Марина Сергеевна Серова

Неродная кровь

© Серова М.С., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

31 декабря любой человек просыпается счастливым в предвкушении праздника. Ему кажется, что с последним ударом часов в прошлое уйдет не только старый год, но и все пережитые в нем горести, а Новый год принесет только радость, счастье и успех.

И я не была исключением, я тоже с нетерпением ждала, когда закончится этот ужасный, високосный, прошедший под знаком ковида год.

Конечно, я понимала, что 1 января не начнется жизнь без масок, перчаток, санитайзеров и самоизоляции, но помечтать-то можно?

К встрече Нового года у меня все было готово: на столе в высокой хрустальной вазе стоял букет из еловых веток, в холодильнике мерзло шампанское, а за салатами я собиралась сходить в ближайшую кулинарию, чтобы были свежими.

Пока же я пила свой утренний кофе и смотрела телепрограмму, выбирая, на чем бы остановиться, и отвлек меня от этого телефонный звонок.

Посмотрев, кто звонит, я обрадовалась и ответила.

– Мы приглашаем тебя к нам на праздник, – сказал Иван. – Никаких каблуков, вечерних платьев и всего прочего! Спортивная одежда, куртка и валенки, если есть. Если нет, у себя подберем. Новый год – праздник зимний, вот и нечего в доме сидеть. Будем на улице веселиться. Приедешь?

– Вообще-то это семейный праздник… – начала я.

– А ты нам кто? Чужая, что ли? – возмутился он. – После всего того, что ты для нас сделала, ты нам роднее родной. И никаких подарков! Ты нас и так уже до конца жизни одарила. Так что готовься! Да! Чуть не забыл! Захвати ночнушку, халат, тапочки… Ну ты поняла, потому что у нас переночуешь. В шесть вечера я за тобой заеду. Если к машине не выйдешь, я сам к тебе поднимусь, и тогда снова придется дверь менять! Ну так как? Согласна?

– Согласна! – радостно подтвердила я, потому что перспектива сидеть одной и пялиться в телевизор меня не очень-то прельщала.

С курткой и спортивной одеждой проблем не было, как и с термобельем, валенки они обещали найти, так что сборы были недолгими.

Времени было еще полно, и я стала вспоминать, с чего началась эта история, чуть было не стоившая мне жизни.

Когда на весь мир обрушился ковид, я сначала отнеслась к этой заразе несерьезно – я молодая, организм тренированный, курить давно бросила, с иммунитетом все в порядке, чего мне бояться? А вот когда я узнала о смерти от ковида моего бывшего однокурсника, молодого, здорового мужчины – спортсмена без вредных привычек, о том, как его выдали родным из морга в закрытом гробу, как хоронили в присутствии только ближайших родственников, моего оптимизма значительно поубавилось. А когда я, обзвонив всех, кого могла, узнала, что в легкой или тяжелой форме, в больнице или дома, но ковидом переболели очень многие, кое-кто даже умер, а некоторые получили тяжелые осложнения, я решила, что хватит дурью маяться, если не хочу, чтобы и меня в закрытом гробу хоронили.

Воспользовавшись тем, что среди моих бывших клиентов был главврач одной больницы, я сдала мазок на ковид и кровь на антитела – может, я уже переболела и сама этого не заметила.

Оказалось, что ковида у меня не было. Значит, и не будет, решила я.

С этого момента очки, маска, перчатки и флакончик санитайзера в кармане стали неотъемлемой частью моего внешнего вида, что меня не волновало, потому что все контакты я свела к телефону и Интернету, а в общественных местах бывала только в случае крайней необходимости.

Ехать куда-то на отдых было бы верхом глупости, поэтому я могла спокойно тратить отложенные на это деньги. Пока было тепло, я уезжала за город, а с наступлением холодов засела дома в обнимку с телевизором и холодильником и в результате поправилась.

Но работа меня все равно нашла – это же не ковид, от нее не спасешься.

4 декабря, пятница

А началось все утром со звонка Клавдии Петровны Полянской, очень влиятельной и богатой дамы, которая, как и ее подруги, не раз обращалась ко мне за помощью:

– Таня, тебе что-нибудь говорит фамилия Геворкян?

– Фамилия на слуху, но лично я ни с кем из этой семьи незнакома, а что?

Я уже поняла, что она попросит меня заняться его делом, но, господи, как же не хотелось! Только вот отказывать такой женщине чревато! Хоть мы с ней и в приятельских отношениях, хоть и вхожу я в круг людей, которым позволено называть ее просто Ладой, но мой отказ она запомнит и когда-нибудь припомнит.

– Понимаешь, мне позвонил Сережка… Ну Самвел Ашотович, если официально. Обычно все свои проблемы он решает сам, но тут, видимо, случилось что-то настолько из ряда вон, что он не знает, как с этим справиться. Я с покойным Ашотом много лет дела вела, вот Сережка и обратился ко мне за помощью. Я дала ему твой номер телефона и адрес. Прошу тебя: помоги парню.

– Хорошо, Лада, пусть звонит, – обреченно согласилась я и спросила, потому что мне решительно не понравился ее тон: – Лада, у вас все в порядке? Я могу вам помочь?

– Ты же не Господь Бог, – хмыкнула она и отключила телефон.

Делать было нечего, оставалось только ждать звонка.

Решив узнать, чего мне ждать, я бросила свои гадательные кости, и выпало: 2+18+27, что означало: «Если вас ничто не тревожит, готовьтесь к скорым волнениям».

– Спасибо! Обнадежили! – язвительно буркнула я.

И тут прозвучал телефонный звонок.

Молодой мужской голос попросил к телефону частного детектива Татьяну Александровну Иванову и, узнав, что именно с ней сейчас и разговаривает, сказал:

– Мне вас порекомендовала Клавдия Петровна. У меня возникла проблема. Очень серьезная. А она сказала, что вы можете помочь ее решить. Мы могли бы с вами сейчас встретиться?

– Обычно я назначаю встречи у себя дома, но в связи с пандемией… У меня ковида нет, а…

– Татьяна Александровна, мне, моим родным и сотрудникам раз в неделю проводят тест на ковид – я, знаете ли, тоже дорожу здоровьем. Так что наша встреча вам ничем не грозит.

– Хорошо. У вас есть мой адрес, жду вас через час.

Я начала прибираться, но, поняв, что это бесполезно, решила принять гостя на кухне – ничего! Потерпит! Это я ему нужна, а не он мне.

Я едва успела придать себе более-менее пристойный вид, как раздался звонок в дверь. Я посмотрела в глазок и увидела двух мужчин: один был невысокий, худощавый и рыжий, а второй, белобрысый, был таким высоким и здоровым, что мог быть только охранником.

– Я Геворкян, – сказал рыжий, когда я открыла дверь.

Я посторонилась и попросила сразу пройти в кухню, объяснив, что гостей я не ждала и в комнате беспорядок.

Оставив вещи в прихожей, они прошли, сели, и Геворкян стал внимательно меня разглядывать, но без малейшего мужского интереса, а как некий предмет, словно решал, стоит ли вкладывать в меня деньги или нет.

– Татьяна Александровна, простите, а сколько вам лет?

От такого бестактного вопроса я даже онемела.

– Если вы ожидали увидеть женщину возраста госпожи Полянской, то напрасно – они частным сыском не занимаются, – довольно резко ответила я. – Им это уже не по силам.

– Но вы такая молодая, я просто боюсь, что вы не сможете до конца осознать всю важность проблемы, – объяснил Геворкян.

Видя, что я готова указать им на дверь, вмешался верзила и мягко объяснил:

– Татьяна Александровна, пожалуйста, не обижайтесь на Сергея. С тех пор как началась эта история, он ни одной ночи нормально не спал. А у него жена и трое детей, он должен думать о них, о том, как обеспечить их достойную жизнь. У него уже нервов не осталось.

– Давайте говорить напрямую, – предложила я. – Если вы не обратились в полицию, значит, дело касается вашей семьи и строго конфиденциально, что лично я вам гарантирую. Но есть одно «но» – мне потребуется от вас полнейшая откровенность. Самвел Ашотович, вы на это способны? Вы в силу своего воспитания, семейных традиций и обычаев вашего народа привыкли считать, что все решает мужчина. Вот вы и будете решать, что я должна знать, а что – нет. Вы посчитаете какой-то факт не стоящей упоминания мелочью, а потом окажется, что это и была та ниточка, потянув за которую можно было добраться до истины. Скажите, вы способны на такую полную откровенность с женщиной?

Геворкян сидел и молча смотрел в окно, и мне вдруг неожиданно ответил верзила:

– Я способен, а поскольку знаю все, что знает Сергей, вы всегда получите ответ на свой вопрос.

– Извините, что сразу не представил. Это мой старший брат, Иван Михайлович Рябинин, – объяснил Геворкян и добавил: – Брат в жизни. А по работе он – все! У меня нет никого ближе его.

– Вы сводные? – уточнила я.

– Нет, просто знаем друг друга с детства, в одной песочнице играли, за одной партой сидели. Ему было семь лет, когда умерли его родные. Папа оформил над ним опеку и привел жить в наш дом. С тех пор мы с ним расставались только на те два года, что он был в армии.

– Но если он старший, то как же вы за одну парту попали?

– Просто я в первый класс пошел в шесть лет, а он в восемь, – объяснил Самвел.

– Хорошо. Сейчас я сварю нам кофе, чтобы взбодриться, и мы все обсудим. А пока начинайте потихоньку вводить меня в курс дела.

– Мою проблему нужно решить до восемнадцатого декабря, – сказал Геворкян.

– Что же вы так затянули? – воскликнула я.

– Надеялись справиться своими силами, – хмуро ответил Иван. – Да и возникла она недавно.

– Значит, решим, – пообещала я и спросила: – Почему вас зовут Сергеем? Самвел – это ведь Самуил или, в крайнем случае, Семен.

– Меня так мама с детства звала, а потом и остальные начали, – объяснил Геворкян. – Только папа всегда Самвелом звал. Это имя значит – «Бог услышал». То есть услышал молитвы людей и даровал им ребенка.

– Татьяна Александровна, пока вы варите кофе, я вам объясню, что произойдет в том случае, если наша проблема не будет решена, – начал Иван. – Такое небольшое вступление. Итак. Самое главное в любом деле – сохранение баланса сил. Представьте себе круг, поделенный, к примеру, на четыре части. Каждую часть контролирует определенная структура, силы приблизительно равны. Все давно поделено и узаконено, поэтому все возникающие споры решаются исключительно мирным путем. И вдруг одна из четвертинок резко ослабевает. Нарушается баланс сил. В этом случае, несмотря на любые договоренности, желание порвать слабого на клочки, захватить часть его территории и имущества, чтобы утащить в свои закрома кусок пожирнее, становится доминирующим – закон джунглей. И в этой борьбе каждый сам за себя. Начинается передел сфер влияния, собственности, в том числе и путем рейдерских захватов, и все прочие прелести смутного времени в одной отдельно взятой области. С этим ковидом обстановка и так нервная. Люди теряют работу и, соответственно, деньги. Кто-то просто теряет деньги. А кое-кто теряет очень большие деньги, потому что некоторые сферы деятельности больше вообще не приносят доходов. Поэтому если проблема не будет решена, то Тарасов ждут очень неспокойные времена. Вы же этого не хотите?

– Конечно, нет, – воскликнула я, снимая турку с плиты. – Но с этой самоизоляцией я очень сильно оторвалась от жизни и, честно говоря, не очень-то сейчас представляю, что творится в городе.

– Да вам это и не надо, – продолжил он. – Когда Клавдия Петровна объясняла Сергею, к кому ему нужно обратиться, она сказала, что ваше главное оружие – это даже не черный пояс в карате, а голова и способности аналитика. Поэтому давайте договоримся сразу: лю-ба-я, – выделил он, – техническая и физическая поддержка – это наше дело, а ваше дело – думать и анализировать. Любую нужную информацию достанем, куда угодно пролезем, что угодно найдем. Вы только говорите, что именно вам надо.

Я достала парадные чашки, разлила кофе, поставила на стол сахарницу и, наконец, села сама.

– У вас курить можно? – спросил Геворкян.

Я молча показала ему на пепельницу на подоконнике, он переставил ее на стол, и, достав сигареты с зажигалкой, закурил, а следом за ним и Иван. Тут и я присоединилась к ним, потому что сигареты были настоящие армянские – ну как тут не оскоромиться?

– Давайте перейдем к делу, – предложила я.

– Моего отца убили полтора года назад, – начал Геворкян. – Застрелили средь бела дня на выходе из офиса, когда он на обед ехать собрался. Убийцу так и не нашли, хотя искали все: и полиция, и мы, и еще многие люди, и ЧОП мужа Полянской – она сама предложила помощь, когда узнала о папиной смерти. Все упиралось в то, что ни у кого не было мотива его убивать. У нас есть копия уголовного дела. Если вам понадобится…

– Понадобится! – заверила я его и спросила: – А если это была попытка дестабилизировать ситуацию?

– Нет! – покачал головой Иван. – На общей картине смерть дяди Ашота никак не сказалась, потому что был подготовленный, уже способный взять управление на себя – Самвел, то есть никакой борьбы за наследство быть не могло.

– Папа меня чуть ли не с детства натаскивал, а уж когда я в институт поступил, так я после занятий сразу шел к нему и тут же включался в работу, – объяснил Геворкян.

– А когда я из армии вернулся, уже меня в такой же оборот взял, – дополнил Иван. – Какая там студенческая жизнь? Только заикнешься, что хочешь куда-нибудь пойти, так дядя Ашот сразу: «У меня вакансия грузчика есть. Не хочешь пойти? А что? Отработал и свободен, можно по танцулькам бегать».

– Зато в люди вывел, – заметила я.

– Это я уже потом оценил, а тогда только зубами скрипел. Но давайте вернемся к делу. Так вот, материальной выгоды от смерти дяди Ашота никто не получил. Правда, после похорон, когда вскрыли завещание, оказалось, что значительная часть предприятий, входящих в нашу компанию, оформлена на его жену Луизу Ованесовну Варданян, мать Сергея, а дядя Ашот все эти годы просто управлял ими, о чем никто даже не догадывался. Отец Луизы, который этот бизнес и создал, незадолго до смерти все переоформил на дочь. А в собственности дяди Ашота оказались те предприятия, которые он создал сам уже после смерти тестя. Их-то он и завещал Сергею. А знал обо всем только один человек – Кузьмич, который был с дядей Ашотом вот как мы с Сергеем. Ближе его у дяди Ашота человека не было.

– Может быть, имеет смысл с ним поговорить?

– Уже не получится, – вздохнул Геворкян. – Я последний раз видел его на похоронах папы. Он меня тогда обнял и сказал: «Сережка! Мы с твоим отцом сделали абсолютно все, что в человеческих силах, чтобы ты стал его достойным преемником. Не разочаруй нас, а то получится, что мы с ним жизнь зря прожили». А когда мама умерла, я позвонил ему, чтобы сказать об этом, а его дочь мне ответила, что он в начале июня умер от ковида.

– Луиза тоже умерла от ковида восемнадцатого июня, – добавил Иван. – Мы ничего не знали и получили готовое – звонок из морга.

– Завещание она составить не успела. После папиной смерти она подписала генеральную доверенность на мое имя, – рассказывал Самвел. – С того момента я и веду дела всей компании, и той части, что принадлежала ей, и той, что я унаследовал от папы. Нотариус у нашей семьи свой, ему я и подал документы на вступление в права наследства на мамину часть компании.

– А она могла обратиться к другому нотариусу? – спросила я.

– Зачем, если есть свой, проверенный и надежный? – удивился Иван. – Кроме того, наш нотариус проверил по реестру завещаний, так вот, Луиза его не составляла.

– Значит, никаких неожиданностей быть не может.

– Вот и я так думал, – выразительно произнес Геворкян и объяснил: – Две недели назад я получил по почте на домашний адрес первое письмо. В нем было сказано, что я не являюсь сыном своих родителей, что они меня украли и выдавали за своего ребенка, а за оформление документов заплатили. Но дело в том, что я очень похож на отца, поэтому я счел письмо дурацкой шуткой. Через несколько дней пришло второе письмо аналогичного содержания, но было и кое-что новое. Там было написано, что мне лучше отказаться от наследства, иначе эту историю предадут гласности, мои родители будут опозорены, а я не только не получу мамино наследство, но и лишусь того, что мне оставил папа. Стану нищим. Потом было еще несколько писем в этом же духе.

– Вы что-то выяснили? – Я повернулась к Ивану.

– Да! Письма бросали в почтовые ящики, расположенные в разных частях города, но в таких местах, где нет камер наблюдения и люди редко ходят. Например, по дороге к заводской проходной в выходной день. На самих письмах ни отпечатков пальцев, ни потожировых нет, на конвертах, видимо, только следы работников сортировки и почтальонов. По самому тексту есть предположение, что писала женщина, текст распечатан на обычном принтере, каких в городе тысячи.

– Я сделал анализ ДНК, – сказал Самвел. – Не в Тарасове, чтобы не привлекать внимания, а в Волгограде, Воронеже и Самаре. С мамиными вещами было несложно, а для анализа папиной ДНК я отрезал несколько кусочков от рубашки, в которой он был, когда в него стреляли. Эта окровавленная рубашка хранится у него в доме. Кому-то это может показаться странным или даже диким, но я положил ее в шкаф как напоминание о том, что папин убийца еще не найден. Чтобы мы не успокаивались и продолжали искать. А после того как убийца будет найден и наказан, мы похороним эту рубашку в папиной могиле.

– В каждой избушке свои игрушки, – пожала плечами я. – И каков результат анализов?

– Все три показали, что я не сын своих родителей. Но я помню их столько, сколько помню себя! Мама уже тогда часто и подолгу болела, поэтому она занималась своим здоровьем, а вот папа занимался мной вплотную и не церемонился, мог и ремня дать, и подзатыльник отвесить. Он воспитывал меня как мужчину. Татьяна Александровна, я не понимаю, что происходит.

– Самвел Ашотович, – начала я, но он махнул рукой:

– Да можно просто Сергей – чего вам язык себе ломать?

– Хорошо, тогда я просто Татьяна. Так вот, Сергей, может быть вас усыновили? Простите за такое предположение, но вы хорошо изучили находящиеся в доме документы?

– Мы об этом тоже подумали и искали в четыре руки! – воскликнул Иван. – Перерыли все, что возможно. Даже все книги в библиотеке просмотрели по листику! Нет никакого документа об усыновлении! Зато есть Сережкино свидетельство о рождении, где черным по белому написано, кто его родители. Кроме того, Сергей очень похож на дядю Ашота – масть-то одна и та же! Рыжеволосые голубоглазые армяне на каждом шагу не встречаются!

– А вы не можете быть сыном брата или сестры вашего отца? Хотя нет, – тут же поправилась я. – Анализ показал бы родство по типу дядя – племянник.

– У папы никого нет! – покачал головой Геворкян. – Его отец умер, когда ему было двенадцать лет, а мама – когда он в армии служил! Неужели вы думаете, что мы это не проверили? И мама была единственным ребенком в семье!

– Хорошо, давайте зайдем с другой стороны. Кому может быть выгоден ваш отказ от наследства?

– В том-то и дело, что никому! – уверенно ответил Сергей. – У меня не осталось никаких родственников со стороны родителей!

– Сейчас речь идет только о вашей маме – наследодатель она! Как вы можете утверждать, что у нее нет родственников. А если есть какие-то дальние? Пусть даже двоюродные братья-сестры ее родителей? Их потомки?

– Мамины родители всю жизнь в Тарасове прожили с самого раннего детства. Братьев и сестер у них не было. Их друзей в живых никого нет. С руководством армянского землячества мы уже беседовали. Никто ничего не знает! – уверенно сказал он.

– Тогда давайте подумаем вот о чем. Предположим, вы отказываетесь от наследства. Вариант первый. Никто не заявляет на него свои права, значит, оно уходит в доход государства. Это возможно в том случае, если кто-то ненавидит вас настолько сильно, что хочет просто отомстить и оставить пусть не нищим, но уже не столь состоятельным. А вот есть ли у вас такие враги – вам виднее.

Они переглянулись, и Иван серьезно сказал:

– Такого человека нет, но мы еще раз это обсудим.

– Вариант второй, – продолжила я. – Действительно существует некий наследник не первой очереди. И он может получить наследство после вашей мамы, если вы от него откажетесь. Осталось две недели, значит, вы должны быть постоянно в поле его зрения, чтобы он успел вовремя предъявить свои права, то есть он в Тарасове и притаился, как мышь за печкой, чтобы не привлечь ваше внимание. Вариант третий. Если этот некто понимает, что вы не отступитесь, он может похитить вашу жену или ребенка.

– Они не покидают территорию загородного дома, а там очень серьезная охрана, – заверил меня Геворкян.

– Дай-то бог! А теперь давайте поступим так: вы дадите мне все документы, какие у вас есть. Я их изучу, проанализирую и поделюсь с вами своими соображениями.

– Спасибо, Татьяна, что согласились помочь. Ваня, принеси портфель, – попросил Сергей.

Иван вышел в прихожую и вернулся с дипломатом.

– Здесь все документы и деньги на расходы, – сказал он. – Ваш номер телефона у нас есть, у вас есть номер Сергея, а сейчас запишите мой. – Я занесла его номер в контакты, и он предупредил: – Звоните в любое время дня и ночи. Для нас сейчас нет ничего важнее этого дела. И помните, что бы вам ни потребовалось, мы все сделаем. И не думайте о трудностях – это теперь не ваша забота! Моя!

Они направились в прихожую, а провожая их, я спохватилась:

– Послушайте, а Луиза Ованесовна компьютером пользовалась? Может быть, у нее была своя страничка в «Одноклассниках» или еще где-нибудь? Через интернет многие люди находят своих родственников или друзей, с которыми когда-то расстались. Вдруг и она с кем-то поддерживала связь?

– Она ничего не понимала в технике, – покачал головой Иван. – Ей все нужно было настроить и показать, на какие кнопки и когда нажимать. А еще лучше шпаргалку написать, чтобы она ничего не перепутала.

– А как у нее было с подругами? Может быть, они что-то знают о ее родственниках?

– Мама общалась только с женами деловых партнеров отца на разных мероприятиях, и все. У нее была только одна подруга – Рузанна Бабаян, но она еще в начале девяностых уехала за границу. Насколько я знаю, в Тарасове она была всего несколько раз, чтобы родственников навестить. И вряд ли сейчас она здесь – граница-то закрыта.

– А можно у ее родственников узнать, как с ней связаться?

– У нее здесь осталась младшая сестра Сусанна Бабаян. У нее туристическое агентство «Люкс» на Осипова. Но она вряд ли будет с нами разговаривать, потому что Рузанну и дед, и отец на дух не переносили – она плохо влияла на маму.

– Постараюсь найти с Сусанной общих знакомых, которые мне помогут, – сказала я и… соврала – я прекрасно ее знала, а Рузанну пару раз видела.

Проводив мужчин, я достала из шкафа свой рабочий чемоданчик и собрала с чашки, из которой пил Самвел, образец его ДНК – история о том, что три анализа не подтвердили его родство с родителями, мне сильно не понравилась. В отдельный пакетик я положила окурки его сигарет, которые он выкуривал только до половины, поэтому спутать с другими окурками было невозможно. Потом я вымыла посуду, взяла портфель и перебралась в комнату.

Открыв дипломат, я увидела толстенную папку с ксерокопиями уголовного дела, а это свидетельствовало о том, что полиция пахала как проклятая.

Я прочитала ксерокопии полученных Геворкяном писем и насторожилась: выражение «гопота беспортошная» я уже где-то слышала, но вот когда и от кого?

Были в портфеле также копии анализов ДНК, и все, больше никаких документов. Только толстенный конверт с деньгами на расходы, заглянув в который я увидела, что Геворкян не поскупился.

Я начала читать уголовное дело, но почти тут же отложила его – еще успею. Гораздо важнее было другое – слишком уж скудную информацию предоставили мне Сергей с Иваном, а мне нужны были подробности, и я позвонила Полянской, которая оказалась почему-то не на работе, а дома.

Она согласилась мне помочь, и я, быстро собравшись, поехала к ней, понадеявшись на то, что уж она-то следит за здоровьем своей семьи самым тщательным образом и мне ничего не грозит.

Охрана на въезде в поселок была предупреждена, и я беспрепятственно проехала к дому Полянских, где меня, как обычно, встретили два здоровущих кавказца. Спасла меня от них, как всегда, Надя – ближайшая подруга Клавдии Петровны, жившая вместе с ней.

Войдя в дом и сняв пуховик, я тихонько спросила у нее:

– Почему Лада такая взвинченная?

– Тимофевну мы не уберегли, ковид у нее. В больнице лежит, на ИВЛ, – шепотом ответила Надежда. – Клавка вся на нервах. Казнит себя с утра до вечера за то, что за матерью недоглядела. Димка уж на что безбожник, так и он в церкви свечки во здравие тещи ставит.

Вид Лады меня неприятно удивил. Обычно ухоженная, сдержанная, знающая себе цену, сейчас она выглядела подавленной.

– Лада, я понимаю, что вам сейчас не до этого, но мне нужна ваша помощь. Я не буду пускаться в подробности, скажу только, что в семье Геворкянов скелетов намного больше, чем шкафов.

– Если бы ты решила пуститься в подробности, я бы тебя лично коленом под зад отсюда вышибла, – хмуро бросила она. – Потому что если ты со мной чужие тайны обсуждаешь, значит, с кем-то другим можешь обсуждать мои.

– Лада, секреты есть в каждой семье. Но тут вот какое дело: Ашот умер внезапно, Луиза – от ковида в больнице. То есть какую-то тайну, которую нужно сберечь, или, наоборот, воспользоваться некоей информацией в случае опасности, никто из них Сергею передать не успел. Иван с Сергеем опросили всех, кого возможно, в землячестве тоже побывали, но безрезультатно. Вот я и решила зайти с другой стороны. Пожалуйста, расскажите мне все, что вы знаете о Геворкянах.

– Садись, – предложила Лада и попросила подругу: – Надя, скажи там, чтобы кофе сделали. И мне тоже.

Надежда укоризненно покачала головой – Полянской при ее больном сердце кофе был противопоказан, но, видя состояние подруги, не стала возражать.

– Ну слушай, – начала Лада. – Только учти, что все это я знаю с чужих слов и за достоверность не поручусь. Нас с Ашотом связывали только деловые отношения, а Луизу я видела всего несколько раз на больших мероприятиях. Так вот, Ашот приехал в Тарасов с Кузьмичом, то есть Кузьмичевым Вячеславом Федоровичем – они вместе в армии служили. У Ашота мозги с молодости на торговлю были нацелены. Начинал он с самого низа на Верхнем рынке в хозмаге и быстро поднялся, а потом и Кузьмича за собой подтянул, сделал его бухгалтером и своим особо доверенным лицом. Кузьмич рано женился, а вот Ашот долго холостяком ходил. Были у него бабы или нет – не знаю. Где жил и с кем – тоже. А директором первого промторга тогда был Ованес Давидович Варданян. И было у него двое детей: сын Давид и дочь Луиза. Давида убили, когда он вечером домой возвращался – его в подворотне встретили. Дали камнем по голове и раздели. А как он был одет при таком отце, тебе объяснять не надо. Если бы его вовремя нашли, то, может, и спасли бы, а так… В общем, замерз он. Варданян с лица спал. Похудел. Почернел. Этих подонков всем миром искали. И нашли! Трупы, конечно. Причем страшно изуродованные. Под мостом на льду, где их замерзать оставили. В общем, отомстил Варданян за Давида. Ну а поскольку сына не стало, стал он зятя себе присматривать. Такого, которому можно дело передать. И остановился на Ашоте. Во-первых, потому, что тот в торговле хорошо себя проявил, а во-вторых, потому что армянин.

– А может, и наоборот? – спросила я.

– Нет! – покачала головой Полянская. – Именно в такой последовательности. Сейчас сама поймешь почему. В общем, поженили их. Луиза красавица была необыкновенная! Не то что мужики, женщины ей любовались. Словно природа по спецзаказу ее создала. А Ашот… Он был ниже ее, маленький, худой, рыжий, лицо в веснушках, глаза светло-голубые, зубы кривые. Но! «Страшен, как черт, умен, как бес». Так вот, это точно о нем. Поэтому я и уверена, что по деловым качествам Варданян себе зятя выбирал. Неужели ты думаешь, что он при его-то деньгах и связях не нашел бы для дочери какого-нибудь красавчика? Но ему достойный преемник нужен был, чтобы было кому дело передать. С возрастом Ашот поблагообразнее стал, зубы себе выправил. Кстати, Сережка на него очень похож.

– Как же Луиза согласилась? – в ужасе воскликнула я.

– А кто ее спрашивал? – усмехнулась Лада. – Ну что дальше? Варданян жил в «сталинке» на Маяковского и Советской, в том доме, где с угла раньше продуктовый был. – Я покивала, показывая, что поняла. – А дочери он на свадьбу подарил «трешку» недалеко от себя, на Некрасова и Комсомольской. И стал Варданян Ашота натаскивать. Вот и воспитал себе преемника.

– Это, в каком году было? – уточнила я.

– В восемьдесят третьем они поженились, кажется, в январе. Ашоту уже тридцатник был, а Луизе лет девятнадцать. А Сергей у них в восемьдесят восьмом родился.

– Что ж они так с ребенком затянули? – удивилась я. – Вообще-то для кавказских семей это нехарактерно.

– А бог его знает, – пожала плечами Лада. – Думаю, что лечился кто-то: либо он, либо она.

– Может, он – мало ли что он мог подцепить, пока холостяковал? А может, и она, потому что Сергей сказал, что она еще молодой долго и часто болела. Видимо, они из-за этого с ребенком не торопились. А как Ашот с Луизой жили? – поинтересовалась я. – То, что она была не в восторге от этого брака, понятно, а он ей изменял? Может быть, у него дети внебрачные есть?

– Нет! – категорично заявила Лада. – Пока Варданян был жив, это было невозможно, он бы Ашота просто уничтожил. Ему такую честь оказали! В семью взяли! К делу приставили! А он налево пошел? А Тарасов город маленький, в нашем торговом мире все друг друга знают, так что заведи Ашот любовницу – мигом спалился бы. А то, что Луиза ему не изменяла, это само собой, тут уже ее Варданян собственными руками удавил бы за такой позор. К тому же она в обществе появлялась только по самым торжественным случаям. Но тут уж только держись! И платье на ней было такое, что бабы кипятком писали. И бриллианты такие, что глаза слепило. И все это к ее-то красоте! Королева! Ашот на ее фоне еще страшнее казался, но он не переживал по этому поводу. А в остальном она тихо жила. Она вообще была ко всему равнодушна. Такая Снежная королева.

– Скажите, а вы не слышали, у Варданяна могут быть родственники какие-нибудь?

– Этого я знать не могу. Я более-менее в курсе стала, когда он меня под свое крыло взял. Это случайно вышло, – объяснила она. – У нас же тогда кооператив был торгово-закупочный и точки свои на всех рынках, в том числе и на Верхнем. Не знаю, чем я Ашоту приглянулась, но он меня тестю порекомендовал. Тот ко мне присмотрелся и дал добро, чтобы мы расшириться и развернуться могли. Вот с этого момента я наверх и пошла.

– А лично с Варданяном вы были знакомы?

– Под самый конец, когда он уже власть Ашоту передал. Но он все равно каждый день приезжал в офис и за всем наблюдал, да и на предприятиях частенько бывал – зятя контролировал.

– А вы знаете, что Варданян абсолютно весь свой бизнес на дочь переоформил?

– После смерти Ашота узнала, – покивала она. – И правильно сделал – он так дочь обезопасил, а наследник все равно один – Сергей.

Видя, что Полянской сейчас не до меня, я поблагодарила ее за помощь и попрощалась.

Провожать до калитки меня пошла Надя и во дворе тихонько шепнула:

– Дождись меня завтра утром. Часов в девять я приеду и кое-что тебе расскажу. Только Клавке – ни слова!

Я насторожилась и очень удивилась. Тандем Лада – Надежда казался мне нерушимым, и чтобы Надя стала делать что-то втайне от подруги, было нереально. Но это было! А значит, надо было ждать очень большие сюрпризы.

Дома я, поужинав, начала читать уголовное дело.

Итак, пуля была выпущена из пистолета сотрудника ИТУ под Покровском Самойлова Евгения Викторовича. Потерял ли он его по пьянке или у него украли, выяснить не удалось. Самойлов был уволен и получил на полную катушку. Произведенный в Ашота выстрел был единственным, больше этот пистолет нигде не засветился. А утерян он был Самойловым в мае прошлого года, то есть незадолго до убийства Ашота. И это наводило на определенные размышления. Позицию, с которой стрелял преступник, вычислили быстро, пути отхода тоже определили – собака привела на остановку общественного транспорта, откуда стрелок мог уехать куда угодно. Следственный комитет отработал все по полной программе, упрекнуть его было не в чем, но без толку.

Оставалось надеяться на анализы ДНК, которые нужно было повторить.

И я позвонила своему самому надежному другу, подполковнику полиции Владимиру Сергеевичу Кирьянову, работавшему в нашем областном управлении, который имел обыкновение засиживаться на работе допоздна. Несмотря на жуткую загруженность, он никогда не отказывал мне в помощи, но и я обращалась к нему только в самых крайних случаях, а сейчас был именно такой.

– Володечка! – медовым голосом начала я. – Как у тебя дела? Как здоровье? Как близкие?

– Все живы-здоровы, – был краткий ответ. – Я загружен по самую маковку, так что давай без предисловий. Излагай!

– Есть! Мне нужно провести несколько анализов, а сунуться с ними сейчас никуда невозможно. Это, во-первых. Во-вторых, мне нужна абсолютная точность результатов. В-третьих, деньги никогда лишними не бывают, а работа будет оплачена по наивысшему разряду. Отсюда просьба: договорись с кем-нибудь из криминалистов.

– Ты что, обалдела? – возмутился он.

– Володечка! Ты, главное, спроси. Я так думаю, что они не откажутся. Кроме того, как мне объяснили, в том случае, если я не добьюсь успеха и грянет скандал, то его последствия отразятся на жизни всех жителей нашего города самым печальным образом. Ты же этого не хочешь?

– Ладно! Подожди! – буркнул он и перезвонил мне минут через пятнадцать: – В общем, так. Записывай номер сотового, зовут Виктор. Он сегодня дежурит, вот и попробуй договориться с ним сама. Я его о тебе предупредил. А теперь изыди!

Мухой собравшись, я выскочила из дома, поехала к криминалистам и снизу позвонила Виктору. Он спустился, и я объяснила ему ситуацию.

– Ну и как срочно тебе это надо? – спросил он.

– Вчера, – кратко ответила я.

– За «вчера» обойдется дороже, – предупредил Виктор.

– Нет проблем! Мне самое главное, чтобы быстро и точно.

– Ну это я тебе гарантирую.

И мы договорились, что, как только у меня будет материал для анализа, я ему тут же его привезу.

Итак, первая часть задуманного была сделана, теперь оставалось осуществить вторую.

Вернувшись домой, я позвонила Ивану:

– Скажите, где находится окровавленная рубашка Ашота Арамовича?

– В городской квартире. Он там на неделе жил, а на выходные уезжал за город к нам. А вам зачем?

– Потом объясню. А Луиза после его убийства осталась жить в городской квартире или переехала за город? – продолжала я.

– Она всегда жила только в городе – у нее была аллергия почти на все, что цветет и пахнет. А еще она любила тишину и покой, которых при наличии детей не дождешься.

– Но если квартира в городе стоит пустая, то ее, наверное, кто-то проверяет? – спросила я.

– Да, конечно, – подтвердил он. – Там не осталось ничего ценного, но она все равно на сигнализации. В офисе есть ключи, и если там зачем-то нужно побывать, я или Сергей даем их человеку. Обычно это Акоп, потому что он живет недалеко от нее. Он вечером берет ключ, а утром возвращает. Но пару раз мы туда и других людей посылали. Татьяна, к чему вы все ведете?

– К тому, что завтра нам с вами нужно будет там побывать, и основания для этого у меня есть очень серьезные. Мне говорили, что дом находится на Маяковского и Советской?

– Нет, там жила Луиза, а дядя Ашот жил на Некрасова и Комсомольской. После того как умер ее отец, Луиза переехала к маме, которой требовались уход и просто внимание. И после смерти матери она осталась в родительской квартире. Дядя Ашот, а потом Сергей обеспечивали ее всем необходимым, и она ни в чем не нуждалась.

– Тогда нам с вами придется побывать в двух домах, – предупредила я. – Только у меня на утро одна очень важная встреча назначена, поэтому я вам предварительно позвоню.

– Хорошо, – согласился Иван. – Давайте с вами завтра встретимся, и вы посмотрите все, что вам нужно.

5 декабря, суббота

Я встала пораньше, чтобы в квартире прибраться – Надя хоть и свой человек, но все равно неудобно.

Успела, но в девять часов она не пришла, не было ее и в десять.

Я забеспокоилась и позвонила ей.

– Не до тебя мне сейчас, – тихо сказала она. – Тимофевна ночью умерла. Клавка пластом лежит. Похоронами Димка занимается.

– Ну, ты хоть намекни, что сказать хотела, – попросила я.

– Я тебе скажу одно: ищи Кузьмича.

– Надя, он умер еще в начале июня. Или ты не знала?

– Не будь дурой, Танька! Ты его труп видела? Нет! А раз так, то ищи! – яростным шепотом приказала она.

– А откуда у тебя такая уверенность?

Поколебавшись, она быстро заговорила:

– В двух словах. Роман у нас с ним был. Много лет, пока я не ушла. Почему, не твое дело. Может, когда-нибудь скажу. Но любила я его без памяти. И до сих пор его помню. И уж ты мне поверь, если бы с ним чего случилось, я бы почувствовала. С чего ты вообще взяла, что он умер?

– Так Сергею его дочь сказала.

– Этой сволочи ни в чем верить нельзя! – чуть не сорвалась на крик Надежда. – А у меня сейчас нет времени тебе все рассказывать. Просто говорю: ищи Кузьмича! – и она положила трубку.

Вот к такому повороту я никак готова не была.

Озадачила меня Надежда сильно, но как искать этого Кузьмичева? Где?

Я позвонила Ивану и попросила дать мне его адрес.

– Таня, зачем он вам? – удивился он.

– Я хочу поговорить с его женой, – объяснила я.

– Но она еще в феврале от инсульта умерла, – совсем уже обалдел Иван.

– Значит, с соседями поговорю. Это мое дело. Давайте адрес.

Донельзя удивленный, он мне его продиктовал, а я пообещала позвонить ему, как только освобожусь.

Оказалось, что Кузьмич жил в Первомайском поселке на самом краю города, на берегу Волги, который когда-то был застроен частными домами с приусадебными участками. Строить там многоэтажки не позволяла оползневая зона, поэтому поселок не трогали. Но со временем загребущие лапы «новых русских» дотянулись и до него, домишки начали скупать по несколько сразу, чтобы участок был побольше, сносить и на их месте строить коттеджи. А чтобы они не съехали в реку, берегоукрепительные работы проводились там основательные и постоянные.

Сама я никуда ехать не собиралась, у меня для этого был припасен такой персонаж, который в игольное ушко не то что пролезет, а пулей пролетит. Это был Венчик.

Вообще-то его звали Вениамин Аясов. Он был бомжом по призванию и наслаждался своим образом жизни. Он жил недалеко от меня в подвале многоэтажного дома, где находился на практически законном основании бесплатного сторожа, потому что его присутствие там гарантировало жильцов от появления более беспокойных соседей, поэтому Венчика всячески привечали.

У него была масса достоинств: он очень легко сходился с людьми, был интересным собеседником, благодаря чему пользовался в своем кругу большим уважением, помощником для меня он был бесценным. Естественно, я ему платила за помощь, причем немало, так что он не бедствовал.

Недостаток же у него был только один – он знал великое множество разных побасенок и притч и постоянно норовил мне что-то рассказать. Обычно я умудрялась этого избежать, но иногда в случае какого-то его особо выдающегося достижения приходилось стиснуть зубы и терпеть.

Летом Венчик пропадал на природе, а зимой отсиживался в своем подвале. Вот и сейчас я собиралась отправить его в Первомайский поселок.

Я приехала к его дому, присела на корточки возле вентиляционного окошка и громко позвала по имени.

Через некоторое время он ко мне вышел, и я сказала:

– Венчик, у меня есть для тебя задание. Не опасное, но хлопотное.

– Э-э-э, матушка! Да, когда же я трудностей боялся? – усмехнулся он. – Ты говори, что надо сделать, а уж я тебя не подведу.

Еще дома я написала на листке адрес и другие данные Кузьмичева и теперь, отдав ему бумагу и деньги на расходы, начала объяснять на словах:

– Венчик! Дело в том, что по одним данным этот человек жив, а по другим – он умер в начале июня от ковида. Выясни, где истина. Если он вдруг куда-то переехал, узнай куда. Как только все выяснишь, позвони мне. Только оденься потеплее, а то возвращаться будешь уже вечером, похолодает.

– Не волнуйся, матушка. Сейчас соберусь и поеду. И поберегусь, чтобы тебя не подвести, – заверил меня Венчик и скрылся в подвале.

Ну вот, теперь можно было и Ивану звонить.

Узнав, что я нахожусь ближе к Некрасова, он предложил начать с этого адреса.

Я приехала первая, но ждать долго не пришлось – Иван появился почти тут же на огромном, навороченном джипе.

Мы поднялись к квартире, где жил Ашот, Иван достал ключи и отпер двери, наружную и внутреннюю, причем обе были металлические, а потом снял квартиру с пульта.

Мы вошли, и я осмотрелась по сторонам.

Ну что сказать? Некогда очень уютная квартира сейчас напоминала склад с неудачно расставленной мебелью.

Иван провел меня в гостиную, и даже при его немалом росте ему пришлось встать на стул, чтобы из глубины верхней полки антресоли достать пакет и спуститься с ним вниз.

В пакете оказалась фирменно сложенная, некогда очень дорогая рубашка. Он ее развернул, и я увидела, что она была прострелена и в крови.

Я надела перчатки и, достав из своего чемоданчика все необходимое, вырезала кусок окровавленной ткани, убрала его в пробирку и заткнула пробку.

– Зачем вы это делаете? – спросил Иван. – Ведь ясно же, что это рубашка дяди Ашота.

– Потом узнаете, – пообещала я, снимая потожировые следы с воротника рубашки, и, закончив, спросила: – Где был кабинет Ашота Арамовича?

Иван провел меня в комнату, где стояли только письменный стол, пара стульев и пустые стеллажи вдоль стен.

Я подошла к столу, открыла верхний ящик и увидела россыпью лежащие на его дне ручки с обгрызенными концами.

– У Ашота Арамовича была привычка грызть ручки?

– Была, – усмехнулся Иван. – Он нас с Сергеем за это с детства ругал, а за собой не замечал.

– Я, с вашего разрешения, возьму парочку, – сказала я, складывая их в пакет: – А какие-нибудь еще вещи, в которых Ашот Арамович ходил, в квартире остались?

– Нет! Сергей велел все собрать и передать в благотворительный фонд при армянском землячестве, чтобы раздали нуждающимся.

– Жаль. А какие-нибудь медицинские документы Ашота Арамовича здесь могут быть? Желательно из последних.

Иван озадаченно почесал затылок и полез в ящики стола.

В самом нижнем между какими-то старыми бумагами он нашел скрепленные степлером два бланка с результатами анализа крови: общий и на биохимию, датированные февралем прошлого года.

– Спасибо, этого достаточно, – сказала я, убирая листки в чемоданчик. – Будем смотреть дальше.

Мы с Иваном прошли в спальню, где на кровати лежали старые одеяло и подушка, естественно, без пододеяльника и наволочки.

Я глянула на Ивана и увидела, что он всерьез озадачен. Я полезла по шкафам, но постельного белья нигде не было, ни чистого, ни использованного.

– Вообще-то все отвезли в фонд, – удивился он. – Откуда это?

Мне даже в перчатках категорически не хотелось ни до чего дотрагиваться, поэтому я нагнулась и понюхала подушку – она пахла женскими духами, резкими и дешевыми. Но даже такие за полтора года должны были бы выветриться.

Я брезгливо скинула на пол одеяло и ультрафиолетовым фонариком посветила на матрас.

Ну что сказать? Он носил следы неоднократных любовных утех.

– Простите, – сказала я, – но матрас мне придется порезать.

Иван стоял с каменным лицом и ничего мне на это не ответил.

Я вырезала несколько кусков из обивки матраса и убрала их в пакеты.

– Только не перепутайте, – попросил Иван.

– Конечно, нет. Смотрите, я везде пишу: образец «А», образец «Бэ», образец «Вэ», и только я знаю, кому какой образец принадлежит, – объяснила я. – Надеюсь, вы уже поняли, что здесь происходило, поэтому вам нужно сегодня же найти документы на входные двери и вызвать мастера, чтобы поменять личинку хотя бы одного замка. Срочно! А еще над входной дверью видеокамеру, и пусть изображение с нее идет только на ваш компьютер.

– Больше ключи я этому щенку не дам, – зло пообещал парень.

– Господи! Иван! Да он уже давно сделал себе дубликаты. А пароль от сигнализации вы ему сами сказали. И говорить вы этому щенку пока ничего не будете. И делать тоже. Просто если он попробует сюда зайти, у вас будет этому доказательство. А теперь поехали в квартиру Луизы Ованесовны.

Ее дом был классической «сталинкой» с высоченными потолками и широкими пологими лестницами. Подниматься нам, правда, пришлось на четвертый этаж.

В этой квартире была та же система двойных металлических дверей, только гораздо большего размера.

Обстановка в квартире оставалась нетронутой, поэтому сразу было понятно, что это барский дом в хорошем смысле этого слова: все было очень дорого и со вкусом. А богатая библиотека, альбомы с репродукциями картин, проигрыватель и множество пластинок давали понять, что здесь жила интеллигентная женщина.

Я прошла по квартире и удивилась – в ней был идеальный порядок.

– Вы здесь что-нибудь трогали или убирали? – спросила я.

– Нет, – покачал головой Иван. – Полгода еще не прошло. Сергей только щетку для волос с трюмо взял, чтобы анализ ДНК сделать, и все.

В ящике прикроватной тумбочки лежал почти пустой тюбик крема для рук, и я аккуратно убрала его в пакет.

Я осмотрела шкаф с одеждой – одно платье явно несколько раз надевали, и я вырезала из воротника немного материи.

Я пошла в ванную, где осмотрела все шкафчики, потом ящики трюмо в спальне, но ничего интересного не нашла. На всякий случай я сняла потожировые следы еще и с пульта для телевизора, решив, что этого должно быть достаточно.

– Иван, если Луиза постоянно болела и лечилась, то где лекарства и медицинские документы? Их нигде нет.

– Не может быть! – уверенно сказал он. – Я же ей сам в начале июня лекарства привозил.

Мы принялись искать в четыре руки, перерыли письменный стол в кабинете, заглянули во все уголки, но не нашли.

– Может быть, документы в сейфе? – предположил Иван.

– Ага! И лекарства тоже! – язвительно добавила я.

Мы с ним оценивающе посмотрели на массивный старинный сейф, стоявший в простенке между двумя окнами, и я вздохнула:

– Ключа, как я понимаю, нет. А что там вообще хранится?

– Дядя Ашот говорил, Варданян держал там деловые бумаги и драгоценности, которые выдавал жене и Луизе, когда они куда-то выходили. Вот как Сергей в права наследства вступит, так и будем вскрывать.

Делать нам в этой квартире было больше нечего, и мы ушли.

На улице он тут же уехал по своим делам, а я для начала, сидя в машине, рассортировала все образцы, добавив к ним пробирку с образцом ДНК Сергея и пакетик с его окурками. Потом договорилась о встрече с Виктором и, подъехав, все ему отдала, а он обещал сделать все срочно и тут же позвонить.

У меня образовалось свободное время, и я поехала в турагентство «Люкс» к Сусанне Бабаян, которую знала много лет, правда, я звала ее просто «Саня».

– Ой, Таня! Заходи, дорогая! – узнав меня в маске, закричала она и надела свою. – Неужели ты решила куда-то поехать?

– Нет, просто проходила мимо и решила заглянуть. Как у тебя дела? Все твои живы-здоровы? – спросила я, садясь на стул подальше от нее.

– Ой, Таня! Каждый день молюсь, чтобы так и оставалось, – сразу став серьезной, ответила она. – От каждого телефонного звонка вздрагиваю.

– Почему? Муж у тебя, конечно, врач, но он же гинеколог. Какое отношение он имеет к ковиду?

– Самое прямое. Он же главврач роддома на Пролетарке, а его под ковид-госпиталь отдали! Он домой даже не приезжает, чтобы заразу нам не принести. Живет там в кабинете. Со мной и детьми общается исключительно по интернету.

– Сочувствую, – вздохнула я. – Но давай не будем о грустном. Скажи, Рузанна не планирует в Тарасов приехать?

– А зачем она тебе? Ты же с ней едва знакома, – удивилась Саня.

– Да вот спросить у нее хотела, за что ее так Варданян и Ашот Геворкян не любили.

– Не поняла! – озадаченно воскликнула она. – А чего это ты о них вспомнила? Сдохли они оба, и слава богу. Варданян, к сожалению, своей смертью помер, а вот тому, кто Ашота пристрелил, я желаю долгих лет счастливой жизни и самого крепкого здоровья.

– Страшные вещи ты говоришь, Саня.

– А ты мне поверь, что они это оба заслужили. Они же оба жизнь Луизки в ад превратили! А Рузанна – не Луизка! Она им обоим в лицо все говорила, за что они ее и ненавидели. И Луизку на бунт подбивала, чтобы она не была покорной овцой. А та мать жалела – она же у нее одна осталась после того, как Давида убили.

– Да, я слышала. Это так несправедливо. Такой молодой…

– Чего? Несправедливо? – воскликнула Саня. – Да Давид был такой же высокомерной сволочью, как его папаша.

– Ладно, мы отвлеклись. Так что по поводу Рузанны?

– А зачем она тебе нужна, – потребовала Саня.

– Хотела спросить, может быть, она от Луизы слышала, есть ли у Варданянов родственники где-нибудь вне Тарасова.

– Для этого тебе Рузанна не нужна. Я точно знаю, что у них нигде никого нет. Неужели ты думаешь, что Варданян отдал бы Луизку замуж за урода Ашота, если бы был какой-нибудь хоть пятиюродный внучатый племянник? И вообще, может, объяснишь, что случилось?

– Луиза умерла, не оставив завещания. Или ты не знаешь, что ее уже нет?

– Таня, ты знаешь, как она умерла? Когда ей плохо стало, она врача из поликлиники вызвала. Пришла какая-то сопливая девчонка и поставила диагноз: ОРВИ. Луизка начала лечиться, а ей все хуже и хуже. Тогда она позвонила в «Скорую», а ей ответили, что все машины в разъезде, пусть ждет своей очереди. И только после этого она позвонила мне, причем утром, потому что ночью звонить постеснялась. Грант за ней тут же «Скорую» выслал, и ее повезли к нему, но она по дороге в машине умерла, поэтому ее отвезли сразу в морг, в Первую городскую – в роддоме же своего морга нет.

– А вот если бы она после смерти мамы вернулась к Ашоту или, по крайней мере, жила за городом с сыном, то ее в случае чего тут же в машине отвезли бы в больницу. Ладно летом, когда у нее аллергия…

– Какая аллергия? – перебив меня, заорала Саня. – Да Луизка даже значения этого слова не знала!

– То есть никакой аллергии у нее не было? – уточнила я.

– Конечно, нет! Она за жизнь свою боялась! Ты сама стала бы жить с людьми, которые тебя ненавидят и мечтают о твоей смерти? Пока Варданян был жив, Луиза хоть и ненавидела его, но чувствовала себя в безопасности. А вот когда его не стало, она сбежала к матери.

– Какие ужасы ты говоришь! Я разговаривала с Самвелом и Иваном, и мне не показалось, что там было такое враждебное отношение к Луизе.

– Ясно! Ты на Самвела работаешь, – укоризненно произнесла Саня.

– Он ищет родственников, вот и все, – объяснила я.

– Если бы я об этом знала, я бы тебе вообще слова не сказала, – поджала губы Саня. – Нашла, с кем связаться! И учти, если не хочешь потом чувствовать себя законченной дурой, не верь ни одному его слову.

– А Самвел-то тебе чем не угодил?

– А такая же сволочь, весь в папашу. После того как Луизку замуж за урода Ашота выдали, она из консерватории вынуждена была уйти, и отец ее уборщицей в офисе оформил, чтобы хоть какой-то стаж у нее шел. Тряпку она, конечно, никогда в руках не держала, но сам факт! Уборщица! Там она до самого конца и числилась. С зарплатой соответствующей. И после смерти Варданяна Ашот ей на карту эти копейки и перечислял! А после его смерти уже Самвел матери эту нищенскую зарплату платил. Поняла теперь, с кем связалась? Если бы Рузанна каждый месяц Луизке деньги из-за границы не передавала, то она уже распродалась бы до нитки и одними макаронами питалась.

– Ты знаешь, в голове не укладывается! – воскликнула я.

– Этот Ашот был тварью последней! Понимаешь? Последней! За ним только тарантулы, змеи, вонючие клопы и прочие гады. А Луиза красавица, французская школа, музыкалка и консерватория. Сейчас я тебе расскажу, что у нее была за жизнь с этой сволочью!

И тут на меня обрушился не ушат грязи, не бочка, а целая цистерна! Удивительно, как я не утонула в ней.

Я смотрела на Саню и не узнавала ее – фурия какая-то, а не женщина, глаза горят, словами захлебывается, только что не трясет ее.

– Но как же тогда при таких отношениях Луиза все-таки родила Самвела? – спросила я.

– Наследник был нужен – куда деваться? – пожала плечами Саня. – Бизнес создан, а оставлять некому. Между прочим, Луизка фамилию не меняла, осталась Варданян, и Самвел тоже ее носил, пока дед был жив, а Геворкяном уже после его смерти стал.

– Бедная Луиза! Как же ей досталось! Неудивительно, что она так сильно болела, – заметила я.

– А это тебе кто сказал? – воскликнула Саня. – Ничем она не болела! Она как одна осталась, вздохнула свободно, стала ходить в театр, на концерты, на выставки. Я ее свела со своей косметичкой, и она собой занялась. Только все это ей уже не пригодилось, – печально закончила Саня.

– Давай о чем-нибудь другом поговорим. Не о таком грустном, – предложила я. – Что на Новый год собираешься делать?

– Для начала до него нужно дожить, – хмуро ответила она.

Поняв, что говорить со мной она больше не хочет, я пожелала ей удачи и ушла.

Я ехала домой и вела машину очень осторожно, потому что мне было о чем подумать.

Поужинав, я сварила себе кофе и перебралась в комнату.

«Где же мне искать концы в этой истории?» – думала я.

Всей правды мне Самвел с Иваном не сказали, но и словам Сусанны верить было нельзя, потому что сама она ничего знать не могла – ее тогда еще на свете не было, значит, повторяет слова Рузанны, которая ненавидела Ашота.

Едины они было в одном – родственников у Луизы не осталось. Но кто же тогда может претендовать на наследство? Оставалось надеяться, что результаты анализов внесут в эту историю хоть какую-нибудь ясность.

Я собралась включить телевизор, чтобы немного отвлечься, и тут раздался звонок – это был Венчик.

