая лента удерживает голову. Халтурная работа, но…" Я позволил своему голосу прерваться, воспоминания были горько-сладкими. "Ты думаешь, что тебя никто не замечает, Сиенна. Но я замечаю. И всегда замечал, с тех пор".

Сиенна покраснела. "Я больше не могу оставаться в доме, Адриан", — пробормотала она. "Я просто… Я не могу".

Я встретил ее взгляд, выражение моего лица было твердым. "Ты можешь и сделаешь. Ты не слабая, Сиенна. Так что перестань вести себя так".

"Донован — твой брат", — заметила она.

Я вздохнула. "Только по крови", — сказала я. "Мы никогда не ладили. Он ненавидит меня за все, что я могу сделать, а он нет, а я ненавижу его за…" Мой голос прервался, невысказанные причины повисли в воздухе. "Я ближе к некоторым из моих товарищей по команде, чем к нему". Я покачала головой. "Это не имеет значения. Между мной и Донованом нет никакой преданности. Я присматриваю за ним, потому что этого от меня ждали родители. Но это все". Я сделала паузу, чтобы убедиться, что мои слова понятны. "Ты не можешь встать между нами, Сиенна. Нет никаких "нас", между которыми можно было бы встать".

Она выглядела так, словно хотела поспорить.

И я не мог ей этого позволить.

"Сиенна, — начал я, мой голос стал мягче. "Я знаю, что это тяжело. И я знаю, что то, что ты видела… это очень тяжело пережить. Но отъезд ничего не решит. Это будет просто бегство от проблемы". Я сделал паузу, тщательно подбирая слова. "Тебе нужно место, где ты сможешь подумать, где ты сможешь быть в безопасности и разобраться во всем. И это то, что я предлагаю. Не для того, чтобы контролировать тебя, а для того, чтобы дать тебе пространство, в котором ты нуждаешься".

Она молчала, выражение ее лица было созерцательным. Я почти видел, как в ее голове крутятся колесики, взвешивая варианты.

"Я подумаю", — пробормотала она через мгновение. "Но я не буду участвовать в какой-то игре между тобой и Адрианом. Ты прав… мне нужно во всем разобраться. А это значит, что мне нужно пространство вдали от вас обоих. Может, ты и не жалеешь о том поцелуе, но я жалею. И если это повторится, я действительно уйду. Навсегда".

17

Сиенна

Когда мы с Адрианом вошли в дом, меня охватила волна решимости. Украшения для Хэллоуина, которые мы только что купили, казались не просто сезонным украшением, а желанным отвлечением от всего, что произошло. Мой разум жаждал нормальной жизни и творческого подхода к украшению. Это была задача, которая позволила бы мне направить свою энергию на что-то позитивное и осязаемое, — столь необходимая отсрочка от хаоса моих мыслей и чувств.

Я начала распаковывать украшения с энтузиазмом, который удивил даже меня саму. Сам процесс превращения дома в хэллоуинское пристанище, как ни странно, оказался терапевтическим. Я развесила паутину по окнам, ее нити жутковато ловят свет. Скелет в натуральную величину занял свое место у входа, жутковато приветствуя всех, кто заходил в дом. Каждый предмет, который я расставляла по дому, усиливал чувство завершенности и нормальности. В эти минуты я была просто девочкой, радующейся Хэллоуину.

Адриан наблюдал за моей работой, время от времени протягивая руку помощи, когда это было необходимо. Его присутствие одновременно успокаивало и смущало. Бывали моменты, когда наши глаза встречались, и между нами словно проскакивал электрический разряд. Но при этом возникало чувство товарищества, общего опыта в создании чего-то веселого и праздничного. Это было странное сочетание — быть так близко к нему физически, в то время как мое сердце и разум все еще пытались разобраться в сложностях наших отношений.

Дом начал обретать форму, украшенный всем, что связано с Хэллоуином, и я почувствовала, как с моих плеч, пусть и на время, свалился груз. Украшения напоминали о том, что жизнь по-прежнему может быть простой и радостной, даже если личные обстоятельства складываются иначе. Украшение давало мне возможность дышать, не думать о том, чего я хочу в данный момент. Это была передышка, возможность перегруппироваться перед неизбежными решениями, которые предстояло принять.

"Мне нужно идти", — сказал он. "Сегодня поздно вечером тренировка. Тебе что-нибудь нужно перед моим уходом?"

Часть меня хотела попросить его остаться, не оставлять меня наедине с хаосом моих мыслей. Но я знала, что он нужен на тренировке, и не могла просить его об этом.

"Нет, я в порядке", — ответила я, стараясь звучать более уверенно, чем чувствовала. Однако, когда он уже собирался выйти, я окликнула его. "Адриан, спасибо тебе за то, что ты сделал для меня сегодня. Это очень много значит".

Он замешкался у двери и обернулся, чтобы посмотреть на меня. "Обещай, что ты все еще будешь здесь, когда я вернусь", — сказал он.

Я отвернулась, не в силах встретить его взгляд. Я планировала собрать свои вещи, чтобы сбежать от переполнявших меня эмоций и сложностей. Но куда мне идти? Правда заключалась в том, что мне некуда было идти. Я еще не была готова уйти.

Адриан сделал шаг ближе, его глаза впились в мои. "Я не пойду на тренировку, если ты собираешься уйти", — твердо заявил он. Я знала, что он говорит серьезно, что ради меня он готов пожертвовать своей тренировкой.

"Я останусь", — пообещала я, заставив себя улыбнуться. "Мне все равно нужно перебрать пару сумок с украшениями для улицы". Мои слова были правдой, но это был еще и способ выиграть время, чтобы понять, чего я хочу на самом деле.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно пытаясь понять, не умиротворяю ли я его. Через мгновение он кивнул, как бы принимая мое обещание, хотя я мог сказать, что он не был полностью убежден. Затем, бросив последний взгляд, он ушел на свою тренировку, оставив меня одну в доме, который вдруг стал казаться мне местом, где я никогда раньше не была.

Я ждала… я не была уверена, сколько времени. Я старалась не вслушиваться в тишину, старалась не думать о том, были ли Донован и та девушка…

У меня заурчало в животе.

На этот раз мне не удалось отвлечься.

Я едва успела добежать до туалета внизу, как меня вырвало содержимым желудка.

Донован изменил мне.

Донован должен был помогать мне с проектом, а вместо этого привел девушку к себе в постель. Кровать, на которой мы…

То, что я там не спала, не означало, что она все еще не моя.

Знал ли он?

Делал ли он это специально?

После этого он должен был отвезти меня домой, в это место.

Вот только… была ли у меня вообще причина злиться?

Конечно, мы с Адрианом не спали вместе, и мы определенно не делали ничего в таунхаусе, кроме…

Но это не считалось.

Это был несчастный случай.

Я затаила дыхание. Я не могла думать об этом. Не сейчас.

Я прополоскала рот жидкостью для полоскания рта и заставила себя взять остальные пакеты, прежде чем выйти на улицу. Хрустящий осенний воздух освежал. Каждое украшение на Хэллоуин, которое я разместила по всему дому, было маленьким актом отвлечения, способом на мгновение вырваться из хаоса моих мыслей. Я развесил оранжевые и фиолетовые гирлянды по карнизу, их свечение отбрасывало жуткие тени в сгущающихся сумерках. Надувные призраки и ведьмы заняли свои места на лужайке, мягко покачиваясь на ветру, их присутствие было одновременно причудливым и призрачным.

Пока я работал, мои мысли неизбежно возвращались к недавним откровениям и событиям. Это… это было безопасно. По крайней мере, пока.

Образ Донована с другой девушкой преследовал меня. Как он, человек, которого я любила и которым восхищалась со средней школы, мог причинить мне такую боль? Мои мысли переключились на поцелуй с Адрианом, такой неожиданный и в то же время полный страсти. Он так отличался от того, что было у меня с Донованом. С Донованом я всегда чувствовала отчаяние, потребность угодить ему, как будто быть с ним было одолжением, которое он мне оказал. Наши отношения всегда были омрачены страхом оказаться недостаточной, потерять привязанность, которой я так долго добивалась. Другой ботинок обязательно упадет — так мне всегда казалось.

Но Эдриан… он заставлял меня чувствовать себя живой. Быть с ним — это как балансировать на натянутом канате: захватывающе, волнующе и пугающе одновременно. В интенсивности нашей связи чувствовалась опасность, я чувствовала, что вступаю на неизведанную территорию. Но под этим страхом скрывалась уверенность в себе, вера в то, что если я упаду, он меня подхватит. Такого чувства я никогда не испытывала с Донованом. Адриан бросил мне вызов, подтолкнул меня к противостоянию своим чувствам и желаниям, к признанию тех частей себя, которые я долго скрывала. Он видел меня такой, какая я есть… и по-прежнему хотел меня.

Когда были развешаны последние украшения, таунхаус преобразился, став отражением праздничного сезона. И все же, когда я отступила назад, чтобы полюбоваться своей работой, на сердце у меня было тяжело. Украшения, какими бы красивыми они ни были, не могли скрыть смятение и боль, которые оставались внутри меня.

По правде говоря, я стояла на распутье, разрываясь между привычностью и безопасностью того, что было у меня с Донованом, и неизвестными, но глубоко притягательными возможностями, которые представлял собой Адриан. Это был выбор, которого я не могла больше избегать, выбор, который определил бы не только мои отношения, но и то, кем я была и кем хотела быть.

Конечно, я всегда могла остаться одна, и, возможно, это было к лучшему.

Но все же.

Мысль о том, что может быть с Адрианом…

Дверь в дом распахнулась, и на пороге появился Донован, который вел девушку к ее машине, припаркованной на другой стороне улицы. Меня охватило смущение, когда я поняла, что до этого момента даже не замечала ее машину.

Я смотрела на Донована, надеясь, а может, даже ожидая, что он посмотрит в мою сторону, что он хотя бы признает мое присутствие.

Но он этого не сделал.

Он полностью игнорировал меня, его поведение было непринужденным, как будто он не беспокоился о том, что его поймают. Тогда я понял, что, возможно, он не считает, что сделал что-то плохое, а может, ему просто все равно.

После того как девушка уехала, а Донован зашагал обратно к дому, в моей груди расцвела такая ярость, какой я еще никогда не испытывал. Я была вне себя не только от предательства, но и от того, с какой беспечностью он отнесся ко всей этой ситуации. Как будто наши отношения, годы привязанности и связи, которые, как мне казалось, нас связывали, ничего для него не значили.

Наша дружба ничего для него не значила.

Я ничего для него не значила.

Донован подошел, небрежно засунув руки в карманы, выражение его лица было нечитаемым. "Я говорил тебе, что случится, если ты будешь с моим братом", — сказал он, его голос был спокойным, но в нем слышались нотки, которых я раньше не слышала.

Мой рот раскрылся в неверии. "О чем ты говоришь?" заикнулась я. "Я ждал тебя сегодня. Для моего проекта, помнишь? Ты так и не пришла. Ты не дождался меня после школы. Ты ушла. Снова".

"Прошлой ночью", — ответил он, его тон оставался до жути спокойным. "Неужели ты думаешь, что я не знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, что такие элементарные упражнения, как бег, — это не то, что ты делаешь? Пожалуйста, не принимай меня за идиота, Сиенна. Я им не являюсь, и это оскорбительно, что ты меня так считаешь. Ты ходила к нему вчера вечером".

Его слова подействовали на меня как физический удар.

"Ты отрицаешь это?" — спросил он, его голос едва превышал шепот. Он смотрел на меня с холодностью, которой я никогда раньше не видела.

"Нет", — просто ответила я. "То, что произошло на игре, было на него не похоже, и я волновался. Ты тоже должен был беспокоиться о нем, Донован, он же твой брат".

"Он потерял самообладание, потому что я тебя поцеловал", — совершенно искренне сказал Донован. "Адриан потерял его, потому что хочет получить то, чего у него нет. Потому что у меня была ты. А не потому, что ты ему действительно нужна. Разве ты этого не понимаешь? Пожалуйста, не говори мне, что ты думаешь, будто ему не все равно. Моему брату наплевать на всех, кроме себя. Он хочет тебя не из-за тебя, а потому что ты была у меня первой".

Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок, когда обдумала его слова. В глубине души я знала, что Донован может манипулировать, но это… это было что-то совсем другое. Как будто человек, которого я знала так долго, был заменен незнакомцем.

"Правда в том, Сиенна, — продолжал Донован, его голос был холодным и бесчувственным, — что я встречался с тобой только для того, чтобы показать Адриану, что он не всегда получает все первым. Иногда я оказываюсь предпочтительным братом. Это было так просто — ты ел с моей ладони. Ты делал все, что я хотела, лишь бы угодить мне, лишь бы удержать меня. Ты дал мне все, не так ли?"

"Прекрати", — прошептала я, чувствуя, как подо мной рушится земля. Его слова были как пуля, пронзившая фасад наших отношений и обнажившая уродливую правду под ним.

"Ты пошла с ним в дом с привидениями, и я взял с собой Мейси", — сказал он. "И с тех пор мы встречаемся. Потому что я чувствую себя в ловушке, пытаясь сохранить фасад того, что я с тобой, только чтобы позлить брата. Я заслуживаю быть с тем, кого хочу. А после того, как ты ушел прошлой ночью, мне стало все равно. И теперь, когда мне все равно, Эдриан тоже не будет. Ты увидишь. Ты всего лишь инструмент, Сиенна. Попала между двумя братьями, которых больше волнует победа, чем ты. Неужели ты этого не видишь? Или ты тоже глупая?"

Донован пренебрежительным жестом указал на хэллоуинские декорации. "Все это мило, но временно. Это не продлится долго. Держу пари, ты уйдешь еще до Хэллоуина. Потому что этот мир никогда не был предназначен для тебя… и никогда не будет".

Я замерла, осознав смысл его слов. Мир, который, как мне казалось, я знал, люди, которые, как я думал, заботились обо мне, — все это было ложью. Для них это была игра, способ переиграть друг друга. А я была пешкой, попавшей в центр их извращенной игры. Боль от предательства, от осознания того, как глубоко меня обманули, была непреодолимой. Я отдала Доновану так много себя, а потом узнала, что все это было напрасно. Осознание того, что я всего лишь инструмент в их соперничестве, было опустошающим. Я чувствовала себя потерянной, одинокой и совершенно преданной.

Мне нужно было выбраться отсюда. Мое сердце разрывалось на куски, боль была почти физической по своей интенсивности. Я не могла оставаться в месте, где каждый уголок, каждое воспоминание теперь казалось запятнанным обманом и предательством.

Донован посмотрел на меня со следами жалости, а затем повернулся и скрылся в доме. Звук закрывшейся за ним двери был похож на окончательный вердикт нашим отношениям. Я рухнула на колени на лужайке, но, как ни странно, слезы не шли. Я оцепенела, погрузившись в состояние шока, которое не позволяло мне осознать масштабы того, что только что произошло.

Мир вокруг казался далеким, нереальным, словно я наблюдала за тем, как рушится чья-то чужая жизнь. И все же холод земли под ногами был суровым напоминанием о том, что это моя реальность. Жестокие откровения Донована эхом отдавались в моем сознании, каждое слово кинжалом вонзалось все глубже в мое сердце.

Я знала, что обещала Адриану не уезжать, но оставаться больше не было возможности. Дом теперь казался мне тюрьмой. Я встала, едва держась на ногах, и направилась в свою комнату. Собирание вещей было механическим процессом; я двигалась как в трансе, руки автоматически укладывали вещи в сумки. Мысли кружились в водовороте смятения, отчаяния и отчаянной потребности сбежать.

Проходя мимо двери Адриана, я заколебалась. Уходить, не сказав ни слова, не хотелось, даже если все, что сказал Донован, было правдой. Движимая желанием покончить с этим, я вошла в комнату Адриана и торопливо набросала записку. По крайней мере, так он будет знать, почему.

Донован рассказал мне все.

Я оставила ее там, где знала, что он ее найдет, — на его столе, как молчаливое прощание с тем, что могло бы быть.

Выйдя из дома, я почувствовала, что прохладный ночной воздух мало чем облегчает боль. Я достала телефон и пролистала контакты. О звонке маме не могло быть и речи: я не могла беспокоить ее своими проблемами. Список моих друзей был невелик, но имя Брук Вествуд привлекло мое внимание.

Сглотнув гордость и подавив комок в горле, я набрала ее имя и поднесла телефон к уху. Это была попытка в темноте, но сейчас Брук была моей единственной надеждой.

18

Адриан

Я вернулся домой с тренировки около семи тридцати с пакетами китайской еды. Я забрал ее по дороге, зная, что Сиенна сейчас в настроении, чтобы выбрать для себя комфортную еду. Мысль о том, чтобы разделить с ней простую трапезу после долгого дня на льду, наполнила меня неожиданным предвкушением.

Когда я подошел к дому, мое внимание привлекли украшения для Хэллоуина, которые мы выбрали вместе. Огни отбрасывали мягкое, жутковатое свечение, и в груди у меня что-то сжалось. Это было незнакомое чувство, похожее на возвращение домой к кому-то после долгого отсутствия. Одна эта мысль будила во мне эмоции, которые я не мог понять и сформулировать.

Заехав в гараж, я заметила машину Донована, что подтверждало его присутствие в доме. Однако, когда я переступила порог холла, в доме воцарилась тревожная тишина. Дом казался пустым, лишенным той энергии, которую Сиенна принесла с собой. Не позволяя себе поддаться панике, несмотря на то что сердце колотилось от беспокойства, я быстро проверил ее комнату, но она была пуста. Где она может быть? Мои мысли неслись вскачь, пока я пытался понять, где она находится.

С растущим беспокойством я позвонил ей, но ответа не последовало. Тишина безответного звонка эхом отдавалась в пустоте дома. Зайдя в свою комнату, я попытался подумать, чтобы понять, куда она могла пойти.

Пока мой взгляд не остановился на письменном столе.

Я нерешительно поднял записку. Почерк безошибочно принадлежал Сиенне. Развернув ее, я прочитал несколько слов, написанных ею: Донован рассказал мне все.

Простота послания не соответствовала его смысловой нагрузке. В голове возникло множество вопросов и опасений. Что Донован рассказал ей? Как много она знала? И самое главное — куда она отправилась после того, как узнала правду, которую открыл Донован?

Я стоял в тишине своей комнаты, осознавая реальность происходящего. Сиенны не было.

Я ворвался в комнату Донована; дверь хлопнула о стену с силой, которая эхом разнеслась по дому. Донован сидел за своим столом, ничуть не удивленный моим вторжением, и не потрудился обернуться.

"Что ты ей сказал?" Мой голос был смертельно тихим шипением, едва сдерживающим бурю гнева, зарождающуюся во мне.

"Правду", — бесстрастно ответил Донован.

"Какую правду?"

Наконец Донован повернулся ко мне лицом, и в его глазах мелькнул намек на удивление, прежде чем его губы искривились в насмешливой улыбке. "Она тебе нравится, не так ли?" — поддразнил он, смех окрасил его тон. "Это богато. Она действительно тебе нравится".

"Донован", — прорычал я, мое терпение лопнуло. "Что ты сказал?"

"Я сказал ей правду", — повторил он, самодовольство сочилось из каждого слова. "Что я был с ней только из злости на тебя. И что ты хотел ее только потому, что она была со мной".

Ярость пронеслась сквозь меня, неконтролируемая и неистовая. Одним стремительным движением я схватил Донована, подняв его со стула. Мой голос дрожал от ярости. "Ты играл только с самим собой, Донован, потому что ты ошибаешься". Я крепко сжал его. "И ты только что все испортил. А теперь убирайся из этого дома".

Обычное самообладание Донована дало трещину, его глаза расширились от недоверия. "Ты не можешь меня выгнать. Это мой дом в той же степени, что и твой".

"Дом записан на мое имя", — ответила я, мой голос был как лед. "Я переведу деньги школе на комнату в общежитии, но ты здесь больше не останешься".

"Я не буду жить в общежитии", — сказал он, глядя на меня так, будто я только что спросила, не хочет ли он магазинных хлопьев.

"Мне все равно, где ты будешь жить", — сказал я, мой гнев достиг апогея. Я швырнула его в стену, услышав треск, когда он ударился о нее. Я бросился к его ноутбуку, схватил его и выкинул в окно. "Если ты не уйдешь, то пожалеешь об этом". Моя угроза повисла в воздухе, как последнее предупреждение. Ноутбук шатко болтался.

"И это все ради киски?" Донован сплюнул.

Что-то внутри меня… щелкнуло. Ощущение было точно таким же, как на игре, когда я увидел, как Донован целует ее. Ярость, которая кипела в глубине души, вырвалась наружу в момент безудержного гнева. Не задумываясь, я ударил Донована кулаком по лицу.

"Никогда больше не говори так о ней со мной", — прорычал я, и от накала эмоций мой голос задрожал. Я уронил ноутбук, хотя бы для того, чтобы не бить его кулаком.

"Куда она пошла?" спросила я.

"Я не знаю", — ответил Донован.

Я знал, что он не лжет.

Я ворвалась обратно в свою комнату, мои мысли метались. Я достала телефон и несколько раз позвонила Сиенне. Каждый неотвеченный звонок усиливал мое беспокойство. Где она может быть? Почему она не берет трубку? Вопросы кружились в моей голове, и каждый из них усиливал мою тревогу за ее безопасность и благополучие.

Чертов Донован.

Пока я расхаживал взад-вперед по своей комнате, реальность ситуации начала проясняться. Сиенна была где-то там, одинокая и расстроенная, возможно, поверившая в худшее обо мне из-за извращенной игры Донована. Мысль о том, что я могу потерять ее из-за лжи и манипуляций моего брата, была невыносима. Я должен был найти ее, объяснить все, показать ей, что мои чувства к ней настоящие, а не просто мелкое соперничество с Донованом.

Но сначала мне нужно было убедиться, что Донована нет дома. Я снова схватил телефон, на этот раз чтобы позвонить куратору общежития, полный решимости выполнить свое обещание. Донован уедет сегодня вечером, так или иначе.

С каждой минутой желание найти Сиенну становилось все сильнее. Я не мог позволить ей ускользнуть, не борясь за нее, за нас.

Уладив все вопросы с координатором общежития, я снова попытался дозвониться до Сиенны.

Нет, блядь. Ответ.

Блядь.

Я быстро открыл свои сообщения и отправил текст: Я не перестану звонить, пока не поговорю с тобой.

Я повторил попытку, и кто-то наконец взял трубку.

Но ответил не голос Сиенны.

"Алло?"

"Кто это, черт возьми?" потребовала я.

"Это Брук Вествуд, придурок", — сказал голос. "И Сиенна не хочет с тобой разговаривать".

"Она в безопасности?" спросил я, игнорируя ее оскорбления и удивляясь тому, что Сиенна вообще знает Брук Вествуд. "Это все, что я хочу знать. Она в безопасности?"

"Хватит врать", — отмахнулась Брук. "Я слышала, что случилось. Я думала, что Лиам был холоден, но оказалось, что это ты. Что ты интересуешься ею только потому…"

"Это ложь", — сказал я низким, как шепот, голосом. "Донован — маленький засранец, который набросился на Сиенну. Мне нужно все исправить. Мне нужно увидеть ее".

На линии возникла пауза, Брук на мгновение замешкалась. Я почти чувствовал, как она взвешивает варианты, решая, стоит ли доверять моим словам или нет. Молчание было мучительным, каждая секунда тянулась бесконечно долго. Я ждал, сердце колотилось, надеясь, что она поверит мне, надеясь, что она даст мне шанс все объяснить.

"Она сказала, что встретится с тобой завтра после занятий", — наконец сказала Брук.

"Этого недостаточно", — сказал я.

"Успокойся, Эдриан", — огрызнулась Брук. "Сейчас ты ничего не можешь с этим поделать".

"Мне кажется, ты считаешь само собой разумеющимся, что я могу использовать свои ресурсы, Вествуд", — сказал я низким голосом. "Я могу узнать, где находится твое общежитие, и приехать к ней сама. Я слышал, у папы есть долги, которые ему нужно оплатить".

"Если ты попробуешь это сделать, я отчислю тебя так быстро, что ты и не заметишь, что произошло. В отличие от той потасовки, в которую ты ввязался прошлой ночью".

Наступила короткая пауза, затем…

"Адриан?"

"Сиенна?"

"Адриан, — пробормотала она, — я поговорю с тобой, но мне нужен вечер, чтобы обдумать все, что произошло".

"Все, что сказал Донован, было ложью, Сиенна. Мне нужно увидеть тебя".

"Я не хочу видеть тебя прямо сейчас", — сказала она. "Даже если то, что сказал Донован, было ложью, мне все равно нужно время, чтобы все обдумать. Это не отменяет того факта, что я поцеловала тебя, когда была с Донованом. Это не отменяет того, что я пошла с тобой в дом с привидениями. Пожалуйста, дай мне время понять, чего я хочу".

Линия замолчала, пока гудки не зазвучали в моих ушах.

Оставшись один на один с грузом разговора, я уставился на телефон в своей руке. Слова Сиенны эхом отдавались в моей голове. Ей нужно было пространство, и я должен был уважать это, но каждый инстинкт во мне кричал, чтобы я пошел за ней, чтобы заставить ее понять глубину моих чувств, чтобы доказать, что Донован ошибается.

Я металась по комнате, мои мысли были бурным морем. Обвинения, непонимание, ложь — все это было похоже на кошмар, от которого я никак не мог очнуться. Сиенна считала, что я хочу ее только потому, что это сделал Донован, и это было больнее, чем все, что мог сделать Донован. Как я мог убедить ее в своей искренности, если каждый мой поступок мог быть неправильно истолкован как часть какой-то извращенной игры?

Дом казался пустым как никогда, тишина угнетала. Предательство Донована глубоко ранило, но отсутствие Сиенны было пустотой, которую ничто не могло заполнить. Тогда я понял, как много она для меня значила, как ее присутствие стало неотъемлемой частью моей повседневной жизни.

Я положил китайскую еду в холодильник, нетронутую и забытую. Радость от совместной трапезы с Сиенной теперь была лишь пустым желанием. Я опустился на стул, в голове мелькали всевозможные варианты, сценарии, планы. Но в конце концов я понял, что могу сделать только одно: ждать. Ждать, пока Сиенна все обдумает, примет решение и вернется ко мне.

Завтра, после занятий, я увижу ее. Эта мысль была одновременно и мукой, и спасением. Я должен был верить, что, когда мы наконец поговорим, я смогу преодолеть пропасть, образовавшуюся между нами, смогу показать ей правду о своих чувствах.

Но пока что я оставался в неопределенности, в плену собственных эмоций и последствий соперничества, вышедшего из-под контроля.

Мне нужно было что-то и кого-то ударить.

Если бы Донован не уехал…

Я набрала номер Лиама и набрала номер.

"Мне нужно в Агонию", — сказал он. "Сейчас же".

Стоя перед заброшенным сараем, его обветшалое строение вырисовывалось под лунным небом, я плотнее закуталась в пальто. Шквальный ветер был неумолим, но это было ничто по сравнению с бурей, бушевавшей внутри меня.

Лиам подошел к нам с недоверчивым взглядом, сигарета болталась у него на губах. "Почему ты здесь, Адриан?" — спросил он, выдохнув струйку дыма. "Это не совсем твоя сцена".

"Это не имеет значения", — ответил я, мой голос был низким. "Мне просто нужно высвободиться".

Мы вошли в амбар, скрип старого дерева под нашими ногами эхом отдавался в огромном пространстве. Слева был потайной ход, известный лишь немногим, ведущий в соседний дом. Мы миновали Охотничий зал и нашли лестницу, спускавшуюся в подвал.

