Алексей Егоров

Третий сын

1

На лесной поляне стоял развесистый дуб, к его необъятному стволу был крепко привязан мужчина. Умелые ловчие полностью обездвижили пленника, даже голову его втиснули между двух толстых веток. Вокруг дерева толпились темные фигуры в маскировочных плащах. Ладони их были серыми, большинство кетменов отличалось именно таким цветом кожи. Ночные охотники считались особенными даже среди сородичей. Приверженцы древних традиций, они беспощадно расправлялись с незваными гостями, тем более — с жрецами-Музами, которые извратили их прекрасное учение. Но в этот раз нашлись те, кто усомнился: слишком уж странная добыча им попалась. Вожак решил допросить выродка, и свора подчинилась. Впрочем, ненадолго. С каждым ответом пленника недовольные голоса крепли:

— Нужно его убить!

— А если он говорит правду?

— Какую правду? На тело его посмотри! Это не Муз!

— Я не сказал, что я Муз, охотник. — Черноволосый мужчина с мраморно-белой кожей выглядел невозмутимо. — Я — третий сын.

Жизнь несправедлива, Моро понял это с раннего детства. Но именно с ним судьба была особенно жестока, потому что щедро одарила всем. Его кожа имела идеальный оттенок, в истиннородстве Моро не сомневался никто. Дом Илл Гесмо был богатым и знатным: он вел начало от первых ханов Либау, что не смешивали кровь даже с элтеберами. Мальчик уродился здоровым и крепким — его ожидало прекрасное будущее, если бы Моро не появился на свет третьим. В Кетмении имел значение не только цвет кожи, но и очередность рождения. Каждый третий ребенок принадлежал Музерату.

Родиться третьим — еще не приговор. Такого кетмена могли не принять в храм. Тогда он оставался в родной семье с положенным именем и титулом. Однако если Музы его признавали, участь избранника была предрешена. Ни пол, ни возраст, ни происхождение, ни былые заслуги или злодеяния значения не имели. Впереди его ждали храмовые застенки и вечное служение своему милостивому богу.

Каждый избранник воспринимал подобную участь по-своему. Детям было проще, без опыта и воспоминаний легко вступать в новую жизнь. Старики тоже не особо страдали, они считали волю творца вознаграждением за праведность. Провести закат жизни в тишине и покое — что может быть прекраснее? Моро повезло меньше, Музы позвали его в самом расцвете. Как и все кетмены, Илл Гесмо знали о риске, поэтому третий сын не претендовал на будущее братьев и сестер. Однако до восемнадцати лет он был совершенно свободен. Свободен жить, учиться, мечтать. Свободен любить! Его избранница, Овиэн Кри Варто, была дочерью элтебера, чем сразу же отсекала Моро от родового древа — их потомки не могли претендовать на ханство. Влюбленного юношу это лишь радовало, он никогда не мечтал носить титул тэгина.

Впрочем, как и приставку «Муз» к своему имени.

К счастью, Моро не успел создать семью. Овиэн осталась свободна, решение храмовников не сломало ей жизнь. Постепенно она оправится от потери, найдет нового жениха. Возможно и нелюбимого, но уж точно не третьего в роду. Этот мужчина будет принадлежать только ей, его не придется делить с Музерату.

Подобные мысли истязали больнее всего, потому что Моро в Музерату не верил. Он добросовестно исполнял положенные обряды — сын хана должен быть примером для своих подданных! Но ни очередность рождения, ни высокое положение не наполнили его душу чем-то возвышенным, волнующим, тайным. О чем так трепетно шептались Музы, ради чего они покрывали свои тела татуировками, с головы до пят. Моро сказал об этом прямо, но ему не поверили. Третий сын так не может. Не должен.

— Убей его, Реано! Он принесет нам беду!

— Повтори, зачем ты здесь?

— Я следовал в порт Кельво, чтобы отплыть в Узерхау, — без утайки пояснил белый.

— Зачем?

— За свободой.

Реано во всем отличался от собеседника. Его кожа была насыщенно-серой, как туча перед грозой. Сейчас он владел положением и вершил судьбу. Но главное, Реано отчетливо знал, зачем живет, для чего создан. Единственное, чего он не знал — как поступить с пленником.

— Узерхау — ледяная темница, — возразил Реано. — В темнице свободы не ищут.

— Моя заключена там.

Годом раньше Музы ему не поверили. Не поверили в искренность. Третий сын не смел противиться! Но Моро посмел. Он лишился всего и больше не чувствовал страха. Сопротивлялся. Возражал. Тогда Музы уступили. Моро не верил, что такое возможно — он противился намеренно, нарочно искал самый быстрый конец. И никак не ожидал, что победит. Победа имела свою цену: ему предложили сделку. Моро согласился сразу, несмотря на условия. Это был первый шаг к желанной свободе.

— Там нет ничего, кроме льда, дыма и мук, — заметил Реано.

— И нашего бога.

— Ты очередной сумасшедший, который решил его освободить?

— Нет, — покачал головой Моро, — но он может освободить меня.

— Если только разверзнет недра и сразит нас своим дыханием! — рассмеялся Реано. Остальные охотники его поддержали: Музов, даже чистокожих, не любил никто. — Но эти путы вязал я — Музерату придется потрудится!

— Меня удерживают не эти веревки, охотник, — грустно усмехнулся Моро. — Я — третий сын, мои путы гораздо надежнее. Но старший Муз убеждал, что их можно разорвать. Я вынужден ему верить, иначе лучше не жить.

— Лучше или нет, сейчас решаешь не ты, — нахмурился Реано. — Вокруг этого дерева два десятка охотников, и только я еще сомневаюсь. Смекаешь?

— Я знаю, что вы ненавидите храм. Что считаете Музов отродьями. Я тоже их ненавижу. Ненавижу по праву рождения, хотя и не должен. Мы можем помочь друг другу.

— Помочь? — Реано не верил своим ушам. — Сейчас мы решаем твою судьбу, истиннородный! И я все больше доверяю чутью своры.

— Убей меня и не добьешься ничего. Даже удовольствия не получишь, я не стану просить пощады. Для меня это просто один из выходов, причем не самый дурной.

— Или?

— Идите со мной, и мы добьемся большего. Накажем Музов. Вернем вашего бога.

— Наш бог всегда с нами, белокожий.

— Только в ваших молитвах. А я покажу, как он выглядит.

2

Земля Узерхау состояла изо льда, камня и дыма. Во всяком случае, снаружи. Кетменские легенды рассказывали о живописном крае, который еще в древности поглотил вечный холод. Плодородная почва укрылась ледяным панцирем, его толщина оказалась непреодолимой. Лед здесь был повсюду. Только на юге, у самого побережья, ветра и приливы обнажили узкую полосу камня. Город Мизерато тоже был каменным, мрачным и одиноким. Большая его часть скрывалась под землей, в бездонных шахтах — на поверхности возвышались лишь крепостные башни. Все пространство за их стенами занимали склады с провизией, ее подвозили морем. Ниже располагались гигантские угольные хранилища. Углем питались бесчисленные подземные печи, трубы которых выходили наверх черными клиньями. Печи горели беспрерывно: когда одна разрушалась, разжигали новую — и так все дальше и дальше, глубже и глубже. Стены и башни Мизерато устилал непроглядный черный полог, к его удушью невозможно было привыкнуть. От копоти чернел сам ледник, будто опаленный муками бесправных тружеников. Жизнь любого каула — преступника и раба — была короткой, но в шахтах Узерхау она исчислялась месяцами. Самые крепкие могли продержаться несколько лет, пока окончательно не теряли разум. Впрочем, разум здесь можно было утратить не только в шахтах.

Когда мизериты его окружили, Моро решил покончить с собой. Он был уверен в собственном мужестве, но прогадал — в последний момент рука дрогнула. Ночных охотников рядом уже не было, их пленили или перебили. Моро и сам мечтал о легком конце, но все-таки струсил. Поэтому вновь попал в плен: дважды за месяц, второй раз в жизни.