Услышав его тусклый безжизненный голос, я тут же насторожилась.

– Матушка! Я уже обратно в автобусе еду. Узнал я тебе все, – сказал он и тяжко, со всхлипом вздохнул.

– Венчик! Что случилось? – забеспокоилась я, но он не ответил. – Алло! Ты слышишь меня? Езжай в квартиру моей бабушки! Алло! – уже орала я и, получив в ответ невнятный всхлип, отключила телефон.

Какого черта я переоделась в домашнее!

Проклиная собственную тупость, я в авральном темпе собралась и выскочила из дома.

Когда я подъехала к дому бабушки, Венчик меня уже ждал. Вид у него был до того удрученный, что я испугалась, не заболел ли он, и на всякий случай надела новую маску – их у меня в сумке целая упаковка была.

В квартире я быстро заварила ему чай, нашла в шкафу начатую пачку печенья, поставила все перед ним и попросила:

– Рассказывай! Только очень прошу: не философствуй! Давай по делу!

– Ну, матушка, был я в этом поселке и вот что тебе скажу: скоро новые русские нас вообще со свету сживут. – Я наступила на горло собственной песне и смолчала. – Нашел я, значит, этот дом. Все правильно, Вячеслав Федорович Кузьмичев там жил. Но тут вот какое дело. Дом стоит пустой, а вокруг него еще четыре дома, где люди живут. Только эти пять домов и остались от прежнего поселка. Ну я и зашел в один, во второй, в третий… Везде с людьми поговорил… В общем так, Кузьмичев всю жизнь при больших деньгах был. Жена его, Ирина, выжига была еще та, ей, кроме денег, ничего на свете не было нужно. И дочку Нинку такой же воспитала. Кузьмичев горбатился всю жизнь, прямо по краю ходил, всей радости у него было в саду покопаться. Дочь свою он замуж выдал, квартиру ей купил, машину дорогую справил, на хорошую работу устроил и всегда деньгами помогал. А тут взял и на пенсию вышел. Я все спрашивал, что же он от таких денег-то ушел. А мне говорят, что в новую жизнь не вписался, с техникой не дружил.

– Смысл уловила, – кивнула я. – Дальше.

– И стали они с женой на пару в саду ковыряться. А потом новые русские начали дома в поселке скупать. Да еще и угрожали при этом, что, мол, добром не продадите, так спалим. А люди там из поколения в поколение жили, это их дом, это их земля. Ну кто добровольно продал, кто добровольно-принудительно, в общем, остались только вот эти пять домов. Да и то потому, что Кузьмичев стеной встал и сказал, что продавать не будет. А мужик-то, который на его дом зарился да на соседние, непростой будет, люди говорят, на трех машинах раз приезжал. Сам весь такой гладкий, холеный, а при нем быки такие, что «БЕЛАЗ» об них споткнется. – Я сцепила зубы и шумно дышала через нос, но Венчик был так расстроен, что даже не заметил этого. – Только, видать, Кузьмичев какое-то слово заветное им сказал, потому что уехали они несолоно хлебавши. Ну соседи и рады, что не придется им с насиженного места сниматься. А мужику этому приезжему, ему же их четыре дома не нужны, если Кузьмичев свой продавать откажется. – Я уже прыгала на своем горле, но пока еще держалась. – Ему же весь участок целиком нужен. Аккурат же с краю стоят все пять домов. И решил мужик этот приезжий через Нинку действовать, а у той только деньги на уме. Пересеклись они, и повадилась она к родителям приезжать и скандалить. А они уперлись и наотрез продавать отказались. А тут беда приключилась. Ирка хоть и стерва была, но ведь человек же.

– Я знаю, что она в феврале умерла.

– Так Нинка же ее и довела. Начала скандалить, а мать хлоп – и на полу уже. Перенесли на кровать, «Скорую» вызвали, и Нинка смоталась. А «Скорая» только под утро приехала – инсульт. Причем такой, какой и не вылечить. В общем, скончалась Ирина. Один Кузьмичев остался. Ну и опять Нинка на него наседает.

– Ты выяснил, кому сам дом принадлежит?

– А как же! Так Ирке же и принадлежал! У Кузьмичева ничего своего там нету. Я же говорил, что Ирка с Нинкой, кроме денег, ничего знать не хотели.

– Не поэтому, Венчик, – покачала головой я. – Ты же сам сказал, что Кузьмичев по краю ходил. Дела они с еще одним человеком творили не самые законные, вот он и побоялся, что если посадят его с конфискацией, то с него и взять-то нечего, и все семье останется. Ну ладно, дальше что?

– Так в феврале она померла, а в августе-то полгода было, можно вступать в права наследства, а наследников двое: Кузьмичев и Нинка. И начала она отца терроризировать, чтобы он отказался от наследства в ее пользу, а она ему квартиру купит. А он ни в какую! Постоянно она приезжала и скандалила, да еще и муж ее, Лешка, тоже наседал. Говорят, один раз у Кузьмичева с ним до рукопашной дошло. Хорошо, что соседи вмешались. Ну вот, а тут и тепло подоспело. Окна у всех открыты были, люди по садам, по огородам кверху задом над грядками хлопочут, а тут Нинка опять приехала и опять скандалить. Вот люди и слышали, как она кричала, что его, отца то есть, в психушку сдаст, недееспособным объявит. Но она-то громко орала, а он ей тихо отвечал. Потому и непонятно, что говорил. А она опять в крик: «Да на хрен ты им сдался! Они тебя уже сто лет как забыли! Никто тебе не поможет!». Во-о-от! А через недолгое время Кузьмичев пропал.

– То есть как пропал? – воскликнула я.

– А вот так и пропал, – развел руками Венчик. – Утром люди пошли по огородам, чтобы грядки полить, пока солнце сильно не пригрело, возятся там, а потом глядь – а Кузьмичева-то во дворе и нет! Крикнули его через забор – не отзывается. Во двор вошли, а у него собака, шавка беспородная, она хоть и в будке жила, но не на цепи. Свободно бегала. Да и не сторож она, а так, звонок дверной. Так вот, миска-то у нее мало того что пустая, так ведь и сухая уже, только остатки вчерашней жратвы к стенкам прилипли. Люди и рассудили, что если б Кузьмичев куда и ушел, то собаку перед этим покормил бы. Ну собаке они кусок мяса кинули и стали думать, куда Кузьмичев делся – дом-то запертый. Нинке позвонили, спросили, куда ее отец делся, а она в ответ обматерила их и наказала не в свое дело не соваться. А ведь если бы он в больнице, например, был, чего же ругаться? Сказала бы: так, мол, и так, приболел батя, хотя бы тем же ковидом, и лежит в такой-то больнице. Люди бы туда позвонили, удостоверились и успокоились. А раз она грубить начала, значит, совесть у нее явно нечиста. Ну и стали люди вспоминать, кто что видел или слышал. Оказалось, что ночью машина к его дому подъезжала – «Газель», вроде маршрутки, только ни цвет, ни номер разобрать было невозможно – фонарей-то на их краю поселка нет. Стали выяснять, откуда машина взялась. А родня-то у людей тоже заинтересована в том, чтобы они на месте остались, потому как и продукты чистые со своего огорода, летом детишек к родне на Волгу отправить можно, и никаких хлопот с переездами и ремонтами. Вот у бабы одной племянник и предложил пойти к тем коттеджам, что новые русские понастроили, и попросить посмотреть записи с камер наблюдения, а они там на каждом доме не по одной понатыканы. Ну и пошел. А новые русские хоть нос и задирают, а понимают, что с соседями нужно в мире жить, а то ведь кто-нибудь со зла и подпалить может.

– Венчик! Умоляю! Короче! – уже просто прорычала я. – Чем дело кончилось?

– Так выяснил парнишка этот, откуда «Газель» взялась! Она к дому престарелых, что в Анисовке находится, приписана. Видать, туда Кузьмичева и отвезли.

– Ну дом престарелых – это все-таки не психушка, – с облегчением сказала я.

– Ты, матушка, чего не знаешь, того не говори, – очень серьезно возразил мне Венчик. – Это намного хуже. Я-то к народу ближе, потому точно это знаю. Из психушки выйти можно своими ногами, а вот из Анисовки – только ногами вперед. И люди там долго не живут. Туда те нелюди, кто хочет от своих родных избавиться, стариков и отправляют.

– Погоди! Это точно? – уставилась я на Венчика, потому что мне очень нечасто доводилось видеть у него такой испуганный взгляд, и он мне кивнул. – А что же собака не лаяла, если она звонок?

– Так, потому, матушка, что там кто-то из своих был, кого она знает. Может, Нинка. А может, муж ее.

– А в дом соседи заходили?

– Да уж решились. Они в окна смотрели, да ничего не высмотрели. Ну и вошли. А чего? Все ценное, что в доме было, Нинка после смерти матери к себе отвезла. Так что у Кузьмичева и взять-то было нечего. Люди говорят, что в доме беспорядка не было, мебель вся на местах. Только вот его вещичек кое-каких не оказалось да документов. А так все на месте.

– Венчик, для того чтобы начать действовать, я должна быть твердо уверена, что Кузьмичев действительно в Анисовке. Если все так серьезно, то для того, чтобы его оттуда вытащить, придется чуть ли не войсковую операцию проводить. Если люди выходят оттуда только ногами вперед, значит, сбежать из этого концлагеря нельзя.

– Можно, матушка, – неожиданно заявил Венчик. – Знал я одного человека. Сбежал он оттуда. Бомжевал потом, да помер давно. От него люди все и знают, потому Анисовку это проклятую больше смерти боятся.

– Подожди, дай подумать, – сказала я и стала рассуждать вслух: – Дом запертый. Мужик тот, который собирался пять домов скупить, приезжал?

– Говорят, что с тех пор, как Кузьмичев пропал, не приезжал ни разу. То ли ждет, когда Нинка в наследство вступит, чтобы с новой силой на людей наехать, то ли не при деньгах уже – время-то какое? Может, он покупку такую уже и не потянет?

– А Нинка? Она приезжала?

– Нет, матушка! – уверенно ответил Венчик. – Ни разу! Дом пустой стоит, весь двор снегом заметен, никаких следов, кроме птичьих, нет, а собаку соседи приютили.

– Черт! – заорала я, вскакивая и мечась по кухне. – Сегодня суббота, завтра воскресенье, везде все закрыто, ни у кого ничего не узнать! Блин! Если Кузьмичев умер до августа, то Нинка уже вступила в права наследства и является полноправной владелицей дома, а проверить это я смогу только в понедельник. Если же Кузьмичев еще жив, то его нужно немедленно спасать, потому что если там действительно ад на земле…

– Хуже, матушка! – выразительно произнес Венчик. – В аду хоть знаешь, за что страдаешь, а здесь люди совсем безвинно мучаются.

– Ну хоть ты меня не науськивай! – огрызнулась я и, достав планшет, сказала: – Сейчас посмотрю, в каком районе этот дом престарелых находится.

Оказалось, что в Тепловском, и я облегченно вздохнула – полдела было уже сделано, потому что я неплохо знала начальника Тепловского райотдела полиции Игоря Олеговича Маркина.

Я полезла на дно сумки, где у меня лежала визитница, нашла в ней визитку Игоря, на которой он сам написал мне свой домашний номер, и позвонила.

– Ужель та самая Татьяна! – весело приветствовал меня Маркин, как когда-то при нашей первой встрече.

– Та самая, Игорь, и боюсь, что вам сейчас станет не до смеха, – остудила его пыл я. – Дом престарелых в Анисовке – это ваша территория?

– Да! А что с ним не так? – насторожился он. – Сигналов оттуда никаких не поступало.

– И не поступит! – заверила я его. – Покойники разговорчивостью не отличаются! И написать заявление в полицию не могут!

– Татьяна Александровна! Вы отвечаете за свои слова? – прогремел он.

– Вполне, Игорь Олегович. К величайшему моему сожалению. К вашему сведению, там насильно удерживают людей, от которых родственники хотят избавиться. И долго там люди не живут. Для вас это новость?

– Если это правда! – прорычал Маркин.

– Это правда, товарищ подполковник. Увы! Я искала одного человека, и оказалось, что дочь сдала его туда, преследуя свои меркантильные интересы.

– Я с этим разберусь, – твердо пообещал Игорь.

– Только, пожалуйста, очень аккуратно. А то ведь если там почувствуют опасность, то подожгут все, чтобы следы замести. Или вы не знаете, как по России дома престарелых горят?

– Татьяна Александровна! Не надо меня учить, как делать свою работу! – раздраженно заявил он. – Кажется, вы имели возможность убедиться в том, что у меня это неплохо получается.

– Игорь Олегович, вы не будете против, если я завтра утром подъеду, чтобы сразу же выяснить судьбу интересующего меня человека? Видите ли, этот человек владеет важной информацией, которая жизненно необходима моему клиенту. Кстати, может быть, вы разрешите, чтобы мой клиент тоже подъехал вместе со мной? Кто знает, в каком состоянии находится интересующий нас человек, если еще жив, конечно. Не исключено, что у меня и моего клиента будет единственная возможность с ним поговорить.

– Если не будете вмешиваться, – буркнул он.

– Ручаюсь и за себя, и за него, – заверила его я. – Во сколько нам приехать?

– Думаю, что раньше семи мы не начнем.

– В семь мы будем возле райотдела, – пообещала я.

Я тут же перезвонила Ивану, который, судя по детским голосам, был дома.

– Иван! Я нашла Кузьмича. Не мертвого! Живого! Во всяком случае, я очень на это надеюсь, – с ходу заявила я.

– То есть как? – нервно рассмеялся он.

– А так! Нина обманула Сергея, когда сказала, что он умер. На самом деле она отправила его в дом престарелых в Анисовку – это Тепловский район. А там, как утверждают знающие люди, старики долго не живут. Поэтому я не могу с уверенностью утверждать, что он еще жив. Завтра силами местной полиции будет проведена операция по освобождению насильственно удерживаемых стариков, и тогда станет ясно, жив ваш Кузьмич или нет. Иван, я договорилась, что буду присутствовать сама и мой клиент. Кто это будет, вы или Сергей, решайте сами.

Иван довольно долго молчал – видимо, приходил в себя от шока, а потом сказал:

– Оба! Дело в том, что я хорошо знаю Маркина, мы служили вместе. Надеюсь, он меня тоже не забыл.

– Он сказал, что нужно быть возле отдела полиции к семи часам.

– Для страховки я заеду за вами в половине шестого и попрошу вас оставить дома ваш самокат – нам есть на чем доехать.

На «самокат» я, естественно, обиделась. Конечно, мой красный «Ситроен» – это не его джип, но все-таки вполне приличная машина.

Мы с Венчиком вышли из дома, я завезла его к нему домой, а потом отправилась к себе. Вставать мне предстояло ни свет ни заря, поэтому нужно было все собрать с вечера, чтобы утром не торопиться, а то еще пропущу что-нибудь.

Я сварила большой термос кофе, приготовила пакет с бутербродами и мытыми яблоками, который сунула в холодильник – главное, утром не забыть о нем. Прогноз обещал не очень морозную погоду, но я решила все-таки одеться потеплее.

Перед тем как идти спать, я бросила кости, чтобы узнать, чего ждать.

Выпало 28+6+19, это значило: «Дела пойдут успешно, не забывайте помогать другим».

«Господи! Да я и так этим всю жизнь занимаюсь!» – возмутилась я.

За день на меня свалилось столько негативной информации, что заснула я с большим трудом.

6 декабря, воскресенье

Вскочив по звонку будильника в шесть часов, я приняла душ, в результате чего проснулась окончательно. Разогрела в микроволновке котлеты из кулинарии и сжевала их даже без гарнира, запив соком, потому что возиться с кофе времени не было. Потом я оделась, сунула в сумку термос и пакет с продуктами и выскочила из дома.

Ждать мне пришлось не больше пары минут, и подъехал джип Ивана. Рядом с ним, одетый в камуфляж, сидел Сергей, поэтому я устроилась на заднем сиденье, и мы поехали.

Дорога была почти пустой, Иван гнал джип с приличной скоростью, и я даже задремала, добирая недобранное ночью.

Меня разбудили, когда мы были уже около райотдела в Тепловке.

– Пойдемте поздороваемся с Маркиным, заодно и последние новости узнаем, – предложила я, надевая маску, – мало ли кто чем в райотделе болеет?

С Маркиным мы столкнулись, едва войдя в здание.

– Здравия желаю, товарищ Кино, – неожиданно сказал Иван.

Игорь пристально на него посмотрел, а потом рассмеялся:

– Бин! Так это ты клиент Татьяны? Это когда же ты успел так разбогатеть? Гонорары-то у нее заоблачные.

– Не я. Брат мой, – объяснил Иван и представил ему Сергея, который взял пример с меня и тоже надел маску.

– Ну наконец-то я познакомился с твоим младшим братом, о котором ты столько рассказывал, – пожимая Геворкяну руку, сказал Маркин и спросил: – А ты, случайно, не в курсе, что это за автобус в сторонке притулился?

– Там наши, командир, – усмехнулся Иван. – Десять человек, до которых я ночью дозвониться смог.

– Надо пойти поздороваться, а то потом уже не до этого будет.

Игорь с Иваном направились к стоявшему неподалеку автобусу, а я, естественно, за ними – любопытно же, кто эти «наши». А Сергей – за мной.

Когда мы подошли, дверь автобуса открылась, и первым в него вошел Игорь. Я тоже сунула туда нос, поднявшись на ступеньку, – да уж! Мужики в камуфляже, все возраста Ивана, были как на подбор – оторви да выбрось! Видно было, что лихо они в свое время хлебали полной ложкой и досыта. И все как один без масок, что меня не удивило – от таких парней ковид сам убежит, чтобы не накостыляли.

– Морды вы мои родные, как же я рад всех вас видеть! – сказал Игорь. – Только времени сейчас у нас нет, чтобы сесть и встречу отметить. Ну да ничего! Не в последний раз видимся. Еще успеем!

– Ты, Кино, все грозишься, – язвительно усмехнулся какой-то парень, сидевший прямо рядом с дверью лицом ко всем остальным. – Звезду-то мы обмыли, а вот звездочку ты замылил!

– А вот нечего было уезжать, Рамзес, – не менее язвительно ответил Игорь. – Тогда и ты с нами мою звездочку обмыл бы!

– Ну если только в чае, ничего крепче не пью – работа не позволяет. Так, вприглядку напиваюсь: на ваши пьяные рожи посмотрю – и наутро башка трещит, – печально повесил голову Рамзес, но физиономия у него была до того продувная, что в его грусть как-то не верилось.

– Отставить хохмочки! – уже серьезно сказал Маркин. – Что случилось, знаете?

Со всех сторон раздались такие выражения в адрес работников дома престарелых, что Игорь вынужден был рявкнуть:

– Мужики! Здесь дама!

– Мальчики, не смущайтесь! Эта дама за свою работу еще и не такое слышала, – крикнула я в автобус.

– Брысь! Не разлагайте мне коллектив! – цыкнул на меня Маркин и обратился к мужикам: – Что делать, знаете?

– Не первый раз замужем, – ответили ему откуда-то с задних рядов.

– В этом-то я не сомневаюсь, но учтите, что вы теперь люди гражданские, поэтому все в рамках приличия.

– Да мы же эталон галантности! – возмутился Рамзес.

– Да ну тебя! – отмахнулся от него Игорь и распорядился: – Поедете вслед за автобусом ОМОНа. Бин, ты с ними?

– Я на всякий случай на своей, – ответил Иван.

Маркин вышел из автобуса и повернулся ко мне:

– Татьяна, ваше место в партере. И ваше, – это он уже Геворкяну, – тоже. То есть в автобусе прессы, – и показал на микроавтобус. – Надписи на нем нет, но внутри есть корреспондент и оператор.

– Вы что, решили?.. – обалдело воскликнула я.

– Да! Решил! – отрезал он. – Если все окажется так, как вы говорили, то последствия будут для некоторых людей самые печальные. И для этого с нами едет прокурор района. И некая дама из администрации, – язвительно произнес он. – Именно она у нас отвечает за социальную защиту населения. Вот мы все дружно и оценим результат ее работы.

– И где эта дама? Учтите, если она замазана, а по-другому быть просто не может, то обязательно предупредит подельников, – забеспокоилась я.

– Могла бы, если бы у нее еще телефон оставался, – безразличным голосом сказал Игорь. – А прокурор у нас молодой и честолюбивый. Ему сейчас громкое дело позарез нужно, так что он ей свой телефон не даст. А водитель – тем более.

Мы с Сергеем залезли в микроавтобус прессы, где он забился в самый дальний угол и даже закрыл глаза, сделав вид, что спит. Журналист, молодой парень, явно был не менее честолюбив, чем новый прокурор, и точно так же мечтал прославиться. Он тут же набросился на меня с вопросами, только об меня еще и не такие зубры зубы ломали, вот и ему обломилось.

Но вот все расселись по машинам, и мы поехали.

Когда мы добрались до места, была половина восьмого. Никаких фонарей, конечно же, поблизости не было, а фары были выключены, чтобы не привлечь внимание.

Корреспондент и оператор вылезли из машины, пошли на разведку и пропали – вероятно, уже приступили к делу. Я тоже попыталась высунуться, но водитель меня мигом загнал обратно в машину.

Если бы я спала, то даже не проснулась бы, потому что все, что происходило, было бесшумно. Наконец водитель, видимо, получил приказ, и мы тронулись.

Ворота на территорию были открыты, и на снегу на коленях с заведенными назад руками в наручниках стояли какие-то люди, среди которых, кстати, были и несколько женщин.

Маркин стоял посреди двора и изъяснялся с кем-то таким яростным тоном и в таких смачных выражениях, что я предпочла отойти подальше, чтобы не попасть под горячую руку – он был просто в бешенстве.

То, что на снегу стояли задержанные работники дома престарелых, было понятно, но меня интересовала участь дамы из администрации.

Я посмотрела по сторонам и увидела ее. Она стояла в дорогущей норковой шубе, закрыв лицо руками в наручниках, и рыдала в голос, а оператор подъезжал к ней с самых разных ракурсов, чтобы все-таки снять лицо. А стоявший рядом с ней корреспондент задавал один за другим очень неудобные вопросы, но она не отвечала. А зачем? На каждый этот вопрос уже был ответ. В Уголовном кодексе.

– А где директриса? – спросила я у какого-то бойца.

– Вот! – Он кивнул на окно. – Прокурор из нее душу вытаскивает. Можешь посмотреть.

Я подошла и посмотрела в окно. Перед прокурором на столе лежали стопки паспортов и другие документы, он показывал их сидевшей напротив него и рыдающей в три ручья очень приличной женщине, а ей и ответить было нечего.

Да уж! Лопухнулся Ломброзо со своей теорией! Глядя на эту даму, никто бы и не подумал, что она хладнокровная убийца.

– Жаль, что смертную казнь отменили, – процедила я сквозь зубы, вернувшись к бойцу, и спросила: – Слушай, а здесь парень был такой здоровый. Иван. Ты не знаешь, где он?

– Так он старика какого-то на руках из дома вынес и к себе в машину понес, – и он показал куда.

Я бросилась в ту сторону и увидела, что Иван и Сергей укладывали на заднее сиденье джипа какого-то худого, высохшего, еле живого старика.

Когда я к ним подбежала, Иван сказал:

– Нашел я его. Живой. В Тарасов повезем.

– Давайте не будем рисковать, – предложила я. – Ему сейчас врач нужен. Пусть его здесь, в Тепловке, в больнице посмотрят и скажут, можно его перевозить или нет. А если он у вас по дороге умрет? Это на вашей совести будет. Идите и договоритесь с Маркиным, чтобы он врачей там предупредил.

Иван явно колебался, а потом сорвался с места и помчался искать Игоря, а Сергей стоял и кусал от нетерпения губы. Конечно, я понимала, что на кончике языка Кузьмича находилась жизненно важная для него информация, но жизнь старика была важнее.

Вернулся запыхавшийся Иван и чуть ли не с ходу прыгнул за руль:

– Он договорился. Нас в больнице уже ждут. Поехали.

Я залезла в машину, хотя меня никто и не приглашал. Впереди сидели Иван с Сергеем, на заднем сиденье лежал Кузьмич, а я стояла, согнувшись, между спинкой переднего сиденья и сиденьем задним.

«Ничего, – злорадно думала я. – Я вам это еще припомню!».

В больнице был дурдом. Срочно снаряжались автобусы за стариками, с врачами, медсестрами и носилками, перетаскивались ящики со всем необходимым.

Иван на руках внес Кузьмича в приемное отделение, где, кроме врача, никого не было.

– Маркин должен был предупредить, – с порога сказал он.

– Предупредил, – буркнул врач. – Показывайте, кто это.

– Паспорт и медицинская страховка там остались – некогда было все там разбирать и отбирать, – объяснил Иван. – Скажите, что с ним?

Врач и Иван в четыре руки раздели Кузьмича догола, я глянула на то, что еще полгода назад было полноценным человеком, который копался в огороде и наслаждался жизнью, и отвернулась к окну – видеть это было свыше моих сил. И единственное, о чем я в тот момент страстно мечтала, – это чтобы дочь Кузьмича постигла самая страшная на свете участь, и я была уверена, что она за это заплатит.

– Ну что вам сказать? – через некоторое время начал врач, и я повернулась к нему. – Налицо физическое и нервное истощение. Я так понял, он из Анисовки?

– Там все такие, – сообщил ему Иван.

– Что же за звери там работали? Хуже зверей! – Врач удрученно покачал головой и продолжил: – Я уверен, что он уже очень давно полноценно не питался. Иначе говоря, голодал. Кровяное давление ниже низшего предела. Хрипы в легких – в лучшем случае бронхит, а может, и пневмония. Остальное покажут анализы, снимки и УЗИ.

– Он нас не узнал, – с болью сказал Иван.

– Неудивительно. На фоне голодания у него и зрение упало, и сознание замутненное, – объяснил врач.

– Его можно отвезти в Тарасов? – спросил Сергей у врача.

– Категорически нет. Дорогу он не перенесет. Его сейчас нужно вымыть, потому что на нем могут быть и вши, и клопы, и черт знает что еще, потом побрить наголо и уже только после этого – в реанимацию под капельницу. И кормить первое время его будут исключительно с помощью внутривенных вливаний.

– Когда он придет в себя? – спросил Сергей.

– Гадать не приучен. В нем сейчас жизнь на тоненькой ниточке держится. Он ведь уже приготовился умереть и смирился с этим. Теперь все будет зависеть от того, захочет ли он возвращаться к жизни или посчитает, что для него все закончено и нечего за нее цепляться. Найдите для него стимул жить.

– Я знаю этот стимул, – сказала я и спросила у Ивана: – Вы знаете, почему я начала его искать? Потому что одна женщина, которая его всю жизнь любит, заверила меня, что он жив. Она сказала, что обязательно почувствовала бы, если бы с ним что-то случилось. И она меня убедила. Сейчас я ей позвоню и если она сможет, то приедет.

– Если она его любит так, как вы говорите, то она обязательно приедет. Скажите мне, кто это, и я распоряжусь, чтобы ее сюда привезли, – сказал Сергей.

– Добраться сюда она и сама может, но дело в том, что умерла мать ее ближайшей подруги, которая это очень тяжело переносит, и она должна быть рядом, – объяснила я. – Они вообще всю жизнь вместе.

– Я знаю, что у Клавдии Петровны умерла мама – по телевизору говорили, – сказал Иван. – Если это она, то я знаю, о какой подруге идет речь.

– Тем лучше. Сейчас я ей позвоню и все расскажу, а потом пусть она сама сориентируется по обстановке. – Помявшись немного, я все-таки спросила у Сергея: – Сигаретами не угостите, а то мне сейчас здорово не по себе?

– Да-да, конечно, – тут же отозвался он, отдавая мне пачку вместе с зажигалкой. – У Ивана в машине всегда лежит блок, так что это не последние.

Я вышла на улицу, собралась закурить и увидела, как дрожат у меня руки.

С трудом закурив, я стояла возле крыльца, подставив лицо морозному ветерку, чтобы немного успокоиться. Наконец, я взяла себя в руки и позвонила Надежде:

– Надя, я нашла Кузьмича. Ты была права: он не умер, он был в доме престарелых, в ужасных условиях. Он сейчас в таком состоянии, что непонятно, выживет или нет. Это обтянутый кожей скелет. Я не знаю, каким он был раньше, но сейчас от него осталось очень немного. Врач сказал, что у него должен быть стимул выжить, но дать ему этот стимул можешь только ты. Подумай и решай, нужен ли тебе человек, прошедший через ад, которому к нормальной жизни еще выкарабкиваться и выкарабкиваться.

– Дура ты, Танька! – решительно заявила Надя. – Где он?

– В реанимации Тепловской районной больницы.

– Еду! – решительно заявила она. – Клавка в своей больнице. В реанимации – сердце. Вот оттуда завтра и привезут ее сразу на кладбище, а на отпевании ее не будет – врачи запретили. А с кладбища она вернется обратно в больницу. Так что я сейчас одна.

Я отключила телефон, и вдруг рядом со мной раздался голос Сергея.

– Татьяна, дайте, пожалуйста, сигарету, – попросил он.

– Как там? – Я кивнула на окно, возвращая ему пачку и зажигалку.

– Иван с санитаром повезли Кузьмича мыть, а потом в реанимацию. Это здесь же на первом этаже.

– А вы что же? – пристально глядя на него, спросила я.

– Мне стыдно, Татьяна, но я не могу, – отведя глаза в сторону, тихо произнес он. – Я помню Кузьмича большим, сильным, веселым. Он же с нами больше, чем отец, возился – папа же вечно занят был. Это всегда была такая надежная спина, за которой можно укрыться. А сейчас я посмотрел и… – он не мог продолжать – горло перехватило.

– Ничего, вот приедет Надя и, будем надеяться, вернет Кузьмичу желание жить. Скажите, вы знаете его дочь? Знаете, где она работает?

– Конечно, знаю. У меня же и работает, как и ее муж. Еще папа по просьбе Кузьмича их взял. Татьяна, у меня не укладывается в голове то, что она сделала. Но она за это ответит. И ее муж тоже. Можете быть уверены, – сказал Геворкян таким тоном, что я поверила – да! Ответят!

Мы стояли и молча курили, говорить было не о чем.

Тем временем подъехали автобусы, и первыми из них выскочили санитары. Они стали осторожно, под руки, выводить несчастных больных стариков, а кого-то выносили на носилках. Врачи побежали в здание, чтобы приготовить все к приему, и я порадовалась тому, что мы благодаря Ивану успели первыми. Конечно, это было несправедливо по отношению к остальным несчастным, но Кузьмич был для нас сейчас важнее.

На душе стало до того погано, что хотелось нажраться до провалов в биографии, чтобы утром проснуться с дикой головной болью, но ничего не помнить. И невозможность нажраться прямо сейчас делала это желание еще более яростным.

«Ничего, – успокаивала я себя. – Вот вернемся в Тарасов, я куплю бутылку коньяка и упьюсь вдрабадан. Надо только Надежду дождаться и убедиться в том, что ей удастся вызвать у Кузьмича интерес к жизни».

К нам вышел Иван – он был явно не в себе.

– Вячеславу Федоровичу стало хуже? – спросила я.

– Нет, его уже отвезли в реанимацию, – как-то заторможенно ответил он. – Татьяна, понимаете, я его мыл вот этими самыми руками, как он когда-то нас с Сергеем. – Он зачем-то посмотрел на свои ладони. – Я с ним разговаривал, я пытался до него достучаться, а он как будто в другом мире, не видит и не слышит меня. Может быть, просто не узнал.

– Будем надеяться, что у Нади получится то, что не вышло у вас, – обнадежила его я. – А вы, Сергей, пробовали?

– Даже не пытался, – покачал тот головой. – Иван всегда был ему ближе, чем я. Если уж он его не узнал, то меня – тем более, – и предложил: – Пошли внутрь, что ли? А то как-то зябко! – Он передернул плечами.

Хотела я ему сказать, что это от нервов, но смолчала – зачем?

Мы оставили свои вещи в гардеробе, облачились в халаты и бахилы с масками и пошли к реанимации – вдруг удастся что-то узнать? Но нас вежливо и настойчиво попросили посидеть в холле, потому что мы стояли на дороге и мешали проезду каталок. Пришлось переместиться туда – нам же все равно, где ждать Надю.

Чтобы как-то разрядить напряжение, я спросила:

– Иван, чем таким занимается Рамзес, что ему пить нельзя?

– У нас это называется каскадер, а у них – не помню как. Он говорил, да я забыл, – машинально ответил он.

– А где это «у них»? – вяло удивилась я.

– В Америке, – наверное, тоже решив немного отвлечься, сказал он. – Периодически проводятся… Не знаю, как это точно называется… Ну такие смотры-конкурсы профессионального мастерства. Рамзес тогда еще в России жил и работал. Вот на таком смотре они его заметили и пригласили к себе. Он уже давно там, но здесь его родители, вот он их и навещает, когда получается. А получается нечасто, потому что он очень востребован. У него всяких регалий и наград до черта, его считают одним из лучших каскадеров мира, и поэтому страховка по максимуму. Ему за каждую царапину такие деньги платят, которых никто из нас никогда не заработает. И профсоюз у них такой, что попробуй не заплати. Так что он чисто случайно здесь с нами оказался.

– Вы Бин от Ря-бин-ин, Мар-кин – это Кино, а Рамзес?

– Рамзаев, – ответил он.

Опять повисло тягостное молчание, и тут я поймала себя на том, что жутко хочу есть, и я, не выдержав мук голода, проскулила:

– Иван, очень сильно кушать хочется, а я свой пакет у вас в машине забыла. А там кофе и бутерброды. Может, перекусим?

– О черт! – воскликнул он. – Мне жена полную сумку пирожков дала и два термоса с чаем.

– А мне – большой контейнер с пловом, – добавил Сергей. – В термосумке, еще горячий должен быть.

И мы расположились на обед в машине, а у запасливого Ивана в багажнике нашлись упаковки одноразовых тарелок, стаканчиков, а также вилок и ложек. Так что перекусили мы вполне пристойно, наступил момент кофе с сигаретами, и в это время возле больницы затормозила машина, из которой вылезла Надежда.

Мы чертиками выскочили из джипа, и Надежда увидела меня. Но мне она только кивнула, а вот при взгляде на Ивана и Сергея в ее глазах вспыхнула такая ненависть, что удивительно, как они замертво не попадали.

– Какие же вы сволочи! Твари неблагодарные! – подойдя, начала она. – Да я все время только и слышала: «Мои мальчики научились плавать! Нырять! Ходить на лыжах! Кататься на коньках! Ловить рыбу! Варить уху!». Да он же вас как родных детей любил, вы это понимаете хоть задним числом? Он у жены все сына просил, а она ему в ответ: «Сын до венца, а дочь до конца! Не будет тебе сына. Девки хватит». Вот он с вами и возился. А вы ему за такую любовь, как отплатили? Вон он, результат вашей любви и заботы! – Она кивнула на больницу. – Что, трудно было время от времени ему звонить? Интересоваться: «Кузьмич! Дядя Слава! Может, тебе какая помощь нужна?» Но нет! Не дождался он этого от вас! А теперь спохватились! А чего задергались-то? Вину свою почувствовали? Хренушки! Вам опять его помощь понадобилась. Вот вы и рванули сюда! Да чтоб к вам, сволочам, ваши дети так же относились!

Надежда плюнула им под ноги и решительно направилась в больницу.

– Ее же не пустят в реанимацию, – сказал чувствовавший себя очень смущенным Иван.

Стоявший с опущенной головой, уставившись себе под ноги, Сергей ничего не сказал, а я только хмыкнула:

– Ее не пустишь! Как же! – и бросилась следом за Надей.

И действительно, та уже оставила шубу в гардеробе, достала из пакета бахилы, халат, шапочку, маску – словом, экипировалась по полной и направилась в сторону реанимации. По-хозяйски открыв дверь, она шагнула внутрь, я, естественно, шмыгнула за ней, но благоразумно осталась возле двери в коридор. Медсестра попыталась остановить ее, но та отмахнулась от нее, как от мухи:

– Посторонись! Зашибу!

На помощь медсестре бросились сразу несколько человек, но Надежда прошлась по ним, как танк по ромашкам, и зашла в палату.

Конечно, она помнила другого человека, сильного и здорового, но и сейчас безошибочно узнала своего Кузьмича, хотя его, наверное, после всего пережитого и мать родная не узнала бы.

Кузьмич лежал голый, облепленный датчиками, под капельницей и с трубками во всех возможных местах, а она нагнулась к нему и положила свою руку поверх его.

– Слава! Славочка! – позвала Надя. – Ну вот и свиделись, мой хороший. Что же ты так неаккуратно? Ну да ничего! Поправишься! Были бы кости, а мясо нарастет.

Я слушала ее и не верила своим ушам. И это была медведица-Надя, которую я знала много лет? Которая могла матом послать так, что стены краснели? Которая не боялась ни бога, ни черта? Которая и Клаве могла в глаза наговорить такого, что мало не покажется? Но это была та самая Надя! Ее довольно грубый, хрипловатый голос звучал сейчас так нежно, так мягко, словно она пела колыбельную своему ребенку.

Она говорила Кузьмичу какие-то ласковые слова, о чем-то вспоминала и добилась своего – он открыл глаза. И его взгляд уже был не затуманенным, а осмысленным.

Я не слышала, что он ей сказал, наверное, назвал по имени, потому что она радостно закивала:

– Да, Славочка! Да! Это я! Выздоравливай, мой хороший! Ты, главное, выздоравливай!

У него из глаз покатились слезы, как два водопада, и откуда они только взялись в этом истощенном теле? И вдруг он ясно и четко произнес:

– Надюша, ты меня снова не бросишь?

– Не дождешься! – грубовато ответила она. – Да мы с тобой, Славка, еще такие помидоры вырастим, каких ни у кого никогда не было!

Кузьмич больше не плакал, но он смотрел на нее как на икону. В его глазах было столько радости, столько доверия, что у меня самой слезы навернулись на глаза.

– Ну все! Хватит! – сказал Наде врач. – Выходите – ему спать надо.

– Надюша, ты придешь? – спросил Кузьмич.

– Слава! У Клавы мама умерла, завтра хороним. Ну как я могу ее сейчас одну оставить? А вот как она в больницу вернется, я сюда и переберусь к тебе поближе. А если тебе получше станет, так заберу тебя к ней в больницу, чтобы вы оба у меня в одной кучке были. Она у нее, конечно, дорогущая, но я так думаю, что для моего мужа скидку-то она сделает. Пусть только попробует не сделать!

– А ты за меня правда выйдешь замуж? – сам не веря своему счастью, спросил Кузьмич.

– Конечно, Славик, я же об этом всю жизнь мечтала, – улыбнулась ему она.

– Надюша! – даже не произнес, а пропел он.

– Ну все, Славик! Отдыхай! Лечись! А я, как только освобожусь, тут же приеду. Ну, спи, родной.

Она пошла к выходу и, остановившись в дверях, обернулась и помахала ему рукой, а он смотрел ей вслед сияющим взглядом и все кивал и кивал головой.

– Ну вот вам и стимул, – сказала я мужчинам, когда вслед за Надей вышла в коридор.

– Спасибо, – сказал ей врач. – Вы его к жизни вернули. Теперь дело на поправку пойдет.

– А когда с ним можно будет поговорить? – спросил Сергей.

– Если все будет хорошо, то через два-три дня. Он сейчас пережил такой стресс от встречи с вами, – врач повернулся к Наде, – что ему нужно прийти в себя, а долгий разговор ему может навредить.

– Да и время у нас еще есть, – поддержала я врача.

– А ну, пошли! – скомандовала Надя таким тоном, что ослушаться не посмел даже Иван.

Мы прошли в холл перед гардеробом, и Надя с нехорошей вкрадчивостью попросила:

– А теперь объясните мне, недалекой, как Кузьмич вообще попал в дом престарелых?

Иван и Сергей дружно потупились, и я в двух словах объяснила Надежде, что произошло.

Она смотрела на мужчин таким пылающим гневом взглядом, что я всерьез опасалась, что на них задымится одежда, но они оказались термостойкими, и тогда Надя спросила:

– Где эта сука работает? – речь шла явно о Нине.

– У меня, директором «Галереи моды», – отвернувшись, ответил Сергей.

– Знаю. Найду, – процедила сквозь зубы Надя. – А муж ее где?

– С Алексеем я разберусь сам, – заверил ее Иван.

– Хочу надеяться, – буркнула Надя – Мне так кажется, что пора мачехе с падчерицей познакомиться. Самое время. А у меня его сегодня как раз полно.

– Ты на чем приехала? – спросила я, видя, что машина продолжает ее ждать.

– У Димки взяла, – объяснила она.

Я пошла ее проводить и, когда мы уже отошли от мужчин на приличное расстояние, тихонько сказала:

– Надя, я понимаю, что ты в последние дни вся на нервах, но это еще не повод, чтобы называть меня Танькой и дурой. Пожалуйста, не делай так больше. Я к этому не привыкла и привыкать не собираюсь.

Она внимательно посмотрела на меня, а потом удивленно спросила:

– Я действительно так сказала? – Я кивнула в ответ. – Прости, конечно. Больше я тебя так никогда не назову. До свидания.

Надежда села в автомобиль и уехала, а я вернулась к мужчинам и увидела, что Иван говорит с кем-то по телефону:

– К Нине Вячеславовне, скорее всего, сегодня, а может, и на днях, одна дама придет. Проводить со всем уважением, ни в чем не препятствовать и ни во что не вмешиваться, даже если Нина будет звать на помощь – это у них личное, – и, убирая телефон, вздохнул: – Как бы не пришибла ненароком.

– Нет! Не станет она в преддверии своего светлого будущего срок на себя вешать, у нее теперь новая жизнь начинается, – заверила его я.

– А насчет того, чтобы перевести Кузьмича в клинику Полянской, – это хорошая идея, – сказал Сергей. – Сегодня же этим займусь и договорюсь с санавиацией.

– Ну что? – сказала я. – Нам здесь делать больше нечего. Давайте возвращаться.

Мы сели в машину и поехали в Тарасов. Дороги были уже забиты, поэтому плелись мы довольно долго.

Я попросила Ивана высадить меня возле супермаркета и, как и собиралась, купила бутылку коньяка. Возиться дома с готовкой не хотелось, и я взяла замороженную пиццу – несколько минут, и обед готов.

Вопреки своему намерению нажраться до провалов в биографии, напиваться я не стала – нужна была свежая голова, но пары небольших порций коньяка мне хватило для того, чтобы отпустило нервы, натянутые так, что впору на них играть.

Новой информации не было, поэтому я решила немного отвлечься и включила телевизор.

Снятый в доме престарелых материал был до того горячим, а корреспондент до того честолюбивым, что я ожидала увидеть репортаж в каком-нибудь выпуске новостей уже сегодня.

Я переключалась с канала на канал и нашла. Я не была внутри дома престарелых, только во дворе, и теперь, глядя на то, в каких чудовищных условиях содержались старики, какое несъедобное варево готовили для них воры-повара, я испытала такой прилив ненависти к этим сволочам, что меня даже затрясло, и потребовалась дополнительная порция коньяка, чтобы успокоиться. Но больше всего меня порадовало то, что дело взято на контроль областной прокуратурой.

Я решила лечь пораньше – не выспалась же прошлой ночью, и очередная порция коньяка в качестве снотворного и для профилактики ночных кошмаров стала моим спасением – мне ничего не приснилось.

7 декабря, понедельник

Особых новостей я не ждала, поэтому решила поваляться подольше. Но по закону подлости меня поднял телефонный звонок – это был криминалист Виктор.

– Принимай работу, хозяйка, – сказал он.

– И почем мне это счастье обойдется? – спросила я и, услышав сумму, взбодрилась так, что сна не осталось ни в одном глазу.

Но делать было нечего, тем более что не своими деньгами я платила.

Мне так не терпелось узнать, что же Виктор выяснил, что я даже не стала пить кофе, а сжевала пару бутербродов, запила их соком, с тем и из дома выскочила.

Подъехав к управлению, я остановилась за углом, откуда и позвонила Виктору. Он не заставил себя ждать, вышел налегке, сел ко мне в машину и вытащил из-под халата большой почтовый конверт, который протянул мне:

– Держи! Здесь все и даже больше.

– В каком смысле? – озадаченно спросила я.

– Посмотришь – увидишь, – загадочно ответил он.

Я отдала ему деньги, которые он не постеснялся пересчитать, и напоследок сказал:

– Будут проблемы – обращайся.

Он ушел, а я открыла конверт, начала просматривать результаты экспертизы и увидела такое, что у меня мозги закипели. Конечно, я была уверена, что будут неожиданности, но чтобы таки-и-ие!

Я разложила результаты экспертизы в нужном мне порядке и тут же позвонила Ивану:

– Мы можем встретиться втроем немедленно у меня дома? Это очень срочно!

Я примчалась домой и поставила варить кофе, а сама чуть не приплясывала от нетерпения – вот это было открытие так открытие!

Мужчины приехали, когда кофе уже сварился и стоял на плите, но еще не успел остыть. Они разделись в прихожей и уже привычно прошли в кухню, где Иван сразу же протянул мне диск в футляре.

– Посмотрите на встречу будущих мачехи и падчерицы – вам будет интересно, – объяснил он.

– С удовольствием посмотрю, хотя исход этой встречи был предрешен заранее, – сказала я, кладя диск на подоконник. – Прежде чем я перейду к новостям, предлагаю выпить кофе, потому что потом будет не до него, – и разлила кофе по чашкам. – Желательно вам также закурить – по своему опыту знаю, что это успокаивает, потому что новости у меня шокирующие. Первая плохая новость: у вас в окружении предатель. Кто он, вычислим позднее, а пока, как говорят наперсточники, следите за руками.

Я достала из сумки результаты экспертиз, положила перед Геворкяном первый лист и начала объяснять:

– Я привыкла все перепроверять. Это ваша ДНК, образцы которой я взяла с чашки, из которой вы пили кофе, и окурков сигарет, которые вы здесь курили. Это, – я положила поверх первого листа второй, – ДНК Ашота Арамовича, но не с рубашки, а с тех ручек, которые он имел привычку грызть. – Следом я положила третий лист: – Это ДНК Луизы Ованесовны, взятая в ее доме с ее вещей. Теперь смотрим, – я положила четвертый лист. – Это сравнительный анализ ДНК вашей и Луизы Ованесовны. Он ясно, четко и недвусмысленно показывает, что вы не являетесь ее сыном.

– Значит, это правда? – явно не веря своим ушам, воскликнул Геворкян, впившись в меня взглядом. – Это точно? Кто делал этот анализ? Ему можно верить?

– Без-ус-лов-но! – выразительно произнесла я. – Фамилию я вам не назову, но делали его в криминалистическом отделе областного управления внутренних дел. Фирма заслуживает доверия?

– Вы указывали фамилии? – напряженно спросил он.

– Сережа, Татьяна ничего не указывала. Она просто писала: образец «А», «Бэ» и так далее, – успокоил его Иван.

– Значит, не мать, – каким-то непонятным тоном сказал Геворкян.

Он выскочил из-за стола и бросился в ванную, где тут же зашумела вода, я смотрела на сидевшего с каменным лицом Ивана, и понимала, что мне никто ничего объяснять не собирается. Да-а-а, количество скелетов в семействе Геворкянов росло в геометрической прогрессии прямо у меня на глазах, скоро новые шкафы понадобятся.

Сергей вернулся с мокрыми волосами и воротником пиджака – явно сунул голову под кран.

– Татьяна, у вас не найдется коньяка? – спросил он.

– Есть, но очень средненький, – предупредила я.

– Возмещу хорошим армянским, – пообещал он. – И три бокала, пожалуйста.

– Я пас, – тут же сказала я.

– Сережа, я за рулем, – поддержал меня Иван.

– Пусть просто стоят, чтобы мне одному не пить, – объяснил Сергей.

На этикетку принесенного мной коньяка он даже не посмотрел, а налил в бокалы поровну, выпил свой и попросил:

– Продолжайте, Татьяна. Я уже ко всему готов.

– Не зарекайтесь, Сергей, – предупредила его я и, положив перед ним пятый лист, продолжила: – Это сравнительный анализ вашей ДНК и Ашота Арамовича, взятой с ручек, отсюда видно, что вы являетесь его сыном.

– Но почему ДНК с рубашки не совпала с моей ДНК? Ведь это же рубашка отца! – воскликнул Геворкян.

– Сергей, если человек утром надел рубашку, в любом случае на воротнике останутся эпителий и потожировые следы. А на воротнике окровавленной рубашки не оказалось никаких следов. Она была абсолютно чистой, Ашот Арамович ее ни разу не надевал, – объяснила я, кладя перед ним очередной результат экспертизы.

Геворкян уперся локтями в стол и обхватил голову руками – таких новостей он явно не ожидал.

Я не знаю, чего ему это стоило, но он взял себя в руки и попросил:

– Продолжайте, пожалуйста.

– Дальше все будет чудесатее и чудесатее, – обнадежила его я и объяснила: – Рубашку подменили. То есть тогда, когда вы еще не отвезли вещи вашего отца в благотворительный фонд, кто-то взял чистую рубашку из шкафа, прострелил ее и залил кровью. Причем поверьте профессионалу – а я за время службы в прокуратуре окровавленных вещей насмотрелась досыта – залил не очень умело, потому что при выстреле в спину кровь распределилась бы по ткани иначе.

– Но ее могли взять и в фонде, – возразил Иван.

– Возможно, – не стала спорить я, – но с ним вы будете разбираться сами – вам же удобнее, – и продолжила: – Среди бумаг вашего отца Иван нашел относительно свежие результаты анализов крови. Из них видно, что у Ашота Арамовича были серьезные проблемы со здоровьем, а кровь, которая на рубашке, принадлежит молодому здоровому мужчине. Единственное совпадение – они обе второй группы, резус положительный.

– Но кто мог взять ее из дома? – спросил уже немного пришедший в себя Геворкян.

– И до этого дойдем, – пообещала я. – Как вам уже наверняка рассказал Иван, кто-то – я считаю, что некий сотрудник вашей фирмы, чему подтверждением является наличие у него ключей от квартиры и знание пароля, – имел обыкновение развлекаться в пустой квартире вашего отца с некоей девицей. Анализ его ДНК был сделан, так что при желании вычислить его будет несложно. Гораздо интереснее биологические следы, оставленные девушкой. Я этот анализ не заказывала, но специалист, к которому я обратилась, отрабатывая свой очень, – выделила я, – солидный гонорар, сделал также перекрестный анализ ДНК этой девушки со всеми фигурантами дела. Так вот, – я положила перед Сергеем последний листок, – это девушка – ваша сестра по матери. Отцы у вас с ней разные, а мать одна.

Геворкян сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, и молчал. Иван же смотрел на меня круглыми от удивления глазами и беззвучно шевелил губами – то ли он так ругался матом, то ли у него не было сил что-то произнести вслух.

– Кто она? – наконец, с трудом выдавил из себя Сергей.

– Я думаю, что об этом лучше спросить у одного из тех ваших сотрудников, в чьих руках побывали ключи от квартиры. Но учтите, если письма и подмена рубашки – дело рук этой девицы, то она, естественно, не назвала своего настоящего имени, а наврала о себе с три короба. Нам нужен ее композиционный портрет – необходимая программа у меня в компьютере есть. Но, может быть, ваш подчиненный ее фотографировал? – предположила я и сама же отвергла эту идею: – Да нет! Он ведь наверняка женат, иначе привел бы ее к себе домой. Да и она, если затеяла какую-то пакость, постаралась этого избежать. И вообще, мне нужно все, что этот предатель знает. А вот кто он такой – вам виднее. Конечно, оптимальный вариант – вызвать медсестру из частной медицинской лаборатории, которая под видом анализа антител на ковид возьмет кровь у всех мужчин в вашем офисе, а мой знакомый криминалист сравнит с тем образцом, что у нас есть. Но это будет дорого.

– Черт с ним, что дорого! Это будет долго! – объяснил Иван. – Кто же это может быть? Акоп? – предположил он, глядя на Сергея, но тот, уже немного пришедший в себя, только изумленно на него посмотрел. – Мигран?

– Ваня, он с моим отцом почти тридцать лет вместе проработал. Если бы ему нужна была квартира для встреч с любовницей, то он пришел бы ко мне, и я сам дал бы ему ключи. Кроме того, он состоятельный человек и вполне способен снять номер в гостинице.

– Тогда Баграм? – продолжил Иван.

– Он в сентябре женился, причем жену свою два года уговаривал, пока она согласилась. Он что, незадолго до свадьбы пошел бы налево?

– Но больше мы никому ключи не давали.

– Не исключено, что это человек, который на короткое время получил в руки ключи, сделал оттиск и потом заказал дубликаты, – предположила я. – Вы ключи внимательно не рассматривали? А то ведь пластилин как ни оттирай, а следы все равно останутся.

– Нет, не смотрели, – помотал головой Иван. – Так, мы отдавали ключи вечером, перед тем, как все уходили с работы. Баграм и Мигран всегда на машинах, подвозить кого-то привычки не имеют.

– Но у них все равно нужно спросить, не похищали ли у них борсетки, которые потом чудесным образом вернулись.

– Они бы сами сказали, – отмахнулся Сергей.

– А Акоп? Что он собой представляет? – поинтересовалась я.

– Мальчишка, но очень внимательный и старательный. У него все записано, все по полочкам. В любой момент любой документ мгновенно найдет.

– А он не мог сам привести в квартиру девушку?

– Точно нет. Вот увидите его и сами все поймете, – уверенно сказал Геворкян.

– А у него могли ключи на время позаимствовать? – предположила я.

– Я с ним поговорю, – сказал Иван, и тон, которым он это произнес, мне категорически не понравился.

– Лучше это сделать мне, потому что опыта проведения допросов у меня все-таки больше, чем у вас, – возразила я.

– А у меня больше опыта допроса пленных, – жестко парировал он. – Кроме того, этот сопляк гораздо охотнее во всем сознается мужчине, а не женщине.

– Не спорьте! – остановил нас Сергей. – Я подготовлю мальчика, объясню ему, что его никто ни в чем не обвиняет, что нам просто нужна его помощь, и он охотно ответит на все вопросы Татьяны. Ваня, не смотри на меня так укоризненно. Он тебя знает, и ты можешь его только напугать, а нам нужно, чтобы он был спокоен и откровенно отвечал на все вопросы.

– Иван, во вневедомственной охране нужно срочно взять распечатку, когда квартиру снимали с пульта и сдавали на пульт. Если Акоп действительно все записывает, то не исключено, что он отмечал также и дни, когда вы давали ему ключи и он ездил в квартиру. Тогда мы сможем сличить два списка и увидим, когда именно в квартиру заходил посторонний.

– Немедленно все организую, – пообещал он.

– Это еще не все. Иван, вы поменяли замок?

– Да, в тот же день и видеокамеру установил, но пока…

– А мы пока никого не вспугнули, – перебила его я. – А теперь мы выработаем алгоритм действий. Скажите, кто из трех человек, у которых были ключи, способен проболтаться?

– Акоп точно нет, – уверенно сказал Сергей. – Мигран? Тоже вряд ли. Скорее Баграм. Он человек общительный, веселый, вокруг него всегда люди, друзей полно, приятелей… Да, скорее он.

– Согласен, – кивнул Иван. – Но зачем вам это надо?