В тускло освещенном помещении собралась небольшая толпа, все внимание которой было сосредоточено на драке, происходящей в центре. Атмосфера была напряженной, воздух наполнен предвкушением и адреналином. Это был мир, далекий от полированных залов Крествуда, место, где правила были нарушены, а эмоции зашкаливали. Я чувствовал себя отстраненным, оторванным от того человека, которым должен был быть, но здесь, в этой сырой, нефильтрованной среде, я надеялся найти хоть какое-то подобие освобождения.

Агония была отдельным миром, резко контрастирующим с изысканной обстановкой Академии Крествуд. Воздух был густым и едким, наполненным запахами пота, алкоголя и металлическим привкусом крови. Тусклые, мерцающие лампы отбрасывали длинные тени по комнате, усиливая мрачную, подпольную атмосферу. Присутствовать могли только специально приглашенные, которых объединял азарт сырого, нерегулируемого боя. Их голоса сливались в какофонический гул, состоящий из одобрительных возгласов, насмешек и редких гримас боли или разочарования.

По краям зала сквозь толпу пробирались девушки с подносами, нагруженными разнообразными напитками. Они двигались с практической легкостью, их выражения лиц были нейтральными, когда они пробирались через шумных зрителей. Звяканье бокалов и редкие крики о том, что нужно еще выпить, наполняли воздух, смешиваясь с волнениями, царившими в комнате. Это была сцена контролируемого хаоса, место, где обычные правила общества были оставлены за дверью.

Среди толпы обсуждались ставки, и деньги обменивались с незаметной, почти ритуальной эффективностью. Зрители наклонялись, шепотом предлагая свои ставки букмекерам, которые органично вписывались в толпу. Предвкушение было ощутимым, казалось, каждый был заинтересован в исходе поединков. Это было место освобождения и бегства, где азарт поединка и соблазн легких денег втягивали людей в свою орбиту, предлагая временную передышку от давления внешнего мира.

"Это Синклер?" спросил я, заметив одного из бойцов.

Дэмиен владел пространством, сочетая грацию и жестокость. Его кулаки двигались с точностью, каждый удар сопровождался свирепостью, которая перекликалась с хаосом, бушевавшим внутри меня. На ринге он был силой природы. Его движения были плавными и в то же время свирепыми, каждый удар наносился с точностью, почти художественной. В его глазах ощущалась напряженность, смесь боли и решимости, подпитывающая каждое его движение. Его противник, с трудом державшийся на ногах, явно уступал ему в силе. Атаки Дэмиена были неумолимы, это был танец контролируемой агрессии и мастерства. Толпа вокруг нас ревела от каждого удара, но я видел не только зрелище. Для Дэмиена это был не просто бой, это была разрядка, способ выплеснуть травму, которая его мучила. Его потребность в физическом противостоянии, в выражении своего внутреннего хаоса находила во мне больше отклика, чем я хотел признать.

"Я не знала, что он умеет так драться", — сказала я.

Лиам небрежно прислонился к колонне, сигарета свисала с его губ. "Дэмиен бывает здесь каждый день", — сказал он. "Ты ведь знаешь, что случилось с его мачехой?" Его вопрос повис в воздухе, отягощенный невысказанным подтекстом.

При упоминании этого вопроса меня пробрал озноб. "В этом есть смысл, не так ли? Всегда стремится подлить масла в огонь", — пробормотала я, не сводя взгляда с Дэмьена.

Лиам выдохнул облако дыма, его глаза не отрывались от схватки. "Он ищет боль, хочет почувствовать ее, дать ей волю. Это его способ справиться с болью". Затем он повернулся ко мне, выражение его лица было серьезным. "А что насчет тебя, Адриан? Что ты ищешь?"

19

Сиенна

Я смотрела на свой телефон через несколько минут после того, как положила трубку Адриану. Я не была уверена, хочу ли я, чтобы он зазвонил снова, или затаила дыхание и молилась, чтобы этого не произошло.

Брук выхватила у меня телефон, выражение ее лица было непреклонным. "Мы не будем здесь хандрить", — заявила она, указывая на свою впечатляющую стереосистему, встроенную в комнату общежития. "Мы можем устроить танцевальную вечеринку, если захотим".

Минка танцевала в безразмерной рубашке, которая, как я была уверена, принадлежала Леви Кеннеди. Я наблюдала за ней, прикусив нижнюю губу, в голове у меня все крутилось после телефонного разговора с Адрианом. Я не знала, что делать и что чувствовать.

Брук задумчиво поджала губы. "Ты хочешь поговорить об этом?" — мягко спросила она.

Я прижала колени к груди, пытаясь найти хоть какое-то подобие комфорта в коконе, который я создала из собственного тела. Стены, украшенные яркими плакатами и гирляндами, были яркими и радостными, светились на меня. Я чувствовала себя не в своей тарелке, как унылый серый цвет в радуге.

Кресло-мешок Брук, еще один всплеск цвета, обнимало ее, пока она пристально смотрела на меня. Минка лежала, растянувшись на полу, и смотрела в потолок, словно отыскивая узоры в пустом пространстве. Все их внимание было приковано ко мне, и это одновременно успокаивало и пугало. Под тяжестью их взглядов мои слова казались тяжелее, значительнее.

"Я всегда была влюблена в Донована", — призналась я шепотом, выдавая горечь и смятение, бурлившие во мне. "Но сейчас… все это похоже на жестокую шутку. Ему ведь никогда не было до этого дела, правда? А Адриан… Я не понимаю, почему он вдруг стал так заинтересован, если только Донован не прав и это не из-за него". Мои мысли спутались в клубок сомнений и обид. Предательство Донована глубоко ранило меня, но внимание Адриана озадачило меня еще больше. Было ли это искренне или просто игра для него?

Минка и Брук обменялись взглядами.

Минка сидела на полу и говорила со всей серьезностью в голосе. "Но у Донована больше нет тебя", — мягко заметила она. "Ты поймала его на измене, верно? Так что, технически, ты не с ним. Почему Адриан до сих пор так старается связаться с тобой, если на самом деле ему это неинтересно?"

Брук кивнула в знак согласия, выражение ее лица было серьезным. "Она права, Сиенна, — сказала она. "Поведение Адриана не соответствует версии Донована. Он из кожи вон лезет, чтобы наладить с тобой отношения, даже после разрыва с Донованом".

Я крепче обняла свои ноги, ткань пижамы затрещала под моими пальцами. "Но почему?" спросила я. "Адриан может заполучить кого угодно. Зачем ему я, особенно сейчас?"

Сомнения затуманили мой разум, как густой туман, заслоняя любой ясный путь вперед. Мое сердце болело от страха, что я всего лишь пешка в игре двух братьев, в которой мои чувства волновали их меньше всего. Тепло комнаты и доброта в глазах Минки и Брук не могли прогнать холодную неуверенность, охватившую меня.

Выражение лица Брук смягчилось, когда она вернула свое внимание ко мне. "Дело в том, Сиенна, что парни в мире спорта… они… сложные", — сказала она. "Глупые. И мы можем этого не понимать, но, к сожалению, это то, с чем мы должны смириться. Но ты не можешь считать, что намерения Адриана не настоящие. Может быть, ты ему действительно небезразлична".

Я пожевала губу, обдумывая ее слова. "Но я уже не знаю, чего хочу", — сказала я. "С Донованом я думала, что знаю. Все было просто. Он так долго был моим всем. А Эдриан… он просто…" Мой голос прервался, когда я пыталась сформулировать свой вихрь эмоций.

Минка села, ее глаза стали серьезными. "Сиенна, иногда то, что мы думаем, что хотим, не является тем, что нам нужно", — сказала она. "Может, Адриан видит в тебе что-то такое, чего никогда не видел Донован. Не продавай себя. Ты больше, чем просто чья-то девушка или чей-то интерес".

Я медленно кивнула, вникая в их слова. В комнате воцарилась тишина, каждый из нас погрузился в свои мысли. Я поняла, что, несмотря на неопределенность, я благодарна за эту неожиданную дружбу с Брук и Минкой.

Брук откинулась назад, держа в руках пакет с шоколадно-карамельными кусочками, посыпанными морской солью. "Знаю ли я, почему номер 42 перестал звонить мне каждые выходные? Нет, но у меня есть свои догадки. Мне действительно не нужно все усложнять", — размышляла она, отправляя в рот очередной кусочек.

"42?" спросила я, пытаясь понять, о чем идет речь.

"Это парень Брук", — пояснила Минка, все еще лежа на полу и устремив взгляд в потолок.

Судя по выражению лица Брук, "бойфренд" — не совсем точное определение. Она пожала плечами. "Бойфренд" — это с натяжкой. Раньше он им был, но теперь, когда он в НХЛ, кто знает? Я все время думаю о том, что Брэдли сказал в "Уайт Аут"".

Минка драматично закатила глаза. "Ты не можешь воспринимать его слова всерьез", — насмехалась она.

Брук вздохнула, в ее голосе прозвучал намек на разочарование. "Слушай, Брэдли много чего умеет, но он не лжец".

"Разве он не расторг контракт именно за то, что нарушил его? Минка надавила. "Разве это не техническая ложь?"

"На самом деле мы не знаем, что произошло", — возразила Брук, понизив голос. "Он никому не скажет".

Я подняла голову, стараясь не отставать. Коннор Брэдли, профессор, был известной личностью в хоккее, особенно здесь. Его увольнение было главной темой в доме, ее часто обсуждали Адриан и Донован.

"Не знаю, почему папа нанял его, но, честно говоря, если быть в его классе, он неплохой профессор", — сказала Брук, пожав плечами и стараясь казаться бесстрастной. "Конечно, лучший хоккеист, но не плохой профессор".

Минка наклонилась вперед, выражение ее лица было задумчивым. "Леви вообще-то терпит его", — сказала она, и на ее губах заиграла небольшая улыбка.

"Леви, да?" тон Брук изменился. "Полагаю, это о чем-то говорит, потому что этот парень всегда несчастен. Если только он не с тобой. Я до сих пор не могу поверить, что вы вместе уже месяц. После того, через что он заставил тебя пройти, я думала, что… Я не знаю. Что он просто…"

"Использует меня?" вмешалась Минка, ее голос слегка дрогнул.

Я молчала, наблюдая за обменом мнениями. Слухи о том, что Леви записывает их интимные моменты, чтобы отомстить семье Минки, я слышала, но никогда не подтверждала. Я не смотрела видео, когда оно появилось, но многие посмотрели. Это были даже национальные новости. Тот факт, что Минка все еще показывала свое лицо публично, многое говорил о том, кем она была. Хотя, возможно, помогло то, что у нее был парень, который выбил бы все дерьмо из любого, кто посмотрел бы на нее не так.

Брук вздохнула. "Слушай, я не пытаюсь осуждать, но не думаю, что смогла бы быть с таким мелочным и мстительным человеком, как он", — сказала она. "Из него, конечно, получится выдающийся хоккеист, но я не думаю, что из него получится отличный парень".

"Никогда не знаешь, в кого влюбишься", — пожала плечами Минка. "Леви любит меня по-своему".

"Но как ты узнала?" — спросила я, не успев остановиться.

И Брук, и Минка повернулись, чтобы посмотреть на меня, и я почувствовала, что мои щеки потеплели.

Я прочистила горло, заставляя себя продолжать. "Это, конечно, не мое дело, но как ты можешь доверять его словам? Особенно зная, что он собирался с тобой сделать?"

Минка поджала губы. "Честно говоря, — наконец сказала она, — он показывает мне. То, как Леви показывает, что любит меня, отличается от всех остальных, потому что он другой. Отчасти это связано с тем, как его воспитывали и через что он прошел в детстве. Я абсолютно ненавижу его мать, и она тоже меня ненавидит, обвиняя меня в том, что Леви стал другим. Но Леви — тот же ворчун, каким был всегда, он просто больше не беспокоится о ней. Единственная причина, по которой он до сих пор в нее влюблен, — это его сестра, Рика".

Она сделала паузу, на ее губах появилась слабая улыбка. "Но, отвечая на ваш вопрос, дело в мелочах. Он не очень любит физическую привязанность, но когда мы гуляем вместе, он кладет руку мне на спину или держит за руку. Он из кожи вон лезет, чтобы принести мне кофе из "Ривер Стикс", хотя презирает это заведение, потому что там никогда не могут сделать правильный заказ чая. Однажды мне приснился кошмар, в котором он мне изменил. Я разбудила его в ярости, а он не спал, просто чтобы заверить меня, что этого никогда не случится, хотя и считал это глупостью".

"Он просто позволил тебе злиться на него?" вмешалась Брук, удивленно подняв брови.

"Ну, нет". Она закрутила длинную прядь светлых волос за ухо. "Он указал на то, насколько нелепым был мой сон, но все равно утешил меня, несмотря на свои чувства по этому поводу". Она пожала плечами. "Это нам подходит. Наши отношения нельзя назвать традиционными, и я знаю, что есть люди, которые осуждают меня, думая, что я не должна получать "Детройтских змей" из-за наших отношений или что я просто какая-то девушка, влюбленная в Леви, потому что он — лучший выбор на драфте. Но мне все равно. Важно то, что у нас есть вместе. Если другие не видят правды, это их проблема, а не наша".

Брук наклонилась к нему, поставив локти на колени. "Что ты на самом деле чувствуешь к Адриану?" — спросила она.

Я вытянула ноги, чувствуя внезапную тяжесть в груди. Опустив взгляд на колени, я попыталась собраться с мыслями. "Что ты имеешь в виду?" спросила я, хотя прекрасно понимала, к чему она клонит.

"Похоже, ты больше переживаешь из-за Адриана, чем из-за того, что Донован тебе изменяет", — заметила Брук. "А Эдриан… он всегда был тихим. Я знаю, что его лучший друг — Лиам Вулф, а Лиам всегда был таким задумчивым. Забавно, как они ладят. У Адриана, как и у большинства игроков, бывают девушки, но это никогда не бывает серьезно. Тем не менее, он самый серьезный человек из всех, кого я встречал".

Я вздохнула, в памяти всплыла часть моего прошлого. "Моя мама работала на его родителей до того, как…" Мой голос прервался, воспоминания о несчастном случае все еще не прошли бесследно. "До несчастного случая. Так что мы жили в их доме. Я выросла с ними. Я всегда была неравнодушна к Доновану и чувствовала себя рядом с ним очень неловко. Адриан меня за это осуждал, а я тут же отвечала. Не думаю, что кто-то раньше так с ним разговаривал".

Я сделала паузу, размышляя о поведении Адриана. "Он был серьезным, даже когда был ребенком, и мог быть более пугающим, чем взрослый. Но я никогда этого не видела. Мне он казался просто… одиноким. В то время как Донован не любил людей, Адриан не возражал против того, чтобы быть рядом с ними. Он просто больше наблюдал, чем говорил. Люди считали его снобом, избалованным богачом, но они не замечали, как отец заставлял его добиваться успехов с самого раннего возраста. Адриан старался угодить отцу, потому что все остальные, казалось, ненавидели его. Даже его брат обижался на него за то, что он привлекает внимание их отца, не понимая, какое бремя это влечет за собой".

"И ты все это видел?" спросила Минка, широко раскрыв глаза.

"На меня, как на ребенка прислуги, никто не обращал особого внимания, пока я держался в тени", — объяснил я, мой голос был мягким. "Что я и делала. Но я видела вещи, я наблюдала. И Адриан заметил, что я наблюдаю. Думаю, это помогало ему — знать, что кто-то видит, через что он проходит, даже если он никогда в этом не признается".

"Это не объясняет, что ты чувствуешь к нему", — заметила Брук.

Мое сердце сжалось от ее слов. Неудивительно, что люди называли ее "разбойницей". Она не жалела слов. "Иногда…" начала я, но потом сделала паузу. Я попытался разобраться в мыслях, проносящихся в моей голове. "Иногда я не могу представить, что Адриан Виндзор может увлечься мной. Не потому, что я сомневаюсь в себе, а потому, что я не из его мира. Я видела девушек, с которыми он был. Я не похожа на них. Так что частично я списываю со счетов возможность того, что это правда. А потом еще и чувство вины. Я должна была влюбиться в Донована. Всю свою жизнь я была влюблена в Донована. Почему же я испытываю такие чувства к его брату? Это не имеет смысла". Я сделала паузу, втягивая воздух. "А потом я начинаю думать о себе самое плохое. Например, что я просто пытаюсь подпитать свое эго? Донована недостаточно, значит, мне нужен еще и его брат? Ух ты, два богатых брата запали на меня, как будто я героиня романтического романа". Я насмешливо хмыкнула. "А потом, как будто я чувствую слишком много, так что я останавливаюсь и стараюсь вообще ничего не чувствовать".

"Я понимаю", — пробормотала Минка.

"Да, но, избегая своих настоящих чувств, ты отказываешь себе в том, чего действительно хочешь", — возразила Брук.

"Но в том-то и дело", — ответила я. "Я думала, что хочу Донована. Но теперь… Теперь я не знаю".

"Ты можешь передумать", — сказала Брук. "Позволь мне задать тебе вопрос: как Донован в качестве парня?"

Я заколебалась, не зная, что делать. "Что ты имеешь в виду?"

"Когда вы стали вместе, все было так, как ты себе представляла?" продолжала Брук.

"Ну… нет", — призналась я, когда правда стала яснее. "Но я знаю, что идеализирую вещи. Я не могу ожидать, что все будет так, как я хочу. Это было бы несправедливо по отношению к Доновану. Я имею в виду, это как Минка и Леви. Леви другой, и она принимает это. Она любит его за это. Донован… Донован такой же. Да. Он такой же".

"Ты говоришь так, будто убеждаешь себя", — сказала Брук.

"Если это так, то как Донован показывает тебе, что ему не все равно?" спросила Минка.

"Тем, что он со мной", — ответила я, в моем голосе прозвучал намек на оборонительные нотки.

И Минка, и Брук обменялись скептическими взглядами.

"Ну, — добавила я, чувствуя, как мои щеки вспыхивают от смущения, — ему не обязательно быть со мной".

"Ты так говоришь, будто он делает тебе огромное одолжение, находясь с тобой", — возразила Брук, ее тон был твердым. "Это чушь. Он должен хотеть быть с тобой. Он должен быть готов отгрызть себе левый орех, лишь бы быть с тобой. Как бы я ни не любила Кеннеди, этот парень был готов бросить свою карьеру в НХЛ ради Минки без гарантии, что она захочет быть с ним. Вот такие у меня теперь стандарты. Но вы должны спросить себя: Надежен ли он? Он всегда рядом с вами? Держит ли он тебя за руку или огрызается на людей за то, что они на тебя смотрят, как это делает Леви с Минкой? Делает ли он все возможное для тебя?"

Острая боль пронзила мою грудь. "Нет", — прошептала я, признание было болезненным. "Он… он никогда не делал ничего подобного".

"Вы когда-нибудь занимались сексом?" деликатно спросила Минка.

"Не… много. Может, два раза? Я думаю?" сказала я, стараясь говорить уверенно. "Но Донована это никогда не интересовало".

Брук посмотрела на меня ровным взглядом, который, казалось, видел меня насквозь. "Дай угадаю. Ты застала его в постели с другой девушкой, верно?"

"I…" Я почувствовала комок в горле, не в силах закончить предложение.

"Не осуждаю", — сказала Брук, но в ее словах чувствовалась реальность. "Но ни один парень не заинтересован в сексе. Просто звучит так, будто… он не был заинтересован в сексе с тобой".

Мое сердце снова сжалось, как будто я была губкой, и кто-то пытался выжать из меня все.

"А Адриан?" осторожно спросила Минка. "Адриан делает все возможное для тебя?"

Я слегка улыбнулась при этой мысли. "Когда он узнал о Доноване, он взял меня с собой в Target, чтобы купить новые украшения для Хэллоуина, потому что он знает, как сильно я люблю праздники", — сказала я. "И он иногда готовит для меня".

Брук наклонилась ко мне, заинтересовавшись. "А та драка на домашнем матче? Готова поспорить, что это как-то связано с тобой, да?"

Я отвела взгляд, воспоминания были все еще свежи и болезненны. "Донован сказал, что поцеловал меня, и тогда Адриан подрался", — пробормотала я.

Минка подняла брови. "Ну… Похоже, он тебе что-то показывает, Сиенна".

"Адриан так не теряет контроль над собой", — добавила Брук, ее тон был серьезным. "Никогда. А цель? Для Виндзора? Это очень важно".

Я пожевала губу; сомнения снова закрались в душу. "Но что, если Донован прав? Что, если Адриан делает все это только потому, что я была с Донованом, а не потому, что я ему действительно нужна?"

"В этом и заключается любовь, Сиенна", — сказала она. "Ты отдаешь себя, рискуешь всем, не уверен, что получишь что-то взамен. Но дело не в этом. Дело в самом риске. Дело в том, что ты любишь себя настолько, чтобы пойти на этот риск, потому что это то, чего ты хочешь, и ты заслуживаешь того, чтобы получить то, что ты хочешь".

"А что, если я не знаю, чего хочу?" спросил я.

"Это дерьмо", — прямо сказала Брук. "Мы все знаем, чего хотим. В глубине души знаем. И наша задача — принять то, чего мы хотим, иначе жизнь пройдет мимо нас. Так что, Сиенна, дело не в том, чего ты хочешь, потому что я думаю, что ты знаешь. А в том, стоит ли рисковать, чтобы добиваться этого".

20

Адриан

На следующий день мое тело болело при каждом движении, благодаря жестоким раундам в "Агонии". Каждый синяк и больная мышца напоминали о том, что я пытался сбежать, очистить свой разум с помощью сырого адреналина боя. Но даже когда я наслаждался онемением, пришедшим вместе с болью, мои мысли неустанно возвращались к Сиенне.

Я ненавидел пустоту в доме накануне вечером; тишина усиливала мое беспокойство. Не зная, что она здесь, даже в другой комнате, стены словно смыкались. Мне казалось, что я тону в огромном, гнетущем пространстве, а мои мысли крутились вокруг нее.

В школе я двигался по классам как призрак, моя обычная острота внимания притупилась до вялости. Лекции, дискуссии — все это казалось тривиальным, незначительным в грандиозной схеме моего хаотичного внутреннего мира. Сиенна занимала все мои мысли, ее благополучие — единственное, что имело значение. Я не мог найти в себе силы заботиться об академической строгости, которая когда-то определяла меня; мой разум был в другом месте, поглощенный беспокойством и болезненной потребностью знать, что она в безопасности.

Закончив последние занятия, я планировал вернуться домой, но остановился, пораженный внезапной мыслью. Сегодня у Сиенны было запланировано ледовое время для ее стипендиального проекта.

Может, ей все еще нужна помощь?

Даже если она не захочет со мной разговаривать, даже если она меня оттолкнет, я все равно смогу быть рядом, молча поддержать, помочь, чем смогу. Дело было не только в том, чтобы видеть ее, но и в том, чтобы присутствовать в ее мире, пусть даже на периферии, удерживая ту хрупкую связь, которая все еще связывала нас.

Когда я приехал на каток, холодный воздух обрушился на меня как стена. Я прислонился к барьеру, и мои глаза сразу же нашли Сиенну. Она стояла на льду, одинокая фигура на фоне огромного сверкающего пространства. В том, как она двигалась, была какая-то плавная грация, которая меня завораживала. Каждое ее скольжение и поворот свидетельствовали о ее самоотверженности, ее страсть к спорту проявлялась в каждом взмахе ее коньков.

Я завороженно наблюдал за тем, как она отрабатывает свои упражнения. Движения Сиенны были танцем, прекрасным сочетанием атлетизма и артистизма. Ее прыжки выполнялись с точностью, которая говорила о часах тренировок, а вращения были вихрем красок, от которого у меня на мгновение перехватило дыхание. И все же, несмотря на красоту ее выступления, мой опытный глаз не мог не заметить мелких недостатков, мельчайших деталей, которые, если их подтянуть, могли бы возвести ее программу в ранг совершенства.

Ее приземление после особенно сложного прыжка было немного неправильным, незначительный дисбаланс, который большинство не заметило бы, но для меня он был особенно заметен. Я мысленно рассчитал, какие корректировки ей нужны: небольшое изменение осанки, более твердая постановка плеч, которые сделают ее исполнение безупречным. Это была не критика, а признание ее таланта и желание, чтобы она достигла тех высот, на которые, как я знал, она способна.

Пока она продолжала, не замечая моего присутствия, я уловил ритм ее катания. В ее выступлении чувствовалась некая грубость, уязвимость, о которой она, возможно, и не подозревала.

Я не мог оторвать от нее глаз.

Ее взгляд метнулся ко мне, и я замер. Я ждал. Мне нужно было, чтобы она что?

Поговорит со мной?

Игнорировать меня?

Черт его знает.

Я просто не мог найти в себе силы пошевелиться, даже когда смотрел, как она добирается до двери и сходит со льда.

Между нами повисло неловкое молчание.

"Твой тройной аксель", — начал я, мой голос прорезал тишину. "Приземление должно быть более жестким. Ты немного теряешь контроль при сходе".

"Так вот зачем ты здесь? Чтобы сказать мне, что я делаю не так?" — спросила она с ноткой оборонительности в голосе.

"Нет", — быстро ответил я, мой голос стал мягче. "Я вспомнил, что у тебя есть проект".

Что-то в ее выражении изменилось, на лице появилась неуверенность. Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри меня нарастает разочарование.

Затем ее взгляд сфокусировался на моем лице. Зная ее, можно сказать, что она рассматривала порезы и синяки. "Что с тобой случилось?" — спросила она. "У тебя порезы на лице. Это из-за драки?"

Я отвернулся, не желая вдаваться в подробности Агонии. "Когда ты вернешься в дом?" спросил я, мой голос был более требовательным, чем я хотел.

Она заколебалась, прежде чем ответить: "Я не знаю".

В этот момент кто-то еще попытался уйти со льда, прервав нашу беседу.

Сиенна оглянулась на каток. "Мне пора возвращаться. У меня еще есть сорок минут", — сказала она неохотно. После небольшой паузы она добавила: "Мне нужно еще над чем-нибудь поработать?"

Сиенна снова повернулась ко льду.

"Во время вращений старайся… держать руки ровнее", — сказал я. Когда, черт возьми, я стал… неловким? "Это может помочь тебе с равновесием."

Я видел, как она обдумывает мои слова, в ее глазах мелькнуло созерцание. "Хорошо, я попробую", — ответила она.

Когда она скользила прочь, я смотрел ей вслед.

Я все еще не мог оторвать от нее глаз.

Черт, да я и не хотел.

Я пристально наблюдал за ней, мое сердце билось чуть быстрее. Она двигалась с новой сосредоточенностью, ее руки изящно вытягивались и выравнивались, когда она входила в последовательность вращений. Корректировка была едва заметной, но разница была ощутимой. Теперь ее вращения были более контролируемыми, а форма — более утонченной. Это было похоже на то, как оживает произведение искусства: каждое движение — мазок кисти, создающий захватывающий дух шедевр. То, как она приспосабливалась и принимала советы, превращая их в нечто уникальное, было просто завораживающим.

В катании Сиенны чувствовалась плавность, которая завораживала. Когда она выполняла каждый прыжок и вращение с небольшими поправками, ее выступление выходило на новый уровень элегантности. То, как ее тело двигалось по льду, полное грации и силы, привело меня в трепет. Именно такие моменты напомнили мне о красоте этого вида спорта, и в Сиенне эта красота нашла одно из своих лучших выражений. Наблюдая за ней, я чувствовал прилив гордости, хотя все это было ее.

Мое.

Это была моя девочка на льду.

Я не знаю, как долго я наблюдал за ней. Честно говоря, это не имело значения. Когда она отошла, я моргнул, словно очнувшись от сна. Ее глаза слегка расширились от удивления, когда она увидела, что я все еще нахожусь там, задерживаясь у края катка.

