Эльфрида Елинек

Алчность

1

Жандарм Курт Яниш сегодня опять смотрел на фотографию, где его отец, полковник Яниш, — тридцать лет назад — отдаёт честь королю. Гляди-ка, отец как стоял, так и стоит, навытяжку не получается, несмотря на восторг, что-то мешает, что-то слабое и робкое в плечах так и клонит его в поклон — да что же это, не на что опереться? Видно, преклонение перед монархом сильнее муштры. В сыне сейчас мало чего от должностного лица: стоя в спортивной куртке перед зеркальным шкафом, он укрощает своё тело, разминаясь перед пробежкой. Отец ещё нёс службу — хоть с опущенными плечами, зато с хваткими руками он влачил её по пыльным просёлкам, к разбитым машинам. Сын, может, более многосторонний и тоже умеет отдавать приказы, его внешность возбуждает во мне интерес: слегка угловатое лицо, по которому мысли, у других людей такие вальяжные, лишь пугливо прошмыгивают. Да. Но если бы тут присутствовала воля, на что бы он её употребил? Лодка в дрейфе, светофор на автоматическом режиме и подолгу горит зелёным, тонкое отличие от других людей растёт.

Между тем жандармом полностью овладела своего рода страсть, которая приходит незаметно, но потом её замечают даже соседи (удивляясь побегам в саду перед домом, которые незнамо откуда взялись, — не мог же он их купить!). Иной раз кто-нибудь заглянет через плечо в книгу земельного кадастра, которую жандарм пытается замаскировать под книгу жизни. Сейчас он прицелился, цель себе он уже высмотрел. Вёсла подняты, удочки закинуты. Сети: поставлены. Может, изначально в жандарме было место для разумного, доброго, вечного? Видный и с виду беспечный мужчина, жандарм, из тех, что так нравятся нам, женщинам. Есть с чем поработать. Мужчины потчуют женщин враньём не только ради достижения мира во всём мире, а чтобы поставить их в зависимость от себя, тогда как женщины способны предложить им нечто лучшее — все свои мысли и чувства и ещё много чего из разноцветной тёплой шерсти. Ведь ясно же, что мы так и останемся чужими, особенно те из старшего поколения, кто не так уж много повидал сквозь узкие аварийные люки тела. Мы, алчущие любви дамы, к сожалению, не знаем этого жандарма лично (цвет сельской дороги топчется у своей оперативной машины, а нас там нет). Не беспокойтесь, я всё устрою: чтобы не навредить вашему маленькому любовному счастью, которое, как и всякое счастье, зиждется на обмане, я возьму весь рассказ на себя. Не перебивайте меня! Я вижу, тела пока не могут предотвратить войну между собой. И эта решимость в мужчине, которую я уже чувствую, пока по-настоящему не знает своей цели, но я знаю, что она давно её ищет и найдёт в самом скоропортящемся продукте — челов. теле. Тот, кто познал самого себя, тут же хочет чего-то от другого, но и другие тоже чего-то хотят.

Между тем оба уже умерли — король и его военачальник и охранник, отец жандарма, который тогда гордо направлял приплясывающие чёрные вагоны от главного вокзала Граца (государственный визит проходил по железной дороге из Вены через Земмеринг) по заранее определённому маршруту через мост Мурбрюкке, а после без околичностей спровадил их в цейхгауз, куда богатые люди столетиями отдавали на хранение свои железные доспехи. Как можно ненавидеть жизнь, как раз думает сын, объедок с отцовского стола, и подставляет лицо горному ветру. Высоко наверху можно разглядеть через окно его мансарды маленькую кормушку для лесной дичи, куда тычутся мягкие носы, обладатели и обладательницы которых позднее будут пристрелены, — многие из них, только не матки, которые в эту пору ещё защищены своим материнством. А другие одиноки. Даже звери порой ищут — хотя кто они такие! — близости другого, и сам жандарм не прочь пообщаться с народом в харчевне, попутно занимаясь мелким побочным бизнесом (с часами и золотом — лучше в районном городе! Где тебя не так знают). Поэтому многие считают его хорошим товарищем, у которого можно подешевле купить подержанные строительные инструменты, а заодно и стройматериалы. Но если он честно въедет внутрь себя, он обнаружит там такие потёмки, что и не поймёшь, куда попал. Не удивительно, что время от времени, примерно раз в месяц, он устраивает внутри себя иллюминацию путём воинственного, но неупорядоченного пьянства. Коллеги не видят эту тьму в своём приятеле, разве что порой догадываются о ней, а их жёны, у которых на это есть особое чутьё и сильная тяга, влекущая их туда очертя голову, не хотят в эту тьму верить. Кто всё познаёт только через чтение, пусть будет добр сделать это прямо сейчас.

Мне примерещилось или действительно здесь несколько лет назад нашли что-то необъяснимое? Что я увижу, если разверну эту старую газету? Вот слабо светится личико под нижними ветвями елей, подобно маленькой луне; оно о чём-то говорит, но больше не может ничего сказать, потому что тяжёлая рука сдавила горло, одежда сорвана, черты лица потрясены; путь, который, быть может, приветливо раскрылся бы, стоило его об этом попросить, теперь восстал и воспротивился — когда тебя вырывают с корнем и швыряют так, что комочки земли отлетают. Так, где там наш мешок с юмором, который только что был тут, ещё во время составления полицейского протокола? Где гумус для пюре? Джинсы, в которые, казалось, уже ничего не втиснешь, трещат по швам, юбка взлетает вверх, снова падает с неба на землю, превращается, дико противясь, поскольку не для того скроена, в мешок, под которым скрывается лицо женщины. Так, и где нам теперь поставить штамп, подтверждающий, что она, полная разносторонних интересов, испытывавшая недостаток только в сне, потому что она — противоположность сну, крайняя активность, прошла весь курс бытия до самых корешков нервных волокон и полностью отвергла его?

Иногда жандарма бесит, что деревенские его совсем не знают, а ведь он старался, его первоначальным камуфляжем были мягкость и приветливость, и тогда он снова долго пьёт, бывает, что и один. Женщины, на земельные владения которых он когда-то положил глаз, уже распробовали почву у него под ногами — и между ног, — так что теперь у него земля под ногами горит. Такой энергичный, крупный мужчина, способный замутить какое угодно событие. Избранница, которая перед этим довольно долго пролежала в витрине, так что многие успели на неё посмотреть, но никто так и не взял, теперь топчется на одном месте: на квадратном метре у телефона, и тот уже весь истёрся под ней, а ещё у неё протоптанная дорожка до двери и пышная кровать, которая, вместе с новым атласным бельём, была куплена в районном городе специально для двоих. И больше она знать ничего не хочет.

Ненавидеть — нехорошо, но только когда вы мне конкретно скажете кого, я смогу точно сказать, хорошо это или плохо. Некоторым это даёт энергию, необходимую им, как шоколадка «Марс», ведущая своё происхождение прямиком от бога войны и низвергающаяся в глубь фигуры человека, пока та не расползётся. Иному пилоту уже и катапультированием не спастись. Но, злобствуя, можно дожить и до старости. Это помогает прогнать время, которое и без того удирает со всех ног, как только завидит нас. Каждый ведь считает, что он среди своих, если попадёт на внешне приветливого, который облечён постом и разоблачает женщин, которые потом без ума от него. Зачем же ненавидеть, кроме как в войну, которая сейчас опять разразилась и которая всему в нас, а это много, в зависимости от ярости противника, даёт выход и которая может утихнуть только за счёт нечеловеческого жизнелюбия и самодельного железного занавеса. Но такого добра на наших складах не припасено, там завалялось только два сверхмягких пуховых одеяла — на случай, если кто-нибудь случайно зайдёт. Зато имеется сколько угодно встречных боевых походов, пока не утрамбуется земля между нами. От дождей и от нашего вожделения на собственность соседа эта почва умягчается. И больше не годится для битв. Но сосед и без боя сдастся, мы ему пригрозим полицией, если он не разберёт стену своего ужасного забора, который портит нам вид. Искренность, старание и жизнерадостность, которые любит демонстрировать жандарм, должны вызывать к нему симпатию со стороны других, но этого товара в запасе мало. Пламя в вояке взвивается высоко, в нём симулируется наша собственная жизнь, но что это за страшная морда озирается из нас? Ни одна душа из нас не озирает жандарма, который сладко спит и видит сны о силе и власти, поскольку этот человек — и напрасно — нам пока не интересен. Вот когда он раздобудет схемы наших коммуникаций и планы наших домов и квартир, тогда всё может быстро измениться. Я надеюсь, мне удастся сделать так, что он ещё и вас осчастливит. Но сомневаюсь, что-то он мне уже не нравится. Меня часто упрекают, что я теряюсь и бросаю своих персонажей ещё до того, как они у меня появляются, потому что, признаться честно, они мне быстро надоедают. Может, как раз сейчас, когда это должностное лицо склонилось над планом чужого строения, который оно выкрало, — может, сейчас оно счастливее нас? И разве это нам интересно?

И всё же я боюсь, что это заинтересует наше сообщество живущих, только если заговорить с ним именем республики, а этого придётся долго ждать. А пока я коротаю время в бесплодных песнопениях. Не всем дано весёлое преображение, хотя, конечно, подснежники, у нас тут весна, и мы ей рады, её землеройные коготки тянутся к земле, будто хотят нагрести её, вместо того чтобы она рано или поздно расстелилась у нас под ногами. Курт Яниш ведь и сам иногда спрашивает себя, откуда берутся эти потёмки (хотя он, в силу своей профессии, имеет право на льготы по оплате электричества, тьма сгущается, и думаешь, не перегорела ли лампочка. Кто же опускает ночью шторы? Лишь тот, кто по утрам боится света дня!). И не может найти ответа. Родители им не пренебрегали, но и не поощряли ни в чём, в том числе и в заботе о его рано проявившейся красоте; кто-нибудь да явится и заавтостопит его, какая-нибудь милая девушка. Кому-то она непременно понадобится — воздушное, светлокудрое, но вместе с тем и крепенькое создание, для которого человек ничто, а жандарм вполне, потому что он её на ходу тренирует. Бог ему дал её вместе с заповедями, чтобы человек снова забыл послушание. Особенно женщины много делают для своей внешности и послушно следуют за идущей на всё индустрией, продукты которой часто противоречат друг другу — иначе зачем бы их было так много? Жандарм редко задумывается о своих поступках, которыми мы намерены заняться, он предпочитает оставаться на поверхности, где он проводит по себе расчёской, протягивая борозды через свои густые русые волосы, словно по скрижалям. Расчёску он перед этим смачивает, тогда волосы как после дождя, от которого следовало бы спрятаться. Теперь жандарм уже и сам добился высокого ранга, и даже его взрослый сын уже на хорошем посту, хоть он и не постовой, где ему, к сожалению, пришлось бы сталкиваться с ведомством отца. Да, и что я ещё хотела сказать: сын уже тоже обзавёлся домиком, супер, хоть он ему пока и не вполне принадлежит, он заключил договор пожизненного содержания. И этот пожизненно содержимый нынешний владелец дома после заключения договора, к сожалению и против ожидания, с переменным успехом, но в общем и целом всё-таки продолжает жить-поживать, хотя, вроде бы, там и места живого не осталось: старая старушка, которая уже и на улицу почти не выходит, хотя обязанность выводить её на улицу, собственно, закреплена за невесткой жандарма, но ведь ей одной со всем не управиться. И отравить её пока нельзя, к примеру листьями ландыша, это было бы преждевременно, пошли бы разговоры в таком ограниченном приходе, и люди бы выстраивались шпалерами (ладно хоть увешанными добрыми плодами!), таким непроходимым частоколом, который, словно сети ловчие, первым делом ограждает татя от самого себя, а уж потом, коли он ничего над собой не сделает, предаёт его правосудию. У сына жандарма есть жена, которая принадлежит Богу и Деве Марии и каждое воскресенье утром, а в остальные дни вечером бескровно жертвует в церкви у дарохранительницы. Так она воспитана, и она по собственной воле решила и впредь добровольно делать это, даже без принуждения со стороны монахинь, которые отшлифовали её, чтобы она, когда придёт пора, без сучка и задоринки прошла в небесные врата. Десять лет назад она родила ребёнка, сына, что является единственным смыслом и целью брака. Была бы ещё дочь, было бы ещё лучше. А чтоб менять подгузники старухе, про то Господь не говорил. Поэтому молодая женщина такая упёртая — воззрения церкви вообще самое прочное, что есть на свете, — и пусть себе старуха спокойно полежит в своём дерьме до вечера, пока не заржавеет, а мы сейчас пойдём к вечерней мессе, придётся ей продержаться до сна — старухе, не церкви, церковь-то держится дольше и в подгузниках не нуждается. Ибо она берёт и берёт и никогда не отдаёт того, что получила. От неё и мы, наверное, научились — нет, мы и до неё умели это. И сын, скажем уж, как его зовут, Эрнст Яниш его зовут, со своей стороны тоже имеет сына, Патрика, но жена принадлежит Богу наполовину, а древняя старуха уже на семь восьмых. По два литра в день заглатывает и хоть бы хны, и попробуй ей не дать — беситься начинает; соответственно и выделяет, если не может попасть в туалет, поскольку он находится этажом ниже, в теперешней квартире жандармских детей, где он нужен гораздо чаще, чем наверху. Не так себе всё это представляла старушка, вверяя свою судьбу в руки официальных лиц. Но я пишу здесь не расследование и не обследование, хотя диагноз «начальная стадия цирроза печени», я думаю, уже поставлен. К тому времени, когда Господь завладеет и последней осьмушкой старухи, он сам будет до такой степени растерян, что прозевает множество грешников. Но неважно. Тогда этот дом целиком перейдёт к жандармскому сыну, наконец-то, и тому уже не придётся делиться ничем, ни с кем, даже с Богом, всё пойдёт в наш карман. А Богу достанутся наши грехи, с него хватит.

Ни один из многообещающих объектов недвижимости, что на примете, а это значительно больше, чем я могу здесь перечислить, в настоящий момент полностью не выплачен, за исключением домика той старухи, которая скоро, если не случится чего-нибудь великого и Господь не явит чуда, преставится. Ради этого вечного блаженства невестка жандарма сделала хороший взнос — в форме ненаглядного сына, который ещё дитя, к детям Господь особенно благоволит. Бог отскабливает его душу в исповеди, священник испытывает её на наличие грязных помыслов и говорит ему, после того как в сумерках души, своём любимом месте, влил в себя одну, пусть мальчик встанет в очередь детишек, где к нему легче будет подобраться; эта шепчущаяся, боксирующая очередь, которую пастор раз в неделю принимает на детской мессе и, натрудив руку, снова отправляет домой, если кто мелет пустое или выбалтывает неприглядную правду. Эти пожитки — просто бич на пути ещё молодого мужчины, который бы срочно воспользовался несколькими ипотеками, чтобы немного себя разгрузить. Для него и шторы уже революционное решение, ему-то самому нужно лишь самое необходимое, так он всегда говорит, а это домо- и землевладения. Во всём прочем он скареден, монтёр, инженер, а его отец ещё скареднее. Жене которого приходится украшать садик отводками, которые она тайком отщипывает из горшков в плодово-ягодном питомнике, не внимая тем предостережениям, которые то и дело происходят в мире нам в назидание. Неужто этот сын человеческий хочет получить домик, а от жены и от сына избавиться? Неужто его верности хватило так ненадолго? Ведь семья у него не так уж и давно! И, может, появятся ещё дети! Мы узнаем об этом — или не узнаем, смотря по тому, удастся ли мне выражаться понятно и не перепутать действующих лиц, чего пока что не произошло. И что это я начала сразу с трёх поколений — собственно, их даже четыре. Ах, но ведь они появляются не все сразу, к тому же они все одинаковы. Может, и нам всем залезть в ту же лодку, как вы думаете? Кто из нас не хотел бы для себя хотя бы маленький домик? Гуляй себе где хочешь, езди по автобану, а домик терпеливо стоит себе и ждёт тебя.