– Объясняю! Ваш офис находится на первом этаже? – Сергей кивнул. – Окна с решетками? – Он продолжал изображать китайского болванчика. – Черный ход есть? Им пользуются?

– Запасной выход есть, и он свободен, – сказал Иван. – К чему вы ведете?

– Итак, у нас начало первого. Иван, вы прямо сейчас отправите понаблюдать за квартирой Ашота Арамовича кого-то из своих доверенных людей. Может быть, это и не пригодится, но лучше перебдеть. Вы, Сергей, приезжаете в офис к двум часам и по одному вызовите к себе первым Миграна и спросите у него, не терял ли он ключи от квартиры Ашота Арамовича, не давал ли их кому-то… Ну вы поняли. Объясните свой интерес тем, что из квартиры что-то пропало, но вор там здорово наследил, и если вы не разберетесь в этой истории сами, то обратитесь в полицию. И попросите его никому ничего не говорить. Вторым вы вызовете Баграма и все повторите в точности. Как вы сказали, этот человек вполне способен проболтаться, то есть он под большим секретом скажет кому-то одному, что из квартиры что-то пропало, тот другому, и далее по цепочке, пока не дойдет до нужного нам человека. Если ему удастся как-то сбежать из офиса, то он бросится прямиком в квартиру, чтобы уничтожить следы.

– И его зафиксирует камера. Зачем там человек? – продолжил Иван.

– После того как он не сможет открыть замок, он поймет, что влип, и заляжет на дно так, что мы его если и найдем, то не скоро. А времени-то у нас и нет! Ясно? – спросила я.

– Понял! – покивал Иван. – Не сбежит! Я прямо сейчас на оба входа ребят поставлю, они его перехватят, – и под моим укоризненным взглядом вынужден был добавить: – Ну и к квартире человека отправлю.

– После обеда, в начале третьего, – продолжила я, – я приеду к вам в офис со своим рабочим чемоданчиком и ноутбуком, где у меня есть нужная программа, и мы, благословясь, приступим. Вы, Сергей, вызовете Акопа и попросите его помочь вам, а именно ответить на мои вопросы. Обещаю, что вытяну из него все, даже то, о чем он давно забыл. Если же и это не поможет, останется только взять кровь на анализ ДНК у всех мужчин в вашем офисе. Конструктивные предложения есть? – Я посмотрела на мужчин. – Вижу, что нет. Значит, на данный момент все. Вы звонили в Тепловку? Как там Кузьмичев?

– Конечно, звонил, – сказал Геворкян. – Чувствует себя получше, хотя еще очень слаб. И все время ждет Надю. Он стал лучше говорить, давление уже не такое низкое, но ему еще лечиться и лечиться. Место ему у Полянской я уже забронировал, устроил врачам в Тепловке онлайн-консультацию с хорошими специалистами из Тарасова… Как только появится возможность без опасности для жизни Кузьмича перевезти в Тарасов, это тут же будет сделано.

– Тогда езжайте на обед и собираемся в два часа дня в вашем офисе, – предложила я.

Они ушли, а я решила перекусить, благо время у меня было, и разогрела оставшуюся со вчерашнего дня половину пиццы. Потом, за кофе, я стала проигрывать в уме все возможные варианты дальнейшего развития ситуации. Предусмотрев, казалось бы, все, я поехала в офис Геворкяна.

– Уже поговорил, – сообщил он мне, когда я вошла в его кабинет.

Я попросила его показать мне ключи и нашла в крошечных раковинах на металле остатки синего пластилина, которые я растерла между пальцами и продемонстрировала Сергею.

– Но кто мог это сделать? – зло спросил он.

– Досрочный ответ: из тех трех человек, о которых мы говорили, никто – им не надо было делать слепки. Они могли заехать в любой металлоремонт, и им там сделали бы дубликаты. Теперь нам остается выяснить, у кого из этих троих тайком взяли ключи и сделали оттиск.

– Мигран и Баграм клянутся, что ключи из рук не выпускали. Остается только Акоп.

– Я думаю, что его уже можно позвать.

Помня о том, что это какой-то необычный человек, я с большим интересом ждала, когда он появится.

Буквально через пару минут в дверь постучали, потом она приоткрылась, и где-то на уровне ее середины появилась голова парнишки, потому что назвать его мужчиной было бы преувеличением.

– Заходи, Акоп. Проходи к моему столу и садись, – пригласил его Сергей, показывая на стул напротив меня.

Парнишка все послушно выполнил и уставился на Сергея.

– Акоп, – начал тот. – Ты знаешь, что я тебе доверяю самые деликатные дела. Ты всегда все аккуратно исполнял. А сейчас мне нужна твоя помощь. Ничего не бойся, просто ответь на все вопросы вот этой женщины, ее зовут Татьяна Александровна. Вопросы могут показаться тебе странными, но ты должен отвечать откровенно на все из них.

– Я все понял. Спрашивайте, уважаемая. – Парнишка уставился уже на меня.

– Скажи мне, когда ты первый раз попал в квартиру Ашота Арамовича и что ты там делал?

– Уважаемая, я не помню, когда я там был в первый раз, но у меня все записано. Самвел Ашотович, можно я органайзер принесу? – Сергей кивнул, паренек убежал и почти тут же вернулся с ним в руках. – Вот, уважаемая, – сказал он, найдя нужную страницу. – Это было двенадцатого июня этого года. Как раз на следующий день после того, как год назад был убит Ашот Арамович, светлая ему память!

– А это что за цифры? – спросила я, показывая на самую нижнюю строчку.

– Это пароль от сигнализации, – объяснил он.

– Зачем же ты его сюда записал? Ведь его мог увидеть кто-то посторонний?

– Я никому не говорил, что это за цифры, и ключи же были у меня, – удивляясь моей непонятливости, объяснил Акоп. – И потом, я никогда не оставляю органайзер на столе, я его в ящик убираю, а тот запирается. Понимаете, уважаемая, Самвел Ашотович распорядился собрать вещи своего отца для того, чтобы потом отдать их бедным через благотворительный фонд, – начал обстоятельно рассказывать Акоп. – В эту квартиру привезли большие коробки из-под костюмов и платьев из магазинов. В них нужно было аккуратно сложить все вещи, потому что бедным людям и так плохо, зачем же их еще и унижать, раздавая им мятую одежду? И я складывал туда чистые вещи Ашота Арамовича, а те, что он уже надевал, отвез в прачечную и химчистку, а потом тоже упаковал. И в каждую коробку я клал листок, на котором было написано, что именно лежит внутри, и заклеивал коробки скотчем. А обувь я всю почистил и тоже сложил в коробки для обуви, а уже их – в большую коробку. А нижнее белье я все постирал – там тогда еще машина была, погладил и в коробку сложил. Это же все целые и дорогие вещи, которые еще кому-то могут пригодиться.

– Ты большой молодец, – сказала я. – Но там ведь было еще и постельное белье?

– Да, уважаемая! – кивнул он. – Все чистое постельное белье я сложил в коробки, а то, что было на постели, отнес в прачечную, а подушки и одеяла – в химчистку. А потом прямо оттуда я их отвез в благотворительный фонд. И всю посуду я отмыл и тоже сложил в коробки. А еще я следил, как отсоединяли и увозили разную технику. А когда там уже увозить было нечего, я вымыл полы, поставил квартиру на сигнализацию, запер дверь, приехал сюда и отдал ключи Самвелу Ашотовичу.

– Все так и было, – подтвердил Геворкян.

– Самвел Ашотович, распечатка готова? – спросила я, и Геворкян вместо ответа протянул мне скрепленные степлером листки. – Акоп, ты каждый раз записывал, что идешь в квартиру Ашота Арамовича.

– Да, – покивал парнишка. – Я записывал это и то, что там нужно сделать.

– Давай сверим, в какие дни ты там бывал, – предложила я.

Мы начали сверять, и оказалось, что где-то с середины августа с пульта квартиру снимал неизвестно кто.

– Самвел Ашотович, а какого числа там были те, с кем вы сегодня уже разговаривали?

Геворкян забрал у меня распечатку и галочками отметил две даты.

Когда она снова попала мне в руки, я только головой покачала.

– Скажи мне, Акоп, – продолжила я. – Ты сказал, что в квартире не осталось никаких постельных принадлежностей. Но дело в том, что там на кровати лежат подушка и одеяло. Я их видела собственными глазами, и не только я. Подумай, кто мог их туда принести?

– Этого не может быть, уважаемая! – почти закричал парнишка. – Я же своими руками все оттуда вынес.

– А ты не мог где-то оставить ключи?

– Да вы что?! – Парнишка покраснел как рак, губы у него задрожали, а в глазах появились слезы. – Как вы можете такое подумать? Мне Самвел Ашотович такое доверие оказал, а я его подвел бы?

– Акоп, тебя никто ни в чем не обвиняет, – успокоила я его. – Просто подумай. Вот тебе вечером дали ключи, ты поехал в квартиру Ашота Арамовича. Ты никогда никуда не заходил по дороге туда, оттуда домой или на следующий день из дома сюда?

Тут парнишка смутился так, что даже стал меньше ростом и объемом.

– Значит, что-то такое ты вспомнил? – спросила я.

– Да! – почти прошептал парнишка. – Это в августе было. Вот! – Он показал на запись в своем органайзере. – Десятого числа. Иван Михайлович отправил меня проверить, как там в квартире, потому что позвонили соседи и сказали, что пахнет газом. Иван Михайлович мне даже машину дал, чтобы я быстрее добрался. Когда я приехал, оказалось, что тревога была ложная. Просто кому-то что-то показалось. Но я все равно зашел в квартиру и проверил все краны, и воды тоже. Они были закрыты, я поставил квартиру на пульт, запер дверь и пошел домой. А когда я проходил мимо летнего кафе, меня вдруг окликнул Саркис – он там сидел и пил пиво. Он меня позвал и пригласил посидеть вместе с ним, потому что у него плохое настроение и не хочется оставаться одному. Он сказал, что купит мне пива. Я его не люблю, но мне стало жалко Саркиса, и я согласился с ним посидеть немного.

– Акоп, но ты же пиво все-таки пил?

– Да, уважаемая, пил, – произнес он таким тоном, словно сознавался в убийстве Кеннеди.

– Август, вечер, жарко. Ты снял пиджак, повесил на спинку стула. Ты пил пиво. А после пива людям обычно нужно посетить туалет. Ты туда ходил?

– Да, два раза, он там внутри находится, – голосом приговоренного к смерти ответил Акоп.

– А где ты носил ключи? Случайно, не в кармане пиджака? – Парнишка, не в силах произнести ни слова, только кивнул. – Когда ходил в туалет, пиджак, конечно, не надевал, он оставался около стола. Как же ты не побоялся оставить пиджак, вдруг бы кто-то взял ключи от квартиры?

– Но ведь там был Саркис, – оправдывался Акоп. – При нем бы никто не стал воровать ключи.

– И долго вы там просидели?

– Нет, когда я второй раз из туалета вернулся, Саркис сказал, что пора по домам.

– Большое спасибо тебе, Акоп. Ты нам все очень толково объяснил, – поблагодарила его я.

– А по поводу одеяла и подушки, – все никак не мог успокоиться парнишка, – так их там точно не было. Вот честное слово, Самвел Ашотович! Не могло их там быть!

Парнишка вышел, а я спросила:

– Откуда у вас этот паренек?

– Где-то с год назад деловые партнеры из Армении попросили приютить его на некоторое время. Там вокруг него непонятные дела начали твориться, вот и нужно было ему отсидеться где-нибудь, пока там люди не разберутся, что к чему и кто виноват. Тут есть одни бездетные старики, у которых я его поселил. У них там все прямо-таки по-родственному: он их зовет бабушкой и дедушкой, по дому помогает. А они в нем души не чают и любят, как родного. А здесь он на побегушках: принеси, отнеси и так далее.

– А кто такой Саркис?

– Пустое место, – брезгливо произнес Сергей. – Отец взял его на работу исключительно из уважения к его отцу, который очень его просил. Саркис плохо учился в школе, денег на его учебу в вузе у семьи нет, но зато он умудрился жениться в восемнадцать лет, как сейчас говорят, «по залету». И жена его такая же бестолковая, как он. И сидят они вместе с ребенком на шее у двух стариков: отца и тестя.

– Ну что ж, зовите его сюда. Будем разбираться, – предложила я.

– Минутку, я сейчас узнаю у Ивана, как обстоят дела.

Он позвонил ему и вкратце пересказал ему мой разговор с Акопом, а потом, выслушав Ивана, отключил телефон и сказал мне:

– Баграм все-таки проболтался. Саркис испугался и попытался бежать из офиса, но его перехватили. Новый комплект ключей от квартиры моего отца у него был с собой.

– Ну так ведите его сюда.

– Он уже не здесь. Сейчас мы с вами кое-куда проедем, и там у вас будет возможность поговорить с этим мерзавцем.

– Самвел Ашотович, – очень серьезно начала я, – я приблизительно представляю себе, в каком духе будет идти этот разговор. Так вот, я в такие игры не играю. Я работаю исключительно в правовом поле, поэтому присутствовать при допросе Саркиса не хочу. Это будет уже прямое соучастие. Если вам интересно, я могу перечислить статьи, под которые подпадают эти деяния. Единственное, что я могу сделать для того, чтобы облегчить жизнь Ивану, – это подсказать ему вопросы, которые нужно задать, – и, видя, что Сергей собрался мне возразить, отрезала: – Решение окончательное.

Поняв, что спорить и убеждать бесполезно, он сказал:

– Хорошо. Пусть так. Пишите вопросы.

– Самвел Ашотович, я дорожу своей лицензией частного детектива, потому что больше ничего в жизни делать не умею. Это моя работа. Это мой хлеб. И терять лицензию я не хочу. Поэтому я ничего писать не буду, я их ему продиктую, причем с вашего телефона.

Геворкян не стал спорить, а вызвал Ивана со своего телефона и передал его мне.

Тот ответил немедленно:

– Серега, ты чего?

– Это не он, – сказала я. – Я не отвечаю за действия Самвела Ашотовича, но сама я к вам не приеду. Возьмите бумагу, ручку, и я продиктую вам вопросы, которые вы зададите Саркису. А потом вы расскажете мне, какие были ответы.

– Лучше я сделаю для вас запись, – предложил он.

– Нет! Вы мне перескажете все своими словами, – отрезала я. – Пишите! Первое. Когда и при каких обстоятельствах он познакомился с этой девицей. Было ли это подстроено с ее стороны нарочно или это было действительно случайно. Второе. Не важно, как она представилась. Видел ли он какие-нибудь ее документы. Где она живет, если он ее провожал домой. Если она заказывала такси, то пусть вспомнит число, время и оператора. Третье. Пусть повторит максимально подробно все, что она ему о себе рассказывала. Как правило, даже в большой куче вранья можно найти крупицы правды. Четвертое. Кто являлся инициатором встреч, кто кому звонил. Нужен номер ее телефона. Конечно, он может быть с неавторизованной симкой, но можно будет выяснить у сотового оператора, где этот номер ночует. Пятое. Особые приметы: родинки, шрамы, татуировки, любимые слова, привычки, манера поведения. На первом этапе все. Как я понимаю, этот человек в собственной постели сегодня ночевать не будет, значит, я выслушаю вас и дополню перечень вопросов, – и, не сдержавшись, укоризненно сказала: – Вы поторопились его увести. После того, что случилось, я уже никак не смогу с ним встретиться. А ведь нам нужно составить композиционный портрет девушки.

– Мы с этим сами справимся, – холодно пообещал Иван.

– Тогда я поеду домой и буду ждать от вас информацию. Встретиться нам лучше будет не в моем доме.

– Как скажете, – не стал возражать он.

По дороге домой я крыла себя самым черным матом за то, что связалась с Геворкяном и влезла в эту мерзкую историю. Но делать было нечего, нужно было доводить дело до конца.

Дома я сварила себе кофе – Геворкян меня им не угостил, хотя мог бы, вряд ли его секретарша не умеет его варить. И уже с кофе села к компьютеру, чтобы посмотреть встречу Нади с дочерью Кузьмичева – надо же было как-то отвлечься.

Это было нечто! Запись велась с камеры, расположенной над дверью внутри кабинета Нины, поэтому Надю я видела сначала со спины. Звука не было, но это и к лучшему, потому что я даже боюсь представить себе, какие выражения там звучали.

Когда Надежда вошла в кабинет, Нина сидела за столом и что-то пила, а вид она имела самый ухоженный и самоуверенный. При виде Нади она очень удивилась – видимо, в ее кабинет так просто посторонним было не войти. Надя медлить не стала, и началось избиение младенцев, потому что против бой-бабы Нади эта холеная стерва была бессильна. Надежде хватило десяти минут, чтобы разделать будущую падчерицу под орех, а потом она гордо удалилась с видом триумфаторши, целиком и полностью морально удовлетворенная, а ее поверженная жертва осталась лежать на полу, но шевелилась, что обнадеживало.

«Слава богу, что не убила», – порадовалась я.

Чтобы убить время, я включила телевизор и стала бродить с канала на канал. Я старалась не думать о том, что сейчас Иван делает с Саркисом. Да, этот парень был редкостным мерзавцем, но в данном случае я ему даже сочувствовала.

Я смотрела передачу о животных, что всегда успокаивает, когда раздался телефонный звонок и Иван сказал, чтобы я подъехала в кафе «Армянский дворик» на Набережной.

Делать нечего, пришлось ехать.

Когда я вошла в кафе, он и Сергей уже были на месте, сидели за столом и пили кофе.

Не удержавшись, я спросила:

– Надеюсь, что Саркис все-таки жив?

Ни слова не говоря, Иван встал, надел куртку, из кармана которой достал диск в футляре, положил его на стол и вышел из кафе.

– Зачем вы обидели Ивана? – спросил Сергей.

– Потому что не люблю, когда мне врут, а он это делает постоянно, – ляпнула я, уже жалея и о том, что сказала Ивану, и о том, что говорю сейчас, но меня, как Остапа Бендера, понесло.

– Например? – бесстрастно поинтересовался Геворкян.

– Да пожалуйста! Он мне сказал, что Луиза жила, ни в чем не нуждаясь. А у меня есть информация, что вы и ваш отец платили ей зарплату уборщицы, каковой она числится у вас на фирме. И если бы не помощь Рузанны, которая посылала ей деньги из-за границы, то Луизе пришлось бы продавать вещи.

Сергей внимательно на меня посмотрел и если и разозлился, то виду не показал.

– Да, действительно ей на карточку официально поступала зарплата за вычетом всех отчислений, в том числе и в Пенсионный фонд, – спокойно начал он. – Но не уборщицы. Сначала она числилась товароведом в магазине грампластинок. Когда его закрыли – в отделе музыкальных инструментов универмага. А потом менеджером по продажам музыкального отдела, где торгуют дисками. И трудовой стаж ей шел, чтобы потом можно было оформить пенсию, потому что жизнь в России – вещь непредсказуемая. А трудовой стаж и отчисления – это гарантия хоть какой-то пенсии. А теперь скажите мне, сумму в две тысячи долларов вы считаете достаточной для того, чтобы одинокая женщина могла жить, ни в чем себе не отказывая?

– Более чем, – ответила я. – Но при чем здесь это?

– При том, что каждый месяц Иван привозил и отдавал ей в руки именно такую сумму, – спокойно объяснил он.

– И вы можете это доказать? – язвительно спросила я.

– Конечно, потому что она всегда писала расписку.

– И ее можно посмотреть?

– В любое время. – Спокойствию Геворкяна позавидовал бы и памятник.

– Тогда немедленно, – предложила я.

– Хорошо, поехали, – согласился Сергей.

Мы вышли из кафе. Машина Геворкяна и последовавшая за ней машина охраны тронулись с места первыми, а я последовала за ними.

Конечно, в офисе уже никого не было, но Сергей отпер дверь, снял помещение с охраны и направился в свой кабинет, открывая по дороге двери, но не пропуская меня вперед – он явно не считал меня женщиной, заслуживавшей джентльменского отношения.

Наконец, мы оказались у него в кабинете, но он подошел к другой двери, как я поняла, в комнату отдыха, вошел в нее, включил свет и позвал меня.

Я зашла и увидела, что он отпирал очень большой сейф. Открыв дверцу, он достал с самой верхней полки большую картонную коробку и поставил ее на стол.

– Прошу! – сказал он, показывая на нее.

Если он думал, что я откажусь и промямлю что-то вроде «Да что вы! Я вам и так верю!», то он ошибся.

Я открыла коробку и увидела, что она почти доверху полна листками бумаги формата А5, обернутыми листком формата А4, на верхней стороне которого были даты, например, «2020 год». И эти маленькие пачки были скреплены обычными канцелярскими скрепками.

– Не стесняйтесь! – подбодрил меня Геворкян, причем в его голосе не было и тени иронии.

Я взяла верхнюю пачку, сняла скрепку, убрала лист-обертку и увидела, что это действительно расписки, причем составленные по всей форме, то есть «Я, Варданян Луиза Ованесовна, получила от Ивана Михайловича Рябинина 2000 (две тысячи) долларов на расходы на июнь месяц 2020 года». Число и подпись.

– Это последняя, – сказал Сергей. – Можете просмотреть все, только не перепутайте их.

Я, не вынимая из коробки, стала приподнимать стопки бумаги одну за другой и видела, что оплата производилась ежемесячно еще с конца прошлого века. Достав со дна коробки самую первую пачку, я увидела дату «1997 год». Раскрепив ее, я увидела, что первой была оплата за май месяц этого года и сумма составляла 4000 долларов, причем получателем была не Луиза, а Ашхен Симоновна Варданян, и деньги она получила от Ашота Арамовича.

– Почему вы начали с мая и сумма в два раза больше? И получатель, и плательщик другие? – спросила я.

– Потому что Ованес Варданян умер в апреле девяносто седьмого года, и его вдова была еще жива. Это были деньги на нее и Луизу.

Забрав у меня коробку, Сергей сложил все в прежнем порядке и убрал ее обратно в сейф.

– Зачем вы это храните? – удивилась я. – Их обеих уже нет в живых!

– Этот же вопрос я когда-то задал папе, и он мне ответил: «Так надо! И когда меня не станет, делай все точно так же и никогда не выбрасывай». А мой папа никогда и ничего не говорил и не делал просто так. Если он велел так поступать, значит, в этом был какой-то смысл. Я удовлетворил ваше любопытство? – спросил он опять же без тени иронии, злорадства или язвительности.

– Да, вполне, – промямлила я. – Значит, Луиза только притворялась бедной и жаловалась на жизнь исключительно для того, чтобы Рузанна присылала ей деньги.

– Вы детектив, вам виднее, – ответил он. – Всего доброго.

Я вышла из офиса как оплеванная. Большей идиоткой я себя не чувствовала никогда.

Сев в машину, я с трудом удержалась, чтобы не шарахнуть рукой по рулю. Если окажется, что и на диске не будет ничего криминального, то как мне оправдываться перед Иваном и Сергеем, я не знала.

Чтобы не терять время, я достала ноутбук, включила его и установила диск. Сбылись мои наихудшие ожидания – это не был допрос с пристрастием, на Саркиса никто даже голос не повысил.

Для начала Сергей сказал:

– Когда-то к моему отцу пришел твой отец. Он очень просил дать тебе какую-нибудь работу для того, чтобы ты приносил в дом хоть какие-нибудь деньги и тебя не считали нахлебником. Мой отец всегда помогал людям. Он знал, что никакой пользы фирме от тебя не будет. Да, он платил тебе небольшие деньги, но ведь ты их не отрабатывал. Когда папа умер, я не стал ничего менять на фирме, а сейчас понимаю, что сделал большую ошибку. Скажи мне, Саркис, как ты отблагодарил моего отца за то, что он столько лет дарил тебе деньги? Можешь не отвечать, я сам скажу. Ты опозорил его имя! Ты осквернил его дом! Ты обманом достал ключи от его квартиры и превратил ее в публичный дом! С завтрашнего дня ты уволен, и я объясню твоим уважаемым отцу и тестю, за что именно.

Если до этого Саркис сидел, опустив голову, и не смел поднять глаза на Геворкяна, то, услышав это, он упал перед ним на колени и закричал:

– Самвел Ашотович! Христом-богом заклинаю вас – не делайте этого! То есть выгоните меня с работы, я это заслужил! Но только не говорите ничего моему отцу и тестю! Отец этого не переживет! А тесть меня просто убьет!

– Ты ожидал чего-то иного за то, что так опозорил не только мою семью, но и свою, и семью тестя? – удивленно спросил Сергей.

– Простите меня! Не губите! – надрывался Саркис.

– Ни один уважающий себя мужчина не сможет такое простить, – покачал головой Геворкян. – Но у тебя есть возможность хотя бы частично загладить свою вину. Тогда я тебя уволю, но не скажу твоим родным, за что именно.

– Самвел Ашотович! – рыдал Саркис, по-прежнему стоя на коленях. – Скажите мне, что нужно сделать, и я это сделаю!

– Ответишь Ивану Михайловичу на все вопросы, но, если окажется, что ты нас обманул, пеняй на себя.

– Спрашиваете, Иван Михайлович! Я все расскажу, – практически умолял его Саркис.

И дальше я стала свидетелем своего позора, потому что это был высший пилотаж. Такой допрос даже я при всем своем опыте не смогла бы провести, чтобы в таком быстром темпе за такое короткое время выяснить все, что меня интересует. И при этом ни разу не повысив голос. А уж о том, чтобы бить Саркиса, и речи не было.

Мне было настолько стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю, чтобы больше никогда не показываться этим людям на глаза, точнее, не смотреть в глаза Сергею и Ивану.

– Да что же со мной такое творится? – практически в голос заорала я. – Что же я за дура такая? Или у меня от безделья мозги протухли? Или это свежий воздух так на меня действует? Без единого слова угрозы Иван выяснил все, что нам было надо, а я не только заподозрила его черт знает в чем, так еще, дубина стоеросовая, и вслух это вылепила! Ну не кретинка ли?!

Чтобы хоть немного отвлечься, я стала анализировать то, что рассказал Саркис.

Итак, он имел обыкновение после работы зайти в уличное кафе на проспекте, чтобы выпить чашку кофе и поглазеть на проходящих мимо девушек, причем кафе это было у него одно любимое, в другие он не заходил. Вот там-то в июле месяце он и познакомился с девушкой, которая представилась как Марина. С ее слов, она была студенткой, но никаких ее документов Саркис не видел, да и вела она себя не как студентка, а как девчонка с окраины: и говорила так же, могла и матом ругнуться и мало-мальских правил приличия не признавала. Далее. Она сказала, что ей девятнадцать лет, но поскольку Саркис оказался редкостным бабником, он уверенно заявил, что никак не меньше двадцати пяти. Марина была брюнеткой, однако на теле волосы у нее были светлые, значит, брюнеткой она была крашеной.

Когда Иван поинтересовался ее особыми приметами, выяснилось, что она вся в татуировках с ног до головы, причем разноцветных, на самые разные темы и сюжеты, у нее даже на причинном месте была татуировка «Я прикольная», но это Саркис уже потом увидел. А тогда она заинтересовала его, потому что таких отвязных девиц у него еще никогда не было.

Сексом она предложила Саркису заняться сама, сказав: «Пойдем перепихнемся где-нибудь». Но оказалось, что негде, потому что у Саркиса не было ни денег на гостиницу, ни машины, где можно устроиться на заднем сиденье. И тогда она оставила ему номер своего телефона и сказала: «Как найдешь место, позвони – очень хочется с армянином трахнуться, их у меня еще не было. Только долго не тяни, а то другого найду».

В результате Саркис наскреб денег на гостиницу, позвонил Марине, и они там встретились. Эта девица вытворяла в постели такое, что он, как он выразился, на нее запал. Марина сказала, что он ей тоже понравился, так что может и дальше звонить, и они встретятся. Через некоторое время он опять наскреб денег на гостиницу, и вот тогда она ему сказала: «Неужели у тебя нет никого из друзей с пустой квартирой? Сейчас многие отдыхать уезжают, наверняка найдешь». Тогда-то ему и пришла в голову мысль воспользоваться пустой квартирой Ашота Арамовича.

Ну как он это сделал, и так ясно. По поводу адреса Марины Саркис ничего сказать не смог, он знал только то, это где-то далеко от центра, потому что слышал, как она, тормознув машину, договаривалась с водителем. Он не слышал адреса, только слова водителя, что меньше чем за пятьсот он не поедет. А Марина ему в ответ сказала, что и трехсот хватит. В результате они сошлись на четырех сотнях рублей. Еще Саркис сказал, что она интересовалась у него, чья это квартира, и он, конечно же, рассказал.

Она вела себя там совершенно свободно, везде ходила, все трогала, все смотрела, а он боялся ее одернуть, потому что тогда она могла отказаться с ним встречаться. Подушку и одеяло, кстати, принесла она, сказав, что будет там потихоньку обживаться.

Выяснив все, на этот момент необходимое, Иван сказал:

– На тот случай, если у нас появится необходимость что-то уточнить, тебе лучше пока побыть здесь.

И Саркис на это с радостью согласился, а Сергей добавил:

– Я позвоню твоей жене и скажу, что отправил тебя срочно в командировку, – и, явно не выдержав, с невыразимым презрением произнес: – Если бы я заранее знал, что ты приводил в дом моего отца такую, – подчеркнул он, – шлюху, я бы ни за что не дал тебе обещание сохранить в секрете твою подлость.

На этом запись закончилась, а вот был ли составлен композиционный портрет или нет, я так и не узнала.

Отключив компьютер, я убрала его в сумку и сидела совершенно опустошенная.

Я очень ясно понимала, что ничем хорошим для меня эта история не закончится, если я немедленно не предприму какие-то решительные, причем результативные шаги, которые приведут к успеху. Ведь одно слово Геворкяна Ладе – и я могу идти искать работу уборщицы. Потому что Полянская и он принадлежат к одному кругу, а я со всеми своими способностями аналитика и черным поясом по большому счету обслуживающий персонал, хоть и высокооплачиваемый. И если Полянская хоть один раз хоть кому-то в своем окружении скажет по поводу меня: «Я в ней разочаровалась», мне конец. Я на многие-многие годы вперед буду обречена расследовать дела о краже ситцевых трусов из ларька на привокзальном рынке. И единственным моим спасением был Кузьмич. Если он уже в Тарасове, то я хоть с боем, хоть хитростью, но прорвусь к нему в палату и узнаю имя настоящей матери Сергея. Если же он еще в Тепловке – это будет моим крахом.

Я посмотрела на часы и поняла, что времени у меня в обрез. Звонить Ивану или Сергею я не могла, значит, оставалась только Надежда, и я набрала ее номер.

Она ответила сразу же.

– Привет, Надя! – начала я. – Скажи, Кузьмич уже в Тарасове?

– Здравствуй, Таня, – холодно ответила она. – Нет, Вячеслав Федорович еще в Тепловке, его только завтра сюда санавиацией доставят. А откуда вдруг такой интерес?

– Надя! Христом-богом тебя прошу! Помоги! – взмолилась я.

– А почему я должна тебе помогать? – удивленно спросила она.

– Надя, я тебя чем-то обидела? – растерянно спросила я.

– А чем может умная частная сыщица обидеть простую деревенскую бабу? Нам, быдлу, на образованных обижаться не положено! – получила я в ответ.

– Надя! Скажи, что я сделала не так? – заорала я.

И вдруг я поняла что. Я хоть и мягко, но поставила ее на место за то, что она назвала меня Танькой и дурой. Нет! Я даже не дура! Я кретинка! Прежде чем рот открывать, нужно было подумать и понять, что она это сделала не для того, чтобы меня обидеть. Она просто отнеслась ко мне, как к своей, можно сказать, родной, такой, какой для нее были Тимофевна, Клава, Дима, их сын Митя, которым она могла сказать все что угодно, не выбирая выражений. Вот и со мной она не стала церемониться, как со своей, а я на это обиделась. И вот теперь я за это расплачивалась.

– Надя, ты была права. Я действительно дура. И даже больше, чем ты можешь себе представить. Я совершенно зря обидела Ивана и Сергея и теперь должна как-то исправить положение, – выкручивалась я.

– А ты перед ними извинись, как я извинилась перед тобой, – ровным голосом посоветовала Надя.

– Да я бы хоть на колени встала, но это делу не поможет, – оправдывалась я. – Надя, очень тебя прошу, помоги мне. Хотя бы в благодарность за то, что я нашла Кузьмича.

– Вот за то, что ты его нашла, я с тобой вообще разговариваю. – В ее голосе появились хоть какие-то эмоции, а то раньше я словно с автоответчиком беседовала.

– Надя! – взмолилась я. – Ну, обругай ты меня как хочешь. Я с каждым твоим словом соглашусь, только помоги!

– Ладно! – наконец смилостивилась она. – Приезжай к нам домой. В клинике сегодня у матери Митька дежурит, а завтра с утра меня Димка туда отвезет. Только в дом не лезь, посигналь на улице, и я выйду. Не для посторонних ушей разговор.

– Надя! Спасительница ты моя! – закричала я. – Уже мчусь!

Ну «мчусь» было большим преувеличением. Снег шел не очень сильный, но ехать все равно уже было сложно.

В этот раз на въезде в поселок меня остановили – ну правильно, их же никто ни о чем не предупредил, пришлось снова звонить Наде.

И вот я наконец оказалась перед воротами дома Полянских, где Надя меня уже ждала. Она села ко мне в машину и первое, что сказала:

– Ну что, Танька? Выпендрилась не по делу и приложила тебя жизнь наотмашь столом по морде? – Я на это только вздохнула. – Ладно! Проехали! Ты, главное, впредь умнее будь, – и, усмехнувшись, спросила: – Ты думаешь, я не знаю, зачем тебе Кузьмич нужен? Знаю я, кого ты ищешь, – и в ответ на мой изумленный взгляд съязвила: – Я хоть и баба деревенская, а грамоте обучена и считать умею, – и объяснила: – Скоро полгода, как Луиза умерла, вот, видимо, с наследством что-то не так, потому Сергей и засуетился. А тут ты как-то узнала, что Луиза ему не мать, и хочешь знать, кто настоящая.

– Я смотрю, это не такой уж большой секрет, – заметила я.

– Если люди умеют держать язык за зубами, то секрет! – отрезала Надя. – Ну, слушай. Короче, когда Клавка с Семкой свой кооператив замутили, я из палатки овощной ушла и стала от них на Верхнем рынке мясом торговать. Там-то я с Кузьмичом и познакомилась. Я тогда была не то что сейчас, не скажу, что красавица, но мужики на меня засматривались. А он тогда был молодой, здоровый, красивый, веселый. В общем, влюбилась я в него без памяти, и закрутилась у нас любовь. Он меня все просил: «Надя, роди мне сына. Богом клянусь, что уйду от жены к тебе». А я-то знала, что родить уже никогда не смогу, вот честно ему об этом и сказала – чего мужику голову морочить и жизнь окончательно портить? Но он, видимо, меня тоже сильно любил, потому что, узнав это, не бросил. Ашот к тому времени уже в торге у Варданяна работал, а Славка еще бухгалтером в «Хозтоварах» оставался. Я к ним в магазин часто забегала якобы в туалет – он у них нормальный был, а не как у нас на рынке – дыра в полу, а на самом деле лишний раз с ним повидаться и парой слов перекинуться. Девчонки в магазине меня все знали и привечали – сами же ко мне за мясом бегали. А тут – это было в июне восемьдесят седьмого – появилась у них новая продавщица, девчонка молоденькая, рыжая, худенькая, глаза голубые, кожа белая и вся в веснушках. Ну я особого внимания на нее не обратила, знала только, что зовут ее Галя Тарасюк, родом из Сосновки, деревенская, как и я. А по осени шепнули мне девчонки, что Кузьмич уж очень о ней заботится, чтобы и поела вовремя, и тяжелого не поднимала, и на сквозняке не стояла. Тут у меня в голове мысли нехорошие заворочались, но я еще молчала, а потом смотрю, а у нее токсикоз! Я же сама не раз беременная была, мне ли это не знать? Тут-то меня и накрыло! Да прямо с головой! Точнее, голову-то я как раз и потеряла!

– Ты решила, что она беременна от Кузьмичева, – понимающе покивала я.

– Вот именно! – выразительно произнесла Надя. – Раз он от меня сына не дождался, то решил с какой-то другой бабой попробовать. Ох, я и взбесилась! Влетела нему в кабинет и начала орать – ну ты сама понимаешь что. Он меня за шиворот схватил и буквально по воздуху из магазина на хоздвор вытащил и там мне такую пощечину влепил, что у меня искры из глаз полетели. А потом негромко, но очень внятно сказал: «Это не мой ребенок. А теперь пошла вон отсюда, и чтобы духу твоего здесь больше никогда не было». Ушел в здание и дверь за собой закрыл. А я стою дура дурой и не знаю, верить мне ему или нет. С тех пор он ко мне больше не подходил. Ну я в магазин-то сунулась якобы в туалет, а на самом деле на разведку, тут мне и сказали, чтобы я больше не приходила. Дескать, Кузьмич запретил посторонним их туалетом пользоваться – не общественный, мол, это сортир. Не знаю уж, что он девчонкам сказал, но они первое время после этого ко мне даже на рынке подходить боялись. Потом уже, под Новый год это было, шепнули мне, что Галька уволилась, а через некоторое время они же мне сказали, что у Ашота сын родился. Вот тут-то до меня все и дошло. И какими же только словами я себя не крыла! Ты таких и не слышала никогда!

– Я поняла, – покивала я. – Кузьмич заботился не о Галине, а о будущем ребенке своего друга.

– Да! Уж как я потом у Славки прощение вымаливала, я говорить не буду. Нахлебалась досыта! Но наладилось у нас все к весне, опять у нас с ним все хорошо стало, обо всем, что было, я молчала, как воды в рот набрала. А вот года через два показал мне Славка фотографию Самвела, посмотрела я на нее, и черт же меня дернул сказать, что верхняя часть лица у малыша – копия Ашот, а вот губы и подбородок – от Галины. А Славка мне на это очень серьезно сказал: «Если ты об этом кому-нибудь проболтаешься, я, несмотря на всю мою любовь к тебе, собственными руками тебе голову отверну». И ты знаешь, я ему поверила.

– И ты действительно никогда никому ничего не сказала? Даже Клаве? – В ответ Надежда просто покачала головой. – Слушай, а почему ты меня тогда предупредила, чтобы я не говорила Клаве о том, что мы с тобой собрались встретиться?

– Ладно уж! Времени прошло много… – усмехнулась она и предупредила: – Только ты ей не проболтайся! Это же я тогда попросила Славку, чтобы он поговорил с Ашотом, а тот с Варданяном. Ну чтобы Клавке и бизнес расширить, и условия получше создать.

– Почему же ты не хочешь, чтобы она об этом узнала? – удивилась я. – Между вами уж чего только не было! Так чего же это в секрете держать?

– Ой, Танька! Молодая ты еще, и ничего в жизни не понимаешь. Она же всю жизнь так гордится тем, что сама всего добилась. Ну узнает она, что это я ей помогла, тут корона с ее головы и упадет. Ну зачем ей такое разочарование на старости лет? Пусть даже об этом никто, кроме нее, не узнает, но победительницей она себя чувствовать уже не сможет, а характер у нее от этого может очень сильно испортиться – мне это надо? Пусть уж и дальше собой гордится. Так всем лучше будет.

Я смотрела на Надю и думала, что эта простая деревенская баба без образования в знании жизни даст мне сто очков вперед и обгонит, а про деликатность и говорить нечего – я по сравнению с ней бревно неотесанное.

Но надо было о деле думать, и я спросила:

– Надя, а почему Луиза сама не родила ребенка? Мне сказали, что она еще смолоду очень больная была, а я вот не знаю, верить мне этому или нет.

– Была, и серьезно. Но вот об этом мы говорить не будем – это уже песня другая.

– Надя, когда Самвел узнал, что она ему не родная, он очень долго не мог в себя прийти. Почему? Ведь ты же знаешь.

– Знаю, но к твоему делу это отношения не имеет, – отрезала она.

– Ох, Надя! Неизвестно, что к чему может иметь отношение. Тут зарекаться нельзя.

– Вот если окажется, что тебе без этого никак, тогда расскажу. А пока нет.

– Ладно. Нет так нет. А сейчас, пожалуйста, постарайся вспомнить, в каком районе эта Сосновка, а то их, наверное, в области чертова прорва.

– Да я уж пыталась! – отмахнулась Надя. – Нет, не помню.

– Хорошо, постараемся найти эту Галину иначе. Спасибо тебе, Надя, и еще раз прости ради бога меня, дуру, за то, что тебя обидела.

Она ушла домой, а я включила ноутбук и стала искать в Тарасовской области деревню Сосновка, и, получив ответ на запрос, только грустно присвистнула – он меня не порадовал.

Я поехала в Тарасов и с дороги позвонила Ивану. И начала я с того, что сказала:

– Иван, простите меня, пожалуйста, за то, что я вас обидела. Не иначе, как помрачение на меня какое-то нашло. Должно быть, эта реакция на работу после долгого безделья.

– Бог простит, – буркнул он.

– И должна выразить вам свое восхищение – вы, сами того не желая, для меня мастер-класс провели, как надо подозреваемого допрашивать. Это было нечто! Не понимаю только, зачем Саркиса нужно было куда-то увозить?

– А потому, что я не знал, что он расскажет, а в конторе и у стен есть уши. Понятно?

– О господи! – воскликнула я. – Ну и дура же я, что сразу это не поняла. Но я не только извиниться позвонила – у меня новости, – сказала я. – Я нашла ту женщину, о которой мы сегодня говорили.

– Как? Уже? – заорал он.

– Я старалась, – скромно заметила я.

– Но это точная информация? От кого вы ее получили? Кузьмич же еще в Тепловке.

– От Надежды, и сведения самые точные. Но есть одна сложность…

– Я вас уже предупреждал, что ваши сложности – это моя проблема. Что нужно сделать?

– Да нет, Иван, это дело общее. Записывайте. Эту женщину зовут Галина Тарасюк. Год рождения приблизительно шестьдесят девятый. Тогда она была худенькая, рыжая, белокожая, голубоглазая, вся в конопушках. Родом она из деревни Сосновка. Летом восемьдесят седьмого года она поступила на работу продавщицей в магазин «Хозтовары» на Верхнем рынке, а под Новый год уже уволилась.

– Так в чем проблема? – непонимающе спросил Иван.

– В том, что Надежда не помнит, в каком именно районе находится эта самая Сосновка. Я тут по интернету уже посмотрела и выяснила, что таких в области аж девять. И это только те, что еще существуют, а есть еще три, которых больше нет. Посылать людей в девять деревень – значит посвящать в наше дело посторонних, которые, как Саркис, могут оказаться не слишком лояльны Сергею. Давайте поступим иначе. Скажите, этот магазин входит в вашу компанию?

– Уже нет, это здание было выкуплено у нас областным правительством. Они там какое-то свое министерство разместили.

– Но личные дела сотрудников магазина у вас остались? Или вы их сдали в областной архив?

– У нас в архиве, потому что мы ничего никуда не отдавали. Архив находится в подвале, в нашем же здании, и вход туда из офиса, потому что еще Варданян часть подвала выкупил.

– Тогда не будем терять время, встречаемся возле офиса, – предложила я.

Когда я подъехала, Сергей и Иван меня уже ждали, и я опять начала с того, что извинилась, на этот раз перед Сергеем.

– Самвел Ашотович, извините меня, пожалуйста, я совершенно зря погорячилась, информация оказалась недостоверной, и в результате я попала в идиотское положение.

– Татьяна, если моя проблема не будет своевременно решена, то мы с Иваном к вам присоединимся, – довольно холодно ответил он. – А чтобы этого не произошло, давайте работать.

Сергей опять открыл входную дверь, снял помещение с пульта, и мы отправились в подвал, где находился архив.

Когда он открыл дверь туда, я только присвистнула, Иван прошептал себе под нос что-то вряд ли приличное, а Сергей нехорошим голосом сказал:

– Ну, кажется, кое-кто у меня завтра огребет по полной программе и останется без годовой премии.

Его гнев вполне можно было понять – зрелище перед нами открылось удручающее: стеллажи вдоль стен были заставлены коробками, а те, которые там не поместились, стояли прямо на полу в дальнем углу одна на другой. А под самым потолком еле светила слабая лампочка. И все это было покрыто толстым слоем пыли.

– Вот уж где нам пригодятся маски, – буркнула я, доставая из сумки свою. – С вами поделиться? – спросила я у мужчин.

– Спасибо, свои есть, – отказались они. – Хотя тут больше подошел бы противогаз.

Мы оставили верхнюю одежду наверху, а потом Иван принес откуда-то мощную лампу, объяснив Сергею:

– У Самсона вывернул.

– А я ему завтра ее на всю резьбу вверну обратно, – зловеще пообещал Геворкян.

После того как Иван ввернул новую лампочку, в архиве стало намного светлее, и мы приступили к разбору завалов.

Работа была адова, мы были в пыли с ног до головы. Глаза были словно песком засыпаны, несмотря на маску, пыль попадала в нос и горло, и мы постоянно кашляли или чихали.

Закон подлости сработал наполовину, то есть нужная коробка нашлась приблизительно через полтора часа наших мучений, а не оказалась самой последней.

Я наклонилась к ней, открыла и увидела на верхнем личном деле надпись «Магазин «Хозтовары», г. Тарасов, ул. Лермонтова, 3». И тут до меня дошло, что Верхний рынок – название неофициальное, а на самом деле…

– Кажется, нашла, – сказала я. – Лермонтова – это ведь и есть Верхний рынок?

Иван выхватил коробку у меня из рук и бегом понес ее наверх, а мы с Сергеем поспешили за ним.

К тому моменту, когда мы пришли, он уже нашел нужную папку, предъявил ее нам и взмолился:

– Господи, пусть здесь будет то, что мы ищем!

Сергей смотрел на надпись «Тарасюк Галина Васильевна. Младший продавец» и молчал, Иван ждал, когда он соберется с духом, а вот мне ждать было некогда – я хотела не просто есть, а жрать! Поэтому я решительно взяла папку в руки и развязала тесемки.

Сверху лежал личный листок по учету кадров. С фотографии на нас смотрела девушка, совсем не красавица, светленькая, светлоглазая, и даже невооруженным взглядом были видны веснушки.

Присмотревшись к снимку, я не могла не отметить, что Надежда была права: нижняя часть лица у этой девушки и у Сергея были очень похожи.

– Тарасюк Галина Васильевна, – вслух прочитала я. – Родилась пятого мая тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, украинка, из крестьян, комсомолка. Место рождения: деревня Сосновка Петровского района Тарасовской области. Отец Тарасюк Василий Иванович, мать Тарасюк Анна Петровна, братьев-сестер не имеется. Наличествует автобиография. Я, такая-то, родилась… Пошла в школу в семьдесят шестом году, закончила в восемьдесят шестом. Рабочего стажа до поступления на работу не имела. Ну что? Я завтра утром выезжаю в Петровск, а оттуда в Сосновку, – предложила я.

Я посмотрела на Ивана, который согласно кивнул, потом на Сергея, но, оказалось, что за это время он отошел к окну и сейчас, раздвинув полосы вертикального жалюзи, смотрел на улицу.

– Никуда вы не поедете, – сказал он и показал за окно.

Мы подошли к нему, тоже посмотрели на улицу и приуныли – за то время, что мы возились в архиве, небольшой снег превратился в сплошную белую стену.

Мы посмотрели прогноз погоды – завтра тоже обещали сильный снегопад.

– Иван, вы сделали композиционный портрет той девицы? – спохватилась я.

– Зачем он вам, если есть оригинал? – Он кивнул на папку. – Мать с дочерью очень похожи.

Я вышла на улицу и с наслаждением вдохнула свежий холодный воздух.

Посмотрев на уже заваленную снегом машину, я мысленно взвыла и полезла в багажник за щеткой. Но очистила я только лобовое и заднее стекла да зеркала – на остальное сил уже не было. Ничего, как-нибудь доеду.

И ничего! Доехала! Припарковав машину, я, буквально переставляя ноги руками, поплелась домой.

В коридоре я сняла пуховик и повесила его на вешалку, а потом достала из шкафчика самый большой пакет для мусора и, сняв с себя абсолютно все, запихала пропыленные вещи в пакет.

Конечно, я не собиралась их выбрасывать, просто, когда буду посвободнее, вытрясу их или даже отвезу в химчистку.

Потом я приняла душ и вот наконец, чистая, но голодная, как волк, пошла в кухню. Я открыла шкафчик – имелась половинка батона, уже что-то, холодильник звенел от пустоты, что-то готовить даже из полуфабрикатов было долго, значит, оставались консервы.

Побродив взглядом по полке, я остановилась на сайре и слопала всю банку, запив простой водой – сок кончился.

Вымотанная морально и физически, я на автомате добралась до дивана и, рухнув на него, сразу же вырубилась.

8 декабря, вторник

Проснулась я досрочно, потому что во дворе стоял такой крик, что и мертвого бы поднял.

Я посмотрела из окна кухни и поняла, откуда шум, – это мужики хором крыли матом водителей снегоуборочных машин, которые завалили снегом газоны, тротуары и выезды из дворов. Вот сейчас те мужики, что уже освободили свои машины, и расчищали выезд, перенося снег под растущие возле подъезда ели, где уже образовались большущие сугробы.

Перспектива махать лопатой меня не прельщала, да и зачем мне сейчас машина, если пробки будут десятибалльные?

Новости тоже не порадовали: самолеты не летали, поезда задерживались, междугородние автобусы в рейс не выходили.

Когда я пила кофе, мне в голову пришла мысль, от которой я взбодрилась не хуже, чем от него.

Итак, Галина закончила школу весной 1986-го, а в магазин устроилась летом 1987-го. Где она целый год была? В деревне работать не могла, потому что не ездил же Ашот по области в поисках похожих на него девушек? Значит, она уже была в Тарасове. Но при устройстве на работу она написала, что опыта работы не имеет. Ну, во-первых, могла соврать – что такое год стажа в молодости, когда пенсия кажется чем-то очень далеким? А во-вторых, она могла работать без оформления трудовой книжки. А где в советское время можно было работать без оформления? А на рынке! Черт его знает, сколько их тогда в Тарасове было, но делать нечего, потому что до Сосновки теперь скоро не добраться, а время идет.

Для начала я позвонила Наде, которая оказалась дома, потому что их элитный поселок тоже замело так, что не выехать, – перед богом все равны, – и поинтересовалась насчет Кузьмича.

– Да в Тепловке он все еще! – раздраженно ответила она. – Димка звонил в санавиацию, узнавал, а ему в ответ: «Договаривайтесь с Господом Богом – это он погодой рулит!»

– Надя, ты ведь, наверное, в то время про ту девку Галю выяснила все, что только возможно, так скажи, откуда она в магазине взялась? Где до этого работала?

– Девчонки говорили, что на Нижнем на зелени стояла, – ответила она и вдруг воскликнула: – Твою мать! Так у нас же на Центральном она и стояла! Только его тогда Нижним называли. Центральным он стал, когда его Клавка к рукам прибрала.

Поблагодарив ее, я отключила телефон и облегченно вздохнула – на такую удачу я и надеяться не смела. Дело в том, что на этом рынке администратором павильона «Овощи-фрукты» работала Маша Терентьева, которая была мне очень сильно обязана, поэтому, если будет хоть малейшая возможность мне помочь, она все сделает.

Я позавтракала, собрала сумку, положив в нее диктофон с чистой кассетой, вышла из дома и отправилась на остановку трамвая – сейчас это был единственный транспорт, на котором можно было куда-то добраться, потому что город стоял намертво!

Трамвай полз еле-еле, но неуклонно продвигался вперед.

Наконец я добралась до цели. Вот уж где был порядок, так это на Центральном рынке: от самой остановки до входа на его территорию и на ней самой все было очищено от снега.

Увидев меня, Маша искренне обрадовалась.

– Привет! Ты за покупками или как? – спросила она.

– За помощью, Маша. Тут вот какое дело: нет ли у тебя здесь человека, который помнил бы тех, кто работал здесь в восемьдесят седьмом году? Подумай, кто здесь может быть старожилом.

Мы отошли в сторону, чтобы никому не мешать, и она начала напряженно размышлять, а потом сказала:

– Ну, пошли! Кажется, я знаю, кто тебе нужен. Она у нас тут самый старый работник, за прилавком стоять уже не может, поэтому, прости уж, работает в туалете. Не побрезгуешь?

– Маша! Хоть к черту в пекло! – совершенно искренне воскликнула я.

Она отвела меня в туалет, где за столиком сидела и собирала плату женщина лет семидесяти, но, судя по ясному взгляду, деменцией она не страдала.

– Баба Поля, – сказала ей Маша, – это моя подруга Татьяна. Она тебя кое о чем спросит, так я тебя душевно прошу: ответь ей, как на исповеди. Договорились?

– Не волнуйся, отвечу, – буркнула та. – А то ты меня с башмаками сожрешь!

– Есть не буду – тебя, старую, готовить долго, а вот уволить запросто. Так что не рискуй.

Маша ушла, а я спросила:

– Баба Поля! В восемьдесят седьмом году сюда пришла работать на зелени девушка молоденькая. Рыженькая такая, голубоглазая, вся в веснушках, невысокая, худенькая. Ее звали Галя. Вы ее, случайно, не помните?

– Это Тарасючка с Сосновки, что ли? – уточнила старушка.

Я подобрала с пола упавшую челюсть и согласно покивала – слов у меня не было.

– Ты глаза-то не таращь! – усмехнулась баба Поля. – На память я, конечно, не жалуюсь, но я ее не помнила, а вспомнила, когда мне о ней Валька рассказала – они с одной деревни. Редкой гадиной девка оказалась!

– И чего ж такого она натворила?

– Валька ее пожалела, из деревни вытащила, у себя поселила, сюда устроила, заместо матери ей была. А та через год отсюда сбежала и пропала на много лет. Это уж потом Валька ее адрес в Тарасове узнала и что при больших деньгах она. Вот как Вальку жизнь пришибла, так она к Гальке и поехала денег занять, а та ей – от ворот поворот. Вот Валька на нее и разозлилась. А с кем ей поделиться-то, как не со мной? Мы же с ней бок о бок столько лет проработали. Ровесниц наших уже нет: кого – здесь, а кого – на этом свете.

– А поговорить с этой Валентиной можно?

– Чего же нет? Дома она. Неделю отстояла, теперь отдыхает с бутылкой в обнимку. А когда-то сама хозяйкой была, – выразительно произнесла старушка. – Только зачем она тебе сдалась?

– Тарасючка одному очень близкому мне человеку большую свинью подложила. Вот я и хочу разузнать о ней побольше, чтобы придумать, как поквитаться, – объяснила я.

– Святое дело, – одобрительно покивала баба Поля. – Ну адрес-то Валькин я тебе дам, это здесь недалеко.

– А может быть, вы ей позвоните предварительно? Ну, чтобы она не очень удивилась моему приходу, – попросила я.

– А можно, – согласилась старушка и позвонила Валентине, а договорившись насчет меня, написала на туалетной бумаге ее адрес и предупредила: – Ты без бутылки к ней не ходи, а то не будет разговору.

Поблагодарив старушку, я достала из кармана мелочь, чтобы заплатить за посещение туалета, но она только рукой махнула – иди, мол, так.

В туалет мне было не надо, а вот положить диктофон в потайной карман джемпера – да, потому что запись моего разговора с Валентиной явно лишней не будет.