"Я хотел посмотреть", — сказал я, мой голос был низким, но искренним. "Это хорошо — действительно хорошо".

Улыбка тронула ее губы, и она произнесла тихое "Спасибо".

Я последовал за ней в раздевалку. То, что она не оттолкнула меня, было хорошим знаком. Теперь, когда она закончила, мне нужно было поговорить с ней, рассказать ей правду. Когда мы подошли к двери, я осторожно втащил ее в отдельную комнату, которую в основном использовали тренеры. Я закрыл за нами дверь, чтобы обеспечить наше уединение. Мое сердце бешено колотилось, когда я стоял перед ней, и слова, которые я так долго сдерживал, наконец-то готовы были вылиться наружу.

"Когда ты вернешься?" спросил я.

Сиенна вздохнула. "Адриан…"

"Все, что говорил Донован, было ложью", — сказал я ей. "Я всегда хотел тебя, Сиенна. Я видел тебя, действительно видел, так же, как ты видишь меня".

Ее глаза искали мои. "Тогда почему ты ничего не предпринял сначала?" — спросила она, ее голос едва превышал шепот.

"Потому что ты уже была по уши влюблена в Донована, моего брата. Я не собирался вмешиваться", — сказал я. И я не буду умолять тебя полюбить меня. Я не такая. Я не буду так себя принижать".

"Ты и твоя Виндзорская гордость", — огрызнулась она. "Не знаю, что между вами двумя, но я не собираюсь вставать между вами. Я для вас не просто трофей, за который можно драться".

Ее обвинение задело меня, но больше всего меня задела скрытая боль в ее голосе. "Ты думаешь, я вижу в тебе трофей?" спросил я.

"А что еще я должна думать?" — ответила она, ее разочарование было ощутимым. "Ты отказался признать, что хочешь меня только потому, что я была влюблена в твоего брата".

В ней вспыхнул гнев. "Ты никогда не была влюблена в Донована", — сказал я.

"Может, и не так, как я думала, но это все равно не давало тебе ничего сказать", — возразила она, пронзая меня взглядом. "Вы оба считаете себя выше другого, но на самом деле вы основываете свои действия на другом. Может быть, ты действительно хотел меня первым, но я готова поспорить, что ты хотел меня еще больше, зная, что я у него есть. Зная, что он может прикасаться ко мне, целовать меня, делать со мной другие вещи так, как ты не можешь".

"Прекрати", — резко сказала я, в моем голосе прозвучало предостережение. Я чувствовал, как нарастает напряжение, как буря готова разразиться.

Слова Сиенны были насмешкой, в них звучала обида. "Это потому, что ты хотел меня, Адриан?" — надавила она. "Или ты просто хотел меня первым? Можешь ли ты вообще смотреть на меня, зная, что я сделала с твоим братом?"

Я почувствовал прилив разочарования. "То, что ты сделала с Донованом, не имеет никакого значения", — твердо заявил я, не оставляя места для споров. "Донован не имеет значения. Ты моя, Сиенна. Это все. Я не буду спорить об этом и не позволю тебе снова вспоминать Донована и вашу историю". Я стиснула зубы, и слова полились наружу, сырые и нефильтрованные. "Ты должна понять, что всегда принадлежала мне".

Ее ответ был незамедлительным и вызывающим. "Нет, не принадлежала. Я не принадлежу ни одному из вас".

Я не думал. Я набросился на нее. Мой поцелуй был голодным, отчаянным, физическим проявлением всего, что я чувствовал, всего, что я сдерживал.

Больше нет.

Я больше не собирался сдерживаться.

Только не с ней.

Сиенна попыталась оттолкнуть меня, но я крепко держал ее, обхватив руками ее талию. Наши губы двигались вместе в безумии сдерживаемого желания и невысказанных слов. Ее вкус, мягкость ее рта, прижатого к моему, пронеслись по моим венам электрическим разрядом. Этот поцелуй говорил о многом, он передавал всю тоску и страсть, которую мы слишком долго подавляли.

Когда наши тела слились воедино, я почувствовал, как напряжение между нами исчезает. Сопротивление Сиенны исчезло, сменившись ответным голодом, который совпал с моим собственным. Наши дыхания смешались, и мы целовались с такой страстью, что оба задыхались.

Я отодвинулся, прижимая ее к холодной, ледяной стене тренерской раздевалки. Мои руки впились в ее талию, костяшки пальцев горели от травм, полученных за последние пару ночей. Но мне было все равно.

Когда она прижалась спиной к стене, я оторвал свои губы от ее рта и провел ими по ее горлу.

Я чувствовал, как она дрожит подо мной, как холод стены противостоит жару наших тел. Мое желание обладать ею было слишком сильным, чтобы сдерживаться.

Когда мои губы спустились к ее шее, она тихонько застонала, а ее руки обхватили мой затылок, притягивая меня ближе. Ее возбуждение было таким же пьянящим, как и ее катание, и я не мог больше сопротивляться. Я нежно пососал место под ее ухом, услышав тихий вздох, который она издала в ответ.

Затем, без предупреждения, я закружил ее, мои руки по-прежнему обхватывали ее талию, когда она стояла лицом к стене. Я чувствовал жар ее тела сквозь тонкие леггинсы, и мое сердце колотилось в груди. Я не знал, что на меня нашло, но я знал, что хочу ее сейчас как никогда.

"Я нехороший человек", — сказал я, тяжело дыша. "Я не перестану хотеть тебя. Даже если ты будешь счастливее с кем-то другим, я буду преследовать тебя. Я буду преследовать тебя до тех пор, пока ты не поймешь, что ты моя". Я наклонился, прижавшись грудью к ее спине. "И в глубине души ты знаешь, что это правда".

Мой член был твердым, прижимался к изгибу ее попки, требуя ее внимания.

"Я не понимаю, о чем ты говоришь", — сказала она. Ее слова прозвучали бы сильнее, если бы она не дрожала, когда говорила.

Она выглядела чертовски красивой на фоне стены, ее волосы непокорными волнами рассыпались по плечам. Я мог видеть след, который оставил на ее коже, и мой член дернулся при виде этого. Фиолетовый — серо-фиолетовый. Мой новый любимый цвет, особенно на ней.

Я бы сделал ей их побольше, везде. По всему ее телу. Отметив ее как свою.

Я захихикал, уткнувшись лицом в ее шею. "Я покажу тебе", — сказал я. "Я покажу тебе, и тогда ты поймешь. Ты поймешь, что ты моя. Но когда ты будешь у меня, пути назад не будет. Я убью любого, кто попытается отнять тебя у меня. Особенно своего родного брата".

21

Сиенна

Я знала, что мне следует быть осторожнее со словами Адриана. Он буквально угрожал Доновану, если Донован попытается отнять меня у него. Отчасти я ему не верила. Донован был младшим братом Адриана. Он ни за что бы так не поступил, даже если у них были проблемы.

Другая часть меня…

Другая часть меня схватила лицо Адриана и притянула его к себе для очередного страстного поцелуя. В его словах было что-то территориальное, первобытное, и хотя логически я понимала, что должна бежать… Я не могла не бежать прямо к Адриану, а не прочь от него.

Этот поцелуй не был сладким. Он не был осторожным или нерешительным. Он был быстрым, жестким и голодным.

Словно все годы невысказанных чувств, обид и чего-то еще вылились в этот единственный акт. Наши языки боролись и танцевали, наши сердца бились синхронно, подпитываемые адреналином опасности.

Адриан крепче сжал мою талию, когда я ответила на его поцелуй, полностью поглощенная сырыми эмоциями, которые выплескивались из него. Я знала, что должна бояться, но чувствовала себя неуязвимой, окутанной интенсивностью момента.

Его губы были настоятельными и требовательными, как огонь, который грозил поглотить все на своем пути. Я чувствовала, как через этот поцелуй в меня вливаются его эмоции, как будто он пытался присвоить меня себе.

Он прижался ко мне, и я почувствовала, как сильно он хочет меня. Его член прижался к моему бедру, и, хотя мои щеки пылали от этой мысли, я не могла не задаться вопросом, каково это — иметь его внутри себя.

В голове промелькнуло воспоминание о той ночи, когда я застала его трахающимся с той девушкой, о том, как напряглись его мышцы, как пульсировали эти мышцы каждый раз, когда он входил в нее. Мой клитор запульсировал от трения леггинсов о мое ядро.

Я хотела знать.

Я хотела этого ощущения.

При мысли о том, что должно произойти, по позвоночнику пробежала дрожь. Сердце колотилось в груди, и я без сомнения знала, что нахожусь в опасности, но не могла противиться влечению этой дикой, необузданной стороны Адриана. Я сжимала бедра, отчаянно желая облегчения, и каждый раз, когда наши губы встречались, это было похоже на маленький взрыв желания, пронизывающий меня насквозь.

Его губы скользнули по моему горлу, впиваясь в кожу и посасывая ее.

С моих губ сорвался стон, в котором смешались удовольствие и страх. Доминирование Адриана опьяняло, и я жаждала его внимания, его прикосновений.

Мы продолжали целоваться, оба тяжело дышали и дрожали. Наши тела сплелись, руки блуждали по плоти друг друга в поисках того идеального места, которое сделает все правильно.

Рука Адриана поднялась по моей талии, и я почувствовала жар, исходящий от его кожи, когда она соприкоснулась с моей. Он обхватил мою грудь, нежно сжимая ее через рубашку, и прошептал мое имя, его голос был низким и соблазнительным. Я снова задрожала, на этот раз от чистого предвкушения.

Мы отстранились друг от друга, дыхание стало прерывистым. Адриан смотрел в мои глаза, его глаза были наполнены голодом, которого я никогда раньше не видела. Он снова наклонился ко мне, и на этот раз его губы встретились с моими с такой яростью, что я ахнула. Словно все, что копилось в нем годами, наконец вырвалось наружу, и я стала единственным выходом.

Я не протестовала, не пыталась остановить его. Вместо этого я с не меньшим рвением встретила его поцелуй, мои руки исследовали каждый сантиметр его тела, а мы продолжали жадно целоваться. Казалось, что мы оба находимся на грани, на грани страсти и одержимости, желания и опасности.

"Ты моя", — прошептал он, его голос был низким и властным.

Я хотела возразить, но правда заключалась в том, что я так долго хотела его. Мысль о том, чтобы поддаться этому желанию, испытать всю остроту его страсти, была почти непреодолимой.

Руки Адриана блуждали по моему телу, исследуя каждый сантиметр моей кожи, и я издала легкий стон, когда его пальцы коснулись моей груди. Он снова поцеловал меня, глубже и страстнее, чем прежде, его язык исследовал мой рот, пробуя меня на вкус, овладевая мной.

Внезапно мы оба остановились и посмотрели друг другу в глаза. Напряжение момента достигло предела, и я понял, что мы вот-вот пересечем черту, которая изменит все. Но в тот момент я поняла, что меня не волнуют ни опасность, ни последствия. Все, на чем я могла сосредоточиться, — это на жгучем желании, которое проникало в меня, на потребности почувствовать его внутри себя, быть востребованной им.

Словно прочитав мои мысли, Адриан придвинулся ближе, и его губы снова впились в мои. Мои руки блуждали по его телу, отыскивая твердый, мускулистый каркас, который так долго преследовал мои мечты. Я чувствовала, как его сердце колотится в груди в том же ритме, что и мое. Как будто мы были двумя половинками одного целого, предназначенного для того, чтобы быть вместе.

Я почувствовала внезапную срочность, отчаяние, которое было почти непреодолимым. Он был нужен мне сейчас, как никогда. Мне было все равно, что мы находимся в раздевалке "Ящика Пандоры". Адриан запер ее, и никто не мог войти.

Он был нужен мне.

Я хотела его.

И я слишком долго отказывала себе в этом, чтобы отказывать сейчас.

Заглянув в глаза Адриана, я увидела сырую, первобытную потребность, которая двигала нами обоими. Желание обладать, доминировать и быть одержимым разрывало нас на части, но и сближало так, как я еще никогда не испытывала.

Он проследил изгиб моего горла, а затем провел длинными изящными пальцами по ключицам. Его прикосновения были легкими, благоговейными. Это было более значимо, чем когда его хватка была жесткой и требовательной.

Его пальцы скользнули под рубашку и сорвали ее с меня, отбросив куда-то за спину. Моя кожа задрожала на холодном воздухе, но руки Адриана снова оказались на мне, и мне вдруг стало тепло.

Горячо.

Пока руки Адриана продолжали исследовать меня, я почувствовала, как меня захлестывает волна желания. Вселенная словно сговорилась свести нас вместе, чтобы доказать мне, что он нужен мне больше, чем я могла себе представить.

Его прикосновения наэлектризовывали, и я тихонько застонала, когда он нежно обхватил мою грудь. "Ты такая красивая", — прошептал он, его голос был низким и хриплым.

Я закрыла глаза и склонилась к его прикосновениям, чувствуя, как он проводит пальцами по изгибу моей груди, кончиком пальца касаясь соска. Это было восхитительно, и от этого я хотела его еще больше.

Его пальцы прошлись по моей грудной клетке, по линии бюстгальтера, а затем скользнули под ткань и обхватили мою грудь. Я почувствовала, как мой сосок затвердел под его прикосновением, и тихо застонала, выгнув тело навстречу ему в ответ.

Он притянул меня к себе, и его губы нашли мои в страстном поцелуе. Его язык танцевал с моим, исследуя и пробуя на вкус каждый дюйм моего рта. Я чувствовала, как он прижимается ко мне, как его член твердеет и пульсирует.

Я обхватила его руками, чувствуя, как напрягаются его мышцы под моими прикосновениями. Его руки обхватили мои бедра, притягивая меня ближе к себе, от его тела исходило тепло.

Он снял с меня лифчик, и мои соски почему-то затвердели еще больше, почти болезненно. Адриан обхватил один из них рукой, затем наклонил голову и взял другой в рот. Мои пальцы скользнули в его волосы и сжались, когда его язык зашевелился на мраморной вершине.

Я громко застонала, мое тело выгнулось навстречу ему, а нервы затрепетали от удовольствия. Его язык кружился вокруг моего соска, вызывая во мне все больше и больше желания, пока я не почувствовала, что вот-вот сгорю.

Затем он перешел к другой груди, повторив ту же изысканную пытку, что и раньше. Я прижалась грудью к его лицу, желая продолжения этого ритуала, который медленно сводил меня с ума от потребности.

"Блядь", — выдохнула я.

Он застонал, его губы все еще прижимались к моему соску, вызывая во мне такое наслаждение, какого никто не испытывал раньше.

Затем его губы двинулись вниз по моему животу, его язык погрузился в мой пупок, вызывая дрожь удовольствия. Я затаила дыхание, когда он провел языком по поясу моих леггинсов, его пальцы зацепили ткань и потянули ее вниз по моим бедрам.

Когда он медленно спустил их, я почувствовала прохладный воздух на своей коже, что вызвало во мне прилив возбуждения. Он на мгновение приостановился, положив руки мне на бедра, его глаза смотрели на меня с почти нестерпимым желанием.

"Ты уверена?" — спросил он, его голос был наполнен одновременно тоской и беспокойством.

Я посмотрела в его глаза и увидела тот же голод, что горел во мне. Я знала, что теперь пути назад нет.

Я не мог больше отрицать этого. Неправильно или правильно, последствия или нет — мне было все равно. Я хотела Эдриана. Даже больше, чем Донована. И я не могла понять, почему так долго отрицала это.

"Да", — прошептала я, мой голос едва превышал рокот.

Он еще раз поднял на меня глаза, а затем вернулся к своему занятию. Его губы коснулись внутренней поверхности моего бедра, и я задрожала от предвкушения. Он помог мне выйти из них, полностью обнажив мои ноги для прохладного воздуха.

Его руки потянулись вверх и раздвинули мои ноги, открывая все то, чего он так долго жаждал. Я прикусила губу, стараясь не застонать вслух, когда его дыхание омыло меня.

Его язык прочертил дорожку от внутренней стороны бедра до моего самого чувствительного места. У меня перехватило дыхание, когда он начал пробовать, его язык погружался внутрь меня в ритме, который был одновременно нежным и настойчивым.

Я вскрикнула, схватившись руками за его затылок, и прижалась к нему. Его имя постоянно повторялось на моих губах. Я не смогла бы остановить его, даже если бы попыталась.

Его губы встретились с моими, и я почувствовала жар его рта, влажность его языка, когда он поцеловал меня. Я тихонько застонала, мои руки обхватили его волосы, ощущая локоны между пальцами. Я выгнула спину, удовольствие нарастало во мне, желание было почти невыносимым.

Его пальцы скользили внутри меня, его прикосновения были такими знакомыми, что мне казалось, будто это должно было случиться. Он знал, как прикоснуться ко мне, как двигаться, как заставить меня почувствовать то, о чем я даже не подозревала.

Его пальцы гладили меня, его прикосновения были электрическими, и я задыхалась, мое тело дрожало от потребности в нем.

Адриан увеличил темп, его пальцы двигались быстрее, а язык проникал между моих складок, доводя меня до дикого наслаждения. Мое тело пылало, и мне казалось, что я вот-вот взорвусь.

"Блядь", — прошептала я, мой голос охрип от желания.

Я громко застонала, мое тело выгнулось навстречу ему, одна рука сжимала ткань его рубашки, а другая вцепилась в его волосы, когда я почувствовала, как волны удовольствия захлестывают меня.

Я чувствовала, как приближаюсь к нему, как внутри меня нарастает напряжение, как желание течет по моим венам. Я знала, что это конец, что я вот-вот отпущу его, и ничто не сможет меня остановить.

"Я сейчас кончу", — задыхаясь, проговорила я, едва слышно стуча сердцем.

Адриан не пропустил ни одного удара. Он продолжал наступать, его язык проникал все глубже, пальцы гладили все сильнее, пока я не закричала от неистового наслаждения, проникающего в меня.

"Черт, Адриан", — простонала я.

Мои бедра бились об него, тело сотрясалось от силы оргазма, прорвавшегося сквозь меня. Адриан прижал меня к себе, его рука обвилась вокруг моей талии, а другая продолжала входить и выходить из меня, его губы все еще были прижаты к моей сердцевине.

Я чувствовала себя так, словно мое тело пылало, удовольствие нарастало и нарастало, пока не стало почти невыносимым.

А потом, в этот момент полного блаженства, я почувствовала что-то еще. Волна облегчения, волна принятия, волна любви. Как будто все эмоции, в которых я так долго себе отказывала, вернулись в тот миг.

Адриан притянул меня к себе, его губы нашли мои в страстном поцелуе. Я чувствовала вкус себя на его языке, остатки того, что мы только что разделили. Это было грубо, первобытно и эротично.

Его руки снова исследовали меня, его пальцы прослеживали изгиб моей талии, линию живота, выпуклость груди. Я хныкала ему в губы, мое тело отвечало на его прикосновения, которые были одновременно и новыми, и знакомыми.

Его руки опустились ниже, обхватив мою попку, и он притянул меня ближе к себе.

Губы Адриана снова прильнули ко мне, на этот раз прочертив дорожку по моей шее, ключицам и груди. Его руки были повсюду, исследуя каждый сантиметр моего тела. Я чувствовала, как внутри меня снова нарастает желание.

Его губы добрались до моих грудей, и я выгнула спину, предлагая их ему. Он взял их в рот и провел языком по моим соскам, словно уже знал меня лучше, чем хоккейную шайбу. Я обхватила его голову руками, притягивая ближе, желая почувствовать его губы на себе.

"Так чертовски декадентски", — пробормотал он. "Все, что связано с тобой, — сплошное блаженство".

"Пожалуйста, Адриан". Я не знала, почему я умоляю, но я умоляла.

"Как ты на вкус?" — спросил он.

Он снова поцеловал меня, проникая языком в мой рот. Я закрыла глаза и прижалась к его щекам, чтобы ощутить на них весь мой вкус.

Еще через мгновение он оторвался от меня, глаза потемнели, темнее, чем я когда-либо видела их раньше.

"Скажи мне", — потребовал он, его голос напрягся. "Скажи мне, чего ты хочешь от меня, Сиенна. Чего бы ты ни захотела, я дам тебе это. Но знай, если мы сделаем это, ты будешь моей. И точка. Ты ничего не изменишь. Ты принадлежишь мне. Ты этого хочешь? Ты можешь с этим жить?"

У меня перехватило дыхание. Я знала, что это не ложное предупреждение; он говорил серьезно. Он давал мне выход. Ему было тяжело, но он был готов это сделать.

Ради меня.

Мое сердце затрепетало при этой мысли.

"Пожалуйста, Адриан", — повторила я. "Трахни меня".

"Fuck me."

22

Адриан

"Пожалуйста, Адриан", — сказала она. "Трахни меня".

Мои глаза распахнулись. Я почувствовал, как они расширились, когда я взял ее в рот. Ее прекрасное тело, полностью обнаженное передо мной, ее соки все еще блестели на моем лице.

Я не думал, что правильно ее понял.

Я не думал, что она хотела этого.

Но она хотела.

Ее пальцы нащупали край моей рубашки и стянули ее, после чего она оказалась на моей голове.

Ее глаза расширились при виде моего торса, и какое-то время она только и делала, что исследовала контуры моего тела. Все, к чему она прикасалась, словно поглощалось ею. Я уже горел, но ее прикосновения только разжигали пламя. Она провела руками по моей груди и животу, оставляя за собой жаркий след. Жар между нами был ощутимым, и я видел, как желание отражалось в ее глазах. Она больше не могла отрицать это. Это было по-настоящему.

Мы придвинулись ближе, наши тела слились друг с другом, как будто нам было суждено быть вместе в этот момент. Я обнял ее лицо, ощущая под пальцами мягкость ее кожи. Ее щеки раскраснелись, и я знал, что она тоже это чувствует. Я наклонился и поцеловал ее, наши губы встретились с такой страстью, что у нас перехватило дыхание.

Я слегка отстранился, и мои глаза искали в ее глазах хоть какие-то признаки сомнений или колебаний.

Их не было. Она была полностью со мной. Я хотел ее больше всего на свете и знал, что это наш момент.

Она потянулась к моим брюкам и расстегнула верхнюю пуговицу на джинсах. Медленно потянув вниз молнию, она спустила джинсы по бедрам и ногам. Она не спешила. Казалось, не имело значения, что мы находимся в раздевалке. Хотя никто не мог войти, я думал, что ее больше волнует подобное.

Очевидно, нет.

Она опустилась на колени, помогая мне снять каждую штанину.

Черт, как она выглядела на коленях…

У меня уже текло.

Когда она закончила, то повернулась ко мне лицом, глаза ее расширились и наполнились желанием.

Потребностью.

Она вернулась к моим трусам-боксеркам и потянула их вниз. Как только мой член выскочил наружу, она приникла ртом к его кончику, заставив меня удивленно зашипеть.

Ее губы обхватили меня, и я почувствовал, как ее язык закрутился вокруг моей головки, когда она взяла меня в рот еще глубже. Я потянулся вниз, схватил ее за затылок и притянул ближе, мои бедра инстинктивно покачивались, когда она доставляла мне удовольствие. Меня словно пронзило электрическим током, и я понял, что не смогу долго сдерживаться.

Мои руки блуждали по ее телу, ее кожа была теплой и гладкой под моими прикосновениями. Я не мог устоять перед желанием потрогать ее грудь, взял ее в руки и слегка сжал. Ее соски затвердели под моими пальцами, и я увидел удовольствие в ее глазах. Она застонала, обхватив меня, и я понял, что это то, чего она хотела, то, что ей было нужно.

Я оторвался от нее, умоляюще глядя ей в глаза. "Черт, Сиенна, мне нужно быть внутри тебя".

Ее взгляд остановился на мне, зеленые глаза потемнели от желания. Она кивнула, ее губы разошлись, когда она прошептала: "Да".

Я схватил ее за руку, рывком поднял и прижал спиной к стене. Мои руки нашли ее талию, и я приподнял ее. Она обхватила меня ногами за талию, заставляя мой член задыхаться от ее тепла, от ее слизкого жара.

Я прижался к ней, наши тела слились воедино, словно мы были одним целым. Ее дыхание было неровным, и я чувствовал, как ее сердце колотится о мою грудь. Ее ногти впились в мою спину, и я почувствовал, как ее губы прижались к моей шее, умоляя о большем.

С этими словами я погрузился в нее, и ее тепло окутало меня. Мы стонали синхронно, наши тела двигались в полной гармонии. Ее ногти впивались в мою спину, оставляя небольшие царапины, которые только усиливали удовольствие.

Она чувствовала себя идеально, насыщая мой член всем, чего он хотел. В этот момент все остальное исчезло. Мы были только вдвоем, потерянные в желании друг друга, поглощенные страстью, которая пылала между нами.

Я двигал бедрами, насаживаясь на нее с пылом, который подстегивал нас, наши тела двигались синхронно, как два танцора в муках страстного танго. Она отвечала на каждый толчок, ее бедра поднимались навстречу моим, и я знал, что она так же захвачена моментом, как и я.

Мои руки блуждали по ее телу, мои пальцы скользили по ее коже, словно я запоминал каждый ее дюйм. Она была прекрасна, ее кожа теплая и мягкая, ее изгибы идеальны, и я знал, что хочу ее больше всего на свете.

Наслаждение было непреодолимым, огонь горел внутри нас, разжигаемый каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым толчком. Это не было похоже ни на что, что я когда-либо испытывал раньше. Мы потерялись в дымке сырого, первобытного желания, и я знал, что это будет ночь, которая изменит все.

Продолжая входить в нее, я чувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг меня, втягивая меня в себя все глубже и глубже, втягивая с мощной силой. Ее дыхание было неровным, ее крики удовольствия смешивались с моими. Казалось, мы были единственными двумя людьми в мире, наши тела были заперты вместе, наши души переплелись.

Мне нравилось слышать ее. Мне нравилось осознавать, что я заставляю ее звучать именно так — страстно, отчаянно и умоляюще.

Она была такой мокрой, ее соки липли ко мне, и я чувствовал, как обволакиваю ее. Каждый толчок встречался вздохом, криком, стоном. Я потерялся в ритме, в страсти, в красоте этого момента.

"Адриан, пожалуйста", — задыхалась она, ее глаза расширились и остекленели от вожделения. "Трахни меня сильнее".

Я повиновался, высвобождая первобытную потребность вернуть ее себе, овладеть ею полностью. Каждый толчок был вызван неутолимым голодом, и наши тела сталкивались с такой силой, что, казалось, сотрясали комнату.

Ее ногти все глубже вонзались в мою плоть, боль обжигала ее. Но мне было все равно. Я жаждал этого, лишь бы это исходило от нее.

Я чувствовал, как внутри меня нарастает напряжение, ощущения становились все более интенсивными с каждой секундой. Моя кульминация была близка, я чувствовал это и знал, что потеряю себя в ней. Я чувствовал, как напрягается и ее тело, и понимал, что мы оба находимся на пороге чего-то невероятного.

Я хотел кончить в нее. Я хотел наполнить ее так, чтобы она текла несколько дней. Я хотел видеть следы от меня на ее бедрах, в ее нижнем белье. Я хотел, чтобы она помнила, что принадлежит мне, и всегда будет принадлежать мне, и никому другому.

И тут, когда напряжение достигло пика, я почувствовал это. Я был готов взорваться. Я чувствовал, как мой член пульсирует внутри нее, а ее стенки сжимаются вокруг меня. Это было слишком. Я не мог больше терпеть.

"Сиенна, — сказал я сдавленно, — о, блядь, Сиенна. Кончи для меня, детка. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на мой член".

И тут, так же внезапно, как нарастало напряжение, оно спало. Я почувствовал, как ее мышцы сокращаются вокруг меня, ее стенки сжимаются и разжимаются, высасывая из меня каждую унцию удовольствия. Ощущения были ошеломляющими, и я понимал, что нахожусь на грани, ожидая, когда она потянет меня за собой.