На этот раз путы были удобнее, а дознаватель — красивее. Кетменка тоже принадлежала к истиннородным. Идеальную белизну ее кожи расчертили ритуальные узоры, черные линии ярко выделялись на бледном холсте. Моро знал, что они покрывают все тело, но кетменка была в непроницаемом плаще — на виду остались только лицо и ладони. Угольные волосы, роскошные от природы, ниспадали за плечи от самого темени. До него голова была гладко выбрита и расписана, это делало лоб неестественно высоким. Тонкие черты лица и крупные глаза подчеркивали чистоту крови. Сословное равенство тревожило пленника. Он подозревал, что на сей раз договориться не получится.

Моро приковали к стене в небольшой каменной нише. Кандалы сидели свободно, хотя длина цепей угнетала — Музов не заботило, как он будет справлять нужду. Комната была совершенно пуста, только с приходом гостьи сюда занесли четыре тусклых светильника. О том, что эта кетменка имеет власть, Моро догадался интуитивно. Какое-то время женщина к нему присматривалась, а потом сразу же перешла к делу. Она заговорила тихо, сухо и безразлично, но Моро это не обмануло. Жрецы Музерату пользовались голосом только в исключительных случаях.

— Как тебе это удалось?

— Мне не удалось. — Моро знал правила и говорил кратко. — Мы не смогли.

— Как тебе удалось посметь?

— В Коловитано меня спрашивали о том же. Я не знаю.

— Поэтому они тебя выбрали?

— Вероятно, — опустил глаза Моро. — Старший Муз сказал, что это мой единственный шанс.

— Шанс на что?

— На свободу. В обмен на священную плоть коловиты обещали меня отпустить.

— Отпустить? — На этот раз дознаватель не смогла скрыть изумления, ее крупные глаза расширились еще больше. — Освободить от служения?

— Да. Так мне сказали.

— Это невозможно.

— Значит, меня обманули.

— От служения не отказываются. Ты не мог этого захотеть.

— Ну в чем-то я все-таки уверен. Точно знаю, чего хочу.

— Ты лжешь!

Без маски безразличия она ему даже понравилась. Эта Музи была не так мила, как Овиэн, значительно старше, и татуировки ее уродовали, но внутри чувствовалась страсть. Хороший Муз бесстрастен. И все-таки она возвысилась, причем в самом Мизерато. Получается, что ее преданность была столь же сильна, как и его неприязнь.

— Хотел бы солгать, но родился третьим. Моя душа для тебя открыта.

Музи молча согласилась. Тем большим было ее удивление, ведь этот чистокожий Муз говорил правду. Правду, которая противоречила всему, что она знала. Если, конечно, коловиты не придумали новую хитрость, чтобы заполучить священную плоть. Ради такого южане средств не выбирали.

— Но почему ты не хочешь служить нашему милостивому творцу? — Она решила зайти с другой стороны.

— Прежде у меня была хорошая жизнь. Элти, которую я любил. Будущее, о котором мечтал. Музы забрали все. Не понимаю, о чем они думали, когда меня выбирали. Как видишь, я плохой служитель Музерату. Настолько плохой, что старый Муз предложил мне сделку. Я не хотел забирать всю плоть — только частицу для своего храма. В Коловитано бога почитают не меньше, чем здесь. Пусть я вор, но ведь вы не желаете делиться добровольно! Разве Музерату угодна жадность?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Даже не пытаюсь. Я уже проиграл, ночные охотники не справились. Кстати, какая участь ждет уцелевших?

— Та же, что и тебя. Вольно или нет, вы послужите нашему общему делу. В Узерхау всех каулов отправляют в шахты. Знаешь, как там умирают? В поту и ознобе, в клубах дыма и пара. Под барабаны, бой которых не умолкает никогда. Но для тебя он однажды умолкнет. И скоро ты будешь жаждать этого мига.

— Я не любил своего отца, но всегда внимал его мудрости. «Сильные не пугают», — говаривал старый хан. Если я еще не слушаю барабаны, на то есть причина. Что тебе нужно, Музи?

Она замолчала, но ненадолго. Возможно, прямой вопрос ее озадачил, а может быть, напротив, развязал руки. Однако жрица не поддалась и умело продолжала игру.

— Мне нужно знать, как тебе это удалось.

— Тебе интересно, — догадался Моро. — Моя свобода тебя привлекает, ведь у вас, Музов, ее нет. Хотя все мы родились третьими.

— И в чем же твой секрет?

— Ни в чем. Можешь считать меня выродком. Видимо, даже среди нас такие встречаются. Коловиты это поняли и решили меня использовать. Они знали, что в мою свободу не поверит никто.

— Допустим. Но с чего ты взял, что после всего коловиты тебя отпустят? Очевидно, твоя участь предрешена: от выродка-вора проще избавиться.

— Пусть так. Но даже это лучше, чем храмовые застенки.

— Ты не задумывался о том, чтобы оставить плоть себе?

Моро через силу улыбнулся.

— На что она мне? Не хочу превращаться в желанную добычу для всех. Это совсем не та свобода, о которой я мечтаю.

— Возможно, у тебя и выбора-то нет, — приглушенно сказала Музи.

— Что это значит?

— Коловиты не могли тебя освободить, ни один Муз на это не способен. Даже у пайгамбаров нет такой власти. Получается, на то была воля самого творца Музерату. Но убедиться в этом можно единственным способом.

Моро посмотрел на нее с недоверием. На этот раз прекрасные уста были на удивление многословны.

— Так вот зачем ты здесь, — криво усмехнулся пленник. — Я уже видел такие глаза и слышал подобные речи. От коловитов, которые меня сюда послали. Что же предложишь мне ты, красавица Музи?

— Не я. — Ее лицо вновь стало непроницаемым. — Музерату. Если он действительно тебя выбрал, то подарит силу. И власть. Я знаю лишь одного кетмена, который такого удостоился. Возможно, ты станешь вторым.

— Неожиданно, — покачал головой Моро. — Из преступника, почти каула, в избранники Музерату? Второго из существующих? Наверное, я должен быть счастлив. Одного не понимаю, тебе-то это зачем?

Ее большие глаза смотрели на него с вызовом.

— Лучше быть второй при избраннике, чем затеряться среди подобных. Для Зарко Шак Одао я одна из многих, безликая Музи. А он ведь даже не третий в роду. Я служу не Зарко, а Музерату, который прежде не выбирал одного из нас. Возможно, мы с тобой единственные, кто смог распознать волю творца. Точнее, я распознала. И теперь хочу получить заслуженную награду.

— Понятия не имею, кто такой Зарко Шак Одао, и о какой службе идет речь. Однако ясно, что у прекрасной Музи на меня планы. Если не в каулы и шахты, то куда?

— Прочь из Узерхау, на новую землю. В новое будущее. Но прежде я должна убедиться, что не ошиблась. Что ты — тот самый.

— И как ты в этом убедишься?

— Ты вкусишь плоть Музерату.

Моро недоверчиво сощурился.

— Что это значит?

— Я поднесу тебе чашу. Внутри будет то, зачем ты сюда пожаловал. Выпьешь содержимое, а потом вознесешь молитву нашему милостивому богу, и не одну. Если Музерату тебя признает, я это почувствую и помогу отсюда убраться. Мы уйдем вместе, ведь мизериты не простят мне предательства.

— А если он меня не признает?

— Тогда твоя судьба мне неведома, — пожала плечами Музи. — Да я ее и не узнаю. Чтобы спастись, мне придется избавиться от тела. В этих темницах часто пропадают узники, жерла наших печей достаточно широки.

Моро нахмурился. Он думал долго, и судьба каула уже не казалась ему такой страшной. В шахтах может случиться всякое — пока есть жизнь, есть надежда. Сделка с Музи выглядела опаснее. И безнадежнее.

— Если я соглашусь, — наконец решился Моро, — если переживу твою чашу, покину эту камеру и Узерхау, затеряюсь от гнева Музов… Смогу ли я получить истинную свободу?

Она не ответила.

Хэлкан Зарко Шак Одао стоял на вершине обугленной башни и смотрел вдаль, на вьюжное Кетменское море. Пронизывающий ветер его не тревожил: белокожий кетмен был укрыт шерстяным плащом, да и привык он к холоду. Зарко провел здесь достаточно времени, чтобы к нему привыкнуть.

Рядом с ним, прямо из снежного марева, возникла фигура. Прибывший также был в теплом плаще с капюшоном. Он не показывал лица, но не из утайки — боялся обморожения.