Потом я вернулась в павильон и нашла Машу.

– Ну что? Помогла она тебе?

– Да, спасибо. Это какая-то Валентина, что здесь рядом живет.

– Поняла я, о ком ты. Жалко бабу. Все у нее в шоколаде было, три точки здесь держала, а потом в один день все потеряла. У них во дворе дома теплица была, где они зелень выращивали. А их соседи дом надстраивали и пригнали автокран, чтобы плиты перекрытия положить. Вот одна из них с цепи и сорвалась, стрелу повело – и все это на теплицу, где в это время дядя Степа, Валин муж, был. Теплица в хлам, весь урожай битым стеклом засыпан, а дядю Степу насмерть арматурой придавило. Валя первое время совсем никакая была, потом оправилась немного, но уже не та, что раньше. Теперь от хозяина торгует.

– Несчастная женщина! – искренне сказала я. – Ладно! Спасибо тебе за помощь! Пойду закуплюсь и к ней – поговорить надо.

В ближайшем супермаркете я купила большую бутылку хорошей водки, пакет апельсинового сока, упаковку хлеба для сэндвичей – если она пьет, так, может, у нее и хлеба-то нет, и несколько нарезок колбасы и мяса.

Дом Валентины оказался действительно недалеко и выглядел вполне прилично. Калитка была закрыта на петлю, и от нее к дому вела расчищенная от снега дорожка. Собаки видно не было, и я безбоязненно вошла во двор, закрыла за собой калитку и направилась к дому. Поднялась на подметенное крыльцо, потопала, чтобы стряхнуть с ног снег, и позвонила. В окне рядом с дверью появилось женское лицо, и я крикнула:

– Я Татьяна. Вам насчет меня баба Поля звонила.

Дверь открылась, и я увидела совершенно нормальную пожилую женщину, которая пригласила меня внутрь.

Войдя, я огляделась и удивилась – это был совершенно нормальный, ухоженный дом. Какая же она алкашка, удивилась я и, показывая ей пакет, сказала:

– Я тут с гостинцами.

Я повесила на вешалку свой пуховик, скинула сапоги, якобы поправляя джемпер, включила диктофон и прошлепала вслед за хозяйкой в кухню, где стала выкладывать на стол свои покупки. Валентина, взяв бутылку водки, посмотрела и сказала:

– Видно, здорово тебя Галька обидела, если ты так потратилась.

– Не меня, а очень близкого мне человека. А водку такую купила, потому что мне же ее тоже пить, – объяснила я.

Я присела на стул, а она стала накрывать на стол: выложила мою нарезку, достала соленья, нарезанное сало и горчицу.

– Тебе небось сказали, что я тут пью без просыпа, вот ты и решила, что у меня здесь даже закусить нечем? – заметила она.

– Знаете, редкий человек после такого несчастья, как у вас, выстоять сможет.

– А у меня закалка деревенская, сызмала к труду приучена. Как жизнь ни бьет, а жить-то надо! А чтобы жить, надо работать! Ну что? Давай за знакомство! – предложила она, разлив водку по рюмкам.

– А можно стакан, чтобы запивать, а то я так не умею, – попросила я.

Она достала большой бокал, в который я налила сок, и мы выпили.

– Ну, говори, что тебе надо. То, что обидели, понятно. Что делать собираешься? Отомстить хочешь? – спросила Валентина, и я согласно покивала. – Не связывалась бы ты, девонька, с Галькой.

– Вы расскажите мне о ней, а уж я найду, к чему прицепиться, – попросила я.

– Ну, слушай, – пожав плечами, начала Валентина. – Я Гальку с пеленок знаю. Она после школы не знала, куда приткнуться, вот я ее в город и забрала. Нам со Степой, мужем моим покойным, детей бог не дал, так я ее предупредила, что, если она ему глазки строить будет, я ей их самолично выцарапаю. А она мне в ответ божилась, что никогда в жизни. И надо правду сказать, к Степе моему она не лезла. Жила она у нас, по хозяйству помогала, я ее на рынок пристроила, где сама торговала, но так, чтобы мы с ней одновременно работали, не хотелось мне мужика своего в искушение вводить. Все нормально было, а через год где-то она мне говорит: «Я себе работу нашла продавщицей в магазине. А там, глядишь, и в техникум торговый поступлю. А еще мне в общежитии место дают». А что? Девка она уже была совершеннолетняя, сама себе хозяйка. Ну съехала она, но я ее строго-настрого предупредила, чтобы хоть раз в неделю, хоть по телефону, но объявилась.

– По телефону? – удивилась я.

– Да не сюда! – отмахнулась Валентина. – Секретарше в конторке нашего павильона Галька регулярно звонила и просила мне передать, что у нее все в порядке. Ну та и передавала. Время-то тогда было другое, хоть и тяжелое, но люди добрее были и друг другу помогали. А потом Галька звонить перестала, а я адресов не знаю ни магазина, ни общежития. Попади она в больницу, так оттуда позвонили бы. В общем, пошла я на переговорный и позвонила в сельсовет, чтобы Тарасюкам сообщили, что Галька невесть где.

– Ну потом-то выяснилось, где она была? – спросила я.

– Не знаю! – развела руками она. – Только объявилась Галька в деревне недели через три. Вот, думаю, дрянь такая! Взбаламутила всех, а сама жива-здорова! Это уж мне оттуда сообщили, чтобы я не волновалась. А поближе к осени народ из деревни потянулся, кому чего продать надо, кому – купить, а останавливались-то все у нас. Вот и рассказали мне, что Галька учудила. Приехала она в деревню гладкая, холеная, разодетая! Сказала, что на хорошем месте работала и денег поднакопила. У Васьки, отца ее, тут же мысль, как эти деньги в хозяйство пустить, а она ему кукиш под нос – это, мол, мои деньги, не для того я их заработала, чтобы здесь тратить. Вот в Тарасов вернусь, там и найду, что с ними делать. А потом Галька такое отчебучила, что вся деревня рты пооткрывала! Она замуж за Андрюшку Антонова вышла, пропойцу горького, и даже свадьбу сыграла, хоть и скромненькую. Она даже жить к нему ушла! Да с ним никогда в жизни ни одна девка даже рядом не села бы. Его же никто никогда трезвым не видел. Ну тут Васька уже за Андрюшку взялся. У тебя, говорит, жена при деньгах, так давай ее раскулачим. Деньги мне на хозяйство пойдут, а я тебе каждый день на водку буду выдавать. А Андрюшка, видать, последнее умишко пропил, если с кулаками на Гальку попер. Может, он ее пару раз и ударил, только она убежала, а вернулась, когда он уже пьяный валялся. Так она его по рукам-ногам связала и так кнутом отходила, что он потом неделю на животе лежал. Впервые в жизни трезвый. Васька его уговаривал: мол, дело до конца надо довести. Только Андрюшка уже ученый был, ты, говорит, сам с ней разбирайся, и из собственного дома в баню жить перебрался. А где-то через месяц Галька с ним развелась и в Тарасов укатила. Вот ты мне скажи, какого черта надо было замуж выходить и деньги на свадьбу тратить, чтобы тут же развестись? А съехала Галька в Тарасов с родительским проклятием, что, мол, нет у них больше дочери – они же думали, что она им подмогой будет. А она им на это – и у меня больше родителей нет! С тем и укатила! И с тех пор в деревне о ней не слыхали.

– Как же вы ее нашли? – удивилась я.

– Не торопись! Все расскажу! – пообещала она и предложила: – Давай по второй, а то во рту пересохло, – и, когда мы выпили, продолжила: – Дядя Вася, как помирал, сказал, чтобы Галька на похороны не приезжала, что он даже мертвый ее видеть не желает. А мать, на нее обозлившись, дом свой продала, но так, значит, чтобы ей там до смерти жить, а деньги от продажи приходу пожертвовала. Так Галька тогда и не узнала, что ее родители померли. А тут года три назад померла сестра Васькина двоюродная, Авдотья, а из наследников – только Галька. А времена-то уже другие пошли, вот через ментов ее и нашли – она, оказывается, так Антоновой и осталась. Так она мигом прилопушила! Сама-то я этого не видела, но рассказывали мне, что приехала она на большой дорогущей машине, вся из себя расфуфыренная, холеная, только в черный цвет перекрасилась. Наши было к ней сунулись – интересно же, что с ней стало. А как взглядом с тем мужиком, что с ней приехал, встретились, так весь хош пропал – не дай бог такого рассердить. Только документы-то где оформлять? А в сельсовете. Вот там-то у нее все данные с паспорта и списали. Ну и стало известно, где она живет. А на Силикатном!

– Эк ее занесло! – покачала головой я.

– Согласна! Место плохое! – покивала Валентина. – Только вспомнила я, что там матери Галькиной какая-то родственница жила, Ольгой звали. Вот, видно, Галька из деревни тогда к ней и сбежала. Да так там и осталась!

– Ну знаете! Вести бизнес на Силикатном! Это же бывшая «химия», там уголовник на уголовнике!

– А Ольгин муж кто был? – всплеснула руками она. – Тоже сидел. Да не раз. Потому-то с Ольгой никто из деревни знаться и не хотел. Ну и кто бы Гальку решился там тронуть при такой-то родне?

– Адрес у вас есть?

– А как же? Я же к ней ездила в конце августа. Сначала-то меня так пришибло, что я света белого не видела. Ну оправилась я немного, а куда деваться? Хозяйство-то восстанавливать надо. А деньги где взять? Позвонила я родне в деревню, и они мне Галькин адрес сообщили. Поеду, думаю, к ней кланяться, все-таки благодаря мне она когда-то из деревни выбралась. Авось поможет, коль добро помнит.

– Ну и как она живет? – поинтересовалась я.

– Да она там на районе прям как королева. А уж дом до того богатый – не чета моему! Дворец, а не дом! И собака ростом с медведя. И чего у нее только в хозяйстве нет: и парикмахерская, и прачечная, и ремонт обуви, и ателье, и пекарня, и магазины… В общем, до хрена всего. Это уже она мне сама рассказывала. А так приехала я к ней вечером, и ты знаешь, она мне даже обрадовалась. Ну я, конечно, не с пустыми руками, с гостинцами. Сели мы с ней за стол, мужик этот – его Эдиком зовут – сказал, что не любитель он женские разговоры слушать, и ушел. А он ей законный муж, оказывается, с обручальными кольцами оба. Ну помянули мы Степу моего, она сказала, что и своего тоже не так давно схоронила.

– То есть она после Антонова еще замуж вышла? Но три года назад у нее уже Эдик был, а муж тогда куда смотрел?

– Вот все ты норовишь вперед забежать, – сердито поджала губы Валентина. – И до этого дойду.

В качестве извинения я сама разлила водку по рюмкам и предложила:

– Давайте, не чокаясь, помянем тех, кого мы потеряли в этом году. Скорее бы он, високосный, прошел.

Мы выпили, и она, отмякнув сердцем, стала рассказывать дальше:

– Муж второй у нее вояка был. Но не тот, что по гарнизонам мотается. Он в колонии уголовников охранял. И, видать, от такой работы чересчур нервный стал. Вот и начал по вечерам нервы водкой успокаивать. Сначала меру знал: рюмку перед ужином, рюмку под горячее, и хватит. А потом ему этого мало показалось, стал больше прикладываться. А какой бабе это понравится? Галька его сначала уговаривала, потом пилить начала. Ну он по пьяному делу руку на нее и поднял. Наутро, конечно, прощения просил, и она его простила – а куда деваться? Дочка у них. И второй раз простила, и третий, а потом собрала его вещички, отвезла к его матери, а следом и его туда отправила. И на развод подала. Он было насчет раздела имущества заикнулся, да только у Гальки на подхвате такие мордовороты, что быстро ему объяснили, кто на что право имеет. Ну он и притих. Это давно было, я так поняла, лет пятнадцать назад. С дочкой он, правда, регулярно виделся – любил ее очень. Часто к себе забирал, а Галька не возражала – у ребенка отец должен быть. А на Силикатном он больше не показывался.

– И что, большая уже девочка?

– Ой, Таня! Я когда-то переживала, что детей у меня нет, а сейчас думаю, лучше уж никаких, чем такая. Двадцать шесть лет дуре, а она учиться не хочет, работать не хочет, ничего делать не умеет… Хотя нет. Одно умеет – научилась хорошо ноги под мужиками раздвигать. Галька сказала, что через эту шалаву у них на районе и пеший, и конный прошел. И пьет, и курит, и наркотой балуется! А матери-то позор какой! Гальку на районе все уважают, а дочь – прости господи! Кстати, видела я ее. Сидели мы с Галькой, выпивали, о своем говорили, а тут звонок, да не простой, а кто-то палец в кнопку ткнул и держит. Галька встала, дверь из кухни приоткрыла и крикнула мужу, чтобы тот разобрался. А он почти тут же заглянул к нам и говорит: «Там… Ну ты поняла. Денег просит». Галька ему: «Гони в три шеи!», а потом телефон схватила, позвонила кому-то и чуть ли не матом: «Я тебе за что деньги плачу? Я тебе что сказала? Чтобы этой шалавы на районе не было!» Ей, видать, что-то ответили, и она опять: «Значит, объясни ей так, чтобы она раз и навсегда поняла! Еще раз она здесь появится, будешь искать другую работу! И не на Силикатном!» Налила себе, выпила, матерится шепотом, а тут чем-то в окно кинули. Ох и интересно мне стало, поднялась я, к окну подошла, а там!.. – Валентина даже глаза закатила. – Не дай бог, ночью приснится! Стоит за забором девка в штанишках коротеньких… Ей-богу, меньше трусов, а кофтюшка на ней такая, что и титьки почти наружу, и пуп не прикрывает. Да ладно бы это! Господи, она же вся ну чисто папуас, с ног до головы в наколках. Увидела меня и кричит: «Мать позови!» Тут машина подъехала, выскочили из нее парни, схватили девку, а она отбивается и при этом таким матом их кроет, какого я и не слыхала никогда. Затолкали парни ее в машину и уехали. Я к столу вернулась, на Гальку даже и смотреть боюсь. А она снова выпила и сквозь зубы мне: «Прошу любить и жаловать – моя дочь Лариса Евгеньевна Самойлова».

– По грехам и мука, – веско заметила я. – Это я про ее родителей.

– Да уж! Отлились ей их слезы! – поддержала меня Валя. – Это счастье великое, что они не вместе живут, а то такая шалава и добро из дома стала бы таскать, и прирезать ночью могла.

– И где же эта девица живет?

– Там такая история. Когда она Женьку к матери отселила, Лариске лет десять было. Только мать Женькина лет через пять померла – видно, сын ее своей пьянкой доконал. Тут-то Галька Лариску к отцу и прописала, чтобы девка с квартирой была, и саму туда отселила – эта стерва малолетняя стала Эдику глазки строить, а какая баба это стерпит? Да и позору Гальке на районе меньше – квартира Женькина хоть и тоже в Пролетарском районе, но от Силикатного далековато. Вот отец с дочкой там на пару и куролесили. Он пьет, а когда его дома нет, она мужиков приводит. А как деньги у них кончатся, так Лариска к матери – дай, мол! Вот по пьяному делу Женька пистолет где-то и потерял. А может, украли его, кто знает? Тут его со службы и вышибли, и еще как-то наказали. А куда ему деваться? Пить на что-то надо. Пошел он в охранники, только из-за пьянки нигде долго не задерживался. От пьянки и помер!

– Так это его Галина не так давно схоронила? – спросила я, и Валентина кивнула. – Так он же бывший!

– И что? Оставить его поверх земли лежать? Или чтобы его в полиэтиленовом мешке в общей могиле закопали? – возмутилась она. – Не по-божески это! Галька, конечно, стерва, но не до такой же степени. И осталась Лариска при квартире, как Галька и планировала. Только на что девке гулять-то? Вот она за деньгами к матери и ходит. Та ее гонит, а она опять.

– Даже думать не хочу, что эта Лариска в отдельной квартире вытворяет.

– А там что ни вечер, то гульбарий. Соседи ментов вызовут, те приедут, протокол составят, а потом Гальке звонят. Она сначала надеялась, что дочь образумится, и от ментов откупалась. А потом поняла, что Лариска совсем пропащая, и махнула на нее рукой и знать больше не хочет.

– Да уж! – хмыкнула я. – Так чем же она вас обидела? Денег не дала на восстановление бизнеса?

– Не дала! Хоть я под проценты просила, – хмуро подтвердила Валентина. – Она мне так сказала: «Я добро помню. Если бы тебе нужно было на операцию или какое-нибудь лечение, я бы тебе без отдачи дала, потому что с собой ничего не заберу. А вот на это не дам. Не потянешь ты это уже в твоем-то возрасте, в наше тяжелое время, да без мужика в доме. Силы у тебя уже не те. Будешь из себя жилы рвать – надорвешься и загнешься, а здоровье беречь надо! Работай себе потихоньку – все прибавка к пенсии будет, а случись чего, ушла с рынка и лежи себе на печке». – Она гневно уперла руки в боки. – Нет, вот ты мне скажи, неужели я действительно уже ни на что не способна? Что бизнес не смогу поднять?

– Валентина, что я вам могу ответить, если я вас совсем не знаю? – мягко ответила я. – Это человек должен сам свои силы оценить и решить, что он сможет, а что – нет. Однако засиделась я у вас тут, – и напомнила: – Вы мне адрес Галины обещали дать. Напишите, пожалуйста.

Хозяйка дома оторвала от газеты полоску бумаги, написала адрес и, отдавая мне, посоветовала:

– И все-таки лучше бы ты с ней не связывалась.

Поблагодарив Валентину за угощение, я оделась, в процессе выключив диктофон, и вышла. Поскольку я основательно налегала на закуску, особенно на сало, то была практически трезвая.

По дороге я достала телефон и позвонила Ивану:

– Нам нужно срочно встретиться, и поводов для этого даже два, причем оба очень важные, так что двигайтесь, как получится, к моему дому. Я сейчас, можно сказать, почти на трамвайной остановке возле Центрального рынка и еду туда же.

– Вы хотя бы намекните, о чем разговор пойдет, – попросил он. – А то вы порой такие новости сообщаете, что голова кругом.

– Ну первая новость: я выяснила адрес женщины, которую мы ищем. А вторая… – я задумалась, как бы поаккуратнее сформулировать. – Касается одиннадцатого июня.

– Что?! – заорал Иван так, что я чуть не упала. – Считайте, что мы уже у вас! – и отключил телефон.

Посмеиваясь над его наивностью – вертолетом он, что ли, лететь собрался? – Я дошла до остановки и поняла, что битва будет жестокой, потому что народу было полно.

Наконец пришел трамвай, и озверевшая толпа пассажиров бросилась на его штурм. Набилось нас в вагон столько, что ни о какой социальной дистанции и речь не шла.

В результате я выдралась из него на своей остановке помятая, с оттоптанными ногами, но живая.

Когда я подходила к дому, то издалека увидела возле своего подъезда машины – Иван с Сергеем меня уже ждали, а чтобы охрана не стояла сложа руки, им в эти руки дали лопаты, и они откопали мой «Ситроен», чему я искренне обрадовалась.

Подойдя ближе, я поздоровалась и тут же застыла – у Сергея и Ивана были голубые глаза, и я никогда не думала, что их взгляд может быть таким пронзительным. Я невольно откашлялась и пошла в подъезд, а они – за мной.

Всю дорогу до кухни моей квартиры мы молчали. Там я достала диктофон, положила его на стол и включила, а сама занялась кофе.

Сергей и Иван закурили и внимательно слушали. Уже и кофе сварился, и разлила я его по чашкам, чего они даже не заметили, и запись кончилась, а они все молчали.

Сергей сидел с каменным лицом и закрытыми глазами, а Иван играл желваками и с тревогой смотрел на друга.

– Господа хорошие! Выйдите из ступора! Нам многое обсудить надо, – осторожно произнесла я.

Геворкян вздрогнул, словно очнулся, и спросил:

– Ваня, ты коньяк не забыл?

– В коридоре, – глухо ответил тот и, сходив за ним, протянул другу пакет.

Я уже привычно поставила на стол три бокала, а Геворкян тем временем достал одну бутылку и протянул мне со словами:

– Это я долг возвращаю, – а потом открыл вторую и, разлив коньяк по бокалам, тут же выпил свой, после чего с угрозой произнес: – Ну, если это она!..

– Это не она, – твердо заявила я.

– Откуда такая уверенность? Я очень хорошо помню, что пистолет, из которого застрелили моего отца, был украден у Самойлова Евгения Викторовича, офицера из какой-то колонии, а это почти наверняка ее муж… Вот узнаем его отчество, и тогда никаких сомнений не останется.

– Бывший муж! – выразительно произнесла я. – К моменту убийства Ашота Арамовича уже больше десяти лет как бывший. И не забывайте – она не только живет на Силикатном, но и в большом авторитете там. А это такой район, где полиция ведет себя очень скромно. Поэтому если бы ей потребовалось оружие, то некоторые люди принесли бы ей на дом любое, совершенно новое, еще в заводской смазке. Если не знаете, могу сообщить, что все оружие, которым пользуются силовики, отстреливается, иначе говоря, оно засвечено. Именно поэтому полиции не составило никакого труда определить пистолет, из которого был убит ваш отец. И потом, какой у нее может быть мотив? Наследство? Исключено. Месть? А за что? За то, что Ашот Арамович так щедро заплатил ей за ваше рождение, что она смогла свое дело начать? Назовите мне хоть что-то, что можно было бы считать мотивом.

– Шантаж, например, – предположил Сергей.

– Вы себя сами слышите? – обалдела я. – Кто кого шантажировал? Вы отвлекитесь от переживаний и включите мозги. Вашему отцу шантажировать Галину смысла не было – кто он, а кто она. А ей его шантажировать и в голову бы не пришло – у нее с чувством самосохранения все в порядке. Она уже давно не деревенская девчонка, она бизнес-леди. Жесткая, расчетливая, волевая, циничная.

– Но информация утекла от нее, – заявил Иван, меняя местами свой полный бокал с пустым бокалом Сергея, а тот, не заметив этого, машинально выпил.

– Не соглашусь, – покачала головой я. – С ее стороны, но без ее участия. Подумайте сами, у нее на руках самый крупный возможный козырь. А такой козырь держат только для себя! И бросают на стол только один раз. Когда самый край. Вот если бы у нее бизнес рушился, а она своими силами не могла его спасти, тогда – да! Она пришла бы к Ашоту Арамовичу и попросила его помочь ей ради сына, которого она ему родила. И я не исключаю, что он бы ей помог.

– Обязательно помог бы, – уверенно сказал Сергей.

– Попросила бы, но не шантажировала, – подчеркнула я. – Кто-то из окружения Варданяна и Геворкяна мог подозревать, что не Луиза родила Сергея, но вот то, что это была именно Галина, знал наверняка очень узкий круг людей. Почти тридцать три года эта информация держалась в секрете, а тут вдруг прорвало. Почему?

– Луиза умерла, – напомнил Иван.

– И какой Галине с этого прибыток? – спросила я, но ответа не получила. – Она никакого отношения к письмам и подмене рубашки не имеет – она ничего не выиграет от того, что Сергей не получит наследство. И Лариса не имеет – чистую рубашку Ашота Арамовича она точно взять не могла, к моменту ее появления в квартире их там уже не было. И если бы она писала те письма, то уж никак не литературным языком. Но она вызывает у меня очень сильное подозрение по другому поводу. Вспомните: она специально познакомилась с Саркисом, навела его на мысль о пустой квартире, зная, что такая есть, вела себя там чуть ли не по-хозяйски, притащила туда одеяло с подушкой – начала обживаться. Все говорит о том, Сергей, что она знает о вашем родстве.

– И вы говорите, что Галина здесь ни при чем? – возмутился Геворкян.

– Конечно! Вспомните про козырь. Стала бы Галина при ее хватком, цепком уме отдавать его в руки девчонки, которая к четырнадцати годам уже была испорчена вконец, зная, что та под кайфом, по пьяни или со зла может разболтать об этом всему району? Никогда!

– А если Галина сказала для того, чтобы дочери было к кому обратиться за помощью, если с ней самой что-то случится – район-то неспокойный, – возразил мне Иван.

– А вот на этот случай существуют завещания, нотариусы, юристы и так далее, – парировала я. – Нет, эта информация поступила Ларисе откуда-то еще. И вот она, помяните мое слово, попытается вас, Сергей, шантажировать. Но не это главное, а то, что она жила вместе с пьющим отцом, когда тот еще служил. Вот ей-то взять у него ствол не составляло труда. А вот отдала она его кому-то или стреляла сама – со временем узнаем.

– А у нее какой мотив? – возразил Иван.

– Может быть, для того, чтобы Сергей получил после отца наследство, и ей было что от него потребовать. Или она неправильно поняла взаимоотношения своей матери и Ашота Арамовича и решила отомстить. Можно долго гадать, но я предлагаю немного подождать и узнать у нее самой. Попозже. А пока поговорить с Галиной.

– Будем брать штурмом Силикатный? – усмехнулся Иван, снова меняясь бокалами с Сергеем. – Мы можем.

– Вам, мужчинам, только бы воевать, – покачала головой я. – Зачем махать кулаками, если все можно решить мирным путем? Тем более что Силикатный – это не дом престарелых, там можно на такой ответ нарваться, что мало не покажется. К тому же встречаться с Галиной на ее территории бесполезно – там она хозяйка. К себе ее пригласить? Не приедет. Что нам остается? Нейтральная территория, причем такая, куда она не может не явиться. Вот в связи с этим и думайте, какие у вас есть позиции во властных структурах Пролетарского района.

– На областном уровне – есть, на городском – тоже, а вот там?.. – Сергей только пожал плечами.

Иван озадаченно чесал затылок и смотрел контакты в телефоне, но ясно было, что результат поисков будет не в нашу пользу.

Значит, эту проблему должна была решать я. И, взяв телефон, я ушла в комнату, закрыв за собой дверь.

Дело в том, что в свое время я помогла самому крупному в Тарасове предпринимателю сохранить не только свое доброе имя, но и весьма значительное состояние, а он был в Пролетарском районе бог и царь.

Вот ему-то я и позвонила. Он мне ответил взбешенным голосом, а поскольку фоном выступал чей-то оправдывающийся лепет, он был явно на работе.

– Алексей Ильич, это Татьяна Иванова, если вы меня еще помните. Мне очень нужна ваша помощь.

– Татьяна, не надо скромничать, своих ангелов-спасителей не забывают. Что у вас случилось?

– Скажите, в каких вы отношениях с начальником райотдела полиции?

– Прекрасных, – кратко ответил он. – Что вам от него надо? Хотя нет, не говорите, у меня здесь сумасшедший дом, и я все равно не смогу вникнуть. Давайте сделаем так, я с ним сейчас свяжусь, и он вам позвонит.

Поблагодарив его, я стала ждать звонок, который раздался буквально через пару минут, и я услышала мужской голос:

– Татьяна Александровна! Это подполковник Маслов, начальник Пролетарского райотдела полиции. Чем могу быть полезен?

– Товарищ подполковник, пожалуйста, не удивляйтесь моей просьбе, – попросила я. – Дело в том, что мне и еще двум людям очень нужно поговорить с Галиной Васильевной Антоновой. Она на Силикатном живет. Видите ли, нам нужно у нее кое-что узнать. Ехать к ней, сами знаете, небезопасно, нас она не знает, поэтому на приглашение встретиться не ответит, а информация нужна срочно. Не могли бы вы под каким-нибудь благовидным предлогом пригласить ее в райотдел, а мы подъедем и поговорим с ней?

– Не вижу ничего сложного. Если завтра в десять утра вас устроит, то подъезжайте ко мне. Я предупрежу дежурного, что ко мне придет Иванова и с ней два человека, и вас проведут ко мне.

– Товарищ подполковник, не хотелось бы вам мешать. Может, найдется какое-нибудь пустое помещение?

– Тогда актовый зал. Вы сразу проходите туда, а я ее к вам приведу.

– Спасибо, товарищ подполковник! Мы приедем немного пораньше, чтобы на входе с ней не столкнуться. До свидания.

Я отключила телефон и вернулась с ним в кухню.

Сергей и Иван встретили меня выжидающими взглядами, и я им сказала:

– Поздравляю нас всех. Завтра мы едем в полицию Пролетарского района. Без четверти десять должны быть на месте. Галину пригласят туда же к десяти. Место переговоров – актовый зал. – Мужчины ошеломленно переглянулись, а я просто объяснила: – Не имей сто рублей.

– Я за вами завтра заеду в половине девятого, – пообещал Иван. – А как буду подъезжать, позвоню, и вы выйдете.

– Лучше в восемь – вдруг город завтра опять будет стоять как вкопанный? – предложила я, и он согласился.

Они ушли, а я прибралась на кухне, разогрела остатки завтрака, поела, сварила себе кофе и перебралась с ним в комнату.

Чтобы узнать, чего ждать от встречи с Галиной, я бросила свои гадательные кости, и выпало 30+15+8, то есть мне откроются неизвестные ранее факты. И это предсказание меня совсем не порадовало – я чувствовала, что это, увы, не конец истории и нас ждет еще много открытий. И никто не гарантировал, что приятных.

Понимая, что Галина будет разодета в пух и прах, я достала брючный костюм, который на мне все еще сходился, и, несмотря на то что на улице потеплело, решила надеть свою норковую шубу, потому что мой пуховик выглядел, мягко говоря, непрезентабельно.

Я поставила глушилку на подзарядку – хоть и с высочайшего соизволения начальника райотдела, но разговор все равно будет происходить в здании полиции, а мало ли о чем он пойти может? И отправилась спать – утро вечера мудренее.

9 декабря, среда

Проснулась я в отвратительном настроении – видимо, новости, которые мне предсказали кости, будут с жирным знаком минус.

Меня не взбодрили ни контрастный душ, ни кофе, да и аппетита не было никакого. Еле дождавшись времени, когда можно будет выйти из дома, я положила в сумку глушилку и диктофон с чистой кассетой – мало ли как карты лягут? – и спустилась во двор. Там я дождалась Ивана и, сев к нему в машину, сразу спросила:

– Иван, мне кажется, что вы спаиваете Сергея, или это действительно так?

– Татьяна, я знаю его всю жизнь. Он никогда ничего не пил, кроме домашнего вина, которое ставил дядя Ашот, или очень дорогого и качественного красного сухого, – предельно серьезно начал он. – Я же вам уже говорил, что у него нервы на пределе. Он из последних сил держит себя в руках, чтобы не сорваться. Так пусть он лучше снимает напряжение качественным коньяком, чем будет глотать всякую химию. Уверяю вас, что, как только все закончится, он снова будет пить только вино и только по праздникам, а уж я как старший брат за этим прослежу. Я ответил на ваш вопрос?

– Да, вполне, – сказала я, поняв, что влезла туда, куда не надо. – Но возник следующий: где Кузьмич?

– Его сегодня рано утром в Тарасов санавиация привезла, – уже совсем другим тоном ответил он.

– Ну все! Теперь Надежда в клинике поселится, к нему не прорваться будет, – обрадовавшись, что обстановка разрядилась, воскликнула я.

– Надо будет – прорвемся, – заверил он меня и включил радио – разговор можно было считать законченным.

Так мы всю дорогу до райотдела и промолчали.

Мы приехали первыми, а Сергей прибыл почти вслед за нами. Мы втроем вошли в здание, и предупрежденный дежурный объяснил нам, как пройти в актовый зал.

К чести госпожи Антоновой, надо отметить, что пришла она точно к десяти, потому что в несколько минут одиннадцатого подполковник Маслов уже вводил ее к нам.

– Ради наших добрых отношений, Галина Васильевна, простите мой обман. Просто вот этим людям очень нужно с вами поговорить, – сказал он ей.

– Бог простит, – небрежно бросила она. – А хорошим людям чего же не помочь?

Маслов ушел, а она мазанула по нам внимательным, спокойным взглядом, который лишь на долю секунды дольше, чем надо, задержался на Геворкяне. Она скинула норковый полушубок и бросила его на стул, а сама села на соседний, положив ногу на ногу. В своих выхоленных руках с дорогим профессиональным маникюром она держала элегантный черный клатч. В ее обручальном кольце были три небольших бриллианта в ряд, а вот в кольце на левой руке – один бриллиант, но в карат, и такие же камни были в серьгах. Одним словом, это была очень состоятельная и успешная бизнес-леди.

– Слушаю вас, – сказала она.

– Здравствуйте, Галина Васильевна, – начала я. – Меня зовут Татьяна Александровна Иванова, рядом со мной – Самвел Ашотович Геворкян, а справа от него – его заместитель Иван Михайлович Рябинин. – Антонова чуть склонила голову в знак приветствия. – Галина Васильевна, я заранее прошу у вас прощения, но речь пойдет об очень деликатном вопросе из вашего прошлого. Как мы точно установили, вы являетесь биологической матерью господина Геворкяна. Этот факт на протяжении более тридцати лет держали в секрете, но случилось так, что сейчас он стал известен, пусть и узкому кругу, но посторонних людей. Я объясню вам наш интерес. Восемнадцатого июня этого года скончалась официальная мать господина Геворкяна Луиза Ованесовна Варданян. Восемнадцатого декабря, то есть уже на следующей неделе, господин Геворкян должен вступить в права наследства. Однако неизвестные нам люди, посвященные в тайну его рождения, шантажируют его этим, чтобы он отказался от наследства. Поэтому мы очень просим вас сказать, кто изначально был посвящен в эту тайну.

Антонова выслушала меня совершенно спокойно и, немного помолчав, ответила:

– Да, это я родила Самвела, потому что Луиза не могла иметь детей. Об этом знали три человека: я, Ашот и Кузьмичев. Все!

– А врачи? Они были в курсе?

– Нет, я рожала под своим именем в маленькой ведомственной больнице в Покровске и, как мы и договаривались с Ашотом, написала отказ от ребенка после того, как он появился на свет. Я не знаю, о чем и с кем договаривался Ашот, но мне дали покормить сына десять дней, а за это время его полностью обследовали и дали заключение, что он абсолютно здоров. После этого Ашот его забрал и уехал, а меня Кузьмичев отвез в деревню. Как вы понимаете, я никому ничего не говорила, за остальных не ручаюсь. Могу предположить, что люди из окружения Ашота знали о том, что его жена бесплодна, но вот о том, что Самвела родила именно я? Нет, этого они знать не могли.

– Галина Васильевна, во время беременности вы работали в магазине «Хозтовары», где о вас заботился Кузьмичев. Как вы думаете, мог ли кто-нибудь из ваших коллег догадаться о том, чьего ребенка вы носите?

– Татьяна Александровна, кто вы по профессии? – неожиданно спросила Антонова.

– Частный детектив, – ответила я, – а чего скрывать? Она, если захочет, сама узнает.

– Хорошая у вас голова, вы мне нравитесь, – сказала она, а потом перевела взгляд на Геворкяна: – Самвел, нам нужно поговорить с глазу на глаз.

Несмотря на то, что результат этого разговора был нужнее нам, чем ей, его издерганные нервы не выдержали – какая-то женщина позволяет себе им командовать!

– Этим людям я полностью доверяю! – отчеканил Сергей.

– А я – нет! – ровным голосом заявила она. – Потом, если тебе это будет нужно, ты расскажешь им то, что ты, – подчеркнула она, – сочтешь нужным. Но не я. А ты можешь хоть объявление в газету давать!

– Мы поговорим здесь! Все вместе! – с нажимом сказал он.

– Значит, не поговорим, – спокойно ответила она, встала и потянулась за полушубком.

– Нет, поговорим! – Сергей вскочил со стула и направился к ней, но она и бровью не повела, зато каждое ее слово звучало, как пощечина:

– Возьми! Себя! В руки! Не позорь! Отца! А теперь быстро оделся и за мной на улицу! Вечно тебя из всякого дерьма вытаскивать приходится!

– Какого еще дерьма?! – взвился Геворкян.

– Да ты что? – притворно удивилась она. – Ты Потапова забыл? И чем он занимался, тоже? Думаешь, он просто так в больницу попал, а потом дальней дорогой тебя обходил? А Гвоздев? Он тебе по доброте душевной вернул все деньги, что ты ему проиграл? Не будем уточнять, сколько их было и чьи. Мало этого, он же тебе потом сказал, что руки с корнем вырвет, если ты еще раз у них карты возьмешь. Неужели ты думаешь, что я хоть на секунду выпускала своего сына из виду?

Сергей стоял, опустив голову, и весь его гнев мигом куда-то улетучился.

– Подождите, но мы же с ним в одном институте учились, – удивился Иван.

– Да, только ты на два курса моложе. И он знал, что если опять куролесить начнет, то получит от тебя по своей тощей заднице, – выразительно выговорила Галина. – Как всегда получал за свои художества в школе. А вот пока ты в армии был, этот раздолбай отрывался на полную катушку.

– Какая насыщенная жизнь, оказывается, бывает у студентов! А я и не знал! Интересно будет послушать, если уж сам в ней не участвовал. Для расширения кругозора, – язвительно и очень многозначительно произнес Иван.

– Ваня, это было давно. Я был молодой и глупый, – начал оправдываться Сергей.

– Дома поговорим, – отрезал Иван.

– Мне тебя долго ждать? – цыкнула на Самвела Галина.

Тот покорно надел куртку, подошел к ней с видом побитой собаки и подал ей полушубок.

Они вышли, а мы, естественно, рванули вслед за ними, одеваясь на ходу.

На улице мы увидели, что Сергей с матерью отходили подальше от столпившихся вокруг «Хаммера» мужчин. Все они были в форме и только один, габаритами не уступавший Ивану, был в гражданском. Судя по доносившимся до нас обрывкам разговора, речь шла о достоинствах и недостатках этого автомобиля.

Присмотревшись к мужчине, я его узнала, хотя видела только один раз. Он явно приехал с Галиной и, видимо, был ее мужем Эдиком. И если так, то за его спиной Галина могла позволить себе на Силикатном все что угодно.

Но об этом можно было подумать и потом, а пока я перевела взгляд на Геворкяна и Антонову, пытаясь понять, о чем идет речь. А разговор между ними был явно непростой, во всяком случае, Сергей яростно жестикулировал руками, а потом громко воскликнул:

– Неправда! Этого не может быть!

Видя, что их шеф чем-то недоволен, двое его охранников подошли к ним и, наверное, спросили, не нужна ли ему помощь.

Геворкян просто отмахнулся от них, а вот Галина сказала:

– Кыш, дармоеды бесполезные!

Когда я это услышала, меня словно током ударило, у меня даже колени подкосились, потому что я вспомнила, от кого и где я слышала выражение «гопота беспортошная».

– Что с вами? – спросил Иван, подхватывая меня, чтобы не дать упасть.

– Все потом, – онемевшими губами ответила я.

И вдруг, оставив Антонову, Сергей направился к нам и, протянув ко мне руку, сказал:

– Наберите Надежду и дайте мне телефон.

У него был такой ошеломленный вид, что я даже не обиделась и сделала то, что он просил. С моим телефоном в руках он вернулся к Галине.

Я не слышала, о чем он говорил с Надей, но потом трубку у него взяла Антонова, отошла с ней в сторону, сказала в нее несколько слов и, вернувшись к Сергею, отдала ему телефон. А вот он, выслушав Надежду, стал выглядеть так, словно готов был упасть в обморок. Наверное, Галина опять на него прикрикнула, потому что он взял себя в руки, и они продолжили разговаривать.

Пошел довольно густой снег, и тут, к моему изумлению, Сергей вдруг поднял капюшон полушубка матери и надел его ей на голову, чтобы снежинки не падали на волосы. Но вот они закончили разговаривать, и Геворкян вдруг наклонился к Галине, а она, поцеловав его в щеку, повернулась и направилась к «Хаммеру». Мужчина в штатском тут же обогнул машину, открыл переднюю пассажирскую дверь и помог ей сесть, а потом сам занял место водителя, и автомобиль уехал.

Мы с Иваном подошли к Сергею, который выглядел так, что краше в гроб кладут.

– Куда едем? – спросил Иван.

– К Татьяне, – обессиленно ответил Сергей, протягивая мне мой телефон. – Тут такое, что голова кругом.

Надо ли говорить, что мы были заинтригованы до предела, и еще никогда дорога из Пролетарского района до моего дома не казалась мне настолько долгой.

И вот мы опять сидим в моей кухне. Уже зная, что надо делать, я достала начатую вчера бутылку коньяка и три бокала, и Сергей налил по традиции во все, и мы с Иваном, опять-таки по традиции, к своим даже не притронулись.

Мы подождали, пока Сергей выпьет, а потом он, закурив, начал рассказывать:

– Представляете, оказывается, у папы был брат по матери, Левон Погосян. Она его во втором браке родила. Когда она умерла, его отец вскоре женился, но Левон его новой жене был не нужен, вот его отец и отправил сына к своей матери. И та забаловала внука до предела. Потом она умерла, и его отец решил отправить Левона к папе – единоутробный же брат. Они нашли папу, и он сначала обрадовался, что у него хоть один родственник будет. А потом оказалось, что радовался он рано. Левон не хотел учиться или работать, тянул с папы деньги, играл в карты, пил, кутил, из-за чего ни на одной съемной квартире долго не задерживался. Пытался приставать и к продавщицам, но в «Хозтоварах» получил по морде от Кузьмича и отстал, а как было в других магазинах, Галя не знает. В начале декабря восемьдесят седьмого года папино терпение кончилось, и он отправил Левона обратно в Армению.

– Я так понимаю, что этот мерзавец вернулся? – спросила я.

– Да! Он появился в Тарасове у Галины под майские праздники две тысячи девятнадцатого года. И предложил ей на пару шантажировать папу тем, что меня ему родила не Луиза, а она. Оказывается, он как-то подслушал разговор папы с Кузьмичом и понял, что Галя беременна от папы. Он выяснил о ней все, что мог, а потом попробовал папу этим шантажировать. Тут-то папа его из города и выставил. И пригрозил, что если он еще раз появится, то живым уже не уедет. Пока Левон еще как-то держался на плаву, он и не думал возвращаться в Тарасов – боялся папы. А вот когда окончательно обнищал, решился. Галя внятно объяснила Левону, что ему лучше немедленно покинуть Тарасов навсегда. Он ушел, но на следующий день к ней пришла Лариса и заявила, что если ее мать боится «пощипать» папу, то она сделает это сама.

– Галина поняла, что Левон нашел ее дочь и все ей рассказал, – покачала головой я.

– Вот именно! Как Галя сказала, она провела с Левоном воспитательную беседу, и он уехал из Тарасова навсегда.

– Ну содержание и форму этой беседы я представляю, а вот в каком овраге его кости догнивают, даже гадать не хочу. Ясно, что не на Силикатном – где живут, там не гадят, – заметила я.

– Да что это за Силикатный такой? – удивился Иван.

– Будет интересно, попозже расскажу. Так, что там дальше было? Думаю, Лариске она тоже объяснила, что связываться с Геворкяном себе дороже? – обратилась я к Сергею, и он в ответ только тяжело вздохнул. – Ясно! Было уже поздно – крышу Ларисе снесло напрочь.

– Да! Когда Галина узнала об убийстве папы, особенно о том, что его застрелили из пистолета ее бывшего мужа, никаких сомнений в том, что это сделала Лариса, у нее не осталось – она же знала, что Самойлов учил дочь стрелять из пистолета. Да и сама Лариса это не отрицала. Она заявила матери, что теперь, когда нет папы, она заставит меня с ней поделиться, будет жить в центре города, отожмет у меня несколько предприятий и будет прожигать жизнь.

– Мать всегда остается матерью, как ни избито это звучит, – с горечью сказала я. – Как ни презирала Галина свою дочь, но сдать ее в полицию она не могла. Тем более что в этом случае стало бы известно, кто ваша настоящая мать.

– Да, – кивнул Сергей. – Единственное, что она сделала, – лишила ее денег и окончательно выдворила из района. И знаете, когда я ей рассказал, что она вытворяла в папином доме, она не удивилась. Сказала только: «Бог ей теперь судья!» – и поцеловала меня.

– Она отдала судьбу Лариски в ваши руки и благословила сделать то, что не сможет сделать сама – наказать ее, – тихо сказала я. – И давайте закроем эту тему! Что бы вы ни решили, это будет только ваше решение. Я не хочу знать, что будет с этой девкой.

– Не надо волноваться, Таня, – мы же не звери. Мы ее в полицию сдадим, – спокойно заявил Иван. – И вообще, мы уже столько всего вместе пережили, что нам давно пора перейти на «ты», а то мы все выкаем друг другу.

– Поддерживаю, – согласился Сергей. – Так, что там насчет Силикатного?

– Хорошо, расскажу вкратце, раз обещала. Этот поселок образовался вокруг силикатного завода, который в девяностые гавкнулся. А был он так называемой «химией». Объяснять надо? – Мужчины покачали головой. – В общем, народец там жил еще тот. Когда завод встал и начался беспредел, молодые уголовники перешли из категории бывших в категорию действующих и почти все полегли в разборках. А те, кто постарше, в том числе и уголовники, поняли, что надо как-то спасаться самим, раз государству они не нужны. Вот тогда-то они и взяли там власть в свои руки. Но мужики все были жизнью битые, поэтому понимали, что с нищих ничего не возьмешь, сначала нужно, чтобы у людей деньги появились. И начали они там порядок наводить, мастерские, кооперативы, огороды и так далее. А закон для всех был простой: продал на сто рублей – десять отдай в общак. Но шли эти деньги не кому-то одному, а на развитие поселка. И за тридцать лет эти трущобы превратились в очень приличное место, где есть все необходимое для нормальной жизни. Но закон остался прежним – десять процентов отдай на общие нужды. Полиция баклуши бьет и премии получает, потому что официально преступности там нет. За порядком следит Крысолов и его подручные.

– Мальчик с флейтой? – хмыкнул Сергей.

– Сейчас тебе будет не до смеха, – пообещала я. – Почему Крысолов? Потому что самым страшным преступлением на районе считается скрысятничать, то есть украсть у своего или утаить деньги от продажи чего-то. Например, у кого-то что-то украли, но потерпевший идет не в полицию, а к Крысолову. А тот должен найти вора и предъявить доказательства его вины. Карательные функции в его обязанности не входят. И еще. В бывшем здании заводского цеха сейчас по воскресеньям работает барахолка, где можно купить все что угодно, в том числе и краденое. В эти дни на стоянке возле нее можно машину незапертой оставлять – нитки не пропадет. И карманники тоже не работают, чтобы ущерб поселку не наносить. А то что получится? Человек приехал на Силикатный, чтобы что-то купить, а его там обокрали. Второй раз он туда не поедет, значит, ничего не купит, значит, те десять процентов, которые пошли бы в казну, туда не попадут. Если карманника в воскресенье за работой поймают, ломают пальцы, с ворами – аналогично.

– Откуда такие глубокие познания? – поинтересовался Иван.

– Был у меня клиент, у которого украли дипломат. Красивый, дорогой. То, что в нем было, ценности для хозяина не представляло. Но! В потайном отделении была карта памяти с очень важной информацией. Поразмыслила я и поняла, что если он где и всплывет, то на Силикатном. Но, прежде чем туда ехать, я запустила в поселок одного человека, который для меня эту информацию и собрал.

– Дипломат нашла? – поинтересовался Сергей.

– Да! Даже два, совершенно одинаковых, причем у одного продавца. И решила я купить оба. А продавец что-то такое почувствовал – они ведь неплохие психологи, и такую цену задрал, что я обалдела. Деньги у меня были, причем не мои, а клиента, но это уже был беспредел. Я с ним торговалась, и вдруг ему сосед шепнул: «Крысолов идет», и тот сразу напрягся. Я повернулась, вижу, ко мне приближается высокий крепкий мужчина и спрашивает: «У вас возникли какие-то проблемы?» Я без всякой задней мысли ему рассказала, что произошло, а он посмотрел на продавца, головой покачал и сказал: «Неправильно поступаешь». Тот заюлил: «Да я вот с красивой девушкой хотел познакомиться…» И все в этом духе. Короче, я взяла оба дипломата по цене половины одного.

– Ну и в чем здесь цимес, как говорят евреи? – спросил Сергей.

– В том, что муж Галины Эдик и есть Крысолов, – с милой улыбкой объяснила я.

Обрушилась мертвая тишина. Первым пришел в себя Иван и начал невнятно пробулькивать что-то вроде того, что у нас все профессии почетны, что Эдик не преступник, а сам борется с преступниками, а Сергей дрожащей рукой налил себе полный бокал коньяка и залпом выпил.

– Да гори оно все синим пламенем! Кого-нибудь за руль посажу! – воскликнул Иван, долил свой бокал до верха и тоже выпил.

– Ну и на десерт – теперь я знаю, кто против нас играет, – сказала я, и мужчины замерли, уставившись на меня. – Я пока не буду ничего говорить, чтобы вы нечаянно не спугнули этих людей. Кроме того, я должна окончательно убедиться, что это именно они, потому что у меня в голове это пока не укладывается. Но, может быть, новая информация прояснит ситуацию.

– Так вот почему там возле полиции ты чуть не упала и сказала: «Все потом», – понятливо покивал Иван.

– Да! Я со стороны услышала выражение, по интонации совпадающее с тем, что было в одном из писем – «гопота беспортошная». И тут я вспомнила, где и от кого его слышала.

– Но хотя бы намекнуть ты можешь? – допытывался он.

– Нет! – покачала головой я. – Буду думать, как это проверить.

– Времени осталось очень мало, – напомнил Сергей.

– Знаю! Но дело в том, что эти люди никогда не решились бы выступить против тебя, если бы у них не было очень серьезного силового прикрытия. Я сейчас не о крепких мальчиках в балаклавах, а о силовых структурах, точнее, высшем руководстве какой-то из них. У меня на такой уровень выхода нет, но я знаю, к кому обратиться за помощью. Если тебя это не пугает, то я буду продолжать.

Сергей немного посидел, задумчиво глядя в окно, а потом сказал:

– Таня, я даю тебе карт-бланш. Делай все, что посчитаешь нужным.

Они ушли, а я стала думать, кто мне может помочь.

И придумала! Это была одна великосветская дама из числа подруг Полянской, которую я когда-то спасла от скандального развода с очень высокопоставленным мужем, после которого она осталась бы на улице. Когда я уладила ее дела, она предложила обращаться к ней, если потребуется, и сейчас такой момент настал.

Выслушав меня, эта женщина охотно согласилась помочь, тем более что ей это ничего не стоило. Она обо всем договорилась, позвонила мне и сказала, куда и к какому часу мне приехать.

У меня еще было немного времени до назначенной встречи, поэтому я, не торопясь, собралась, надела джемпер с потайным карманом, куда положила диктофон, и отправилась в супермаркет, где купила коробку конфет, торт и бутылку шампанского, а в цветочном магазине – роскошный букет.

Прибыла я вовремя, была доброжелательно встречена и приглашена к столу. Хозяйка дома была невероятно словоохотливый старушкой, а вот ее муж, у которого были большие проблемы со слухом, сначала молча посидел с нами за столом, а потом переместился в кресло, где задремал. А старушка, не умолкая, вспоминала дни молодости, зрелости и всех своих знакомых, оставалось только надеяться на то, что на кассете хватит места.

Я вышла из этого дома с дикой головной болью и стойким отвращением к тортам, конфетам и прочим сладостям всех видов. Но зато теперь я имела полную информацию обо всем и точно знала, кто наши враги.

Решив, что я сегодня славно поработала, а значит, могла себя побаловать, я заехала в кулинарию и купила несколько небольших контейнеров разных салатов и булку свежего, еще горячего хлеба.

Дома я устроила себе праздник живота, а потом, сытая и довольная, перебралась в комнату, где устроилась в кресле.

Сейчас я могла, не торопясь, тщательно проанализировать все, что знала раньше, и сравнить с тем, что узнала сегодня. И в результате я пришла к таким выводам, что у меня мороз пробежал по коже.

Шла настолько крупная игра, что ни о каких морально-этических нормах и речи не было, бал правили подлость, коварство, жестокость и алчность. А ставки в этой игре были так высоки, что падающего не просто толкали, а беспощадно уничтожали. Но я знала, у кого просить помощи, и была уверена, что я ее получу. И только эта уверенность позволила мне уснуть.

10 декабря, четверг

Проснулась я рано, потому что дорога мне предстояла неблизкая и тяжелая – за ночь опять выпал снег. Да еще и посетить мне надо было кое-кого, чтобы окончательно убедиться в своей правоте, а это было совсем в другой стороне.

Быстро собравшись, я отправилась в путь.

Заехав к своей бывшей однокурснице, я убедилась в том, что оправдались мои наихудшие опасения, и поехала к Ладе.

Как бы она себя ни чувствовала, но, узнав о том, что может произойти, обязательно вмешается.

Пробиваться с боем мне не пришлось – оказывается, ее уже перевели из реанимации в палату «люкс» – хозяйка же. Из-за ковида, которым я могла ее заразить, меня экипировали так, что я чувствовала себя как космонавт в скафандре.

Лада меня в таком виде сразу не узнала и даже немного повеселела. Естественно, она поинтересовалась, как идут дела, и я не стала скрывать от нее серьезность положения.

– Заварилась такая крутая каша, что ею можно сваи забивать. Мне Иван, брат Сергея, прочитал маленькую лекцию о том, что такое баланс сил. Так вот, если мы не победим, то он будет нарушен, причем очень серьезно. Мне нужна ваша помощь, – сказала я и объяснила, какая именно.

Она отправила меня погулять, а сама взялась за телефон.

Я ни секунды не сомневалась, что Лада для меня все выяснит, потому что, хоть она об этом мне ни разу прямо не сказала, она являлась председателем своеобразного женсовета, то есть сообщества жен первых лиц области, которые из тени руководили через мужей жизнью в ней. И возможности у Полянской были колоссальные!

Я вышла в холл, а потом решила, что, раз уж я здесь, нужно навестить Кузьмичева.

Он оказался буквально в соседней палате, но едва я сунула туда нос, как мне его тут же прищемила налетевшая на меня, словно тигрица, Надежда.

Она вытащила меня в коридор и зашипела:

– Ты чего здесь забыла? Славка только начал в себя приходить, а тут ты к нему с какими-нибудь вопросами полезешь. Он разволнуется и ему станет хуже.

– Надя, а ты не подумала о том, что если у Сергея все сорвется, то Кузьмич тебе этого никогда не простит? И Полянская, кстати, тоже. Она сейчас уже вовсю этим делом занимается. И еще одно. Я тебе не Нина. Это ее ты могла за волосы таскать, монитором бить, кипятком обливать. А со мной такой номер не пройдет. Я тебя мигом по лестнице спущу.

– Откуда ты про Нинку знаешь? – удивилась она.

– Так у нее в кабинете камера наблюдения была, которая все твои художества для потомства запечатлела. И если Нинка напишет на тебя заявление в полицию, то мало тебе не покажется.

– Не до этого ей, – огрызнулась Надя. – Тут к Славке из Тепловки приезжали, хотели показания снять, да я их не пустила. Вот они мне и рассказали, что те нелюди, которые своих родственников в тот дом престарелых спровадили, сами теперь под следствием. В том числе и она.

– Одно другому не мешает. Кстати, что такого тебе вчера Галя сказала, что ты вдруг резко подобрела?

– Сука она! – поджала губы Надя. – Матом сказала, чтобы я не выпендривалась, а то она мне за сына сердце вырвет.