"Вот так, детка", — прорычал я, мой голос был грубым от желания. "Кончи для меня, Сиенна".

Должно быть, она услышала отчаяние в моем голосе, потому что, похоже, точно знала, что мне от нее нужно. Ее стенки сжимались вокруг меня, а затем разжимались, снова и снова. Она словно пыталась втянуть меня в себя еще глубже, чтобы почувствовать каждую частичку меня внутри себя.

Я больше не мог сдерживаться. Я был на грани. Мне нужна была разрядка. Мне нужна была она. Мое тело содрогалось. Я собирался выпустить все, что было внутри меня. Я вошел в нее еще глубже, застонав от удовольствия. Я чувствовал все это. Жар. Страсть. Интенсивность момента.

Мой член дергался. Я чувствовал, как напрягаются мои яйца.

"О, блядь!" простонал я, мой голос охрип от вожделения.

Мое тело содрогалось. Я чувствовал все это. Наслаждение. Силу. Непревзойденную интенсивность.

"Адриан", — вздохнула она. "О, Адриан, пожалуйста".

Я взорвался внутри нее. Мой член дергался и пульсировал, когда мое семя заполняло ее, а пальцы на ногах, блядь, загибались. Такого еще никогда не было. Я чувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг меня, высасывая меня досуха.

Я не мог сдерживаться. Я выкрикнул ее имя, и мой голос эхом отразился от стен комнаты. Она была прекрасна. Она была всем. Она была всем, чего я когда-либо хотел.

По моему телу словно пробежал электрический ток. Каждый мускул был напряжен, каждый нерв горел. Мне казалось, что я лечу, взмывая все выше и выше, пока не осталось ничего, кроме чистого, необработанного удовольствия от того, что я внутри нее.

Когда мой оргазм начал стихать, я почувствовал, как ее тело прижалось к моему, ее руки обхватили меня, ее губы встретились с моими в страстном поцелуе. На мгновение мы замерли, переводя дыхание, наши сердца все еще колотились от последствий нашего интенсивного занятия любовью.

Я слегка отстранился, заглянув в ее глаза. Они все еще были полны вожделения, но в них было и что-то еще — что-то более глубокое, что-то более значимое. Я понял, что речь идет не только о физической связи между нами. Здесь происходило что-то настоящее.

Я смягчился, выскользнув из ее тепла. Медленно я опустил ее обратно на пол. Я знал, что она не сможет встать самостоятельно, поэтому держал руки на ее талии, давая ей необходимую поддержку, пока ее ноги не окрепнут.

Из нее уже вытекала моя сперма, и первым моим побуждением было протянуть руку между ее ног и удержать ее там… но я воздержался. Между нами уже столько всего произошло. Я не хотел спугнуть ее.

Я прижался губами к ее лбу и провел пальцами по ее волосам.

"Я буду заботиться о тебе", — прошептал я. "Теперь ты моя. Ты вся моя. Я буду заботиться о тебе".

Я не знаю, сколько времени мы там пролежали, но могу сказать, что ей стало холодно. Она прижалась ко мне, ее тело покрылось мурашками.

Я отстранился от нее, только чтобы помочь ей одеться. Я не останавливался до тех пор, пока она не надела все предметы одежды, даже носки, а затем сделал то же самое с собой.

Я схватил ее за руку. Я не мог перестать прикасаться к ней. И не перестану, если только она не попросит меня об этом, но даже тогда я не думаю, что смогу остановиться.

Я придержал для нее дверь, когда мы выходили из раздевалки. К счастью, в коридоре никого не было. Я был уверен, что стоит только взглянуть на Сиенну с ее дикими волосами и раскрасневшимся лицом, и все узнают, что произошло.

Черт.

Часть меня хотела этого, хотела, чтобы все знали.

Она была моей.

Мы вышли с катка и пошли через кампус к месту, где была припаркована моя машина. Я открыл перед ней дверь, и она проскользнула внутрь, а я пересел на водительское место и сел в машину. Она прислонилась головой к подголовнику, и, когда я завел машину, я услышал ее ровное дыхание.

Она заснула.

Поездка обратно в таунхаус прошла в тишине, слышалось только тихое гудение двигателя и редкий шепот шин на дороге. Сиенна дышала ровно и спокойно. Напряжение, охватившее ее ранее, словно растворилось во сне, и в тусклом свете машины она выглядела умиротворенной, почти бесплотной. Я украдкой бросал на нее взгляды, каждый из которых длился чуть дольше предыдущего. В ее чертах была простота, уязвимость, которую она редко демонстрировала в бодрствующем состоянии. Именно в такие незащищенные моменты она привлекала меня еще больше, если это было возможно.

Пока я вел машину, в моей голове прокручивались события этого дня, эмоции, сказанные и невысказанные слова. Однако в тишине машины, когда рядом со мной была Сиенна, все воспринималось иначе, как-то мягче. Уличные фонари отбрасывали на ее лицо переменчивые узоры, подчеркивая ее тонкие черты, нежный изгиб губ, мягкий трепет ресниц. Я запоминал каждую деталь, впечатывая в память этот момент, когда она была близко, но так далеко в своих мечтах.

Время от времени ее брови слегка нахмуривались, словно в ответ на сон, и мне становилось интересно, что же ей снится. Успокаивается ли она или ее разум так же неспокоен, как и мой? Желание протянуть руку, чтобы разгладить складку между ее бровями, было почти непреодолимым, но я сдержался, не желая ее беспокоить. Вместо этого я сосредоточился на дороге, позволяя ровному ритму движения успокаивать бурю внутри меня.

Когда мы подъехали к таунхаусу, я почувствовал нежелание заканчивать поездку. Мысль о том, что придется разбудить Сиенну, нарушить спокойствие, которое даровал ей сон, была нежелательной. И все же, въезжая на подъездную дорожку, я понимал, что этот момент не может длиться вечно. Я выключил двигатель, и внезапно наступившая тишина показалась мне тяжелой. Какое-то время я сидел и смотрел на нее, как она спит, разрываясь между желанием дать ей отдохнуть и необходимостью разбудить ее. В конце концов, мягкое свечение огней таунхауса решило все за меня, ознаменовав конец нашей короткой, тихой интермедии.

Я тихо вышел из машины, прохладный ночной воздух резко контрастировал с теплом внутри. Закрыв дверь с тихим щелчком, я подошел к Сиенне. Понаблюдав за ней мгновение, я в последний раз вгляделся в ее умиротворенное выражение лица, прежде чем осторожно открыть дверь. Мягкий шорох движения и прохлада ночного воздуха пробудили ее ото сна. Осторожно потянувшись, я просунул руки под нее и поднял ее с легкостью, которая не соответствовала тому, что творилось у меня внутри. Ее голова прильнула к моей груди, идеально прижимаясь к ней, словно так и должно было быть.

Глаза Сиенны открылись, ее взгляд был расфокусирован и тяжел от сна. "Где мы?" — спросила она сонным шепотом, ее голос был густым от остатков сна.

Я почувствовал, как она прижалась ко мне, когда я нес ее на руках. Ночь вокруг нас была тихой, мир, казалось, остановился, словно даря нам этот момент спокойствия. Знакомый дом вырисовывался перед нами, его присутствие одновременно успокаивало и пугало, напоминая о реальности, в которую мы вернулись. Но в этот момент, когда Сиенна была в моих объятиях, все остальное становилось незначительным.

"Мы дома".

23

Сиенна

В комнате Адриана витал запах китайской еды, странно успокаивающий аромат, который смешивался с нотками его одеколона. Мы сидели на полу, скрестив ноги, с тарелками на коленях, и в уютном молчании разделяли трапезу. Время от времени наши взгляды встречались, и это говорило больше, чем могли бы сказать слова. Между нами была какая-то легкость, фамильярность, которая не соответствовала сложности наших отношений. Откусив кусочек немного жесткой лапши, я не могла не улыбнуться. Этот простой момент казался мне более интимным, чем любой грандиозный жест.

Когда мы закончили есть, Адриан убрал тарелки, а когда вернулся, в его взгляде появилась явная энергия. Словно невысказанные слова и подавленные желания прошлого всплыли на поверхность, создавая напряжение, которое одновременно волновало и пугало. Он потянулся ко мне, его прикосновение было нежным и в то же время наполненным тоской, которая отражала мою собственную. Когда мы снова занимались любовью, все было не так, как раньше: нежно, исследовательски и медленно.

Лежа с ним после этого, я ощутила чувство завершенности, которого никогда не знала. Мягкость его простыней, тепло его тела рядом с моим, ровный ритм его дыхания — все это слилось в чувство полного удовлетворения. Я была там, где хотела быть, и с тем, с кем хотела быть. Сомнения и страхи, мучившие меня, казались пустяками перед лицом всепоглощающей правильности этого момента.

Когда меня сморил сон, я прижалась к Адриану, положив голову ему на грудь. Я чувствовала ровный стук его сердца, который напоминал о его присутствии и о том, что мы реальны. Его рука обхватила меня, притягивая еще ближе, и в этих объятиях я чувствовала себя в безопасности, лелеемой, любимой. Это был разительный контраст с одиночеством, которое часто охватывало меня, одиночеством, которое я до сих пор не осознавала в полной мере.

Засыпая, я поняла, что это все, чего я когда-либо хотела, — не великие романтические жесты или сказочные концовки, а тихая, искренняя связь. Это чувство, что меня понимают, принимают и ценят. С Адрианом рядом я позволила себе уснуть и помечтать о будущем, в котором это чувство принадлежности будет не просто мимолетным моментом, а постоянным, определяющим аспектом моей жизни.

На следующее утро меня разбудило мягкое прикосновение губ Адриана к моим. Мягкость губ пробудила меня ото сна, и улыбка заиграла на моих губах еще до того, как я открыла глаза. Адриан смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах была такая нежность, что у меня замирало сердце. Ранний утренний свет проникал сквозь занавески, отбрасывая теплый отблеск на его лицо, подчеркивая его красивые черты.

Мир вокруг нас словно растворился, оставив только нас двоих в пузыре спокойствия. Поцелуи Адриана были легкими, как прикосновение крыльев бабочки, и прокладывали дорожку от моих губ к изгибу челюсти, вниз по впадине горла. Каждая ласка была наполнена обожанием и жаждой большего, разжигая во мне огонь, который разгорался все ярче с каждым мгновением.

Пока его губы продолжали свое путешествие, исследуя каждый сантиметр моей обнаженной кожи, я восхищалась нашей близостью. Между нами существовало негласное взаимопонимание, глубокая связь, выходящая за рамки физической сферы. Он словно знал, как разгадать самые глубокие слои моей души, переплетая наши желания и уязвимые места в танце, старом как само время.

Его руки прочерчивали узоры по моим бокам, оставляя за собой след из мурашек. Каждое прикосновение было продуманным, намеренным, чтобы полностью раскрыть меня. Предвкушение нарастало с каждой минутой, и в конце концов я больше не могла этого выносить. Я обхватила Адриана руками и притянула его ближе, мои губы искали его тепла. В тот же миг наш поцелуй стал еще глубже — слияние языков и зубов, будоражащий душу обмен эмоциями и желаниями, от которого у нас обоих перехватило дыхание.

Руки Адриана переместились на мою талию, как бы закрепляя меня в этом моменте. Он скользнул пальцами под подол моей рубашки, поднимаясь вверх, пока не стал ласкать мою кожу. Я тихо застонала, выгибаясь навстречу его прикосновениям и смакуя ощущения от его пальцев, исследующих мое тело.

"Ты сводишь меня с ума", — прошептал он, его голос дрожал от потребности. "Я не могу сопротивляться тебе".

От его слов у меня по позвоночнику пробежали мурашки, и я поняла, что чувствую то же самое. Наша связь была неоспоримой, и с каждой секундой она становилась только сильнее.

Он оторвал свои губы от моих и стал целовать мою шею, плечи, грудь, пока его лицо не оказалось между моих ног.

Я покраснела, наблюдая за тем, как он пристально смотрит на мое сердце. Он провел пальцами по внутренней стороне моего бедра, где его кончание прошлой ночью вылилось из меня и засохло на коже. Голод вспыхнул, заставив его темные глаза стать почти черными.

Он наклонился вперед, и его губы снова нашли мой секс.

Я задыхалась, отталкиваясь от кровати, когда его губы и язык дразнили меня, посылая электрические разряды удовольствия по моему телу. Он владел собой, его прикосновения были одновременно нежными и требовательными — идеальное сочетание, которое заставляло меня желать большего.

Пальцы Адриана раздвинули мои складочки, его язык проник внутрь, посылая волны удовольствия. Его большой палец нашел мой набухший клитор, потирая его круговыми движениями, от которых я взмыла ввысь. Я извивалась под ним, теряясь в ощущениях, которые нарастали до крещендо.

"Черт, Адриан", — выдохнула я.

Его язык танцевал по половым губам, дразня меня и исследуя каждую чувствительную зону. Я стонала и выгибалась навстречу его прикосновениям, мое тело реагировало на его мастерское манипулирование моими желаниями. Его пальцы присоединились, нежно проникая внутрь меня и поглаживая мои стенки, пока я не стала умолять о большем.

Когда оргазм начал нарастать, я выгнула бедра дугой, встречая его рот и пальцы. Наслаждение было всеобъемлющим, волна ощущений грозила поглотить меня целиком. Адриан продолжал атаковать мой секс, его язык перебирал мой клитор, а пальцы проникали внутрь меня. Я чувствовала, как напряжение нарастает и нарастает, пока не стало слишком сильным, и я выкрикнула его имя, кончая.

Адриан продолжал уделять мне внимание, даже когда я дрожала и дергалась под ним. Я была слаба от удовольствия, мое тело обмякло и едва держалось на ногах. Наконец он отстранился, глядя на меня с нежностью и ноткой триумфа в глазах.

"Ты невероятна, Сиенна, — прошептал он, проводя пальцами по моим волосам. "Такая, такая идеальная".

Я улыбнулась ему: чувство, что меня любят и желают, было еще свежим и новым. Это было чужое ощущение, которого я никогда раньше не испытывала.

"Доброе утро", — прошептал он, его голос был успокаивающей мелодией. Когда я потянулась, все еще окутанная теплом его объятий, он добавил: "Я хочу, чтобы ты пошла со мной на маскарад в честь Хэллоуина".

Приглашение застало меня врасплох. Маскарад был одним из самых ожидаемых событий в Академии Крествуд, известным своей экстравагантностью и эксклюзивностью. Мне и в голову не приходило, что Адриан захочет, чтобы я сопровождала его на столь значимое мероприятие, ведь Донован никогда не упоминал о нем, когда мы были вместе.

"Ты уверен?" спросила я.

Адриан ответил сразу, его тон был твердым. "Я хочу, чтобы все знали, что ты со мной. Что ты принадлежишь мне".

В его словах чувствовалась безошибочная честность, которая нашла отклик глубоко внутри меня. В то время как Донован никогда не приглашал меня на свидания, Адриан, казалось, не мог перестать прикасаться ко мне.

Я на мгновение замешкалась, осознавая всю важность этого жеста. Если бы меня увидели с Адрианом на маскараде, это изменило бы все. Наши отношения окажутся в центре внимания, и мы станем объектом пристального внимания и сплетен элиты Крествуда. Но, взглянув в глаза Адриана, увидев в них искренность и надежду, я поняла, что это именно то, чего я хочу.

"Да", — сказала я, мой голос был ровным. "Я пойду с тобой. Только… мне нечего надеть".

В тишине утра Адриан целеустремленно передвигался по кухне, собирая простой, но продуманный завтрак. Аромат свежесваренного кофе наполнял воздух, смешиваясь с запахом яичницы и тостов. Он отнес тарелки в столовую, где утренний свет проникал в окна мягким золотистым оттенком. Мы сели друг напротив друга, и пока мы ели, нас окутывала уютная тишина. В этой сцене было что-то глубоко домашнее.

Если быть честным, я мог бы привыкнуть к этому. Это было похоже на взгляд в другую жизнь, наполненную спокойными моментами и общими улыбками.

Когда мы закончили есть, Адриан собрал тарелки и отнес их в раковину. Я наблюдала за ним, восхищаясь легкостью его движений и тем, как он, казалось, заботился о каждой мелочи. Именно в этих обыденных действиях я увидела другую сторону Адриана, ту, которую часто затмевали его семейное наследие и давление Академии Крествуд.

Закончив, он снова повернулся ко мне, прижав меня к столу.

Мое сердце замирало от того, как он возвышался надо мной, как вздрагивали его широкие плечи при каждом движении. Его глаза искали мои, голодные, требовательные.

Я прикусила нижнюю губу, и это было все, что ему нужно.

Его рука провела по моим волосам, ухватив их за корни, а другая подняла меня и усадила на край стола. Я раздвинула ноги, чтобы он мог встать между ними, и тут его губы нашли мои.

Он страстно поцеловал меня, его губы были теплыми и нежными, его язык исследовал уголки моего рта, как будто он изучал каждый дюйм меня. Мои руки пробежались по его волосам, ощущая шелковистые пряди между пальцами, а его руки блуждали по моему телу, прослеживая изгибы и линии моей кожи. Казалось, он никуда не спешил, наслаждаясь моментом, смакуя мой вкус.

Я почувствовала, как слабею от желания, дыхание перехватило, когда он оторвался от меня, его глаза потемнели от желания. Я даже не успела осознать его движения, как он уже стоял передо мной, его руки обхватили мои лодыжки, помогая мне освободиться от одежды. Прохладный воздух обдувал мою обнаженную кожу, вызывая мурашки по позвоночнику и усиливая ощущение от его прикосновений.

Его глаза не отрывались от моих, пока он раздевал меня догола, словно запечатлевая в памяти.

У меня перехватило дыхание, я потерялась в плену его взгляда. Я чувствовала себя незащищенной, уязвимой, и все же это было непривычно. Это была та сторона меня, которую я так долго скрывала, и теперь я позволяла Адриану увидеть ее всю.

Взгляд Адриана не ослабевал, ни разу не отвлекшись от моего уязвимого состояния. Он потянулся ко мне, обхватив мои щеки своими большими, покрытыми мозолями руками. Его взгляд задержался на моих губах, и глаза смягчились, наполнившись нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

"Ты прекрасна", — прошептал он, его голос был неровным. "Такая, такая совершенная".

Его губы нашли мои, и я отдалась ему, позволяя исследовать мой рот, пока его пальцы прослеживали линию моей челюсти, а его руки двигались вниз по моей шее, по плечам и по груди. Его прикосновения были мягкими, заставляя все мое тело трепетать. Я чувствовала, как во мне разгорается желание, разжигаемое его поцелуями и ласками.

Когда его пальцы опустились ниже, я выгнулась навстречу его прикосновениям, мое дыхание сбилось, когда он проследил изгибы моего тела, его пальцы едва касались чувствительной кожи. Он провел большими пальцами по моим соскам, посылая электрический ток прямо в мое сердце, заставляя меня задыхаться.

Адриан продолжал исследовать меня, его руки блуждали по моему телу, словно он рылся в слоях моей неуверенности и страхов, ища самую суть меня. Я чувствовала, как открываюсь ему, теряясь в ощущениях, которые вызывали его прикосновения.

Его губы скользили по моей шее, оставляя за собой след из влажных поцелуев, а язык пробирался к чувствительной коже. Я застонала, задвигала бедрами, нуждаясь в нем.

Его рука отпустила мое бедро и потянулась к поясу, расстегивая джинсы и вытаскивая член. Он был толстым, пульсирующим от напряжения. Сперма блестела под светом люстры над головой.

Без предупреждения он вошел в меня, насаживая меня на свой член.

Я издала стон и упала на стол, когда его рука снова нашла мое бедро.

"Ты моя", — прорычал он, ударяясь бедрами об меня. "Больше никому не принадлежишь. Ты понимаешь?"

"Д-да", — заикаясь, пролепетала я, мое сердце бешено колотилось от доминирования его слов.

Его руки оставили на моей коже следы, похожие на синяки, когда он обхватил мои бедра, притягивая меня ближе к себе.

"Скажи это", — приказал он, его дыхание обжигало мое ухо.

"Я твоя", — прошептала я.

Он застонал, когда его член заполнил меня снова и снова. Наслаждение было непреодолимым, но и чувство покорности тоже. Это была странная смесь эмоций, но я не могла отрицать, что его притязания заставляли меня чувствовать себя живой так, как я никогда не думала, что это возможно.

"Сильнее", — задыхалась я, сжимая руками его плечи. "Трахни меня сильнее, Адриан".

Он подчинился без колебаний, безжалостно вбиваясь в меня бедрами. Стол скрипел от его толчков, но мне было все равно. Я была поглощена ритмом, ощущением его тела, движущегося навстречу моему.

"Вот так", — прорычал он, его дыхание было быстрым и неглубоким. "Возьми это, детка. Возьми все, что у меня есть. Я твой. Твой. Трахни."

Я так и сделала, извиваясь под ним, впиваясь ногтями в его спину. Я чувствовала, как приближаюсь к нему, мои мышцы напрягались с каждым толчком. А потом, когда мне показалось, что я больше не выдержу, я обмякла в его руках, и оргазм прокатился по мне, как приливная волна.

"Сиенна", — прошептал он. "Блядь, Сиенна".

Глаза Адриана вспыхнули, и он последовал за мной через край, его член пульсировал, когда он наполнял меня своим концом. Его эрекция стала еще тверже, и он продолжал насаживаться на меня, доводя до оргазма.

В конце концов он рухнул на меня, своим весом прижав меня к столу. Он поцеловал меня, его язык исследовал мой рот, пробуя на вкус мою покорность и желание. Я стонала, теряясь в его ощущениях.

Когда он наконец отстранился, его глаза были наполнены смесью удовлетворения и нежности. Он медленно вышел из меня, его эрекция была густой от нашей совместной эссенции.

Он помог мне спуститься со стола, и мои ноги стали словно желе. Он вымыл нас обоих, его опытные руки нежно вытирали следы наших действий.

"Ты в порядке?" — спросил он с ноткой беспокойства в голосе.

Я на минуту задумалась. Это было не то, чего я могла ожидать… и все же это было все, чего я хотела. Все, что я так и не получила от Донована. Все, чего я никогда не позволяла себе желать.

"Да", — сказала я, одарив его небольшой улыбкой.

Мое сердце разрывалось, когда я смотрела на него. Он закрутил волосы за ухом и поцеловал меня в шею.

Я закрыла глаза.

Было бы так легко влюбиться в него.

В Адриана.

"…Пойдем по магазинам", — пробормотал он.

Я открыла глаза.

Любовь?

Так вот что это было?

Я не знала.

Скорее всего, нет.

Мне казалось, что я была влюблена в Донована, но это была не любовь. Теперь я это знала.

А это?

Я не знала, что это такое… но я хотела сохранить это.

До тех пор, пока Адриан будет со мной.

24

Адриан

“Ты уверен в этом?" спросила Сиенна, глядя в окно. Она смотрела на ряды магазинов с явным дискомфортом.

Я сомневался, что раньше она даже не думала о том, чтобы отправиться сюда за покупками.

"Конечно". Я вышел из машины, когда парковщик открыл перед ней дверь, и положил в карман билет. "Вы сказали, что вам нечего надеть. Сейчас мы это исправим".

Когда мы вошли в бутик, нас окутала атмосфера роскоши. Магазин был заполнен изысканными платьями, каждое из которых было шедевром ткани и дизайна. Глаза Сиенны расширились, когда она рассматривала множество платьев, но я заметил в ее взгляде намек на дискомфорт. Она застыла на расстоянии, ее пальцы перебирали роскошные материалы, не позволяя себе полностью погрузиться в процесс. Я знал, что цены на эти платья далеко не скромные, и понимал ее нерешительность. Для Сиенны, которая всегда следила за своими средствами, эта экстравагантность была чужой.

Я выбрала несколько платьев, которые, по моему мнению, выглядели бы на ней потрясающе, и предложила ей примерить их. "Просто дайте им шанс, посмотрите, как они себя чувствуют", — мягко убеждала я.

Сиенна заколебалась, ее взгляд метнулся к ценникам, а затем встретился с моим. В ее выражении была уязвимость, она не хотела брать в руки что-то столь роскошное. Но я хотел этого для нее — подарить ей вечер, когда она сможет почувствовать себя королевой, какой я ее видел.

В примерочной Сиенна появилась в платье, от которого у меня перехватило дыхание. Ткань струилась вокруг нее, как жидкость, подчеркивая каждый ее изгиб. Цвет идеально дополнял тон ее кожи, превращая ее в воплощение элегантности и грации. И все же, наблюдая за тем, как она рассматривает свое отражение, я видел, как в ее глазах разгорается конфликт. "Адриан, это слишком", — пробормотала она, в ее голосе смешались благоговение и беспокойство. "Я не могу позволить тебе потратить столько денег на платье для одной ночи".

"Дело не в цене, Сиенна", — ответил я, подходя ближе. "Дело в том, чтобы увидеть тебя в нем, сделать эту ночь особенной для нас. Меня не волнует цена. Важно лишь то, как ты себя в нем чувствуешь". Я хотел, чтобы она поняла, что речь идет не о том, чтобы похвастаться богатством, а о том, чтобы подарить ей опыт, который она заслужила, одно из многих воспоминаний, которые мы будем бережно хранить.

Сиенна снова посмотрела на свое отражение, и выражение ее лица смягчилось. Я мог сказать, что она разрывается между дискомфортом от экстравагантности и притягательностью прекрасного платья. "Адриан, я… — начала она, но ее голос прервался.

Я взял ее за руку и повел обратно в гардеробную. "Маскарад — это для нас, для укрепления наших отношений", — сказал он. "Позволь мне сделать это для тебя, для нас".

В глазах Сиенны мелькнула неуверенность, но сквозь нее пробился проблеск доверия. Неуверенно кивнув, она позволила мне помочь ей раздеться, стащив платье с плеч и проведя им по телу. Ткань шептала о ее кожу, оставляя теплые следы, ласкающие каждый изгиб. У нее перехватило дыхание, когда я нежно провел пальцами по ее спине, и нежное кружево нижнего белья встретило мое прикосновение.

Черт, она была в простых стрингах и бюстгальтере, которые не сочетались друг с другом. Я был уверен, что она купила их в Target, — что-то явно несексуальное, перед чем я не мог устоять.

Я не понимал, что она со мной делает, но это наглое неконтролируемое желание всегда прикасаться к ней, обладать ею заставляло меня чувствовать то, о чем я и не подозревал.

Как будто я видел только черно-белое, а она была первым цветным пятном. И теперь, когда я увидел это, когда я увидел ее, я не мог перестать смотреть.

Как только она освободилась от стесняющих ее движений платья, я направил Сиенну к плюшевой скамье в центре примерочной. Она была обита бархатом, и ее поверхность прохладно касалась моих ладоней, когда я садился. Она на мгновение замешкалась, не понимая, что я задумал. Но, нежно взяв ее за руку, я потянул ее к себе на колени.

Сиенна уселась на меня, ее ноги обхватили мою талию, когда она устроилась так, что мы оказались на уровне глаз. Тепло ее тела просачивалось сквозь одежду, разжигая во мне огонь. Наши глаза встретились, и с каждой секундой напряжение между нами нарастало.

Я потянулся к ней, взял ее лицо в свои руки и наклонился, чтобы нежно поцеловать ее. Наши губы встретились с голодом, который копился слишком долго. Это был поцелуй, наполненный тоской, жаждой связи и близости. Наши языки заплясали в страстном ритме, исследуя рот друг друга, словно обнаруживая спрятанное сокровище.