— Приветствую тебя, хэлкан Зарко, благословенный избранник милостивого творца Музерату, да прояснится нам его воля…

— Прекрати, — небрежно одернул его Зарко. — Избавь меня от этих словес! Музерату не терпит льстецов, я тоже. Тебе об этом известно. Говори прямо, зачем пришел, Нохто Муз.

— Сегодня они уплыли.

— Знаю. Это все?

— Милостивый творец Музерату не послал нам откровения. Никому. Ты же приказал их отпустить. Музы не смеют тебе указывать, но… Скажи, почему? Пайтэн поступила чудовищно.

— Я действительно должен сказать? — ледяной ветер уносил слова Зарко, но безликий Муз чувствовал их на собственной коже.

— Нет.

— Тогда передай остальным, что их милостивый творец выразителен всегда, даже если молчит. Особенно если молчит. Накажи им, пусть истово молятся и просят прощения. Похоже, мы перестали понимать нашего бога.

— Слушаюсь, — глубоко поклонился Муз.

— И еще, Нохто, — окликнул его Зарко, когда темная фигура уже отступила за снежную пелену. — Прикажи разделить священную плоть на несколько частей. А потом предложи ее другим храмам. Начни с мифритов, музритов и коловитов. За каждую долю поставь такую цену, что в здравом уме не заплатить. Пока не отдадут золото, не показывай им ничего, пусть все сосуды будут наглухо закрыты. Если южане не поверят в милость творца, они ее не заслужили.

— Одумайся, Зарко! — донеслось из белой пустоты. — Если ты ошибаешься…

— Если я ошибаюсь, меня покарает сам Музерату, — перебил Зарко, — но нынче он молчит.

3

— Лари, не убегай далеко! Кетэн скоро закончит, вместе пойдете за ягодами!

Она была младшей дочерью в семье воина — звеньевого арзата, самой желанной и любимой. Мать понесла ее уже в зрелом возрасте, удачно разродилась и считала девочку настоящим подарком милостивого творца Музерату. «Подарку» было дозволено многое — гораздо больше, чем ее братьям и сестрам. В семь лет Лари вела беззаботную жизнь и могла сама выбирать себе обязанности. Больше всего она любила гулять в лесу, собирать грибы, ягоды и целебные травы. Наблюдать за животными, которые так ловко скрывались в зеленой опушке, угадывать голоса птиц среди крон. В этот раз она тоже собиралась пойти в лес, но мать задержала. Местные сауры видели в округе ночных охотников. Дикие кетмены не угрожали земледельцам, но о них ходило множество суеверий, особенно связанных с детьми. Поэтому савра Майхэн настояла, чтобы любимую дочь сопровождала старшая сестра. Лари не возражала, она была послушной девочкой.

День выдался пасмурным и ветреным. Пушистые лапы сосен размеренно колыхались, накатывая на околицу зелеными волнами. Дом звеньевого стоял на окраине поселения. Лари прильнула к невысокому забору и смотрела в чащу, в надежде разглядеть кого-нибудь из лесных обитателей. Внимание девочки привлекло движение. Между стволов мелькала бледная тень. Она двигалась медленно, то проявлялась, то исчезала. Лари испугалась: быть может это был призрак, беглец из Подземного Чертога, который нашел пристанище в их лесу? Но тень приблизилась и воплотилась. Она превратилась в незнакомца, цвет кожи которого заставил Лари ахнуть. Истиннородные господа были нечастыми гостями в их маленьком поселении. Обычно они проезжали, нет — пролетали мимо на роскошных скакунах, в богатых одеждах, среди многочисленной свиты. Господин из леса был одинок и одет просто. Однако в его осанке читалось врожденное достоинство, которое оценила даже семилетняя девочка. В этот момент Лари устыдилась собственной кожи: насыщенно-серой, как грозовая туча. Ее семья не могла похвастаться высоким происхождением.

— Здравствуй! — с удивительной нежностью обратился к ней незнакомец. — Как тебя зовут, малышка?

— Лари. — Серые кетмены с детства усваивали правила этикета. Их господа не терпели пренебрежения, поэтому девочка сразу отвесила гостю глубокий поклон. — Чем могу быть полезна, истиннородный господин?

— Я заблудился в лесу, — с улыбкой пояснил он. — Дурная лошадь понесла, сбросила. Случайно вышел к вашему дому. Поможешь выйти на дорогу? Там меня встретят.

Он распахнул плащ и вынул из поясного кошеля золотой гигант. Для маленькой Лари это было целое состояние! В их семье таких монет не водилось. И все-таки Лари сомневалась: она обещала маме дождаться Кетэн. Потом вспомнила наказы отца, который учил ее быть обходительной, особенно с истиннородными господами. И устыдилась.

— Не нужно, — кивнула она на монету. — Для меня честь вам помочь. Дорога здесь, недалеко. Я покажу.

— Благодарю, моя хани, — с насмешливой почтительностью поклонился незнакомец. — Я не забуду об этой услуге.

Лари очнулась в одиночестве, связанная. Она не помнила, когда и как это произошло. Белый незнакомец рассказывал ей о чудесной ледяной стране, как вдруг… Вокруг был сплошной камень. Откуда-то сбоку едва пробивался свет, он проявлял невысокий купол пещеры. Пещера была протяженной и состояла из нескольких каверн: Лари поняла это по эху, которое гулко разносилось под сводом. Постепенно она начала различать голоса. Кто бы не находился за каменным выступом, присутствие пленницы их не смущало.

— Ты уверен, что она подойдет? Посмотри на кожу, там нет и капли нашей крови!

— Кожа бывает обманчива, уж я-то знаю. Взгляни на мою! Разве это кожа избранника?

— Мне не до шуток, Моро.

— Мне тоже. Я ее проверял. Девчонка именно та, кто нужно. Музерату ее пощадил.

— Но не принял.

— Если не примет, мы откажемся от этой затеи. Я найду кого-нибудь истиннородного. Но сама понимаешь, насколько это опасно. Надругательства над истинной кровью нам не простят.

— Мне уже плевать, Моро! Тебе легко говорить! Музерату принял тебя в самом расцвете! А я увядаю, увядаю с каждым днем. Не уверена, что это обратимо.

— Брось! — Лари расслышала звук поцелуя. — Ты все так же прекрасна! Я люблю тебя и сделаю все, чтобы мы поскорее воссоединились. Девчонка та самая, я убежден! Чутьем меня одарил творец!

— Как давно ты в него поверил?

— Как только он поверил в меня. Я это чувствую, Пайти, клянусь! Нечто неописуемое! Будто во мне живет кто-то другой: более мудрый, могущественный и совершенный. Он дополняет меня, а я его!

— Ох, не дразни меня, Моро! Ты знаешь, я хочу этого больше всего на свете! Ежедневно молюсь, чтобы творец надо мной смилостивился! Но в то же время боюсь, так боюсь! Потому что своими глазами видела, какой бывает немилость!

— Именно поэтому прежде мы все проверим. Напиток, который ты испробуешь, будет полностью безопасным.

— Но когда? Когда?!

— Скоро, любовь моя! — Поцелую звучали все чаще, теперь к ним добавились приглушенные стоны. — А пока ты можешь вкусить милость Музерату через меня.

— Оставь, мы не одни…

— Охотников нет… Они вернутся не скоро… — доносились обрывки слов. — А девчонка? Она уже никому ничего не расскажет…

Их было двое, мужчина и женщина. Оба — истиннородные, господа. Мужчина оказался тем самым незнакомцем, который заманил Лари в лес. Женщина выглядела непривычно и жутко: ее лоб был выбрит до самого темени, тело покрывали темные узоры татуировок. Именно она поднесла Лари чашу. На дне было совсем немного жидкости, черной, как смола.

Похитители чувствовали себя вполне свободно, их обнаженные тела укрывали только длинные шерстяные плащи. В этой пещере они были вдвоем, не считая самой пленницы. Под сводом чадили несколько масляных ламп, закрепленные на железных крюках. Девочку приковали к естественному каменному столбу, вымытому древней рекой. Чуть поодаль раскинулся небольшой шатер. Он примыкал к одной из стен пещеры и был пошит из дорогой ткани: даже в этой дыре господа ценили комфорт…

Тут Лари поняла, что думает о пустяках. Содержимое чаши уже впиталось в кровь и начало разливаться по жилам, она отчетливо это чувствовала. Будто кто-то легко щекотал кожу, сменяя ледяные прикосновения огненными. Все это время мужчина и женщина внимательно за ней наблюдали. Очевидно, результат их не особо порадовал, потому что спустя какое-то время ритуал повторился. Потом еще. И еще. Господа влили в Лари не меньше десяти чаш, пока однажды ее не вырвало черной слизью. А следом вырвало белого мужчину, но содержимое его желудка было обычным.