Сын нынешнего жандарма работает на почте телефонным монтёром и устраняет неполадки, он учился в технической средней школе, выпускники которой называют себя инженерами и повсюду в промышленности желанны, в первую очередь в телефонных концернах, которые растут как грибы, охотясь за нашими голосами. Чтобы выстроить своё положение в жизни и оградить его от внешних посягательств, сын каждую неделю с решимостью — как будто это принесёт ему больше, чем покроют его залоги, — атакует свой банк на Главной площади, опустив рога в ожидании отпора, неподвижно, непоколебимо, но руки подняв просяще, почти робко, так и идёт в банк, который даёт ему кредиты, пока не будет исчерпано всё, что можно отдать в качестве залога, оставив себе только руки, сложенные в мольбе. Состоятельность зиждется на точном знании того, что у тебя есть, и того, что ты хотел бы иметь ещё. Почему, собственно, церковь ничего не делает для своих, которые так самоотверженно наполняют её здание своим мясом? Церкви всё равно, приходят ли в неё люди, она так и так почти всегда закрыта, кроме времени мессы, когда в её тёмной каморе безрадостно справляет свою службу св. евхаристия. Пусть бы, например, набожные прислужницы пастора, такие как молодая невестка жандарма, самозабвенно служа общине, могли раньше других узнавать про освобождающийся домик, почему нет, и почему бы ей потом и не унаследовать его? Почему его наследует какой-нибудь племянник из Линца, нога которого ещё ни разу не ступала ни в церковь, ни в тётин домик? И почему мы все не такие состоятельные, как кинозвёзды, а то приходили бы домой и снимали грим наших желаний, чтобы на следующий день иметь ещё большие, ещё лучшие и особенно хорошо высыпаться, чтобы на наших лицах не сказывалась наша жизнь и мы могли бы запросто показаться всем через журналы? К счастью, в наших краях редки преступления с применением насилия. Вы даже не поверите, как мало людей, у которых вообще больше не осталось родных и близких! Всегда есть кому обрядиться в одежды печальной вдовы, или находится где-то на стороне сын, который объявляется в нужный момент и изменяет ход вещей, который всё это время как-то обходился без него. Как глупо! Является этот сын, как раз из Линца или по мне так пусть хоть из Реклингхаузена, Германия, или из Канады, где он считался без вести пропавшим в плавильном цеху сталелитейки или под гигантской поленницей дров, а тут тебе жареный телёнок вместе с домом, уже дожидаются его, готовенькие, для чего он палец о палец не ударил. Завещание опротестовывается в тяжёлой рукопашной или сабельной схватке, раз-два — и дух вон. А ведь церковь, может, для того и существует, чтобы вдалбливать в головы стариков, которые так и так скоро умрут, разум: чтобы они вовремя вошли под её торжественные своды — и красиво расписывать им мрачную бездну ада. Рай — это всегда другие, когда они лишают нас нашего достояния. Ад — в нас. Лучше уж пусть церковь наследует, чем всё достанется её дурацким служителям.

Сын жандарма неподвижно застыл в кресле для посетителей у руководителя филиала, боясь невольно выдать на языке своего тела, ему самому не вполне понятном, что-нибудь о его истинных и презумптивных владениях, и пусть это самая малость, но банку совсем не обязательно о ней знать. Что вы пристаёте ко мне с этой грязной бумажонкой? Что там на ней написано, меня не интересует. Считается только подпись и то, что выше. Только тогда правда вступает в законную силу. Этот банк, должно быть, сегодня узнал о предполагаемом повышении жалованья, о котором объявлено в письме, написанном даже не на бланке. Всё это вполне может быть лишь временным состоянием этого государственного служащего, потому что скоро его недвижимости будет больше, чем песчинок на овощах, только что принесённых с огорода, который позволяет экономить на покупке продуктов. Жена вырывает их прямо из своего сердца, в котором больше никто не живёт, потому что муж оттуда вырван ещё несколько лет назад. Да, этот дом — временное пристанище, говорит Бог, имея в виду тело человека, но даже и несколько дополнительных домов не сделали бы из меня рыцаря, говорит жандарм, который слыхал про такое существо в доспехах из местных легенд и сказок. Его сын гребёт под себя уже не менее алчно, чем отец, и он бы шёл по трупам, если бы люди перед тем не умирали сами, добровольно, иногда, правда, с большим опозданием. Если бы это знал господь Бог, которому они сооружали дома, чтобы ему не приходилось красть их, как это делают его божьи дети, к тому же своими руками.

Ярость, которая подолгу прячется за вежливой улыбкой, может потом внезапно, но тем более эффектно, прорваться, если старое тело, имеющее отношение ко всем пенсиям, непрошено показывается в прихожей у дверей туалета, к которому оно не имеет никакого отношения; его тут же раз и навсегда относят на чердак, в мансардную каморку. Эта старуха такая твердолобая, но ведь и пластмассовая ручка отвёртки, внутри которой хранится несколько сменных разнокалиберных головок, так сказать отвёрточных ублюдков, — она ведь тоже не из ваты. Она достаточно тверда, хоть и не смертельно. Святые иногда смягчаются и попустительствуют кое в чём, но только не эта башка. Пожалуйста, вот у нас тут на виске кровоподтёк соответствующей формы. Да старуха же вечно падает! Подойди-ка сюда, ты, старая куча говна, мы тебе покажем, как ты будешь тут кровью истекать за весёлыми геранями на подоконнике, которые выглядывают наружу, чтобы никто не смог заглянуть внутрь. Зрители вчера в банке разозлили мужика своими непозволительными взглядами, а он очень вспыльчивый, ага, он уже снова сидит у директора филиала, потому что в этом месяце у него опять в одном кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи. Слишком уж обложили его своими ипотеками да векселями да валютными кредитами! Янишу-младшему это всё равно что дразнить в нём прутиками дикого зверя. Уж если он из него действительно вырвется, они же первые с криком разбегутся. Он говорит директору филиала: «У моей жены разорвётся сердце, если ей не разрешат открыть в подвальном этаже вязальный бутик. Для этой цели потребуется переустройство подвала, осушение — что-то установить, что-то демонтировать, в зависимости от тех средств, какие вы и ваш банк мне сегодня предоставите, в противном случае я не смогу выплачивать вам предыдущий кредит, и тогда вы в пролёте с общей суммой, поскольку вообще ничего не сможете от меня получить. Да, госпожа Айххольцер всё ещё жива и, даст Бог, проживёт ещё долго, ведь моя жена присматривает за ней, но у моей жены и церковь не остаётся без присмотра из-за этой старухи. Моя жена видит эту церковь изнутри каждый день. Смех смехом, а моя жена для нашего Господа Бога — открытая книга, если бы ему вдруг понадобилось почитать, но раз уж он сам написал Книгу Книг, то ему в ближайшую вечность никакого чтива не потребуется. Но он и так всё знает. Вам смешно!» И: «Только не беспокойтесь, при всём при том мы уже присмотрели следующий дом, хотя мы и с этим и с его переустройством взяли на себя больше, чем могли. А земельный участок под этот дом станет гарантийным залогом по предыдущей ипотеке. Мы можем приобрести целую цепочку собственных домов, где один будет залоговой гарантией для другого (это могут быть настоящие замки, если мы с ними управимся), хоть и нелегитимно, только мы пока не знаем какие. Тем самым мы сделаем подстраховочную копию, это мы уже знаем, при помощи денег банка, при помощи ваших денег, дорогая вы наша смесь ипотечно-, кредитно-и прочих транспортных банков, — так точно, мы получим дома и домищи, и магазины в них мы сдадим в аренду, окна мы покрасим, полы мы покроем лаком, встроенные шкафы объединим, кафель мы попеременно то выложим, то будем в ярости топтать ногами, из-за того что не получается задуманный узор, — либо то, либо другое. Смысл этих населённых организмами домиков будет состоять в том, что предыдущая модель послужит залоговой гарантией для следующей, — ну разве это не отличная идея для оживления нашего хозяйства и для устранения избыточных живых существ? При слабом сердце можно применять даже цветочные луковицы, например луковицы ландышей, мы уже говорили, это всем известно, и пациентка ещё обрадуется, если мы нашпигуем этим её любимое блюдо и намажем ей на хлеб. Хи-хи. Хи-хи. Спасибо, ну, я пошёл, мне ещё надо дать задание рабочим. Вы увидите, какая будет красота, когда всё будет готово; в конце концов, это будет какое-то время принадлежать вам, дорогой банк, доверие — это лучше любого контроля, это вы ещё поймёте, когда я заложу фундамент для расширения этого домовладения до самой мансарды! Иногда близкие вещи имеют далёкие последствия. Если вы мне не верите, положите монетку в ламповый патрон, а потом включите свет!»

Банки иногда слишком долго всматриваются, прежде чем вернуться по своей ухабистой дороге к исходной точке. Вплоть до того, что директор филиала лишается своего места, а должник, который должен отправиться в свой предпоследний путь, превращается в хнычущую развалину, поскольку он вынужден теперь продать и машину, ещё целую, своего единственного друга и верного спутника, потому что денег на бензин больше не хватает. Теперь должник в своей темноте должен светить сам, чтобы представить перед служащими банка картинку в выгодном свете. И всё это при его убогих способностях — чтобы срок, который уже и так трещит по всем суставам, ещё раз растянуть на этой пыточной скамье. И все увидят, как приходится вести переговоры в полном отчаянии, как будничные обстоятельства превращаются в катастрофу и как она попадает в газеты, если только не сидеть тихой мышкой. Когда от тебя уплывает целый дом. Директору филиала придётся снова подкинуть ему денег, иначе всё пропало; иначе ревизия наткнётся на все орешки, которые разбросали детки, пометив ими расширяющуюся наклонную дорожку, в конце которой вас ждёт самый красивый из всех домиков — пряничный домик ведьмы. Где жирные пальчики беспомощно тычутся в воздух, в принципе давно готовые к поджариванию, — почему же ведьма ещё не накрыла стол? Потому что она хочет ещё и гарнир! Экскурсии в мир сказок Штирии, полиц. округ Мюрццушлаг: с пон. по пятн, с 8 до 12 часов. Так-то они выглядят, действительность и её мечты, а? Почему люди не разрываются на части, разве что от гнева? А то бы давно уже все околели. Поэтому срок кредита растянется до морковкиной заговни, в этом вы можете не сомневаться, господин Яниш, хоть ваш отец и видный член какого-то там союза, ах да, Союза жандармерии и жандармского спорта и жандармского спортивного собаководства, который в полном составе, после тренировки со шлангом, кончает у пивного крана в харчевне, я имею в виду, заканчивает упражнения должным образом. Что же касается наступления катастрофы, то мы недавно пережили реальный случай, когда бушевал этот пожар, во время которого в центре города К. целый ряд стропил и домашнего инвентаря на общую сумму свыше тридцати миллионов шиллингов, что называется, как в ручей смыло — к сожалению, бедный водой (ох, даже ручей может быть бедным?), и вот тогда-то эти мужчины и применили свою выучку в деле, полном опасности, и наряду с жандармерией двадцать девять пожарных команд региона, — ну, это вам пустяки? А все эти крестьянские дворы, подожжённые детьми и полудетьми, что, это вам тоже пустяки? Дети — это олицетворённое нежелание признать себя виновными. Только ради вашего отца мы продлим вам в последний раз, господин Яниш-мл., как знать, как бы на нас самих не загорелась шапка, мы читали, что группа дознания того поста, где стационируется ваш папаша, установила в качестве причины пожара проржавевшую дверцу камина. Человек ходит себе, кто считает его шаги? Никто, это не имело бы смысла; к кому Господь благоволит, тому он посылает отдельный домик, упавший с неба, и следит за тем, чтобы новый хозяин стоял прямо под ним. Долги сожрут нас всех, если мы сами не успеем превратиться в зверей.

О работах по уборке и расчистке после селевого схода прошлой осенью мы не хотим даже говорить, эту главу нам придётся, наконец, закрыть, хотя мы так привязались к ней. Целых пять дней работали на расчистке даже жандармские ученики, не говоря уже о тоннах волос, обнаруженных в земле, присутствие которых там никто не может объяснить до сегодняшнего дня. Наверное, за этим нам следовало обратиться к военным частям, а? Земельные участки после прошлогоднего пожара, между прочим, снова все оказались в собственности нашего банка. Здесь нет почвы для того, чтобы выступать против банков или евреев, хотя это уже стало доброй традицией, просто здесь нет почвы, которая принадлежала бы кому-то ещё, вот и всё. Нет основания, зато большие последствия, как говаривал НАТО в Косовской войне. Представьте себе, есть люди, которые хотят открыть строительный рынок даже в самых тёмных и недоступных закоулках мира, порой диву даёшься, какие гигантские массы мчатся мимо тебя со свистом прямиком через восточные или южные границы, туда, где живут люди, которых все презирают, на языке которых никто не говорит, законов которых никто не знает, но у которых всё стоит только половину, которая, считай, уже сэкономлена и лежит у вас в кармане. В качестве десерта там можно как следует нажраться и напиться, ещё и к парикмахеру сходить на те деньги, за которые здесь купишь разве что пару булочек. Люди по ту сторону границы, которые слишком долго заживо гнили в недемократических потёмках, пока не знают, как надо делать бизнес, и наш свет до них дойдёт разве что через несколько световых лет. Они, правда, делают свой собственный бизнес, и неплохо, и даже под завязку заправляют свои бензобаки. Всё равно наш банк всё знает лучше, он инспектирует новый дом, похожий на любой другой, уже существующий, с той лишь разницей, что этот развалится прямо на глазах и банк подчистую заберёт даже мебель. Он должен своими глазами удостовериться, что она осталась на ковре, который должник тоже должен заложить. Жаль, что банк выдал этот последний кредит, удовлетворил это предпоследнее требование, но что поделаешь. Теперь все эти деньги израсходованы, и на что? Не на нас! Разве нас побалуют! Здесь не за что даже по головке хоть кого-нибудь погладить.

Короче говоря: сын Яниш, сам уже отец, которого даже собственный сын уже с удовольствием переодевает, когда надо идти на битву на футбольном стадионе, уже удалил из банка небольшую, но важную часть его богатства, для чего перетаскал шефу филиала несколько ящиков вина и несколько жирных кусков вранья, смыть которые можно только ещё большим количеством алкоголя, и мы снова встретимся за родовым столом для завсегдатаев. Сообща с наследниками нашего рода — нет, наш род не вымрет никогда — мы основали для него партию и хотим всем остальным всего наихудшего, пока мы, вывалив язык, гоняем наши собственные шутки. Всё это — мой последний аргумент, который слишком нетерпелив, чтобы обосноваться тут надолго. Все кому не лень задирают эту теперь уже заслуженную партию, но на выборах проходит именно она. Теперь давайте устроимся поудобнее. Курт Яниш (ныне старший компаньон фирмы «Домокража и сын») пластается на работе, да ещё в двух местах подрабатывает на охране объектов. Это ему в своё время устроил ещё отец. Здесь, где поколения ещё преемственны, к традициям относятся не наплевательски. И сын Эрнст, кронпринц, принёс кое-что выпить банку, который и без того склонен к полноте, потому что охотно снимает проценты за просроченные платежи с чужих рождественских ёлок, которые и погорели-то всего неделю, а потом пожирает их. И неважно, выпьет это банк или нет. И эти деньги были в конце концов пропиты, домой мы не пойдём, для этого надо сперва заиметь дом — а денег-то и нет. И дома по-настоящему нет, то есть он вроде как есть, но кажется таким отсутствующим, будто того и гляди исчезнет, сделав перерыв на кофе, ещё до того как проценты начнут как следует работать. Вопящая старуха в чердачной норе оказала ему плохую услугу, общественное мнение не выразило восторга, и что-то надо придумать. Об этом не должны судачить на каждом углу. Иначе наступит срок платежа, и будет освещена свалка, на которой и другие развалины ждут не дождутся, когда их заберут. Её не заберут в дом престарелых, она останется здесь и будет приносить неплохой доход — пока не превратится в прозрачную шелестящую мумию, которая ночью пытается убить пляшущую на горяч ей плите крысу болтушкой из муки, поскольку крыса хотела на неё напасть, а у той под рукой ничего не оказалось, кроме этого белого порошка, из которого она тайком замешивает тесто, да-да, вино хорошее.