Руки Сиенны запутались в моих волосах и притянули меня ближе, углубляя поцелуй. Я чувствовал, как ее желание отражается в том, как ее тело прижимается к моему, как учащается ее дыхание, когда жар между нами усиливается. Ощущение ее мягких изгибов на моей груди посылало электричество по всем нервным окончаниям, усиливая нарастающую боль внутри меня.

Не в силах сдерживаться, я обхватил ее бедра и слегка приподнял, притягивая ближе к себе. Сиенна тихонько вздохнула.

"Тише, — пробормотал я, устраиваясь под ней и вытаскивая свой член.

Он выскочил наружу, уже задыхаясь от жара ее бедер.

Я прикусил губу, чтобы не застонать, когда вывернул ее трусы и сдвинул их в сторону. Ее ногти впились в мои плечи, когда я прижался к ней.

Медленно я начал двигаться внутри нее, пока она скакала на мне, ее бедра подстраивались под мой ритм, увеличивая интенсивность нашей страсти. Я не мог поверить, что мы занимаемся этим в примерочной дорогого бутика, но непреодолимое желание между нами не оставляло места для запретов.

"О, Адриан", — тихо стонала она, ее голос был едва слышен в моем жадном поцелуе. "Ты мне нужен".

Ее желание подстегивало меня, заставляя брать ее сильнее и глубже. Я терялся в сыром, первобытном желании ее, в потребности стать с ней единым целым.

С каждым толчком ее стоны становились все отчетливее, а моя страсть нарастала, превращаясь в бушующее пламя, которое грозило поглотить нас обоих. Я забыл о том, чтобы заставить ее замолчать. Черт, я не смог бы заставить замолчать себя, даже если бы попытался.

А я и не пытался.

Было что-то в том, чтобы трахать ее так публично, зная, что люди могут услышать, зная, что я единственный, кто может заставить ее так звучать.

Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня, как мышцы ее стенок обхватывают мой пульсирующий ствол. Мне оставалось только сдерживаться, чтобы не взорваться внутри нее.

"Адриан, — закричала она, ее рука вцепилась в мое плечо, как будто ей нужно было за что-то ухватиться. "Я… Я собираюсь…"

Не желая, чтобы момент прошел без кульминации, я в последний раз глубоко вошел в нее, не заботясь о возможных последствиях. Из моего горла вырвался низкий рык, когда я почувствовал, как ее мышцы сокращаются вокруг меня, ее оргазм вызвал волну удовольствия такой интенсивности, что я подумал, что могу потерять сознание.

Я чувствовал, как ее разрядка омывает меня, как ее тело бьется о мое, содрогаясь от удовольствия. Я впился в нее в последний раз, крепко прижимая ее к себе, так как потерял контроль над собой, и мой собственный оргазм обрушился на меня, как приливная волна.

Мы остановились, пытаясь отдышаться.

Мой член все еще пульсировал в ней, медленно размягчаясь, но все еще набухая от нашей страсти. Лицо Сиенны раскраснелось, глаза блестели от вожделения и смущения.

Я наклонился, чтобы снова поцеловать ее, наши языки переплелись, когда мы делили между собой последствия.

Когда я отстранился, то взял ее за затылок и приблизил ее лицо к себе, чтобы поцеловать в лоб.

"Ты моя, Сиенна", — прошептал я, не в силах сказать ей, чего я хочу, но надеясь, что она сможет сказать это в любом случае. "Я хочу сделать тебя счастливой. Я хочу подарить тебе все, что ты захочешь. Что бы ты ни захотела, это твое. Это твое. Я твоя. Позволь мне подарить тебе платье. Пожалуйста".

Она вздохнула, отстраняясь. "Хорошо", — пробормотала она. "Хорошо".

Я снова поцеловал ее.

"Но… нам, наверное, лучше уйти через черный ход", — сказала она. "Я уверена, что магазин достаточно маленький, и они наверняка услышали".

Я ухмыльнулся. Она была такой милой, когда краснела.

Моя. Она была моей.

Если бы она попросила весь мир, я бы дал ей его.

Мы вышли из первого бутика и побродили по улицам, заглянув по пути в несколько других элитных магазинов. В каждом магазине была своя уникальная коллекция, от современных и элегантных дизайнов до более традиционных и сложных платьев. По мере того как мы продолжали поиски, Сиенна казалась все более спокойной, ее первоначальный дискомфорт постепенно сменялся едва заметным волнением. Она просматривала стеллажи с растущим интересом, время от времени вытаскивая платье, чтобы рассмотреть его поближе. Я наблюдал за ней, наслаждаясь светом в ее глазах и тем, как она позволила себе потеряться в моменте.

В третьем магазине, который мы посетили, поведение Сиенны изменилось. Она сняла с вешалки платье, и ее глаза загорелись так, как я не видел раньше. Было ясно, что она нашла что-то особенное. Она скрылась в примерочной, на ее губах играла улыбка. Я ждал, с любопытством и некоторым нетерпением, желая увидеть ее выбор. Предвкушение нарастало с каждой минутой, а мое воображение разбушевалось от возможностей.

Через некоторое время Сиенна вышла из примерочной, спрятав платье в пакет для одежды.

"Ну как?" спросила я.

"Тебе придется подождать до маскарада", — сказала она с озорным блеском в глазах.

Я закатил глаза, но мое сердце потеплело при виде ее.

Мое. Она моя.

Я заплатил за платье, и мы вышли из магазина, держа в руках пакет с одеждой. Я не мог отделаться от растущего чувства предвкушения. Мне нужно было, чтобы она знала, что я имею в виду все, что говорю, что я хочу, чтобы все знали, что она принадлежит мне.

"Сиенна, я…"

Я оборвал себя, как только мы въехали на подъездную дорожку к таунхаусу. Украшения к Хэллоуину, которые Сиенна старательно развесила, лежали в руинах. Тыквы разбиты, фальшивая паутина сорвана, а жуткие фонари, которые она развесила по двору, разбиты, их осколки валяются на газоне. У меня в животе завязался холодный узел от злости и неверия, когда я осознал масштабы вандализма.

Сиенна задыхалась рядом со мной, ее рука в шоке поднеслась ко рту. "Что здесь произошло?" — прошептала она, ее голос был едва слышен из-за шума двигателя машины.

Когда я заглушил двигатель, тишина, окутавшая нас, была тяжелой, наполненной тяжестью того, что мы видели. Мы вышли из машины, медленно, почти неохотно, оценивая ущерб.

Передний двор представлял собой сцену опустошения. Это выглядело как преднамеренный акт злого умысла, целенаправленное уничтожение того, что приносило ей радость. Я почувствовал прилив защитных чувств к Сиенне, зная, как сильно она любила эти украшения, сколько усилий приложила, чтобы дом выглядел празднично. Видеть, как опускается ее лицо, когда она осматривает обломки, было как удар по нутру.

Мы зашли внутрь, надеясь, что повреждения ограничились внешним видом, но картина была не лучше. Украшения внутри были разорваны и разбросаны, а аккуратная расстановка, которую мы создали, превратилась в хаотичный беспорядок. Кто-то прошелся по дому, намереваясь разрушить, омрачить то прекрасное, что она построила.

Стоя среди остатков наших украшений, я ощутил глубокое чувство оскорбления. Это был не просто мелкий вандализм; это было личное, прямое нападение на святилище, которое мы создали.

Донован.

Разочарование Сиенны было очевидным, ее плечи опустились в знак поражения.

Я потянулся к ее руке и осторожно сжал ее. "Мы все исправим", — пообещал я, хотя слова показались мне пустыми.

Я крепко сжимал телефон, сердце колотилось. Я оставил Сиенну в гостиной, когда она начала собирать осколки стекла; я не хотел, чтобы она подслушала разговор, но все равно не мог оторвать от нее глаз. Я набрала номер Донована, с каждым звонком усиливая накатывающееся внутри меня напряжение.

Как только он ответил, я не стал затягивать с ответом. "Что, черт возьми, произошло в моем доме, Донован?" потребовала я, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным.

"О чем ты говоришь, Эдриан?" — спросил он, его тон был защитным.

"Декорации, дом — все разгромлено. Это ты сделал?" спросила я, чувствуя, что подозрения усиливаются.

"Я понятия не имею, о чем ты говоришь. С чего бы мне крушить ваш дом?" В голосе Донована слышалось раздражение.

Но это была ложь.

Я знал, что это ложь.

Мой гнев закипал во мне, и мои слова прозвучали как холодная, жесткая угроза. "Если ты еще раз приблизишься к ней, Донован, клянусь, я сделаю так, что ты пожалеешь об этом". Теперь мне было не до рассуждений.

Донован громко и отчетливо рассмеялся. "С чего бы это? Зачем позволять какой-то девчонке встать между нами?" — спросил он, в его голосе звучало недоверие.

"Она не просто какая-то девчонка, Донован", — сказал я низким голосом, надеясь, что он уловит предостережение в моем тоне. "Сиенна всегда была всем. И наши проблемы не имеют к ней никакого отношения".

"Да, имеют, Адриан. Ты никогда не обращал на меня внимания так, как на Сиенну. Может быть, если бы она исчезла из нашей жизни, ты бы наконец обратил на нее внимание". Его слова были как кинжал, обнажив глубины ревности, которые я не осознавал до конца.

Прежде чем я успела сказать что-то еще, Донован завершил разговор, оставив меня смотреть на экран, а его слова эхом отдавались в моей голове.

Что, черт возьми, это должно было значить?

Он угрожал ей?

От одной этой мысли у меня по позвоночнику пробежала дрожь. Сиенна и так через многое прошла, и меньше всего мне хотелось, чтобы она жила в страхе, особенно из-за моего брата. Но в то же время я разрывался. Скрывать от нее что-то столь важное было не по мне, но мысль о том, что она будет постоянно бояться, была невыносима.

Я буду скрывать это от нее, по крайней мере пока. Приоритетом была ее безопасность, и мне нужно было время, чтобы понять, как справиться с Донованом, не причиняя Сиенне лишнего стресса.

Я убрал телефон в карман и вернулся в комнату, где находилась Сиенна. Она уже приводила себя в порядок после вандализма, ее движения были целенаправленными, но на лице читалась печаль. Наблюдая за ней, я вновь почувствовал решимость защитить ее, не дать ее миру омрачиться тенью наследия моей семьи. Я тихо подошла к ней, взяв на себя часть уборки и молчаливую поддержку. Важно было сохранить видимость нормальной жизни, не позволить событиям прошлой ночи и сегодняшнего утра омрачить нашу жизнь.

Пока мы работали вместе, убирая остатки некогда радостных декораций, я наблюдал за ней, убеждаясь, что с ней все в порядке. Звуки наших слаженных усилий наполняли комнату. Мне хотелось рассказать ей обо всем, поделиться своими страхами и опасениями, но я сдержался. Сейчас было не время обременять ее лишними заботами. Сейчас моя роль заключалась в том, чтобы быть рядом с ней и помочь собрать воедино тот маленький оазис мира, который мы создали в этом доме. В тот момент я пообещал себе, что сделаю все возможное, чтобы защитить Сиенну, даже если это будет означать, что мне придется держать свои собственные страхи и опасения под замком.

Мы продолжали уборку в тишине, но Сиенна остановилась. "Это был Донован?" — спросила она низким голосом, не глядя на меня.

Я сделал паузу, тщательно обдумывая свои слова. "Донован ушел, Сиенна", — сказал я. "Он не вернется".

Сиенна наконец встретилась с моими глазами, в которых плескался конфликт эмоций. "Мне не нравится, что я встаю между вами двумя, — призналась она.

Я протянул руку и нежно коснулся ее лица. "Мои проблемы с Донованом — не твоя вина", — искренне сказал я, желая, чтобы она поняла. "Донован любит притворяться невинной жертвой во всем этом, но наши проблемы возникли задолго до тебя".

"Но, может быть, мне стоит уйти, пока вы двое не разберетесь с этим", — предложила Сиенна, и в ее голосе прозвучала нотка отчаяния.

Мысль о том, что она может уехать, даже на время, вызвала во мне волну паники. Кажется, я никогда раньше не испытывал подобных чувств.

Я положил руки ей на талию, слегка притянув ее к себе. "Я отказываюсь отпускать тебя", — твердо сказал я, и мой голос выдавал интенсивность моих чувств. "Ты мне нужна".

Это признание было таким же откровением для меня, как и для нее. Она была не просто частью моей жизни, она была необходима мне.

Сиенна колебалась, ее неуверенность была очевидна, но через мгновение она кивнула, поддавшись заверениям, которые нашла в моих словах. Я крепко обнял ее, прижимая к себе. Мысль о том, что она уедет, что мне придется столкнуться с хаосом моей семьи и академии без нее, была невыносима. В этих объятиях я молча поклялся сделать все, что потребуется, чтобы она была в безопасности и рядом со мной. Она была моим якорем в шторм, и я не мог — не хотел — отпустить ее.

Неважно, какой ценой.

25

Сиенна

Первое, что я заметила, проснувшись на следующее утро, — это тепло, излучаемое рядом со мной, — успокаивающее присутствие, которое ослабило бушующие внутри волнения. Я слегка повернулась и, открыв глаза, увидела спящее лицо Адриана. В его чертах была мягкость, уязвимость, которую он редко показывал миру. Его грудь постоянно вздымалась и опускалась, и в тишине утра я завороженно следила за ритмом его дыхания. Это был разительный контраст с его обычной напряженностью, словно на горизонте всегда назревала буря.

Я позволила себе на мгновение оказаться рядом с ним, впитывая спокойствие, которое казалось таким редким в нашем хаотичном мире. Его рука лежала на моей талии — защитный жест, который во сне казался скорее инстинктивным, чем осознанным. Это успокаивало, и на какую-то мимолетную секунду я позволила себе забыть о сложностях нашей ситуации. Здесь, в этой тихой комнате, в мягком свете забрезжившего рассвета, были только я и Адриан.

Я изучала его лицо, проводя глазами по линиям, по тому, как его ресницы отбрасывают тени на щеки, по легкому изгибу губ. Он был красив не только внешне, но и своей открытостью, которую он демонстрировал в эти минуты. Я почувствовала что-то похожее на грусть, осознание того, как много мы скрываем от мира, а иногда и от самих себя.

Осторожно, чтобы не разбудить его, я придвинулась ближе, и моя голова нашла место на его груди, которое, казалось, было создано специально для меня. Его запах окутал меня, смесь чего-то явно адриановского и слабых следов его одеколона. Он был пьянящим и знакомым, чего я сама не замечала, как всегда жаждала. Когда я лежала, то чувствовала ровный стук его сердца у своего уха — успокаивающий ритм, который приземлял меня.

Я знала, что как только мы выйдем из этой комнаты, наступит реальность со всеми ее суровыми истинами и сложностями. Но пока, в эти мимолетные мгновения, я позволяла себе наслаждаться ощущением того, что я рядом с Адрианом. Притвориться, хотя бы на время, что мы просто два человека, не запятнанные прошлым и свободные от бремени наших личностей. Это была прекрасная иллюзия, и я пока не была готова от нее отказаться.

Адриан крепко обнял меня, нежно, но крепко, и я почувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо. Его губы прижались к моему плечу, и от нежного поцелуя по мне прокатилась волна тепла.

"Как давно ты проснулся?" спросила я, мой голос звучал мягко в тишине комнаты.

"Достаточно долго, чтобы почувствовать твой взгляд", — ответил он, его голос был низким, вибрирующим от его груди до моего уха. В его тоне был намек на забаву, игривость, которая была редкой и очаровательной. "Я действительно такая красивая?"

"Ты ужасающе привлекателен", — признала я.

Он снова поцеловал меня под ухом, заставив вздрогнуть.

Я не смогла удержаться от легкого смеха, который приглушенно прозвучал на его коже. "Я не могу задерживаться", — сказала я с легким сожалением. "Мне нужно встретиться с моим советником сегодня утром".

"Все в порядке?"

"Ничего особенного", — сказала я. "Просто нужно узнать, как обстоят дела с моей стипендией, как продвигается работа над проектом и тому подобное".

"Я могу тебя подвезти", — предложил он.

Я осторожно покачала головой, прижавшись к его груди. "Ты не обязан этого делать", — сказала я, оценив его жест, но не желая навязываться.

"Я хочу", — сказал он. "Иди прими душ, а я приготовлю завтрак".

Утро прошло с ощущением новизны, в ритме, которому мы оба еще учились. Мы принимали душ вместе, танцуя в общем пространстве, где вода была не единственной вещью, которая текла между нами. Пар окутывал нас, как кокон, отгораживая от остального мира хотя бы на мгновение.

Я не знала, что сексом можно заниматься в душе.

Вообще, я не знала, что можно делать много вещей с тем, кто тебе дорог.

Пару раз, когда я занималась этим с Донованом, это был просто… секс. Он не был страстным. Это было то, что мы должны были делать.

Но это?

Это было больше.

Это было все.

После душа я оделась в своей комнате, натянув школьную форму. Я слышала Адриана на кухне, звуки готовящегося завтрака — стук кастрюль, шипение чего-то готовящегося, изредка довольное гудение. Это был успокаивающий фон для моих мыслей, напоминание о простых радостях, которые мы можем найти в обществе друг друга.

Завтрак прошел в тишине, но без дискомфорта. Мы двигались друг вокруг друга с легкостью, которая меня удивила, и домашним уютом, который я не ожидала найти так быстро. Готовка Адриана была столь же впечатляющей, как и другие его таланты, и я смаковала каждый кусочек, не только из-за вкуса, но и из-за того, что он собой представлял.

Мне почти хотелось готовить для него… но я не хотела опозориться.

Наконец мы вместе почистили зубы, стоя бок о бок у раковины в ванной. Наше отражение в зеркале — пара отдельных людей, но в то же время безошибочная пара — вызвало во мне смесь удивления и страха. Мы вместе выходили в мир.

Были ли мы вместе?

Да, конечно, были. Адриан не стал бы просить меня остаться, если бы мы не были… вместе.

Но хотела ли я этого?

Мое сердце заколотилось при этой мысли.

Конечно, я хотела этого.

Но в этом было и чувство вины. Мне не нравилось то, что произошло между Адриан и Донованом. Мне не нравилось, что я стала катализатором этого. Если бы был способ все исправить…

А может, и нет.

После того как я увидела дом в таком состоянии, я не хотела рисковать, общаясь с Донованом, по крайней мере сейчас.

Поездка в школу была наполнена комфортной тишиной. Машина Адриана плавно двигалась по дороге, а раннее утро освещало все вокруг мягким светом.

"Пока ты будешь с советником, я подберу для тебя украшения", — пробормотал он, все еще глядя в лобовое стекло.

Я улыбнулась, и в груди разлилось тепло. Было приятно осознавать, что он прикладывает усилия, чтобы сделать все особенным.

"И я обязательно встречу тебя в "Ящике Пандоры" к трем", — продолжил он. "Я знаю, что сегодня у тебя есть время на лед".

Я закрутила волосы за ухо. "Спасибо".

Когда мы въехали на школьную парковку, наступил краткий момент колебаний, пауза в пузыре, который мы создали. Выйти из машины означало вернуться в реальный мир, где наши отношения могли подвергнуться тщательному изучению и сомнению. Но было и чувство правильности, ощущение того, что, что бы нас ни ждало, нам лучше встретить это вместе. Адриан выключил двигатель и посмотрел на меня так, что у меня затрепетало сердце.

Затем он наклонился и поцеловал меня — глубокий, затяжной поцелуй, который говорил о многом. Я сразу же открылась ему навстречу. Его язык скользнул в мой рот, словно принадлежал ему, а кончики пальцев обхватили мое лицо с такой собственнической силой, о которой я даже не подозревала. Он откинул мою голову назад, пользуясь моментом, двигаясь во мне так, как двигаются исследователи в новом месте, которое их ошеломило и заинтриговало.

"Я могу трахнуть тебя в этой машине", — пробормотал он мне в губы.

Моя сердцевина затрепетала от его обещания.

Я хотела…

Я не могла поверить, что хочу этого. Я никогда раньше не хотела ничего подобного.

"Я опоздаю", — пробормотала я.

Адриан снова поцеловал меня, прежде чем я заставила себя отстраниться от него и выйти из машины. Он не включил машину. Он вообще ничего не делал. Я поняла, что он ждал меня, чтобы убедиться, что я благополучно добралась до административного здания. Несмотря на то, что был день, несмотря на то, что в кампусе уже были студенты, он хотел убедиться, что со мной все в порядке.

Это было странно, когда парень был таким… внимательным. Конечно, Донован был моим единственным парнем до этого, и он…

Ну, он ясно дал понять, что его это никогда не волновало, так что это не удивительно.

А еще… был ли Адриан моим парнем? Мы не говорили об этом. Очевидно, что ему было не все равно. Мы уже жили вместе. Конечно, это означало, что у нас есть какие-то обязательства.

Но голос Донована не давал мне покоя…

Он хотел меня только потому, что я была у Донована.

Он устал бы от меня и расстался со мной.

Я не принадлежала к его миру.

Когда я шла через кампус, хрустящий утренний воздух наполнял мои легкие, освежая и бодря. Солнце, поднявшееся выше в небо, заливало территорию теплым золотистым светом. Вокруг меня суетились студенты: одни спешили на занятия, другие отдыхали на зеленых лужайках, наслаждаясь последними мгновениями перед началом рабочего дня. Я проходила мимо знакомых достопримечательностей Академии Крествуд — старых дубов, выстроившихся вдоль Ринг-роуд, листья которых шептали свои секреты; большого фонтана на центральной площади, где вода весело танцевала в лучах солнца; сочетания исторических и современных зданий, придающих кампусу его неповторимое очарование. Я уже много раз гуляла по этому городу, но сегодня все было по-другому, как будто я увидела все это через новую линзу.

Дойдя до административного здания, я остановилась, чтобы рассмотреть его впечатляющий фасад. Здание было свидетельством традиционной архитектуры, с высокими арочными окнами и увитыми плющом стенами. Вход в здание украшала пара внушительных деревянных дверей, затейливая резьба на которых рассказывала о богатом прошлом академии. Когда я вошла внутрь, меня встретил знакомый стук каблуков по мраморному полу, рокот тихих разговоров и редкий звонок телефона из какого-то невидимого кабинета.

Интерьер административного здания был таким же величественным, как и его внешний вид. Главный зал был просторным и элегантно оформленным, полированные полы отражали свет, льющийся из окон. Высокие потолки, украшенные искусной лепниной, придавали помещению атмосферу официальности и важности. Стены украшали портреты деканов и знаменитых выпускников, их строгие взгляды следили за мной, пока я шла к кабинету своего советника.

Я двигалась по коридорам, с каждым поворотом все больше раскрывая характер здания. Мягкий гул флуоресцентных ламп смешивался с нежным гулом деятельности. Время от времени я проходил мимо студентов или преподавателей, каждый из которых был погружен в свой собственный мир.

Я дошла до кабинета моего консультанта — уютного помещения, которое казалось святилищем среди формальности остальной части здания. Это была женщина лет тридцати, Виктория Бентли, с приветливой улыбкой, которая сразу же расположила меня к себе. Ее кабинет отражал ее личность — светлый, приветливый, украшенный красочными плакатами, которые добавляли нотку тепла. Она тепло поприветствовала меня, ее искренняя забота была очевидна, когда она предложила мне присесть.

Когда она подняла мое досье, выражение ее лица сменилось с дружелюбного на озадаченное. "Хм, это странно…" — пробормотала она, ее пальцы замерли на клавиатуре.

У меня заколотилось сердце, появилось чувство тревоги. Что может быть не так с моим файлом?

"Кто-то предлагает лишить вас стипендии", — сказала она, и выражение ее лица стало серьезным, когда она взглянула на экран своего компьютера.

"Что? Почему?" Я заикалась, чувствуя смесь растерянности и паники.

Ее глаза просканировали экран более внимательно. "Похоже, поступило сообщение о том, что ты жульничаешь с курсовым проектом", — объяснила она. "Они утверждают, что Адриан Виндзор ставит вам хореографию. Если это правда, то вы будете дисквалифицированы, поскольку он студент третьего курса хоккейного факультета, призванный в профессиональную команду. Такая помощь не допускается".

Я почувствовал прилив разочарования. "Но это неправда", — настаивала я. "Он просто смотрел, как я катаюсь, и давал мне подсказки. Он не ставил мне хореографию! Мы были друзьями еще до того, как его призвали в армию…"

"Это не имеет значения". Виктория выглядела сочувствующей, но твердой. "Послушай, я понимаю, Сиенна, но это серьезные обвинения. Тебе нужно как можно скорее обсудить это с деканом приемной комиссии. Это может повлиять на твою стипендию, и нам нужно быстро все прояснить".

Мои мысли неслись вскачь, когда я покидала ее кабинет. Как такое могло произойти? Кто и зачем мог сообщить о таком? Мысль о том, что я могу потерять стипендию из-за недоразумения или, что еще хуже, намеренного саботажа, была непреодолимой. Я знала, что должна действовать быстро и поговорить с деканом. Я надеялась, что он мне поверит.

26

Адриан

Когда я пробирался через проходы магазина, торгующего товарами для Хэллоуина, в голове у меня крутился вихрь эмоций, среди которых преобладало чувство блаженства. То, что Сиенна была в моей жизни, то, что я просыпался рядом с ней, было похоже на сон, от которого я не хотел просыпаться. Каждое украшение, которое я подбирал — ухмыляющуюся тыкву здесь, фальшивую паутину там — я выбирал с учетом ее пожеланий, представляя, как она будет рада превратить наше помещение в праздничный рай. Это было похоже на создание нового мира только для нас двоих, убежища вдали от хаоса, который недавно охватил нашу жизнь.

Воздух в магазине был наполнен волнением от предстоящего праздника, но для меня это было больше, чем просто подготовка к Хэллоуину; я хотел создать что-то осязаемое в этих вновь обретенных отношениях с Сиенной. Я хотел всеми возможными способами показать ей, что то, что у нас есть, реально и принадлежит только нам, не запятнанным тенями прошлого, особенно теми, что отбрасывал Донован.

Я прошел через проход, освещенный жутким светом и призрачными фигурами, и не мог не почувствовать прилив защитных чувств. Донован уже доставил достаточно проблем. Я был полон решимости сделать так, чтобы он больше не встал между мной и Сиенной. Наши отношения заслуживали шанса расцвести без его вмешательства.

Мой телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я собиралась выйти из магазина, нагруженная пакетами с украшениями для Хэллоуина.

"Алло?"

"Адриан, я не знаю, что делать!" Голос Сиенны в трубке дрожал от паники.

"Расскажи мне", — сказал я с беспокойством в голосе, остановившись среди украшений на Хэллоуин.

"Это моя стипендия", — заикаясь, произнесла она с недоверием в голосе. "Кто-то обвинил меня в жульничестве на курсовом проекте. Они говорят, что ты ставишь мне хореографию, а это совсем не так".

"Обманывают? Это просто смешно. Кто бы мог так поступить?"

Но у меня было чувство, что я точно знаю, кто это делает.

"Я пыталась добиться встречи с деканом, чтобы все объяснить, но у него все расписано до января. Если до этого времени все не уладится, я могу потерять стипендию. Я не знаю, что делать".

"Я буду там через несколько минут", — сказал он. "Встретимся у скамеек перед катком".

Чертов Донован.

От него воняло.

Вернувшись в кампус, я обнаружил Сиенну, сидящую на скамейке и выглядящую так же взбешенно, как и по телефону. Как только она увидела меня, она стремительно встала. Не говоря ни слова, я заключил ее в утешительные объятия и осторожно положил руку ей на затылок, пытаясь передать успокоение через прикосновение.

"Все будет хорошо, Сиенна", — тихо прошептал я. "Я обещаю, мы разберемся с этим".