– Ты знаешь, а она может, – заверила ее я. – Она на Силикатном царствует. Вся в бриллиантах, мехах и шоколаде. – Надя с изумлением вытаращилась на меня, и я ей покивала, мол, так и есть. – Ну что? Пошли в палату? Очень хочу с Вячеславом Федоровичем познакомиться.

– Стерва ты, Танька, – буркнула Надя, но смирилась, хотя проскочила туда впереди меня и сказала: – Славик, это Татьяна Иванова, которая тебя нашла.

Я поздоровалась с Кузьмичевым, поинтересовалась его самочувствием, а он меня неожиданно спросил:

– Таня, от Надюши ничего не добьешься, так хоть ты мне скажи: я действительно Ваньку с Сережкой видел или мне это почудилось?

– Конечно, видели. Ведь это Иван вас из того дома на руках вынес, а потом вместе с Сергеем в машину на заднее сиденье укладывал. И в Тепловскую больницу мы вас привезли. А там Иван вас мыл, чтобы можно было в реанимацию поместить.

– Ну вот! – воскликнул Кузьмич, обращаясь к Надежде. – А ты мне говорила, что почудилось! Таня, как у них дела?

– Вячеслав Федорович, не хотелось бы вас волновать, но Луиза умерла восемнадцатого июня.

– Отмучилась, значит, – сказал на это он.

– А вот у Сергея мучения только начались, – продолжала я. – Что-то там неладно с наследством после нее.

– Да, что там может быть неладно? – воскликнул он. – В договоре же все детально прописано.

– В каком договоре? – обомлела я.

– Между Варданяном и Ашотом. Они его, дай бог памяти, в девяносто шестом году подписали. Бессрочный он, и к нему все документы приложены. Один экземпляр у Варданяна с оригиналами, а у Ашота – второй с нотариально заверенными копиями.

– Видимо, их просто не нашли, – сказала я, вставая. – Пойду, позвоню и скажу, чтобы искали.

– Конечно, пусть поищут получше, а то они на пустом месте проблемы себе создают.

Пожелав Кузьмичеву скорее поправиться, я почти выбежала в коридор, оттуда – в холл и позвонила Геворкяну.

– Сергей! Я сейчас разговаривала с Кузьмичом. Он сказал, что твой отец и Варданян в девяносто шестом году подписали какой-то договор, в котором все прописано. Ищите его! Один экземпляр должен был остаться у твоего отца, а второй, с оригиналами, – у Варданяна.

– Да, мы же даже всю библиотеку…

– При чем здесь она?! – не сдержавшись, заорала я. – Включи мозги и открой сейф!

Не успела я отключить телефон, как он зазвонил снова – это была Полянская, которая звала меня к себе.

Когда я вошла, она сказала:

– Я все выяснила. Ты права, такой случай действительно был.

Узнав фамилию того, кто поддерживал наших противников, я только головой покрутила – это было очень серьезно.

– Не отчаивайся, – сказала мне Полянская. – Завтра в одиннадцать тебя ждет Ильин. Расскажешь ему все и объяснишь, какая помощь тебе нужна.

– Генерал Ильин? Георгий Иванович? Но это же!.. – у меня даже дыхание перехватило.

– Да, начальник областного следственного управления. Он предупрежден, пропуск на тебя будет, так что не опаздывай. А теперь иди – я чувствую, что работы у тебя будет много. И запомни вот что! Варданян был гений! Без преувеличений! Иначе не смог бы создать в советское время свою империю и ни разу даже свидетелем ни по одному уголовному делу не пройти. Он просчитывал ситуацию не на год вперед, не на пять и даже не на десять лет, а на десятилетия! Если бы в девяносто втором он стал президентом Армении, эта страна сейчас жила бы лучше, чем Швейцария. Учти это!

Из клиники я вылетела мухой, села в машину и молилась только о том, чтобы не застрять в пробке. И я снова позвонила Сергею, чтобы узнать, как дела.

– Мы уже у деда, то есть Варданяна, – поправился он. – Ищем ключ от сейфа.

Тут я не выдержала и заорала:

– Какого хрена вы туда поперлись?! Хотя теперь уже ничего не поделаешь, я еду к вам.

О том, как я добиралась до этой квартиры, мне потом расскажут штрафы от ГИБДД, потому что я и на тротуар выезжала, и по встречке обгоняла, и проходными дворами ехала, но добралась-таки.

На вызов домофона мне ответил Сергей и, впуская в подъезд, предупредил, что дверь в квартиру будет открыта.

На этот раз я в обнимку со своим рабочим чемоданчиком взлетела на четвертый этаж, как птичка.

Меривший шагами коридор Сергей выглядел так, что я обошла его стороной – он был взрывоопасен – и пошла на голоса – это был кабинет Варданяна.

Возле сейфа на коленях стоял неизвестный мне мужчина, а Иван нагнулся над ним и пытался что-то подсказывать.

– Иди на хрен, Бин! – огрызнулся тот. – Я сапер, а не медвежатник.

– Вы что творите? – заорала я и повернулась к Сергею: – Ты у Галины Васильевны номер телефона взял?

Вместо ответа он только растерянно на меня посмотрел. То, что я шептала себе под нос, доставая и открывая ноутбук, ни в коем случае нельзя произносить при детях. Я нашла несколько принадлежащих Антоновой предприятий и позвонила на первый же сотовый номер.

Когда мне ответил молодой женский голос, я попросила:

– Девушка! Милая! Мне нужно очень срочно поговорить с Галиной Васильевной. У вас высветился мой номер телефона. Пожалуйста, свяжитесь с ней и продиктуйте его. Меня зовут Татьяна Иванова. Она поймет, в чем дело.

– Галина Васильевна очень не любит, когда ее беспокоят по пустякам.

– Девушка! Поверьте мне на слово, если вы немедленно с ней не свяжетесь, то окажетесь крайней. И в этом случае я вам не завидую, потому что характер госпожи Антоновой мне известен.

Меня неслабо потряхивало: во-первых, эти идиоты зачем-то приперлись сюда, а во-вторых, не придумали ничего умнее, как позвать сапера. А вдруг он в замке что-то сломал?

Дисциплина в хозяйстве Галины Васильевны была явно на высоте, потому что она мне перезвонила буквально через минуту и спросила, что случилось.

– Галина Васильевна, извините за такой вопрос, но у вас, случайно, нет знакомого специалиста по вскрытию сейфов, а то Сергею тут нужно срочно один открыть?

– Куда привезти? – ровным голосом поинтересовалась она.

Я похватала ртом воздух, судорожно сглотнула и назвала адрес, предупредив, что это четвертый этаж, после чего обессиленно рухнула на стул.

Мужчины обалдело уставились на меня, и я объяснила им, что специалиста обещали привезти.

– Ну тогда я здесь не нужен, – сказал сапер, собрал свои инструменты и ушел.

А мы сидели в кабинете и тупо ждали, причем делать нам это предстояло довольно долго – дорога из Силикатного до центра города неблизкая.

Я обдумывала наши дальнейшие действия, и вдруг меня осенило! Я даже невольно застонала – ну не идиотка ли я!

Я достала свой смартфон и вынула из него аккумулятор, после чего положила это все на стол.

Иван поймал мой взгляд, коснулся своего уха, и я закивала. Тогда он достал свой смартфон и еще один телефон, сколько же оказалось у Сергея, и обезопасил нас от прослушивания. А я вынула из сумки и включила «глушилку», благо она еще не успела разрядиться, а потом достала из чемоданчика «жучколов», как я его называю, и пошла в коридор, чтобы обследовать нашу верхнюю одежду, которая, к счастью, оказалась без «клопов».

Вернувшись в комнату, я провела тщательный внешний досмотр костюмов не только мужчин, но и себя.

Успокоившись, что враги оглохли, я села и отложила «жучколов» в сторону.

– Теперь можно разговаривать, – сказала я.

– Нас слушали? – спросил Сергей.

– Увы! – развела руками я. – Я должна была сразу об этом подумать, как только узнала, кого эти сволочи привлекли на свою сторону. Но меня в тот момент больше занимал поиск договоров, а вот сейчас спохватилась.

То, что в этот момент подумали обо мне мужчины, вряд ли было комплиментом. Промолчали, и уже на том, как говорится, большое человеческое мерси.

И вот наконец прозвучал звонок домофона.

Первым до двери добежал Иван, потому что Сергей был уже на грани нервного срыва, он сидел на диване, упершись локтями в колени, и прятал лицо в ладонях. А мы с Иваном стояли в коридоре и с нетерпением смотрели на лестницу.

Галина приехала, естественно, с Эдиком, который практически нес под мышкой невысокого сухонького старичка в медицинской маске и резиновых перчатках, а в другой руке у него был потрепанный старомодный саквояж.

И встретили мы эту троицу, дружно приложив палец к губам, на что гости понятливо покивали головами.

Попав в квартиру, старичок снял куртку, которую сунул в руки Ивана, а я показала Галине и Эдику, что нужно вытащить аккумуляторы из телефонов, что они безропотно и сделали.

Мы прошли в кабинет, где старичок оценивающе посмотрел на сейф, посветил фонариком в замочную скважину и, выключив его, ехидно поинтересовался:

– Это какой же умелец в замке ковырялся? – Иван, собрался было ответить, но старичок остановил его: – Молчи! Я уже понял, что руки у него на теле противоестественным образом расположены, а мозги находятся аккурат между ними, – а потом открыл саквояж, достал инструменты и приступил к работе.

Тем временем Эдик увидел «глушилку», подошел к ней, горестно покачал головой, поняв, что она вот-вот разрядится, хмыкнул и достал из кармана свою, положив ее рядом.

Сказать, что я обалдела, – значит промолчать.

– Кто у нас на хвосте? – спокойно поинтересовался он.

– Нам не дотянуться, – вздохнула я и, заметив его кривую ухмылку, объяснила: – Не надо думать, что вы на Силикатном в полной безопасности. По приказу этого человека ОМОН ваш поселок в блин раскатает. Самое простое – устроит в воскресенье облаву на вашей барахолке, а там краденого – выше крыши. И потом у вас там такая веселуха начнется! Аж до слез!

– Я спросил: кто? – повторил он таким тоном, что я предпочла прошептать ему имя покровителя наших врагов на ухо.

Но никакой реакции не последовало, он только кивнул в знак благодарности, и все! И вышел из кабинета.

Ну, знаете! Мог бы хоть что-то сказать!

Тем временем старичок уже закончил работу и вот он – долгожданный момент! Сейф гостеприимно распахнул нам свои объятия, но нас это не порадовало – он был пуст. Только на нижней полке валялся смятый листок бумаги.

– Не трогать! – успела сказать я, надевая резиновые перчатки, и все отдернули руки. – Мы не знаем, кто и когда его туда положил и кто его смял. Там могут быть отпечатки пальцев и потожировые следы.

Я достала этот листок и очень аккуратно растянула его, взяв за уголки – это оказался договор от 1996 года между Варданяном и ТарасовВолгабанком на аренду сейфа, к которому был степлером прикреплен практически нечитаемый чек.

Я достала из своего чемоданчика лупу, и мы смогли разобрать, что, судя по сумме, аренда была оплачена на пять лет вперед. А на обороте листа была надпись от руки «Ашот знает, где ключ».

– ТарасовВолгабанк давно не существует! – в отчаянии воскликнул Сергей. – Варданян умер в девяносто седьмом. Когда истек срок аренды, а новый платеж не поступил, они вскрыли сейф и оприходовали все, что в нем было.

– Да не было там никогда банковских ячеек! Не мог Варданян там ничего арендовать! – сорвалась на крик я, потому что у меня нервы тоже начали сдавать, и, достав из сумки новый файл – и чего только в дамской сумке нет? – положила туда фальшивый договор. – Он просто договорился с кем-то в банке, и они состряпали этот договор. Это отвлекающий маневр и одновременно подсказка. Должен быть второй сейф, здесь, в доме. Давайте думать, где он.

– Чего мучиться? Я сейчас позвоню, сюда привезут металлоискатели, и мы в два счета его найдем, – предложил Иван.

Старичок глянул на него, и в его взгляде читалось: «Ну и дурак же ты, парень!»

– Михеич, а где бы ты сам спрятал второй сейф? – спросила у него Галина. – И кончай ухмыляться, я ведь вижу, что ты уже все понял.

«Так вот ты какой – легендарный Михеич, о котором мне Венчик взахлеб рассказывал», – подумала я, внимательно его рассматривая.

А он молчал, и только собравшиеся в уголках глаз морщинки выдавали то, что он веселился вовсю.

И тут я все поняла.

– Я знаю, где он, – сказала я. – Он в стене за этим сейфом. Михеич, я права?

– Ты из ментов, что ли, будешь? – поинтересовался он.

– Если это принципиально, то из прокурорских.

– Один хрен! – хмыкнул он. – Конечно, там. Где же еще умный человек сейф спрячет? Вы тут со своими металлоискателями можете все облазить, а на этот сейф внимания не обратите, потому уже открыли его. А что он звенит, так это ему по природе положено.

Иван попытал сдвинуть сейф, но у него одного это не получилось, и Галина позвала мужа.

Тот пришел, и вот вдвоем они, не иначе как на нервах, перенесли сейф в сторону, словно пушинку. И мы увидели вмонтированный в стену второй сейф.

Михеич подошел к нему, посмотрел и сказал:

– Вы, ребятишки, ручонками не сучите и пальцами зазря в кнопки не тычьте. Шифр шестизначный. Три попытки у вас есть, а потом замок намертво заблокирует.

– Ну так выломаем из стены и разрежем, – отмахнулся Иван.

– Сильный ты, я смотрю, а кое-чего не хватает, – покосился на него Михеич. – Этот металл не одна болгарка не возьмет. Ладно, вы тут дальше сами разбирайтесь. Васильна, так я пойду, что ли?

– Минутку, – сказал Сергей и полез за бумажником.

– Это мои дела, – остановила его Галина. – Езжай, Михеич, а чемоданчик твой мы сами привезем – не дай бог с ним в дороге чего случится.

Он ушел, и остались, если так можно сказать, все свои.

– Что же это может быть? – начала вслух рассуждать я. – Шесть цифр. Предположение о том, что они одинаковые или идут по порядку, даже рассматривать не будем. Скорее всего, это какая-то дата, которую могли знать только Ашот и Варданян.

– День рождения. Смерти. Свадьбы… – перечислял Иван. – Но их знали все.

И тут вдруг Галина, не сказав ни слова, подошла к сейфу, что-то набрала – мы даже мяукнуть не успели, раздался щелчок, и она приоткрыла дверцу сейфа.

– Галя! Что это было? – растерянно спросил Сергей.

– Дата твоего рождения, – невозмутимо объяснила она.

– Так просто? – воскликнул он. – Не похоже на Варданяна. Об этом ведь мог кто угодно догадаться!

– Никогда! Об этом знали только три человека: я, Ашот и Кузьмич. А теперь, как оказалось, и Варданян. Дело в том, что ты родился не двадцать четвертого февраля, а двадцать третьего. Но Ашот решил записать тебя двадцать четвертым числом, чтобы у тебя в жизни были два праздника, а не один. Ну что? Будешь смотреть, что там?

Очнувшись, мы бросились к сейфу.

Мама родная! Он был забит пачками долларов, даже трудно себе представить, сколько Варданян их туда сумел уложить. Но меня гораздо больше интересовали документы.

Пока Иван искал сумку, пока они с Сергеем перекладывали туда деньги, я чуть не приплясывала от нетерпения. Но вот пачки кончились, и на верхней полке стала видна шкатулка.

Сергей достал ее, открыл, и я невольно ахнула – там лежали те самые бриллианты, которые Варданян выдавал жене и дочери, когда они выходили «в свет». Да, там было на что посмотреть, потому что украшения были старинные, изумительно тонкой работы, а камни чистейшей воды.

Оставив остальных любоваться драгоценностями, я полезла в сейф и возле стенки сначала нащупала, а потом вытащила обычный почтовый конверт большого формата.

Отойдя с ним к столу, я присела, достала документы и первым стала читать договор между Варданяном и Ашотом.

Я читала и наслаждалась – это был шедевр, а создавший его юрист – гениальный крючкотвор, равного которому история Тарасова не знала. Там на каждый гипотетически возможный чих предусматривалось свое отдельное «Будьте здо– ровы!».

Главный же смысл заключался в том, что в случае скрупулезного исполнения Ашотом, а после его кончины – Самвелом условий договора, после естественной, что особо подчеркивалось, смерти Луизы, в собственность Ашота или Самвела переходит все состояние Луизы, в чем бы оно ни заключалось, которым она будет обладать на момент кончины. Отдельно было оговорено, что Ашот не имеет права развестись с Луизой, завести других детей, а также продать или переоформить принадлежащее Луизе имущество на свое имя или имя какого бы то ни было третьего лица. Он имеет право только управлять им. За тщательным исполнением условий договора будет следить специальный человек, которому он должен регулярно отчитываться. В случае несоблюдения Ашотом или Самвелом условий договора все имущество Луизы после ее смерти переходило в собственность армянской православной церкви, которая после его реализации обязана потратить деньги на помощь бедным. Были там и все необходимые документы, чтобы разбить в пух и прах любые действия наших противников.

Я убрала бумаги обратно в конверт, посмотрела на остальных и увидела, что они внимательно глядели на меня.

– Да, здесь все от начала до конца, – сказала я им. – Любые попытки наших врагов обречены на провал. Самое главное – суметь донести эти документы по назначению, – и, не выдержав, взорвалась: – Сергей! Ну какого черта ты приехал сюда? Я же тебе русским языком сказала: в твоем сейфе!

– В своем сейфе я знаю каждый документ! – огрызнулся он. – Никакого такого договора там нет!

– Господи! Дай мне терпение, чтобы не прибить его! – взмолилась я и обратилась к нему: – Скажи, что ты доставал из сейфа в комнате, которая примыкает к твоему кабинету? Коробку с расписками! Что тебе сказал отец? Что их нужно хранить и ни в коем случае не выбрасывать! Ты хоть раз внимательно смотрел, что лежит в коробке кроме расписок? Знаю, что нет! А вот я, когда доставала пачку с самого низа, увидела, что дно коробки застелено бумагой. Скажи, зачем это делать, если каждая пачка расписок за год уже имеет собственную обертку? Может быть, для того, чтобы спрятать под эту бумагу договор? – спросила я, но ответа не получила.

Сергей молчал, отвернувшись от меня, Иван только сокрушенно качал головой, Галина укоризненно смотрела на сына, поджав губы, один только Эдик был монументально непробиваем.

Молчание затягивалось, а мне надо было еще кое-что узнать, и я спросила:

– Сергей, ты в Бога веришь? – Он удивленно уставился на меня, и я пояснила: – Ты в церковь ходишь? В вашу, что на выезде из города на горе стоит.

– Конечно. Ее ведь еще Варданян с другими армянами начал строить, а закончил как раз незадолго до моего рождения. И папа тоже участвовал – он вообще очень набожный был. Меня там крестили, я там венчался, потом сам детей крестил. И Варданяна с женой там отпевали, и папу с Луизой. У Варданянов на кладбище при этой церкви свой участок есть, они там все лежат. И Давида туда перезахоронили. И на службы по большим праздникам мы всей семьей ездили и сейчас ездим. А почему ты спросила?

– Когда вся эта история благополучно закончится, закажешь там благодарственную службу, потому что без Божьей помощи нам не обойтись, – объяснила я. – А теперь давайте думать, как нам всем выйти отсюда без потери этих документов, денег, здоровья, свободы, а главное, жизни.

– А вы не преувеличиваете? – спросила меня Галина.

– Боюсь, что очень сильно преуменьшаю, – медленно ответила я и предложила ей: – А наберите-ка вы Михеича и послушайте, что он вам ответит, если ответит, вообще.

– Лучше я, – сказал Эдик и, достав из кармана маленький плоский кнопочный телефон, который так легко прятать, набрал какой-то номер, а в ответ на мой укоризненный взгляд объяснил: – Нельзя прослушать то, чего не существует. – Он немного послушал, а потом отключил телефон и сообщил нам: – Михеич сказал не мне, а кому-то другому: «Гражданин начальник», и связь оборвалась. Думаю, никому ничего объяснять не надо. Но полиции придраться не к чему – Михеич официально индивидуальный предприниматель, мастер по ремонту сейфов, так что будь он даже с саквояжем – это его рабочий инструмент. А мужик он битый, лишнего не скажет.

– Это смотря как спрашивать будут, – вздохнула я. – Иван, а позвони-ка ты своему другу-саперу. Вдруг его тоже на цугундер отволокли?

Эдик протянул ему свой телефон, Иван набрал номер, но сколько ни ждал, ответа не получил.

– Это уже какой-то беспредельный беспредел, – заметил он.

– Когда речь идет о таких деньгах, это не беспредел, а, к сожалению, дело обычное, – развела руками я. – Нужно уносить отсюда ноги, пока у того, кто прослушку организовал и приставил к нам топтунов, которые наверняка под домом стоят, не кончилось терпение. А то состряпают анонимный звонок, что в этой квартире наркотой торгуют, ворвется ОМОН, положит нас всех мордой в пол, наркоту подбросят, и нам всем будет уже не до наследства. Дайте мне телефон – будем посылать сигнал SOS.

Эдик протянул мне его, я по памяти набрала номер Полянской и принялась ждать ответа, а он прозвучал не скоро – она явно пыталась вспомнить, кому может принадлежать номер. Хорошо уж то, что не сбросила звонок.

– Это я, вы меня узнали? – спросила я и, получив подтверждение, продолжила: – Я кратко – у нас земля горит под ногами. Все, что нужно, мы нашли, но мы в ловушке – тот, о ком мы говорили утром, пошел в наступление. Мы в квартире того, кто взял вас когда-то под свое крыло. На выходе нас примут, это к бабке не ходи. Есть план, но без вашей и вашего мужа помощи нам не выбраться. И еще. У Жениного мужа на работе есть укромное место, куда чужие глаза не заглядывают? И то, на чем кое-что туда можно безопасно отвезти? И последнее – нельзя ли завтрашнюю встречу перенести на сегодня, а то до уже назначенной я могу просто не дожить?

– Все там есть, а еще сейф на мое имя. Дмитрий знает, как его открыть, – ответила она.

– Дорожная сумка влезет?

– Спрячется, – явно усмехнулась Лада. – Насчет встречи узнаю и перезвоню на этот номер, а теперь излагай свой план.

Я подробно, но очень образно, так, чтобы только она могла меня понять, рассказала, что должно быть и как, и она даже тихонько рассмеялась:

– Авантюристка! Я тобой восхищаюсь! Жди звонок.

Положив рядом с собой телефон Эдика, я начала командовать:

– Саквояж Михеича нужно замаскировать, чтобы в глаза не бросался. Шкатулку поместить в сумку с деньгами, а ее еще во что-нибудь – береженого бог бережет. Это все поедет в банк. Как только привезут форму, ты, Сергей, в нее переоденешься, чтобы ни секунды задержки не было. Потом приедет инкассаторская машина. Работники банка вместе с охраной войдут в подъезд, а выйдут уже не только с грузом, но и с тобой. Шапка на голову, маска на лицо – и тебя никто и не узнает. Быстро сядешь в машину и уедешь. В банке вместе с мужем, сам знаешь каким мужем, положишь сумку и саквояж в ее сейф, а потом поедешь к нему домой. Будешь жить там до утра восемнадцатого числа и нос не высовывать! Твои телефоны заберет Иван, а то ведь не удержишься и позвонишь кому-нибудь. В результате и сам спалишься, и хорошим людям неприятности доставишь. В интернет не выходить! Нет тебя! Понял? Растворился, как кофе! Без осадка! Иван! Урегулируешь?

– Без проблем! А мне что делать? – спросил он.

– Как хочешь, но доберись до офиса и забери содержимое известной тебе коробки. Сейф открыть сможешь? – Он кивнул. – Черт с ним, с договором! Главное – расписки! Они очень! Жизненно! Позарез! Важны! Без них ничего не получится! Как ты это сделаешь, не знаю! Когда я буду знать, во сколько меня кое-где ждут, мы с тобой договоримся о месте и времени. Думай, как передать мне эти документы! А после этого будешь жить обычной жизнью, но тихонечко-тихонечко и постоянно оглядываться. Не дай бог дашь хоть малейший повод, и тебя тут же примут, закроют и никакие боевые заслуги не спасут. Оптимальный вариант – заболеть и сидеть дома.

– Год кончается! Отчеты! – возразил мне он. – Да и в офисе за людьми приглядывать надо, на объекты выезжать. Хозяйство-то большое!

– Ну, смотри! Будь предельно аккуратен! Причем в офисе тоже – у вас там крот, – предупредила я.

– Кто?! – в один голос воскликнули Сергей с Иваном.

– Имя не назову, а то ты, Ваня, таких дров наломаешь, что и на лучинки не сгодятся. Просто если захочешь взять у кого-то телефон, чтобы позвонить, хорошо подумай, у кого именно.

– Надеюсь, это не Мигран? – хрипло спросил Сергей, и я покачала головой. – Слава тебе господи! – с огромным облегчением выдохнул он и тут же поинтересовался: – А где будут документы?

– В таком месте, куда эта мразь не дотянется, – туманно ответила я. – Как только они окажутся там, все! Можно будет осторожно выдохнуть, но режим тревожной бдительности не отменяется.

– Тогда зачем мне прятаться? – удивился Сергей.

– Да потому что пришибут тебя! – сорвалась на крик я. – Ты завещание написал?

– Конечно! Все в равных долях жене и детям. А управление фирмой – Ивану.

– А если вас обоих ликвидируют, бабы, прости за грубость, бизнес удержат? Да на них так надавят! Так детьми припугнут, что они сами все отдадут! – Я разозлилась не на шутку. – Вот ты раньше Варданяна дедом звал, а теперь вдруг по фамилии. А он оставил Ашоту, то есть тебе, столько, что ты его боготворить должен! Память о нем для тебя должна быть священной! Ведь ты с отцом ему вообще никто! Но он не мог позволить, чтобы дело его жизни рухнуло, вот и позаботился о преемниках. А ты хочешь все просрать, потому что не можешь неделю взаперти посидеть? Детей нищими оставить?

– Таня, я все понял, – лепетал Сергей. – Буду сидеть безвылазно в доме.

– А иначе у тебя не получится, – усмехнулась я. – У Полянских два кавказца. Хоть я их еще щенками помню и они меня знают, а все равно боюсь.

– А вот кто вас прикроет? – неожиданно спросил Эдик.

– А чего меня прикрывать? Все решат, что документы уехали в банк вместе со всем остальным. А когда поймут, что ошиблись, будет уже поздно.

– А может, так и следует поступить? – предложил он.

– Можно было бы, а если потребуется экспертное заключение о подлинности документов? Мы не с лохом дело имеем! Они за свое светлое будущее будут до последней капли крови биться! Ладно, хватит болтать, давайте делом займемся, – сказала я и повернулась к Сергею. – Ты собираешься пользоваться встроенным сейфом? – Он помотал головой. – Тогда закрой его и три раза набери неправильный шифр – сейф заблокируется, и если эти сволочи сюда все-таки доберутся, пусть помучаются. А старый потом поставите на прежнее место.

Сергей все сделал, а Иван с Эдиком уже привычно подхватили большой сейф и вернули его туда, где он раньше стоял.

– Следующий вопрос. Если у Луизы были драгоценности, проверь, на месте ли они.

Он ушел и тут же вернулся с пустой шкатулкой и растерянным взглядом.

– Ничего не понимаю. Здесь не было золота – она его не любила, носила только серебро. У нее были очень изысканные старинные украшения с натуральными камнями, но нужно быть ювелиром, чтобы понять их ценность.

– О-о-очень интересно, – многозначительно сказала я, потому что отсутствие украшений органично вписывалось в мою версию. – Тогда мне нужны фотографии Луизы в этих украшениях.

– Я знаю, где альбомы лежат, – сказал Сергей и полез в низ какого-то шкафа, откуда и достал их. – Здесь вся история семьи… деда, – сказал он, помня мой разнос.

– Твоей семьи! – с нажимом произнесла я. – Вот и займись делом.

– А я пока пойду и соседей проведаю, заодно и позвоню от них, – сказал Иван и вышел.

– А мы делом займемся. Самвел, здесь есть какие-нибудь большие мешки? – спросила Галина.

– Если и есть, то вон в том встроенном шкафу, в коридоре, что в кухню ведет. Дедушка малые формы не признавал, если уж покупал что-то, то мешками, – отозвался он, не отрываясь от просмотра снимков.

И мы действительно нашли там целую стопу больших чистых мешков, прочных, крапивных. Галина с Эдиком обмотали сумку парой мешков, так, что она и на сумку уже не была похожа, и засунули сверток в еще один мешок. И тут, к моему величайшему удивлению, Антонова достала из сумки проволоку, пломбир и опечатала мешок.

– Иногда приходится пользоваться, – туманно объяснила она.

Та же участь постигла и саквояж Михеича, который превратился в такой же, но маленький сверток и тоже был опечатан.

Тем временем вернулся Иван, причем со старомодным кнопочным телефоном и зарядкой к нему, которые тут же подключил к сети.

– У соседки от мужа остался, вот я и взял попользоваться, сказал, что городской телефон здесь давно отключен, а свой сотовый я нечаянно утопил, теперь придется новый покупать. Там даже денег немного есть.

– Она ничего не заподозрит? – забеспокоилась я.

– Таня! Она меня лет двадцать знает! Уж пятнадцать – точно, – отмахнулся он.

– Назови мне номер, и я сейчас скажу, чтобы тебе на него денег кинули, сам-то ты как положишь? – Эдик взял со стола свой телефон, и я внутренне напряглась – вдруг, пока он будет говорить, позвонит Полянская?

Иван назвал ему номер, Эдик отошел в сторону и кому-то позвонил. С кем он говорил, я, естественно, знать не могла, но беседовал он минут пять, не меньше, и я вся издергалась. Но вот он наконец отключил телефон, подошел к нам, и я облечено вздохнула.

– А еще я взял у нее ключ от двери из подъезда на улицу, где нас если и ждут, то уже не с такими серьезными силами, – продолжил Иван. – Она им все время пользуется, потому что во дворе для нее скользко, а на улице чистят, вот она через ту дверь и ходит. Да и ближе ей так, чем весь дом обходить. А она пока ключом мужа пользоваться будет.

– Подождите, – насторожилась я. – А где ключи Луизы? Вам их вернули вместе с паспортом?

– Нет, только паспорт, – уверенно сказал Иван. – Это же я в морг вещи отвозил.

– То есть сюда мог войти любой, у кого они оказались?

– Нет! – уверенно ответил Иван. – Она умерла в ночь с семнадцатого на восемнадцатое, в свидетельстве о смерти написано восемнадцатое, вот нам утром и позвонили. Мы приехали сюда – взять кое-какие ее вещи, чтобы было что в гроб положить, а квартира была на пульте. Собрали кое-что, и я уехал, а Сергей здесь остался. Когда мне отдали только паспорт, я тут же ему позвонил, и он немедленно вызвал мастера – у нас своя фирма по металлическим дверям, и тот поменял по одному замку в каждой двери.

– Это все вы и потом обсудить сможете, а сейчас у нас задача другая, – перебил нас Эдик. – Я припарковался с улицы, потому что на въезде во двор – шлагбаум. Кто еще? – Я подняла руку. – А вы? – Он посмотрел на Ивана.

– Во дворе, естественно, – мы-то въехать можем, – ответил тот.

– Я тут из окон оценил диспозицию противника и должен вас огорчить – выезд из двора заблокирован, так что об этом пути отступления можно забыть. С улицы есть парочка подозрительных машин, причем они стояли еще тогда, когда мы приехали. Но это те, кого я тогда заметил, а сейчас их должно быть явно больше.

– Да здесь их всегда полно – паркуются все кому не лень, хотя на эвакуацию или штраф нарваться легче легкого, – отмахнулся Иван.

– Люди ставят машину в неположенном месте, а потом сидят в ней и курят? – хмыкнул Эдик. – А менты мимо них проезжают и в упор не видят? Так в жизни не бывает! Кто-то к ним уже сунулся, а они ксивами помахали, вот экипаж по рации и сообщил остальным, что их трогать нельзя. Или такая команда заранее прошла. По всему выходит, что переодеваться придется не только Самвелу. Теперь нам надо вывести из-под удара тебя с Татьяной, потому что с Самвелом уже все решено. Здесь есть какие-нибудь зимние женские вещи из старомодных?

– Полно, в шифоньере в коридоре еще бабушки Ашхен шубы висят. А на антресолях обувь всякая.

– Замечательно! Татьяна, идите и подбирайте, что вам по размеру подойдет, – будете старушку изображать, которая с кошелкой за хлебом пошла, – предложил Эдик. – Может, там еще и сумка какая-нибудь подходящая найдется.

– А свои вещи я куда дену? – хмуро спросила я, хотя и понимала, что он во всем прав.

– А здесь сумка на колесиках есть, – сообщил Иван. – Можно их в нее сложить, и ты пойдешь уже не за хлебом, а за картошкой.

– С полной сумкой? – удивилась я.

– Так ты же через калитку в соседний двор к мусорке пойдешь – местные все так ходят, а потом выйдешь на Комсомольскую. Я сейчас позвоню, и тебя там уже машина ждать будет. И доставит она тебя туда, куда надо.

Я кивнула и пошла выбирать себе маскировку, одновременно слушая, о чем говорят Эдик и Иван, а они обсуждали, как Ивану выйти из дома.

Сошлись на том, что через чердак, лестница на который была прямо на лестничной площадке. Открыть замок на люке отсюда не было проблемой, а вот как спуститься с чердака в другом подъезде – огромной. Думать о том, что люк там почему-то будет открыт, было бы верхом наивности. Выйти на крышу, чтобы потом спуститься в торце дома по пожарной лестнице? Так, крыша двухскатная, снега и льда на ней немерено, сверзнуться, как нечего делать. Значит, все-таки оставался чердак.

Тщательно упакованному саквояжу Михеича вернули первозданный вид, и мужчины пошли воевать с замком на люке.

Я наблюдала за ними в открытую дверь и увидела, что они его победили, после чего скрылись на чердаке.

«Господи! Пошли нам удачу!» – взмолилась я, продолжая активно копаться в шкафу. И выбрала себе уже поношенную черную каракулевую ужасающей тяжести шубу по одной-единственной причине – она была самой большой и длинной.

Принеся из кухни стул, я взялась за антресоли, где нашла самые большие сапоги – нога-то у меня не как у Золушки, а соответствует росту, – они были войлочные с молнией впереди фасона «Прощай, молодость».

Ну мне в них не по красной дорожке идти! Правда, и они мне были маловаты, но это же войлок, а не кожа, как-нибудь до машины доковыляю. Там же на антресолях я нашла большой пакет с разными платками и перчатками.

Я выбрала большой платок такой расцветки, что в глазах рябило, и варежки с узором. Маскарадный костюм был завершен.

Вернувшись к Сергею, я увидела на столе пачку фотографий и взяла верхнюю, еще черно-белую, девушки лет семнадцати в открытом летнем платье и драгоценностях.

Я смотрела и не верила, что такая совершенная красота может существовать в этом мире. Рафаэль с нее Мадонну бы писал! Теперь я поняла слова Лады о том, что ей даже женщины любовались.

Я убрала фотографии в свою сумку и спросила:

– Здесь, случайно, нет мужских вещей большого размера, чтобы Ивану подошли?

– Дед был высокий и здоровый, в смысле полный, но после его смерти бабушка все его вещи в благотворительный фонд отдала.

– А бабушкины тогда почему остались? – удивилась я.

– Луиза не разрешила, – пояснил он. – А мы с ней никогда не спорили. Никто! Все было так, как она хотела.

Я ни словом, ни взглядом не дала ему понять, что уже многое знаю о его семье, мы просто молчали, когда он вдруг оживился и сказал:

– Вспомнил! Дед с бабушкой собирались в санаторий, и он себе заказал новый спортивный костюм и кроссовки. Только их привезли уже после его смерти. Все было совершенно новое, он ведь все это даже не примерил, вот бабушка и решила оставить для меня, на вырост. А я не вырос. Пойду принесу.

Пока он ходил, вернулись Эдик с Иваном, и, увидев их довольные лица, я облегченно вздохнула – получилось.

– Галя, упакуй снова. – Эдик отдал ей саквояж. – Теперь я понимаю, почему Михеич так над своим инструментом трясется – цены ему нет.

Пришедший Сергей держал в руках пакет с костюмом и обувную коробку и протянул их Ивану.

– Примерь, может, подойдут.

Тот ушел в другую комнату, а Эдик предложил:

– Поступим так! Первой уходит Татьяна, вторым – Иван. Когда станет известно время начала операции, мы с Галей и Самвелом за минуту до этого уже будем с грузом возле двери на улицу. Как только инкассаторы с охраной входят в подъезд – только надо их предупредить, чтобы они с улицы подъехали, – мы с Галиной выходим и идем к машине. Нас, естественно, будут задерживать, но мы, пусть и на короткое время, отвлечем внимание и часть сил оттянем на себя. Следом за нами тут же выходит Самвел с людьми, и они быстро уезжают. До банка далеко ехать? – спросил он у меня.

– Пять с половиной кварталов в сторону центра, – мысленно прикинув, ответила я. – Очень надеюсь, что будет еще какое-нибудь прикрытие, кроме охраны.

И тут раздался звонок в дверь, именно в дверь. Не знаю, кого как, а меня это неслабо напрягло.

Первым, двигаясь совершенно бесшумно, возле нее оказался Эдик и, рывком ее распахнув, мгновенно втащил внутрь какого-то парня, одновременно вывернув ему руку на излом, а в другой руке у того была большая сумка.

Я бросилась к ним, присела, заглянув в лицо парню, и руками показала Эдику, чтобы он его отпустил.

Распрямившись, Митя, а это был он, только выразительно покрутил пальцем у виска, зло глядя на Эдика. Тот в ответ развел руками и показал на домофон. На это Митя вытащил из кармана кнопку от домофона и сунул тому под нос, я тоже посмотрела – на кнопке было написано «Универсал». На этот раз Эдик развел руками с уже виноватым видом, а Митя поставил на пол большую сумку, расстегнул ее и вытащил… мешок с мусором. А что? Все правильно! Мужик пришел домой, раз своим ключом дверь подъезда открыл, поставил в коридоре сумку, а жена ему тут же мешок с мусором – мол, выброси, дорогой. Уж сколько анекдотов на эту тему было!

Саму сумку Митя ногой подтолкнул к нам и повернулся ко мне. Но я покачала головой и показала на Эдика, одновременно рукой подзывая к себе появившегося в коридоре Ивана, уже в спортивном костюме и кроссовках. Штаны ему были коротковаты, а куртка тесна, оставалось надеяться, что на это не обратят внимания. Но вот кроссовки явно оказались впору, потому что двигался он легко.

– Все технические вопросы обсуждай с ними, – предложила я.

Оставив их втроем, я дотолкала сумку до комнаты и там полезла посмотреть, что в ней. Оказалось, что там полная зимняя экипировка бойца ЧОПа в вакуумной упаковке, потому и места хватило не только для нее, но и для мусора.

Я вытащила полиэтиленовый мешок на стол, и мы с Галиной в четыре руки его разобрали, а Сергей, не приглашенный на военный совет в силу своей полнейшей профнепригодности, с любопытством все рассматривал. Тут к нам присоединились Эдик с Иваном, который, окинув стол опытным взглядом, сказал:

– Пойдем, я тебе помогу.

Они скрылись в спальне, но Иван почти тут же появился с бронежилетом в руке и протянул мне.

– Зачем? – удивилась я.

– Таня, ты права на риск не имеешь, – веско сказал он. – То, что уедет в банк, – капля в море по сравнению со всем остальным. Если у тебя отберут документы…

– А у трупа их всяко легче взять, чем у живого человека, – поддержал его Эдик. – Недаром говорят: «Чего за ним гоняться? Его пуля догонит».

Я вздохнула и смирилась. Взяв конверт с документами и бронежилет, я ушла в другую комнату. Надевать вещь, только что снятую другим человеком, было противно до отвращения. Тем более на голое тело, потому что под джемпером у меня ничего не было. А куда деваться? Конверт же я поместила между трусами и колготками – уж оттуда-то не выскользнет! Надетый поверх броника джемпер натянулся до предела, что меня совсем не красило, оставалось только зубами скрипеть.

Когда я вышла и посмотрела на переодевшегося Сергея, то поняла, что на его фоне я выгляжу супермоделью.

– Во сколько стартуете? – спросила я у Ивана.

– В семнадцать часов тридцать пять минут, – ответил он. – Все точно рассчитано: в восемнадцать банк закрывается, машина приходит практически в последнюю минуту, ни у кого из наших противников не будет времени, чтобы что-то предпринять. А ты сегодня передашь документы, и любые их действия завтра будут уже бесполезны.

– Если только машину не попытаются перехватить по дороге. Что же им тогда, отстреливаться, что ли? – хмуро бросила я.

– А на этот случай будет машина сопровождения ФСБ, – небрежно сообщил он.

– Я смотрю, Полянская на все кнопки нажала, – покачала головой я. – У вас остается… – Я посмотрела на часы и чуть не выругалась. – Двадцать минут до выхода, а она все не звонит! Господи! Что делать?

И тут, словно услышав мои молитвы, зазвонил телефон Эдика.

Я бросилась к нему, увидела, что это Лада, и сдавленным голосом сказала:

– Я думала, вы про меня забыли.

– Не говори ерунду! – рассердилась она. – Просто человек сидит на совещании у одного очень говорливого господина, и никто не знает, когда тот заткнется. Я отправила ему СМС, где все объяснила. Он мне так же ответил и велел тебе пойти к нему на работу сегодня к семи часам вечера, к его заместителю, который тезка мужа Наташи, с которой ты на море ездила. Пропуск будет заказан на заместителя. А сам он присоединится к вам, как только освободится. Все поняла?

– Вы наша спасительница, – с облегчением выдохнула я.

– Просто я не могу допустить, чтобы какие-то сволочи разрушили дело, которое создавалось умнейшими людьми из поколения в поколение, – отрезала она. – И к тому же интересно будет послушать про твои очередные подвиги.

Я отключила телефон и облегченно вздохнула – все! Теперь оставалось только добраться до места. А насчет Наташи, которая была подругой и соседкой Лады, так ее мужа звали Николай Николаевич.

– Ну? Куда тебе документы привезти? – нетерпеливо спросил Иван.

– В областное следственное управление, – отведя его в сторону, прошептала я.

Тут он, вскинувшись, посмотрел на меня зверем и начал беззвучно шевелить губами, но так отчетливо, что все было понятно – я оказалась, мягко говоря, очень неумной женщиной с отвратительным характером.

– Убил бы!.. Ты, что, раньше не могла сказать? – наконец вслух и хрипло произнес он. – У меня там армейский товарищ работает. Запомни! Геннадий Куликов! Второй этаж, кабинет двадцать пять. Я ему сейчас позвоню и предупрежу! Как только окажешься внутри, иди к нему! Поняла? – Я покивала с виноватым видом. – И еще! У твоей машины колесо спущено. Не думаю, что это произошло случайно. Эдик сказал, что с его колесами так легко не справиться, но ему машина все равно пока не понадобится. Ладно! Иди одевайся! Мы пока твои вещи упакуем. Сергей, где там телега?

Первым делом я надела войлочные сапоги, потом по-татарски, то есть по самые брови, повязала платок, чтобы не было видно волос, и тут почувствовала, что с сапогами я погорячилась – стоять в них я еще могла, а вот ходить?..

– Как бы мне не навернуться в них по здешнему гололеду, – покачала головой я.

– Раньше не могла сказать? – вызверился на меня Иван и стал кому-то звонить, а, поговорив, сказал мне: – Как хочешь, хоть зубами за воздух цепляйся, но ты должна дойти до той калитки, что в соседний двор. За ней тебя будет ждать парень моих лет, зовут Равиль. Он тебя доволочет до машины – это синий «Форд»-седан номер четыреста двадцать три АХО – и отвезет тебя до места назначения. Кивни, если поняла.

Я снова кивнула с виноватым видом. Тут ко мне подкатили сумку на колесиках, и я заглянула в нее – ну знаете! Чтобы скатать в такой маленький рулон мой пуховик, силу в руках нужно иметь немалую. Под ним лежала сумка, а на дне – сапоги. И тут я спохватилась:

– Нужно маску из сумки достать – не могу же я в старушечьем виде с молодым лицом идти?

– Когда-нибудь я тебя убью! – прорычал Иван, но Галина уже протягивала мне новую маску, а он застегнул сумку на защелку и сказал: – Ну, с богом, боевая подруга!

Я спускалась по лестнице, стиснув зубы, и думала, что у меня накопился к этим сволочам такой счет, что им его вовек не оплатить!

Наконец, я оказалась внизу, с трудом из-за туго повязанного платка надела маску и вышла во двор. В мою сторону сразу же повернулись несколько человек, но интереса я у них, кажется, не вызвала. А я, не глядя на них, почти поползла, изо всех сил стараясь не упасть. И тут не Бог, а Аллах услышал мои молитвы, потому что от калитки ко мне бежал смуглый, черноволосый парень и возмущенно кричал:

– Абикя! – а потом еще что-то по-татарски, потому что значение этого слова я знала – «бабушка».

Он подбежал, отобрал у меня сумку на колесиках, схватил под руку и, продолжая что-то возмущенно говорить, буквально поволок к калитке – для посторонних все было ясно: бабке было велено дождаться внука, а она сама на улицу поперлась. И только когда мы оказались за калиткой, он меня спросил:

– Подруга, ты как? Жива?

– Условно, – сквозь стиснутые зубы ответила я. – Куда ехать, знаешь?

– Знаю! К Генке! А что?

– Ты сумку в багажник не клади. Поставь сзади, и я сзади сяду – мне нужно этот камуфляж снять и свое родное надеть, а то я в этих сапогах сдохну, – объяснила я. – А ты все это барахло потом при случае Ивану вернешь.

– Хорошо, сапоги на время снимешь, а все остальное оставь, – велел мне Равиль.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что слишком легко мы ушли. В подъезде восемь квартир. В двух на первом этаже – магазин, остается шесть. Неужели ты думаешь, что они заранее не проверили, кто в них живет? Как бы хвоста за нами не было.

Оказавшись наконец в машине, я сняла сапоги и вздохнула с величайшим облегчением. А Равиль тем временем ехал совсем в другую сторону, попутно объясняя мне:

– Мы сейчас едем в больницу «Скорой помощи». Заходим в приемный покой, где я тебя передам с рук на руки своей жене – ее Наиля зовут. Там ты меняешь сапоги на свои, снимаешь шубу, и я с ней и с войлочными выхожу, чтобы все видели, что я бабушку в больницу отвез. Бросаю я все это на заднее сиденье машины и уезжаю. Наиля проведет тебя по первому этажу внутренним коридором до травмпункта, через двери которого ты и выйдешь. А там тебя ждет Валерка на «Скорой помощи». Вот он-то тебя до места и доставит. И никто не догадается, куда ты делась.

– И как тебе не страшно свою жену в такие дела впутывать? – покачала головой я.

– А мы с ней в Чечне познакомились. Она у меня хирург и крови на войне насмотрелась больше, чем мы все, вместе взятые. И отстреливаться ей приходилось, и под пулями оперировать, так что она у меня подруга боевая! – Тут Равиль достал телефон и позвонил кому-то: – Скоро будем. Ты нас ждешь? – и, выслушав ответ, сообщил: – Все в порядке, Валерка тебя уже ждет.

Все произошло так, как было запланировано.

Подъезжая к больнице, я опять надела войлочные сапоги, в которых и доковыляла до двери. Внутри переобулась, Равиль все забрал, но я оставила себе платок, который накинула на плечи, чтобы замаскировать бронежилет. Потом последовал марш-бросок по коридору, и вот я уже сижу в своем родном виде в машине «Скорой помощи», которая везет меня в следственное управление.

И наконец – заветная дверь. И с пропуском никаких хлопот не было, кстати, я узнала, что фамилия Николая Николаевича – Родионов. В двадцать пятый кабинет на втором этаже я попала без проблем и, войдя, увидела Рамзеса.

Он сидел довольный, как облопавшийся сметаны кот, и только что не мурлыкал.

– Куль! Рекомендую! – начал он. – Наша новая боевая подруга, которая проявила себя с самой лучшей стороны в операции по освобождению заложников в Анисовке, за что была кем-то, наверное, устно поощрена. Но мы-то люди более ответственные, мы поощрим ее иначе, мы удовлетворим ее высокие духовные запросы. Мадам, как вы смотрите на мужской стриптиз?

– Я на него не смотрю, – устало ответила я, снимая пуховик, который у меня забрал Геннадий. – И кончай хохмить – настроение не то!

– Тем более его нужно поднять! – не унимался он. – Итак!

Он поднялся и, что-то напевая и пританцовывая, начал медленно расстегивать на себе вязаный кардиган, а потом рывком распахнул его, и я увидела у него за поясом папку. Нервы отпустило, я как-то вдруг разом ослабела, рухнула на ближайший стул и могла только пролепетать:

– Сейчас я тебя убью!

– Ничего не получится, – голосом Карлсона произнес он. – По агентурным данным, ты сегодня хорошо если позавтракала. А на одном боевом духе долго не протянешь. Как говорит товарищ Кино, хороший боец – это сытый боец! – и он жестом Ленина показал в угол за моей спиной. – Пьяшу!

Я повернулась и почувствовала, что рот наполняется слюной, я шумно сглотнула и исключительно на автомате направилась туда, где на журнальном столике стояли тарелка с бутербродами, электрический чайник, бокал и коробки с сахаром и чаем в пакетиках. Рамзес пошел за мной, включил чайник, бросил в бокал пакетик чая и два куска сахара, а сам тем временем уговаривал:

– Подожди чай! С ним больше влезет.

Но я его не слышала. По-хорошему, нужно было, конечно, помыть руки, но я ограничилась тем, что протерла их бактерицидной салфеткой, из-за чего бутерброды приобрели запах ромашки, но мне было все равно.

Я ела и едва сдерживалась, чтобы не застонать от удовольствия, еще никогда ни одна еда не казалась мне такой вкусной. Я, обжигаясь, пила чай и снова ела.

Я отвалилась от столика, когда тарелка была уже пуста. Я чувствовала себя осоловевшей от такой обильной еды и с ужасом думала: «Как бы мне не уснуть посреди разговора с начальством». И Рамзес это понял, потому что уже без всяких хохмочек сказал:

– Сейчас я тебя, подруга, взбодрю: Бина на выходе из офиса задержали, причем с ним в это время был адвокат. И увезли. А был Бин в спортивном костюме, явно не своем.

Какая, к черту, осоловелость?! Я взбесилась настолько, что готова была идти с этими сволочами врукопашную.

– Я предупредила его, что в офисе крот, но у него не было выбора. Но он все-таки сумел тебе все передать, – мрачно заметила я.

– Да, через прутья решетки из кабинета Сергея, – объяснил он. – Просто ссыпал все бумаги в полиэтиленовый пакет и отдал мне. А в папку уже мы с Кулем здесь все сложили. И не волнуйся! Ничего не потеряли!

– Подожди, но там же двухметровый кирпичный забор, который офис Сергея от торгового центра отгораживает! – удивилась я. – Как ты туда попал?

– Забор? – невинно удивился Рамзес. – А я его не заметил, – и уже серьезно продолжил: – Мы тут подсуетились, так что все задержания и обыски, что прямо на дороге проводили, засняли. Причем снимали не только мы, но и еще какие-то мужики. Сегодня уже не получится, а вот завтра на том же канале, что и в прошлый раз, пройдет репортаж о бесчинствах тарасовской полиции. Когда это все у вас завертелось, я Маркину позвонил, и он того шустрого репортера в Тарасов на служебной машине с мигалкой отправил, так что доехали быстро. А у мальчишки этого какой-то прихват на канале есть, так что рванет на всю страну. А если на Бине, когда он выйдет, будет хоть одна царапина, то мы разозлимся всерьез.

– Ты забыл про его друга-сапера, – напомнила я.

– А его отпустили. Часа два ему душу мотали, а толку? Он же знал только то, что Бин попросил его открыть старый сейф, ключ от которого потерялся, а он не смог.

– Скажи, а за домом, откуда меня Равиль забрал, вы наблюдали?

– А как же! Там такой цирк с конями был! Менты никак не ожидали под автоматы попасть, крик стоял такой, что хоть святых выноси. Потом мужички какие-то ксивами под носом у крикунов помахали, те и заткнулись. И уехал кортеж! А менты репы почесали и подались восвояси.

– А за нами с Равилем ехали? – спросила я.

– До больницы, где Нелька работает, а потом его до дома проводили.

– А там еще мужчина с женщиной были, на «Хаммере», что с ними?

– Задержали, руки на капот, обшмонали прямо там, а потом увезли. А теперь ты мне скажи, кто за всем этим стоит? – потребовал Рамзес, и взгляд у него стал колючим, а улыбка – зловещей.

«Вторая группа, которая снимала все задержания, – явно люди Эдика. Что они собираются делать, неизвестно, но точно просто так это не оставят. Так что я теряю? – думала я. – Пусть ребята знают, кто оборзел – вдруг помогут?»

И я сказала:

– Бенефициара, так сказать, я вам не назову, а вот того, кто его крышует… – Я наклонилась к ним, а они придвинулись ко мне, и я прошептала: – Полковник Михайлов, заместитель начальника областного УВД. Сказочная сволочь! В свое время на эту должность рассматривалось несколько кандидатур, так Гришин, нынешний генерал, продавил его, своего родственника. Вот пусть теперь и хлебает дерьмо полной ложкой.

Парни переглянулись и заржали, а потом Геннадий объяснил:

– Один наш товарищ в Москве служит. И был там один подпольный бордель для лиц, предпочитающих садомазо-игры. Накрыли его, и среди клиентов оказался этот тип – он из тех, что мазо. Скандал замяли, а запись-то осталась. В столицу Михайлов больше не ездил, потому что нашел себе Госпожу здесь. Есть такая судья Борисова. Жуткая стерва! Люди до смерти боятся, что она их дело возьмет – закроет на полную катушку. Особенно женщин не любит. В прошлом году одного шантажиста убили. Плохо он жизнь закончил, потому что силы свои не рассчитал и не того человека подоить вздумал. А мы при обыске очень много интересного нашли, в том числе и карты памяти, а там снимки, которые убиенный длиннофокусным объективом делал. В их числе и эта парочка в позах и нарядах, не имеющих двойного толкования. Так что репортаж завтра будет – пальчики оближешь!

– А вы себе неприятностей не наживете? – поинтересовалась я. – Все-таки разглашение тайны следствия.

– В Москве дело не заводили в связи с высоким положением фигурантов, а здесь речь шла о таких персонах, что, изъяв из улик все мало-мальски компрометирующее, дело передали в район, где оно сначала зависло, а потом ушло в архив. А в архиве такой бардак! – Он горестно покачал головой.

– И что? Никто не понял, что это Михайлов? – удивилась я.

– На тарасовских фотографиях он в маске, только на одной из них, где он ноги своей госпоже целует, видна его спина, а на ней – большое родимое пятно, багровое аж в синеву. И на записи из Москвы, где он без маски, у него на спине такое же, – объяснил Куликов. – Какие, к лешему, тайны следствия?

– Ребята, где у вас тут женское благоустройство? Хочу броник снять, а то неудобно как-то в таком виде на прием идти.