— Я чувствую! — прохрипел он, отплевываясь от остатков рвоты. — Я ее чувствую, Пайти! У нас получилось!

— Уверен? — Женщина пахла страхом. — Плоти осталось немного, у нас нет права на ошибку! А если Музерату меня не примет? Я боюсь, Моро!

— Я все рассчитал, — заверил мужчина, — доверься мне! Нам хватит плоти! Решайся, Пайти! Только так ты сможешь обрести истинную свободу!

— Я не смогу… — По щекам госпожи побежали слезы.

— Посмотри на меня, Пайти. — На этот раз он был строг. — Посмотри на меня и вспомни о Зарко Шак Одао. Сколько он прожил! И как выглядит! Время над ним больше не властно! Перед тобой оно тоже склонится, любимая! Больше никакого увядания!

Женщина обреченно кивнула.

— Идем, я помогу провести ритуал.

С этими словам господин взял ее под руку, и пара скрылась в шатре. Лари осталась одна. Она так и стояла у столба, стояла долго. Теряла сознание и приходила в себя, засыпала и пробуждалась. Спина застыла от холода, пленница ее не чувствовала. Но больше всего ей не хватало воды. Стены пещеры были влажными, по каменному столбу сбегали одинокие капли. Лари приловчилась выгибать шею и ловить их языком. А потом она просто прильнула к камню, вылизывая его. Если это и приносило облегчение, то только притворное — маленькое тело высыхало и умирало.

Они вернулись внезапно. Вышли из роскошного шатра в обнимку, на лице каждого играла блаженная улыбка. Очевидно, у похитителей все получилось. Лари и не думала, что так им обрадуется! Как оказалось, зря. Подопытная девочка господам больше не требовалась.

— Что с ней делать? — промурлыкал мужчина.

— Можешь воспользоваться напоследок, — сладко предложила женщина. — Интересно, что ты тогда почувствуешь… И что почувствую я…

— Нет, — отрезал он. — Она еще дитя, а я не животное. К тому же малышка славно нам послужила — убью ее быстро.

— Ни в коем случае, мой милый, — мягко возразила женщина. — Теперь она одна из нас. В ней живет бог. Ты же не поднимешь руку на творца?

— Я не подумал об этом, — поморщился мужчина. — Но если ее не убить, как…

— Нам не убить, — перебила она, — а вот лес убить может. Малышка едва дышит, прикажи охотникам затащить ее поглубже в чащу. Пусть гнев Музерату падет на диких зверей!

— Твоя мудрость вновь меня распаляет!

— Я чувствую это и изливаюсь спасительным соком. Кликни охотников, пусть поскорее ее уведут! Прощай, маленькая саив, и спасибо за все. Верю, что Музерату воздаст тебе по заслугам. В Подземном Чертоге.

Ночные охотники оставили ее в лесной чаще. Лари завязали рот, руки и подвесили на дереве, словно куклу. Вожак приговаривал, что так хищникам будет удобнее обглодать добычу. Лари его не слушала, от нестерпимой жажды она плохо воспринимала происходящее. Девочка отчаянно призывала дождь, тарелку со шкварками и своего папу. Увы, дождь не пролился и ароматное блюдо никто не поднес. Но папа пришел. Он нашел ее перед тем, как Лари лишилась чувств. В бескрайних лесах Айсанну одиночки терялись безвозвратно, даже опытные следопыты редко ходили на поиски. Но Урбо из Клату справился. Быть может, его вела отцовская любовь. А может быть — голос, что звучал в голове неразборчивых эхом.

4

Свора ночных охотников вошла в поселение группами, с разных сторон. Тэрко понимал, насколько рискует. Он знал: нарушения неписаного договора ему не простят, но не мог поступить иначе. Тэрко только недавно стал вожаком и должен был утвердить свой авторитет. Несколько дней назад такая возможность представилась.

Три охотника не вернулись на стоянку. Разыскивать их стали не сразу: опытные и старые воины часто уходили на свободную охоту. Прежний вожак это терпел, хотя и без удовольствия. Когда его не стало, троица окончательно отбилась от остальных. Они рассчитывали возглавить свору, однако большинство было за Тэрко. Уйти недовольные не могли, но и повиноваться не собирались. Поэтому молодой вожак ждал, ждал терпеливо, целых пять дней. А потом приказал начать поиски.

Исчезнувших нашли быстро — точнее все, что от них осталось. У падальщиков было достаточно времени, чтобы как следует объесть тела; в разрывах плоти белели голые кости. Мертвые лежали там же, где погибли: в неглубоком овраге, на толстом настиле из опавших иголок. Их соратники превосходно читали следы, поэтому быстро установили причину смерти. Охотников расстреляли из луков, каждого убило единственное попадание. Неизвестные стрелки сработали отлично, не оставив жертвам ни единого шанса. Тэрко это настораживало, ночные охотники не признавали себя добычей. Неужели в лесу объявилась чужая свора?

Однако бывалые соратники ему возразили: убийцы сработали нечисто. Они оставили следы, которые вели в ближайшее поселение сауров. Несмотря на нелюбовь к погибшим, Тэрко был в ярости. Кто бы ни прикончил его охотников, за кровь следовало спросить. Своры никогда не укрывались в оседлых поселениях, но молодой вожак больше доверял глазам, чем предрассудкам. После сложных раздумий он приказал нарушить старинный договор и перейти околицу Клату.

Сауры растерялись и в ужасе разбегались по сторонам. Арзаты повели себя лучше, среди них было много опытных рубак. Звеньевые поспешно вооружали мужчин и смыкали ряды: от дома к дому, от улицы к улице. Тэрко не собирался проливать кровь впустую. Сейчас он хотел говорить.

— Кто у вас заправляет? — небрежно поинтересовался вожак, когда вся его свора собралась на центральной площади.

Поселяне окружили вторженцев плотным кольцом. В ответ на вопрос Тэрко вперед выступил рослый кетмен с темно-серой кожей. В его руке был фальшион — любимое оружие строевой пехоты.

— Как ты посмел ступить на нашу землю, дикарь? — прозвучало вместо приветствия.

— Несколько дней назад кто-то расправился с нашими братьями. — Тэрко не собирался лукавить. — Следы убийц ведут в твое поселение. Выдай их добровольно, и мы уйдем.

К удивлению вожака, на лице управителя растянулась улыбка.

— Так это были ваши ублюдки! Хорошо, что сами пришли. Среди нас есть те, кто желает спросить. С тебя, вожак! И с твоих дикарей! Если сумеете оправдаться, мы позволим вам уйти. Возможно. Я неплохо знаю вашего брата. Стрелы и иголки хороши из засады, из тени, со спины. А сейчас ты стоишь прямо передо мной. Сражался когда-нибудь лицом к лицу, охотник?

Молодой вожак опешил. Не из страха перед противником, но из-за уверенности, с которой его обвиняли.

— Спрашивай, если есть за что, — уступил Тэрко.

— Меня зовут Убро из Клату, и я, при всех присутствующих, родственниках и соседях, называю вас убийцами! Убийцами и насильниками! Подойди, Хако!

Из-за спин арзатов вышел неприметный поселянин в простой рабочей одежде. Оружия при нем не было, руки мужчины дрожали. Дымчатая кожа стала пепельной: когда серые кетмены волновались, они светлели. В глазах саура застыла глубокая тоска.

— Говори, Хако! — приказал Убро. — Скажи им все!

— За что? — едва пролепетал саур, он уже сотрясался всем телом, — Я не делал вам зла! Всегда жил в мире с диким народом! За что?! В чем провинилась моя малышка?!

— Малышка? — вздернул бровь Тэрко. — О чем ты говоришь?

— Если и правда не знаешь, какой из тебя вожак? — упрекнул его Убро, милосердно отсылая дрожащего Хако. — Ваши дикари, которых, наверное, уже по кускам растащили, надругались над его дочерью. А после убили ее. Просто так оборвали жизнь юной Фирэн, будто косулю закололи. Думали, небось, что мы только в земле ковыряться умеем и ответить не сможем? Сможем! Твои ублюдки уже получили сполна! Что теперь скажешь, вожак? Опять прикинешься, что ничего не ведал?