Итак, банк «Райффайзен» тоже протягивает руку помощи, нет, обе руки, а между ними наша шея. Нет ничего удивительного, что этой многотерпеливой институции постоянно и всякий раз заново, для изображения всё новых богатств, которых никогда не оказывалось, рассказывались всё новые мрачные истории, к счастью все выдуманные. Вот нам кто-то должен, но не возвращает долг, что мы делаем тогда? Мы посиживаем в удобных креслах в филиалах банка, получаем удовольствие и радостно поглядываем на засахаренные вишни на пенном изобилии (полученном путём взбивания обыкновенного воздуха!) наших притязаний. И потом мы выглядываем из окна и при этом заглядываем прямо в витринное окно кондитерской, а там они, настоящие торты. Потом, набитым холестерином, в гробу, нам будет легче. Но оптимизм мы должны излучать уже сейчас, тогда как банку ещё предстоит научиться работе с молодёжью, которая умудряется в четырёх разных телефонных компаниях наделать долгов в размере будущей годовой зарплаты. Мы же придерживаемся более прочных ценностей, говорит Курт Яниш и говорит его сын Эрнсти. Этакая бронзовая башенка на семейном доме, тип-топ! А что, было бы действительно красиво, дом смотрелся бы дороже, почему мы сразу же не водрузили на него шляпу? Верно: башню мы ещё поставим. Подходящий по размеру «испанский сапог» мы на себя не натянем. Больше дела, меньше слов: банк каждый месяц чего-то хочет. Деньги всегда только ожидаются, и никогда не оказывается под рукой подзорной трубы, чтобы их приблизить или увеличить. Но ситуация снова изменится! Грядут совсем другие времена для этих усердных, толковых и приличных, которые когда-то же захотят и власть взять, достаточно долго они ждали и объединялись в движение, — власть, которая твердеет, словно яичница на воздухе, наконец-то достанется нам, — так точно, именно НАМ! — как жирный гарнир к ещё более жирному жаркому. Я бы не стала голосовать за нас, мы будем слишком ленивы, за нами будет вечно следовать война, потому что мы профаны. Когда-нибудь она, может, и научится манерам, эта партия, но это, собственно, и ни к чему, потому что большие деньги, которые так дорожат ими, когда-нибудь всё равно сядут в этот поезд, хоть и с колебанием, куда бы он ни шёл и кто бы его ни вёл, однако он, капитал, всегда одной ногой опирается на землю, чтобы вовремя соскочить и подыскать себе другого машиниста. Но не знает этот капитал наших Янишей! С ними бы у него с первого раза всё сладилось. Даже Маркс написал бы всё по-другому, лучше, будь он с ними знаком. Правда, компания жилищного строительства «Яниш & К°» основана недавно, зато похожие на них люди в этой партии уже давно, и все они упали мордой в грязь. Компании должны быть снова ликвидированы, а жаль. Сейчас господа Яниши пробуют кое-что другое! Они хотят, наконец, делать свои собственные ошибки, но те же самые, что делали бы и другие, если бы имели для этого возможность. Вообще, все челов. свойства будут повязаны в этом объединении единомышленников, и эта вязанка обрушится на нашу голову, теперь я это вижу. Ну, скоро они начнут собирать людей, дома у них уже есть, вот увидите!

С деньгами так: их сначала надо вырвать из алчных рук и передать в другие алчные руки. Но сыну жандарма они нужны сейчас и позарез, чтобы в союзе со своим отцом (это Союз строительных вкладчиков Австрии, который на цветных картинках в домашних журналах демонстрирует британские родовые имения или хотя бы домики австрийских провинциальных врачей, перестроенные крестьянские лачуги из старого, благородно посеревшего без покраски дерева. Этот очаровательный журнальчик мы хотим разослать нашим строительным вкладчикам после того, как заберём их миллиарды! Тогда они станут экономить ещё больше, австрийцы и австрийки. Под процент ниже одного процента! Мы вкладываемся в акции, но, несмотря на это, дремать и почивать на лаврах больше не можем. Если Бог создал человека по образу и подобию своему, то почему человек не может изваять свой домик по образу и подобию Букингемского дворца?) предаться увлечению собирательства домов и участков. Директор филиала, в свою очередь, имеет ещё одно хобби — спекуляция. К этому его побудили грядущие тяжёлые времена. Это храбрый и умный человек. И хобби, которое вам тут преподнесли в подарок, очень красивое. Другие должны идти играть в теннис, или идти на смерть, или идти бегать, а именно умереть должны законные владельцы прилегающих владений, владельцы, к которым их собственность тоже изначально интимно прилегала и которые, как две мирные деревушки, располагались рядышком, объединяясь в уютный жилой ландшафт, достаточно большой, чтобы в него вступили жандарм и его сын, но маловатый для их семейств, которые у них между тем уже повисли обузой на шее. Когда-то было время, они бы умерли, если бы не обзавелись ими — семьями, жёнами и детьми. А теперь они им больше не годятся, поскольку их запросы выросли, и дети, к сожалению, тоже. И им тоже теперь надо гораздо больше. Люди вырастают из своих потребностей и настолько глупы, что склоняются к насилию, когда получают новые потребности. А мы, к сожалению, всё ещё здесь, род элиты, которая выставляет на балкон садовые стулья. Пожалуйста, минутку терпения. Сначала одно, потом другое, один дом за другим, одна женщина за другой, одна отдача за другой, чтобы в конце концов ухватиться за обстоятельства ослабевших к тому времени созданий со всеми их жалобами. Со всеми потрохами. Вот что я называю военным искусством! Людям так или иначе умирать, — не бойтесь, их дома останутся, если, конечно, мы не в Косово, там всё наоборот, нет, там вообще ничего не остаётся. Ни от кого. Кто может, тот уносит ноги. Да, что-то надо делать с людьми, чтобы они не закосневали. Сколько времени нужно, чтобы они смогли заблаговременно спрятать свои владения, пока не грянула война, которую мечтательные люди давно накликивали. Они её предвидели! Где грузовик, где трактор, где лошадка? — за шеломянем еси. Пока имение не развалилось, пожалуйста, мы приберём его к рукам, если этого не сделает другой. Бесхозное владение не терпит пустоты, оно хочет снова кому-нибудь принадлежать. Там, на горном перевале, конь угодил под трактор, а ведь нужно было идти аккуратно, друг за другом. А иные владения таковы, что их никаким транспортом не увезёшь. Если не сам за рулём, не управляешь всем до мелочей и оказываешься в придорожной канаве, другой заберёт то, что принадлежало тебе. Иногда налоги, иногда дальний родственник, на которого не рассчитывал, потому что никогда о нём не слыхивал. Эти двое, отец и сын Яниши, в целом производя наилучшее впечатление, тут я ничего не могу сказать, один как жандарм, другой как укротитель телефонных проводов, к которым ещё надо взобраться на столб при помощи когтей, нашли красивый способ, чтобы собственность сама со вздохом ложилась у их ног, как усталый пёс. Но пусть только кто попробует приблизиться — она вскочит и укусит, собственность, в знак того, что она принадлежит только нам.

Они ухаживают за женщинами. Собственно, оба. Но главным образом отец Яниш, жандарм. Легко сказать, а ведь скольких людей в этом городе и в этой деревне он сделал несчастными! Ну, разве вам пришло бы такое в голову? Лучше всего женщины, у которых в соседнем городке есть дома или собственные квартиры. Их уводят и обращаются с ними интимно, хоть это и называется иначе — то, что делают Яниши. Они соединяют приятное с полезным. Так.

Удобно, когда профессия позволяет разъезжать и свободно распоряжаться рабочим временем: можно и прокатиться туда-сюда. Мужья этих женщин, должно быть, умерли, или их просто никогда не было. Собственных детей тоже никогда не было. Кому же и знать такое (что дама в настоящий момент уступит, в противном случае она лишняя для её собственности), как не жандарму, полицейскому, священнику, соседу, монтёру или всеведущему лавочнику, который, правда, и сам положил глаз на это пустующее место, которое в его душе заселяется всё большим количеством кирпичей, пока не перегрузит сердце? Всё же в розничной торговле разговора заслуживает только прибыль, а не поступки. Вот, например, ящик южных фруктов: его нельзя ронять, иначе красный ядовитый паук, который выскочит оттуда, может сильно исказить черты вашего лица. Глаз, который лавочник положил, ему уже не вернуть. Таковы они, женщины, и их глобальный проект, по сравнению с которым загрязнение окружающей среды и мир во всём мире просто пустяк, — замужество. Этого хотят они все. Женщины и замужество — это отличное сочетание, особенно в деревне, где так мало развлечений и они быстро приедаются. Тогда возникает брак. Тут уж ни одна женщина не скажет: «Спасибо, как-нибудь без меня». Лавочник будет покупать свои бананы где-нибудь в другом месте и посылать свои ящики в другое место, для него дверь захлопнулась. Он и не подозревает, для кого эта дверь теперь открыта, но ведь для кого-то она открыта. Он уже несколько недель не видел эту женщину. Что-то получит, в конце концов, племянница из Кремса, на что она не рассчитывала, но получит она это после тётиной кончины. То, что лавочник аккуратно доставлял старухе продукты на машине, теперь уже никогда не окупится. Другие опередили его и оказались здесь раньше него. Соседи тоже охотно полакомятся, хоть и объедками. Они пялятся на отбросы. Столько она всего выбрасывает, а ведь это ещё можно использовать! Люди обкрадывают друг друга в первую очередь из убеждений, а уж потом из любви. Они представляются друг другу вначале как соседи и сразу превращаются в друзей, то есть жадных бестий, — это похоже на наши дорогие Балканы, которые мы теперь знаем лучше, чем свои гостиные, в которых эти Балканы не сходят с экрана телевизора, не меньше четырёх раз в день; там соседи были когда-то соседями, а теперь того уж нет. Наши собственные соседи пришпоривают своих коней Апокалипсиса, чтобы этот напирающий, брызжущий, капающий поток стариков и старух спровадить в их постели, которые стоят в спальнях, куда телевизоры чаще всего не добираются. Если окажешься недостаточно ловким, может так получиться, что пойдёшь в ванную и, приятно оглушённый анафранилом, захлебнёшься в собственном дерьме. Красть нелегко, зачастую это тяжёлая работа, иначе бы её делали все кому не лень.

Оба Яниша, в этом мы с ними заодно, хотят либо сейчас, либо чуть позже получить весь дом или несколько домов за ничто, ведь у них ничего другого нет, кроме ничего. И желанные объекты недвижимости должны примкнуть к тем, которые Янишам уже принадлежат. Теперь им придётся, я боюсь, заблаговременно изменить подход к некоторым женщинам. С первой начинаешь, с последней кончаешь. Опять будет тяжёлый несчастный случай наезда на дороге, — момент, сейчас прибудет жандармерия! И виноваты в наезде всегда оказываемся мы сами. Господин жандарм заносит всё это в блокнот и в такт записям фотографирует. Деревенские вакансии постовых из соображений экономии редко бывают заняты. Часто приходится привлекать случайных людей, которые легко отвлекаются. Сколько времени нужно, чтобы завоевать ту или эту женщину, спрашиваете вы? Надо с ней переспать, а потом снимать сливки. В деревне у многих возникает чувство вины, если они заводят внебрачные связи, поэтому твёрдо обещайте ей брачные, только для этого нужно убрать с дороги несколько препятствий из мяса, костей и крови. Но не стоит так раскатывать губу, перед вами в очереди ещё несколько других! Им тоже надо вставить, — как вы думаете, сколько раз в день можно это делать, чай, мы уже не самые молодые. Даму нужно подержать на испытании самое меньшее год, за это время она может разве что подержаться за него да посмотреть, а содержимое нам ещё пригодится, чтобы не вызвать подозрений у других. Между делом — исповедь на скорую руку, и снова всё хорошо.

Всё это зависит от густоты волос, от характера и от того, что там ещё под капотом или в портмоне, а не только от недвижимости. Пока не истощатся лошадиные силы моего воробышка, бедняжки. Женщины иногда благодарны уже за одно то, что с ними это вообще ещё случается, когда пыл жизни, её гон, зов и смех постепенно стихают. Надо только, хотя бы некоторое время, ухаживать за ними, надо в служебные часы несколько раз к ним заехать, как бы случайно, на маршруте патрулирования, составленном по своему усмотрению, узнать, всё ли у дамы в порядке. А то, дескать, в прошлый раз у меня было нехорошее чувство, но хорошо хоть было. А то давно вообще уже не было никаких чувств. Так-так, кто-то звонил к вам в дверь. Это мы расследуем, вы только впустите меня, я из органов, и вы поэтому можете использовать меня как бумажную салфетку — когда угодно! Не стесняйтесь, вы можете даже руками есть, осторожно, а то мой малыш встаёт при одном взгляде на вас, посмотрите, как он сочится, момент, я, пожалуй, сойду с ковра, правда, ваш мелановый пол больно твёрдый, но есть вещи и потвёрже, вот это видели, прямо сейчас? Было бы, конечно, лучше, если бы мы сразу прошли в спальню. В передней я больно скор, а уж в спальне я его выну целиком, не беспокойтесь, он не будет озадаченно стоять и не натрётся в неподходящий момент до красноты оттого, что у вас внутри суховато, с ним можно идти в разведку, уж я его знаю. Он, как только вас увидит, сразу вскакивает, будет стоять, вытянувшись в струнку, как солдат на посту, и всё сметёт, да, так что я давеча хотел сказать? Брючишки мы сейчас приспустим (о, пожалуйста, с удовольствием, вы только продолжайте!). Что, вы хотите влезть на меня повыше? Всё общество предъявляет мне требования, но не такие высокие, как вы! Ну, делайте что хотите, я останусь холодным, но на матрац я бы с удовольствием, ничего, если ты ещё не прибралась, уж я наведу в тебе порядок! В любом случае ты сейчас получишь абсолют, по которому ты всегда тосковала, уж он по-настоящему длинный, но вошёл бы и в твою сумочку, если бы вообще умел ходить. Да, женщины часто скромны, потому что прожили трудную жизнь. Но такого молодца, как я, вы ведь никогда не видели, верно? И со мной весело, я отнюдь не дитя печали, я дитя смеха и шутки. По мне, так вы можете хоть в прихожей раздеваться, я только запру дверь и буду готовиться к вашему новому виду без нижнего белья, не спешите, что, вы его купили специально для меня? Ну, какая честь! Тогда пусть останется на вас, это неважно, я в тебе и так разберусь, как я разбираюсь в собственном голоде и жажде или в моей тоске по дому, в первую очередь по твоему, в который я пока что должен стучаться, если хочу войти. Это не у вас вчера в сенях объявилась куница, которая пришла полакомиться, любезная дама, о, это были не вы, тогда я ошибся, или это был соседский барсук, который потравил вашу смородину. Поганец этакий! А ты взгляни-ка на моего зверька, он тебя уже давно ждёт, я его еле держу, чтобы ты могла его погладить, а то он от тебя сразу сбежит. А для начала можешь глянуть в этот красивый журнальчик, который я прихватил с собой, в нём ты можешь выбрать позу, какую хочешь. Нет, это не садовый каталог. Он тебе сделает всё, что ты пожелаешь. Не буду его сдерживать, этого мальчишку. Голову даю на отсечение. Собственно, мне полагается прибавка к пенсии за всё, что мне приходится засовывать в женщин. И пилишь, и строгаешь, а выходит потом всё одно. Только выглядит по-разному, вроде бы меньше, как мне кажется.