Слезы навернулись ей на глаза, когда она прижалась ко мне. "Но я не могу потерять Крествуд, Адриан. Это все для меня. Вся моя жизнь здесь".

Я мягко отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, твердый в своей решимости. "Ты не потеряешь Крествуд. Я не позволю этому случиться". Мысль о том, что кто-то вот так саботирует ее, заставила мою кровь закипеть, и в голове уже формировался подозреваемый. "Я думаю, за этим стоит Донован".

Выражение ее лица стало сомнительным. "Донована это не волнует настолько, чтобы делать что-то подобное", — возразила она, в ее голосе прозвучала неуверенность.

"Не будь наивной, Сиенна", — ответил я. "Он способен на большее, чем ты думаешь".

Ее реакция была незамедлительной, на лице промелькнула смесь обиды и возмущения. "Значит, теперь я наивная?" — проворчала она, слегка отстраняясь, ее глаза искали ответа в моих.

"Я не это имел в виду, Сиенна. Не воспринимай это так". Я отвел взгляд. Мне не нравилось видеть боль в ее глазах, особенно зная, что она появилась из-за меня. "Я просто говорю, что Донован сделает все, чтобы сделать меня несчастной, особенно сейчас. Я выгнала его из дома, и вся эта ситуация — его подпись".

Сиенна нахмурилась. "Но что, если это не он? Что, если это кто-то другой, и твое разочарование в Доноване затуманивает твои суждения? Неужели между вами всегда будет так?"

Я почувствовала раздражение от ее намека. "Что это значит?" спросил я чуть более резко, чем намеревался.

Она покачала головой, выражение ее лица было обеспокоенным. "Так было всегда, не так ли? Хоккей, школа, все… Я никогда не думала, что в центре окажусь я. Я не хочу вставать между тобой и Донованом".

"Сиенна, я уже говорил тебе, что это невозможно. Донован и я… мы всегда были такими. Дело не в тебе. Не делай так, чтобы это касалось тебя".

"Может быть, вам обоим нужно решить свои проблемы", — предположила она, серьезно глядя на меня.

Я не могла не рассмеяться от этой мысли. "Решить проблемы с Донованом? Это невозможно. Я пыталась".

"Не думаю, что кто-то из вас действительно пытался".

Я почувствовал, что мое терпение иссякает. "Сиенна, если мне нужно твое мнение по поводу моих отношений с братом, я спрошу его", — сказал я. "Сейчас меня волнуешь только ты и уверенность в том, что с тобой все в порядке".

Разочарование Сиенны было ощутимым. "Я не в порядке, потому что не могу даже пойти на лед, чтобы поработать над своим проектом. Все приостановлено, Адриан. Мои уроки катания с Брук и Минкой… все приостановлено, пока все не уладится. Боже, это так неловко. Единственное, что я могу сделать, это пойти на занятия. И все. И даже на это у меня нет времени".

Я придвинулся ближе и погладил ее по плечам, чтобы хоть как-то утешить. "Мы решим эту проблему. Я обещаю".

"Но что, если нет?" Ее голос дрожал. "Что, если меня выгонят?"

"Тогда я заплачу за твою школу".

Она слегка отстранилась, выражение ее лица стало болезненным. "Я не хочу этого. Я хочу заслужить свое место здесь. Я не хочу быть здесь только потому… потому что я с тобой".

Я почувствовал прилив разочарования. "Я больше не знаю, чего ты хочешь. Ты говоришь, что не хочешь, чтобы тебя выгнали, а это произойдет и без стипендии. Ты здесь по заслугам, ты заслужила эту стипендию. Я предлагаю помочь тебе остаться. Разве не этого ты хотела?"

"Я не хочу зависеть от тебя, Адриан", — твердо сказала она. "Мне нужно быть самостоятельной. Что, если однажды ты проснешься и поймешь…"

"Что поймешь?" спросил я.

Она покачала головой. "Знаешь что? Это неважно. Неважно". Ее голос прервался, оставив между нами неразрешенное напряжение.

Прикосновение Сиенны к моему лицу было похоже на последнее воспоминание, тихое прощание. Меня охватила паника. Я не мог позволить ей ускользнуть, не сейчас. Она была единственной хорошей вещью в моей жизни.

"Это имеет значение". Мой голос был настоятельным, почти умоляющим. "Ты имеешь значение. Послушай, почему бы нам не покинуть кампус и не поехать домой? Я возьму китайскую еду на обед, и мы сможем вместе украсить дом. Мы можем пропустить занятия, сделать все, что ты захочешь, чтобы почувствовать себя лучше".

Но она покачала головой. "Я не могу убежать от своих проблем, Адриан".

"Нет, ты просто отрицаешь, что это проблемы".

Она отшатнулась, уязвленная моими словами. "Почему ты так говоришь?"

"Я делаю все, что ты хочешь, но этого все равно недостаточно", — сказал я сквозь стиснутые зубы. "Ты как будто ищешь оправдание, чтобы не быть со мной". Пауза. "Это потому, что я не Донован?"

Я хотела бы оставить это при себе, но слова вырвались наружу. И теперь я не могла взять их обратно. Я всегда был таким контролируемым, таким осторожным. Но рядом с ней я забывал о себе, и мне это не нравилось.

"Я не могу… я не…" Она поджала губы.

"Ты верила всему, что говорил Донован, даже когда в глубине души знала, что это ложь", — продолжал я. Мои слова били фонтаном, не в силах остановиться. "Ты всегда давала ему преимущество. Почему ты не можешь сделать то же самое для меня?"

Ее молчание было оглушительным, после чего она тихо сказала: "С тобой все по-другому".

Мне пришлось отступить, чтобы отдышаться и подумать. "Я не могу сделать это прямо сейчас", — сказал я, мое сердце было тяжелым от невысказанных слов и страха потерять ее. "Мне нужно пространство. Мне нужно…"

Чтобы снова взять себя в руки.

"Адриан, подожди, прости, давай просто…"

Я покачал головой. Я держала рот закрытым. Я не хотела еще больше все испортить.

"Мне нужно идти". Я оставил ее у скамейки, не желая смотреть на нее. Если бы я это сделал, то знал, что сразу же побегу обратно.

А я не мог этого сделать. Пока не выясню, как все исправить.

Я ворвался в тренажерный зал под названием "Ящик Пандоры", и мое разочарование закипело. Зал был тускло освещен, единственными звуками были лязг гирь и ровный ритм беговой дорожки. Леви поднимал тяжести, его внимание было непреклонным, а Лиам бежал по беговой дорожке, сигарета свисала с его губ, и это было нелепое зрелище.

"В чем дело?" спросил Лиам, не отрываясь от своего занятия, и посмотрел на меня, приподняв бровь.

"Чертов Донован", — усмехнулся я, вышагивая рядом с беговой дорожкой. "Он пытается добиться отмены стипендии Сиенны, а она слишком упряма, чтобы позволить мне помочь ей заплатить за нее".

Лиам выдохнул струю дыма и покачал головой. "Донован всегда был маленьким дерьмом. Кто-то должен преподать этому ребенку урок о последствиях".

Я вздохнул, проведя рукой по волосам. "Я ничего не могу сделать. Сиенна… она думает, что все дело в ней. Она не хочет быть причиной нашей ссоры".

Лиам молчал, его выражение лица было нечитаемым, пока он продолжал свой бег. Напряжение в моих плечах не желало ослабевать.

Я повернулся к Леви, который сейчас делал перерыв, вытирая пот со лба. "Леви, ты можешь попросить Минку поговорить с Брук?" спросил я. "Может, она сможет наладить отношения Сиенны с ее отцом".

Леви посмотрел на меня, явно раздраженный тем, что его втянули в это дело. После некоторого раздумья он наконец кивнул. "Как будто у меня нет дел поважнее", — проворчал он, снова беря в руки гири.

"Когда пойдешь, — пробормотал Лиам так, чтобы Леви не услышал, — спроси декана о его маленькой проблеме".

"Маленькая проблема?" спросил я низким голосом.

"Дядя Алекс имеет с ним дело", — объяснил Лиам. "А дядя Алекс имеет дело только с теми, у кого есть проблемы. У Вествуда есть проблема, с которой ты, возможно, сможешь ему помочь. Она связана с крупным денежным вкладом на оффшорный счет. Уверен, что после этого он будет гораздо охотнее помогать со стипендией Сиенны".

"Хм…"

Я не удивился, услышав это. Более того, я почувствовал облегчение. Я мог бы использовать это в своих целях — и использовал бы. Если бы это означало помощь Сиенне, я бы сделал все, что потребуется.

Я подошел к боксерской груше и выплеснул свое разочарование, каждый удар эхом разносился по почти пустому залу. В моей голове бушевали беспокойство и гнев. Мысль о том, что я могу потерять ее, после всего, что произошло, грызла меня с такой силой, что я не мог избавиться от нее. Каждый удар я словно пытался физически прогнать страх, что она может уйти от меня, единственного хорошего, что было в моей жизни сейчас.

Пот стекал по моему лбу, дыхание было тяжелым и неровным. Я приостановился, прислонился лбом к прохладной коже сумки и закрыл глаза, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце.

Я продолжил тренировку, ритмичные удары кулаков о сумку совпадали с бешеным стуком моего сердца. Каждый удар был разрядкой, попыткой избавиться от беспомощности, которая грозила поглотить меня. Я должен был найти способ доказать Сиенне, что мои чувства к ней искренни, что они выходят за рамки мелкого соперничества с Донованом.

Я взглянул на Лиама. "Как ты испортил отношения с Лили?"

Небрежное пожатие плечами Лиама меня не обмануло: под его невозмутимым видом я поняла, что он просчитывает каждый шаг. "Кто сказал, что все испортил?" — ответил он, выдохнув струю дыма. "Мой отец не в восторге от нас с Сойером, но мы справляемся. Это как ходить по тонкому льду, но мы справляемся".

Его глаза переместились на меня, в них появился знающий взгляд. "Я предвижу еще одну помолвку в нашем будущем", — сказал он. "Мой отец настаивает. Не хочет, чтобы мы женились на шлюхах, копающих золото. Хотя… его больше беспокоит, что Сойер забеременеет с кем-то, кому он нужен только ради денег. А зная Сойера сейчас… он не в лучшем расположении духа. Он перебирает девушек, как рубашки. Это одновременно впечатляет и отвратительно".

"И вы, ребята, на самом деле продолжите это?" пробормотала я.

Лиам приподнял бровь, в его глазах мелькнул намек на веселье. "Полагаю, это зависит от обстоятельств", — сказал он, делая очередную затяжку своей сигареты. "Мы оба знаем, какой непредсказуемой может быть жизнь. Думаешь, беседа с Донованом все исправит?" Он выдохнул дым через рот. "Это оптимистично даже для тебя".

Я почувствовал, как у меня сжалась челюсть от его слов. "Это не просто разговор", — ответил я, мой голос был тверд. "Это последнее предупреждение. После этого он будет сам по себе. Я больше не буду играть с ним в игры".

Выражение лица Лиама немного смягчилось, в его глазах мелькнуло понимание. "Ты серьезно собираешься с ним покончить?"

Я твердо кивнул. "После смерти наших родителей все перешло ко мне", — сказал я. "У Донована есть трастовый фонд, но это все. Я прикрывал его, придумывала оправдания, но не больше".

"И ты думаешь, что отрезав его от себя, ты волшебным образом решишь свои проблемы?" спросил Леви.

Я повернулся к нему. "Ты знаешь, как это бывает с семьей, Кеннеди", — сказал я. "Иногда разрыв связей — единственный способ двигаться вперед".

Лицо Леви потемнело. "Да, я знаю все о семейных предательствах", — пробормотал он, его руки сжались вокруг гири.

Лиам стряхнул пепел с сигареты, выражение его лица стало задумчивым. "Ну, если ты уверен", — сказал он. "Просто будь осторожен, Адриан. Семья это или нет, но Донован не примет это близко к сердцу. Он всегда ревновал тебя, независимо от того, хочет ли он в этом признаться".

"Единственное, что имеет для меня значение сейчас, — это Сиенна", — заявил я. "Убедиться, что с ней все в порядке, что о ней позаботятся. Это мой приоритет. Все остальное… все встанет на свои места. Я разберусь с Донованом. Я позабочусь о том, чтобы он больше не смог встать между нами".

Лиам бросил на меня еще один долгий взгляд. Я сомневался, что Кеннеди вообще меня услышал.

"Если тебе что-нибудь понадобится, — сказал Лиам. Он не закончил фразу.

Ему и не нужно было.

Я кивнул и вернулся к отбиванию мяча перед собой. У меня был час до занятий, и я не собирался тратить его на беспокойство.

Все получится.

Я справлюсь.

27

Сиенна

Я не могла сосредоточиться ни на чем, что говорили профессора во время занятий. Мои мысли постоянно возвращались к моей стипендии, как стервятник, который ждет, когда он набросится на свою добычу. Казалось, что все, ради чего я работала, ускользает из моих рук. Я не мог потерять стипендию. Это было единственное, что я имела, но не получила из-за Виндзоров.

Каждый раз, когда звонил мой телефон, сердце замирало в надежде, что это какие-то новости о сложившейся ситуации. Но каждый раз это был просто друг, который спрашивал о домашнем задании или обновлении группового проекта. Чувство беспомощности душило. Я постоянно прокручивала в голове разговор с Адрианом. Была ли я слишком резкой? Не оттолкнула ли я его?

На последнем занятии в этот день я не могла не смотреть на часы каждые несколько минут, отсчитывая время до своего побега. Лекция по исторической литературе казалась пустяком по сравнению с тем, что творилось у меня в голове. Мне хотелось найти решение, все исправить, но я чувствовала себя совершенно бессильной.

Я вспомнила разочарование Адриана, то, как ожесточился его голос, а слова стали острыми, как ножи. Жалел ли он сейчас о том, что был со мной? От этой мысли у меня заурчало в животе. Я никогда не хотела, чтобы он чувствовал себя частью проблемы. Он был единственным хорошим существом в моей жизни, и я не могла смириться с мыслью, что могу потерять и его.

Когда профессор отпустил нас с урока, я медленно собрала свои вещи, мои движения были роботизированными. Мне нужно было поговорить с Адрианом, извиниться, все исправить. Но в глубине души я боялась, что может быть слишком поздно. Неуверенность, словно тяжелый камень, лежала у меня на сердце, становясь все тяжелее с каждым шагом, который я делала, выходя из класса.

Пока я шла к парковке, в голове у меня крутился вихрь сомнений и страхов. Часть меня надеялась, что Адриан будет там, будет ждать, как он и обещал. Но другая часть, более пессимистичная, готовилась к разочарованию. События этого дня тяготили меня, отбрасывая длинные тени на мои мысли. Я пыталась избавиться от чувства страха, убеждая себя, что Адриан не бросит меня просто так, не после всего, через что мы прошли. Но страх оставался, упрямый и непреклонный.

На парковке шумели студенты, спешащие к своим машинам, стремясь поскорее покинуть академические рамки на целый день. Я обследовала территорию в поисках знакомой машины Адриана, сердце колотилось в груди. Бывали моменты, когда мне казалось, что я вижу его, но потом я понимала, что это просто другой студент или преподаватель. Сомнения грызли меня, подпитывая тревогу, что, возможно, он решил не приходить после нашей ссоры. Может, он решил, что я не стою его внимания.

И тут, едва не поддавшись отчаянию, я заметила его. Адриан стоял, прислонившись к своей машине, и его глаза сканировали толпу, пока не остановились на мне. Облегчение волнами накатывало на меня, за ним следовал поток других эмоций — чувство вины, страх и хрупкая ниточка надежды. Я подошла к нему, мои шаги были нерешительными. Когда я приблизилась, наши глаза встретились, и я увидела, что в его взгляде что-то мелькнуло — беспокойство? Разочарование? Я не могла сказать. Все, что я знала, — это то, что он здесь, и это было все, что имело значение в тот момент.

Как только я подошла к Адриану, он заключил меня в свои объятия с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Его губы встретились с моими в поцелуе, который был одновременно отчаянным и обнадеживающим, как будто он пытался передать все, что не мог выразить словами. Окружающий мир словно отошел на второй план, оставив только нас двоих в нашем собственном изолированном пузыре. Его поцелуй был безмолвным обещанием, вызвавшим во мне всплеск эмоций. Я растворилась в нем, отпустив страхи и неуверенность, которые терзали меня весь день.

Когда мы наконец расстались, я посмотрела в глаза Адриана, ища хоть какой-то знак, хоть какое-то указание на то, что это значит для нас. Его глаза были напряженными, в них бушевала буря эмоций, отражая то смятение, которое я чувствовала внутри. В тот момент все было так, словно ничего больше не существовало — ни стипендий, ни обвинений, ни Донована — только мы с Адрианом и негласное понимание того, что мы в этом вместе. Это был мимолетный момент ясности и связи, за который я ухватилась, как за спасательный круг в хаосе моих мыслей.

В общем молчании мы с Адрианом сели в его машину, и груз наших мыслей и забот тяжело повис между нами. Когда он завел двигатель, я посмотрела на него, заметив сосредоточенность на его лице и то, как он слегка сжал челюсть. Поездка домой была не такой, как раньше: в воздухе витало напряжение, невысказанный разговор. Знакомые улицы проплывали мимо, и мы оба погрузились в свои собственные размышления: комфорт, который мы испытывали раньше, уступил место реальности проблем, с которыми мы столкнулись.

Как только мы въехали на подъездную дорожку, меня охватило чувство тревоги, смешанное с отчаянной надеждой. Это место теперь казалось эпицентром наших бед. Адриан припарковал машину и выключил двигатель, его рука задержалась на ключах на мгновение дольше, чем нужно. Мы оба сидели в тишине, собираясь с силами, чтобы встретить то, что ожидало нас внутри. Этот момент был паузой, короткой передышкой перед тем, как снова погрузиться в сложный мир наших жизней, переплетенных друг с другом.

Я на мгновение замешкалась, прежде чем заговорить, мой голос едва превышал шепот. "Я думала, ты не придешь".

На лице Адриана появилось озадаченное выражение. "Почему ты так подумала?" — спросил он.

Мой желудок сжался от волнения. "Я просто… мы поссорились", — призналась я, чувствуя тяжесть наших прежних разногласий.

"Это не значит, что мы расстались, Сиенна", — ответил Адриан с ноткой разочарования в тоне. "Пары ссорятся. Так бывает".

Я опустила взгляд на свои колени. "Я знаю", — пробормотала я. "Но мы никогда даже не говорили о том, кем мы были".

Адриан повернулся ко мне, его взгляд был напряженным. "Насколько я должен быть более ясным?" — спросил он, его голос был твердым. "Я люблю тебя. Ты моя. Вот и все. Не нужно ничего усложнять. И ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, не изменит этого. Тебе позволено постоять за себя. Тебе позволено иметь мнение, отличное от моего. Нам позволено выражать свои чувства, не боясь, что мы из-за этого расстанемся".

Я втянула воздух и кивнула один раз.

"Ты не можешь жить в страхе, что я так поступлю с тобой", — добавил он, взяв мою руку и нежно проведя по костяшкам пальцев. "Я не Донован. Я не мой брат. Если я скажу тебе, что заеду за тобой, я заеду. Даже если я в ярости от тебя. Я не забуду тебя. Ты понимаешь?"

Его слова окутали меня одеялом безопасности, которого мне так не хватало. В тот момент я почувствовала проблеск надежды среди хаоса своих эмоций. Возможно, все может быть по-другому.

Я посмотрела на Адриана, и его слова нашли во мне глубокий отклик. "Я понимаю", — сказала я, мой голос слегка дрожал. Его взгляд был напряженным, наполненным искренностью, которой я не ожидала в тот момент. "Просто… все, что связано с Донованом и этой неразберихой со стипендией, переполняет меня. А потом наша ссора…" Мои слова оборвались, потерявшись в вихре эмоций, охвативших меня в последнее время. "Я не думала, что ты хочешь иметь со мной что-то общее".

Рука Адриана была теплой и обнадеживающей. "Не будь дурочкой, Сиенна", — тихо проговорил он, его голос был похож на успокаивающую мелодию в какофонии моих переживаний. "Я никуда не уйду".

Глаза Адриана встретились с моими с такой серьезностью, что мое сердце заколотилось. "Леви говорил с Брук, и они собираются устроить тебе встречу с деканом после Хэллоуинского маскарада", — объяснил он. "А сейчас продолжай хорошо учиться. Не давайте им повода лишить вас стипендии. Однако если они это сделают, я буду платить за твое образование. Если я собираюсь на тебе жениться, важно, чтобы ты закончила учебу, и тогда ты сможешь достичь всего, что задумала".

Его слова повергли меня в шок. "Ты… хочешь жениться на мне?" спросила я, мой голос был полон неуверенности и удивления.

"Я бы женился на вас прямо сейчас", — без колебаний сказал он. Он откинулся на спинку кресла, его взгляд был непоколебим. "У меня выездная игра, на которую я должен вернуться в школу через час. Мне не нравится оставлять тебя здесь одну. Замки уже сменили". Его тон смягчился. "Пойдем со мной".

"Мне нужно готовиться к экзаменам", — сказала я, не пытаясь скрыть своего разочарования. "Особенно если я хочу сохранить стипендию".

Он выглядел так, будто хотел возразить, но потом посмотрел в окно. "Обещай, что не будешь выходить из дома".

Мысль о том, что он уйдет, даже ненадолго, тревожила меня, но я понимала, что это необходимо. Я кивнула, не желая усугублять его беспокойство. "Я обещаю", — сказала я.

Мы вдвоем направились в дом. Адриан зашел на кухню, а я села за барную стойку и достала из сумки учебник. Он поставил на плиту остатки еды и через несколько минут поставил спагетти. Он сел рядом со мной, ловко накручивая макароны на вилку.

В комнате воцарилась комфортная тишина, нарушаемая лишь редким звоном столовых приборов о миску. Время от времени он поглядывал на меня, усердно работающую над домашним заданием. В его присутствии было что-то очень успокаивающее, что придавало ритму нашего сосуществования уверенность.

Я же, напротив, была поглощена своими учебниками, делая пометки и перелистывая страницы. Время от времени я бросала взгляд на Адриана, восхищаясь тем, как спокойно он выглядит, даже поглощая, казалось, бесконечное количество макарон. Звук его вилки, скребущей по миске, стал успокаивающим фоновым шумом для моего сосредоточенного изучения.

"Я бы хотел трахнуть тебя прямо сейчас", — сказал он, когда закончил. "Но я должен уйти. Ты уверена, что не хочешь пойти со мной?"

"Промежуточные экзамены, помнишь?" сказала я. "Мне все еще нужно учиться".

Он кивнул, наклонился и поцеловал меня в губы.

"Оставайся здесь", — сказал он, прежде чем исчезнуть на лестнице.

Он вернулся через несколько минут: зубы вычищены, костюм надет, сумка перекинута через плечо. Он бросил сумку и притянул меня к себе долгим поцелуем.

"Черт, я хочу тебя", — прошептал он мне в губы.

Я ухмыльнулась, чувствуя, как сердце заколотилось в груди. "Возьми меня, когда вернешься". Я подняла палец. "Не теряй его в этот раз. Твои руки очень важны. Никто не стоит того, чтобы пострадать, ясно?"

Он окинул меня долгим взглядом, от которого у меня внутри все запылало, и снова приник к моим губам.

"В следующий раз", — сказал он. "Ты пойдешь со мной".

"В следующий раз", — согласилась я.

Он ушел сразу после этого, убедившись, что все двери заперты.

Сидя здесь и погрузившись в учебу, я чувствовала, как в животе зарождается трепет при каждой мысли об Адриане. Это было чувство сродни тысяче крошечных бабочек, взлетающих в воздух, волнению и нервному предвкушению. Я обнаружила, что мои мысли блуждают вдали от страниц учебника, переходя на мысли о нем на льду, о его сосредоточенности и интенсивности в игре. Мне хотелось быть рядом с ним, чтобы болеть за него, быть частью той электрической атмосферы, которая окружала каждый матч. Но я знала, что учеба должна быть на первом месте, особенно сейчас, когда моя стипендия висит на волоске.

Я достала телефон и отправил Брук сообщение, поблагодарив ее за помощь с отцом.

Она сразу же ответила, пообещав, что все уладит.

Поскольку они с Минкой были на игре, они также информировали меня о счете, что, на мой взгляд, было очень мило.

Каждый раз, когда мои мысли возвращались к Адриану, на моем лице неосознанно появлялась теплая улыбка. Трудно было не думать о том, как загорались его глаза, когда он смотрел на меня, или о том, как нежно он держал мою руку, словно это было что-то драгоценное. Эти маленькие, интимные моменты, которые мы разделяли, тихо прокладывали себе путь глубоко в мое сердце. Осознание этого поразило меня, как тихий шепот в тихой комнате: я любила его. Эта мысль одновременно волновала и пугала, открывая дверь в будущее, полное возможностей и неизвестности.

Выйдя в гостиную в надежде найти что-нибудь, чем можно отвлечься, я заметила, что по полу разбросаны пакеты с украшениями для Хэллоуина, купленные Адрианом, — хаотичный, но милый набор праздничных безделушек и орнаментов. Я не могла не улыбнуться, тронутая его заботой. Без него дом казался пустым, но задача переделать интерьер дала мне возможность сосредоточиться и направить в нужное русло смесь эмоций, бурлящих во мне. Я начала с гирлянд, обвязывая их вокруг перил, их оранжевые и черные цвета ярко выделялись на фоне полированного дерева. Это занятие успокаивало, почти медитативное, я погрузилась в ритм разматывания и наматывания украшений.

Затем я занялся окном в гостиной, расположив на стекле серию жутких силуэтов. Каждая фигура — ведьма, летучая мышь, ухмыляющаяся тыква — отбрасывала жуткие тени в комнату, когда через нее проникал солнечный свет. Отступив назад, чтобы полюбоваться своей работой, я не могла не подумать о том, как загорятся глаза Адриана, когда он увидит все это. Он не любил праздники так, как я, но я была уверена, что они его позабавят.

В конце концов я расставила по полкам и столешницам множество маленьких тыкв и фигурок привидений со светодиодной подсветкой. Каждый маленький огонек придавал комнате теплое, манящее сияние. Я представляла нас здесь вместе, в окружении мягкого мерцания этих крошечных маячков в темноте. Несмотря на неопределенность с моей стипендией и нашу недавнюю ссору, в этот момент, окруженная духом времени года, я почувствовала проблеск надежды. Может быть, все сложится хорошо.

По мере того как тянулся вечер, интенсивность моих чувств только усиливалась. Бабочки в моем животе, казалось, танцевали все более дико с каждой секундой. Сама мысль об Адриане наполняла меня чувством завершенности, ощущением того, что я нахожусь именно там, где должна быть. Это было откровение, которое одновременно и приземлило меня, и заставило мое сердце взлететь.

Закончив заниматься, я поняла, насколько вымоталась. События последних нескольких дней выбили меня из колеи, как эмоциональной, так и душевной. Я привел в порядок свои учебные материалы, ощущая чувство выполненного долга, несмотря на затянувшееся беспокойство о своей стипендии. Тишина в доме, казалось, усиливала мое одиночество, заставляя остро ощущать отсутствие Адриана.

Нуждаясь в утешении, я разогрела спагетти, которые Адриан приготовил ранее. Поедая в одиночестве на просторной кухне, я скучала по его присутствию больше, чем ожидала.

Решив, что ранний вечер пойдет мне на пользу, я приняла душ, позволив горячей воде смыть часть дневного стресса. Почистив зубы, я мельком взглянула на себя в зеркало — молодая женщина, попавшая в вихрь событий, но каким-то образом находящая моменты покоя в этом хаосе. В комнате Адриана я выбрала одну из его рубашек, чтобы надеть. Знакомый запах окутал меня, даря чувство безопасности и комфорта.