— Я ничего не ведал, — сухо подтвердил Тэрко. — Да и сейчас не ведаю. Может, ты говоришь правду, может нет. Убитые были крутого нрава, но прежде подобного не совершали. Хотя в это я еще могу поверить. Но никак не поверю, что твои поселяне выследили и сразили трех опытных следопытов. Даже арзаты не настолько искусны! Кто убил моих воинов?

— Я.

Он не сразу обнаружил того, кто говорил, голос звучал не из толпы. Тэрко и все охотники бесполезно крутили головами в поисках цели. Цель оказалась быстрее. Нежданная стрела насквозь пробила плечо вожака, лишая его возможности натянуть лук. Остальные охотники вскинули оружие, но голос невидимого стрелка их предостерег.

— Я могла этого не делать, но вам ведь нужны доказательства.

На окраине площади, где все собрались, виднелась кладка колодца. Из-за нее медленно встала тонкая девичья фигура. Кетменка была одета так же безлико, как и остальные поселяне, но Тэрко сразу оценил ее идеальную выправку. Кожа девушки отливала грозовым небом. Черты лица были тонкими и хищными настолько, что даже ночные охотники почувствовали угрозу. Белая улыбка больше напоминала звериный оскал, в ней не было страха. Узкая ладонь сжимала лук, но вторая рука висела свободно.

— Теперь понимаешь, как я их убила? — Лучница говорила ровно и вкрадчиво. — Когда подох первый, они тоже не верили. Но очнулись быстро. Пригнулись и зыркали в поисках точек. Вы всегда выбираете лучшие точки, охотники. Самые неприметные. Поэтому там меня не было. Когда подох второй, последний это понял. Вот он почти преуспел, но Музерату был на моей стороне. Наш бог не жалует насильников и убийц. А особенно — предателей. Я долго выжидала и слышала, о чем они шептались. «Тэрко не протянет до следующего новолуния. Лес с ним расправится, а мы поможем. Так же, как и прежнему». Напрасно вас сравнивают с животными, охотник. Дикие звери свергают вожаков в честной схватке. И никогда не издеваются над детенышами ради забавы.

Тэрко уже обломил стрелу, один из соратников поспешно перевязал его рану. Кроме них не шевелился никто. Охотники опустили луки, завороженные речью отважной девушки. Селяне тоже слушали неподвижно. Особенно Убро, который теперь выглядел встревоженным.

— Лари, — заговорил он первым, — не стоило тебе…

— Стоило, отец, — резко, но мягко возразила лучница. — Так захотел милостивый творец Музерату. Эти воины пришли в Клату в поисках убийцы. Если мы уйдем вместе, никто не пострадает.

— Лари! — вспыхнул Убро. — Я ни за что тебя не отдам!

Сауры и арзаты поддержали его воинственным гулом. Тэрко тоже не проявлял прежней уверенности.

— Я пришел сюда, чтобы во всем разобраться, — заявил он. — Если ты говоришь правду…

— Ты пришел сюда за мной, — перебила его Лари, — потому что на то была воля нашего бога. Он никогда не желает открыто, но всегда добивается своего.

5

Лес вокруг был густым, непролазным, но это никого не смущало. Двое легко шагали сквозь глухую чащу во главе полусотни себе подобных. Их кожа была слишком серой, низкородной. Охотники ловко продирались через бурелом, взбирались на холмы, поросшие сосняком, пересекали овраги и ручьи. Все это время кетмен и кетменка держались за руки, даже заросли ветвей не могли их разомкнуть.

Тэрко был счастлив. Он потерял половину стаи, еще больше авторитета, нарушил древний обычай, но ни о чем не жалел. Юная спутница наделила его жизнь новым смыслом, превратила безликую свору в настоящую семью. Его семью! Сначала соратники возражали: если дозволено вожаку — почему им нельзя? Но ни одна из их избранниц не смогла проявить себя так же, как Лари. Она сама была лесом, однажды мужчины это признали. Постепенно они смирились и просто завидовали. А потом обожали: юная саив стала матерью своры. В семнадцать лет от роду! Единственное, чего не хватало Тэрко, это кровного потомства. Вожак мечтал, чтобы Лари подарила ему ребенка, но ночные охотники оставляли семьи в поселениях — в лес уходили только мужчины. Лари же наотрез отказалась оставлять Тэрко и возвращаться в Клату.

Эта поляна ничем не отличалась от остальных. Обычная проплешина в густой чаще, зеленый ковер с редкими молодыми елями, среди которых невозможно было укрыться. Тэрко не чувствовал здесь опасности, но его спутница вдруг остановилась. В лесу ночные охотники не разговаривали, для общения им хватало жестов и условных сигналов. Но в этот раз Лари нарушила правило.

— Что это за место? — приглушенно спросила она.

Тэрко выглядел удивленным, прежде охотница таких вопросов не задавала. Пока он прикидывал, как ответить, Лари продолжила:

— Я его чувствую, Тэр. Совсем рядом.

— Что ты чувствуешь?

— Врага.

Вожак тут же подал знак своре, но Лари отменила приказ. Она давно заслужила такое право.

— Это другое.

— О чем ты?

Вместо ответа охотница взмахнула рукой, задавая направление.

— Следуйте за мной.

Вход в пещеру они нашли не сразу, он был отлично замаскирован. На склоне оврага прямо из почвы выходил ровный пласт камня, посредине которого зияла черная расщелина. Вокруг было много кустарника, его густые ветви служили отличным прикрытием. Если бы не особое чутье Лари, даже ночные охотники могли пропустить это неприметное убежище.

— Я знаю это место, — пояснила охотница.

— Откуда? Мы никогда здесь не бывали.

— Вы — нет, а я была. Лет десять назад. Хотя прежде не видела пещеру снаружи. А может и видела, но тогда все казалось кошмарным сном.

— Может это и был сон, Лари? — покосился на нее старый Мунео. — Проверь сама, здесь нет следов. Даже звериных. Десять лет — большой срок, но обычно в таких пещерках полно живности. Здесь же ничего, будто она годами была под водой. Думаю, там и сейчас вода.

— Я должна убедиться.

— В чем? — недоумевал Тэрко. — Что здесь случилось?

— Нам нужно спуститься вниз. Вдвоем. Остальные пусть ждут. Если солнце встанет в зенит, а мы не вернемся — идите на выручку.

— Что в этой пещере? — Тэрко не двинулся с места.

— Возможно, ничего, Тэр, — задумчиво произнесла Лари. — Может, это и вправду был ночной кошмар. От жажды видится всякое. Именно поэтому я должна убедиться.

Вожак поморщился, но кивнул.

Это была та самая пещера, хотя Лари узнала ее не сразу. Несколько широких каверн, когда-то вымытых подземной рекой, соединялись узкими проходами. Прежде здесь повсюду был камень: он нависал над головой, давил и угнетал. Теперь все изменилось. От входа, в самую глубь, раскинулся сплошной ковер из диковинных растений. Лари хорошо знала лес, безошибочно узнавала каждое дерево, траву, кустарник, но ничего подобного не встречала. Неведомые растения полностью скрывали стены пещеры, широкие листья с бутонами плотно приникали, словно присасывались к камню. От них тянулись толстые стебли невероятной длины, которые извивались змеями, теряясь во тьме. Больше всего охотницу поразила их расцветка. Огонь факела позволял различить несколько оттенков: от голубоватого и лилового до смольно-черного. Иногда наружу пробивались яркие зеленые прожилки, они едва шевелились безо всякого воздействия.

Под ногами стелился такой же живой ковер. Там, где ступали охотники, он напрягался и лопался, изливаясь ароматным содержимым. Вязкий запах казался Лари приятным, но Тэрко пришел в ужас. Возможно, это стало последней каплей: его разум отказывался принимать увиденное. Пещера была живой. В ее непроглядной темноте что-то скрывалось — что-то непонятное и враждебное.

— Ты убедилась, Лари? — прошептал Тэрко, брезгливо прикрывая лицо ладонью. — Пора уходить!