И все эти глупые предлоги, чтобы напарник по патрулированию не заметил, в чём дело. У обоих— у него и у Курта Яниша — колотится сердце. Они медленно катятся или едут быстро. Младших приходится учить, что на время мы — пара. Проедешься по нему рукой, а люди тем временем радостно разъезжаются, потому что их нарушения на сей раз остались незамеченными. У напарника на короткое время встают дыбом волоски на руке, а потом ничего, разглаживаются, пожалуйста, Курт, не надо по мне так проезжаться, по крайней мере специально. И тогда ты проезжаешься куда-нибудь в другое место, патрулируешь. Напарник, молодой отец семейства, уже ни о чём не думает, вернее, конечно, думает кое о чём и, крепко зашнуровываясь в спортклубе жандармерии, держит рот на запоре, но не потому, что он зажат твоими губами. Уж тогда-то он бы раскрылся. Да, всё это — дело земное, я тебя люблю и всё такое, если губы твои в поцелуе, это не трудно…

Так. Говорю же вам. С женщинами, к сожалению, приходится говорить очень много, но совершенно иначе, чтобы у них началось эротическое опьянение. Желания, конечно, нельзя таить (вообще ничего не останется в тайне!), иначе они потом не исполнятся. Только речь делает человека самостоятельным, благодаря ей он может спросить у других дорогу, а сам пойти в другую сторону. Речь — это хобби многих женщин. Странно, если они садятся, то не для того, чтобы затихнуть. Так дадим же им повод покричать! Просто чудо, какие слова вырываются у них изо рта! Но лучше им туда засунуть, в этот рот, чтобы они умолкли. Никто его не должен направлять, у него особое разрешение на право ношения, он вправе требовать, и он это делает неутомимо. Ну хорошо, давайте и мы приступим и загоним ей член туда, где у неё язык. Как петушка на палочке, чтобы лизать, тогда они хотя бы утихают, женщины, ведь не захотят же они сделать тебе больно с их высоким уровнем социальной поддержки, на котором они помешаны. Минуточку, нет, я слышу какой-то стон, он пробегает по искажённому лицу, как тучи по дождливому ландшафту. Жандарм, к сожалению, зарабатывает не много, да к тому же дома у него жена, с которой они давно живут как чужие. В любом случае они не умолкают, даже залезая тебе в ширинку. Женщины могут служить достопримечательностью — как они неделями мучаются ради одного мгновения, годами ждут следующего, становятся покорны и податливы; и когда потом, наконец, встанет наготове этот шикарный торчок, как небрежное, непреднамеренное достижение, то все ожидания, что были напрасными, потому что человек цветёт, как тополь, и истлевает, как окурок: забыты. Надо хорошо разбираться в женщинах, на этом всё стоит, от этого всё зависит. Политики, в конце концов, тоже должны это уметь, хотя бы на уровне слов, тогда как мужчины достигают этого скорее действием, хоть что-то новое, и тут уж все наши поступки действительно последние. Истинный акт любви — это если в то же время у тебя полно других и более важных дел. Иной раз случается пожертвовать и пробежкой. Жандарм берёт свою личную машину, это в благих целях: у дамы с боковой улочки рядом с сельским детсадом опять сегодня свербит, моча в голову ударила, что, в последний раз она получала это три недели назад? Как быстро летит время, я и не заметил, пора её снова стереть в порошок. Ей хочется, чтобы придавили её животом к матрацу и быстро вскрыли, для немедленного употребления, конечно, потому что она давно уже на всё готова, но редко выпадает случай, чтобы ещё смазали как следует. Чтобы шарниры (нечасто тайник открывают!) не так скрипели. А то за стеной маленькие дети, целая куча детей!

С женщинами можно сделать в принципе всё что угодно, если они что-то натворили и хотят быть наказанными. И чего с ними ещё никогда не делали, на то они пускаются с тем большим удовольствием. А мужчинам это настолько же против шерсти, как если садишься за пианино, не умея играть. Но может быть и так, что приятное приходит с полезным, дерзость приходит с опытом, а выговоры и замечания не приходят вовсе, поскольку их и не ждёшь. Поскольку всё делаешь заблаговременно. Потом — это уже прошлое, и ты не готов обсуждать это со следующей женщиной, хотя она дотошно хочет знать, что почём. У женщин ведь ничего не бывает само собой разумеющимся, им всё сперва объясни да покажи и только потом хватай их за грудки. О, но это было совсем не обязательно! Я такая послушная, даже и без ваших шоколадных конфет, они у нас в супермаркете «Меркурий» есть, к этому супермаркету люди слетаются на своих окрылённых сандалиях со всех сторон, конечно, здесь дешевле, чем там, где вы это купили. Но через некоторое время они уже заранее знают, что их ждёт, и открывают уже в прозрачном пеньюаре, который они заказали по каталогу, а то и вовсе без него. Для тренированного человека и возраст не помеха, хотя тренироваться лучше на ком-то помоложе. Обычные женщины всё-таки хотя бы без запросов.

Всё это стóит для таких мужчин, как Курт Яниш, времени и денег, зато они могут отвезти свой крупногабаритный хлам во многие места, сменив его на мягкий гарнитур, если повезёт; пожалуйста, здесь, у меня внутри, ещё много места, дети на улице или вообще уехали, я с удовольствием открою для вас заднюю каморку, чтобы у вас было поменьше работы. Я сама из себя сделаю комнатку, если угодно, только для вас, ну, что вы теперь скажете? Я восхищён, ведь как раз ваша специальная комната, да, собственно, и вся квартира, — это именно то, чего я давно хотел. Теперь прочистим её разок как следует, согласны?

За эти поступки, на которые идёшь, если не красноречив и если женщина не спешит что-нибудь подписывать не читая, воздаётся тебе потом сторицей, возвращается ещё больше времени (когда женщина наконец на том свете) и денег, это хорошая инвестиция. Тут не обходится без усилий со стороны должностного лица и его сына, наёмного работника, который хоть и молод ещё, но уже бесконечно многогранен. Многоликий Янус, накачанный искусственными витаминами, чтобы черты проступали не особенно чётко и были размыты, да, такая вот многоликая голова на плечах у молодого человека. Вы только посмотрите, как он умеет понравиться. Сын и на все руки мастер, и способен на большее, чем просто тянуть провода. Но отец для него превыше всего, а отец идёт по трупам, которые при жизни были для него гарниром к его мясу. И как же так получилось, что жандарм и его сын не имеют ничего, кроме долгов? Как же так они потеряли всё, что имели? Не знаю. Отец нам посоветует, отец нас направит и спасёт, чтоб мы не упускали из виду своих. Я не думаю, что это случилось впервые в истории жандармерии, чтобы один из её представителей затеял такой славный гешефт с добродушной смертью, которая ведь всегда берёт только своё, никогда не берёт чужого. Смерть забирает тех, кто был ей заранее предназначен. Она как лесник. Обычно эти образованные госслужащие на службе при оружии расстреливают только собственные семьи, и лишь тогда, когда это необходимо, потому что те хотят от них сбежать. Но в любом случае дома и участки от них остаются. Сами они по большей части довольствуются верхней каморкой, прямо оттуда они потом и стреляют. Если они от этого не сильно устанут, то стреляют потом себе в голову.

Нет-нет, ничего, оба эти мужчины специализировались на смерти. А после смерти остаётся целый универмаг вещей, которые не надо больше покупать, потому что они являются наследством. И так и случается, на глазах у всех, в деревне недалеко от районного городка, полного опасности и ревности, игровых и спортивных возможностей, где все поневоле друг друга знают — по теннисной площадке или по суду, если после игры, как это часто бывает, грубо и с руганью поспорили. И знакомство продолжается до тех пор, пока человек не найдёт себе лучшую долю. Местность ограничена своим внезапным концом. После которого лишь автобан слева да автобан справа. Городок как пруд, в который на одном конце втекает, на другом вытекает. Пересечь эту местность — нешуточная работа, всё равно что реку форсировать без лошадиных сил. Шторы раздвигают как по часам, люди переглядываются, имеют свои взгляды, имеют свои виды, плохие виды принимают за хорошие и наоборот, и это тоже бизнес, против которого никто ничего не предпримет. Местные, правда, не против принять, но предпринимателями становятся редко.

Все люди рано или поздно умирают, это общая участь. С другой стороны, это не как в городе, где не сразу заметишь, если кто-то умер. Чаще, чем думаешь, бывает так, что паталогоанатом — единственный человек, который будет на тебя смотреть, так для чего тогда принаряжаться? И кто в городском многоквартирном доме станет интересоваться, куда это уехали соседи, почтовый ящик которых уже забит почтой? Где господин такой-то, кто ему сторож и где тот, кто не сторож ему? Полицейские и жандармы всегда знают, где что-то освобождается, им их должность не с неба свалилась, к этому надо призвание иметь. Сесть в готовое гнездо, вытолкать из него других, как кукушонок, — теперь мы повязаны и должны распутывать узлы. Смерть бесчеловечна, а вот наша жизнь перед тем, к сожалению, не без человека. Обращайтесь со всем вашим доверием в полицию! Но кто на самом деле знает что-нибудь об этих радостных защитниках закона, чьи повадки граничат с наглостью и над кем, тем не менее, никогда нельзя смеяться вслух, иначе схлопочешь. С допросами надо подходить к людям достаточно властно, жандармерии это хорошо известно, ей всегда всё известно; и почти в каждой второй квартире женщина живёт совсем одна; она истосковалась и готова впустить любого, только бы пришёл, тогда бы нас стало уже двое, а чуть позже подоспеет и смерть. Вот тогда будет по-настоящему уютно. Не успеет женщина на что-нибудь согласиться (проверка проводки, прочистка водостока, поиск пропавшего домашнего животного и т. д.), как тут же что-то шмыг под руку — голова с мягкими волосами, и тебе остаётся только выяснить, как она хочет — чтобы спереди или сзади. И пошла болтовня по проводам, это даже прелюдией пока не назовёшь, это ещё впереди, а уже надоело, потому что соседи могут услышать. И смотришь на неё — всё ли в порядке? Закрылась ли дырка или всё ещё нараспашку, наподобие кричащего рта, потому что нет привычки, чтобы прибивали гвоздями, как попало швыряли и даже не зашпаклевали как следует. Голова начинает задумываться, кому, собственно, принадлежит квартира и мебель, когда он там уже почти обосновался. Теперь она принадлежит мне, говорит жандарм в одно ушко, которое не в себе в тот момент, но ушко слышит только одно, это всегда можно оспорить. Разве ты против? Ни одно сердце не сердечно, когда оно вламывается в неохраняемый дом, а там ждут совсем другую часть тела, более выносливую. Женщины до того похотливы, что уму непостижимо. Чего им только не взбредёт в голову и где они только не захотят это сделать, это ж нужно целую карту местности держать в голове, чтобы прийти к таким идеям; в ванной комнате или на кухонном столе — это ещё куда ни шло, но на полу под божничкой — там ведь и тесно, и пыльно, Бог не хочет, чтобы мы трахались у него в ногах, аки черви, которых он — нас всех — создал из праха, и он даже не может как следует посмотреть на нас, потому что он там наверху прочно приколочен гвоздями! И чем потом обтереться, тоже проблема. Кухонный рулон бумажного полотенца был бы решением, но некоторые предпочитают воспользоваться закаменевшей от грязи губкой или тряпкой для мытья посуды. Принадлежности для мытья порой так и поглядывают на тебя приглашающе, как только ты вошёл, показывая место, где женщина хочет, чтобы её выпотрошили, — врачи иногда прикрывают свои инструменты, а женщины так и выставляют их бесцеремонно напоказ. Всё. Что у них есть. Смерть доводит нас до того, что мы перестаём что-либо охватывать умом. И тут женщины заводят своё, поскольку их охват не знает пределов: что они хотели бы золотое кольцо. Любовь доводит их до того, что они могут вместить в себя так много. Но смерть в то время ещё сильнее. Посмотрим, чья возьмёт.

Повсюду волосы, и на ладонях мёртвой, налипшие на кровь, я бы сказала, эти напоённые искусственной краской и завивочной химией пережитки человека женского пола, и этот пол, видать, много чего пережил, перед тем как умереть. Телефонный эксперт и его жандармский родитель имеют, должно быть, нечто вроде встроенного военного клапана, ну, я думаю, они вообще любят драться, но вынуждены — один как должностное лицо государства, другой как служащий — на людях сдерживаться. Но где-то он должен находить выход, зверь, а в женщине, как правило, не разгуляешься. После этого приходится специально бегать. У некоторых после этого появляется зверский голод, они обнимаются, облизывают друг друга, но зрачки уже беспокойно бегают, заглядывая поверх голов, ведут себя непростительно и при этом, может быть, немножко стесняются, ведь глазам стыдно, зато душе радостно. Они уже виляют хвостом, ещё до того, как кто-нибудь успеет дотянуться до подходящей палки. Кстати. Как на ваш взгляд, не слишком ли серьёзно я сейчас выгляжу? Ох, этого я не хотела! А теперь покрепче палкой по шерсти, она не может сколько-нибудь серьёзно смягчить удары. Загляните, да скорее, в прошлое, там вы увидите серьёзного человека, тоже отца семейства, без всякого страха орущего на живых людей, которые были бы уже мёртвые, если бы их способ вождения имел серьёзные последствия, потому что они что-то нарушили в уличном движении, да-да, водители есть водители, так было во все времена, даже в те, когда они были ещё кем-то и о них снимали фильмы. Иногда ещё велосипедисты, но они достаточно получают уже за сам факт своего существования. Одинокие женщины, очень ухоженные, но уже больше не молодые, они хватают всё, что шевелится и носит брюки, хотя они и сами их, в конце концов, носят. Но им этого мало, и иногда они получают приложенный аппетитный кусок, мясо, на которое они больше не рассчитывали, зато оно теперь на них рассчитывает. Хм-м, выплачена ли уже квартира? Одна очень ухоженная женщина уже второй раз на этой неделе идёт в парикмахерскую, чтобы сделать себе маникюр с шелковистым лаком, такое нельзя не заметить; это красноречивее любого поэта, само её тело говорит при помощи этих знаков, что оно тоскует и уже, наконец, знает по ком.

Засим следует властный стук в дверь во время патрулирования уличного движения у сберкассы, там же аптека, а мы живём в аккурат над нею, и в следующее мгновение чтоб было немедленно открыто, хотя нет времени прикрыться, чтобы вызывающе скрыть все округлости, которые в наши дни так востребованы. В крайнем случае их формы после ванны нужно смазать, а в случае аварии наложить новый протектор. Не будет лишним, если даже причесать мотор и немного приспустить шасси. Яркие краски сегодня снова сигналят с лица, с ногтей рук и ног, что всё великолепно. Что и мы не лыком шиты, это мы всегда говорили во весь голос до тех пор, пока не превратились в ничто, и никто о нас больше не думает.

Жандарм посматривает, кого и как ему срубить шариковой ручкой на плаху планшета. У него есть особое чутьё, как привести женщину к тому, чтобы она выразила своё удовлетворение громкими криками и стонами. С женщиной, на которую это чутьё сработало, он вначале отходит в сторонку и позволяет себе выражаться недвусмысленно, а два дня спустя дама уже беспокойно ходит от одного окна к другому — хотя ситуация была недвусмысленной и бумажка с телефонным номером недвусмысленно поменяла своего владельца, — принюхивается к запаху своих подмышек, душисто ли ещё там, и натирается лосьоном. Сегодня он должен прийти, а то бы мы уже сидели в это время в поезде на Вену, чтобы навестить старую подругу. С каждой минутой беспокойство растёт, так и напрашивается впечатление, что её жизнь ещё не подошла к концу, поскольку с этого конца кто-то ещё хочет войти — неважно кто. Смерть приходит достаточно рано. Адрес помечен там, где жандарм помечает номера машин и штрафы, в ближайшие дни мы это спокойно рассмотрим. Где есть маленькие покои, там их можно и открыть. Прежде всего, простые, разочарованные дамы средних лет сразу же дают каждому, даже не взглянув на него как следует, ключ к себе, они знают: если их открыть, там уже и взять-то нечего, но если по углам помести, по сусекам поскрести, можно заварить такую кашу, что и не расхлебаешь потом. Этот господин опытный и тренированный, хоть и не в домашних делах, но если за это можно получить дом, то почему бы и не потрудиться. Обнимешь тут и дровяной сарай и будешь о него тереться, пока на нём смоляные слёзы не выступят. И что он только во мне находит, ведь он так привлекателен, что мог бы найти себе сколько угодно и покрасивее, и помоложе. Но почему, собственно, нет? Почему бы и не я? Милости просим с вашим дознанием, здесь у нас декоративная корзина с душистыми пряностями и с маленьким планшетиком, на котором мы записываем, что купить!