– Ты, подруга, не на свидание пришла, а по делу! – жестко произнес Рамзес. – И ты его сделать обязана! Вот когда в свою квартиру войдешь, на все замки запрешься, тогда хоть голая на столе танцуй, а сейчас, будь добра, соблюдай технику безопасности! Тут уже всех, кого могли, повязали! Ты последняя осталась! Вся надежда на тебя, так что не выделывайся! Платком своим прикройся и сиди!

– Умеешь ты уговаривать, Рамзес! – пробормотала я.

– Это я еще не старался, – поняв, что конфликт исчерпан, небрежно сказал он.

Время подходило к семи, нужно было потихоньку собираться. Я попыталась сосредоточиться, чтобы решить, что говорить в первую очередь, что во вторую, а о чем пока умолчать, но быстро бросила это бесполезное занятие – не я буду задавать тон разговора.

– А вот теперь мне действительно надо в туалет, – сказала я.

– Буду рад сопроводить даму, – тут же вскочил Рамзес.

Я взяла сумку, и мы вышли в коридор, в это время уже пустой.

В туалет мы вошли вместе, и он оставил меня одну, только убедившись, что там никого нет. Я достала из-под одежды пакет с документами, положила в сумку и вышла.

Когда мы вернулись в кабинет, я забрала у Рамзеса папку с вторым экземпляром, положила туда же и собралась взять пуховик.

– Зачем? – удивился Гена. – Оставь здесь – мы же тебя все равно ждать будем.

– Ребята, я не знаю, как пойдет разговор, как он закончится и какие будут последствия. Так что на этом этапе вам лучше держаться от меня подальше. Я сама дойду до кабинета, как будто только что пришла. Или просто сидела в холле и ждала. – Они тут же вскинулись, и я пошла на уступки. – Хорошо! Вы меня проводите до кабинета, но не явно, а так… Один немного впереди, второй немного сзади. Ну, пошли?

Первым из кабинета вышел Рамзес и медленно направился к лестнице – ну правильно! В данной ситуации лифт – это ловушка! Следом вышла я и отправилась за ним, а замыкал шествие Куликов.

Мы поднимались по лестнице, когда вдруг на третьем этаже мне дорогу загородил какой-то мужчина.

Я подняла на него глаза и узнала – это был Сизов, с которым мы когда-то работали в прокуратуре, а потом он, оказывается, ушел в следствие.

– Танька, не дури, – негромко сказал он. – Ты не понимаешь, во что ввязалась. Отдай документы по-хорошему, и тогда тебя не тронут.

– А я когда-нибудь позволяла себя трогать? – довольно громко спросила я. – Лично тебе я за это два раза морду била, потому что с первого раза ты не понял. Пропусти!

Наверное, он хотел еще что-то сказать или уже сделать, но не успел, как-то странно вякнул и стал оседать на пол, а за его спиной оказался Рамзес, который сделал руками цирковой комплимент и показал, что пусть свободен.

Я прошла мимо него, а он и Геннадий развернули Сизова вдоль ступеней, толкнули, и он покатился вниз.

До кабинета мы дошли без приключений. Прямо возле двери я приложила палец к губам, достала свой смартфон и вставила в него аккумулятор. Потом я позвонила Полянской и кратко сообщила, что уже вхожу. После этого я положила смартфон в наружный карман сумки микрофоном наружу и вошла в приемную.

Представившись усталой, немолодой секретарше, я сказала, что мне назначено на семь часов.

– Проходите! Они вас ждут, – ответила она.

Ну раз они, значит, генерал уже там. Я для приличия постучала в дверь кабинета, а потом вошла и поздоровалась.

Ильина я знала в лицо, так что перепутать их не могла. Он сделал приглашающий знак рукой – проходите, мол. Я положила пуховик на стул возле двери, прошла и села, поставив сумку на колени карманом со смартфоном вперед. И ни малейших угрызений совести я не чувствовала, потому что на столе Николая Николаевича тоже микрофоном ко мне лежат смартфон последней модели, и положили его там явно не для того, чтобы похвалиться передо мной обновкой.

– Клавдия Петровна сказала, что у вас есть компромат на полковника Михайлова, – с ходу взял быка за рога Ильин. – Хотелось бы послушать.

«Значит, наш разговор слушает Гришин», – тут же поняла я и решила не стесняться. Сами напали – пусть сами и выкручиваются.

– Должно быть, это я неправильно выразилась, потому что Лада всегда очень точна в формулировках.

– Вы запросто называете госпожу Полянскую Ладой? – вскинул брови Ильин.

– Да! Она сама мне это предложила несколько лет назад, – невозмутимо ответила я. – Вообще-то, я пришла сюда по гораздо более важному делу, а, если вас интересует именно это, то, может быть, имеет смысл подождать до завтра? На том же канале, где прошел репортаж о доме престарелых в Анисовке, будет передача о бесчинствах, творимых тарасовской полицией, и личность полковника Михайлова будет освещена во всех подробностях. На широком экране, в цветном изображении. В том числе речь пойдет и о его своеобразных взаимоотношениях с женщинами, в которых он выступает в роли слуги, а они – Госпожи.

– Откуда информация? – резко спросил Родионов.

– Работаю давно, – небрежно ответила я. – Друзья, знакомые, друзья знакомых, знакомые друзей… Опять же среди бывших клиентов есть люди не только с положением, но и с хорошей памятью, которые добра не забывают. В общем, при желании любую информацию добыть можно. А при очень большом желании – даже самую закрытую.

– Но с Михайловым – это точно? – поинтересовался мрачный Ильин.

– Абсолютно! – заверила его я. – У него же на спине большое и очень темное родимое пятно – чудная особая примета, которую не уничтожить. А он ведь не всегда был полковником: и в спортзал ходил, а потом в душ, и в бассейне нормативы сдавал, и в бане с коллегами парился. Короче, опознатушки можно априори считать состоявшимися. Он ведь не только в московском борделе для любителей садомазо засветился, но и здесь в Тарасове со своей Госпожой.

– И кто это? – не скрывая брезгливости, спросил Родионов.

– Судья Борисова, которая безропотно штампует для него постановления, а он ими прикрывает свои темные делишки. Ведь в таких парах связь очень устойчивая: он счастлив, что нашел ту, кто его охотно плеткой хлещет, а она – того, кто ей радостно ноги целует.

– Давайте подробнее о темных делишках, – предложил Ильин.

– Если подробнее, то это ПСС Ленина, а из последних… Эта история началась полтора года назад после убийства Ашота Геворкяна. После оглашения его завещания оказалось, что ему принадлежит только часть компании, которую он и завещал сыну Самвелу, а другая часть – его жене Луизе Варданян. А в июне этого года она умерла от ковида. Ее сын Самвел подал документы на вступление в права наследства – он единственный ребенок. Пять месяцев все было тихо, он спокойно ждал, когда все будет оформлено, и тут на его домашний адрес стали приходить письма с предложением отказаться от наследства, иначе он потеряет не только состояние матери, но и то, что унаследовал от отца. Две недели он и его заместитель Иван Рябинин пытались разобраться сами, кто и зачем их посылает, а потом по рекомендации госпожи Полянской, – я чуть поклонилась Ильину – мол, ваше замечание учла и буду впредь более почтительной, – четвертого декабря пришли ко мне.

– А сегодня кончается десятое, – удивленно помотал головой Родионов. – И вы за это время успели во всем разобраться?

– Заключительная стадия процесса, – ответила я и продолжила: – Не буду утомлять вас подробностями, но о том, кто играет против Самвела, к сегодняшнему утру я уже знала, а утром получила информацию о том, что «крышует» этих мерзавцев Михайлов. Причем подключился к этому делу он относительно недавно, когда эти подонки поняли, что своими силами им не справиться. А Михайлов этих людей хорошо знал! Что они ему пообещали? Наверное, в случае успеха, кроме денег, еще и должность начальника службы безопасности новой компании, которую вместо Самвела унаследуют уже они.

– Конкретики не слышу, – заметил Ильин. – А словесными кружевами я на сегодня сыт по горло!

– Перехожу к ней, – покорно согласилась я. – А еще я утром узнала, что в девяносто шестом году Ованес Варданян и Ашот Геворкян заключили бессрочный договор о том, что и как должно происходить в семье Ашота и Луизы после смерти Варданяна, кто кому и сколько должен платить и так далее. Когда вы прочитаете этот договор, вы испытаете не меньшее восхищение, чем я, – это произведение искусства! Но главное в этих договорах – это приложения к ним: в одном случае – оригиналы, в другом – нотариально заверенные копии и расписки в том, что все деньги всегда и в полном объеме выплачивались по назначению. И хранились эти документы в двух разных местах. Я сообщила об этом Самвелу, но он меня неправильно понял и поехал вместе с Рябининым искать этот договор в дом своего деда – Ованеса Варданяна, где был старинный сейф, ключ от которого куда-то делся.

– Очень длинное вступление, – покачал головой Ильин.

– Я понимаю, что после долгого совещания настроение у вас не очень и голова гудит, но потерпите еще несколько минут, – попросила я. – Так вот, Рябинин позвал своего армейского друга, сапера по специальности, в надежде, что тот сможет открыть сейф, но не получилось, и друг ушел. Тогда я позвонила своим знакомым и спросила, нет ли у них мастера по сейфам. У них, к счастью, нашелся, и вот, пока мы его ждали, я обдумала сложившуюся ситуацию и поняла, что мы давно под колпаком у Михайлова, что в дальнейшем и подтвердилось. Мастер, которого они привезли, сейф открыл, но тот оказался пуст, и он тоже ушел. В результате мы все-таки нашли документы там, где не ожидали, но это уже частности. Теперь самое интересное. Ни сапер, ни мастер до дома так и не дошли! Их задержали! И допрашивали! Подъезд, в котором находится квартира Варданяна, имеет два выхода: на улицу и во двор, так они оба были блокированы полицией в штатском, как и выезд из двора. А откуда Михайлов мог узнать, какую информацию я получила утром, если об этом знали только я и Полянская? Откуда он знал, куда и зачем поехал Самвел и куда направляюсь я? Только прослушивая мой телефон, а также телефоны Самвела и Рябинина. О том, как мы спасали Самвела, песня отдельная – это была практически войсковая операция. А опасаться за свою жизнь у него есть очень веские основания – Михайлов уже настроился на новую роскошную жизнь, а тут вдруг появились какие-то документы, и мечты разбились вдребезги! А вот если Самвел вдруг благословит земное, то справиться с его вдовой будет плевым делом. На моей машине прокололи колесо, чтобы я не смогла уехать, потому что Михайлов узнал не только о том, что я уже знаю о его участии в этом деле, но и о том, что мы с вами должны встретиться завтра в одиннадцать, а этого допустить он не мог. Значит, меня нужно было остановить любой ценой. Думаю, если бы я только вышла из подъезда в своем естественном виде, меня бы задержали и… Я даже думать не хочу о том, что было бы потом.

– Но вы смогли сбежать из той квартиры! – покивал Ильин.

– Нужда заставит, а жизнь научит находить выход из безвыходного положения. Да! Я смогла выбраться! Причем с документами! И Рябинин смог выбраться, достать второй экземпляр документов и передать его мне! А его задержали! В присутствии адвоката! И увезли! И знакомых моих, мужа с женой, которые мастера привезли, тоже задержали! Обыскали прямо на улице и тоже увезли! И здесь, когда я уже шла к вам, меня встретил Сизов и попытался отобрать документы! Он, что, по собственной инициативе это сделал? Ему вещий сон приснился, что они у меня в сумке лежат?

– Как я понимаю, не отобрал, – констатировал Родионов.

– Черный пояс, карате, – сухо объяснила я.

– И где он сейчас? – поинтересовался он.

– Когда я уходила, лежал на лестнице, а сейчас, может быть, и уполз, – пожала плечами я. – И если это все не темные делишки Михайлова, то солнце встает на западе. И после завтрашней передачи тихо уйти у него уже не получится – на всю страну прогремит! Гришин после такого второго скандала на одной неделе тоже не удержится, но он сам виноват – нечего было к себе в заместители брать мужа племянницы жены.

– А вот это было бы нежелательно, – медленно произнес Ильин. – Вы можете что-то предпринять, чтобы этой передачи не было?

– Не я дирижирую этим оркестром! – развела руками я.

– Попробовать договориться с каналом, чтобы они эту передачу в эфир не пускали? – задумчиво обратился Родионов к Ильину.

– Проще у тигра из пасти добычу вырвать, – иронично хмыкнула я. – Они этими разоблачениями и расследованиями себе рейтинг повышают, а рейтинг – это деньги! Но именно расследованиями, а не скандалами, – подчеркнула я. – Это респектабельный федеральный канал, незамеченный в «желтизне» и «чернухе». Передачу они не отменят, но я могу пофантазировать на тему, как можно задержать ее выход.

– Ну, фантазируйте, а мы послушаем, – предложил Ильин.

– Итак, поняв, что проиграл вчистую, полковник Михайлов застрелился у себя в кабинете, оставив предсмертную записку о том, что он неизлечимо болен, не хочет причинять страдания близким, вот и принял решение добровольно уйти из жизни. Судмедэксперты подсуетятся и сочинят что-то вроде саркомы, меланомы… Ну они лучше знают. И будет всем счастье. Он сам не будет опозорен и осужден, похоронят его под залпы, а его семья никогда не узнает, что он был извращенцем. В этом случае руководство канала не будет плясать на свежем трупе, что отодвинет передачу во времени. А это даст возможность генералу Гришину своими силами успеть навести порядок, жестко наказав виновных. Непременным условием является немедленное освобождение Рябинина, Антоновой с мужем, мастера по сейфам и других задержанных по приказу Михайлова. И упаси бог, если на них будет хоть одна царапина, потому что последствия будут катастрофическими! И вот в этом случае, когда передача выйдет в эфир, а выйдет она обязательно – но! – уже потеряв актуальность, а некоторые моменты будет вообще неприлично демонстрировать.

– Татьяна Александровна, это шантаж, – покачал головой Родионов.

– Николай Николаевич, я не хуже вас знаю содержание сто шестьдесят третьей статьи УК РФ, – заверила его я. – Она здесь неприменима, потому что я никого ни к чему не принуждаю. Это отвлеченные размышления на тему о том, что было бы, если бы… Только стесняюсь спросить, а почему у нас должна болеть голова из-за генерала Гришина? Он – мальчик уже большенький и, простите мою латынь, должен сам убирать за собой собственное дерьмо, если уж жидко обделался. Как он это сделает – его проблема, но за все в этой жизни надо платить. В том числе и за хорошие отношения с женой.

Как я и ожидала, едва я заговорила о Гришине, как Ильин невольно посмотрел на свой смартфон. Но пора было с этим кончать, и я предложила:

– Давайте перейдем к тому делу, которое меня сюда привело, – и достала из сумки документы. – В конверте – экземпляр Варданяна с оригиналами, в папке – экземпляр Геворкяна с копиями и расписки за все годы. Эти документы гарантируют вступление Самвела в наследство – здесь предусмотрено все! В вашем сейфе они будут в безопасности, а потом, когда эта история закончится, мы их у вас заберем.

Я положила документы на стол и пододвинула к Ильину.

– А вы не боитесь отдавать такую ценность в мои руки? – усмехнулся он. – Вдруг я захочу пойти по стопам Михайлова?

– Лада! Нам с вами действительно есть чего бояться? – громко спросила я.

– Успокойся, Танюша, – раздался из моей сумки голос Полянской, и Ильин закаменел лицом. – Это Георгий Иванович так шутит. А на самом деле он исключительно порядочный человек, и мы, – выделила она, – ничем не рискуем.

– Да-а-а, Татьяна Александровна, – покачал головой он. – Не ожидал я от вас такой подставы!

– Неужели вы хоть на секунду подумали, что я способна отдать эти бесценные для моего клиента документы совершенно незнакомому человеку без свидетелей? – удивилась я. – А теперь у меня к вам большая просьба. Георгий Иванович! Вы высший офицер, так дайте мне слово чести, что генерал Гришин не слушал наш разговор.

Ильин пошел пятнами, поиграл желваками, взял со стола смартфон, выключил его и убрал в карман. И все это не произнеся ни слова.

– А ведь я тебя, Георгий Иванович, предупреждала, что у Танюши хватка ме-е-ертвая! – сказала Полянская. – Ей даже издалека пальчиком грозить нельзя, а то она тебе всю руку вместе с башкой походя отхватит и дальше пойдет! Мы с ней при встрече не целуемся и сплетни не обсуждаем, но я всегда знаю, что могу на нее рассчитывать, а она – на меня! И именно поэтому я для нее Лада. Прими к сведению!

– Спасибо вам большое, Лада, и до свиданья, – сказала я. – Вы уже знаете, что мой телефон прослушивается, так что всю нашу беседу слышали люди Михайлова, а вот дальнейший разговор – не для их ушей.

Я отключила смартфон и, вынув из него аккумулятор, сложила их вместе и снова положила в наружный карман сумки, а потом сказала:

– Давайте перейдем к делу. Как мне сказала госпожа Полянская, вы обещали мне помочь. Точнее, себе, потому что покушение на мошенничество в особо крупном размере путем подделки документов – это ваша епархия, а к нему в довесок еще много чего наберется, в том числе и тяжкого. Так что раскрытие этого дела будет на вашем счету. Я выяснила все возможное, а вот доводить дело до конца предстоит вам. Дайте мне лист бумаги, и я начерчу вам всю схему преступления. В общем-то ничего сложного, но потребуется направлять официальные запросы во множество инстанций. Если бы у меня было время, я бы нашла какие-нибудь обходные пути, а вот его-то у моего клиента и нет!

Следующие полчаса я объясняла им, как я вижу эту аферу, и, когда закончила, отдала им диктофонную кассету и файл с фальшивым договором.

– Пожалуйста, выжмите из этого листка все, что возможно, а запись послушайте просто для того, чтобы иметь представление о фигурантах этого дела.

– Какой же извращенный ум надо иметь, чтобы все это задумать! – вздохнул Родионов. – Какую ненависть испытывать! Какую жестокость! Это же фашизм в чистом виде!

А вот Ильин подошел к этому делу не столь эмоционально:

– Думаю, мы все сделаем задолго до восемнадцатого. Нам, собственно, действительно только и осталось, что запросы разослать и собрать ответы. Да-а-а, – внимательно глядя на меня, протянул он. – Теперь я понимаю, почему Клавдия Петровна вас так ценит.

– Все! – сказала я, поднимаясь. – Мавр сделал свое дело, мавр идет домой, а то меня уже ноги не держат! Господи! Как же я буду спать этой ночью! Без задних лап! И до упора! Пока самой не надоест!

– Желаю вам хорошо отдохнуть, – сказал Ильин, а Родионов, уже выходя из комнаты отдыха со своей курткой в руках, предложил:

– Я вас домой отвезу, потому что своей машины у вас сейчас нет, а так будет для вас безопаснее. Водителю я уже позвонил, должен ждать.

– Ты, Николай Николаевич, потом сюда возвращайся, – велел ему Ильин и, кивнув на принесенные мной документы, объяснил: – Нам с тобой сегодня еще работать и работать.

Николай Николаевич помог мне надеть пуховик, мы вышли и спустились на лифте вниз.

Выезжали мы из двора, но я была уверена, что Куликов и Рамзес это предусмотрели и обязательно поедут за нами.

В машине мы с Родионовым молчали – кто же ведет серьезные разговоры при водителе? – а общих тем для несерьезных у нас не было.

Мы остановились, немного не доехав до моего подъезда – все было уже заставлено другими машинами.

Родионов вышел первым и помог выйти мне. Мы прошли немного в сторону моего подъезда, и он сказал:

– Татьяна Александровна, а вы не хотите вернуться в следствие? Походите годик в старом звании, а потом получите майора и дальше все в ваших руках.

– Спасибо, но я привыкла быть сама себе хозяйка и ничьей власти над собой больше не потерплю.

Мы начали прощаться, и тут раздался визгливый лай соседской собаки, а там и она сама появилась вместе с хозяйкой. Я хотела поздороваться с ней, но при виде меня женщина схватила свою истеричку на руки и бросилась прочь, как черт от ладана.

– Странно. У нас с ней всегда были хорошие отношения. Почему вдруг сейчас такая реакция? – медленно сказала я и вздохнула: – Николай Николаевич, что-то мне как-то не кошерно. Как бы ни засада у меня была сейчас в квартире? Обыскали они ее днем, а потом оставили в ней людей меня дожидаться.

– Это легко проверить, – сказал он и тут же вызвал дежурную опергруппу с криминалистами.

Машины с ними приехали буквально через несколько минут, я отдала им ключи от квартиры, и они скрылись в подъезде.

– Не понимаю я Михайлова, – сказала я. – Ведь понял уже, что ему конец. Зачем же еще и это устраивать?

– А может быть, те, кто сидят в квартире, об этом просто не знают? – возразил Родионов.

– Что же, они в засаду без связи пошли? Или это люди уже не от него? – предположила я, и он просто пожал плечами.

Мы стояли и смотрели на окна моей квартиры – ждали, когда в них загорится свет, и тут я краем глаза увидела, что из-за самой большой из елей, под которые мужики сваливали снег, появилась какая-то темная фигура и вытянула в нашу сторону руку.

Был в ней пистолет или не был – не разглядеть, но в таких случаях лучше перебдеть, чем недобдеть.

«На мне броник, а на Родионове – нет», – мгновенно промелькнуло у меня в голове, и я изо всех сил отбросила Николая Николаевича в сторону.

Он этого не ожидал и упал. Я едва успела инстинктивно закрыться единственным, что у меня было – сумкой, как раздался выстрел.

Меня отбросило назад, и я плашмя рухнула на землю, ударившись головой. Но я на это даже не обратила внимания – боль в груди была настолько сильная, что заглушала все остальное, и дышать стало нечем.

Я, как выброшенная на берег рыба, хватала ртом воздух, но это мало помогало. Звуки доносились до меня, как через вату.

– Полиция! Стой! Стрелять буду! – крикнул какой-то мужчина, и тут же раздался выстрел.

Потом началась перестрелка, затем где-то недалеко взревел мотор, следом – второй, машины уехали, снова послышались звуки выстрелов и грохот автомобильной аварии, но все это меня уже не волновало – вздохнуть бы полной грудью – и уже счастье.

– Татьяна Александровна, как вы себя чувствуете? – спросил Родионов, стоявший на коленях рядом со мной. – Потерпите! Сейчас «Скорая» приедет.

Я собралась с силами и прошептала:

– Лада… К ней… Там… Не… Добьют…

– Вы хотите, чтобы вас отвезли в клинику Полянской, потому что там вы будете в безопасности? – уточнил он, и я закрыла глаза. – Понял, сейчас я с ней свяжусь, – пообещал он, поднялся на ноги и явно не без трепета душевного позвонил Полянской: – Клавдия Петровна? – осторожно начал он. – Это Родионов. Простите за поздний звонок. Тут… – он замялся, – Иванову немножко подстрелили. Она к вам в клинику хочет.

Полянская мигом забыла о своем высоком положении и высказалась так живописно и громко, что услышала даже я.

– Вас там уже ждут, – отключив телефон, скромно сообщил Родионов. – Вы встать можете?

Я лежала и прислушивалась к своим ощущениям, когда к нам подбежал Куликов.

– Товарищ полковник! Мы их взяли! И стрелка, и водителя! Они у меня в багажнике! – сообщил он.

– Мы – это кто? – уточнил Родионов.

– Да мы с другом мимо ехали. Смотрим, вы стоите и машины наши рядом. Значит, случилось что-то. Вот мы и притормозили – вдруг помощь потребуется? – объяснил Геннадий.

«Господи! Какое счастье, что я нахожусь под защитой таких замечательных парней!» – подумала я и окончательно расслабилась.

Тут рядом со мной на корточки присел Рамзес и сказал:

– Так, мадам, мужской стриптиз вы сегодня уже видели, сейчас приступим к женскому, – и стал расстегивать на мне пуховик, одновременно крикнув куда-то в сторону: – Пуля кому-нибудь нужна или ее можно выкинуть? И нож дайте!

Подбежал какой-то мужчина, дал ему нож, а сам пинцетом достал из броника пулю и ушел. Рамзес разрезал на мне джемпер, расстегнул на бронике липучки по бокам и, запустив под него руки, стал меня осторожно ощупывать в том месте, куда попала пуля.

Он периодически спрашивал, больно мне или нет, и если больно, то насколько, просил глубоко вдохнуть, но я на это только хныкала и просила скорее отвезти меня в больницу – так приятно было чувствовать себя слабой.

– Мадам! Прежде чем транспортировать ваш организм, надо решить, в каком положении: сидя или лежа. А то пошевелим мы вас, а вдруг перелом или внутреннее кровотечение? – объяснил он.

– Вы врач? – спросил его Родионов.

– Я воевал, – очень серьезно ответил ему Рамзес. – И в меня вот так же не раз стреляли. И я знаю, какие могут быть последствия, – а потом вынес свой вердикт: – Можно везти, но полулежа, то есть с откинутой спинкой. Ваш «Мерседес» подойдет, на нем полицейские номера, никто не остановит, да еще и мигалка не помешала бы.

– Вы серьезно? – обалдел Николай Николаевич. – Может, лучше «Скорую» подождать?

– Уважаемый! – вкрадчиво начал Рамзес, но в его голосе слышались такие раскаты грома, что Зевс обзавидовался бы. – Эта дама только что убрала вас с линии огня, хотя любая другая на ее месте спряталась бы за вами. А она подставилась сама.

– Но ведь ясно же, что это было покушение на нее, а не на меня, – раздраженно возразил Родионов.

– А вы класс стрелка как определили? По запаху? Или по цвету? – тем же тоном продолжал Рамзес. – А если он мазила? И промахнулся бы по ней? И попал в вас? Она ради вас жизнью рисковала, а вам для нее машины жалко? Так что будьте ей благодарны и скажите своему водителю, чтобы он мигалку присобачил и отдал мне ключи. Или ваша жизнь стоит дешевле машины?

– Да, берите, конечно! – воскликнул Николай Николаевич. – Но мой водитель поедет с вами – вы же дорогу не знаете.

Рамзес не стал возражать и, вернувшись ко мне, пропел:

– Поедем, красотка, кататься!

Поднимали меня он и Куликов.

Пока я лежала, боль как-то утихла, но вот при движении тут же вернулась. Повиснув на них, я, шипя сквозь зубы, шла короткими шагами, потому что никак не могла вдохнуть полной грудью и задыхалась и нам приходилось останавливаться.

Наконец меня усадили на переднее пассажирское сиденье, спинка которого была уже откинута до упора, пристегнули ремнем безопасности и дали в руки мою простреленную сумку. За руль сел Рамзес, а водитель Родионова – позади него.

– Первый раз в жизни вижу штурмана, который сидит сзади, – хмыкнул Рамзес.

И мы рванули с места с включенной мигалкой и завывая сиреной, на такой скорости, что водитель Родионова, которого я видела краем глаза, явно шептал какую-то молитву и постоянно крестился.

А уж что началось за городом! Рамзес закладывал такие виражи, что душа уходила в пятки, и я просто закрыла глаза – будь что будет! А ничего не случилось! И вот мы уже возле дверей приемного покоя клиники, потому что ворота ждали нас открытыми. Санитары в полном противоковидном облачении со всеми предосторожностями достали меня из машины, положили на каталку и повезли внутрь, а Рамзес крикнул мне вслед:

– Поправляйся, подруга.

Внутри меня встретили точно так же одетые врачи с медсестрами. Меня бережно раздели и первым делом взяли мазок на ковид, проверили сатурацию крови, взяли кровь на антитела и только потом повезли на КТ легких.

На мои заверения, что у меня нет ковида, врач ответил:

– Не было раньше и нет сейчас – это две большие разницы! Вы эту дрянь могли подхватить сегодня утром или даже вечером. От этой заразы никто не застрахован. То, что у вас сатурация девяносто девять, еще ничего не гарантирует.

Но КТ показала, что легкие у меня чистые, а пока мне делали рентген, был уже готов экспресс-анализ мазка, который подтвердил, что ковида у меня нет.

Зато с рентгеновским снимком было что-то не так. Врач его долго изучал, а потом недоуменно спросил:

– Со скольких метров в вас стреляли?

– Где-то с четырех, – прикинув расстояние, ответила я.

– Ничего не понимаю! Так просто не бывает! – воскликнул он. – Что еще на вас было надето?

– Ничего, – недоуменно ответила я. – В смысле, вы все видели, – и, вдруг вспомнив, добавила: – Вообще-то я еще сумкой прикрылась. Смешно, конечно, выглядело, но это у человека на автомате происходит.

Он попросил принести мою сумку и, когда изучил ее содержимое, показал мне сложенные вместе и пробитые пулей насквозь смартфон и аккумулятор и простреленный ноутбук.

– Не знаю, какая бабка вам ворожит, но вы очень легко отделались. Мало того, что на вас был бронежилет второго класса защиты, так еще и эти железки, – он потряс остатками смартфона и ноутбука, – пулю задержали и этим ослабили ее удар. Именно поэтому у вас только ушиб грудины. Болезненно, но все же лучше, чем трещина и прочие неприятные последствия. Так что, как домой вернетесь, в рамочку все это и на стену! А теперь будем разбирать вас на анализы, которые к утру будут готовы. Завтра мы вас проузюкаем с ног до головы, со всех сторон заглянем и будем знать, как вы выглядите изнутри.

И меня начали разбирать на составные части. А я лежала и наслаждалась безопасностью, а вот покоя ждать не приходилось – в коридоре бушевал тайфун с ласковым именем Надежда.

– Пусти, я тебе говорю! – требовала у кого-то она.

– Надежда Ивановна! Ну нельзя же! Вот пройдет Иванова карантин, тогда пожалуйста! – уговаривала ее какая-то женщина.

– Да я с ней сегодня утром разговаривала! Нет у нее ничего! – настаивала Надя, а потом деловым тоном спросила: – Куда поместите?

– Клавдия Петровна распорядилась, чтобы на третий этаж, в двенадцатую.

– Это хорошо! Это рядом! – удовлетворенно сказала Надя. – Но хоть заглянуть-то можно?

– Ну что с вами поделать? Загляните!

Дверь приоткрылась, и я увидела лицо Надежды.

– Слава тебе, господи! Живая, – с облегчением произнесла она и тут же напустилась на меня: – Ты каким местом думала, когда под пулю подставлялась? Все геройствуешь? А о том, что вас теперь будет трое на меня одну, ты подумала? Мне ж на три части не разорваться! Ты знаешь, что из-за тебя у Клавы давление подскочило? И Славка разволновался? Ну, погоди! Доберусь я до тебя! – и тут же спросила уже другим тоном: – Ты, может, покушать хочешь? Так я тебе сейчас быстро разогрею.

– Ей сейчас ничего нельзя – мы завтра обследование начнем, – объяснил врач.

– Ну тогда ладно, завтра покормлю, – пообещала Надежда. – Пойду Клаву с Кузьмичом успокою, что ты вроде в порядке, а то взбаламутила всех нас.

Дверь закрылась, а я продолжала смотреть на нее и думала: «Как же я могла так заблуждаться по поводу этой чудной женщины?»

Наконец меня оставили в покое и отвезли в палату, где помогли лечь в кровать, а потом укололи обезболивающее и снотворное.

И засыпала я с мыслью: «Неужели этот безумный день все-таки закончился?»

11–13 декабря, пятница – воскресенье

Меня подняли ни свет ни заря, усадили в кресло-коляску, спустили на лифте на второй этаж, где находилось диагностическое отделение, и началось! Меня опять разобрали на анализы, а потом стали возить из кабинета в кабинет, где изучали только что не под микроскопом. В другое время это было бы для меня пыткой, но сейчас я все безропотно терпела, потому что голова была занята другим.

Я думала о том, как продвигается расследование, что уже сделано и есть ли хотя бы первые результаты.

К обеду мои мучения закончились и меня вернули в палату, где я наконец-то поела, причем обед был не только обильным, но и вкусным.

Я получила очередной обезболивающий укол и попросила у медсестры узнать у госпожи Полянской, нельзя ли мне организовать хоть какой-нибудь телефон, потому что я совсем без связи. Она пообещала что-нибудь придумать и через несколько минут принесла мне чей-то старый телефон, предупредив, что его нужно зарядить. Тут-то я и сообразила, что не знала на память ни одного номера телефона, а те, что на визитках, были мне не нужны. Оставалось ждать новостей от Полянской – уж ей-то их обязательно сообщат.

Незаметно для себя я заснула, и меня разбудили уже вечером, причем не на ужин. Я увидела у себя в палате медсестру в противоковидном костюме, и точно такой же она принесла для меня, объяснив, что меня хочет видеть Клавдия Петровна.

Я обрадовалась, что наконец-то появится новая информация, быстро оделась и отправилась в соседнюю палату.

К своему удивлению, я застала там Ильина, которого узнала по голосу. Сердце неприятно заныло, потому что я поняла, что новости будут недобрыми.

Так и оказалось.

– Понимаете, Татьяна Александровна, – начал он. – Случилось то, чего мы никак не ожидали – Михайлов пропал.

– Иначе говоря, сбежал, – поправила его я.

– Да нет! Именно пропал! Вчера днем, еще до нашей с вами встречи, водитель отвез его к дому Борисовой по адресу улица Чехова, двенадцать и видел, как тот вошел в подъезд. Водитель уехал и, как было приказано, вернулся через два часа, но Михайлов к нему не вышел и на звонки не отвечал. Тогда водитель, заподозрив неладное, поднялся в квартиру Борисовой, которую знал. Но она сказала, что Михайлов к ней не заходил. Окна ее квартиры выходят на противоположную от подъезда сторону, поэтому видеть, что он вошел в подъезд, она не могла. Когда он не пришел в условленное время, она позвонила ему на номер, который был предназначен именно для подобных разговоров, но он был вне зоны. Борисова решила, что Михайлова срочно вызвали по делу, и стала ждать, когда он увидит пропущенный звонок и перезвонит ей, но не дождалась.

– А она не врет? Вы бы ее показания проверили. Может быть, у Михайлова в ее квартире хранились запасные документы на чужое имя и банковские карты на счета где-нибудь за рубежом?

– Татьяна Александровна! Борисова сейчас объясняется с председателем областного суда по поводу выданных ею постановлений на задержание, прослушивание телефонов и наружное наблюдение за фигурантами известного вам дела. В том числе и за вами. Не волнуйтесь, они все уже отменены. И поет она краше курского соловья, потому что понимает, что от зоны ее может спасти только полнейшая откровенность, а то, что судьей ей больше не быть, и так понятно. Ей нет никакого смысла выгораживать Михайлова – самой бы уцелеть.

– Хотите сказать, что его похитили? – спросила я.

– Похоже, что так, потому что сбегать ему не было никакого смысла – он же не знал о том, что наша встреча будет перенесена с сегодняшнего утра на вчерашний вечер. Мы проверили все до единой квартиры – пусто. Отсмотрели записи с видеорегистраторов припаркованных машин – в подъезд он вошел, а из подъезда не выходил! Габаритную мебель или коробки тоже не выносили. Не по воздуху же он улетел? У вас есть какие-нибудь соображения, кто может за этим стоять?

Соображения-то у меня были, только вот делиться ими я не собиралась – решила подождать и посмотреть, как будут развиваться события, поэтому только покачала головой и спросила:

– А задержанных освободили? Я имею в виду Ивана, Антонову, ее мужа, мастера по сейфам? Они уже на свободе?

– Их кто-то освободил, но мы не знаем, кто именно и где они, – сказал Ильин. – Вчера вечером на седьмой райотдел полиции, что в Хмелевке, был совершен налет. Работали серьезные профессионалы, потому что никаких следов не оставили. Наружную камеру наблюдения вывели из строя, метнув в нее кусок льда – просто, но эффективно. Всех, кто там находился, а это были дежурный, начальник райотдела, его заместитель и еще несколько сотрудников, повязали, рты скотчем заклеили и заперли в одной камере, а тех, кто в ней был, увезли в неизвестном направлении. На полицейских, кроме следов от электрошокера, никаких повреждений нет. А выяснилось это утром – уборщица пришла полы мыть, а в здание попасть не может – дверь закрыта, и не отзывается никто. Потом другие сотрудники подошли, дверь взломали, а внутри – никого. Стали искать и по стонам нашли камеру, а между дверью и косяком граната без чеки засунута. Пока вызвали саперов, пока разобрались, что граната учебная, много времени прошло. А тут еще оказалось, что у всех полицейских служебные удостоверения забрали. В общем, скандал! Начальник райотдела на ковре у Гришина отдувался, вот он-то и признался, что по приказу Михайлова ими были задержаны и доставлены туда четыре человека, данные которых не регистрировались. Но клянется и божится, что даже пальцем ни до кого из них никто не дотронулся. А полы в камере хлоркой оказались залиты! Так что теперь ничего не докажешь.

– Сам факт наличия хлорки – уже доказательство. Зачем ей заливать пол, если не хочешь уничтожить следы крови? – заметила я. – Что же у нас получается? Михайлов наш с вами разговор не слышал, значит, не мог дать отбой в Хмелевку, а начальник райотдела со товарищи постарался ему угодить и… Не хочу думать, что они с задержанным сделали. И тем, кто меня в квартире ждал, он тоже не мог дать отбой. Кстати, кто это был?

– Оперативники из вашего же райотдела с постановлением на обыск и задержание, – сказал Ильин. – Кстати, у них изъяли очень приличную сумму пятитысячными купюрами, которую они почему-то в протокол не внесли.

– Это мне Геворкян на оперативные расходы выдал, – объяснила я. – Надеюсь, мне деньги вернут? Мне же за них перед ним отчитываться.

– Даже не сомневайтесь, – заверил меня он.

– Интересно, что они там искали? Хотя знаю – кассету, которую я вам отдала. Это же прямое доказательство вины этих мерзавцев. А Портнова с мужем живы?

– Да, хотя покушение было – стреляли через «глазок». Портнову от смерти спасло то, что она его крышку подняла, а она у нее из рук выскользнула, вот она посмотреть и не успела. И тут раздался выстрел. Она – в обморок, а соседи тут же полицию вызвали. Стрелок успел убежать, но это его не спасло, он задержан. Стреляли из того же оружия, что в вас, – трофейный польский пистолет «Радом». Знаете, кто в вас стрелял?

– Не знаю и знать не хочу – они все до единого сволочи, каждый мог. А вот в глаза я им очень хочу посмотреть! В СИЗО!

– Ну это мы вам легко устроим, – пообещал Ильин. – Должны же вы получить моральную компенсацию за все свои страдания.

– Да мне бы и материальная не помешала, – выразительно добавила я. – Меня ранили, пуховик, сумку и смартфон с ноутбуком прострелили, колесо на машине прокололи, джемпер разрезали, квартиру разгромили, дверь вскрыли.

– Не волнуйся, Танюша! Девочки сегодня там были и навели порядок, а мастера дверь починили. Держи ключи. – Полянская достала из тумбочки и отдала мне мою связку.

– Все равно новую придется заказывать, – бурчала я.

– Да возместит тебе все Сергей! – отмахнулась от меня она.

– Татьяна Александровна, вы говорили, что, если на задержанных будет хоть одна царапина, последствия будут катастрофическими. Что вы имели в виду? – спросил Ильин.

– Георгий Иванович! Когда я вошла в кабинет Родионова, то сразу поняла, что разговор будет при свидетелях не только с моей, но и с вашей стороны. Но я думала, что Гришин будет не один, а с Михайловым. И все, что я говорила, было единственно для того, чтобы он освободил задержанных. И не моя вина, что Михайлов меня не услышал, а Гришин не понял, о чем вообще идет речь. Я представления не имею, будет телевизионная передача или нет, я просто хотела напугать их еще одним скандалом, потому что, насколько мне известно, дело о доме престарелых в Анисовке находится на контроле уже не в областной, а в Генеральной прокуратуре.

– Так это был блеф?! – воскликнул Ильин.

– Конечно! Если потребовалось бы, я бы им могла и высадкой инопланетян пригрозить.

– Вы, наверное, в покер хорошо играете, – заметил он, на что я просто пожала плечами – не мне судить – и спросила:

– Георгий Иванович, а какие новости по делу?

– Сразу после покушения на вас мы задержали остальных фигурантов, сейчас все уже под замком. В пятницу их всех допросили под протокол, и все они дали чистосердечные признания. Еще мы разослали запросы, на некоторые из них уже получили официальные ответы, на некоторые – пока по телефону, но к утру понедельника, надеюсь, у нас будет уже все. Документы на экспертизе, так что все идет по плану. Вы оказались правы по всем пунктам, Татьяна Александровна!

– Надеюсь, что больше никто не сбежит, – вздохнула я. – А что там с моей машиной?

– Колесо поменяли и отогнали ее к вашему дому. А «Хаммер» ваших знакомых – на штрафстоянку.

Ильин ушел, а я задержалась, чтобы узнать, как там Сергей и смогли ли предупредить домашних его и Ивана, чтобы они не волновались.

– Сергей сходит с ума от беспокойства за Ивана и остальных, потому что их домашних мы нашли возможность предупредить, чтобы они не беспокоились, – сказала Лада, внимательно глядя на меня – она явно не поверила ни одному моему слову.

Вернувшись в свою палату, я сидела и смотрела на сотовый. Визитка с телефоном Маркина у меня была, но вот как ему звонить? Если к похищению Михайлова его «родные морды» отношения не имели, потому что узнали это имя от меня только вечером, то к освобождению задержанных могли. Но я боялась звонить – вдруг этот телефон мне дали именно потому, что он прослушивается?

Подозревать в этом Полянскую мне не хотелось, но приходилось, потому что для нее, как и для Ивана, главным в этой истории было сохранение баланса сил. Но если для Ивана – экономических, то для нее – политических. Михайлов не был значительной фигурой, потеря которой могла его нарушить, а вот генерал Гришин – да! Если его уберут с доски, то назначат нового. Хорошо, если на эту должность выдвинут кого-то из местных, а ведь могут и из другого региона перевести, и придется с нуля налаживать с ним отношения.

Так что сейчас Полянская играла совсем не на моей стороне, а на стороне Гришина. Как говорится, он сукин сын, но он наш сукин сын. Что же делать? А ничего не делать! Ребята знают, где я, и, если понадобится, сами выйдут на связь. А вот меня будут плотно пасти и каждое слово анализировать, чтобы выйти на интересующих их людей, к которым их могу привести только я.

Значит, спокойно лежим в клинике, лечимся и наслаждаемся заслуженным отдыхом!

И я включила телевизор – надо же чем-то себя занять. И тут на том самом канале, где показывали репортаж об Анисовке, диктор объявил, что идет подготовка передачи о полицейском беспределе в Тарасовской области, и попросил следить за анонсами.

«Ну, началось!» – подумала я.

Весь следующий день я наслаждалась ничегонеделанием, смотрела телевизор, прерываясь только на еду с последующими таблетками, уколы и почему-то капельницы. Обещанной передачи не было, но ее продолжали анонсировать, подогревая к ней интерес. Меня никто не беспокоил, и я тоже не стремилась привлекать к себе внимание.

А вот в воскресенье рвануло! После завтрака я лежала у себя под капельницей и смотрела передачу о животных.

Когда систему сняли, вошла медсестра с противоковидным костюмом, и я поняла, что меня зовет Лада.

В палате Полянской уже были два человека. Один, ответивший на мое приветствие знакомым голосом, был Ильин, а вот второго я опознала только после того, как Лада назвала его Виталием Витальевичем – это был генерал Гришин.

Полянская кивнула мне на стул и таким злым голосом, которого я у нее никогда не слышала, сказала, показывая на стоявший перед ней ноутбук:

– Тут Георгий Иванович нам кино принес. Говорит, до того интересное, что оторваться невозможно. Предлагаю посмотреть.

Заинтригованная, я присела на стул, Лада включила воспроизведение, и появилось изображение, причем это была съемка на камеру, а не на телефон.

На белом фоне сидел мужчина в гражданском, и металлический голос за кадром его представил: «Полковник полиции, заместитель начальника Тарасовского областного Управления внутренних дел Юрий Александрович Михайлов, – и предложил ему: – Кайтесь, господин полковник». И Михайлов, захлебываясь словами, начал выкладывать все свои грехи чуть ли не со школьных лет. Рассказал он и о том, как занял свою должность, что его жена добилась этого через свою тетку – жену генерала Гришина, который у нее под каблуком сидит и даже не пищит. И о своих сексуальных предпочтениях он тоже не смолчал. Потом он перешел к делу Геворкяна, которое интересовало лично меня больше всего. Он выкладывал все в мельчайших подробностях, и я узнала много нового, хотя пользы мне это уже принести не могло. Михайлов рассказал обо всех своих подручных, которые по его приказу претворяли в жизнь план отъема у Самвела его законной собственности.

Я смотрела на эту гниду и видела, что он не находится под действием скополамина или какого-то его аналога, он просто умирал от страха за свою жизнь.

Наконец он замолчал, и изображение на экране сменилось.

Съемка опять же производилась на камеру – это были моменты задержания и обыска Антоновой с Эдиком и Рябинина, причем его адвоката просто отбросили в сторону, чтобы не мешал. В кадре были и номера машин, на которых их увезли.

Изображение снова сменилось, теперь это был обшарпанный коридор какого-то учреждения, потом камера остановилась напротив двери, из-за которой раздавались крики. Дверь резко распахнули, и стали видны находившиеся в комнате люди: в середине висел подвешенный за руки Иван, которого дубинкой избивал какой-то мужчина. В один угол забилась Антонова, которую Эдик закрывал своим телом, принимая на себя удары ногами от двух других мужчин. А в другом углу лежал маленький седой худенький мужчина и не подавал признаков жизни – это был явно Михеич. Избивавший Ивана мужчина повернулся на звук открывшейся двери и крикнул: «Какого хрена? Ты кто?»

Дальше в ход пошли электрошокеры, потому что истязатели попадали на пол. В кадре были видны только руки в перчатках, которые связывали палачей по рукам и ногам. Затем их оттащили в сторону и прислонили к стене.

Видимо, кто-то успел произвести обыск, потому что подносил к объективу камеры удостоверение, а металлический голос произносил имя и звание сидевшего у стены подонка, а потом камера показывала его самого – это были те трое, о ком уже говорил Ильин.

В заключение металлический голос произнес:

– Если к девяти часам утра понедельника все упомянутые на этой записи лица не будут арестованы и заключены под стражу, в пять минут десятого эту запись увидит весь мир. С комментариями. Время пошло.

На этом запись кончилась. Я с трудом перевела дух, меня аж трясло и руки ходили ходуном.

Полянская, единственная среди нас, кто был просто в медицинской маске, с ненавистью посмотрела на уставившегося в пол Гришина, достала из упаковки какое-то лекарство и выпила его.

– Откуда запись? Адрес отправителя выяснить удалось? – спросила я, нарушив тягостное молчание.

– Сегодня утром на мой служебный компьютер пришла, – ответил Ильин. – Из Австралии. А откуда на самом деле – черт его знает. Хорошо, что я на месте был, а то действительно рвануло бы в понедельник так, что мало не покажется.

– Михайлова нашли? – продолжила я.

– Они его вернули целым и невредимым. В такой гололед травмпункты забиты, вот они и привезли его без сознания в тот, что на Гоголя. Посадили и ушли. Когда у врачей до него очередь дошла, оказалось, что он просто спит. Они нашли его документы, позвонили в полицию, та приехала, забрала его и отвезла домой. А камер наблюдения там никогда не было. И кто это был, мы теперь уже не узнаем.

– Ну, Виталий, расскажи нам, как ты умудрился так жидко обделаться, – звенящим от ярости голосом предложила Лада. – Ты хоть понимаешь, сволочь, сколько людей под удар поставил? Они тебе поверили, они тебя поддержали, они свой бизнес строили в расчете на то, что ты минимум лет десять продержишься. Они тебе во всем помогли, а ты? Ты каким местом думал, когда этого извращенца к себе в замы брал?

– Да моя дура мне весь мозг выела, с утра до вечера мне нервы мотала, вот я и… – лепетал Гришин.

– А ко мне ты прийти не мог?! – в голос заорала Лада. – Я бы ее быстро вразумила! Я бы ее так вразумила, что она до конца жизни открывала бы свой поганый рот только для того, чтобы есть!

– Интересно, как бы я выглядел? – буркнул он. – Генерал полиции со своей женой справиться не может.

– А сейчас как ты выглядишь в обосранных штанах? Лучше? – язвительно поинтересовалась она и взмолилась: – Господи! С кем приходится работать! Ну куда же на Руси нормальные мужики делись? Не могли же они все вымереть?

Хотела я ей сказать, что нормальные мужики наверх не пробиваются именно потому, что они нормальные, что у них есть честь и совесть, но промолчала – ей и так несладко.

– Виталий! Ты понимаешь, что, если эта запись будет обнародована, ты отставкой не отделаешься? Тут уже и погоны полетят, и пенсия медным тазом накроется. И никто палец о палец не ударит, чтобы тебе помочь. Так что пока, – выделила она, – ты еще начальник управления, поднимай всех в ружье…

– Не поможет, – перебила ее я.

– Таня, ты что-то знаешь? – спросила она.

– Значит, это и есть та самая Иванова, которая посоветовала мне за собой собственное дерьмо убрать? – спросил Гришин таким тоном, что я поняла – врага я себе нажила смертельного, поэтому терять было нечего, и я ответила:

– Ну если вам нравится сидеть в нем по уши, дело ваше – о вкусах не спорят.

– Виталий! Ты сюда скандалить пришел? – рявкнула на него Полянская и потребовала: – Таня! Говори!

– Придется второй раз читать лекцию о том, что такое поселок Силикатный.

– Там одни бандиты живут, – буркнул Гришин.

– Самый спокойный район, – одновременно с ним сказал Ильин.

– И вы оба правы. Он бандитский, потому что они там живут, и спокойный, потому что там, где живут, не гадят. Полиция там существует для галочки, а фактически порядок поддерживает местная служба безопасности. Лада, прогоните запись немного назад, там, где дверь в камеру пыток только открылась, – попросила я и, когда она это сделала, сказала: – А теперь по персоналиям. Подвешенный мужчина – это Иван, брат Геворкяна. Женщина в углу – это биологическая мать Сергея, потому что Луиза не могла иметь детей. – Полянская вскинулась и уставилась на меня во все глаза, а я в подтверждение своих слов ей еще и покивала. – Познакомились мать с сыном недавно, но отношения у них прекрасные. Она его никогда из виду не выпускала и всячески помогала, а сейчас, когда он попал в беду, она за него кому угодно горло порвет. И возможности у нее для этого есть, потому что она на Силикатном в большом авторитете. Мужчина, который ее своим телом закрывал, – ее муж, начальник службы безопасности поселка. А теперь самое главное. Старик в углу – легендарный «медвежатник» Михеич, вор в законе, который сейфы, как орехи, щелкал. Он сейчас на покое, но короны его никто не лишал. Если только эта запись будет обнародована и люди узнают, что менты по беспределу забили насмерть вора в законе, то ответка уголовников будет кровавой, потому что месть за такое – святое дело! Или вы думаете, тот робот просто так выделил слова «с комментариями»? Тут уж рванет не только в Тарасовской области. Как вы думаете, почему Михайлов приказал отвезти этих четверых в седьмой райотдел? И если бы мне не удалось сбежать, то и я там была бы. Да потому, что он в Хмелевке! А этот район только недавно присоединили к Тарасову, и местные менты представления не имеют, кого они пытали. В любом другом райотделе города Михеича знают! На него бы там и голос не повысили! А эти хмелевские ур-р-роды, желая угодить начальству, накосячили так, что теперь за ними до-о-олго подчищать придется. И не факт, что получится. Я ясно объяснила?

Гришин сидел ни жив ни мертв, а Ильин с перекошенным от ярости лицом с трудом выговорил:

– Кто руководит этим поселком?

– Этого не знает никто. Думаю, это совет из нескольких человек. Не удивлюсь, если она, – я показала на ноутбук, – в него входит, а уж ее муж – точно. Не дай бог ее изнасиловали! У меня фантазии не хватает, чтобы представить себе, чем Силикатный на это ответит.

– Значит, это уголовники все устроили. Но почему они отпустили Михайлова? – удивилась Лада.

– А зачем им его убивать? Они бы этим его из преступника в жертву преступления превратили. А им этого не надо! Да и куда он от них денется? Он уже приговорен, как и те трое из Хмелевки. Думаю, что Борисова тоже – это проще, чем ее из судейской мантии выковыривать. Где и когда их кончат, значения не имеет, но они уже трупы. И смерть их легкой не будет. Уголовники этой записью просто хотели заставить ментов работать вместо себя – собрать всех причастных к этому делу в одну кучку. Это легче, чем им за каждым человеком отдельно гоняться. А уж там уголовники с ними будут жестко разбираться: кого-то попинают, кого-то опустят. Потом, конечно, большинство задержанных выпустить придется…

– Почему? – воскликнула Лада.

– А что им реально вменять? Ну кроме Михайлова и тех троих из Хмелевки. Превышение должностных? А у них каждый шаг постановлением суда прикрыт! Они выполняли приказ начальства. Менты из моего родного райотдела тоже с постановлением и дверь вскрывали, и шмонали. Деньги, правда, украли уже сами, раз их в протоколе нет.

– Хорошо, что напомнили, – вскинулся Ильин и попытался через противоковидный костюм залезть во внутренний карман пиджака, что у него, конечно же, не получилось. – Черт! Я же вам привез те деньги, что из вашей квартиры украли. Как их теперь отдавать?

– А ты их внизу моей секретарше отдай и скажи, что для меня, – ни копейки не пропадет, – предложила Лада.

Ильин покивал, а потом вернулся к прежней теме разговора:

– Да-а-а, ментовку придется почистить основательно: кого-то посадить, а кого-то выгнать с позором.

– Вот-вот! – подтвердила я. – А нападение на уволенного по статье сотрудника полиции – это совсем не то, что на действующего. Так что Тарасов ждут лихие времена. Никто не будет выходить на марши и митинги, люди будут просто тихо исчезать, только по весне «подснежников» будет до хрена!

– Перспектива безрадостная, но что можно реально предпринять, чтобы этого избежать? – спросил Ильин.

– Да разгромить этот Силикатный силами ОМОНа, и все дела! – подал голос Гришин.

Я застонала, Ильин выругался, а Полянская выплеснула Гришину в лицо остатки воды из бокала и приказала заткнуться.

– Это приведет к немедленному обнародованию записи. Вы этого хотите? – едва сдерживаясь, спросила я. – Зарубежные СМИ поднимут вой о нарушении в России прав человека, о полицейском беспределе, о преследовании предпринимателей и так далее. Международная обстановка и так накалена до предела, а тут еще и этот скандал. Тут уже не только вы, но и губернатор к чертовой матери слетит. Нам остается только молиться всем богам о здоровье Михеича – вдруг он каким-то чудом остался в живых. Ну и попытаться договориться с Нестором. Это…

– Я знаю, кто это, – кивнул Ильин; ну еще бы ему смотрящего по нашей области не знать.

– Да, чтобы я, генерал полиции, к нему на поклон пошел!.. – взвился Гришин и тут же получил от Лады бутылкой с водой по голове – к сожалению, пластиковой.

– Пока, – выделила она, – генерал! И никуда ты не денешься! Пойдешь как миленький! Ты Михайлова к себе в замы взял, тебе и отвечать!

– Пошли, Виталий! – сказал, поднимаясь, Ильин и достал из ноутбука Полянской диск, положил в футляр и держал его в руках. – Поправляйтесь, Клавдия Петровна. А вы, Татьяна Александровна, не волнуйтесь, деньги я оставлю внизу.