Скользнув в его постель, я почувствовала, что мягкие простыни нежно обнимают меня. Я свернулась калачиком, натянув на себя одеяло, и испустила долгий вздох. В тихой темноте я позволила себе уснуть, надеясь на сон, в котором все сложности моей жизни в Крествуде будут лишь отдаленным эхом.

Проснулся я от внезапно навалившейся на меня тяжести, которая выдернула меня из глубин сна.

"Адриан?" пробормотала я сквозь дымку.

Но мне показалось, что это был не он.

Может, я просто устала. А может, я…

"Как легко тебе было жить дальше", — усмехнулся голос, горько знакомый, но такой неуместный в этот момент уязвимости.

От осознания этого на меня повеяло холодом, и кожа покрылась колючками от ужаса.

Я открыла глаза, сердце заколотилось в груди, и передо мной возник Донован с презрительным выражением лица.

28

Адриан

Выйдя на лед в Детройте, я почувствовал, как рев толпы обволакивает меня, заставляя сосредоточиться на игре. Матч с "Детройтскими росомахами" не был простым делом, и, будучи центровым второй линии "Крествуд Титанз", я чувствовал, как на меня давит груз ожиданий. Я глубоко вдохнул, и холодный воздух застыл в моих легких, укрепив меня в моменте. Мои лезвия врезались в лед — знакомое ощущение.

Игра началась с неутомимой энергией. Мой разум метался между стратегией и инстинктом, каждая смена на льду была рассчитанной игрой в нападении и защите. Я пробирался сквозь ряды соперников, управляя клюшкой с практической легкостью, шайба была почти продолжением моей собственной воли. Я отдавал пас Дэмиену, зависшему возле ворот, и наша отработанная химия была очевидна в каждом движении.

В обороне я был в своей стихии. Читая игры "Росомах" почти до того, как они начинались, я перехватывал пасы и срывал их темп. Моя осведомленность о том, где находятся мои партнеры по команде, позволяла мне принимать стратегические решения, часто отбирая шайбу быстрым и мощным ударом. Несмотря на нарастающий темп, я не терял самообладания. Я был совсем другим игроком, нежели тот, кто позволял эмоциям управлять собой в прошлых играх.

При игре в большинстве я оказался в центре событий. Позиционируясь обдуманно, я создавал проходы, мои передачи были острыми и целенаправленными. Именно во время одного из таких матчей, отдав точный пас Джеку Реоничу, мы забили эффектный гол, приведя болельщиков "Крествуда" в бешенство. Эта передача стала для меня высшей точкой.

Когда игра завершилась нашей победой, я уходил со льда на коньках, а адреналин все еще бурлил в моих жилах. Удовлетворение от победы в сочетании с моим личным выступлением еще раз подтвердило, почему я так люблю эту игру. Острые ощущения, вызов, сырая радость от хоккея — все это было здесь.

Тренер Морган, возвышающийся над раздевалкой, хлопнул в ладоши, требуя нашего полного внимания. "Так, так, так, черт возьми, так", — начал он, его голос звучал с той грубоватой резкостью, которую мы все слишком хорошо знали. "Вот о чем я говорю, парни! Это там? Это был хоккей! Настоящий, жесткий, бьющий в самое сердце хоккей!"

Он вышагивал перед нами, его шаги были продуманными. "Понимаете, дело не только в том, как ты управляешь шайбой или катаешься по льду. Дело в этом огне, в этом горячем желании победить! Вы, ребята, принесли этот огонь сегодня. Вы играли не только своим мастерством, но и своими чертовыми сердцами!" Он обвел взглядом каждого из нас, убеждаясь, что его мысль попала в точку. "Эта игра, эта прекрасная, жестокая игра, это больше, чем стратегия и физическое мастерство. Это ментальное поле боя, и вы должны быть воинами!"

Морган перестал вышагивать и наклонился вперед, положив руки на колени, становясь ближе к нам. Его голос перешел на более заговорщический тон. "Но помните, что не всегда нужно быть ярким и ослепительным. Речь идет о работе, о неустанном натиске. Как в хорошо смазанной машине, каждая деталь, каждый игрок должен делать свою часть работы. А сегодня? Сегодня вы, ребята, сработали как часы. Но не стоит слишком расслабляться. В тот момент, когда вы думаете, что у вас все получилось, вы наиболее уязвимы".

Выпрямившись, Морган слегка смягчил выражение лица, но интенсивность его не ослабевала. "Я горжусь вами. Каждым из вас. Вы показали, что такое хоккей в Крествуде. Но не останавливайтесь на достигнутом. У нас впереди чертовски длинный сезон, и я жду от вас только того, что вы показали сегодня. Каждый. Single. В каждой игре". Он хлопнул еще раз, резкий, звонкий звук. "А теперь приведите себя в порядок. Мы хороши лишь настолько, насколько хороша наша следующая игра. Помните об этом". Кивнув напоследок, он повернулся и вышел из раздевалки, оставив после себя воздух, наполненный решимостью и решимостью.

Как только Морган ушел, мной овладело грызущее чувство срочности. Каждая секунда вдали от Сиенны казалась мне авантюрой, особенно с учетом непредсказуемого характера Донована. Несмотря на систему безопасности и недавно установленные замки в таунхаусе, доверие к брату было роскошью, которую я не мог себе позволить. Мысль о том, что Сиенна может остаться одна, потенциально уязвимая для махинаций Донована, вызывала у меня холодок по позвоночнику. Я торопился с послематчевой рутиной, мой разум бился быстрее сердца в последние минуты игры на льду.

В раздевалке, среди обычных разговоров и перепалок, я чувствовал себя оторванным от реальности, мои мысли были направлены на Сиенну. Я быстро принял душ, но горячая вода мало чем помогла успокоить узел тревоги в моем животе. Каждая капелька, казалось, отражала мое беспокойство, каждая дымка напоминала о расстоянии, отделявшем меня от нее. Я переоделся в уличную одежду в рекордные сроки, отказавшись от обычного послематчевого анализа с товарищами по команде. Сейчас мной двигала одна единственная цель — быть рядом с Сиенной, чтобы убедиться, что она в целости и сохранности.

Прошло совсем немного времени, и мы погрузились в автобус. Я занял место на заднем сиденье вместе с Лиамом, его длинные ноги были вытянуты перед ним — насколько это возможно в автобусе, где теснятся тридцать взрослых мужчин.

Пока автобус с грохотом несся по темному шоссе из Детройта в Крествуд, тени снаружи отражали беспокойство, бурлившее внутри меня. Гул мотора и редкие разговоры товарищей по команде превратились в далекий рокот, а мои мысли были полностью поглощены Сиенной и тем, что ждало нас дома. Моя нога беспокойно подпрыгивала. Каждая миля, пройденная нами, была шагом ближе к ней, но расстояние казалось мучительно огромным.

Лиам бросил взгляд в сторону, его глаза сузились от беспокойства. "Все в порядке?" — спросил он, его голос прорезал шум дороги. Его пальцы постукивали по столику кресла, его собственная неугомонность брала верх, поскольку он не мог взять сигарету.

Я стиснул зубы, мышцы челюсти напряглись, когда я пытался справиться с тем, что за чувство засело так глубоко внутри меня. "Просто плохое предчувствие", — пробормотал я, не отрывая взгляда от уходящей ночи. "Мне нужно домой".

Лиам бросил взгляд в мою сторону. "Итак, какие планы на День благодарения, Адриан?" — спросил он непринужденным тоном. "Собираешься пригласить Донована, раз уж ты с Сиенной?"

Я знал, что он был таким разговорчивым только потому, что отвлекал себя. Ему очень хотелось закурить. Если бы я не был так поглощен переживаниями по поводу Сиенны, то, возможно, даже рассмеялся бы.

Вместо этого я сделал паузу, обдумывая его вопрос. "Он никогда не любил перемен, особенно если чувствовал, что его обижают", — наконец сказал я, понизив голос. "Если он сможет принять нас с Сиенной, возможно, у нас появится шанс все исправить. Но я не знаю, справится ли он с этим. Я устал постоянно убирать за ним. Пора бы ему научиться самому справляться со своими проблемами и последствиями. Я слишком долго ограждал его от этого".

Лиам кивнул, казалось, глубоко задумавшись, тогда я перевел разговор на него. "А что насчет тебя? Есть планы на День благодарения?"

Он бесстрастно пожал плечами, на его губах появился намек на загадочную улыбку. "Если все пойдет по плану, то к тому времени я, возможно, женюсь".

Мои глаза расширились от удивления. "Жениться? Я так понимаю, ты не собираешься рассказывать подробности о том, как, почему и на ком?"

"Пока нет", — сказал он, его глаза блестели с нечитаемым выражением. "Пока все не будет официально".

Я не мог удержаться, чтобы не поинтересоваться дальше. "Я не считал тебя человеком, которого волнуют вопросы брака".

Лиам откинулся назад. "Меня волнует не брак", — загадочно произнес он.

Пока автобус катился дальше, мои мысли снова вернулись к Сиенне. До нее я никогда не задумывался о браке. Я представлял нас вместе, не просто как пару, а как партнеров по жизни. Я знал, что могу жениться на ней прямо сейчас, в одно мгновение, но я также понимал, что не могу торопить ее с такими обязательствами. Сиенне нужно было время, и я был готов дать ей его. Мысль о том, что когда-нибудь она станет моей женой, наполняла меня решимостью и надеждой. Это было будущее, которого я жаждал, обещание чего-то более глубокого, более значимого.

Но сначала мне нужно было вернуться к ней, увидеть ее и убедиться, что она в безопасности. Беспокойство, поселившееся в моей груди после того, как я оставил ее одну, не рассеется до тех пор, пока я не смогу снова заключить ее в свои объятия. Я смотрел в окно: проносящиеся мимо огни расплывались в полоски, пока мы возвращались в Крествуд.

Скоро, подумал я про себя, и автобус с уверенным гулом понесся по шоссе. Может быть, не так скоро, как День благодарения, но скоро. Я был полон решимости сделать ее своей женой, построить совместную жизнь, в которой мы могли бы поддерживать и лелеять друг друга. Все, что мне сейчас было нужно, — это вернуться домой и убедиться, что с ней все в порядке. Как только я узнаю, что она в безопасности, я смогу начать планировать наше будущее, будущее, в котором мы с Сиенной сможем смотреть на мир как одно целое.

"Это твое чувство", — пробормотал Лиам. "Оно как-то связано с твоим братом?"

Я стиснул зубы. "Это просто чувство", — сказал я.

Но я не мог избавиться от него.

Слова повисли между нами, и моя тревога стала ощутимой. Лиам знал, что лучше не настаивать на своем, но его молчаливое признание было небольшим утешением. Каждая секунда в этом автобусе тянулась слишком долго, а желание вернуться к Сиенне усиливалось с каждым мгновением.

29

Сиенна

Я прислонилась спиной к изголовью кровати, пытаясь отстраниться от Донована.

"Что ты здесь делаешь?" Мне удалось спросить, мой голос был едва выше шепота.

Лицо Донована исказилось в усмешке. "Мой брат может контролировать активы, но он не контролирует все", — сказал он. "Звонок слесарю, несколько счетов, чтобы показать, что я здесь жил, и вот я здесь. Они ни за что не стали бы рисковать гневом моего брата, если бы их потревожили, особенно во время хоккейного матча". Его глаза сузились, когда он посмотрел на меня. "Но ты, Сиенна, ты — загадка. Ты не особенно красива, умна или богата. Просто хорошо катаешься на коньках. Что Адриан в тебе нашел?"

Его слова ранили, но что-то внутри меня щелкнуло. Впервые я нашла в себе мужество противостоять Доновану.

"Может, я и не такая, — ответила я, — но я люблю Адриана больше, чем кто-либо другой. Я принимаю его таким, какой он есть, Донован. Я бы сделала то же самое для тебя, если бы ты дал мне шанс".

Донован издал холодный, издевательский смешок. "Влюбиться в помощника? Пожалуйста, я никогда не сделаю такой глупости".

Сердце заколотилось в груди, когда я взглянула на него. "Тогда почему ты здесь?" потребовала я, повышая голос. "Почему ты не можешь просто оставить нас в покое?" В комнате стало тесно, напряжение нарастало, и я ждала его ответа, надеясь, что Адриан скоро вернется.

"Потому что ты привлекла внимание моего брата так, как никто не привлекал раньше", — сказал Донован. "А ты даже не хотел этого. Ты была так поглощена своей жалкой одержимостью мной, что не заметила Адриана".

"Я заметила Адриана", — пробормотала я.

Выражение лица Донована стало недоверчивым, в нем смешались неверие и гнев. "Что?" — повторил он, в его голосе слышалась усмешка.

Я кивнула, чувствуя прилив мужества. "Да, ты мне нравился, Донован, потому что ты был… доступным", — сказала я, пожав плечами. "Ты был моего возраста, крутой, и казалось, что ты всем нравишься. Но сказать, что я не замечала Адриана, было бы ложью. Он всегда был рядом, просто… недосягаем. Недосягаемым, из-за чего ты казался более безопасным вариантом".

Челюсть Донована сжалась, глаза сузились, когда он обдумывал мои слова. "Безопасным?" — он выплюнул это слово, как будто оно было оскорблением. "Ты думала, что я в безопасности?"

Без предупреждения он ударил меня по лицу. Удар его руки пронзил мою щеку острой болью, и я оцепенела от шока.

Я не обратила на это внимания и выдержала его взгляд, моя собственная решимость стала тверже. "Да, Донован, это так", — сказала я. "Ты был тем, с кем я могла реально представить себя, в отличие от Адриана, который казался мне не по зубам".

Презрение на его лице стало еще глубже, а в словах прозвучала горечь. "Я всегда был в тени Адриана, а теперь ты говоришь мне, что даже мое присутствие в твоей жизни было лишь потому, что ты видела во мне… меньший вариант? Безопасная ставка?"

Я тяжело сглотнула, чувствуя тяжесть его обиды. "Все было не так, Донован. Ты был мне небезразличен, но все изменилось. Люди меняются. Мои чувства изменились". Собравшись с духом, я попытался рассуждать с ним сквозь пульсирующую боль. "Ты упускаешь суть. После смерти твоих родителей на Адриана легла ответственность, превышающая его годы. Ему было всего тринадцать, а он вдруг стал заботиться обо всем, включая тебя".

"Не говори со мной об обязанностях и ответственности", — прошипел Донован, его лицо исказилось от гнева. "Я был его братом, а не обязанностью, которую он должен был выполнять".

"Я не об этом", — запротестовала я, мой голос дрожал. "Адриан был перегружен, и, возможно, он не мог уделить тебе столько внимания, сколько тебе было нужно. Но это не значит, что ему было все равно".

Усмешка Донована стала еще глубже, и я увидела, как под ее поверхностью закипает буря многолетних неразрешенных эмоций. "Ты ничего не понимаешь, Сиенна. Ты всего лишь пешка в игре двух братьев. И теперь ты влипла по уши. Может, когда тебя не станет, он наконец уделит мне внимание, которого я заслуживаю". Он сделал паузу, склонив голову набок. Раньше он казался мне таким милым, но теперь я видела в нем лишь чудовище, ребенка, закатывающего истерику. "Я пытался избавиться от тебя, лишив стипендии, но узнал, что мой брат потянул за несколько ниточек, чтобы ты пообщался с Дином Вествудом. Я не удивлюсь, если Адриан сделает ему хорошее пожертвование, учитывая, что, по слухам, у него есть долги по азартным играм, с которыми ему нужно разобраться. Ты чертов таракан, Сиенна. Ты просто не уйдешь. Но мне надоело ждать своей очереди с собственным чертовым братом. А ты? Ты мне мешаешь".

Сердце заколотилось в груди, когда я осознала всю серьезность ситуации. Я осталась наедине с Донованом, который явно был не в себе. Мне нужно было найти выход, сбежать, пока ситуация не разрослась еще больше. Мой разум метался в поисках решения, чего угодно, лишь бы поскорее выбраться.

Когда ярость Донована поглотила его, я поняла, что должна действовать быстро. Адреналин забурлил в моих жилах, обостряя чувства и обостряя внимание. Я обшарила комнату, отчаянно ища хоть что-то, что могло бы помочь мне вырваться из опасной ситуации.

Мой взгляд упал на тяжелую стеклянную вазу, стоявшую на соседнем столе. Не раздумывая, я бросилась к ней и одним движением выхватила ее. Глаза Донована расширились от удивления, когда он заметил мое внезапное движение, но он быстро оправился и двинулся ко мне.

Я со всей силы замахнулся вазой, целясь ему в голову. Но Донован тоже был быстр: он успел увернуться от удара, в результате чего ваза разбилась о стену позади него. Осколки стекла рассыпались по полу, словно мерцающие звезды.

Страх смешался с решимостью, когда мы снова встретились взглядами. Выражение лица Донована сменилось гневом и превратилось в извращенное сочетание ярости и отчаяния. Он предпринял еще одну попытку схватить меня, но на этот раз я была готова.

Со всей силы я ударила его ногой в живот, отчего он попятился назад. Я знал, что мне это сошло с рук только потому, что он этого не ожидал. Воспользовавшись случаем, я помчалась к двери, не останавливаясь, пока не оказался в безопасном коридоре.

Выйдя из комнаты, я прислонилась к прохладной мраморной стене, задыхаясь и пытаясь отдышаться. Сердце колотилось в груди, а руки тряслись, когда я пыталась осмыслить только что произошедшее.

Сделав несколько глубоких вдохов, я успокоила себя и начала идти по коридору. В голове мелькали мысли о том, что делать дальше. Адриан играл прямо сейчас. Я не могла ждать, пока он приедет и спасет меня. Я должна была сделать это сама.

Но как?

Когда я завернула за угол и наткнулась на лестницу, меня осенила идея. Мысль о том, что придется столкнуться с Донованом один на один, наводила на меня ужас, но что, если использовать лестницу в своих интересах? Если бы мне удалось столкнуть его с лестницы, возможно, этого было бы достаточно, чтобы навсегда его отпугнуть.

Сделав глубокий вдох, я повернулась и увидела Донована, стоящего в конце коридора. Его глаза были дикими, а зубы обнажены, готовые к нападению. Я знал, что должен действовать быстро, поэтому расправил плечи и бросился к нему.

Мы столкнулись, как два грузовика, наши тела врезались друг в друга с силой, которую я чувствовала в своих костях. Я повалила его на землю, хватаясь за его руки, понимая, что должна не дать ему причинить мне вред.

Но Донован оказался сильнее, чем я предполагала, и ему удалось перевернуть меня, прижав к земле.

Когда Донован надавил на меня своим весом, его глаза наполнились одновременно триумфом и садистским удовольствием. В моем голосе отчетливо слышалось отчаяние, когда я задыхалась, умоляя его отпустить меня.

"Знаешь, — сказал он, касаясь губами моего уха. "Я могу трахнуть тебя прямо здесь. Я могу заставить тебя истекать кровью. Записать, как ты плачешь и кричишь, а потом показать это Адриану. Показать ему, какая ты на самом деле слабая и жалкая. Покажи ему, как легко ты можешь пройти между двумя братьями".

"Пожалуйста, Донован", — умоляла я, мой голос дрожал. "Не делай этого. Ты не должен этого делать".

Он хмуро посмотрел на меня, его хватка на моих запястьях усилилась, когда он наклонился ближе. От него исходила ярость, которая задушила воздух вокруг нас. Его слова лились, как яд, холодные и расчетливые.

"Вот тут ты ошибаешься, Сиенна", — шипел он, обдавая мое лицо горячим дыханием. "Я должен это сделать. Ты заставила меня, после всего того дерьма, что ты натворила. Но мне понравится заставлять тебя платить за все. Знаешь, секс с тобой был такой чертовой скукой. Тугая киска, конечно, но ты никогда не могла быть такой мокрой, как мне нужно. Это была гребаная работа. Но сейчас? Сейчас, я уверен, я мог бы кончить в тебя так быстро. От одной мысли, что Адриан будет смотреть, как я делаю это с тобой, причиняю тебе боль, и знать, что он ничего не может с этим поделать, мне становится тяжело от одной мысли об этом".

Мой разум метался в поисках плана побега, а по венам текла паника. Я должна была найти выход, и быстро.

Его рука была в синяках, когда он протискивался между моих ног. Он потянул за нижнее белье, разрывая его.

Я пыталась извиваться под его телом, но он крепко держал меня на месте. Пот стекал с его лба на мое лицо, отчего по коже ползли мурашки.

"Знаешь что?" — прорычал он, его голос был низким и зловещим. "Я собираюсь показать тебе, насколько ты слаба".

Я подняла колено и ударил Донована прямо в пах. Он хрюкнул и отпустил меня, больно схватившись за промежность.

Я вскочила на ноги.

Не теряя времени, я бросилась к лестнице, гулкие шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Мысли в голове метались, пытаясь придумать план.

Достигнув лестницы, я на мгновение замешкалась, размышляя, получится ли у меня. Глубоко вздохнув, я спрыгнула вниз по первым ступенькам, чувствуя, как адреналин бурлит в моих жилах.

Донован поднимался с земли медленнее, но я знала, что не могу его ждать. Дойдя до третьей ступеньки, я рискнула оглянуться. Донован поднимался, его глаза были полны ярости и решимости.

С криком отчаяния я бросилась вниз по лестнице, преодолевая ее по две за раз. Дыхание сбивалось на короткие, рваные вдохи, но я не останавливалась. Я продолжала бежать, молясь о том, чтобы успеть спуститься достаточно далеко, прежде чем Донован догонит меня.

Звук шагов раздавался позади меня, становясь громче с каждым шагом. Я чувствовала холодный мрамор под ногами, который жалил мои ладони, пока я скользила вниз.

Я добралась до конца лестницы и вскарабкалась в столовую. Сердце бешено колотилось, а дыхание было коротким, задыхающимся. Ярость Донована ощущалась позади меня, его неистовая энергия пульсировала в стенах.

Я бросилась бежать, судорожно ища глазами выход. В голове роились идеи, но все они были бесполезны перед лицом этого безумия. Я должна была найти способ сбежать, пока не стало слишком поздно.

Пока я бежала, в ноздри ударил новый, всепоглощающий запах — едкий и тошнотворный, от которого кружилась голова. Он был резким и навязчивым, наполняя воздух вокруг меня своим присутствием. Я сморщила нос, пытаясь определить запах, но мой разум был слишком затуманен страхом и смятением, чтобы понять его смысл. Он был знакомым и в то же время чужим, что-то едкое и опасное таилось под поверхностью. Несмотря на все мои усилия, я не могла определить его. Запах был удушливым, и в животе у меня появилось тревожное чувство.

Без предупреждения что-то снова врезалось в меня. Я вскрикнула, неловко приземлившись на бедро. Вес Донована давил на меня, прижимая к себе. Его глаза, холодные и расчетливые, впились в меня, когда он усмехнулся. "Нет смысла бороться, Сиенна", — сказал он. "Ты никуда не денешься".

Я собрала все свое мужество и вызывающе посмотрела на него. "Я не понимаю, зачем ты это делаешь", — сказала я. "Почему ты не можешь просто отпустить меня?"

Он наклонился ближе, его дыхание обжигало мою кожу. "Потому что мне нужно, чтобы Адриан увидел, что ты ничего для нас не значишь", — пробормотал он. "Ты просто инструмент, который мы используем, чтобы причинить друг другу боль".

Во мне всколыхнулся гнев, разжигая силу, о которой я и не подозревала. "Я нечто большее, Донован", — прошипела я в ответ. "Мне надоело, что ты так со мной обращаешься. Ты был ужасным парнем, эгоистичным и одержимым желанием добиться от Адриана реакции".

Он слегка отшатнулся, на его лице мелькнуло удивление, но я не остановилась. "Ты заботился только о себе. Ты никогда не задумывался о моих чувствах. Я была лишь пешкой в твоей больной игре. Если ты хотел поговорить с братом, почему ты просто не сделал этого? Вместо этого ты не можешь общаться, не можешь взять на себя ответственность за свои поступки, поэтому обвиняешь всех остальных".

Хватка Донована сжалась, но я продолжила, подстегиваемая вновь обретенной решимостью. "Ты ведешь себя так, будто ты всегда жертва, но это твоя вина. Я могла бы сделать тебя счастливым, Донован, если бы ты просто дал мне шанс. Но ты настолько ослеплен своей ревностью и обидой, что не можешь видеть дальше".

Он уставился на меня, приоткрыв рот, а потом на его лице появилась ухмылка. "Ты не понимаешь, Сиенна. И никогда не понимала".

Я ответила ему непреклонным взглядом. "Нет, Донован. Это ты не понимаешь. Это ты упускаешь все хорошее в жизни, включая меня. И это твоя потеря. Адриан вернется и увидит, что ты натворил, — сказала я ему. Каким-то чудом мне удалось сохранить голос ровным. "Он будет в ярости. Мы оба знаем, что это правда".

В глазах Донована на мгновение мелькнуло сомнение, но он быстро скрыл его, бросив вызов. "Нет", — резко сказал он. "Адриан поймет, что ты ничего не значишь. Он увидит, на что я пошел, чтобы показать ему, что я… Я хочу, чтобы мы…" Его голос прервался, в тоне послышалось замешательство. "Он ослеплен тобой, потому что ты была у меня. Он тебя переживет".

"Нет, не переживет, Донован. Я люблю его". Я сделала паузу. "А Адриан любит меня".

Это заявление, казалось, разожгло огонь внутри Донована, его лицо исказилось от гнева. "Это неправда! Он не любит тебя!" — выкрикнул он, и в его отрицании прозвучала горечь, свидетельствующая о его собственной неуверенности.

Я выдержала его взгляд, не дрогнув. "Это правда, Донован. Может быть, ты не можешь этого понять, но у нас с Адрианом есть что-то настоящее", — сказала я. "И что бы ты ни делал, ты не сможешь этого изменить".

Без предупреждения его пальцы обхватили мое горло и сжали. Я двигала бедрами, пытаясь отстранить его от себя, пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить его. Я не знала, остановится ли он. Я не знала, сможет ли он это сделать.

Я потянулась вверх, царапая его руки, но он крепко держал меня на месте. Я попыталась закричать, но звук был приглушен, так как руки Донована крепко обхватили мое горло. Я чувствовала, как из меня вытекает жизнь, и впервые мне стало по-настоящему страшно.

Мое зрение начало расплываться, и я поняла, что должна действовать быстро. Единственное, что я могла использовать, — это руки. Я не была уверена, что у меня хватит сил, но я должна была попытаться.

Со всей силы я врезалась кулаками в лицо Донована, нанеся сильный удар по его носу. Из раны хлынула кровь, и он отпустил мое горло, зажав лицо в шоке.

Воспользовавшись случаем, я вывернулась из-под него и быстро побежала к входной двери. Звук шагов позади меня становился все громче, но я не желала оборачиваться. Я должна была убежать от него и от этого дома.

Я помчалась к гаражу, стараясь сосредоточиться на том, чтобы выбраться наружу. Я должна была выбраться оттуда живой.

Я дотянулась до двери, ведущей в гараж, и потянула. К своему ужасу, я обнаружила, что дверь заперта снаружи.

Нет.

Я обшарила комнату в поисках выхода, но Донован словно предугадал мои действия и запер все возможные выходы. Я заметила окно на другой стороне комнаты, но оно находилось слишком высоко, чтобы я могла до него дотянуться.

Я повернулась, собираясь направиться к входной двери, когда Донован пошевелился. Он не пытался снова ударить меня. У него в руках было кое-что похуже: зажженная спичка.

"Донован, — выдохнула я. "Что ты собираешься делать?"

"Нам с Адрианом нужно начать все сначала", — сказал он. "И мы должны сделать это без тебя. Без этого дома. Без этих дурацких украшений на Хэллоуин".