В других случаях, поскольку водитель хочет понравиться полиции, достаточно только руку подставить — и в неё одна за другой полетят купюры. За это можно и водительские права дома забыть. Можно поднять жезл, а можно и голыми руками распоряжаться людьми, почти как убийца. Просто непередаваемо. Лучшая в мире профессия. Делаем любопытное лицо и надеваем очки! Смотри-ка: дедушка всё ещё салютует на фото, из которого ему уже не выбраться, как он в жизни никогда не выбирался из этой местности, — смотрите, как красиво он это делает, на фото, да, господин слева, не правый, то король, ведь время остановилось? Нет. Никто не стоит на месте. А теперь действительно вперёд, на волю! Дедушка тогда как знал, что с него делают фотокопию, ах, да что там, конечно он это знал, теперь мы это видим, правильно, мы видим его в морозце мгновения, сосредоточенный взгляд послушания, подслащённый, скрашенный! — это он, дедушка, видишь, вот, перед королём, он стоит навытяжку перед монархом, с которым никогда не познакомится ближе, как мы сегодня знаем, хотя это, может, было бы интересно, как знать, кто кому чего сказал бы, к сожалению, часто на чужом языке? Никто не знает этого. Я думаю, это предложение, хоть я и написала его своими руками, не соответствует истине. Мне, например, нечего сказать перед лицом действующих лиц, которых я создаю, да ну их, эти речевые обороты, пусть оборачиваются, пока не начнут извиваться от боли или, может, от тесноты. Этот речевой нерв вам никогда не удастся вытянуть из меня без наркоза! Король не похож ни на кого, знакомого нам. Король всегда тот, с кем не познакомиться. Он может быть добросердечным, может быть уверенным в себе, а другие и без веры обойдутся. Они не могут себе её позволить, а мы не можем себе позволить и более дешёвые вещи. Тонкий человек в тёмном костюме, король, он всегда как картинка, — нет, в этом сравнении он не нуждается, пусть картинки будут хороши, как он, в семидесятые годы в парикмахерской этого местечка валялось много иллюстрированных журналов, где он был на картинках рядом со своей тоненькой женой из южных краёв. Славное местечко, чтобы возбудить воображение женщин, которые много о себе воображают, особенно когда сидят на этом стуле с белой мягкой обивкой и думают, что становятся от этого краше, и посеять в них тоску по розовым и петуниевым цветам. Зазнайкам можно навязать всё что угодно, этим тихим воображулям, которые взирают на других свысока, но втайне, когда совсем одни, не знают никакой меры, и их тела безмерно выходят из-под контроля, если кто-то подрезает их тонкие стволы, которыми они отчаянно цепляются за свои земельные участки. И приводит их в горизонтальное жизненное положение, которое они в любой момент могут потерять. Но они сами себя давно потеряли и больше не знают, кто они и сколько ещё у них в банке. Уже не так много, как раньше.

Жандарм в салоне-парикмахерской смотрелся бы ещё удивительнее, чем король, ну, разве что какая-нибудь клиентка неправильно припарковалась, тогда бы все взгляды обратились на неё и на её причёску-полуфабрикат. Жандарм был бы добр, но справедлив. Он договаривается о встрече и готовит сокрытие истины, чтобы за закрытыми шторами исполнить все тайные желания, даже те, которые невозможно удержать в тайне, которые докучают ему хуже назойливых собак, которых гонят, даже не кинув палку, за которой они побежали бы, вывалив языки, такие мокрые и неаппетитные, что с ними рядом и ложиться не хочется. Но на кону стоит господский дом и тихо говорит: иди! И он идёт. Если женщины не получают себе короля для ночного столика, на котором лежат яркие журнальчики, то, может, они заполучат государственное должностное лицо, которое всегда примут здесь за короля. Бумага стерпит. Король на фото слегка взвинчен и кучеряв. Я бы сказала, эта женщина свежезавита, но докучлива, если бы я посмела и если бы мне было позволено взирать на мои выдумки свысока. Жандармский отец мог бы жить ещё и сейчас, судя по его тогдашнему взору. Жизни всегда ходят парой, если не строем. Они стоят рядами, как дома, рядятся один под другой, но меня не зарядят. Жизни подходят одна другой, но они часто не подходят персоне, которой выданы как одежда. Они в основном бессобытийны, как будто слишком много жизней досталось всего нескольким персонам, каждой из которых и одной-то судьбы многовато, сосуд которой мы теперь осторожно изливаем, после того как открыли. Мать теперешнего жандарма, например, как мне чудится, всё ещё здесь, и не одна, а в нескольких вариантах, она похожа на большинство женщин, многих я знаю и могу предложить вам на выбор. Но я уже заранее знаю, что на выборах вы проголосуете за кого-нибудь другого, и хорошо ещё, если бюллетень окажется действительным. С каким восторгом она тогда разглядывала эти картинки, госпожа Яниш, с каким внутренним подъёмом — кстати, в той же самой парикмахерской на Главной площади, только кресла тогда были зелёные и более жёсткие. Потом госпожа Яниш даже купила себе этот журнал, чтобы в семье хоть что-то осталось. Это было, когда она ещё могла держаться прямо. Притворимся, как будто это было сегодня: вот она смотрит и смотрит, глаз не сводит, как будто король вместе с её мужем могут испариться ещё до того, как она успеет нагордиться ими, и всё это, пока её волосы накручивают на тонкие палочки, смазывают химическим составом и потом нагревают — отличное жаркое, пахнуть начинает задолго до готовности (и так при каждом мытье головы! Вся жизнь есть химия и соответственно воняет…), и она горделиво возвышается над своим платьем, жена жандарма, как будто оно из того же шёлка в горошек, что и платье королевы, и сшито не абы где, под причёской с начёсом, которую, пожалуйста, сделайте как у Её Величества на фото. Это, к сожалению, невозможно. Этого не можем даже мы, поэты. И достаётся на голову взыскательным людям какая-то мочалка из непроходимой химии. Тоже неплохо, сделано для вечности, если не поджечь, но всё равно не то, не то! Вечности это уже надоело, и она отдаёт задёшево назад, уже подержанное. Ничего не поделаешь. Эта королева многим женщинам того времени служила образцом для подражания — как раз в силу того, что была некрасива, как все мы. Но и некрасивая, она ухоженная и видная женщина, ничего не скажешь. Придраться не к чему. Если нет на счёте красоты, тем важнее одежда и парикмахер, чтобы хотя бы подражать красоте, пока не бросишься в этом новом платье на улицу и не угодишь там под паровой каток (гладильный). А часто надо и накинуть что-то сверху: имущество и дом. И незачем принимать ещё и гостей, которых приходится угощать собственным мясом, потому что ничего другого в доме нет. Я лично знаю пару-тройку вдов и предпенсионных одиноких, которым удалось продвинуться в их общественном проявлении гораздо дальше, чем для них предусматривалось. Но даже там их обскакали молодые. В последний момент. Я бью в гонг. Боинг! Время истекло. Всякое время когда-то истекает. Я это неоднократно повторяла и ещё буду неоднократно повторять, потому что это несправедливо, что время уходит, а я остаюсь. Оно длится ровно столько, сколько ты живёшь, то есть собственная жизнь — мера времени. Уже пошла другая, не твоя. Так что постарайся в течение собственной жизни решительно взять её за рога. Ведь ясно же и прозрачно, как бульон, который люди снова заварили сегодня за своими чисто намытыми окнами. Кто будет всё это расхлёбывать?

За обязанностями и докладами жандарма что-то ещё и сегодня таится — я пока не вижу ясно что, — когда он выволакивает из-за стола харчевни пьяного, бьёт, поверхностно осматривает свою жертву, поскольку внутренние кровоподтёки не видны, а потом вызывает «скорую помощь», поскольку жертва, разумеется, сама побила себя и свою головку, не очень-то способную держаться. Жертва молчит, потому что она без памяти, а если что и вспомнит, то кому пойдёт жаловаться? Главное — не убить невзначай, гласит неписаное правило, можно только голову вместе с ушами и жизненно важным носом и жизненно необходимым ртом засунуть в пластиковый мешок, что не очень способствует дыханию. Такова его природа. Засунутый может, если хочет, и перестать дышать, против этого мы ничего не имеем, пожалуйста, это его дело. В конце концов, это его жизнь. До районного городка доходят слухи о жестокости этого жандармского постового, но там только посмеиваются. Ничего не докажешь. Хотя умерщвление волнует, влечёт за собой чувство собственной значимости, которое позволяет полностью забыть себя, поскольку ты весь целиком набросился на другого человека. Спросите хоть одного убийцу, он вам не скажет! Что убивать позволительно, что, прежде всего, это можно, за это женщины считают тебя несравненным, потому что они не знают больше никого, кто в состоянии это сделать. Они так и вьются вокруг насильников, жандарм это знает, он однажды арестовывал такого, ему даже обуться не дали, после того как он пристрелил свою жену из пистолета и тяжело ранил сына-подростка. Но заполучить такое — такого — всё равно что в лотерею выиграть, пусть не главный приз, ведь в сельской местности люди повадливы убивать, они натренировались на животных, но втихую, есть дома, где поутру можно найти пять трупов — не знаешь, откуда и взялись. Ведь людям скучно, развлечений мало (осведомитель, получив информацию о том, что преступник имеет огнестрельное оружие и может им воспользоваться, тут же передаёт это инфернальное инфо дальше, он уже знает наших: преступник не лыком шит и стрелял среди прочих в спецподразделение жандармов «Кобра». А это нехорошо). В большинстве случаев убийца рано или поздно обезврежен и сидит в тюрьме, его семья выведена из игры, но убийца из-за этого не потерял в цене, вместе со своей измученной душой, которая у него теперь нараспашку. Так и есть, я вижу: несколько женщин уже пишут ему любовные письма. Те самые женщины, которые не раз и не два ревели перед дежурным пультом жандарма, пока он, нервничая, оттого что не хватает пальцев, печатал обстоятельства их дела. Некоторые преступники только плачут, всё время плачут, но раскаяния как не было, так и нет. Может быть, ему поможет раскаяться вот эта смотрительница дома, в маленькой квартирке которой этот преступник скоро, лет этак через пятнадцать, выйдя на волю, будет сидеть за столом. Он возьмётся за ум, обещает он ей, он разотрёт в порошок свою совесть, пока сок из неё не потечёт. Просто, мол, по глупости попался. Потом, во время суда, в последнем слове убийца всячески просит прощения у своей жертвы, но жертва давно зарыта в землю и не слышит его. Интересный был человек, было чему у него поучиться. У других можно поучиться только тому, что в озере Топлиц больше нет спрятанных там печатных пластин нацистов, и можно утонуть, если всё же попытаешься их искать. При этом вся территория вокруг озера огорожена как запретная зона. Занимается этим и жандармерия. С помощью подводной телекамеры можно, если повезёт, года через три-четыре найти там ещё несколько трупов. Как ту восемнадцатилетнюю школьницу — к сожалению, уже в виде скелета — в лесу или ту ученицу с предприятия, которой не было и шестнадцати, увы, на мелководье и потому ещё целую, в озере, в озере. Мы туда ещё наверняка вернёмся.

Жандарм никогда бы не стал просить прощения — зачем? Стройные, которые много работают над своей фигурой, каждый день что-то делают: карабкаются в горы или лезут дома на стену, оттого что один, конкретный, им не звонит. Жандарму даже делать ничего не нужно, на ловца и зверь бежит: каждый за рулём хоть раз да ошибается в одном: когда думает, что его никто не видит. Жандарму охотно покоряются женщины, которые уже давно с сожалением глядят вслед своему исчезнувшему образу, — его теперь, без спросу, взяли себе другие, более молодые, и носят без зазрения совести, как свой собственный. Мне тоже как-то раз было видение образа, я думаю, то была непорочная Дева Мария, но я-то, к сожалению, порочная. О горе мне, из-за этого я наехала на дорожный знак «Стоп», который простоял здесь добрых двадцать лет. Всё из-за того, что я оглянулась на соперницу. Каждая женщина может однажды забыться. Не так уж и много того, на что можно обратить внимание. Ни одному человеку нельзя давать волю и отпускать с поводка, будь то даже убийца. Почему женоубийцы так любимы женщинами? Потому что они специализируются на женщинах. Они томятся в тюрьме и в это время не могут томить других женщин. Но есть, конечно, и другие причины. В любом случае они безобидны лишь раз, убийцы. После того, как кто-то вывинтил из них взрыватель и поместил их на хранение. Теперь у них полно времени, чтобы подыскать себе подруг по переписке, которые вскоре и собственной персоной объявляются, потому что думают, что приглашены. Поведение сидящего преступника, который пока не может заниматься своей профессией, становится чистым развлечением — так ягнёнок любит позабавиться с волками. Слава богу, я не отвечаю за этих женщин. Но они отвечают за своих детей, которых убийца может в любое время погубить, когда захочет и когда сможет, потому что он фатально получил свободу. Лучше бы не получал. Но это было так прекрасно, так хорошо, как никогда! Я и эта женщина, мы клянёмся, он больше не будет. Он же не виноват, что снова получил площадку для игры в ножички, это ваша вина, господин тюремный священник, и ваша, госпожа начальница тюрьмы, и ваша, господин тюремный психиатр. Я никак не ожидала этого от полностью исправившегося убийцы! Он и всегда-то был исключением. На воле женщины уже не так хотят видеть убийцу. Соблазн был бы слишком велик. Хорошо, что человек снова в темнице. Тринадцатилетний подросток искал выключатель, кровавый след тянется по полу, где его больше двадцати раз ударили ножом. Но мать горше оплакивает преступника, чем своего мальчика, такие слёзы доставляют ей больше радости. Дети у неё, в конце концов, есть ещё, такие же, как этот, правда, других возрастов. Одним больше, одним меньше. А убийцу пристрелили при попытке к бегству, потому что в одной часовне он хотел убить ещё одну монахиню. Не в того попали, безутешно плачет женщина, которая его любила. Детей я могу нарожать, а где я возьму такого мужчину? Таких, как он, мало, тем он мне и нравился. Преобладает вера, что человека нужно запереть, чтоб он хотя бы из клетки кому-то оказал внимание. Теперь его не отпустят, отпустим лучше мы ему грехи. Но вернёмся к тем цветочкам-недотрогам, которые хотят, чтоб их сорвали, а судьба может устроить им это самое раннее через пятьдесят лет. Ну что уж такого, скажите, этот мужчина сделал? Семнадцать лет назад он порубил на кусочки ножом молодую учительницу, ну и что, учительниц много, а убийц мало, они очень редкая, пугливая дичь, правда, очень дикая. Не та, что ест из кормушки, робко озираясь, чтобы присмотреть себе следующую кормушку в лесу, у пруда или в подвале с тренажёрами. Чтобы доказать свою многолетнюю кротость, этот мужчина в тюрьме предпочитал носить дамские колготки, наверное, чтобы в будущем лучше вжиться в женщину, этот господин, который теперь мёртв. Если у него и есть приверженцы, которые в него верят и любят его, то это, к сожалению, я.