— Я должна дойти до конца. — Она говорила ровно, хотя в душе трепетала. — Эта пещера заканчивается тупиком, завалом. Перед ним самая широкая каверна. Меня там держали.

— Кто?

— Когда-нибудь расскажу, но сейчас у нас действительно мало времени. Мне здесь тоже не нравится, я чувствую это место. И мне страшно, очень страшно, Тэр. Но если я не дойду до конца, этот страх останется со мной навсегда.

— Тогда скорее покончим с этим! — приободрил он сам себя. — Вперед, и да хранит нас милостивый творец Музерату!

В конце пещеры нашлось корневище причудливого растения. Оно сформировалось в дальнем углу, все побеги исходили оттуда. Здесь стояла вода, сапоги охотников утопали в ней по щиколотку. Корни выглядели светлее побегов. Они переплетались в единый узел, покрытый обрывками грязной ткани. Ткань явно была рукотворной и это вызвало у Тэрко недоумение. Но Лари сразу все поняла. Она уже признала каменный столб, у которого изнывала от жажды. Даже наряд из листьев не смог преобразить место ее истязания.

— Что ты делаешь?!

Лари уверенно зашагала вперед, к корневищу, растения под ее ногами лопались чернильными облаками. Охотница подошла туда, где десять лет назад возвышался роскошный шатер. Он и сейчас был здесь, только разодранный на куски. Внутри все перемешалось в беспорядке. Редкая мебель, остатки утвари и одежды запутались в корнях и свисали от пола до потолка. А в самом центре возвышался небольшой бледно-лиловый кокон, его очертания напоминали два переплетенных тела. Кокон дышал.

— Они живы, — прохрипела Лари и ее вырвало.

Сплетение тел пульсировало. Из него росла сеть бледных кишок, по которым мерно струился темный питательный сок. Часть кокона покрывали размытые штрихи татуировок. Тонкая белая кожа ходила буграми — ритуальные узоры растягивались и сжимались, меняя расцветку от черного до пунцового.

— Что это? — прошептал Тэрко. В его глазах застыл ужас.

— Идем, — бросила Лари и тут же направилась прочь.

Вожак поспешил за ней, он испуганно озирался до самого выхода. Снаружи их встретили взволнованные охотники: солнце еще не встало в зенит, но лица Тэрко и Лари вынесли на себе все увиденное.

— Убираемся, быстро, — приказала Лари, не дожидаясь, когда вожак придет в себя. — Здесь нечем дышать.

Свора уходила в чащу, проклятое место осталось далеко позади. Вопросов никто не задавал. Даже Тэрко, у которого были все основания. Поэтому Лари решилась сама.

— То, что я видела, не похоже на истинную свободу, — пробормотала она. — Лучше сгнить заживо, чем вот так…

Лари надеялась, что он спросит. Ей нужно было выговориться! Но Тэрко лишь насупился и молчал. Что бы не привиделось ему в той пещере, он упорно пытался это забыть. Наконец охотница отступила, она не хотела травмировать любимого еще больше. О произошедшем Лари вспомнила лишь однажды.

— Пообещай, — серьезно попросила она, — если со мной приключится что-то похожее, твоя рука не дрогнет. Просто пообещай, Тэрко.

— Обещаю.

6

Через прозрачное мозаичное стекло открывался потрясающий вид на город. Черные крыши домов раскинулись сплошным ковром, улицы и переулки выписывали на нем узоры. То тут, то там виднелись изящные великаны — дворцы ханских династий. Острые шпили башен возносились в ясное небо, наполняли его своим мраком, резко проявлялись на фоне облаков. В центре города стояло гигантское сооружение, перед которым трепетали даже роскошные дворцы. Замок кагана. Сердце столицы и всей Кетмении.

— Великолепно! — Женщина не могла оторваться от окна, хотя смотрела в него не впервые. — Твои предки знали, где строить.

Худощавый мужчина раскинулся на роскошной кровати и наблюдал. За ней. Он тоже наслаждался видом: округлыми бедрами, крепкой талией, жилистой спиной. Подтянутой фигурой. Дикостью черт. Совсем не его идеал, но иногда так хочется разнообразия!

И он, и она были кетменами, при этом тело мужчины отличалась безупречной белизной. Женщине повезло меньше, ее свинцовая кожа выдавала низкое происхождение. Подобная связь считалась порочной. Истиннородные господа не желали портить кровь и обычно выбирали в наложницы лиерлиек, которые не могли понести. От серых кетменов рождались полукровки без всяких прав на титул белого родителя. Пойти на такое можно было только по большой любви. Но эти двое сошлись на более крепком чувстве. Взаимовыгоде.

Оба были немолоды. Мужчине — за шестьдесят. Это читалось в складках его тела, сухости кожи, усталом лице. Женщине исполнилось сорок четыре, но выглядела она гораздо свежее, возраст проявлялся лишь в мелких морщинках. Возможно поэтому она до сих пор его привлекала. Красота и мудрость — редкое сочетание. И если о первой можно было поспорить, второй у этой кетменки было в избытке.

— Иди ко мне, Лари.

— Не называй меня так, сразу чувствую себя малолетней шлюхой.

— Прости, Лармэн, — поморщился он. — Думал, сочтешь за комплимент. Ты же знаешь, я люблю помоложе.

— Я тоже, — усмехнулась она, — но твоей член мне особенно дорог, Архо. Он поднял меня на эту прекрасную башню. В эту роскошь.

Лармэн не лукавила. Комната вокруг них была изысканно обставлена. Над мебелью из ценных пород дерева трудились лучшие мастера Пархио, гладкие настенные плиты укрывали дорогие бархатные полотна, ажурные светильники горели позолотой и серебром. Полы здесь устилали пышные ковры — белые, как свежий снег. Кетменские ханы ценили скромность, но только не Архо Штар Тоаго. Он любил жизнь и охотно вкушал все ее прелести. Впрочем, как и Лармэн.

— Обожаю за прямоту! — рассмеялся хан, — Идешь?

Она пришла.

— Жаль, что мы познакомились так поздно, — простонал он, когда Лармэн уже отдышалась и прилегла рядом. — Хотел бы полюбить тебя лет на тридцать раньше. Только представлю это тело юным… Завидую Тэрко.

— Напрасно, ведь ты трахаешь меня чаще, — ухмыльнулась она.

— Зачем он тебе?

— Он вожак моей своры, Архо. Пока каган нужен, каган живет. Ночные охотники не признают над собой женщину. Даже меня.

— Я кое-что о тебе знаю, — сощурился хан. — Знаю, что у грозной Лармэн две жизни: одна здесь, другая в лесу. В Алгебоно у тебя есть все, не каждый элтебер позволяет себе такую роскошь. Не спрашиваю, зачем ходишь в свору: у каждого свои причуды. Но на что тебе Тэрко? Не как вожак, как мужчина?

— Тэрко мой, — холодно пояснила Лармэн. — Он принадлежит мне. И будет принадлежать, пока жив. Ты что, узнал про девку? Слухи не врут, это моих рук дело. Я никогда не отдаю своего, запомни. Никому.

— Но сама-то легко отдаешься, и не только мне. Он это терпит?

— Не твое дело, — бросила она, но тут же одумалась. Господам так не отвечают. Архо не успел рассердиться, Лармэн уже ласкала его бедра и продолжала: — Он все еще верит, что я смогу понести. И по-прежнему любит. Пусть так и будет. Пока вожак мой и свора моя. Мужчина принадлежит тому, с кем спит.

— Даже я? — хмыкнул хан.

Она нахмурилась, но промолчала.

— Брось, не хотел тебя печалить, — примирительно улыбнулся Архо, — Я тоже люблю свою старуху, хотя и не спал с ней уже лет десять. Что поделать — родня! Ох уже эта родня… Слышала, что учудил Ярго?

— Ярго?

— Ярго Хед Кодо, муж моей Гисэн. Он всегда был со странностями, как и вся их пришибленная династия. Если бы не богатства Мифро… Да не о том речь! Похоже этот чудак окончательно свихнулся на вере. Гисэн прислала письмо, полное боли. Она пожаловалась, что Ярго отдал целое состояние за какую-то реликвию из Узерхау. Мизериты потребовали… Нет, не могу сказать вслух!

Архо приник к уху любовницы и зашептал. С каждым его словом глаза Лармэн становились все шире.