"Не делай этого", — сказала я, подняв руки вверх. "Пожалуйста, Донован. Это только усугубит ситуацию".

"Адриан не заботится о тебе, Сиенна", — сказал он. "Разве ты не понимаешь? Ему все равно. И никогда не было. Он очарован тобой из-за меня…"

"Это не так", — настаивала я.

"Это потому, что я был с тобой первым, и ему это не понравилось. Если бы мы были на одном уровне, он бы понял. Он бы увидел".

"Ты никогда не будешь на одном уровне с ним, Донован", — сказала я. "Ты не сможешь".

Донован зарычал. "Я не пустая трата времени!" — кричал он.

"И я тоже!" огрызнулась я. Я перевела взгляд на спичку, наблюдая, как она догорает. "Ты должен прекратить это, пока не смог, Донован. Говорю тебе. Он никогда тебя не простит".

"Я знаю своего брата лучше, чем ты, Сиенна", — сказал Донован. "И он поймет. Поймет".

И тут он бросил спичку.

30

Адриан

Автобус въехал в Крествуд, и знакомые достопримечательности мало чем помогли мне успокоиться. Никому не говоря ни слова, я вышел из автобуса, мои шаги были быстрыми и целеустремленными. Все мои мысли были сосредоточены только на Сиенне, на том, чтобы вернуться к ней. Я запрыгнул в машину, и мотор взревел, подчиняясь моему настоятельному приказу. Поездка домой показалась мне мучительно долгой, каждый красный свет был испытанием моего терпения, каждый поворот напоминал о расстоянии, которое еще предстоит преодолеть.

Когда я приблизился к таунхаусу, меня начало грызть чувство ужаса. Ночной воздух, обычно спокойный и тихий, теперь нарушался тревожным свечением вдалеке. Сердце колотилось о грудную клетку, зловещий барабанный бой становился все громче с каждой секундой. Повернув за последний угол, я увидел ужасающее зрелище, от которого у меня кровь стыла в жилах — таунхаус был охвачен пламенем. Огонь жадно лизал строение, его разрушительный танец освещали мигающие огни пожарных машин и резкие блики машин скорой помощи.

Мой разум кричал, отрицая случившееся, — хаотичная симфония страха и неверия.

Сиенна.

Мысль о том, что она оказалась в ловушке внутри этого ада, вызвала волну паники, захлестнувшую меня. Я едва успел припарковать машину, выскочить из нее и помчаться к огню. Соседи удерживали меня, их крепкие руки резко контрастировали с хаотичной сценой, разворачивающейся передо мной. Я выкрикивал ее имя, но мой голос терялся среди трескающегося пламени и отдаленного воя сирен.

Даже на расстоянии жара была сильной — физическое проявление охватившего меня ужаса. Каждый всплеск пламени, каждый обвал древесины ощущался как личное нападение, атака на жизнь, которую мы с Сиенной начали строить вместе.

Сквозь хаос пробился далекий вой сирен. Не обращая внимания на мольбы соседей, пытавшихся меня удержать, я вырвался из их хватки, движимый одной отчаянной потребностью — найти Сиенну. Когда я приблизился к горящему зданию, жар от него обрушился на меня, как физическая сила, а воздух наполнился дымом и едким запахом горелого дерева и пластика.

Я протиснулся через входную дверь, которая шатко висела на петлях, и увидел внутри таунхауса кошмарный пейзаж из разрушений и пламени. Некогда знакомые коридоры теперь были неузнаваемы, превратившись в лабиринт из огня и обломков. Оглушительный треск пламени дополнялся зловещим скрипом строения, напрягавшегося под ударами. Глаза щипало и слезились от дыма, но я заставлял себя идти вперед, выкрикивая имя Сиенны, причем каждый крик был отчаяннее предыдущего.

Гостиная превратилась в адское пекло. Диван лежал в клочья, его ткань была сожжена неумолимым пламенем. Я лихорадочно осматривал комнату, сердце колотилось в груди, страх и адреналин подстегивали мои поиски. Жара стояла невыносимая, пот и копоть смешивались на коже, но я шел вперед, движимый слабой надеждой, что Сиенна все еще может быть там, где-то среди разрушений.

Я наткнулся на свою комнату — последнее место, где еще можно было искать. Открывшаяся передо мной картина остановила меня на месте. Там, среди хаоса и дыма, лежала Сиенна без сознания. Ее тело лежало у окна — явный признак того, что она отчаянно пыталась сбежать. Рядом с ней лежал Донован, тоже без сознания, и его присутствие подтверждало мои худшие опасения — он был ответственен за этот кошмар.

В тот момент казалось, что время остановилось. Выбор был очевиден: спасти Сиенну или Донована.

Не раздумывая ни секунды, я двинулась к Сиенне. Каждый инстинкт во мне кричал, чтобы защитить ее, спасти от ада, который создал мой брат. Я осторожно подхватил ее на руки, ее тело обмякло и не реагировало на мои слова, и вся тяжесть ее существования вдруг стала казаться мне одновременно драгоценной и хрупкой.

Я осторожно нес Сиенну сквозь дым и пламя, ее тело обмякло в моих руках.

Сквозь дымку пробился голос Донована, слабый, но настойчивый. "Я сделал это ради нас", — задыхался он, его голос напрягался от усилий и боли. "Я сделал это, чтобы… чтобы мы могли стать лучше. Чтобы мы были братьями".

Я сделал паузу, тяжесть его слов придавила меня в комнате. Я не знал, что он в сознании. Я даже не проверил.

"Вся моя жизнь была направлена на то, чтобы спасти тебя от самого себя, Донован", — сказал я низким голосом. "А ты этого даже не замечаешь". Внутри меня закипали гнев и разочарование, подстегиваемые годами сдерживаемых эмоций. "Ты думаешь, что я обязан, как твой старший брат. Но ты всегда поступал так, как хотел, прячась за обидой и горечью. Ты никогда не протягивал руку помощи, чтобы преодолеть пропасть между нами. Вместо этого ты намеренно забрал единственного человека, которого я всегда хотел. Что? Чтобы получить от меня реакцию?"

"Ты и ко мне не обращался!" выплюнул Донован.

Я кашлянул. "Может, и нет", — согласился я. "Я думал, что защищаю тебя от бремени, которое оставили после себя наши родители. Я не хотел, чтобы это бремя легло на твои плечи. Я хотел быть сильным для тебя".

"Я просто… я хотел брата", — сказал Донован. "А ты… ты никогда не хотел меня". Его кашель был слабым, тело боролось с дымом. "Я не понимаю. Она не семья".

"Она — единственная семья, о которой я забочусь", — огрызнулся я, крепче прижимая к себе Сиенну. "Она видит меня таким, какой я есть, Донован. А не как отражение твоих неудач. Ты настолько поглощен своей ненавистью ко мне, что лишил меня единственной хорошей вещи в моей жизни. И что теперь? Сжечь все дотла?" Я смотрел на нее, молясь, чтобы она была жива. "Я думал, что защищаю тебя. Я не знал, как вести себя после их смерти, и думал… ну, это неважно. Я вижу, что ошибался. И к тому времени для нас было уже слишком поздно".

Глаза Донована отчаянно искали что-то в моем лице. "Ты всегда будешь выбирать ее, а не меня, не так ли?"

Я отвернулся от него, на сердце было тяжело. "Нет никакого выбора", — сказал я. "Это всегда была она. Даже после всего, что ты с ней сделал… она все еще беспокоится о том, чтобы встать между нами. Она все еще заботится о тебе. О нас. Может быть… может быть, был шанс, но ты причинил ей боль. Ты был готов убить ее. И ты не сможешь вернуться после этого, Донован. Ты взрослый. Ты мог бы поговорить со мной. Но вместо этого ты играл в глупые игры и теперь получаешь свои глупые призы. Сиенна не виновата. Она ни в чем не виновата. Это моя вина, и она твоя. А ты слишком слеп, чтобы увидеть это. Ты даже не хочешь признать свою роль в этом. И это то, чего ты не понимаешь. Ты все еще дорог ей, но ты скорее хочешь увидеть, как она сгорит, чем признать, что я люблю ее".

"Ты не любишь ее", — слабо возразил Донован.

"Люблю", — подтвердил я. "Как только я смогу на ней жениться, я это сделаю. А ты… я не думаю, что ты будешь там, чтобы увидеть это".

"Ты оставляешь меня умирать?" Голос Донована был покорным, слабым отголоском того брата, которого я когда-то знал.

"Это постель, которую ты застелил, Донован", — сказал я, мой голос был холоден. "Ложись в нее. Я никому не помешаю спасти тебя… но в этот раз я этого делать не стану. Не после этого".

Отвернувшись от него, я вынес Сиенну из горящего дома, жара и дым окутывали нас, пока мы убегали. Единственное, что сейчас имело значение, — это ее безопасность и наше совместное будущее вдали от разрушений, которые учинил Донован.

Перемещение по горящей лестнице с Сиенной на руках было похоже на прохождение огненной полосы препятствий. Жара была удушающей, дым — слепящей, удушливой, грозящей захлестнуть нас обоих. Каждый шаг был борьбой с бушующим вокруг нас адом, пламя жадно лизало наши пятки.

Выйти на ночной воздух было все равно что возродиться из пепла. Прохлада внешнего мира резко контрастировала с адом, из которого мы только что выбрались. Я нес Сиенну прочь от горящего дома, каждый шаг подстегивался адреналином и непреодолимой потребностью видеть ее в безопасности.

Положив ее на траву, подальше от опасности, я проверил, нет ли признаков жизни. Ее грудь неглубоко вздымалась и опадала, что было небольшой милостью на фоне разрушений. Сирены становились громче с каждой секундой. Стоя на коленях рядом с ней и ожидая прибытия экстренных служб, я не мог не испытывать глубокого чувства облегчения от того, что она жива.

Я сразу же начал делать искусственное дыхание — автоматически сработали те навыки, которые я получил в рамках спортивной программы. Каждое сжатие, каждый вздох, который я ей делал, был мольбой о том, чтобы она вернулась ко мне. Мир вокруг меня померк, я полностью сосредоточился на бледном лице Сиенны, желая, чтобы она дышала, чтобы жила.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, Сиенна яростно закашлялась, ее тело дернулось, пытаясь выпустить дым из легких. Ее глаза открылись, во взгляде читались растерянность и страх. Она прошептала мое имя — слабый, хриплый звук, который был самым прекрасным из всех, что я когда-либо слышал.

"Я здесь, Сиенна", — заверил я ее, мой голос был густым от эмоций. "Ты в безопасности".

Я притянул ее к себе, обнимая. Потребность почувствовать ее, подтвердить, что она жива и реальна, была непреодолимой. Я держал ее так, словно она была самой дорогой вещью в мире.

Потому что так оно и было.

Ее тело дрожало — то ли от шока, то ли от холода, а может, и от того, и от другого. Я обернул вокруг нее свое пальто, пытаясь дать ей немного тепла и комфорта. Мерцающее пламя из дома отбрасывало на нас жуткий свет, но все, на чем я мог сосредоточиться, — это то, что Сиенна жива, здесь, в моих объятиях.

Все вокруг превратилось в размытое пятно, мир растворился в хаосе, пока бушевал пожар. Вой сирен пронзал воздух, становясь все громче, когда на место происшествия съезжались пожарные машины и кареты скорой помощи. Пожарные кишмя кишат в доме, и все это на фоне бушующего ада. Я отстраненно наблюдал за тем, как они борются с пламенем, как водяные дуги бьются с неумолимым огнем. Мое внимание было сосредоточено исключительно на Сиенне, ее благополучие затмевало все остальное.

Потушив последние языки пламени, пожарные вышли из тлеющих останков дома и осторожно вынесли бессознательного Донована. Его тело обмякло, его судьба была неясна. Парамедики сгрудились вокруг него, быстрыми и отработанными движениями перекладывая его на носилки. Неопределенность его состояния висела в воздухе тяжелым, невысказанным знаком вопроса, на который никто не решался ответить.

В разгар суматохи Сиенну осторожно уложили в машину скорой помощи. Я внимательно следил за происходящим, мой разум метался от беспокойства. Парамедики работали эффективно, проверяя ее жизненные показатели, а их голоса были сплошным потоком медицинского жаргона. Я наблюдал за ней, и сердце мое щемило одновременно от облегчения и страха. Она была жива, но масштабы ее страданий еще предстояло выяснить.

Поездка в больницу прошла в дымке красных и синих огней, а вой сирены постоянно напоминал об ужасе этой ночи. Я сидел рядом с Сиенной, держа ее за руку, ощущая тепло ее кожи и слабый пульс ее жизни. Ее лицо было спокойным в бессознательном состоянии.

В больнице Сиенну срочно доставили в отделение неотложной помощи, где ею занялись врачи и медсестры. Я остался в зоне ожидания, стерильные больничные лампы бросали резкий отблеск на разворачивающуюся драму. Казалось, время остановилось, пока я ждал новостей, а в голове прокручивались события этой ночи. Действия Донована, пожар, безопасность Сиенны — все это слилось в вихрь эмоций и смятения. Мне оставалось только ждать, надеяться и молиться о выздоровлении Сиенны и возможности возродиться из пепла этой катастрофической ночи.

31

Сиенна

Я проснулась в незнакомой обстановке больничной палаты, стерильный запах смешивался с чувством дезориентации. Мой взгляд упал на Адриана, спящего в кресле, которое казалось слишком маленьким и неудобным для него. Его темные, непокорные волосы обрамляли изможденное, но все еще поразительно красивое лицо. Его обычно острые, внимательные глаза были закрыты, что придавало ему редкий вид уязвимости.

Несмотря на клиническую атмосферу, комната была смягчена хэллоуинскими украшениями. На окне висели маленькие веселые тыквы, отбрасывающие теплый оранжевый свет, который контрастировал с суровыми белыми стенами комнаты. На прикроватной тумбочке стояла маленькая фигурка привидения, ее карикатурное лицо было почти комичным. С потолка свисали бумажные летучие мыши, широко раскинувшие крылья в полете, что придавало комнате игривый вид. Было очевидно, что Адриан пытался привнести сюда частичку нашего запланированного праздника, чтобы это холодное пространство стало немного больше похоже на дом. Это был маленький, но искренний жест, который согрел меня больше, чем больничные одеяла.

Когда Адриан прижался к моей кровати, в его глазах читалось беспокойство, я вдруг осознала всю серьезность произошедшего. На глаза навернулись слезы, и я начала извиняться, хотя не могла сформулировать, за что.

"Эй, эй, — успокаивал Адриан, его голос действовал успокаивающе. "Это не твоя вина, Сиенна. Ни в чем".

Я заколебалась. "Донован?" спросила я.

Взгляд Адриана переместился на окно, выражение его лица омрачилось. "Донован в коме", — тихо сказал он. "У него ожоги третьей степени. Он жив, но… они не уверены, что он очнется".

Странная смесь грусти и облегчения охватила меня. Все было непросто, поступок Донована был непростительным, но какая-то часть меня все еще оплакивала человека, которого, как мне казалось, я когда-то знала.

Рука Адриана обхватила мою, его хватка была твердой и в то же время нежной. "Я бы убил его, если бы не было важнее вытащить тебя", — признался он, понизив голос. "Но теперь… независимо от того, что произойдет, Донован для меня мертв. То, что мы братья, прощает некоторые вещи, но не это. Не тогда, когда дело касается тебя".

Я выдохнула, пытаясь осмыслить его слова. "Адриан, мне не нравится…"

"Ты не можешь встать между нами, Сиенна", — решительно сказал он. "Это будет означать, что ты на равных с ним. А это не так. Ты всегда будешь первой. Над Донованом. Над хоккеем. Над собой. Всегда только ты".

В тот момент, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, все остальное исчезло. Остались только мы и непоколебимая уверенность в его словах. В его поцелуе я нашла обещание, заявление о том, что, несмотря ни на что, я — его приоритет. И это значило для меня больше, чем что-либо другое.

Резкий вход доктора в палату ненадолго прервал наш интимный момент. Он посмотрел на меня с профессиональной улыбкой: "Мисс Робертс…" Он опустил взгляд на металлический планшет. "Ах, да. Пожар. Вам повезло. Вы надышались дымом, но ваш муж подоспел как раз вовремя".

Я не могла не взглянуть на Адриана, пораженная словом "муж". Однако Адриан, казалось, не был обеспокоен ошибкой врача, его внимание было сосредоточено исключительно на его словах.

"Мы сможем выписать вас сегодня днем, если анализы будут в норме", — сказал он. Затем, повернувшись к Адриану, он переключился с клинического на восторженный тон. "Эй, вы ведь Адриан Виндзор? Пару лет назад "Чайки" задрафтовали вас первым, верно?"

Адриан отрывисто кивнул, выражение его лица не изменилось. Было ясно, что он не хочет вступать в светскую беседу, особенно сейчас.

Доктор, казалось, не замечая незаинтересованности Адриана, улыбнулся. "Я наблюдал за вашей игрой, вы блестящий стратег".

Я бросила взгляд на Адриана.

Адриан издал покорный вздох и повернулся к доктору. "Спасибо", — произнес он вежливым, но заметно скованным тоном.

Когда доктор ушел, Адриан снова повернулся ко мне.

"Если ты согласна, нам нужно еще раз пройтись по магазинам", — сказал он. "Платье, которое мы купили для маскарада, наверное, пепельное".

Мои глаза расширились от удивления. "Маскарад… Я и забыла об этом", — сказала я, слегка сжав его руку. Так много всего нужно было обдумать. "Дом?"

Адриан, казалось, не удивился такому напоминанию. "Они уже перестраиваются", — спокойно ответил он. "Пока что я снял для нас хороший коттедж недалеко от кампуса. У меня есть команда, которая разбирается с тем, что нужно заменить". Его голос был ровным и успокаивающим.

"А как же моя форма для Крествуда?" — спросила я, немного обеспокоенная. спросила я, немного обеспокоенная.

"Об этом я тоже позаботился", — ответил Адриан. "Я сшил для тебя новую форму, так что ты будешь готова к возвращению, когда почувствуешь себя готовой".

"Моя стипендия?" неуверенно спросила я.

Адриан уверенно кивнул. "У меня был разговор с Вествудом. Все улажено. Ты все еще получаешь свою стипендию".

Волна облегчения нахлынула на меня, и я не могла не улыбнуться. "Спасибо", — тихо пробормотала я.

Адриан наклонился ближе, его голос понизился до нежного шепота. "Я всегда буду заботиться о тебе, Сиенна", — заверил он меня.

"Я знаю, что будешь", — сказала я, проводя подушечкой пальца по его острым скулам. "Я люблю тебя".

"Я люблю тебя", — пробормотал он, притягивая меня к себе для очередного поцелуя. "И всегда буду". Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. "Ссоримся ли мы, делаешь ли ты что-то, что выводит меня из себя, ненавидишь ли ты меня — ты не сможешь меня отпугнуть. Ты моя. Ты всегда будешь моей. Так что, если есть проблемы, поговори со мной об этом. Скажи мне, что не так, чтобы я мог это исправить".

"А если ты не сможешь это исправить?" спросила я.

"Я могу исправить все, что угодно", — сказал он. "Ради тебя я готов горы свернуть".

Я прикусила нижнюю губу, позволяя себе поверить ему.

Адриан не был Донованом.

Более того, я была хорошей девушкой. Я не лгала, когда говорила Доновану, что никто не сможет полюбить Адриана так, как я. И теперь никто не сможет.

Епилог

Маскарад на Хэллоуин собрал 100 тысяч долларов для некоммерческой организации "Титаны

Кара Пейдж

29 октября

Кара Пейдж: Большое спасибо, что согласились на это интервью, мистер Виндзор. Наверное, мой первый вопрос связан с вашей рукой. Это после вашего боя с Миннесотой?

Виндзор: Нет.

О. Ну, это просто не в вашем характере -

Виндзор: Я не собираюсь это комментировать.

Сиенна: Будь милым.

Виндзор: Я и так вежлив. Это не ее дело, что случилось с моей рукой.

Сиенна: Ты хоккеист. Руки — это важно.

Сиенна, вы ведь девушка мистера Виндзора, верно? Как у вас дела? Разве вы не встречались…

Виндзор: Единственный человек, который сейчас имеет значение в ее жизни, — это я. Все, кто был до меня, не стоят того, чтобы тратить на них время.

Кара: прочищает горло Правильно. Хорошо, маскарад на Хэллоуин собрал рекордную сумму для фонда "Титаны за дело". Как вы думаете, чем этот год отличается от других?

Виндзор: Кроме скандала Кеннеди с его хозяином?

Сиенна: хлопает Адриана по плечу

Виндзор: Что? Я отвечаю честно. Как только люди узнали, что эти двое собираются, я уверен, что все решили купить билеты. Именно поэтому билеты на "Шайбы и тарелки" в следующем месяце уже распроданы.

Мистер Виндзор, вы понимаете, что еще никогда не говорили так много? Эвер.

Виндзор: Мне нечего сказать.

Сиенна, вы выглядели просто потрясающе в своем платье. Это правда, что мистер Виндзор выбрал его для вас?

Виндзор: Какое отношение это имеет к статье?

Сиенна: — Игнорируя его- Да. Он знает толк в этом. Думаю, все дело в его внимании к деталям. Именно поэтому он так грозен на льду.

Мистер Виндзор, у вас остался этот и следующий сезон в "Крествуде". Я знаю, что в ваших отношениях с Сиенной еще рано, но вы уже обсуждали, когда вы перейдете в "Чайки Ньюпорта" после окончания школы?

Виндзор: — категорично- Что обсуждать?

Характер ваших отношений.

Виндзор: Сиенна — моя. Это не изменится только потому, что мы переедем.

Сиенна: Мы?

Виндзор: — смотрит на Сиенну- Конечно.

Сиенна: Я все еще буду учиться в колледже.

Виндзор: Есть онлайн-программы. Наклоняется ближе к ней. Я не оставлю тебя одну, Сиенна. Мы уже говорили об этом.

Сиенна: Ты не можешь ожидать, что я буду проводить с тобой каждую секунду дня. А как же утренние катания? Выездные игры?

Виндзор: Ты просто поедешь со мной.

Сиенна: А как же моя работа? Я все еще хочу преподавать фигурное катание.

Виндзор: Мы это решим. Смотрит на Кару. Что-нибудь еще?

Сиенна: Такая ворчливая.

Виндзор: Ее вопросы глупы.

Правда ли, что сын тренера Моргана появился на маскараде?

Виндзор: щиплет переносицу

Сиенна: Это уместный вопрос.

Виндзор: Я не думаю…

В смысле, Кара не виновата, что он устроил сцену. Даже СМИ НХЛ подхватили это.

Виндзор: Да, но какое отношение это имеет к моему интервью?

Сиенна: Не все зависит от тебя.

Кара: Ты был там.

Виндзор: — сверкает глазами на Кару- Ты не помогаешь.

Послушайте, еще одной причиной резкого роста пожертвований стало то, что "Бакканирс" сделали довольно крупное пожертвование после того, как Николас Морган явился совершенно пьяный, готовый драться со своим отцом. Ходят слухи, что тренер Морган переспал с девушкой своего сына.

Виндзор: Это все предположения.

Ну, Ник точно так не думал. И ты была там, чтобы успокоить Ника.

Он на самом деле оттягивал своего тренера.

Виндзор: Ты не помогаешь!

Я просто говорю правду.

Виндзор: Я удержал тренера Моргана. Было сказано что-то неподобающее. Он отреагировал. Мы все там были.

Кара: Да, я это заметила. В этом сезоне у вас тоже были моменты, когда вы реагировали. Ваша реакция как-то связана с тем, что ваш брат попал в больницу?

Виндзор: Я думаю, мы закончили.

Он должен был стать протеже спортивного агента. Я просто задаю вопросы, касающиеся вас, и поскольку я знаю, что вы не собираетесь обсуждать ваши отношения с Сиенной, не хотите вдаваться в подробности о Маскараде, вы как бы оставляете мне обрывки. Твой брат был в твоем доме за неделю до Маскарада и сейчас находится в какой-то коме с ожогами по всему телу, потому что случился пожар. Вам нечего сказать по этому поводу?

Виндзор: — ледяное молчание-

Кара: — смотрит на Сиенну в поисках помощи-

Сиенна: — пожимает плечами-

Виндзор: Мой брат — безответственный дурак. Надеюсь, он усвоит урок и поймет, что нужно держаться подальше от вещей, которые ему не принадлежат. Иначе то, что он испытывает сейчас, будет только верхушкой.

Это… это угроза?

Виндзор: Я сказал все, что хотел сказать. — Встает-.

Сиенна берет его за руку.

Подожди, Сиенна. Я слышала о твоей стипендии. Все в порядке с этим?

Сиенна: — смотрит на Виндзора, прежде чем кивнуть- Да. Адриан, он, ну, он все уладил. А теперь мы с нетерпением ждем "Шайбы и тарелки" в следующем месяце.

Надеюсь, с меньшим количеством драмы. Но с этими Титанами я сомневаюсь, что так будет.

Благодарности

Во-первых, я хочу поблагодарить свою Теневую сторону. Это извращенная романтика, и я здесь для этого. Не знаю, какие еще развратные вещи меня ждут, но мое тело готово.

Во-вторых, всем писателям темной романтики, публикуетесь вы или нет, знают люди или нет, сделайте шаг к своей силе. Примите себя такими, какие вы есть, и то, что вы любите, и не извиняйтесь за это. Энергия красного флага — каждый день, каждый день.

Кричите, писатели фанфиков. Я ВИЖУ ВАС. Я ЧИТАЮ ВАС. Вы так же важны!

Моему милому дизайнеру обложек за создание таких восхитительно декадентских обложек. Artscandare, ты постоянно удивляешь меня, ты такая профессиональная и такая милая. СПАСИБО!

Спасибо моим читателям, особенно за то, что поддержали меня, когда я сказал: "Ладно, ребята, мы поедем через этот лес с привидениями в дерьмовой машине, посмотрим, кого мы встретим по пути". Спасибо, что всегда готовы к сексуальным приключениям! Надеюсь, вы любите это так же сильно, как и я.

За хоккей в целом (но не за "Кингз", "Шаркс" или "Блэкхокс", и я не приношу за это никаких извинений), но особенно за "Анахайм Дакс". (Крики в адрес команды сезона 10/11!) О вас, ребята, так весело писать. Такая стильная организация. Честно говоря, если бы не вы, я бы не писал то, что пишу сейчас. Так что… спасибо вам!

За репутацию Тейлор Свифт, которая стала саундтреком к этой серии. А также за то, что она крутая. Люблю тебя!

Моей семье за то, что она терпела мои остекленевшие глаза, мои запоздалые ответы и просто за то, что я задавала случайные вопросы "что-если", которые заставили бы любого другого быть преданным.

Спасибо моему авторскому отряду. Я не такой уж и "дружелюбный" человек. В "реальной жизни" у меня есть три друга, с которыми я общаюсь. Моя энергия и время священны. Но для Тэмми, Кариссы, Камиллы, Шерри и Челси… это так приятно, когда у тебя есть… друзья. Спасибо!

Моему тренеру, Николь. Твоя вера в меня, твоя позитивность… Девочка, ты просто понимаешь меня. И мне это нравится. Для меня большая честь работать с тобой.

Спасибо Фрэнку. Без тебя я бы не смогла писать так, как пишу. Я люблю тебя. Ты есть в каждом моем герое.

И спасибо ВАМ. За то, что взяли в руки эту книгу. За то, что дали мне шанс. Надеюсь, я позволила тебе сбежать на несколько часов. Вы заслуживаете всего мира, и я просто хочу, чтобы вы это знали.

Content

Хизер К. Майерс, Фрэнки Кардона
Лезвия и кости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Епилог

Благодарности