– Вы меня в курсе держите, – попросила Полянская.

Они ушли, а она еле-еле добрела до кровати и прилегла.

– Лада! Остановитесь! – очень серьезно сказала я, подходя к ней. – Пожалейте себя! Подумайте о своем здоровье! Случись что с вами, Дмитрий, при всех его хороших качествах, управление вашим бизнесом не потянет. Митя весь в него – военная косточка. Об Иване я даже не говорю – он может только разрушить. И дело вашей жизни рассыплется. Вам себе преемника из внуков выбрать надо и начинать его потихоньку натаскивать, а не решать глобальные проблемы, тем более что они вас не коснутся.

– Ну почему ты не моя дочь? – слабо улыбнулась она.

– Не переживайте, – улыбнулась я ей в ответ. – Я бы ваш бизнес тоже не потянула. А теперь пообещайте мне, что ничего предпринимать не будете.

– Не буду, Танюша, – вздохнула она. – Ты права. Хватит воевать, нужно о собственной жизни подумать. А то действительно расшибет инфаркт или инсульт, и все прахом пойдет. Ты иди, я отдохнуть хочу.

Я буквально выбежала из ее палаты и бросилась в соседнюю, к Кузьмичу, где и застала Надежду.

Вытащив ее, упирающуюся, в коридор, я сказала:

– Светлое семейное будущее, конечно, хорошо, но ты сегодня, да и все ближайшее время держись ближе к Ладе. Ей очень плохие новости сообщили. Лекарство она приняла, но как бы чего не вышло.

– Это какая же сволочь ее расстроила? – грозно спросила Надя, уперев руки в боки.

– Тебе его фамилия ничего не скажет. Он таких дел натворил, что всю ментовку на уши поставил. А Лада…

– Каждой бочке, блин, затычка! – не сдержалась она. – Вечно она во все должна влезть и все решать! Поняла я тебя! Никого к ней я больше не пущу, кроме наших! Еще и телефон у нее заберу! – и тут же всполошилась: – Погоди! Так ты же, выходит, не обедала! А ну марш к себе! У тебя там микроволновка есть, разогреешь, поешь – и спать! Тихий час называется!

Я пошла в свою палату и возле двери оглянулась – Надя заходила к Полянской, и я облегченно вздохнула – пост сдан!

14 декабря, понедельник

Если остаток воскресенья у меня прошел спокойно, то в понедельник у меня с самого утра нервы разгулялись вовсю – я же не знала, как дела у Гришина и Ильина.

Судьба Гришина меня не волновала, но перспектива того, что мой родной Тарасов будет трясти, как в Паркинсоне, совсем не радовала.

Я довела себя до того, что, когда мне принесли завтрак, попросила чего-нибудь успокоительного. Естественно, об этом тут же доложили Ладе, и меня дернули «на ковер».

– Сядь! Не маячь перед глазами! – раздраженно буркнула она, и я, конечно, присела. – Какого черта ты взбаламутила Надю? Она мне вчера такую истерику устроила, что мне же пришлось ее успокаивать. И чего ты сама бесишься? Ты сделала все, что было в человеческих силах, и даже больше!

– Надю я просто предупредила, чтобы она была к вам повнимательнее, потому что выглядели вы вчера, мягко говоря, неважно. Вы мне очень симпатичны, я к вам привязалась, вот и волнуюсь за вас. И как мне не нервничать, если меня убивает неизвестность. Вдруг что-то сорвалось? Может быть, у вас есть какие-то новости? – спросила я, хотя, судя по ее мрачному виду, и так было ясно, что есть, причем нерадостные.

– Для начала должна тебя огорчить – ты уже никому никогда не сможешь посмотреть в глаза, – отвернувшись, сказала Лада.

– Что? Все трое? – невольно воскликнула я.

– Четверо – еще и Казарян. Все они в порыве раскаянья повесились ночью в камерах.

– Вы хотите, чтобы я в это поверила? – воскликнула я.

– Думаю, поверишь, если узнаешь, что с ними там уголовники делали и собирались делать дальше. Подробности нужны?

– Спасибо! Не надо! – быстро ответила я.

– Вот и я слушать не стала. Всех гражданских, кто был задержан по этому делу, будут судить, и мало им не покажется, а полицейских уволят по статье.

– В том числе и Михайлова с теми тремя уродами из Хмелевки? – возмутилась я.

– А они все сбежали. Их уже объявили в федеральный розыск, – ответила Лада, продолжая рассматривать пейзаж за окном.

– Поня-я-ятно, – протянула я. – Нестор выдвинул свои условия, и генералы были вынуждены на них согласиться. Так что сейчас эти четверо у него, и я своему самому лютому врагу не пожелаю того, что их ждет. Гришина в отставку?

– Если сумеет быстро навести порядок железной рукой, то останется. Если нет, будем искать ему замену.

– А что с Иваном и остальными? Они живы? – с тревогой спросила я.

– Да, и все здесь, на четвертом этаже. Вчера вечером их привезли. Кстати, и Михеича тоже, он в реанимации. Состояние у него очень тяжелое, но врачи обещают вытащить. Иван больше всех пострадал, но обошлось, к счастью, без серьезных травм. Мужа Галины тоже избивали, да и ей досталось.

– Сергей знает, что они здесь?

– Я сразу же сообщила. Он рвался сюда, но добрался бы уже ночью, вот и пришлось ему утра ждать. Митя его часов в семь привез, и он тут же к своим бросился. Так что он у них. Как и Кузьмич с Надеждой – она хоть и ругалась, но его туда в кресле-коляске отвезла, потому что иначе он грозился ползком добраться.

– Да-а-а, не думала я, что придется в такой обстановке перед клиентом отчитываться. Хотя нет, рано. Ильин же еще не подтвердил, что все мои предположения верны.

Полянская достала свой смартфон, набрала номер и протянула его мне:

– Вот и узнай!

Поговорив с Георгием Ивановичем и убедившись в своей правоте, я с огромным облегчением сказала:

– Господи! Какая же тяжесть сейчас спадет с моих плеч, когда я все расскажу и наконец перестану думать об этом деле. Ну что, Лада? Присоединимся к остальным?

Поскольку я уже была экипирована соответствующим образом, чтобы не дай бог не заразить Полянскую ковидом, которого у меня не нашли, но береженого и бог бережет, а облачить в противоковидные костюмы всех собравшихся в палате на четвертом этаже было невозможно, пришлось Ладе самой переодеваться.

И вот мы все кое-как разместились в довольно большой палате на двоих.

Зрелище было не для слабонервных: Иван и Эдик лежали все в синяках и кровоподтеках с туго перебинтованной грудной клеткой – у них явно были трещины ребер. Галина сидела на кровати мужа, и видно было, что ей тоже досталось, хоть и меньше. Сергей сидел возле Ивана и держал его за руку, а по его лицу было видно, что он плакал. Кузьмич смотрел на своих мальчишек с болью в глазах, и его губы дрожали. Сидевшая рядом с ним Надежда шепотом успокаивала его, что ведь все обошлось. Для Лады принесли стул, а я осталась стоять, прислонившись к стене, чтобы видеть всех, и начала рассказывать.

– Итак, что я имела изначально? Письма, в которых Сергея принуждали отказаться от наследства после Луизы, мотивируя это тем, что она и Ашот не являются его родителями, и если он этого не сделает, то может лишиться даже того, что уже унаследовал от отца. Причем в одном из писем было выражение «гопота беспортошная», которое я уже когда-то слышала, но не помнила, где и от кого. А письма эти начали приходить, когда до вступления в права наследства оставалось меньше месяца, чтобы заставить Сергея нервничать, делать ошибки и из-за этого потерять время. Он сделал анализы ДНК в трех разных лабораториях и узнал, что он не сын своих родителей. Но, если сын похож на отца, а анализы говорят обратное, нужно проверить исходные материалы, что я и сделала, взяв образцы ДНК Луизы и Ашота с других вещей. И оказалось, что Луиза ему действительно не мать, а вот Ашот – родной отец. А предыдущие результаты были отрицательными потому, что в качестве образца ДНК отца Сергей взял ткань с его окровавленной рубашки, единственной оставшейся вещи. Значит, рубашку подменили! С какой целью, понятно – чтобы Сергей испугался и отказался от наследства Луизы, стремясь сохранить хотя бы то, что у него уже есть. Но кто подменил? И кто мог претендовать на наследство, если у Варданянов не осталось родственников? Не буду рассказывать как, но мы нашли настоящую мать Сергея – вас, Галина Васильевна, и…

– Давай по имени и на «ты», – предложила она и я, соглашаясь, кивнула.

– И ты, Галя, нас спасла, сама того не зная. Ты сказала охране Сергея: «Кыш, дармоеды бесполезные!» И тут у меня в голове словно лампочка зажглась – я вспомнила, где и от кого слышала слова «гопота беспортошная». Дело в том, что я и Сусанна Бабаян один год, в десятом классе, проучились вместе, а потом она ушла в другую школу. Близкими подругами мы не стали, но приятельствовали, да и потом неоднократно встречались. Так вот, когда мы с ней тайком курили на балконе их квартиры, дым шел наверх, а там жил какой-то профессор, и его домработница гоняла нас этими самыми словами. Вот так я поняла, что за письмами стоит Сусанна Бабаян. Но она не имела никакого отношения к семье Варданян. Что она могла выиграть от того, что Сергей откажется от наследства? И я стала вспоминать все, что я о ней знаю. Когда она пришла в наш класс, ее отца уже не было в живых, матери было уже за шестьдесят, и она преподавала в музыкальной школе, но Сусанна говорила, что в молодости она была примой нашего оперного театра. Я слышала, что у Сусанны были старший брат Серж и сестра Рузанна, которые жили в Армении. Потом я даже пару раз видела Рузанну. Но где связь? Я попросила свою знакомую устроить мне встречу с бывшей певицей нашего оперного театра Дарьей Портновой. Это уже очень пожилая женщина, но с памятью у нее все хорошо, и она мне рассказала историю взаимоотношений Варданянов и Бабаянов.

Итак, Варданяны. Патриархальная армянская семья с твердыми моральными устоями. Сын Давид и дочь Луиза пошли в мать, очень красивую женщину, а какое положение занимал Варданян в Тарасове, вы знаете сами.

Теперь Бабаяны. Богема в худшем смысле этого слова! Карен был законченным бабником и не пропускал ни одной юбки. Жениться он не собирался, пока не нарвался на студентку-первокурсницу Зою. Вот она-то, забеременев, и заставила его жениться. Так на свет появился сын Серж, а через два года – Рузанна. Со временем Карен стал проректором консерватории, благодаря чему Зоя превратилась в приму театра и исполняла главные партии, хотя голос у нее был так себе. Зоя постоянно приводила в театр своих детей, а Дарья благодаря мужу – премьеру театра – имела большие привилегии, в частности, делила с ней гримерку.

Они не дружили, но сплетничали взахлеб. Рузанну, как и ранее Сержа, отдали во французскую школу, где она оказалась в одном классе с Луизой. Две девочки-армянки не могли не подружиться и ходили друг к другу в гости. Потом Рузанна рассказывала матери, как живут Варданяны, а Зоя пересказывала это Дарье и возмущалась: «Представь себе, что у них черная икра просто стоит в холодильнике. И кто угодно в любой момент может сделать себе бутерброд!»

Шли годы, девочки взрослели. Рузанна страшно завидовала Луизе и хотела жить так же, как она. Она пыталась охмурить Давида, но он был чуть ли не с детства помолвлен с дочерью делового партнера отца – династический брак. Да и вела она себя до того навязчиво, что он от нее буквально скрывался. Поняв, что у нее ничего не получится, Рузанна и Зоя сделали ставку на брак Луизы и Сержа, который уже учился в консерватории по классу вокала. Рузанна изо дня в день твердила Луизе, что Серж ее безумно любит, а он постоянно демонстрировал ей свое повышенное внимание, но держался в рамках приличий, понимая, что Варданян шутить не будет. На самом же деле Серж был таким же бабником, как и его отец.

Брак Луизы и Сержа был Варданяну не по душе, но он уступил просьбам дочери, и состоялась помолвка. Но тут погиб Давид. Естественно, после этого ни о каком браке Луизы и Сержа речь идти не могла – Варданяну не нужен был зять-певец, ему нужен был зять-делец.

Бабаяны были в ярости – деньги Варданяна уплывали у них из рук, а ведь Луиза была теперь единственной наследницей. Она очень сильно переживала разрыв помолвки с Сержем, и Рузанна уверяла ее, что он тоже безутешен. И тогда у Бабаянов родился план. Луиза была уже совершеннолетней, и Серж предложил ей тайно пожениться, а она была согласна на все, лишь бы быть вместе с ним. Среди студентов Карена был парень, чей отец работал в деревне под Покровском председателем сельсовета, через него все и организовали.

И вот в назначенный день Луиза с Рузанной пошли якобы гулять, а на самом деле их в машине ждал Серж. Они поехали в ту деревню, и их там поженили, поставили штампы в паспорта и выдали свидетельство о браке.

Как интеллигентно выразилась Дарья, Серж даже успел осуществить свои супружеские права. Из той деревни они поехали в аэропорт, откуда должны были вылететь в Армению к родственникам Бабаяна и там ждать, когда утихнет гнев Ованеса Давидовича и он смирится с их браком.

Как Варданян узнал о том, что его дочь в аэропорту, неизвестно, но самолет задержали прямо на взлетной полосе. Взбешенный отец вывел оттуда свою дочь, предупредив Сержа, что если он только появится в Тарасове, то ему не жить. Серж улетел один, но увез с собой бесценный трофей – свидетельство о браке. Взбешенный Варданян добился того, что этот брак был признан недействительным как заключенный с нарушением закона, о чем в книге регистрации браков была сделана соответствующая запись. Более того, глава сельского совета был уволен, его сын – отчислен из консерватории, а Карен из проректора стал обычным преподавателям.

Как только это произошло, Зоя тут же лишилась главных партий, и ее задвинули на задний план. А теперь вернемся к Луизе. Как ее описала неоднократно видевшая ее Дарья, она была не от мира сего – эфирное, воздушное создание. Мечтательная утонченная натура с хрупкой душевной организацией. Любая мелочь могла расстроить ее до слез или, наоборот, вызвать необузданное веселье. Луиза свято верила в то, что Серж ее искренне любит, как внушила ей Рузанна, и то, что отец вернул ее домой, разлучив с любимым, явилось тем спусковым механизмом, который нарушил ее психику. Она сильно переживала, билась в истерике и, наконец, попыталась покончить жизнь самоубийством, вскрыв себе вены. В то время любого такого человека отвезли бы в психушку, но не дочь Варданяна. Ее отвезли в неврологию, где обследовали и выяснили два страшных факта. Первый – у Луизы была шизофрения. Когда я это услышала, я поняла твою, Сергей, реакцию на новость о том, что не она тебя родила.

– Таня, это нельзя умозрительно понять, это надо прочувствовать. Когда ты каждый день смотришь на своих детей и с ужасом ждешь: а не проявится ли в них заболевание, которое они унаследовали через тебя от бабушки. Я даже не знаю, с чем можно сравнить ту тяжесть, которая упала с моей души.

– К сожалению, твой отец очень многое не успел тебе рассказать, но я постараюсь восполнить это, – пообещал Кузьмич.

– Давайте уж я закончу, – предложила я. – А вторым фактом было даже не то, что она лишилась девственности, а врожденная патология, которая никогда не позволит ей иметь детей. Как оказалось, ее мать, будучи беременна ей, переболела тяжелейшим гриппом, и это отразилось на плоде. Рузанна навещала подругу в больнице, все это узнала и рассказала матери, а та – Дарье. И вот когда Дарья сказала, что Сержа сам бог уберег от брака с сумасшедшей, которая, к счастью, бесплодна, Зоя ей ответила: «Варданян не вечен. Пока он жив, Сержу можно было бы и потерпеть. А вот когда его не стало бы, Серж сдал бы Луизу в психушку и наслаждался жизнью на деньги тестя». Дарью возмутил такой цинизм, а вскоре карьера Зои рухнула, и они больше не общалась.

Итак, Серж в Армении, Рузанна убеждает Луизу, что он без ума от горя, всячески подбивает ее на бунт, и в доме Варданянов происходят скандалы. И тогда Ованес Давидович решил выдать свою дочь замуж за человека, чьи деловые качества он оценил по достоинству, в котором видел своего преемника. Но я не знаю, почему Варданян и Ашот только через несколько лет пришли к решению завести ребенка якобы от Луизы.

– Я объясню, – сказал Кузьмич. – Ованес решил найти молодую женщину-армянку, которая родит от него ребенка, и его усыновят Луиза и Ашот. Он стал проверяться, чтобы быть уверенным в здоровье будущего наследника, и тут оказалось, что он уже не сможет дать жизнь ребенку. Он довольно долго лечился, но безуспешно, и тогда он предложил Ашоту самому найти девушку, которая родит от него ребенка. Нужна была девственница без вредных привычек и совершенно здоровая. И я нашел Галину.

– Так и было, – подтвердила она. – Я была молодая, не хотела жить в деревне, но и простоять всю жизнь на рынке я тоже не хотела. Это был мой шанс устроить свое будущее, и я согласилась. Только когда Самвел родился и я начала кормить его грудью, я поняла, что это моя плоть и кровь, что я не могу его отдать. Но и выбора у меня уже не было: в деревню я с ребенком вернуться не могла, появиться у Валентины – тоже, без работы и жилья, с грудным ребенком на руках в то ненормальное время я не выжила бы. И я отдала Самвела Ашоту, зная, что моего сына будут любить и заботиться о нем. Ашот со мной честно расплатился и напомнил, что я дала слово никогда не приближаться к сыну. Но я это слово нарушила. Я сменила фамилию, перекрасила волосы в черный цвет и регулярно приезжала к дому Ашота, чтобы хоть издалека посмотреть на сына.

– И вот в семье Луизы и Ашота появился сын Самвел, – продолжила я. – Но она по-прежнему любила Сержа и поэтому называла сына Сережей.

– Таня, ты ошибаешься. Луиза никогда не называла меня Сережей. Меня так звала мама Люба! Наша Любаня, – поправил меня Сергей, и я зависла.

– Ты, Таня, продолжай. Я потом остальное сам расскажу, – пообещал Кузьмич.

Все еще немного растерянная, я стала рассказывать дальше:

– После смерти отца Луиза вернулась к матери в родительскую квартиру. А мы вернемся к Бабаянам. После того как Серж и Рузанна навсегда уехали из Тарасова, Зое стало скучно, и несмотря на то, что ей было уже за сорок, она родила Сусанну. И вырастила ее в ненависти к твоей, Сергей, семье. Когда я пришла к Сусанне и она поняла, что я решаю твою проблему, она наговорила о твоей семье столько гадостей, что я тут же насторожилась. Зачем она это делала? А расчет был прост – кому я скорее поверю? Ей, которую знаю много лет, или людям, с которыми едва знакома? Если поверю ей, то откажусь заниматься твоим, Сергей, делом – вот чего она добивалась. Но о прошлом она могла говорить только с чужих слов, потому что тогда ее еще на свете не было, а вот о настоящем времени она нагло врала. Например, она сказала, что у Луизы нет аллергии. А ведь я только что побывала в ее доме и видела, что там гипоаллергенным было все: крем, шампунь, мыло, но не было ни одного флакона духов, что в доме женщины выглядит странно. Значит, и всем остальным словам Сусанны нельзя было верить. Но я потом все-таки проверила – это было, когда ты, Сергей, показал мне расписки. Но вернемся в тот день, когда я поняла, кто против нас играет.

– Тогда ты сказала, что эти люди никогда не решились бы на это, если бы у них не было серьезной поддержки, – напомнил Иван.

– Когда я проанализировала все, что мне рассказала Дарья, что я знала о Сусанне сама, и то, что говорили мне вы, я пришла к таким выводам, что волосы встали дыбом. Чтобы убедиться в своей правоте, я в четверг утром заехала к своей однокурснице, которая работает нотариусом, и попросила ее посмотреть по реестру завещаний, не писала ли такое Луиза Ованесовна Бабаян. И такое завещание нашлось! Потом я приехала к Клавдии Петровне и попросила ее узнать, не было либо в семьях высших руководителей областных силовых структур такого случая, когда операцию кому-то из их близких женщин проводил Грант Казарян. Это муж Сусанны, прекрасный гинеколог и блестящий хирург, но совершенно бесхарактерный человек, которого она практически силой женила на себе.

– Оказалось, что у дочери полковника Михайлова было настолько тяжелое состояние, что никто не брался ее оперировать из страха в случае неудачи получить в его лице смертельного врага, потому что риск летального исхода для матери и ребенка был очень велик, – подключилась к моему рассказу Полянская. – Казарян же ее удачно прооперировал и сохранил жизнь обоим. До ареста он был главврачом роддома на Пролетарке, где сейчас ковид-госпиталь.

– А теперь представьте себе: Сусанна живет, пылая ненавистью к Варданяну и Ашоту, но реально ничего сделать не может, – продолжила я. – И тут вдруг Ашота убили, и Луиза стала вдовой. Известие о том, что значительная часть компании на самом деле принадлежит ей, быстро распространилась в армянской диаспоре. Как мне подтвердил генерал Ильин, мои предположения оказались верны все до единого, поэтому я могу говорить сейчас совершенно уверенно о том, как все было организовано. Я не читала протоколы допросов, поэтому просто изложу сухие факты, а остальное домысливайте сами.

Итак. Первое. Через некоторое время после смерти Ашота Луиза подала заявление об утере паспорта, и ей был выдан новый, но уже без штампа о браке с ним, потому что она предъявила свидетельство о его смерти. Второе. На основании того старого, выданного в Покровском районе свидетельства о браке она подала заявление о смене фамилии, и ей был выдан новый паспорт уже на фамилию Бабаян, в котором стоял штамп о заключенном с Сержем браке. А он, заметим, после того брака был в Армении дважды женат, и обе жены развелись с ним из-за его измен. Третье. Вскоре после этого она уже под новым именем написала завещание на имя Сержа.

Ясно, что ей руководили, но кто? Было бы естественно подумать на ее подругу Рузанну, но Сусанна уходила от прямых ответов на вопросы о ней, теперь выяснилось почему – та давно умерла. Сусанна всячески подчеркивала свои дружеские отношения с Луизой – значит, она? Но на воспоминаниях о сестре, которую Сусанна практически не знала, далеко не уедешь. Так кто же мог убедить Луизу совершить все вышеперечисленное? Кто мог уговорить ее уничтожить все медицинские документы, в которых был ее диагноз? Только Серж, играя на ее чувствах! На ее любви к нему! Значит, он был в Тарасове, и они постоянно общались.

– Это невозможно! – крикнул Сергей и хотел вскочить, но Галина, которая сейчас сидела уже рядом с ним, его удержала. – После смерти бабушки с ней постоянно жила женщина-врач, которая следила за ее состоянием и регулярным приемом лекарств. Луиза после климакса стала практически нормальным, вменяемым человеком. Она с этой женщиной ходила гулять, в театр, на выставки, в кино. Мы даже стали позволять ей ночевать одной, а эта женщина приходила к ней утром и уходила вечером.

– Вот и проверили бы вы эту женщину, потому что у Луизы были деньги, она могла платить ей, и та ходила везде не с ней, а одна. А в это время Луиза была где-то с Сержем.

– Убью суку! – с ненавистью процедил Сергей. – Ведь хорошо же ей платили! Чего ей не хватало?

– А денег много не бывает, – развела руками я.

– В дом к ней он не приходил, – уверенно заявил лежавший с каменным лицом Иван. – Нам соседка тут же позвонила бы.

– Ага! – язвительно сказала я. – Откуда же тогда на том фальшивом договоре, который мы в пустом сейфе нашли, его отпечатки пальцев? Может быть, часто он там и не бывал, но в городе полно мест, где можно встречаться. Но и тебя, Сергей, они не могли без присмотра оставить. Я не знаю, что они пообещали твоим деловым партнерам в Армении, но, видимо, что-то очень существенное, если те решили тебя обмануть. Потому что Акоп на самом деле – сын Рузанны, и ему двадцать пять лет. Ты его пожалел, приютил и дал работу, а он шпионил за тобой. Этот актер из провинциального театрика так вжился в образ, что ни у кого не вызывал подозрений. А ведь это он отдал целую рубашку Сусанне, она ее прострелила и залила кровью, уж простите, не знаю чьей. А потом Акоп поменял рубашки местами. И это он сообщил о том, что Иван приехал в офис, на выходе из которого менты его и задержали.

И тут Галина рассмеялась! Не знаю, как это восприняли другие, но мне стало не по себе – это был зловещий смех!

– Я не знаю, какое будущее уготовили эти мерзавцы Луизе, но тут грянул ковид! – продолжила я. – Умерших от него хоронили в закрытых гробах, и эксгумация была невозможна! А Казярян, напоминаю, был главврачом именно ковид-госпиталя! И тут в извращенном мозгу Сусанны зародился изуверский план. Теперь им оставалось только ждать подходящего случая для того, чтобы завершить задуманное. И этот момент наступил – семнадцатого июня у Казаряна в больнице умерла Вера Николаевна Чернышева, одинокая женщина в возрасте, у которой не было ни родни, ни друзей. А трупы из больниц в морг вывозят по утрам.

– Господи! Бедная Луиза! – воскликнула Надя. – Скажи хоть – она жива?

– И до этого дойду, – пообещала я. – Луиза верила Сержу и Сусанне, что впереди ее ждет счастливое, светлое будущее с любимым человеком. И вот Сусанна связалась с Луизой и сказала, что все готово для их с Сержем отъезда в Армению. Луиза прибралась в квартире, взяла с собой все имевшиеся в доме деньги, потому что она не могла истратить все, что вы ей давали, лекарства и любимые серебряные украшения. Она вышла из дома рано утром восемнадцатого числа, а в это время труп Чернышевой с якобы потерянным паспортом Луизы уже ехал в морг Первой городской больницы.

В машине Луизу ждали Серж и Сусанна. Неизвестно, что ей вкололи, но очнулась она уже в областной психиатрической больнице под фамилией Чернышева, а договориться об этом с главврачом психушки мог только Казарян. Представьте себе ее ужас и отчаяние, когда она поняла, что ее предал тот, кого она любила, кому верила. Она доказывала, что она Варданян, она рвалась позвонить Самвелу или Ивану, а ей вкололи лошадиную дозу успокоительного и потом держали на лекарствах до того момента, когда ее там обнаружили оперативники следственного управления. Сейчас она находится в неврологическом отделении Второй городской больницы, лежит, как вареный овощ, безразличная ко всему. Местные врачи не могут ничего прогнозировать, потому что здесь нужны очень знающие специалисты и очень серьезное обследование.

– О господи! – закричал, вскакивая, Сергей. – Сколько сил и нервов было потрачено на то, чтобы Луиза могла вести нормальный образ жизни, а о деньгах я уже не говорю. И все это напрасно! А мы еще и похоронили на своем участке совершенно чужую женщину!

– Увы! Это так! – подтвердила я и пересказала то, что мне говорила Сусанна о смерти Луизы. – Когда я в четверг была в следственном управлении, то написала перечень вопросов, которые нужно было проверить. Среди них были и такие: был ли вызов врача в квартиру Луизы, был ли звонок в «Скорую», приезжала ли «Скорая» к ее дому. И оказалось, что ничего этого не было! А в заключении о вскрытии якобы Луизы было указано, что у трупа удалены желчный пузырь и аппендикс, причем шрам на животе остался очень грубый. Уж если бы Луизе надо было сделать операцию, то вы нашли бы наилучшего хирурга, и такого не было бы.

– У нее никогда не было никаких операций, – помотал головой Сергей.

– Я этих сволочей своими руками удавлю! – так спокойно пообещал Иван, что никто не усомнился – так и будет.

– Ничего у тебя не получится! – остудила я его пыл. – Если только на том свете, потому что всех четверых уже нет в живых. А все причастные к этому делу находятся в СИЗО, их будут судить, и получат они по максимуму! Кстати, деньги Луизы и ее серебряные украшения нашли при обыске в квартире Сусанны.

– А как здесь замешан Михайлов? – спросил Сергей.

– После того как я пришла к Сусанне, она поняла, что я занялась твоим делом, а моя мертвая хватка известна всем. Значит, меня нужно было как-то нейтрализовать. И тогда она через мужа обратилась к Михайлову, который был ему благодарен за спасение дочери и внучки. Я не знаю, что ему пообещали, но он взялся за дело всерьез, и с того момента мой и ваши телефоны прослушивались. Они знали о каждом нашем шаге, в том числе и о том, что я была у Дарьи и что я от нее узнала. И Сусанна поняла, что я вышла на финишную прямую. А я ей как-то говорила, что всегда записываю на диктофон важные разговоры. И Михайлов организовал обыск моей квартиры, а Акоп отправился убить Дарью, которая могла выступить против Бабаянов в суде. Но кассета была у меня с собой, а у Акопа не получилось убить ее, но соседи видели, как после выстрела из подъезда выбежал подросток. Потом Михайлову доложили, что я узнала от Клавдии Петровны о его участии в этом деле, и стала для него очень опасна. Но он также узнал о существовании двух экземпляров договора, который сведет на нет все их усилия, и меня не стали убирать немедленно, решив, что успеют это сделать после того, как они будут найдены. А в том, что я их найду, можно было не сомневаться. И мы их действительно нашли! И даже сумели передать в следственное управление, которое и завершило это дело.

– Да, что же это за договор такой? – поинтересовалась Лада.

– Им Варданян обеспечил достойную жизнь жены и Луизы после своей смерти. И в приложении к этому договору было все! Официальный документ о том, что брак между Луизой и Сержем признан недействительным. Свидетельство об усыновлении Самвела Луизой и Ашотом. Много еще разных документов, но самым главным было заключение специалистов института имени Сербского о недееспособности Луизы, выданное уже после усыновления! Против этих документов уже никто ничего сделать бы не смог! Вот получишь ты, Сергей, их на руки, прочитаешь и поймешь, как права была Клавдия Петровна, когда сказала, что Варданян был гений! Гордись им! Кстати, это правда, что ты поменял его фамилию на Геворкян?

– Нет! После смерти деда папа присоединил к этой фамилии свою, поэтому официально она у меня двойная: Варданян-Геворкян. Какое счастье, что теперь оба экземпляра договора будут у меня! – с огромным облегчением произнес Сергей.

– Вообще-то есть еще и третий экземпляр – кто-то ведь должен был контролировать выполнение договора, – усмехнулась я, а его лицо вытянулось. – Расслабься! В том случае, если бы ты или твой отец нарушили условия договора, все имущество Луизы после ее смерти отошло бы армянской апостольской православной церкви. Так что Ашот посещал вашу церковь не только для того, чтобы помолиться, но и отчитаться перед священником, а сам документ находится в канцелярии каталикоса всех армян в Вагаршапате.

– Господи! И ты все это расследовала за неделю? – воскликнула Полянская, и я кивнула.

– Таня! Надя сказала, что в тебя стреляли. Кто? – спросил Кузьмич.

– Сусанна и стреляла, – устало ответила я. – А за рулем сидел Серж. Их взяли на месте преступления с оружием в руках, а Акопа задержали позже. И ведь знала она, что уже ничего не изменит. Просто хотела отомстить. Если есть еще какие-то вопросы, спрашивайте, – предложила я.

– Где Михайлов и те трое, что нас пытали? – спросил Иван.

– Сбежали. Объявлены в федеральный розыск, – глядя ему прямо в глаза, ответила я.

Он вскинулся, яростно ощерился, повернулся к Эдику и хотел что-то сказать, но посмотрел на его бесстрастное лицо, все понял и успокоился.

– Ну тогда, наверное, моя очередь, – произнес Кузьмич. – Много нового ты, Сережа, сегодня о своем отце услышишь. Мы с Ашотом в армии познакомились – служили вместе в Пермском крае. А история у него непростая. Отец его был по меркам их горного села человек зажиточный. Когда он бездетным вдовцом остался, сосватал себе девчонку из этого же села, потому что хозяйка в дом нужна. Да и наследника он хотел. У девчонки молодые парни на уме, а ей в мужья старик достался. Вот без любви она Ашота и зачала. Без любви носила, без любви родила. Но пока отец был жив, Ашоту хорошо жилось. А умер Арам, когда ему двенадцать было, и мать через год уже беременная за другого вышла. Родился Левон.

– Ну мы про него все знаем, – сказала я.

– Тем лучше. В общем, у матери появился любимый ребенок, а Ашот стал чужим в собственной семье. Когда ему восемнадцать исполнилось, его в армию призвали. Расстрелял бы ту сволочь, которая это сделала! Не иначе как отчим похлопотал, чтобы его забрали, да еще и в Пермский край отправили. Наверное, надеялся, что не выживет там Ашот. А служить было действительно тяжело. Даже нам холодно бывало, а ему-то тем более. Маленький, худой, ноги в сапогах, как спички, болтаются. Да и сапоги-то на размер больше дали, потому что нужного не нашлось. По-русски плохо говорил. Да еще и деды лютовали. Мы-то могли за себя хоть как-то постоять, а он нет. Вот ему и доставалось больше других. Жалко мне его было, понимал я, что если так дальше пойдет, то совсем пропадет мальчишка. Я старался его к себе поближе держать – меня все-таки задевать опасались. Я тогда здоровый был, до армии год на заводе проработал. Ну как по этому поводу деды шутили, я повторять не буду – сами догадались. Наконец, кончилось у меня терпение на этот беспредел смотреть. Собрал я парней таких же, как я, заводских и деревенских, и сказал: «Мы русские люди или фашисты? Ведь доведут они мальчишку до самоубийства. Как мы с вами после этого друг другу в глаза смотреть будем?» Смотрю – задел парней за живое. Ну и как в следующий раз деды начали свои шутки над нами шутить, мы им и вломили. Хорошо вломили! И как бабка отшептала! После этого никого больше они не задевали. А Ашот решил, что это я его спас.

– Но ведь так оно и было, – сказал Иван.

– Не мне судить, – покачал головой Кузьмич. – И стал мне с тех пор Ашот во всем помогать: «Давай я тебе постираю, Давай я тебе это. Давай я тебе то». Мне уже неудобно было. А тут был я в наряде, вернулся, гляжу, а Ашот на кровати сидит, и вид у него такой, что у меня сердце сжалось. Подошел я к нему, сел рядом, спросил, что случилось, и он мне письмо дает, а там по-ихнему написано. Я ему сказал, что не пойму же я там ничего, а он мне: «Мама умерла. Отчим уже снова женился. Мне теперь совсем возвращаться некуда», и заплакал. Ах ты, думаю, беда какая! Ну успокоил я его, говорю, придумаем что-нибудь. Написал я домой все как есть, а отец отвечает, чтобы я его с собой привез, что не нехристи мы какие-нибудь, чтобы человека в беде бросить. Сказал я Ашоту, что вместе мы в Тарасов поедем, а он смотрит на меня, глаза горят, сам счастью своему не верит.

Ну демобилизовались мы осенью, приехали, а у него из вещей только форма наша, хорошо хоть шинель была. Посмотрел отец на Ашота и говорит: «Господи, да как же ты выжил-то?» А Ашот ему: «Мне бы только до тепла, а там я себе работу найду». Дорога была долгая, пошли мы в баню, попарились, а чего ему одевать? Отец полез на антресоли – а тогда ведь ничего не выбрасывали, потому что, где новое взять? Опять же войну еще многие помнили, когда старая тряпка могла от голода спасти. Ну набрали из моих детских вещей ему гардероб, мама постирала, погладила и хоть так одели его.

Жили мы с Ашотом вдвоем в пристройке к дому, где своя печка была. Недельку я отдохнул и снова на завод, а он от нашего поселка далеко был. В шесть часов из дома выходили, чтобы к восьми успеть. А зимы тогда не как сейчас были, а морозные и снежные. А до работы еще и снег почистить надо, чтобы матери жизнь облегчить: до калитки, до сортира, до колодца – водопровода у нас тогда еще не было. И тут стал нас с отцом Ашот выручать. Он утром тихонько встанет, оденется потеплее, возьмет лопату, а она с него ростом, и почистит. А еще воды матери натаскает. Тут уже стало можно немного подольше поспать. Уйдем мы с отцом на работу, а Ашот вместе с матерью и убирается, и готовит, и стирает… Все делал. Мама смеялась, говорила: «Я думала, что Славка мне еще одного сына привезет, а он мне дочку привез».

По весне он с мамой и потолок белил к Пасхе, и окна мыл, и огород копал, и сажал. И тут стал отец меня доставать. Я до армии с Иркой ну, может, пару месяцев повстречался. Писала она мне в армию, и я ей отвечал, потому что приятно же письма получать. А тут отец говорит: «Ирка тебя честно дождалась. Только одну дорогу и знала: работа – дом – работа. Так что давай на Красную горку свадьбу играть». А я ее просил меня ждать? А отец на своем стоит: «Она наша, из поселка, вся ее жизнь на наших глазах прошла, и семью ее мы знаем. От нее никаких неожиданностей не будет!» Вот так мы с отцом и воевали!

– И женили-таки тебя! – буркнула Надежда.

– Так с утра до вечера стыдили, что я девку позорю, – вздохнул Кузьмич. – А тут весна, дороги подсохли, и начал Ашот себе работу искать. Выглядел он, конечно, странно в детской-то одежде, а где взять другую? Он утром кусков похватает, чаю попьет, мать ему денег даст на проезд и пирожки, чтобы голодным не был, и уходит. Пару дней он так ходил, а потом пришел довольный и говорит: «Пока ничего не скажу – сглазить боюсь. Мне сказали, в понедельник прийти». Набрались мы терпения, ждем, и действительно ушел он в понедельник утром, а вечером вернулся и говорит: «Я буду работать учеником продавца в магазине хозтоваров на Верхнем рынке. А еще мне общежитие дали». Мать руками всплеснула: «Да как же так? Ты же там будешь вроде грузчика! Да ты же там надорвешься!» А он ее успокаивает: «Майрик! Это ненадолго!»

– Майрик по-армянски – это мамочка, – объяснил Сергей.

– А нам же интересно, как он туда попал, вот он и рассказал. Оказывается, он два дня ездил по всем рынкам города и разговаривал со своими земляками, узнавал у них, куда можно устроиться, у кого просить помощи, а землячества их тогда еще здесь не было. И ему сказали: «Иди к Варданяну. Если тебе кто и поможет, то только он». Ашот и пошел. Долго сидел в приемной, ждал, наконец, позвал его Ованес Давидович, а Ашот к нему по-армянски: «парон», то есть «господин». А тому приятно, что человек к нему с таким уважением и на одном языке говорит. Рассказал ему Ашот свою историю, Варданян его выслушал внимательно и спросил, что он умеет делать, а тот ему: «Я ничего не умею, но я всему быстро учусь». И Варданян велел ему прийти в понедельник. Я так думаю, что он рассказ Ашота о себе проверял.

– Конечно, проверял, – сказала Полянская. – Ему столько раз пытались засланных казачков подсунуть, что он был очень осторожен. Видимо, убедился он в том, что Ашот ему всю правду о себе рассказал, и решил помочь. И, как оказалось, не прогадал.

– А тогда собрали мы его вещички в один старый чемодан, покормили его на дорогу, он оставил нам адрес общежития и рабочий телефон, а я ему дал номер телефона секретарши начальника цеха. Злющая она была, но все-таки хоть и ругалась, а записывала и передавала, если кому кто звонил. Пошел я его проводить до остановки и сказал на прощание: «В случае чего звони. Тут у меня на заводе ребят знакомых много, всегда поможем».

День прошел, два, а мать с утра до вечера зудит: беспокоится, как там ребенок, да и скучно ей одной, она уже привыкла, что он рядом. В общем, довела она меня до того, что я в субботу поехал посмотреть, как там Ашот, а в доме уже жизни никакой не было. Пришел в магазин, смотрю – все продавцы за прилавком стоят, а Ашот в зале крутится, ко всем подходит и спрашивает, чем помочь может. Кто с ним разговаривает, кто его посылает, а он только извинится и отходит. Доработал он до конца дня, и пошли мы к нему в общежитие. Ну что сказать? Рабочая общага с пьянками и драками. Ну как ему там жить? Я ему посоветовал поговорить с людьми на рынке – может, кто-то знает одинокую старушку, которая ему угол сдаст. А за то, что он ей по хозяйству помогать будет, она с него дорого не возьмет – там же напротив много частных домов было. Подумал он и пообещал поискать. Только нашел он не угол у старушки, а свою судьбу! – торжественно произнес Кузьмич. – На рынке, как войдешь, справа раскладка газет и журналов была. И работала там Любовь Сергеевна Скворцова.

– Наша мама Люба! – дрогнувшим голосом объяснил Сергей.

– Да! Любаня! – вздохнул Кузьмич. – А дом ее стоял прямо напротив входа – у нее там в полуподвале две комнатки были. Полная такая девушка, очень сильно она хромала. Это мы потом узнали, что акушерка ее так неудачно поворачивала, вот тазобедренный сустав и повредила. Девчонки бегают, играют, а она не может, вот и пристрастилась к чтению. В библиотеке ей туда-сюда ходить надо было бы, а тут она пришла, разложилась и села. Она постарше нас была – с сорок шестого года. Отец ее с войны инвалидом вернулся, вот долго и не протянул. Болел он тяжело, а ее мать за ним ухаживала и все Сереженькой звала. Но она тоже довольно молодой ушла, так что к тому моменту, как Ашот с Любаней познакомился, у нее уже никого не было.

Вот она-то и пустила его в свою вторую комнату. Газ и водопровод у нее были, а слива нет и туалет во дворе – ну к этому Ашот был привычный. Любане самой трудно было помойное ведро по лестнице вверх таскать, вот она и поставила условие, что это он будет делать.

Помог я Ашоту туда перебраться, смотрю: комнаты маленькие, но чистенькие, уютные. Мебель старенькая, но для жизни сгодится. Вот так Ашот там и поселился, и появился у него свой дом. Любаня с семи до четырех работала, а по воскресеньям – выходная. А в журналах-то выкройки были, вот все продавщицы перед ней и лебезили, чтобы она им их оставляла, так что ей по базару и ходить-то не надо было: сами приходили, спрашивали, что ей нужно, и приносили, а она только деньги отдавала.

Вот она продукты купит, Ашот в свой обед придет, заберет их и домой отнесет, а она, как закроется, придет домой, и к его приходу у нее уже ужин на столе. Сидят они вечером, чаевничают и разговаривают: она ему рассказывает, что прочитала в газете или журнале, а он ей о том, как у него в магазине дела. Вот так как-то незаметно у них все и сладилось. И появилась у Ашота первая и единственная женщина на всю его жизнь. Ты, Галя, не в счет.

– Обо мне и речи нет, – отмахнулась она.

– И стал Ашот совсем другим человеком. Ну то, что настиранный, наглаженный, вкусно накормленный – это само собой. Но у него и поведение другое стало, и взгляд другой, более уверенный.

– Просто появился близкий человек, которому он был нужен по большому счету такой, какой он есть. Та, о ком ему было в радость заботиться и которая заботилась о нем. У него появился надежный тыл, – сказала я.

– Так и есть. Если бы Любаня забеременела, он бы тут же на ней женился, но у нее все не получалось, хотя она очень хотела ребенка. Мальчика. Чтобы Сереженькой его назвать. Как ее папу звали. А директором этого магазина был один старик, такой зубр от торговли, который людей насквозь видел. Вот он по приказу Варданяна за Ашотом и приглядывал. И докладывал, что тот собой представляет. А потом Ованес начал Ашота проверять. Первый раз это было, когда через магазин прошла партия списанной посуды. Там рядом был ресторан «Центральный», а по правилам советской торговли, если сервиз в ресторане стал некомплектным, его должны списать, то есть разбить. Ну ту посуду, что была с логотипом ресторана, так и били – ее-то не продашь. А вот фарфор шел потихоньку в продажу через доверенных лиц.

Когда замдиректора этого ресторана пришел к Ашоту, а тот уже сам был замдиректора магазина, с таким предложением, Ашот пообещал подумать. А сам прямым ходом отправился к Варданяну за благословением. И тот сказал – попробуй. А между магазином и забором института был проход, в который выходило окно магазина. И вот в субботу, когда люди шли пораньше на рынок, в этом открытом окне стоял Ашот, а возле него на столах красивая посуда, а на полу коробки из-под разного товара, чтобы ее упаковать можно было. А его к тому времени уже все в округе знали. Люди проходят и спрашивают: «Ашот, это что, продается?» – а он отвечает: «Продается», а цену они с тем из ресторана заранее согласовали.

А мне он позвонил и попросил помочь, потому что я выходной, а чужих людей посвящать в это он не хотел. Вот я и мальчишка какой-то из ресторана ему и помогали. И к открытию магазина у нас уже даже мусора не осталось – все расхватали. Деньги поделили пополам, Ашот позвонил тому в ресторан, сказал, какую сумму он этому мальчишке отдал, и тот ушел.

И тут Ашот достает откуда-то бокал из тех, что мы продавали, кладет его в коробочку, чтобы не разбился, отдает мне и говорит: «Подари это секретарше начальника цеха. Тогда она тебя всегда будет охотно звать к телефону». А у нас в семье в жизни такого заведено не было, чтобы к кому-то с подношениями. А он говорит: «Возьми и подари». Ну взял я. Приехал в поселок, к дому иду и понимаю, что если Ирка этот бокал увидит, то из рук уже не выпустит. Тогда я его во дворе припрятал, а в понедельник по дороге на работу забрал. Неудобно мне, в жизни я этого не делал, но пошел – если Ашот за несколько лет из ученика продавца до замдиректора магазина дошел, значит, он знает, что говорит.

Пришел я к секретарше, а она на меня зверем смотрит и спрашивает: «Позвонить хочешь?» Я говорю: «Нет, Тоня, я тебе подарок принес, а то у тебя чашка уж больно страшная. А из этой пить будет приятно». Поставил ей коробочку на стол и уйти собрался. И тут она ее открыла! Посмотрела, вдохнула, а выдохнуть уже не может, и глаза квадратные. Наконец, прошептала: «Ты где это взял?» Я ей объяснил, что друг у меня, который иногда мне звонит, замдиректора магазина работает, вот и просил ей передать в благодарность за то, что она мне его сообщения передает. «Он в торговле? – с придыханием спросила она. – Да что ж ты раньше-то молчал!» С тех пор, если мне Ашот звонил, она тут же по громкой связи объявляла: «Кузьмичев! Зайдите к начальнику цеха». Но это все уже потом было. А тогда Ашот из тех денег себе ни копейки не взял, а все отнес Варданяну, и тот спросил, сколько он себе оставил. А Ашот ему: «Ничего. Я благодаря вам живой, сытый, работаю, что еще человеку в жизни надо?» Ованес его спросил: «У тебя женщина есть?» – а Ашот серьезно так: «Конечно, парон! Как может быть мужчина без женщины? Это все равно что лодка без якоря. Так далеко унести может, что обратно уже никогда не вернешься». А Варданян ему на это: «Забери эти деньги и купи ей что-нибудь. Скажешь, что это от меня подарок».

– И что же Ашот купил Любане? – спросила я.

– Ничего! Они очень экономно жили. Все деньги, что он зарабатывал, а потом через этот магазин чего только не проходило, он на квартиру откладывал. И накопил! И купил он ее на имя Любани, а сам в полуподвале прописанным остался. Объяснил мне, что, случись чего с ним, она с квартирой будет. Двухкомнатная «чешка» на первом этаже с большой лоджией. Нанял рабочих-армян, и они из нее игрушку сделали, лоджию застеклили, а перегородку между ванной и туалетом убрали – чтобы Любане с ее больной ногой удобнее было. И ванну он убрал, а вместо нее душевую кабину поставил опять же для нее. Я ему говорил, зачем тебе первый этаж, а он мне – чтобы Любане удобно было, вдруг лифт сломается? Как она подниматься будет?

И всю свою жизнь все, что он делал, он делал для нее. А Варданян его постоянно испытывал, то на одном деле, то на другом, а потом в командировку в Армению отправил насчет поставок уж не помню чего договориться. А когда Ашот вернулся, Ованес в голос хохотал и говорил: «Ты что с людьми сделал? Они мне звонили и жаловались. Сказали, что ты их так закружил и завертел, что они чуть было не согласились работать себе в убыток». И вот после этого он стал сводить Ашота и Давида.

– Планировал сделать из Ашота помощника для сына? – спросила я.

– Да! Посадит их у себя в кабинете и говорит: «Вот так-то, так-то и так-то. Что будете делать?» И Ашота всегда заставлял первым отвечать. А потом грянул гром – погиб Давид, единственный сын и наследник. Ничего страшнее для отца быть не может. Ашот тогда Ованеса сильно поддержал. А тут еще летом эта история с Луизой. В общем, приехал ко мне домой Ашот где-то в октябре – у него уже своя машина была – и сказал, что Варданян хочет, чтобы он женился на Луизе. И тут я снова увидел у него тот же затравленный взгляд, что и в армии. Рушилось все, что он столько лет создавал. И дело даже не в квартире, а в том мире, который он построил для Любани.

Он мне сказал: «Если я откажусь, ни жизни, ни работы в Тарасове мне уже не будет. Будь я один, уехал бы отсюда на другой край страны и не пропал бы. Но у меня есть Любаня, и оставить ее я не могу. И взять ее с собой сразу я не могу, потому что мне еще где-то устроиться надо будет. Ты представляешь, какая это будет для нее трагедия?» Я ему говорю: «Ну объясни ты Варданяну, что и как». – «Да объяснял уже! И не раз! Если бы у него был хоть кто-то из родственников, но у них же никого нет. Совсем!»

– А почему так получилось? – поинтересовалась я. – Сусанна столько врала, что я ей не поверила, а выходит, действительно нет?

– Ованес и Ашхен в Тарасове в одном детдоме выросли, – объяснил Кузьмич.

– Вообще-то это не в кавказских традициях. Всегда есть какие-то родственники, которые возьмут к себе осиротевших детей.

– Но не в том случае, когда родителей расстреляли как врагов народа, а детям поменяли имена и отвезли подальше от родного дома. У них обоих в свидетельстве о рождении было написано: «Родители неизвестны». И даты рождения поменяли, чтобы уж никакой связи с родителями не было. Ованесу шесть лет было, он свое настоящее имя помнил – его Вартан Абелян звали. А Ашхен совсем маленькая была. Они в девяностые в Армению летали, чтобы узнать, что тогда случилось. Ну и выяснили, что отец Ованеса директором завода был, а Ашхен по-настоящему Лаурой звали, и она чуть ли не княжеского рода.

– Теперь понятно, откуда у нее и детей такая утонченная красота, – покивала я.

– Кстати, Ашот, когда уже в торге работал и правой рукой тестя был, в одну из своих командировок в Армению заехал в свое родное село. Привезли его деловые партнеры Варданяна, естественно, на дорогих машинах, и к нему со всем уважением. А он сам в дорогом костюме, золотые часы, печатка, обручальное кольцо. Те, кто его помнил, глазам своим не поверили, что он таким уважаемым человеком стал. Пошел он на кладбище, могиле своего отца поклонился, а потом решил на свой родной дом посмотреть, хозяином которого он должен был стать. А там живет его отчим со своей второй женой и кучей детей. И они еле-еле сводят концы с концами. Узнал его отчим и даже набрался наглости о помощи попросить, а Ашот ему ответил: «Сироту обобрать – много ума не надо, а вот чтобы хотя бы сохранить украденное, у тебя ума не хватило. У бога за грехи свои прощения проси, может, он и поможет, а от меня ни прощения, ни помощи не жди!» Но это потом было, а тогда мне Ашот объяснил, что Варданян собирается сделать своим преемником сына-внука. «То есть ты даже собственного ребенка завести не сможешь?» – спросил я, а он мне на это: «От кого? У Любани не получается. Луиза тоже, слава богу, родить не сможет. Я не знаю, что мне делать. Я сказал Варданяну, что у меня есть женщина, а он мне на это ответил: «Спи с кем хочешь, но тихо. Луиза будет считаться твоей женой, чтобы приличия были соблюдены, потому что у ребенка должны быть мать и отец».

– Не представляю себе, как Любаня все это пережила! – покачала головой я.

– Она сказала ему: поступай так, как считаешь нужным, а сама каждую ночь плакала. А потом Ашот сказал: «Слава, пойдем ко мне работать. Мне нужен свой доверенный человек, потому что один я не выдержу». Я ему на это, что он с ума сошел, потому что я же в торговле ничего не понимаю. «Ничего хитрого нет, ты всему научишься, я тебе все объясню». Я только посмеялся, говорю: «Ашот, я на заводе минимум триста в месяц чистыми получаю», а он мне: «А что ты на них купить можешь?» Вот тут я и осекся, потому что деньги есть, а купить действительно нечего. А он еще добавил: «У меня ты будешь иметь больше».

С Иркой я советоваться не стал, потому что дура она, и к тому же Ашот ее на дух не переносил – это кретинка вздумала ему сказать, что он интересный мужчина, а живет с калекой, вот она и хочет его со своей подругой познакомить. После этого он мне сказал: «Для тебя двери нашего дома всегда открыты и стол накрыт, но ее, пожалуйста, больше никогда с собой не бери». С отцом советоваться бесполезно, потому что для него торговля – не мужское дело. Думал я, думал и согласился. Тяжко мне пришлось – я же в школе так себе учился, но Ашот ко мне старика-бухгалтера приставил, и тот меня день за днем натаскивал. Отец со мной, конечно, не разговаривал, мать между нами металась, пытаясь помирить, а Ирка потирала руки, ожидая, когда в них пиастры посыплются. Ну ладно, это вам неинтересно. А у Ашота была не жизнь, а каторга. Луиза ему сразу сказала, что ненавидит его, а он ей вежливо объяснил, что она ему тоже не нужна. Вот и жили они каждый в своей комнате, как в коммуналке. Да он там только ночевал, и то не всегда – у Любани спасался. А потом оказалось, что у Варданяна не может быть детей. И вот тогда я нашел тебя, Галя, и ты родила Ашоту сына. Родного! Собственного!

– Кто же с ним занимался? Ясно же, что не Луиза, – спросила я.

– Конечно, нет – она к нему и близко не подходила. Ашхен сказала, как отрезала: это не мой внук. Это она с годами уже не то чтобы подобрела, а смирилась – других-то не будет. Пришлось Варданяну согласиться на то, что Сережей Любаня занималась. Он в том же блоке, где квартира Ашота, однушку у хозяев выкупил за такие деньги, что они двухкомнатную себе купили. И Любаня поселилась там. Оформили ее кладовщицей, и стала она Сережке не няней, а матерью. Ну и по дому слегка прибиралась и готовила. А Луиза ее еще и шпыняла, что она все не так делает. Когда Сережа болел или у него зубки резались, Любаня его вообще к себе забирала, потому что Луиза детский крик не переносила и, чтобы его заглушить, садилась на пианино играть, хоть днем, хоть ночью. Да еще и Рузанна скучать не давала – часами с Луизой по телефону разговаривала и настраивала ее против семьи, а та потом срывалась на всех подряд.

– В общем, в доме была не жизнь, а кошмар, – вздохнул Сергей. – И только когда Луизу увозили в санаторий или в больницу, а со временем это происходило все чаще и чаще, в доме становилось тихо. А потом наступил тот радостный день, когда Рузанна навсегда исчезла из нашей жизни. Ваня, расскажи, ты лучше помнишь.