— Гисэн не ошиблась? Это что-то невероятное! Столько золота…

— Гисэн никогда не ошибается. Я чувствовал ее страдания через строки.

— Но что это за реликвия такая?

— Какое-то жидкое дерьмо. Гисэн рассмотрела его мельком, Ярго сразу же передал чашу Музам. С этими фанатиками только свяжись!

— Какого цвета? — Лармэн смотрела на него стальным взглядом.

— Что?

— Дерьмо. Какого оно было цвета?

— Да какая разница? — удивился Архо, но припомнил: — Вроде, черного. Дочь писала про «смолу, что пролилась с полночного неба». У Гисэн красивый язычок, она вообще очень чувственная…

— Мне нужно попасть в Мифро, — перебила Лармэн.

— Для чего? — удивился он еще больше. — Что тебя так раззадорило? Ты возбудилась сильнее, чем на мне!

— Что ты знаешь о плоти Музерату?

— Ты про горькое ритуальное пойло, которое разливают Музы? Лучше холодного дурмана принять, он чудеснее!

— Я говорю о настоящей плоти.

— Что за вздор?

— Полагаю, мизериты не зря ломили цену. Возможно, твоего Ярго и обманули. А если нет? Нужно в этом убедиться. Я должна убедиться.

— К чему ты клонишь? — серьезно посмотрел на нее хан.

— Помоги мне до нее добраться, Архо! До реликвии. Если в чаше то, что я думаю, ты об этом не пожалеешь. Мечтал увидеть меня молодой? А сам хотел бы остановить старение? Наслаждаться юными телами еще сотни лет? Принимать холодный дурман и не бояться за сердце?

— Какая-то чушь, — отмахнулся Архо.

Он небрежно оттолкнул Лармэн и поднялся с постели. Теперь она еще лучше рассмотрела дряхлеющего хана. Праздные годы не прошли даром: среди окружающей роскоши Архо выглядел бледной тенью.

— Позволь доказать, что это не так! — Лармэн через силу смирила гордость, сползла на пол у ног любовника и уткнулась лбом в пушистый ковер. Обнаженная и покорная, она играла на самых низменных пороках. — Помоги мне это доказать! Если подведу, делай со мной все, что пожелаешь!

— Не бросай таких слов, Лари, — жестоко усмехнулся Архо. — Ты знаешь, у меня богатое воображение. Допустим, ты помешалась на этой реликвии так же, как и Хед Кодо. Но чем я могу помочь? Цена этой вещи безумна! Да и не думаю, что Ярго захочет ее продать. Он очень упертый.

— Мне нужно попасть туда, где ее хранят. Чаша наверняка в храме! Напиши Гисэн, пусть поможет. Даже Музы не посмеют противиться воле хатан!

Хан почувствовал власть. Не ту, которой обладал с рождения, а гораздо более ценную, истинную. Посадить на крючок такую женщину было похвально.

— Я не стану писать дочери всякие глупости. Лучшее, на что можешь рассчитывать в Мифро, это приют. И мое попустительство. Дальше — сама. Но помни, чем бы не закончилась твоя авантюра, я обязательно с тебя спрошу, Лари. Если плоть Музерату не так чудесна, расплатишься иначе. Будешь принадлежать тому, с кем спишь. Вместе с Тэрко и всей вашей сворой: мне нужны ее глаза и уши. И луки, что метко бьют неугодных. Договор подпишем кровью, я сохраню эту бумагу до твоего возвращения. Обманешь — покажу ее ночным охотникам. Предательства они не простят.

Лармэн не смела поднять лица.

— Неужели оно того стоит? — Архо был убежден, что она испугается, прогнется, уступит. Напрасно.

— Я должна убедиться, — глухо повторила Лармэн.

7

Черный цвет принадлежал Музерату, но теперь Лармэн поняла, что ему служила и сама темнота. В храме не было окон, ламп или факелов — внутри царил непроглядный мрак, он заполнял сеть невидимых коридоров. Ни один кетмен не сумел бы найти выход отсюда. Но Лармэн была необычной кетменкой. С семи лет.

С Гисэн Хед Кодо она не увиделась. Надменностью хатан пошла в отца, которого почитала гораздо больше мужа. Поэтому в точности исполнила все, о чем Архо просил в письме: дала Лармэн пищу и кров. Гостью поселили в скромной коморке прислуги, общались с ней только служанки — смиренные лиерлийки. Для Лармэн, которую уважали в столице, подобное обращение было унизительным. Но она это стерпела: цель была слишком важна.

Проникнуть в храм оказалось непросто, Гисэн и в этом не помогла. Пришлось проявить все мастерство, полученное за время дикой охоты. Лармэн не торопилась. Она двигалась медленно и беззвучно, словно призрак, выжидала. Чтобы преодолеть цепь фамильных стражей, уходил целый день. Таких цепей вокруг храма было три. Попасть внутрь оказалось еще сложнее: проход охраняли два воина, их невозможно было обойти. Лармэн понимала, какими будут последствия, но отступить не могла. Увы, стражи у входа не обладали чутьем ночных охотников. Лармэн дождалась глубокой ночи и выстрелила дважды, без промаха. С их смертью времени почти не осталось.

Темнота внутри храма была живой. Музы хорошо знали тоннели и ходили по ним вслепую. Любой чужак здесь был обречен, однако Лармэн не была любой. Она не выросла в этих стенах, но обладала чутьем, которое получила давно, в той пещере, вместе с чудесным напитком. Это чутье помогало ей лучше понимать лес. Это чутье превратило ее в ночную охотницу. И сейчас оно же вело Лармэн к цели: в обход снующих повсюду Музов, скрытых ловушек, глухих тупиков. Ее не замечали, и в этом тоже помогало чутье. Шаг за шагом она приближалась к заветной реликвии, и однажды мрак рассеялся.

Зал был просторным, но нестерпимо давил воспоминаниями. Лармэн никогда здесь не была: гладкие каменные стены отражали другое место, место ее страданий. И не важно, что вокруг не было столбов, шатров и диковинных растений. Вместо этого в центре зала возвышался простой каменный алтарь, над которым висел светящийся шар. Под ним, на квадратном постаменте, стояла чаша из белого мрамора. Ее крышка была сдвинута. Сверху, из темноты, падали капли воды — точно в раскрытую горловину.

Лармэн знала: времени осталось мало, но что-то ее удерживало. Даже в темных коридорах было легче — а сейчас, при свете шара, она не могла сдвинуться с места. Но Лармэн должна была убедиться. Выжить из себя маленькую трусиху Лари, которая хотела одного — пить. Один, второй, третий — с каждым шагом ее страх нарастал. На полпути к чаше Лармэн не смогла себя пересилить и остановилась. Сердце вылетало из груди, голова кружилась, кишки были готовы опорожниться. Охотница задыхалась от ужаса и не понимала, почему. Это же просто чаша! Да и ее содержимое Лармэн уже пробовала.

— Почему ты остановилась?

Страх как рукой сняло. Перед лицом реальной угрозы она сразу преобразилась, выхватила длинный кинжал и направила его в сторону голоса. Клинки ночных охотников напоминали толстые иглы, они отлично пробивали плоть и кость. Лармэн приготовилась к броску, но вовремя одумалась: ее противник не проявлял враждебности. Чаша за спиной пугала сильнее.

— Я спрашиваю, почему ты не идешь дальше? — В голосе незнакомца звучало искреннее любопытство.

— Покажись! — приказала Лармэн, не опуская клинок.

Он послушно вышел из тени. Кожа этого Муза была такой же серой, как и ее собственная, на ней отчетливо просматривались росчерки ритуальных узоров. Лармэн видела такой рисунок всего дважды в жизни. У белой женщины, которая вливала в нее плоть Музерату. И у бледного кокона, что натужно дышал в проклятой пещере.

— Я знаю, зачем ты пришла, — сказал Муз, — но не понимаю, почему остановилась.

— Кто ты?

— Можешь звать меня Ивуро.

— И зачем же я пришла… Ивуро?

Лармэн уже успокоилась и даже устыдилась. В Алгебоно она не трусила никогда. Это ее боялись.