Женщины выглядывают из их душистой, мягко простиранной шерсти так, будто они бог весть что и пользуются у мужчин успехом; красиво гарнируя себя кофточками и платочками, они гарантируют успех, потчуя бесплатным удовольствием. Тогда как они не более чем десерт, если для него ещё останется место в желудке господина. Они не знают этого. Зачем же так закармливать убийцу? Я бы на их месте у стола не делала этого, я бы лучше купила себе собаку, животные хотя бы благодарны, благодарнее человека, которого мы знаем. Я не понимаю. Я думаю так: убийцы владеют нежным гипнозом, некоторые месяцами исследуют и анализируют своих будущих жертв. Они трудятся, закрепляя на них бетонные кольца, чтобы потом утопить их в ближайшей реке. Человек лишь вата, вакуум. Убийца, если ему повезёт, получит новое представление о сущности человека, в этом его преимущество перед нами, поэтами. Они песок, люди, их много, как песчинок на пляже. Ну, я не знаю… Только прикончишь одного, как набегают со всех сторон новые жертвы, даже из соседних стран (шлюхи есть в Вене, в Чехии, Бургенланде и Калифорнии, и везде их душат их собственным бельём. Господин У., мужчина, с которым я лично переписывалась по человеческим и политическим вопросам, устроил нечто подобное, когда увидел, что он единственный мужчина во всей округе, а женщины просто дрянь; ну, он расквитался с ними, обиженный их взглядами, за то, что они не аристократки, которые подошли бы ему больше. И откуда бы ему это знать? Во всяком случае, мою душу он не восхитил, в отличие от других душ, им восхищенных). И вот является ещё одна, я вряд ли смогу за ней последовать, она на двадцать лет старше, чем юный господин Л., это совсем другой случай, он завистник, ставший культуристом и создавший себе таким образом совершенно новое тело, в истинном смысле слова ставший другим; итак, господин Л., точно, он выстрелил из помпового ружья в лицо своему кузену, своей подруге и её маме, но их лица были им уже не нужны. Создать себе новое лицо господин Л. не смог, он только постарел, как все мы. Когда же это кончится? Да, так вот, и тут прибывает женщина из Германии, которая годится преступнику в матери, но предпочла бы быть его единственной возлюбленной, ведь есть не так уж много мест, где нет возможности сравнивать, и вот она нашла такое место. Это тюрьма строгого режима, для почти разрушенных правонарушителей. Так они представляют себе, женщины: наконец-то есть мужчина, который стоит того, чтобы поднять его до себя! Только бы после не уронить! А то от этого, боюсь, можно кости порушить. Первое время, конечно, их сокрушала способность преступника оставаться холодным. Как тоскуешь по редким мгновениям нежности, когда оболочка тает и внутри обнаруживается сладкая начинка из марципана и нуги: вкус взрывной, скажу я вам! Возьмите для пробы шарик конфеты «Моцарт», и вы почувствуете разницу. Зато эта материнская женщина, с которой молодому мужчине, сказать по правде, временами пресновато, до сих пор жива. Ей повезло, что он ещё сидит, и хорошо сидит. В принципе, эта женщина говорит только о себе одной, и тот один, кто её слушает, может, со своей стороны, больше ни с кем другим не говорить, кроме девяноста пяти других подруг по переписке, о которых эта женщина ничего не знает. Убийца хочет только одного: на волю, что не удивляет никого, кто знает преступника и женщин, которые его навещают. На воле он бы от них избавился. Лишь эта женщина, которая всё ещё говорит о себе, хочет проторить обратный путь, против давки у окошечка, и даже сюда, внутрь, за решётку, которая обозначает мир, если смотреть со стороны этого молодого дикаря, существа, которое поставлено на игру и всё равно продолжает играть, и не только смотреть, но, если возможно, даже потрогать руками и восхититься, как человеком, которого ещё никогда не видел, но всегда знал. Что это значит? Это значит, женщина становится волей. Место, которое не предусмотрено для неё, разве что она действительно была бы презентабельная. Она приехала из Боттропа и осела в Австрии, чтобы сыграть против более молодых женщин, для этого она всех бросила, даже родной город, где она была секретаршей шефа, город, который не согревал её жаркими взглядами. Это было последнее, что она бросила, и больше она в нас не попадёт. Клянусь, больше мы об этой женщине здесь не услышим! Она была примером ничего для никого. Так, теперь я с ней расквиталась, только сама не знаю за что. Заключённый снимает весь выигрыш. Они тянутся к нему, любимые женщины нашего господина, которого они сами себе отыскали (тогда как Господь, например, изначально был здесь). Хоть господин и младше на двадцать-тридцать лет, они просто штурмуют тюрьмы. Они форменным образом берут их на абордаж своими свежелакированными коготками, ломкими, как стеклянный стакан, если его сжать. Не потому, что решили быть лучшими и улучшить преступника, а чтобы стать для него, не имеющего выбора, вначале матерью, потом любимой, а потом — всем остальным. После более близкого знакомства. Естественно. Мать ведь вообще лучше всех (женщинам, кажется, это невдомёк, иначе почему они так упорно не хотят стать матерью). Хотя бы до тех пор, пока ей не отрезали голову и не выставили её в витрине её маленького бельевого бутика. До тех пор, пока на свете есть зеваки, они будут стоять перед витриной и верить в любовь, которая была бы ещё краше в этой кружевной комбинации, могу себе представить. И тут вдруг это! Посреди белья — отрезанная голова! У вас есть хотя бы предположения, почему матереубийцы так часто после этого отрезают головы? Ведь они могли бы вспарывать им животы и вырывать оттуда матки, из которых они, сыновья, появились на свет, чтобы наконец рассмотреть их как следует, а? Я не понимаю. Они могли бы удовлетвориться умерщвлением, но ведь берут на себя лишнюю работу отрезания головы, как Саломея, которой, правда, не пришлось марать руки самой. Порой они даже засовывают эту Горгону в измельчитель для овощей, если он у них есть, что доказывает их недостаточную техническую одарённость. Они никогда не могли учиться, иначе бы знали это. Но стоп, назад к началу, ведь этот-то учился, изучал экономику (но о физике твёрдого тела понятия не имел!), между тем он опять, как я слышала, учится. К счастью, он снова здоров, после злодеяния прошёл год, как минимум. Но я так рада за него, что он опять на воле и может восстановиться (вплоть до того, что нашёл подругу, похожую на его маму) и узнать, как далеко может завести человека смелость. До газет! О, как было бы хорошо — зайти так далеко!

Да. Они возьмут убийц к себе домой, где те уже вскоре убьют детей женщины, хотя бы одного, мы уже говорили, мы, к сожалению, всегда всё говорили и ничего не таили за горой, что возвышается на две тысячи метров. Они делают такие вещи, убийцы, потому что не хотят начинать новую жизнь, а если и хотят, то в одиночку или с другими. Но не с теми, кто у них уже есть. Их души, может, и хотят стать людьми, но рассудок хочет чего-то другого, он хочет того же, чего хотим мы все, но не доверяем себе. Должно быть, мы все ненавидим телесную жизнь, но лишь этот жандарм среди прочих, кого я не знаю, ненавидит её по-настоящему. Но это не сразу заметишь, потому что иногда он и шутит, и смеётся, и поёт песни под гармошку.

Поскольку она никогда не приходит, ищешь её всюду, любовь, гонишься за ней и скоро сама превращаешься из охотницы в добычу. Ну, давайте, пустите и вы к себе в дом убийцу или для начала переписывайтесь с ним, чтобы предвкушение радости было сильнее; этого головореза с его дамскими колготками, которые он так любит носить, этого добра полно у вас в шкафу! Ах нет, не его, он ведь уже мёртв! Тринадцатилетний сын стал бы чуть позже онанировать в эти колготки, думает жандарм, который следит за ходом процесса по газетам и по телевидению; он хоть и слышал о таких сенсационных случаях, но самому не приходилось сталкиваться. Он облечён должностью, которая хорошо его облачает. Неплохо, фуражка, пистолет в кобуре. Супер. Загляденье. Вот выйдет злодей на волю, злорадно думает жандарм, уж он навешает пенделей этой женщине, которая стоит теперь перед жандармской пишущей машинкой и хлюпает носом из-за какого-то трактирного бандита, который на три недели упёк её в больницу, а она теперь вымаливает разрешение на свидание с ним. Никогда не стать ей героиней романа её мучителя! Не даст он ей написать этот роман. По крайней мере, не на моей пишущей машинке. Скоро начнут покупать компьютеры с гораздо большей памятью, о чём можно будет напомнить женщине, когда она опять заявится сюда с разбитой рожей. Хотя право возврата исключено. Роман своей жизни, опираясь больше на реальность, чем на выдумку, преступник напишет сам. Чтобы прославиться. Женщины хуже, хотя хуже некуда, они рано стареют и легко опускаются, пока на них не обратят внимание. Тогда они расцветают и расцветают улыбкой. За это (чтоб обратили внимание!) они сделают всё, они ради этого даже встанут на колени перед американским президентом и возьмут его член со всеми его тайными приметами, которые ни разу не показывали по телевизору, в рот. Кровать нам для этого не нужна, нужен только член туда, член суда, и осудит вся нация. То-то будет шуму, все взоры на меня! Я бы запросто выдержала! Таковы все убийцы, без преувеличения все: честолюбцы с болезненной страстью себя показать. Как только их отпускают на волю, они тут же идут к роялю, хоть и не умеют играть, просто для того, чтобы их слышали.

Мужчин надо задерживать и сажать под арест, чтобы оградить их от женщин, думает жандарм, который всё это знает или хотя бы слышал об этом в последнее время или где-то видел. Из этого он выведет своё учение. Мы ловим их, женщин, делаем вид, будто молимся на них, думает жандарм. Почему бы не наоборот? Почему бы им не поклоняться нам, в частности мне? Не так уж это и обременительно. Что уж такого. Я бы это тоже сумел, разве нет? Так, теперь жизнь действительно получит вызов, это больше не игра, и сам себя объявишь победителем. Надо хватать женщин, подходящих для этого, пока они не убиты, думает жандарм. Такт мы пошлём на все четыре стороны, такое женщины вообще не любят, они хотят, чтобы их брали жёстко, и для этого у нас хватит четырёхтактников, которые попадают к нам в сеть в великой дорожной битве между пешеходной зоной, спортивным парком и торговым центром или в рабочих предместьях, где некогда цветущая государственная промышленность валяется в пыли, пытаясь уползти, но не пускают путы, которые профсоюзы закрепили на её конце, препятствуя бегству капитала за границу. Безработным изо дня в день приходится попирать биржу. Бестактность, но не бездарность — вот всё, что нужно убийце. У нас это тоже есть, если присмотреться в зеркало! Пусть зеваки толпятся у места дорожно-транспортного происшествия, а жандарм перешагнёт через временное ограждение и — свободен. Тихо покоится озеро. Вот та, что замешана в аварии, у неё есть собственная квартира, и она тоже свободна, хоть и не в сексуальных делах. Свободу она, однако, не ценит и куда более склонна угодить в плен к мужчине и не отвечать за это. А вот — та, у которой вообще собственный дом на одну семью, хотя всей-то семьи — она одна. Сейчас она кричит, накричаться не может, так кричат только граждане, у которых давно не было подходящего слушателя для их крика. Ага. Она позволяет себе орать просто так. Раньше она была сдержанна и держала себя прилично. И вот началось. Это сердце требует чистосердечного признания, действительно ли имеется в виду только она одна, единственная, или у неё есть соперницы? Кому надо к жандарму, должен постучаться, но бывает, что коллеги дают ему от ворот поворот. Мы все более-менее поворотливы, но такого поворота событий не любим. Надобно знать тайну, как держать женщину в узде. Не обязательно быть врачом, чтобы вскрывать людей, но врачом было бы лучше, — открыть в брюхе змея, который нас всех когда-то искусил, Зло, где же ему ещё быть: мужчине приходится быть врачом, психиатром, хирургом и анестезиологом в одном лице. Даже если у него для этого ничего нет, кроме этого довольно длинного, сильного органа, скальпеля, который не станет долго юлить и ломаться, если ему хочется внутрь, ведь он не дрель. Используя дрель, не оглядываются в безлюдный переулок, не принесёт ли кого нелёгкая. Отвага растёт с аппетитом. Кричащая женщина рядом с её автомобилем, у которого крыша слегка поехала, внезапно умолкает и таращится на человека в форме, как будто впервые в жизни видит его живьём. Тушь потекла с ресниц по более чем пятидесятилетнему лицу, ну ничего. Лицо не должно переносить столько еды, иначе оно разбухает, но тоже ничего. Внизу, на низменном берегу озера, рядом с женщиной и жандармом тянется ландшафт, наряду с государственной трассой. Грязь оползня наконец убрали, и волосы тоже, которые оказались там непонятным образом, охапка волос, никто так и не понял, что они там делали. В конечном счёте неважно, кого или что хапаешь, главное — есть за что взяться, когда доходит до дела.

В некоторых домах горит свет, где живут вдовы и прочие одиночки. Их лица можно уподобить безлюдным залам, которые только и ждут, что кто-то включит свет, войдя, чтобы этого больше не пришлось делать им самим. Их органы гудят. Если надо, они готовы убить сами себя, лишь бы к ним наконец кто-то пришёл. Некоторых, к сожалению, преждевременно стряхивают с дерева жизни. Чтобы их страстные чувства не гибли вотще, они садятся в свои машины и едут куда глаза глядят, лишь бы с кем-нибудь познакомиться. Чтобы их сняли, как сливки. Кто-нибудь из дорожного движения или его блюстителей. Ехать не слишком медленно, но и не слишком быстро. Теперь только бы не допустить ошибки! Пятьдесят лет незапятнанности растратились — и глазом не успел моргнуть! Этого жандарма кто-то должен обогатить, иначе плохи его дела. Следует нежно, как гипнотизёру, рукоположить женщину ладонью на затылок или наложить руки на её шею, вот она уже вскидывает голову, как лошадь, вот она показывает зубы и становится такой взмыленной, что пена вырывается изо всех дыр. Никто не видит, как она фантазирует об исчезнувшей любви. Но всем видно, как она тоскует по новой, — а вот и она. Как хорошо, что я села в машину. Ах ты, японский автомобиль среднего класса, который видели на месте преступления! Язык вываливается из распахнутого рта, хочет сплестись с другим языком, сколько же можно? Губы ещё долго хотят оставаться на месте происшествия и длить обмен ласками, как в бульварных романах; обменять жестянку на золотые цепочки, кольца и браслеты, равно как и золото отдашь за железо, где же граница? Знает ли тело предел? Эта тоска: женщины, отчаявшиеся свидетельницы собственного состояния, оценивают расстояние, но сами уже не могут выбраться на сушу, чтобы попасть в более приятное состояние. Позднее замужество не исключено. Раньше они не могли отпустить себя, потому что были единственным, что у них было. Но тогда зачем всё так алчно раздаривать? Не могли дождаться, когда можно будет навязать себя целиком, отдать себя в чужие руки, не дожидаясь, когда ассистентка дрессировщика на телевидении проверит домик на прочность ограждения, а квартиру — на прочность оконной решётки (чтобы зверь не смог вырваться к нам), где они, люди, должны произвести посадку, по большей части жёсткую. Неважно, куда они угодят, на мягкое или на жёсткое, главное, что мы придём, послюним, у нас под рукой влажные салфетки, и стебель мы держим крепко, пока цветы зарождающейся симпатии снова не поникли головкой. Пока её не прорвало. Всё как всегда. Профилактика избавит от лечения, например раковой опухоли. Твёрдый шанс, властная поступь, пистолет, униформа, которая возвещает о прибытии повелителя, потому что она опережает его на калибр ровно девять миллиметров, и повиновение, которое он умеет вызвать в женщине. Странно, что другие никак не могут с этим справиться. Шторы с их перевязью и смазкой для скольжения (к сожалению, ему пора идти, ведь и лётчики всегда спускаются на землю) отлетят в сторону, шея вытянется, чтобы посмотреть ему вслед, как он, даже не оглянувшись, сворачивает в переулок у парфюмерного магазина. И это после того, как побывал в этой мерцающей розоватым и голубоватым внутренности, куда можно попасть лишь через тесный проход, но он через него пройдёт, он, единственный, так красиво задрапированный складками, чтобы взбодрить, но этого даже не понадобилось, как можно было заметить. Слушай, ты просто фантастическая, шептал он, прошло только три недели, этот шёпот над его угловатым подбородком, а рука внизу полистывала, перебирала, взбиралась вверх, поглаживала, пощипывала и похлопывала по плоти, просто классно. Неужто правда всё, что ты тогда почувствовала? Потом они уже не твёрдо в это верят, они снова алчут, как только внизу хлопнет дверь, и снова жаждут, чтобы потом, в покое, всё заново перевспоминать. Есть ли наличные деньги, украшения, ценные веши? Для мужчины это важнее, и ванна была бы сейчас кстати, размышляет жандарм, который запачкался и вообще хотел бы избавиться от запаха духов. Жена дома не ждёт и принюхиваться к мужу не станет, не посмеет. Этот мужчина принадлежит теперь мне одной, с ним я могу делать всё что хочу, думает жертва, пока ещё может думать. Пока она ещё в сознании. Другой мужчина тем временем уже мёртв, в нём повышенное содержание анафранила и ойглюколя, которые понижают уровень сахара и поднимают настроение, но ничего такого у него уже и в помине нет. Преступница была женского рода и прибегала к нечестным лечебным средствам. Спортсмену они ни к чему. Женщина, бывает, и без смерти как мёртвая, потому что не знает, когда и как ей двигаться в сексе. Убийца взгромождается на неё и правит куда глаза глядят, лихач, не меняя направления. Адский водитель, призрак. Он разъезжает с мёртвой на машине, он даже уселся на неё, вы только представьте себе! Он набил полную машину трупов, которые поднял, но предпочёл бы не поднимать шума, они так тихо спят под ним и позади него, не надо будить мёртвых! Убийца может пробудить чувство. Но сам он должен оставаться холодным. Скромничать ему нельзя.