– Ну мне тогда восемь было, – начал Иван, – Мы с Сережкой уже в первом классе учились и уроки делали, когда вдруг незнакомая девушка заявилась, сказала, что она Рузанна и пришла к Луизе. Удивились мы, потому что к ней никто никогда не приходил. А та ее голос услышала, вышла, обрадовалась и к себе увела. Я подошел к двери, послушал, а они по-армянски говорят. А через некоторое время раздался звонок в дверь – это Варданян по дороге домой на обед решил к нам заехать. Поздоровался с мамой Любой, Сережку по голове погладил, мне кивнул и пошел к Луизе в комнату. И вдруг мы слышим его бешеный голос: «Я же запретил тебе с этой тварью общаться! Как ты посмела меня ослушаться? А ты, дрянь, как посмела сюда явиться?» А она ему в ответ: «Это квартира Луизы. Она меня пригласила в гости. Имеет право». Вот тут Варданян ей и сказал: «Если завтра утром ты еще будешь в Тарасове, то вечером тебя не будет в живых! А если ты когда-нибудь хоть тенью возле нашей семьи появишься, я тебя даже на дне морском найду. А теперь пошла вон! Иди вещи собирай!» И Рузанна убежала. Луиза начала на отца кричать: «Я тебя ненавижу! Ты мне жизнь сломал!» И тут он в ужасе ахнул: «Ты что, пила? Тебе же ни капли нельзя!» А она ему: «Я взрослая! Я имею право!» Варданян вышел от нее, багровый от ярости, с балкона крикнул водителю, чтобы тот к нам поднялся, а это здоровущий мужик был. В общем, схватил Луизу в охапку, и увезли они ее в больницу. И вернулась она только через полгода – кроткая, как овечка. Только надолго этого не хватило.

– Кузьмич, а как Варданян отнесся к тому, что в семье его дочери чужой мальчик появился? А Луиза? – спросила Полянская.

– Ашот в Ваньке себя в детстве увидел – такой же никому не нужный ребенок, только младше, – объяснил тот. – Мать Ивана умерла, когда ему пять лет было, и он с бабкой остался, а та через два года умерла. Прямая дорога в детдом. А Ашот не хотел, чтобы Сергей вырос единственным, избалованным ребенком, ему настоящий наследник нужен был, а не кисейная барышня. Вот он и решил, что старший брат Сережке не повредит.

– Точно! Это с первого дня началось, когда дядя Ашот меня в их квартиру привел, – подтвердил Иван. – Он сказал: «Ваня, ты старший брат Самвела. Если ты видишь, что он что-то делает не так, поправишь его. Если он тебя не слушается, накажи. Если сам наказать не можешь, скажи мне». Я ему на это, что никогда не ябедничал, а он мне: «Это совсем другое, это доклад младшего по званию своему командиру. Я очень много работаю для того, чтобы всем нам было что покушать и что надеть. Я не могу уделять семье столько внимания, сколько хотел бы, поэтому ты будешь моим старшим помощником». Ну конечно, я от гордости раздулся.

– Эх, и жизнь у меня после этого началась! – горестно сказал Сергей. – Утешало только одно – что за мои проделки ремня получали оба, причем поровну: я – за то, что сделал, а Ваня – за то, что не уследил за мной. А Луиза нас обоих в упор не видела. Она и из комнаты своей редко выходила. Ну по естественной надобности – само собой, а покушать ей мама Люба привозила на сервировочном столике к двери, стучала и говорила: «Луиза Ованесовна, я вам покушать принесла». Та открывала дверь, закатывала к себе столик, ела, а потом его с грязной посудой выкатывала назад в коридор.

– Бедная Любаня! – сказала я. – Сколько же она натерпелась!

– Да, ей тяжело было, но только до тех пор, пока был жив дед. Потом Луиза переехала к бабушке, а у нас появилась настоящая семья, – выразительно произнес Сергей. – А летом папа нас впервые повез на море в Анапу. Там была одна армянская семья, и у них совсем недалеко от моря был двухэтажный дом. Они жили на втором этаже, на первом был магазин, а в саду – летний домик, вот его-то папа на все лето и снял. Он привез нас туда в начале июня, прожил с нами две недели и улетел в Тарасов, а потом в середине августа прилетел за нами, мы опять прожили все вместе две недели и вернулись домой. А потом папа маму Любу на операцию положил по замене тазобедренного сустава на протез. Как же без нее в доме пусто и холодно стало! Когда ее оперировали, мы все трое под дверью сидели и ждали, чем закончится. Папа извелся весь. А когда вышли и сказали, что все нормально, только тут его и отпустило. Мама Люба по квартире сначала на костылях ходила, потом с палочкой, ну а потом уже нормально и похудела, потому что она же раньше мало двигалась. А тут она такая счастливая стала! Говорила: «Дети, вы не представляете себе, какое это счастье – просто ходить по земле!» Она даже похорошела. И тут оказалось, что папа у нас очень ревнивый!

– Но ведь ей было за пятьдесят, – удивилась я. – В этом возрасте ревновать уже как-то…

– Просто она для него была всегда самой красивой и самой лучшей на свете. И он очень боялся ее потерять, – сказал Кузьмич.

– Она очень тяжело уходила, – глухим севшим голосом сказал Иван. – Рак щитовидки, она в два месяца сгорела. Когда сказали, что сделать ничего нельзя, мы все дома около нее по очереди дежурили. В ту страшную ночь я возле нее сидел. Она последние дни не разговаривала, – его голос дрогнул, – только смотрела на нас и слегка улыбалась. А тут вдруг сказала: «Папу позови». Я бросился, растолкал дядю Ашота и Сережку, прибежали к ней. Дядя Ашот возле кровати на колени упал: «Любаня, ты как?» А она ему с трудом, с перерывами, но сказала: «Я тебя очень люблю. Я была так счастлива. Спасибо тебе за все». Видимо, она все дни до этого силы копила, чтобы это ему сказать. А тут сказала и ушла навсегда! – На глазах у Ивана появились слезы.

– Папа бросился к ней на грудь, обнял… Господи! Как он плакал! Навзрыд! Как ребенок! И все повторял: «Любаня! Мы же всю жизнь вместе! Как же я без тебя буду?» – продолжил срывающимся голосом Сергей. – Когда папе сказали, что надежды нет, он на центральной аллее Нового кладбища участок на два места купил для себя и для нее, а нам сказал, чтобы мы положили их рядом, в одной ограде. На памятнике у мамы Любы написано «Нам плохо без тебя, мама. Любим, помним, скорбим, муж, сыновья, внуки». Как будто она действительно была за папой замужем и родила нас с Ваней. А на папином – «Мы снова вместе, Любаня! Ну куда же я без тебя?» Папа очень тяжело переживал ее смерть и молился: «Господи! Знаю, что грешен. Любую смерть приму, только не рак». Плохо, конечно, так говорить, но бог его услышал и послал ему легкую смерть. Он не мучился, у него не было рака.

– Ты ошибаешься, Сережа, у Ашота был рак, – сказал Кузьмич. – У него всегда было слабое здоровье, а смерть Любани так его подкосила, что началось его ураганное развитие. Он приезжал ко мне в мае. Пошли мы с ним, как всегда, на берег, сели, и он сказал, что ему недолго осталось. Он это знал и был к этому готов. Он потому и жил в городе, чтобы вы ничего не заметили и не переживали за него. Я ему до этого не раз говорил, что тебе пора рассказать всю правду, чтобы не свалилась она тебе как снег на голову, а он все тянул, ждал, пока ты повзрослеешь, а ты с этим как-то не торопился. В наш с ним последний разговор он пообещал мне обязательно все тебе рассказать, а еще просил меня присматривать за тобой. Говорил: «Беспокоюсь я за Самвела. У него нашей с тобой жизненной закалки нет. Трудно ему будет. Помоги ему, чем сможешь». И я пообещал. На его похоронах и поминках никакого разговора у нас с тобой быть не могло. Вот я и решил потом с тобой поговорить. Звонил тебе несколько раз, чтобы узнать, как дела. А ты то недоступен, то у тебя совещание, то еще что-то. Я и через Нинку передавал тебе, чтобы ты мне позвонил, но без толку. Вот я и перестал звонить, решил, что ты сам со всем справляешься и я тебе не нужен. И только здесь уже, когда узнал, что у тебя проблемы с наследством Луизы, понял, что Ашот с тобой поговорить не успел.

– Прости нас, дядя Слава! – потупившись, промямлил Сергей.

И тут Надежду прорвало:

– Что-то неубедительно ты, паскуда, прощения просишь! Да если бы я не убедила Татьяну, что не верю в смерть Кузьмича! Если бы она не начала его искать и не нашла! Если бы он не сказал ей, что есть договоры, которые нужно найти! Где ты сейчас был бы? В глубокой заднице, где тебе самое место! – Галина вскинулась и тут же получила свою порцию добра: – А ты вообще сиди и молчи! Это не твоего мужа собственная дочь на смерть в дом престарелых отправила, потому что две неблагодарные скотины начисто забыли о том, чем ему обязаны! Они, блин, крутые! Они бабки стригут! Они «вне зоны»! У них совещания! Да когда эта сука Нинка вам сказала, что Славик от ковида умер, что же вы не поинтересовались, где его могилка? Что же вы, твари, не тряханули ее хорошенько и не заставили показать? Что же вы с цветочками туда не поехали? А вам было некогда! Использовали Кузьмича, как туалетную бумагу, и в унитаз спустили! А он вас спас! Как когда-то в армии спас Ашота! И, если бы не он, то ты, Галина, сейчас на рынке зеленью торговала бы, потому что Сергея на свете не было бы! А ты, Ванька, пятый срок мотал! Вы, твари, должны Славику в ноги кланяться! Только от вас этого не дождешься! Вы все деньгами привыкли мерить! Оплатили мы Кузьмичу лечение – и вроде как ничего не было! Мы не мразь распоследняя, а ангелы с крылышками! Поехали отсюда, Славик!

Надежда вскочила, взялась за ручки кресла-коляски и сняла ее с тормоза.

– Подождите! – крикнул Сергей, подошел к ним и опустился перед Кузьмичом на колени. – Прости меня, дядя Слава! Видимо, не зря папа за меня боялся, если у меня все как-то не так в жизни получается.

– А ты куда собрался со своими ребрами? – вдруг воскликнула Надя.

Я посмотрела в ту же сторону и увидела, что Иван спустил ноги с кровати и собирается встать.

– А я виноват даже больше Сережки, если как его старший брат не смог вовремя все понять и исправить. Чего же ему одному прощения просить? – объяснил он.

– Разрешаю просить с кровати, – смилостивилась Надя.

– Алло, гараж! – крикнула я. – Я на ваши внутрисемейные разборки смотреть не хочу! Давайте закончим о деле, а потом хоть деритесь! Ко мне вопросы есть? Спрашивайте, пока я здесь. – Все переглянулись, подумали и промолчали. – Сергей! Ты результатами удовлетворен?

– Да, Таня! То, что ты совершила – это подвиг, – ответил он, по-прежнему стоя на коленях.

– Работа у меня такая – подвиги совершать, – хмыкнула я. – По расходам отчитаюсь позже.

– Не надо! – воскликнул он. – Мне Клавдия Петровна рассказала, сколько всего ты потеряла из-за этого дела. Оставь себе, а гонорар, как я и обещал, будет двойной.

– Ну тогда у меня все! Пошли, Лада! – предложила я.

– Ты, как всегда, всех победила, Танюша! – вставая со стула, сказала она и обратилась к Сергею: – А ты, если тебя здесь не убьют, зайди потом ко мне – поговорить надо.

Мы вышли из палаты, пошли к лестнице, и я сказала:

– Ну, наверное, пора мне домой – посмотрю, что от родимой хаты осталось.

– Во-первых, у тебя там все в порядке, а во-вторых, пока не долечишься, даже не думай об этом, – серьезно сказала она.

– Да у меня уже ничего не болит, – возразила я, имея в виду травму от выстрела.

– У тебя предъязвенное состояние, что неудивительно при твоей нервотрепке и нерегулярном питании черт-те чем. Хочешь до язвы доработаться?

Я покачала головой и пошла к себе – язвы желудка я не хотела.

У себя в палате я разоблачилась, разогрела в микроволновке успевший остыть обед – за нашими разговорами его время давно прошло – и с удовольствием поела. Потом я в халате прилегла на кровать и от чувства величайшего облегчения, что я закончила дело – ну и на полный желудок, конечно, – сама не заметила, как задремала. Меня ненадолго разбудили – уколы, капельница, а потом я легла спать уже по-настоящему.

Проснулась я неожиданно от того, что рядом со мной какой-то мальчик негромко читал детский стишок: «Наша Таня громко плачет – уронила в речку мячик. Тише, Танечка, не плачь…»

Притворяясь по-прежнему спящей, я пыталась сориентироваться, где он, и, поняв, нанесла удар, но моя рука провалилась в пустоту, а вот запястье оказалось как в капкане, и мужской голос закончил: «Дядя Рамзес достанет твой мячик».

– Нет, когда-нибудь я тебя все-таки убью, – рассмеялась я, включила ночник и села на кровати. – Как ты сюда попал?

Сидевший на стуле в костюме медбрата Рамзес снял со спинки кровати мой халат, протянул мне и голосом основоположника ответил:

– Нет таких кьепостей, котоые не могли бы взять большевики, – и уже серьезно спросил: – Как Бин? Он в палате не один, с ним тот мужик из «Хаммера» и его женщина, вот я и решил не светиться.

– Это свои, – объяснила я. – Именно благодаря им Иван спасся. Его жестоко избивали, чтобы он сказал, где документы, а он молчал.

– Да знаю я, что с ним сделали, – с ненавистью сквозь зубы процедил Рамзес.

– Ты видел ту запись? – воскликнула я и встретила его недоуменный взгляд. – Ну да! Ты ее видеть не мог. Откуда же знаешь?

– Наши рассказали, потому что нас с Кулем там не было – мы тебя охраняли. Наши ту машину, на которой Бина увезли, отследили прямо до Хмелевской полиции и собрались там, чтобы темноты дождаться и прикинуть, как входить будут. Мороз людей по домам разогнал, из ментовки, судя по темным окнам, тоже практически все ушли. Только они собрались, а тут что-то в воздухе просвистело, и звон разбитого стекла раздался. Потом к запасному входу в ментовку «Газель» подъехала, и высыпали оттуда парни в черном и в масках. И вошли они туда, как горячий нож в масло. Не хуже, чем мы.

Наши вмешиваться не стали – поняли, что они нам как минимум не враги. Буян, он там за старшего был, по часам засекал – семь минут у тех ушло на все про все. Ничего не скажешь – профессионалы. Первый вышел, кого-то маленького на руках вынес и в автобус занес. Следом вышел тот мужик из «Хаммера» и его женщина – досталось им крепко: он еле шел, а она, сама никакая, его еще поддерживать пыталась. Ну а потом вывели Бина – на плечах двух мужиков повис, голова на грудь упала, а ноги по земле волочились.

Ну тут наши и нарисовались, а у тех стволы! Буян им сказал, что мы без оружия, просто хотим забрать своего друга, и на Бина показал. А мужик спросил, есть ли у нас надежная больница, куда мы его отвезем, потому что он очень плох. Тут наши зависли – никто же не ожидал, что Бина так покалечат. А куда везти? К Нельке? Украденного из ментовки человека с такими травмами? Так из приемного покоя тут же в ту же ментовку и сообщат. Единственный вариант – везти к Кино в Тепловку, но это далеко – вдруг не довезем. Мужик все понял и сказал, что у них такая больница есть и Бину там обязательно помогут, и убедительно попросил не ехать за ними. Буян к Бину подошел, присел, в глаза заглянул и спросил: «Бин, ты их знаешь?» – а тот прошептал: «Это свои». Ну тут наши отвалили, а те уехали. Кто Бина спас, я понял, но я хочу знать, кто его искалечил! Я хочу, чтобы они за это ответили!

– Михайлов, который приказал пытать Ивана, и те, кто это делал, уже мертвы. Или будут мертвы, и смерть их легкой не будет, поверь! – успокоила его я.

– А что это за запись такая? Как я понимаю, это не наша?

– Нет, другая. Там тоже сцены задержаний, но еще и исповедь Михайлова, который все свои прегрешения во всех подробностях изложил. А главное – эти люди, когда освобождали Ивана и остальных, снимали все, что было в камере пыток. Это жуткое зрелище, но его никто больше не увидит.

– Почему? – удивился Рамзес.

– Потому что это приведет к большому скандалу. Однозначно пинком под зад вышибут Гришина, начальника областного УВД, редкостного кретина в умственном отношении, сволочи по характеру и подкаблучника по сексуальной ориентации.

– Не любишь ты его, – заметил Рамзес.

– И это чувство глубоко взаимно, о чем мне было сказано открытым текстом. Но на него завязана куча бизнесменов, так что он эдакая священная корова. Под губернатором кресло может зашататься, а этого уже его московским покровителям не надо. В общем, большая политика!

– Неправильно формулируешь – это большое дерьмо, в котором вы плаваете баттерфляем! – мрачно бросил он.

– Ой, можно подумать, что у тебя в Америке лучше! – язвительно произнесла я.

– Ну все-таки! – с интонацией известного еврейского анекдота ответил он. – А как об этой записи вообще стало известно?

– А ее в воскресенье утром на своем рабочем компьютере генерал Ильин обнаружил, схватил Гришина, и приехали они к Клавдии Петровне за советом. И тут я раскрыла им глаза на то, с кем они связались…

– И с кем? – с интересом спросил он.

– Если мне придется в третий раз читать лекцию о том, что такое Силикатный поселок, я взвою!

– Не придется, – успокоил меня Рамзес. – Так те, кто с Иваном, оттуда? – спросил он, и я кивнула. – А тот маленький? Неужели эти твари ребенка пытали?

Пришлось объяснять, кто такой Михеич, что с ним сделали, что он в реанимации и будет чудом, если выживет, и из-за чего весь сыр-бор.

Рамзес меня внимательно выслушал, а потом сказал:

– Знаешь, Татьяна, у нас есть женщины-каскадеры, которых я искренне уважаю, но они рискуют жизнью за такие деньги, которые тебе и не снились. А ты ходишь по лезвию, рискуешь жизнью, наживаешь врагов среди сильных мира сего – зачем? Ради денег? Ради адреналина?

– Я просто больше ничего другого не умею делать, а жить хочется, не считая копейки, и, главное, быть самой себе хозяйкой, а не вытягиваться в струнку перед начальством, – объяснила я.

– Дай мне бумагу и ручку, – попросил он.

– В ящике возьми, – я кивнула на тумбочку.

Он достал, открыл блокнот, что-то там написал и протянул мне:

– Это мой электронный адрес. Если у тебя будут серьезные неприятности… Действительно серьезные, а не сломанный каблук, – подчеркнул он, – напиши мне с любого компьютера только одно слово «речка». Хоть по-русски, хоть латинскими буквами. Я буду знать, что это ты, и найду возможность связаться с тобой.

– Спасибо, Рамзес, но почему? – спросила я.

– Не хочу в следующий свой приезд увидеть твое имя на кладбищенском памятнике. Я на днях к своим уеду, потому что Рождество – семейный праздник, а жена у меня католичка, так что тут без вариантов. А мне придется из-за ковида до Гонолулу зигзагами добираться.

– А я думала, ты в Лос-Анджелесе живешь, – удивилась я.

– И там тоже, но когда эта зараза по миру расползаться начала, я своих на Гавайи отправил – у меня там бунгало на берегу. Выйдешь утром из него сразу на пляж, а перед тобой до самого горизонта океан волнами шуршит – красота!

– Ивану сказать, что ты заходил?

– Не надо, я с ним сам попозже свяжусь, – сказал он, поднялся и пошел к двери.

– Счастливого Рождества и Нового года, – пожелала ему я и спросила: – Слушай, а как тебя по-настоящему зовут?

– В честь деда Мишкой назвали, – уже около двери ответил он. – Бывай, подруга. Может, еще свидимся.

Он ушел, а я продолжала смотреть на закрывшуюся за ним дверь и с тоской думала: «Ну почему все стоˆящие мужики, которых я встречаю в жизни, уже женаты?»

С этими грустными мыслями я и уснула.

15 декабря, вторник… и потом

И потянулись больничные будни.

Я заходила в гости к Кузьмичу, который благодаря лечению и заботам Нади шел на поправку, пусть не так быстро, как хотелось бы им, но уверенно.

В среду к нему перевели Ивана, и Надя радостно скандалила уже с двумя мужчинами. У Эдика детальное обследование не выявило никаких серьезных травм, и он решил долечиваться дома, на Силикатном. Михеич, как говорили врачи, остался в живых не иначе как чудом. Он еще был в реанимации, но ему стало значительно лучше. Куда их тогда привезли из Хмелевки, Иван так и не понял, знал только, что это какая-то частная клиника, оборудованная по последнему слову медицинской техники. А перевезли их к Полянской потому, что лечились они там бесплатно, – видимо, Нестор решил: раз менты накосячили, пусть те, кто их поддерживает, сами и расплачиваются.

Галина выписалась еще во вторник утром, потому что Сергею предстояло разгрести кучу проблем, а Иван ему пока ничем помочь не мог, вот она и взяла это на себя.

Узнав об этом, я только хмыкнула – уж она-то наведет порядок в хозяйстве сына.

Все было спокойно, и тут вдруг в четверг утром, когда я после завтрака лежала под капельницей и смотрела телевизор, в программе новостей диктор сказал, что начальник Тарасовского УВД генерал-майор Гришин уволен с занимаемой должности и задержан. Министерство начало проверку деятельности нашего управления, поэтому руководство канала считает некорректным выпускать анонсированную ранее передачу до того, как будут известны ее результаты.

На несколько секунд я замерла, а потом выдернула иглу, вскочила с кровати, кое-как влезла в шлепанцы и, надевая на ходу халат, бросилась к Полянской.

Войти я не решилась, но распахнула дверь и обозначилась в проеме.

– Уже знаю – это еще вчера произошло, – спокойно сказала она. – А сегодня утром в Тарасове высадился десант с такой проверочной комиссией, что головы полетят у очень многих.

– Но почему? – воскликнула я.

– Ты ту запись помнишь? – спросила она, и я кивнула. – Она пришла в министерство с таки-и-ими комментариями… И вот результат.

– Но ее же видели только мы четверо. С теми, кто снимал и прислал Ильину, все вопросы утрясли… Неужели его компьютер взломали? Или сделали копию с диска? Что он говорит? Где он его держал?

– Держал в сейфе. Как видишь, не спасло, – медленно говорила она. – Ты себе представить не можешь, сколько было заплачено за назначение Гришина, а люди свои деньги даже вернуть не успели. О прибыли я и не говорю.

– А кто его двигал? Надеюсь, не вы? Не вам теперь претензии предъявлять будут?

– К счастью, не я – я как раз была против, но меня не послушали. А теперь пусть сами расхлебывают. Ты убедила меня, – улыбнулась она. – Я сдала полномочия и теперь просто предпринимательница, жена, мама и бабушка. Конечно, они все ко мне по-прежнему обращаться будут, а я, если сочту нужным, что-то посоветую, но нервы трепать себе я больше никому не позволю! Я в отставке!

– И слава богу! – с чувством сказала я. – Надя знает?

– И Дима тоже. Грозятся к моему возвращению домой закатить пир на весь мир, – рассмеялась она и вдруг воскликнула: – Почему у тебя по руке кровь течет?

– Да это я капельницу… – начала объяснять я, но она рявкнула:

– Брысь к себе, и медсестру позови! Лечится она, называется!

Я сбежала к себе и вызвала медсестру. Та, оглядев разор, ни слова сказать не решилась, а принесла новую капельницу и, сердито сопя, установила ее, а я сопела виновато.

Когда она ушла, я принялась размышлять, зачем Рамзес это сделал, а это мог быть только он, потому что был единственным, кроме посвященных, кто знал об этой записи – сама же ему сказала.

Чтобы защитить меня от Гришина? Ерунда! Он знает, что у меня за спиной Полянская и поэтому меня никто не тронет. Нет, тут что-то другое, но что? В том, что он с помощью Куликова мог проникнуть в кабинет Ильина, я не сомневалась, но там же сейф! Взломать компьютер Ильина? Но неужели в областном следственном управлении служба компьютерной безопасности мышей не ловит?

Как я ни билась над этой загадкой, так и не смогла ничего понять.

А в субботу меня наконец-то выписали, но выдали такой лист назначений, что я затосковала – неужели у меня со здоровьем все настолько плохо? Мне нашли какую-то кофту – не в своем же разрезанном мне было идти. Потом я надела свой простреленный пуховик, взяла свою простреленную сумку с лежащими в ней простреленными смартфоном и ноутбуком и спустилась на первый этаж. Там я забрала у секретарши Полянской свои деньги и вышла на свежий воздух, где меня возле крыльца ждала Галина в своем «Хаммере», но за рулем был не Эдик, а какой-то другой мужчина.

– Куда едем, Галина Васильевна? – спросил он, когда я села к ней на заднее сиденье.

– В «Галерею моды», – ответила она.

– Галя, мне там одеваться не по деньгам, – предупредила я. – Или мы едем на экскурсию? Но тогда я неподобающе одета.

– Таня, ты считаешь, что твой характер круче моего? – неожиданно спросила она, повернувшись и посмотрев мне в глаза.

– Нет, – вынуждена была признать я.

– Тогда зачем споришь? – спокойно поинтересовалась она, и я, увидев серьги в ее ушах, поспешила перевести разговор на другую тему:

– А я думала, бриллианты у тебя менты в Хмелевке отобрали.

– Когда я поняла, что будет, я сняла все украшения с себя, забрала все у Эдика, завернула в носовой платок и положила в саквояж Михеича: подальше положишь – поближе возьмешь, – усмехнулась она.

– Отважная ты женщина, – покачала головой я.

– Когда у тебя будут дети, ты такой же станешь, – усмехнулась она.

Я не стала ей говорить, что замужество и деторождение в мои жизненные планы не входят – не поймет, и спросила:

– Как здоровье Эдуарда? – Она недоуменно на меня посмотрела, и я пояснила: – Твоего мужа.

– Он не Эдуард, а Эдмон.

– Странное имя для России, – заметила я.

– А он из Прибалтики. Мать – латышка, отец – русский. Призвали его в армию, и служил он в ВДВ. Демобилизовался в восемьдесят девятом, вернулся домой, а там черт-те что творится. Родители развелись, он по документам русский, то есть оккупант, а значит, работы не найти. Помыкался он и пошел палубным матросом на какое-то корыто, но с заходом в иностранные порты. Вот он во Франции и отправился прямиком на вербовочный пункт Иностранного легиона. По всем статьям подошел и через пять лет получил французское гражданство, еще через десять – пенсию…

– Но пятнадцать лет там служат только на командных должностях, – возразила я.

– А разве я сказала, что он был рядовым? – вскинула брови она.

– Как же вы познакомились? – продолжала расспрашивать я.

– Мы с подругой были в круизе по Средиземному морю с заходом в Марсель, а Эдик там, выйдя на пенсию, поселился – он же на море вырос. Вот в кафе на набережной он, услышав русскую речь, к нам и подсел. Поболтали, обменялись телефонами, адресами. Потом созванивались, переписывались… Я ездила к нему, он – ко мне. Так и поженились, он получил российское гражданство… В общем, живем – не тужим.

Мне очень хотелось спросить у нее о судьбе ее дочери, но я не решилась, лучше у Сергея или Ивана поинтересуюсь.

– Галя, получилось так, что я немного в курсе твоих дел и хочу спросить: почему ты тогда деньгами родителям не помогла?

– Потому что знала, куда они пойдут, – в соседнюю деревню, где у отца баба была и детей от нее косой десяток. А матери и копейки бы не досталось, – с ненавистью произнесла она.

– А она о той второй семье знала?

– Конечно! Это же деревня, ничего не скроешь!

– И терпела? – невольно воскликнула я. – Гнала бы его к чертовой матери.

– Там менталитет другой: если мужик от бабы ушел, это не он сволочь, а она плохая жена. А как в доме без мужика? Вот мать и молчала, лебезила перед ним, чтобы не ушел. А он ее попрекал, что я у них одна получилась, но разве она виновата была, что у них резус-факторы разные? Мне это вранье так поперек горла встало, что я готова была куда угодно уехать, только от них подальше.

– Извини, я поняла, что эта тема тебе неприятна. Скажи, что с Луизой?

– То есть от неприятного совсем к кошмарному? – усмехнулась она. – Она сейчас в «Авиценне», в отдельной палате. Положение у нее безнадежное, ничего сделать нельзя – мозг умер. Она будет жить до тех пор, пока бьется сердце, и сколько это продлится, никто не знает. За ней будут ухаживать, внутривенно кормить, но… Это живой труп. Господи! Сколько Самвелу пришлось за эти дни вынести! Один разговор с отцом Мушегом чего стоил. Этот идиот уперся как баран. Его пришлось почти силой везти в «Авиценну», чтобы он своими глазами на Луизу посмотрел. А потом везти его к Ильину… Кстати, Самвел и документы у Ильина забрал, и расписки Мушегу показал! А тут Мушег прочитал протоколы допросов и другие документы и, как узнал, что Казарян жизнь самоубийством покончил, тут же заявил, что отпевать его не будет, хотя его мать приходила, и он ей это уже обещал, как и место на кладбище. К счастью, этот баран окончательно убедился, что Луиза жива, а на участке Варданянов чужую женщину похоронили, и согласился, что ее нужно перезахоронить. А она же ковидная! А хоронили-то летом! А сейчас земля как камень! Я даже не буду говорить, во сколько обошлось ее выкопать и перезахоронить на Новом кладбище, на дальнем участке. Ну и крест поставили с табличкой, кто там лежит – бедная женщина ведь не виновата, что с ее трупом так обошлись.

– Могилу землей засыпали?

– Да чтобы зараза не дай бог не распространилась, ее и заливали чем-то, и засыпали! А потом уже землей! – махнула рукой Галя и возмущенно спросила меня: – Вот ты скажи, почему такая несправедливость? Эти сволочи столько бед натворили, а потом раз – и они уже в аду! А у нас тут проблема на проблеме, и не знаем, когда все решим! Радует то, что их в полиэтиленовых мешках в общей могиле зароют и следа на земле от них не останется!

– Вообще-то у Сусанны дети есть, – заметила я.

– Хорошо! Тогда в Тарасове не останется! Уж об этом я позабочусь! – зло бросила она и отвернулась к окну.

Некоторое время мы ехали молча, а потом я осторожно спросила:

– Я так поняла, что ты везде с Самвелом ездила?

– А один он чего-нибудь добился бы? – резко повернулась ко мне она. – Нас с Ашотом жизнь наотмашь хлестала, оба нахлебались горячего до слез, цену каждой копейке знали! И что свободой, а то и жизнью рискуем, тоже знали! А Самвел не понимает, как за что-то нужно бороться! Он получил все готовое! Он сам ничего не заработал! Не создал! Ашот учил его управлять, а не зарабатывать! Так он и этому до конца научиться не смог! – яростно выговаривала она, и я отвела взгляд. – Да, знаю я, о чем ты сейчас подумала! Что я, вся такая умная, Самвела ругаю, а у самой дочь была…

– Была? – перебив ее, осторожно спросила я.

– Она умерла от передоза. Недавно, – сухо ответила она и отвернулась.

Естественно, я ничего не стала уточнять, и до самой «Галереи моды» мы ехали молча. Там первым из машины вышел водитель, который помог выйти нам, и мы вошли в магазин, а он вернулся в автомобиль.

В своем поношенном пуховике я чувствовала себя отвратительно. А Галя – сегодня она была в мутоновом полушубке, отороченном норкой, – спокойно шла чуть впереди меня, и всем своим видом эта маленькая женщина излучала такую силу и уверенность в себе, что я невольно успокоилась и даже стала смотреть по сторонам.

А посмотреть было на что, потому что при виде ее продавщицы становились необыкновенно милыми и услужливыми, а мужчины-охранники расправляли плечи, демонстрируя решимость бороться со всем злом мира.

Одним словом, по магазину шла Хозяйка!

По пути к эскалатору в проемах между окнами стояли в кадках какие-то деревья, и Галя провела пальцем по листку одного из них, а потом брезгливо его вытерла. И все! Никаких криков и скандалов! Но приветливо улыбавшийся нам и чуть поклонившийся мужчина в возрасте мигом изменился в лице, и я поняла, что уборщицы огребут за это по полной программе.

Мы стали подниматься на эскалаторе, и, поняв, что нашей целью является четвертый этаж, где продавались настоящие брендовые вещи по совершенно недоступной для меня цене, я затосковала.

– Таня! Это просто возмещение ущерба! Ты ради Самвела жизнью рисковала и пострадала сама. Поэтому давай без глупостей! Вот что у тебя бесповоротно испорчено, то ты себе и выберешь! Это будет справедливо!

С этим невозможно было спорить, и я сдалась. В результате я выбрала себе джемпер, пуховик и сумку. Оттуда мы поехали и купили мне новые ноутбук и смартфон, причем за все платила картой она. Затем она повезла меня к моему дому и почему-то пошла вместе со мной, причем у нее в руках был сверток.

– Галя, извини, я не приглашаю тебя в гости, потому что сама не знаю, что у меня в квартире. Там был обыск и…

– Я все знаю, – перебила она меня. – Просто сейчас приедут мастера, чтобы произвести замер, и тебе очень быстро сделают и установят новую дверь. Да и продукты должны привезти.

И вот я не без опаски вхожу в свою квартиру, в которой больше недели не была. Все было чисто и в порядке, но это был не мой порядок – свой мне предстояло еще навести. Разбитой мебели, к счастью, не оказалось, вся техника была на месте, ну и на том спасибо.

– А это тебе от меня, – сказала Галя, кладя в кресло сверток. – Если бы не ты, я до конца жизни на своего сына издалека смотрела бы. А в этом тебе за рулем будет удобнее ездить.

Я развернула сверток – это была та самая невероятной красоты черная куртка из тисненой кожи, которую я рассматривала в магазине, но даже не рискнула взять в руки, потому что стоила она явно как чугунный мост.

Растерянная, я повернулась к ней, а она сказала:

– Ничего не сравнится со счастьем матери, обретшей наконец своего сына. Так что носи и ни о чем не думай.

Тут приехали мастера, все замерили, я выбрала новые замки, и они уехали. Почти тут же привезли продукты, и я озадаченно уставилась на два огромных пакета, а Галя расплатилась картой, и доставщик ушел.

– Что это? – спросила я.

– То, что тебе можно есть. Или ты думаешь, мне не сказали, что у тебя с желудком проблема? – объяснила она, кладя карту на стол. – Здесь еще много осталось, а пин-код три-три-четыре-четыре. Отдыхай!

Она собралась уходить, и я расстроенно сказала:

– Я тебя даже кофе не напоила.

– Я думаю, что мы не в последний раз видимся – еще успеешь.

Она ушла, я начала разбирать продукты и только вздыхала – все диетическое. Но ругать было некого – сама виновата. Потом я попыталась придать своей квартире прежний вид – получилось не очень.

Чтобы поднять настроение, я стала рассматривать свои обновки, и чем дольше я на них смотрела, тем больше они мне нравились. Счастливая и довольная, что наконец-то дома, я села в кресло и решила бросить кости, чтобы узнать, что меня ждет.

Но на привычном месте – в маленькой вазочке на журнальном столике – их оказалось только две. Гадать, куда делась третья, было бесполезно: ее могли выкинуть с мусором после того, как пропылесосили квартиру, она могла куда-то закатиться, ее могли просто взять с собой как сувенир те гады, что меня здесь поджидали.

Настроение сразу испортилось, зато появилось занятие – искать в интернете, где можно купить новый комплект костей.

И моя жизнь вернулась в привычное русло, словно и не было в ней этой сумасшедшей недели.

Устроенная министерством чистка рядов, к счастью, не коснулась Кирьянова, и постепенно я начала забывать эту трагическую историю. И вдруг раздался этот звонок Ивана!

Конечно же, в шесть часов вечера я ждала его внизу. Забравшись рядом с ним на переднее сиденье, я потребовала:

– Хвались новостями!

– Ты так говоришь, словно мы год не виделись, – усмехнулся он.

– Но ведь многое изменилось? Как я поняла, Галя строит в компании сына всех подряд по стойке «смирно»…

– В том числе и его – он теперь без ее совета ничего не делает. Тут к нам обратились те гады, что Акопа нам подсунули, насчет пролонгации договора. Сережка хотел с ними по душам поговорить, а Галя сказала: «Нет! Никаких выяснений отношений! Просто ответишь им, что считаешь это нецелесообразным, и все. А вот с тем, кто придет за них просить, мы и поговорим». Он так и поступил. И тут к нему Мигран пришел: «Как же, мол, так? Мы с ними много лет? Проверенные партнеры!» Вот тут Галя за него и взялась! Она его так морально измордовала, что он с инфарктом в больницу попал. Она обвинила его в том, что это он врага в наш дом впустил, что он, пусть и косвенно, виноват в том, что случилось с Луизой. И вообще будет проведен внешний аудит деятельности компании. Вот тут-то он и рухнул!

– И аудит действительно провели?

– Да, и результаты оказались такие, что Галя за голову схватилась – за полтора года из компании столько денег утекло, что она в ужас пришла. Понимаешь, диплом у дяди Ашота был купленный – когда ему учиться было? Но он свое дело отлично знал, он был не теоретик, а практик! Его обмануть было невозможно!

– Но вы-то с Сергеем оба институт окончили, а потом вас еще и Ашот учил, как вы так лопухнулись? – возмутилась я.

– Таня! Дядя Ашот был маленький, худенький, но внутри у него был титановый стержень, он всех в ежовых рукавицах держал и прощать не умел! Он говорил: «Если ты простил одного предателя, на его место десять придут, потому что будут знать, что им ничего не будет». При нем Саркис даже не подумал бы о том, что можно ключи подделать и в его квартире с бабой встречаться. А Сережка домашний, он не боец!

– А ты-то чего молчал? – возмутилась я.

– Когда мы вдвоем, я ему говорю, что и как нужно сделать, и он соглашается, что так будет правильно. А потом его начинают уговаривать, вспоминать, как с дядей Ашотом работали, и он все делает так, как они ему говорят. А если я начну его на людях нагибать, его авторитет вообще ниже уровня канализации упадет. А я для них не авторитет! Я говорю, пишу и читаю по-армянски, но я чужой! Ничего-о-о! Теперь они сто раз пожалеют о том, что сделали!

– Галя вышла на тропу войны?

– Когда все выяснилось, она собрала руководителей подразделений, положила перед каждым листок бумаги и спокойно сказала: «На листке указана сумма, украденная вами у компании. Пятьдесят процентов от нее должны вернуться на счет компании к тридцать первому января, остальные – в течение февраля. Крайний срок – двадцать восьмое число. Если это не будет сделано, последуют санкции». После этого поднялся дикий крик: «Женщина! Кто ты такая? Самвел! Что за дела? Да мы с твоим отцом!..» Галя терпеть не стала, взяла графин с водой и так шарахнула его об пол, что все мигом заткнулись, а она все так же спокойно продолжила: «Я была давним, верным, преданным другом Ашота Арамовича. А сейчас я такой же друг для его сына. И я не позволю его обманывать и обворовывать. Берите деньги где хотите: продавайте квартиры, дачи, машины, берите кредиты… Мне все равно! Но деньги вы вернете! И не надейтесь, что сможете уехать из города – я вам этого не позволю! И забудьте обращение «Самвел»! Он для вас – парон! Раз и навсегда!». Опять поднялся крик: «Мы увольняемся!». А Галя удивленно: «Конечно! По-другому и быть не может! Только уволены будете по статье! За недоверие! И только после того, как расплатитесь! А вот потом вам в городе лучше не оставаться – не будет вам здесь ни работы, ни жизни!» И тут вступил Сережка: «Многих из вас я знал с детства. Я вас уважал! Я вам верил – вы же работали с моим папой! А вы меня предали! А папа меня учил, что предателей прощать нельзя! Поэтому вы все сделаете так, как сказала Галя, а не то последствия будут тяжкими! У меня все! Можете идти!»

– Неужели в нем проснулся характер? Тряпкой-то ему быть не в кого, – заметила я, и Иван пожал плечами – посмотрим, мол. – И что? Никто не попытался сбежать?

– Многие пытались, только на вокзале или в аэропорту вдруг оказывалось, что у них нет ни билетов, ни паспортов.

– Да уж! Галя жестко за них взялась. Оно и понятно – у нее же теперь только сын остался. Кстати, она сказала, что Лариса от передоза умерла, это так?

– Не знаю и знать не хочу, – резко ответил он. – Эта мразь сдохла, туда ей и дорога.

– А что с той женщиной, что должна была приглядывать за Луизой? Я даже думать боюсь, что с ней стало.

– И с ней Галя разбиралась. Ее чуть не волоком оттащили в машину, отвезли в «Авиценну», привели в палату к Луизе и показали, что она натворила. И Галя потребовала, чтобы она вернула нам те деньги, которые мы ей полтора года после смерти дяди Ашота платили – до этого-то она честно работала. Так эта гадина не придумала ничего умнее, чем к Мелконяну пойти – это председатель армянского землячества – и на нас пожаловаться. А он к Сергею пришел выговор ему сделать, что он бедную женщину притесняет, но нарвался на Галю, которая так радушно пригласила его поехать и на Луизу посмотреть, что он как молоденький от нее убежал. А эта баба теперь квартиру и дачу продает, чтобы с нами рассчитаться. Но не хватит, придется ей еще и кредит брать.

– Ох, рассорит Галя Сергея со всеми его земляками, – покачала головой я.

– Ничего! Проглотят! Дядя Ашот всегда и церкви помогал, и землячеству. И Сергею велел так же делать, так что они в нем заинтересованы больше, чем он в них.

– Все! Хватит о грустном – праздник все-таки! Скажи, как там Рамзес? Он к тебе заходил или звонил?

– Нет, к сожалению, – покачал головой Иван. – Мы с ним после Анисовки не виделись. Мне сказали только, что он уехал, а что?

И тут у меня в голове все само собой сложилось, и я чуть не застонала от осознания собственной тупости! Откуда Рамзес узнал, что Иван в клинике Полянской? Почему он не вошел в палату к Ивану – он же был в медицинском костюме, его могли принять за врача или медбрата? Даже если нет, то он всего лишь армейский друг Ивана, который пробрался тайком, чтобы узнать, как тот себя чувствует. Он не хотел светиться, но перед кем? Перед Галей и Эдиком, которых называл людьми из «Хаммера»? Но он уже понял, что они играли на нашей стороне. Получается, что перед Иваном, чтобы тот не узнал о том, что Рамзес знает Галю и Эдика, которые могли неосторожным возгласом типа «Привет, а ты что тут делаешь?» выдать его знакомство с ними. И, в отличие от всех остальных, он знал, что представляет собой Силикатный. В этой истории пострадали пятеро. За кого он мог мстить? Я осталась жива, остальные – тоже, только Михеич, о котором я сказала, что будет чудом, если он останется в живых.

А что я знаю о Михеиче, кроме того, что он вор в законе на покое? Только то, что мне о нем рассказал Венчик: он когда-то был слесарь-чародей, способный изготовить любой инструмент. Его по пьяни взяли «на слабо», и он поспорил, что сможет открыть любой сейф. Потом ему пришлось это сделать раз, два… Потом его взяли, и он сел. А ведь он был женат. Точно! Венчик говорил, что, когда он в первый раз сел, то сам подал на развод и сказал жене, чтобы она его не ждала, а выходила замуж, если встретит хорошего человека. И, если ее новый муж захочет усыновить ребенка, он возражать не будет, потому что не хочет ломать жизнь сыну! Сыну! Теперь бы узнать настоящую фамилию Михеича! Придется звонить Кирьянову.

– Таня, ты спишь? – раздался вдруг голос Ивана.

– Рамзеса вспоминаю, – вздохнула я.

– Если ты в него влюбилась, то зря – он женат и у него дочка с сыном, которых он никогда не оставит.

– Чур меня, чур! Я замуж не собираюсь! – возмутилась я. – Просто понравился человек. Слушай, а почему он родителей к себе не заберет?

– Мать бы он забрал, но она не поедет – у нее здесь муж, то есть отчим Рамзеса, дочери, внуки… А у него с отчимом с детства отношения напряженные. Он потому и не колебался ни секунды, когда его в Штаты на работу пригласили.

– А его родной отец? С ним он отношения поддерживает?

– Не знаю, он не любит об этом говорить. Нет, Татьяна, ты точно в него влюбилась!

– Да ну тебя! Слушай, притормози у супермаркета – я попить куплю.

– Возьми в бардачке, – предложил он.

– Мне «Ессентуки» нужны, – объяснила я, что было чистой правдой – мне действительно нужно было их пить. – А то ведь налопаюсь сегодня чего не надо.

Иван остановил машину, я выскочила и почти побежала в магазин – меня подгоняло любопытство.

Схватив большую бутылку минералки, я встала в кассу и тут же набрала Кирьянова. Начала, я как положено, с поздравлений, а потом спросила, как настоящее имя Михеича.

– Знаешь, – злым голосом произнес Володя, – эта кличка всему управлению уже в кошмарах снится. Валерий Михайлович Рамзаев его зовут, а что?

– Просто память проверяю – нет ли уже слабоумия, – отшутилась я.

Вот все и срослось! Рамзес поддерживает отношения с отцом, бывает на Силикатном, и его там знают. Там ему сказали, где Михеич и остальные, и когда он узнал, в каком отец состоянии, попросил их отдать запись, о которой узнал от меня. И ему ее отдали, потому что месть за отца – это святое.

– Вы будете платить или нет? – прервал мои размышления усталый голос кассирши.

Я расплатилась и вернулась в машину. Теперь, когда я все для себя прояснила и праздник не омрачало уже ничто, я спросила, какова программа вечера.

– У нас с Сергеем очень большой участок – это бывший пионерский лагерь «Березка», его дядя Ашот еще в начале девяностых за бесценок приобрел, – начал Иван. – Вся территория огорожена забором из железобетонных плит. Сначала построили один дом, и мы все в нем жили, потом второй. В общем, так! Как заедем в ворота, справа – дом Сергея, мой – слева. А между ними бывшая столовая, которую немного перестроили, усовершенствовали, и теперь мы все там собираемся на праздники. А перед ней растет ель – ее уже большую где-то выкопали и у нас посадили, дядя Ашот все переживал, что может не прижиться. Ничего, прижилась и даже еще больше стала. Есть еще гараж, домик охраны, ну и прочие службы. Теперь напрягись – это будет сложно. Жену Сергея зовут Лиана. По отцу она армянка, а по матери грузинка. Он ее из Армении привез. У них трое детей. По старшинству: Любаня, так в документах и написано, Лейла, можно просто Лиля, и сын Ашот. Мою жену зовут Олеся. Она из Белоруссии, мы с ней в институте вместе учились. У нас тоже трое детей. Перечисляю по старшинству: Ашот, Сергей и Любаша.

– Караул! – в ужасе воскликнула я. – Вы сами-то их как различаете?

– Очень просто: все светленькие – наши с Олесей, черненькие – Сергея и Лианы.

– И зоопарк еще, наверное, есть? – практически уверенная в ответе, спросила я.

– Само собой! Как же детям без зверюшек? Имеются коты Вася и Бася. Он кастрирован, она стерилизована, так что любовь у них исключительно платоническая. Заводили по кошке в каждую семью, но они живут как и где хотят: то у них, то у нас. А еще алабаи, потому что без сторожевых собак нельзя.

– А что, были случаи?

– Да! Поначалу! Но после того как лиходеи несколько раз до утра на деревьях просидели, а потом их, скрюченных, отвезли в полицию, охотники до чужого добра перевелись. А теперь Сергей собирается еще и кавказцев взять, так что будет совсем спокойно.

– Это он у Полянских насмотрелся на этих белых медведей, – покивала я. – От одного их вида ноги отнимаются.

За этой болтовней мы добрались до цели и въехали во двор. Я вылезла из машины и тут же встретилась взглядом с огромной псиной, размером даже больше, чем кавказцы Полянских. И почти тут же появился еще один, даже более крупный.

– Их сегодня кормили? – стараясь не шевелить губами, спросила я.

– Стой спокойно! Сейчас они тебя обнюхают и будут знать, что ты своя, – объяснил Иван и скомандовал собакам: – Знакомьтесь!

О том, что я чувствовала, когда меня обнюхивали два этих чудовища, я не забуду до конца своих дней. Но вот они потеряли ко мне интерес и ушли, а меня повели знакомиться с обитателями домов.

Около бывшей столовой в мангале прогорали дрова – явно ожидался шашлык. А в помещении жарко горел камин, вокруг длинного стола суетились две красавицы, темненькая и светленькая – тут и гадать не пришлось, кто из них есть кто, и я предложила им свою помощь. Но меня отправили погулять по саду, добавив, что если замерзнут ноги, то есть валенки, а их действительно несколько пар стояло около стены.

Я вышла, полюбовалась наряженной, сверкавшей игрушками и лампочками гирлянд елью и пошла на голоса – оказалось, что это дети и Надя с Кузьмичом лепили снежную бабу, причем она активно участвовала, а он руководил процессом из коляски. Я решила вспомнить детство и принялась им помогать.

Тут раздался звук автомобильного мотора и появился «Хаммер», который развернулся и подъехал к столовой багажником. Дети тут же забыли про снеговика и бросились к машине с непонятным мне криком «Ба-а-ах!».

Открыв багажник, Эдик с Иваном принялись перетаскивать в столовую какие-то коробки и кастрюли. Соскользнувшая на снег Галя была в невесомом, но способном согреть в любой мороз лыжном костюме, кокетливой вязаной шапочке с забавным помпоном, а на ногах у нее было что-то войлочное с непонятным орнаментом. Она открыла заднюю дверь, и из машины лениво сползло что-то огромное, бело-рыжее и мохнатое – это был сенбернар.

«Ну да! Там сенбернар Бетховен, здесь – Бах!» – подумала я и поняла, о какой собаке говорила Валентина.

Засидевшийся в машине пес – а ехать им пришлось намного дольше, чем нам с Иваном, – отряхнулся, увидел бегущих к нему детей и бросился нарезать круги по территории, а они с криками бежали за ним. Бах подбежал «поздороваться» с Кузьмичом и опрокинул его коляску в снег, кинувшуюся ему на помощь Надю воздушным потоком снесло в сторону, бросился познакомиться со снеговиком, и тот не вынес радости встречи, развалившись на составляющие, а пес рванул дальше.

– Галя! Уйми своего бандита! – кричала Надя, выбираясь из сугроба.

– Чего кричишь? Ты же не на ежа села, а в снег, – парировала та.

«Да уж! – думала я, спеша на помощь Кузьмичу. – Можно вытащить девушку из деревни, но деревню из девушки вытащить невозможно».

Ругающаяся, но исключительно приличными словами Надя выбралась из сугроба, и мы в четыре руки вернули Кузьмичу вертикальное положение, а он только счастливо смеялся. Взрослые и серьезные алабаи тоже не смогли удержаться и присоединились к этой игре. Дети разлетались, как кегли, но тут же поднимались и со смехом бросались в погоню. Галя, несмотря на возраст, присоединилась к ним и вопила не тише их. Собаки играли, пытаясь повалить друг друга в снег, отбегали друг от друга, бегали друг за другом… Я уже начала присматривать себе дерево, на которое смогу забраться, чтобы меня не затянул этот водоворот. Наконец, собаки устали и все вместе побежали к столовой, откуда вкусно пахло шашлыком. Дети потянулись за ними, пошли и мы.

Стол был уже накрыт и ломился – чего там только не было! Самвел сидел с одного торца стола, Иван – с другого, а мы разместились по обе стороны. Но никто ни до чего не дотронулся, пока Самвел не сказал:

– Кушайте, гости дорогие.

Аппетит мы все себе нагуляли зверский, так что набросились на закуски. Я мигом забыла, что мне можно, а что нельзя, и лопала все подряд.

Когда первый голод был утолен и мы уже не метали, а аккуратно ели, как воспитанные люди, Самвел поднялся со своего места и достал из шкафа обычную бутылку без этикетки. С ней в руке он пошел вдоль стола, наливая в бокал взрослым совсем по чуть-чуть, буквально на пару глотков. Он даже не разлил все вино, а закупорил бутылку и вернул ее на место. А Иван в это время наливал в бокальчики детей виноградный сок. Но вот они вернулись на место, Иван сел, а Самвел остался стоять, поднял свой бокал, посмотрел на свет алое вино и торжественно начал:

– Это вино ставил мой папа. К сожалению, его осталось мало, поэтому мы пьем его только в особо торжественных случаях, таких как сейчас. Сегодня мы провожаем старый год, который принес нам много горя и разочарований. Мы столкнулись с предательством близких людей, тех, кому верили, а это намного больнее и страшнее, чем козни явных недругов. Но в этом году у нас было и много хорошего. Мы разоблачили и победили давних врагов и приобрели новых верных друзей. Наша семья стала больше, а значит, сильнее. Это то, о чем всегда мечтали папа и мама Люба – о большой, дружной семье. К сожалению, они сегодня не сидят с нами за этим столом, но этот дом, который построил папа, который с любовью и заботой о нас обустраивала мама Люба, хранит память о них. Они на небе, они оттуда смотрят на нас, радуются нашим успехам и огорчаются от наших неудач. Давайте же жить так, чтобы они, глядя на нас, только радовались.

Первым с места поднялся Иван, а следом за ним все остальные, даже дети, которые, пока говорил Сергей, не произнесли ни звука, а внимательно его слушали – вот это воспитание!

Мы все выпили. Вино было изумительным: легким и очень приятным. И было обидно, что его так мало.

В ожидании шашлыка дети стали потихоньку допытываться у Гали, какой будет торт, она только загадочно улыбалась, пока Эдик, не выдержав, не сказал:

– Это будут пирожные. Много разных. На все вкусы.

Дети радостно зашушукались, а она с притворным недовольством сказала:

– Ну вот! Сюрприз испортил! А за это будешь играть и петь.

– Да что же за судьба у меня такая, – горестно вздохнул он. – Все отдыхают, а я работаю.

Он встал, взял лежавшую на стульях у стены гитару, причем из очень недешевых, сел на место, тронул ее струны, запел, и по комнате поплыла знакомая многим поколениям песня Сальваторе Адамо – хит на все времена:

Tombe la neige.

Tu ne viendras pas ce soir

Tombe la neige.

Et mon coeur s’habille de noir.

А снег действительно падал. Я смотрела через окно на ель, на то, как в свете ее гирлянд медленно танцуют снежинки, и думала о маленьком, худощавом человеке, которого судьба беспощадно терзала с самого детства, но он все-таки сумел переломить ее и стать счастливым. И сделал счастливыми тех, кто был ему дорог. Это благодаря ему сегодня вокруг стола сидели армяне, грузины, украинцы, белорусы, латыши, русские. Это он собрал нас всех вместе, перемешал нашу кровь, и теперь в жилах каждого из нас она была одинаковая. Это была Родная Кровь!

Content

Марина Сергеевна Серова
Неродная кровь

4 декабря, пятница

5 декабря, суббота

6 декабря, воскресенье

7 декабря, понедельник

8 декабря, вторник

9 декабря, среда

10 декабря, четверг

11–13 декабря, пятница – воскресенье

14 декабря, понедельник

15 декабря, вторник… и потом