— За ответами, — пояснил он, — и за помощью. Вы всегда приходите к нему за помощью. «О, милостивый творец Музерату! Сокруши моих врагов! Сохрани ближних! Надели властью! Наполни силой! Укрепи здоровье! Верни молодость! Продли жизнь! Дай познать истинную любовь, счастье, наслаждение! Подари детей!» Идете и идете, бесконечным потоком. И всегда получаете по заслугам — даже глупцы, неспособные понять его волю. А вот тебе он, похоже, отказал. Прежде я не видел подобного. Что ты чувствуешь?

— Страх, — неохотно призналась она. — Нет, не страх — ужас. Я не одна из вас, третий сын — в семье была пятой. Однако тридцать семь лет назад он меня принял. И до сих пор не превратил в растение. Я все-таки увядаю, но медленно — не так, как другие кетмены. А еще я чувствую иначе. Дыхание этого храма. Его присутствие.

И твой страх, Ивуро.

Я тоже боюсь, поэтому и пришла. Встретиться с ним лицом к лицу. Понять, почему он меня выбрал. Узнать, что меня ждет дальше.

— Я бы попытался тебе ответить, — вдруг улыбнулся Ивуро, — но смею ли? Во мне нет божественной плоти, как и в любом Музе этого храма. Как и во всех, кто приходил сюда за милостью. Законы веры запрещают ее испробовать, это надругательство над нашим творцом. Как ты посмела совершить подобное?

— Против воли, — невозмутимо пояснила Лармэн. — В семь лет меня похитили истиннородные господа. Они хотели опробовать чудесное средство прежде, чем им упиваться. Белая госпожа была Музом, она носила такие же узоры и прическу, как у тебя. Я не должна была выжить, но уцелела. Не знаю, как посмела, но уцелела.

Ивуро задумался, признания нежданной гостьи его заинтересовали. Какое-то время он молчал, оценивая охотницу взглядом, а потом заговорил. Медленно и осторожно, без всякой уверенности в своих словах:

— Даже в пайгамбарах нет его плоти, а они к творцу ближе всего. Но однажды я видел кетмена, похожего на тебя. Он тоже не был третьим в роду, хотя и отведал плоть добровольно. Его звали Зарко, хелкан Мизерато. Именно с милости Зарко наш храм получил эту чашу. Цена, которую за нее просили, просто смешна. Значит на то была воля бога. Ты тоже явилась сюда не просто так. И все же он тебя отвергает.

— Ошибаешься, Ивуро, — уверенно возразила Лармэн. — Я видела, как он отвергает. Как лишает свободы. Особенно тех, кто желает ее больше всего. Меня он пока щадит.

— Щадит или не может дотянуться? — задумчиво рассуждал Муз. — Он не послал откровения, не предупредил меня. Почему? И почему ты боишься? Все, кто приходил сюда прежде, испытывали умиротворение, стремились к плоти. Тебя чаша пугает. Хотя ты явно не из трусливых, если пробралась в храм. Пришла за ответами… Быть может страх — это и есть ответ? Зарко Шак Одао перед чашей не трепетал…

— Мой страх — это причина. Он привел меня сюда. Я с детства смотрела в лицо опасности и всегда побеждала. Всегда, Муз. Теперь тоже смогу.

— Ты сможешь, а вот то, что в тебе — нет.

— Что во мне?

— Не знаю, но тебя удерживает не Музерату.

— Тогда зачем я здесь?

— Чтобы это понять. И принять. Найти свое место и обрести свободу. Может ли кто-то желать свободы от себя самого?

— Что ты несешь?

— Не знаю…

Ивуро выглядел жалко и сейчас напоминал растерянного ребенка. Лармэн не уследила, когда он так преобразился. Муз коснулся лица раскрытой ладонью, его пальцы дрожали от волнения. Ритуальный жест получился неубедительным.

— Истинная свобода… — припомнила охотница. — Третий сын не получил на нее права. Но я не третий сын. И не твой Зарко. По милости творца Музерату у нас разные судьбы.

— Не поминай Музерату, ты ему больше не принадлежишь!

— Есть только один способ это выяснить. — Лармэн старалась, чтобы ее голос звучал твердо. — Подай чашу.

— Нет, — покрутил головой Ивуро.

— Тогда ты никогда не узнаешь. Не убедишься в его воле. Это сомнение пожрет тебя так же, как меня.

— Ты можешь умереть.

— Смерть — не самое страшное, Ивуро. Если увидишь, что я меняюсь, отправляйся в Алгебоно. Разыщи там Тэрко, вожака ночной стаи. Он знает, что делать.

— Тебе хватит сил?

— Если не хватит, зальешь в меня это сам. Чтобы понять, достаточно одной ложки.

Лармэн очнулась снаружи, на лесной поляне. Чуть поодаль отбрасывала тень городская стена Мифро, вокруг виднелись крепкие стволы сосен. Подстилка из иголок была мягкой, утренний воздух бодрил, первые лучи солнца приятно грели лицо, и все произошедшее в храме казалось кошмарным сном. Но это был не сон, потому что рядом с ней, на поваленном стволе дерева, сидел Ивуро Муз. Жрец закутался в длинный плащ и укрыл лицо капюшоном, солнечный свет явно его раздражал.

— Как все прошло? — слабо простонала Лармэн.

— Ты была права, — заявил он вместо ответа. — Смерть — не самое страшное. Лучше бы ты умерла еще тогда, в детстве. Твои мучители сами не ведали, что сотворили. Нельзя обращать против воли, теперь я хорошо это понимаю. Не только Музерату подарил тебе свою силу — ты тоже отдала ему часть себя. Свое отчаяние. Свою жажду. Свое желание освободиться.

Свой страх. Теперь один на двоих.

Ничтожная часть нашего милостивого творца больше ему не принадлежит. Она принадлежит тебе, а ты — ей. Ты будешь жить долго, хотя и не бесконечно, но никогда не сможешь принять неизбежное. Смерть. Сделаешь все, чтобы ее оттянуть. Чтобы спасти своего Музерату. Одержимость будет нарастать и постепенно превратит тебя в чудовище. Не снаружи, изнутри. Сперва тебе это понравится, а потом привыкнешь, и останется только страх. Впрочем, возможен и счастливый исход.

Лармэн встрепенулась, изумленная таким поворотом. Она и до этого плохо воспринимала происходящее, но теперь совсем одурела.

— Музерату доберется до тебя прежде. Истинный Музерату! Сам, через пайгамбаров или как-то иначе. Сотрет с себя эту гниль, очистит священную плоть. Я тоже думал об этом, но не решился. Потому что сейчас мой бог молчит. Я не смею противиться его молчанию.

Лармэн собралась с мыслями, поднялась с лесной подстилки и яростно уставилась на Ивуро. Она больше не трепетала.

— Наконец-то я во всем убедилась, — злобно усмехнулась охотница. — Благодарю, что в этом помог. Поверь, я сумею преодолеть страх — и собственный, и его. Стану сильнее. В Алгебоно обо мне еще услышат. Посмотрим, кто кому послужит, Архо!

— Тебе не стоит возвращаться в Алгебоно, — невозмутимо произнес Ивуро.

— С ума сошел? Там моя жизнь! Роскошь, любимые, свора! Власть! Полагаешь, я брошу все это из-за твоих страшилок?

— Ты бросишь все это, чтобы жить. Жить дальше. И дольше. Конечно, ты можешь мне не поверить. Вернуться в столицу гордой и властной. Отплатить всем, сполна. Но наслаждения от этого уже не испытаешь, ведь ложка с истиной, которую ты сегодня отведала, слишком больно ранила твоего проклятого сожителя. Ранила, но не убила. Каким-то чудом вы оказались сильнее, чем крепко разгневали нашего творца. А он, как ты знаешь, всегда добивается своего. Ожидание возмездия только преумножит ваш страх, и постепенно этот коварный, скользкий, томительный страх тебя доконает. Заставит бежать все дальше и дальше от льдов Узерхау, на край света. Там ты забьешься в самую глубокую нору и будешь горячо молить творца о пощаде. Молить, чтобы он помиловал этот порченый кусок плоти, отпустил его на свободу. И возможно, когда-нибудь истинный Музерату смилуется.

— А если нет? — похолодела Лармэн, в ее памяти пульсировал бледный кокон, — Как… Как я об этом узнаю?

— Никак, — ухмыльнулся Ивуро, — ведь первым делом он лишит тебя мудрости.

Content

Алексей Егоров
Третий сын

1

2

3

4

5

6

7