Курт Яниш (мне всегда мучительно произносить имена, а вам? Это звучит так глупо, но как иначе обращаться к людям?), жандарм, пока ещё чувствует сочные цвета вокруг, просыпаясь по утрам, но они ни о чём ему не говорят. Однако его тут же тянет наружу, в палисадник, где цветут цветы, обещая нечто большее, а именно: женщину, которую можно взять цветами. Жандарм — любитель странствовать по местным горам и предгорьям, где можно жить и людям, хотя для них там мало места. Люди в обрамлении гор — что дитя в колыбели. Они любят селиться в долинах, ну, разве ещё на холмах, где летние домики будут отрезаны от мира, если сойдёт сель, и тогда все мечутся в панике и кидаются друг на друга, поскольку приезжие хотят общения. Сны жандарма похожи на горные тропы. Их много.

Отчего это мне вспомнилось: вчера Курту Янишу приснилась пара медведей, которые были когда-то молодыми, пожелтевшее фото зафиксировало их в молодости, они были предназначены для природного парка, в местах не столь отдалённых, но потом их предпочли поместить в медвежатник, и они продолжали долгие годы радовать приезжих, хоть и из-за решётки. Теперь оба медведя сдохли один за другим, после долгой тяжёлой болезни, в преклонных годах. О том, что время проходит, легко узнать по фотографиям, когда они желтеют и трескаются. Смерть крадётся по жизни незаметно, фотография весёлых медвежат перекроется старыми, усталыми зверями с облезлой шерстью. Ах, мягкие человеческие волосы, почему они так трогают меня? Их деревья растут в небо, но является жандарм и срезает их, если они грозят повредить провода, господин начальник оперативной группы. Так точно, мы тоже проводим оперативные вылазки в целях безопасности, и наши собаки недавно получили жёлтые покрывала-попоны для своих вылазок, чтобы их было видно издалека и чтобы они не покрыли невзначай и безнаказанно кого не следует, славные наши животинки с их чуткими носами. Доберманы часто болеют. Бельгийские овчарки повыносливее. Только бедные медведи теперь сдохли.

2

Вот карьер, стоячая вода, которая, как всякая вода, подолгу покоится под богоданным поверхностным давлением, тёмная и всё же ясная для нас как очевидная ценность. Ах, если бы эта вода ещё не была биологически изменённой! А так, к сожалению, озеро не тёмный драгоценный камень в оправе гор, которые иногда распускают свои нервы, водные расширенные вены гор, и швыряют вниз свои собственные напоённые под завязку склоны, а виной всему человек и его дела, да-да, оползень — это когда склоны сползают вниз по собственным бёдрам, как спадающие горные штаны, юзом ползут земные подошвы, эти напитанные соками зеленя, и не за что им зацепиться. Этой весной, увы, было много дождей. Размыло дороги, на которых стояли припаркованные машины, охах. Люди не могли выехать из мест своего отдыха и оказались в западне у местных жителей, которым приходилось взбираться на недосягаемую высоту их лучших манер, чтобы так долго выносить этих приезжих. Зимой они уже наловчились убивать лавинами — местные жители и их урождённый снег, триединый сын воды. (Ведь вода то и дело меняет форму.) Эта живая игра природы в мгновение ока улаживает все дела. Является целая бетонная стена из снега, этого излюбленного, но неброского (он просто валяется под ногами, коли уж выпал) спортивного инвентаря, который валит круглые сутки и никто, кроме спортсменов, не принимает это к сведению, разве что ещё те, кто не успел сменить летние шины на зимние. И этот снег вдруг становится как камень, как бетон, который мучается животом и поэтому должен опорожниться как следует, от всего освободиться. И нам приходится смотреть на это по телевизору, хотя куда больше мы интересуемся мини-футболом. Итак, озеро. Ему недостаёт одной решающей детали, а именно: жизни в нём. Форель гуляет в Мюрце, она избегает стоячей воды, но ещё до этого она умирает на удочке или от сбросов электростанций, если те слишком быстро открывают шлюзы, — я уже говорила об этом в другом месте. Механизм я понимаю не до конца, но рыбы от него гибнут сотнями. Раз-два и готово. В любом камне и в любом виде почвы есть подходящие углубления и впадины, к которым легко подходит вода, но её состав не подходит рыбам. Они бы давно уже рассказали о своих проблемах, если бы могли говорить.

Почему именно эта вода так уж опоена и чем таким, что опрокинулась? Надо очень долго снабжать воду нездоровой пищей, чтобы она стала такой жирной. Если мы начнём введение питательных веществ с десяти миллиграммов в год, но ежегодно будем поднимать содержание на два процента, то озеро получит нервный срыв, поскольку будет думать, что ему придётся переваривать всё больше, а оно уже и так давно пресыщено. Но мне в настоящий момент не видно, какую пищу оно получает, — и чем оно, собственно, подпитывается? Кто запустил тот круговорот, пока в нём что-то не поднялось и не потянулось, а потом восстало и пошло, даже не прибрав своё ложе? Я нигде не вижу подпитки для озера, здешние места вообще не годятся для экстенсивного сельского хозяйства, это скорее край экстенсивного использования свободного времени. Если что и следовало убивать, так свободное время, а не это озеро.

Вот уж упали вечерние тени на воды, прикорнувшие в своём ложе. Впадина образовалась не тектоникой, не вулканизмом, не эрозией или аккумуляцией, а просто кто-то взорвал почву под карьер, чтобы брать оттуда глину, а туда свозить мусор со строительства дороги, но потом решил по-другому, и котлован заполнили водой. Посмотрите, другие водоёмы производят даже ветер, это совершенное Ничто из воздуха; и лёд можно растопить, чтобы произвести воду. Эту же воду залили, но без цепочки питания, нет, её сюда не заложили (то есть потребители и производители внутри этого биоценоза не приходят в него и не выходят из него, они только стоят, вы же сами видите): вон стоят две-три гребные лодки, заплатить за их прокат вы можете в гостинице за трассой, там же вам выдадут и вёсла. И тогда вы получите возможность глянуть в воду, никто вам этого не запретит, но весь набор подводных видов и близко не лежал к упитанным рыбам, улиткам и микроорганизмам, этот гарнир лишь трава, трава да зелень, вы видите это невооружённым глазом, макрофиты, растительные организмы; если вы сунетесь туда, ваши голоса будут приглушённо пробиваться как сквозь парк живых растительных существ, языки листьев станут ласкать вас, как ветки деревьев, но я бы на вашем месте как следует подумала, прежде чем туда пускаться. Если вы не умеете плавать, то сперва сфотографируйтесь на прощанье. Итак, эта вода вообще не похожа на воду. Уже одно то, как она сомкнётся на вашей шее, если вы всё же захотите заняться водным спортом! Эта вода не так близка к природе, как вы. Даже если вы просто перегнётесь через борт, не коснувшись воды, у вас будет впечатление, что это скорее желе, жижа, нет, гуща, тонны и тонны водорослей; я спрашиваю себя, как же там происходит фотосинтез, если вода совершенно непроницаема для света? Смотрите; вон плавает сломанная ветка. Она уже наполовину затонула, как будто окаменела и слишком тяжела для воды, которая немилосердно тянет её вниз. Этих водорослей здесь, собственно, не должно быть — в более здоровых водах их бы и не было, во всяком случае в таких гигантских количествах. Может, виноват плохой климат? Кажется, что-то всплыло, необычное для молодости этого водоёма, вскарабкалось на поверхность, и его химические свойства оказались свойственными гораздо более старым водам? Может, перекрытие не такое уж и непроницаемое, а? Может, из-за динамики глубинных грунтовых вод? Как, тут вообще нет никаких грунтовых вод? Что, просто влили сюда пресную жижу и потом убрали шланг?

На воде сейчас плавает лодка — как любовь в человеке: парит, не сдвигаясь с места и не выходя за пределы самой себя. А ведь из любого места можно уехать любым способом. Лодка нашла своих пассажиров и теперь скользит без плеска и брызг, уже ничему не приходится удивляться, ведь для этих вод привычна именно такая густая плотность, совсем другой удельный вес, не как у нормальной воды. Кажется почти, что она твёрдая, что было бы противоположностью воде, оттиском с оригинальной водной формы, но оригинал больше недоступен, — что я, собственно, хотела этим сказать? Неважно, лучше я этого не скажу, ведь мне понадобились бы для этого целые страницы, которых мне потом будет недоставать в жизни, а это её лучшие страницы. Итак, это вода, но с виду не похожа и на ощупь не такова. Если захочется поплавать, лучше поехать в Капеллу, там пруд, сама приветливость, скажу я вам, с мобильными домиками на берегу, с шумными ребятишками, которые на своих надувных крылышках просто на седьмом небе, повсюду радость открытий. Но купальный сезон пока не открылся, вода ещё холодная. Я сказала бы, озеро трудно открыть, к нему ещё надо пробраться, чтобы его обнаружить. Они никому не навязываются, эти чёрные помои, которые должны бы участвовать в круговороте воды в природе, но даже осадки, кажется, в нём не осели и не наделали брызг. Будто падали заторможенно, словно на губку. Не вода, а просто тёмная поверхность рядом с трассой, у самого объезда, проложенного вокруг посёлка, чтоб наконец-то, вот уже несколько лет, не надо было больше тормозить. Я торможу и из-за зверей, говорит эта машина, которая сама по себе ничего не может. Материал для дороги брали из земли, а взамен отдали ей дешёвую воду. Вам бы это совсем не понравилось. Представьте себе, у вас есть коридор, куда вы могли выставлять ненужные шкафы, и вдруг вам вместо него — полная ванна, которая погребает вас под своей мокрой полостью. Автобус с трассы заезжает в деревню, но дальше старая местная дорога неторопливо шествует пешком, а автобус разворачивается и опять на трассу. Можно хоть пятилетних ребятишек посылать в лавку одних, если они и попадут под колёса, так разве что детской коляски. А вот и автобусная остановка, грубо сколоченная будто из печатных пряников, наподобие лесных кормушек, чтобы не слишком выделяться из ландшафта, — мебель под открытым небом, но и не садовая: я бы не зашла так далеко, чтобы под любопытными взглядами соседей уютно там устроиться, подставив лицо солнцу. Домик со скамеечкой — скорее, служебная мебель, которой люди пользуются временно, главным образом учащиеся водительских курсов, профтехученики и старые люди, у которых нет машины, а надо поехать в какую-нибудь соседнюю деревню — в одну сторону до Марияцелль, в другую — до Мюрццушлага; я же из этой местности никуда не выбиралась целую вечность, она, как и я, сама неприметность, но и путы на ногах. Она повисла камнем у меня на шее — как я на любимом мужчине, если бы он у меня был и если б выпал подходящий случай.

Вопрос в том, как изобразить такой водный ландшафт, как у этого озера, толком не зная его языка. Я защищаюсь от невинности, с какой эта вода выступает на поверхность, и каждый остаётся при своём: она делает вид, что не может замутиться, но и меня ей не смутить. Это до ужаса застывшее, податливое Ничто, в которое погружаются вёрткие вёсла, однако, коснувшись поверхности, они тут же утрачивают свою расторопность, тяжелеют, страшась очередного погружения, а ведь оно могло бы продвинуть их дальше, так что я этого не понимаю. Они едва ворочаются в этом киселе, в этом желе, будто покрываясь гусиной кожей, они готовы остановиться и застрять в этом холодном водном пироге, торча в нём, как нож для торта, будто ведомый тяжёлой рукой невидимых, шумных крестьянских свадеб — женщин, разряженных в тонны нижних юбок, из-под которых того и гляди выглянут комковатые клубни стоп и пойдут раздавать пинки. Но даже они увязнут в густых зарослях камыша на берегу, и стопа в башмаке подломится, а зелёные деревья захотят смягчить её боль. Однако вода этого не допустит. Она не поведает вам ничего более приятного, чем я, можете готовиться к худшему! Почему именно вода была уготована этой выгребной яме? Даже эта вода тонет здесь сама в себе без единого вскрика. Эта вода не динамичный член движения природы, это абсолютно тихий и глупо остановившийся водоём.

По ту сторону дороги, на солнце, словно хорошенькими ручками заслонённая от всякого испуга, в баварской нарядной блузке герани гостиница с собственным садом, такая приветливая! Отсюда путь до озера кажется длиннее, чем он есть, это путь из света в темноту, в холод, в сырость, где каждый вдох стоит больших усилий, будто приходится его специально покупать; и детям почти всегда отвечают отказом на их просьбы покататься на лодке. Я бы сказала, и я это ещё не раз повторю, потому что вдруг под этим можно представить себе что-то вполне недвусмысленное: вода тёмно-зелёная до черноты, как максимум зелёная, как минимум чёрная. Колеблются волосы водорослей под её поверхностью, мёртвая чаща подбирается к самой воде, опоённая зельем зелёным трава льнёт к течению, которого не видно, поверхность лежит на виду, открытая, но не выказывает никакой откровенности. На противоположном от гостиницы берегу круто поднимается скалистый склон, молодые берёзки, лиственницы, ели и клёны на нём (без колышков для привязи, хотя было бы разумно привязать их там, чтобы вся эта жижа в один прекрасный день не сползла в воду, даже не ведая, что там её ожидает, — тупое и по большей части бессознательное, но злое, как всякая природа) не могут отражаться в озере. А почему, собственно, нет? Там просто всё время тень. Это озеро никогда не попадает в зону освещения солнцем, в этом его и туристов беда, но всё же деревья на горном берегу должны бы как-то отражаться. Почему же они этого не делают? Почему ленятся? В скале прорублена тропа, на которой часто можно видеть гуляющих. Они нас не достают, как в песне поётся: вперёд или назад или забыту быть. Это люди скромного достатка. Они не входят в мир богатых. Часто это семьи с маленькими детьми, с которыми в отеле не поселишься: они тут же снесут его. Но больше всего здесь пенсионеров, вечер жизни которых даёт им сполна насладиться всей телепрограммой, потому что им не надо вставать рано утром. Некоторые пансионы для приезжих здесь совсем недороги, еда хорошая и поступает из местных хозяйств, так точно, этот ландшафт энергично развивается, из него выжимают максимальную биоценность, чтобы не приходилось покупать выращенные на натуральных удобрениях фрукты и овощи, у которых навоз местной скотины уже из ушей течёт. На местную скотину, из своего хозяйства, тоже есть спрос, и забивают здесь максимум по шесть голов. Нет, не в футбол, а на местной маленькой бойне. Это не то что на больших бойнях, где десять поляков безжалостно набрасываются на живое, сокрушают его, потому что, по сравнению с их собственной жизнью, местные животные живут припеваючи, и вообще им что скотина, что человек. Лишь бы ещё раз нажраться, перед тем как взять в руки нож и под шкуру его, в мясо — хрясь! Есть ли у вас талант быть счастливым? Тогда ни в коем случае не растрачивайте его здесь!

Вот снова по этой узкой тропе идут два человека, нет, три, в походных брюках и горных ботинках на шипах, здесь можно пройти и на шпильках в случае чего, больших препятствий нет. Но всё же, экипировавшись подобающе для неотёсанных утёсов, получишь больше удовольствия, и стоит это не намного дороже. Это люди, которые и в гроб оделись бы удобно (чтобы можно было там не раз перевернуться), но всё-таки недорого для рая, чтобы их вообще туда пустили. Они поглядывают вниз на стоячее озеро, которое заглатывает солнце так, будто оно — пожизненная темница для солнца, и тёмная поверхность видится им похожей на ночную сельскую дорогу, где назначаются встречи. Другие предпочитают никого не встречать. Что я тоже могу понять, я сама принадлежу скорее к ним. Так, теперь люди снова ушли, потому что больше я их не вижу. Вода такая холодная, что, если извлечь её из ложа, мокрую, тут же и отшвырнёшь назад, даже не взглянув, чего поймал. Этой воде никогда не упасть на поверхность земли в виде осадков, уж она скорее осадит кого-нибудь как следует — из тех, кто уже неделю ждёт у моря погоды. Не вода, а чисто холод, в странной, аморфной форме. Будь вода проворнее, она бы выбралась отсюда самостоятельно. Глубина здесь не бог весть какая, но растения-силки, но падаль — просто затягивают на дно, которое я даже представить себе не хочу. Должно быть, неописуемо грязное, тёмное, холодное, безутешное, так сказать, место, на котором воды обморочны, но цепки, с частью своей памяти, которая не регулируется Альпийской конвенцией, призывающей нас не выгружать здесь вредные вещества, с частью, которая всегда начеку, — видимо, подстерегая своё собственное ужасное пробуждение. Я ни разу не видела на озере ни одной утки, — уж у них бы там вырвали жир из гузок, они бы только верещали, утаскиваемые под воду, так я себе представляю, потому что животных я люблю и не хочу, чтобы они имели печальный опыт. Ну, они и сами его не хотят. Они, как мне кажется, никогда не опустятся на эти воды, застывшие в ужасе оттого, что их вылили сюда, а не туда, на другую сторону дороги, где гостиница, куда достаёт солнце, но и там, солнечно или несолнечно, а холодает рано из-за того, что вокруг горы, и люди достают куртки и жилетки. Там утки уже лежат на тарелках. Маленький лодочный причал, но для чего он? Если тут никто даже не ходит вдоль берега. Ну, заранее этого не могли предвидеть, когда в служебном рвении заказывали лодки, раздавали вёсла и тренировали выносливость, когда списывали потери первых месяцев. Иногда здесь видно и слышно детей, но они внезапно смолкают и смотрят на воду, совсем не такую, как им обещали, — лицо, которое при ближайшем рассмотрении оказывается зловещей рожей, сеть, в которой запутаешься. Никаких ярких купальников, водных мячей, надувных зверей, надувных лодок; всем этим озеро не балуют, оно лишено разнообразия и потому не может его предложить. Оно не может облечься в шелестящий пенный пеньюар, поскольку эта металлическая вода не даёт себя ни взволновать, ни тронуть. Мне кажется, было бы слишком близоруко списывать всё на недостаток солнечного облучения, Уж во всяком случае в соляриях этого облучения полно, а люди от него не стали лучше. Чтобы улечься в блистающие гробы соляриев, туда идут лишь люди, которые сами хотят изменить цвет своей кожи. Втайне они догадываются, что всё равно останутся такими, какими созданы. Кто попадает в воду — нет, спасибо, как сказал бы громко и отчётливо Франц Фукс, бомбист и четырёхкратный цыганский убийца из Граллы, это в шестидесяти пяти километрах отсюда, тем самым избавив себя от долгого судебного процесса и использовав всё это время для наслаждения покоем в камере. Перекричать свои бомбы он не мог. Я так и так его не слышу, а теперь он ещё и мёртв. Он повесился. Эта вода напоена собой, это звучит парадоксально, но это правда, насколько что-то может быть правдой. Это, так сказать, дважды вода, и от этого она уже снова твёрдая, безнадёжно твёрдая для стихии, жаждущей знаний и желающей дальнейшего образования, хотя возможностей у неё для этого мало. Можно сделать себя больше, если постараться, но для этого нужно всё время оставаться на плаву, то есть стелиться горизонтально. Ватерпас, который не хочет стоять и замеряет только лежание, тоже это знает, — ох, теперь уж это не так, теперь им можно замерять и отвесное. Я думаю, эта вода кислая (но может быть и основной), потому что никто особенно не рвётся стать ей подходящим партнёром — в игре, в спорте и в удовольствиях. Она отвергнута и обиженно удаляется восвояси. Даже мать этой воды, поистине низкая, заново сооружённая стена задержания, если смотреть от меня, то справа, на которой ещё не выросли обычные побеги дикой берёзы, ивы, трава вперемешку с одуванчиками, дикий фенхель, мать-и-мачеха и борщевик (или это одно и то же?), лишь много раз постучавшись, может ступить в эту воду, в которой явно делаются страшные вещи и в форме упорных, неразрывных силковых и плёточных растений и водорослей уничтожается всякая другая жизнь. Лишь безжизненная жизнь здесь позволительна. Кто это там рвёт своими крыльями небо на части? Вот вам первые крупные кандидаты, вороны, они просто вездесущи, но на берегах этого водоёма их нет. Значит, и ничто другое здесь не выживет. Он — исполинская незначительность, кто ж это выдержит? Кто захочет быть замеченным в этакой среде? Может, в ней есть три тысячи различных сортов водных растений, но я их не знаю, это бурная, неуничтожимая жизнь, мне бы не хотелось считать её сорта, тогда бы мне пришлось над нею нагибаться, а то и вовсе спонтанно, необдуманно отдаваться этой воде, а такого я ещё не делала.

О, как красиво, солнце как раз пошло погулять на крутом берегу! Но так мало, что темнота, которой я тут же была наказана, показалась мне ещё темнее. На другой стороне озера на мгновение вспыхивают окна гостиницы, значит, около пяти часов — время, когда солнце, в это время года безобидное, как спящий младенец, решительно больше ничего не может, кроме как встать, расплатиться и начать покидать гостиничный сад — начало, которое тут же и покидает тебя. Большинство гостей и так сидят внутри, потому что снаружи ещё очень холодно. Нечто похожее происходит и на сельской дороге, которая тоже охотно, хоть и бегло, знакомится с шинами машин; они быстро приникают друг к другу, могли бы подружиться, но уже пора, пожалуйста, следующий, чтобы резина об неё потёрлась, облысела и отжила своё. Эти шины всегда оставляют от себя лишь дуновение, фук, или мёртвого, в том числе мёртвых животных: кошек, змей, ежей, зайцев, даже косуль и оленей, которые будут потом отброшены на обочину пира жизни, задавая, со своей стороны, пир для червей и муравьев. Солнце скоро скроется. Поднимется ветер. Вода в озере (кажется, одна только я остаюсь на месте, неутомимая в моём изобразительном раже!) от этого едва закурчавится, — где же они, грациозные волны, уж могли бы быть хоть чуть-чуть позаносчивей. Или они окаменели от страха? Смолкли сами перед собой, оттого что нет у них нежного, милого лица, которое они могли бы поднять, чтобы рассмотреть друг у друга и одобрить? О гостинице мне хотелось бы знать больше, а вот на кухню я не хотела бы заглядывать до того, как поем, а потом тем более. Экскурсанты всё ещё плетутся мимо неё, проезжают велосипедисты с таинственными, редкими металлами, из которых состоит их спортивный инвентарь, поблёскивают на солнце отражатели, а их задки не могут вызвать одобрительных желаний — слишком скоро, на наш взгляд, они снова скрываются. Что ещё? Там, напротив, дорога идёт к альпийским источникам (на велосипеде четверть часа, пешком — смотря как), дающим воду для венского водопровода, — достопримечательность, которая достойна того, чтобы посетить её, но вот приметить её больше нельзя. До забора источников это была красивая цель экскурсии, теперь вода, к сожалению, остаётся дома, а дом у неё построен, по мере её запросов, из камня и бетона — и, почём мне знать, из керамических труб? — и, как всё, что долго сидит дома, больше не интересно ни для какого примечания. Слышно, как она журчит, слышно, как она шумит или что уж там она делает, но больше нет ни игры света, ни бурной радости, ни радужной пыли, ни спешки по камушкам, ни кипящего извержения из земли, не сидеть нам на корточках, брызгаясь водой. Вода теперь по-настоящему схвачена, в трубе, и в городе она течёт в наши стаканы и кастрюли, так откуда же у меня берётся чувство чего-то неправедного? Каково бы мне пришлось, если бы мне пришлось вместо этого давиться грунтовой водой с питательными нитратами из Миттерндорфской низины!

Так. Семьи понемногу пускаются в обратный путь. Маленьких детей заталкивают в коляски, отряхивают руки, находят свои парковки и, шелестя гравием, снова покидают их, — живое, что и так-то с трудом удаётся удержать вместе, стремится окончательно разойтись. Те, кому нужно оставаться вместе, связываются в пучки, которые скоро снова растеребят, они ждут не дождутся этого, пары, прохожие, родственники сортируются и добровольно складываются в паззлы, где они разумно совмещаются с их часто весьма непривычными хобби. Плавание, теннис, лыжи, туризм. Они осматривали эту местность, а то и вовсе в ней живут и должны проделать лишь небольшой путь, в основном на велосипеде, чтобы вернуться домой. Но велосипеды аборигенов, обычаи которых состоят в том, что им вечно нужно что-то, что уже есть у приезжих, эти колёсные козлы, совсем другие. Это предметы простые, без спортивных амбиций, куда уж им. А горные велосипеды и их весёлые владельцы в их смешных нарядах неразъединимы, как пальцы одной руки. Их много, они только мелькают; нам, стоящим, они говорят «прощай» ещё до того, как нас увидели. Что же делать здешним, если они уже искали эти вещи в торговом центре районного города, сначала среди распродаж? Ведь дети деревенских живьём вырежут из своих родителей смелые имитации гоночных велосипедов и будут за это (чаще, чем городские дети) биты, потому что так много на них потрачено. Тела на взрослых велосипедах образцово упакованы, часто даже в национальное, баварское, чистое, хотя всё чаще видишь на телах горцев шорты и спортивные куртки. Недостойное время, куда ты гонишь твоих жителей, к чему ты их подгоняешь, если им некуда поехать? Но не обманывайтесь, хоть я то и дело пробую провести какой-нибудь обман, чтобы упростить себе дело, многие уезжают далеко, в такие края, где я, например, никогда не была. Но я вообще пока что нигде не была, не потому, что там меня могут опутать какие-то грехи, а потому, что грешить лучше дома, где Бог даже о грозе предупредит меня заранее по телевизору, медленно, чтобы можно было записать, по грехам ли кара. Грехи наши тяжкие, зачем же ещё и сюрпризы.

Итак, дети будут увешаны добычей, которую им навязали их родственники или они сами выпросили. А когда у кого-то на них зла не хватает, их рёв доносится аж до озера, но не дальше, озеро — это предел. Оно заглатывает всё. Это я уже говорила, но это продолжает назойливым образом занимать меня: обычно дети любят собираться у воды, они там плещутся, ищут камешки и кидаются ими друг в друга, брызгаются, карабкаются на надувные матрацы или надувных животных и зачарованно смотрят вдаль, где такие животные нет-нет да и канут в воду беззвучно, или куда лодки убегают от них в последний путь, чтобы заняться гимнастикой на волнах. Они выклянчивают деньги для катания на лодке, дети, лучше всего на педальной, она абсолютно никогда не переворачивается, здесь таких три, но вид у них совсем заброшенный. На дне болотится немного стоячей воды, мутной, грязной, и как она попала внутрь? Для течи её маловато, для баловства водных озорников — многовато. Лодки однозначно запущены, мне это ясно, но чего они ждут, если никто не хочет на них кататься? Наверное, скрип стоит, если нажать на педали этого, как его, ну, как в фисгармонии, только здесь не органные мехи, а вид лопастного гребного колеса из пластика, — итак, если эти штуки привести в действие, лодка задёргается и рывками двинется вперёд, хоть бы смазали разок эту балясину! Там есть даже руль, как у скутера, с которым могло бы не повезти. Как уже случалось со знаменитыми на весь мир людьми, мужьями, отцами. Младших братьев можно припугнуть, садясь в неё и отплывая, мол, лодка сейчас непременно затонет, потому что долго ей на воде не продержаться, но я-то хоть умею плавать, а ты пока нет, вот. Такие речи вести можно, но здесь их никто не ведёт, это было бы лишним. Не говорят о вещах, которые обычно принимаются только в письменном виде, поскольку здешние люди записаны у жизни не на очень хорошем счету. Если давать им в кредит, так только по записи. Дети в общественном саду, правда, напрямик топают к горкам и качелям, откуда можно катапультироваться прямо в навозную кучу — где роются куры и где огурцы и тыквы пока что сами от горшка два вершка, — если наловчиться и если родителям надо сперва посмотреть рекламу по телевизору, а потом запустить стиральную машину, но они всегда возвращаются очень скоро. Этих расплющенных экраном, ярких и вечно весёлых родителей, которые без конца стирают, они знают лучше, чем собственных, у которых на это совсем мало времени, но новые моющие средства и не требуют затрат времени, всё происходит в мгновение ока и по мановению руки. Телевизор тоже под рукой, он стоит в кухне-столовой. Может, родители только потому запрещали детям одним переходить трассу, чтоб они не попали на озеро? Нет, никаких шансов, я никак не могу чего-то постичь в этом великом озере, — ну, не такое уж оно и большое, скорее маленькое, по сравнению с Байкалом, который тоже уже не тот, что раньше. Родители могли бы пойти вместе с детьми, ведь не такие уж они жестокосердые, чтобы запретить детям кататься на лодке, это очень дёшево и даже ещё подешевело. Выход есть всегда, только у озера я лично выхода не вижу. Вида нет никакого. Поначалу все радовались, что теперь и у нас есть озеро, такое таинственное и красивое, это привлечёт сюда приезжих и окажет им гостеприимство, а некоторым последние почести, но потом озеро занемогло, и не могли ничего сделать. Почему бы не вылить туда проверенные добрые альгициды? Вдруг бы исчезли альги, водоросли, но тогда бы озеру пришлось переварить и гербициды, а у него и без того несварение желудка: водоём мертвее мёртвого. И искусственная вентиляция, если бы мы могли её себе позволить, привела бы лишь к временному успеху, потому что если бы озеро однажды задышало, оно уверовало бы в присутствие духа. Вода надменна, ничего не поделаешь. Поэтому пусть лучше будет неуравновешенным, да? Пусть уйдёт, хлопнув дверью, тогда мы могли бы рядом сделать новое, вот именно, прямо рядом, нет, лучше вон там, напротив. Как это будет? Многие будут против. Чуть дальше вверх по реке есть большая запруда для местной электростанции, но там ничего не выйдет. Там вода должна работать, у неё нет времени для игр и спорта. А ради удовольствия ведь не станем же мы проделывать взрывчаткой ещё одну дырку в мире, а?

Странно для водоёма сбивать людей с пути истинного, приковывая к себе почти невольное внимание, но ведь он любому мог преподнести любые неприятности — я имею в виду селевые потоки и наводнения, которые всю прошлую неделю гоняли по телевизору, а вот ещё обрушенный край дороги, после того как катастрофы, со своей стороны, преследовали целые деревни и парковки и вода чуть не дошла до одной гостиницы, в которой кровати терпеливо, почти бездоходно, ждали, раскрытые, словно сберкнижки, поскольку сезон был уже на носу. Так одно гонится за другим. Можно было бы, завидев воду, вспомнить и о спортивном разнообразии, можно было бы выйти из машины, достать с багажника на крыше сёрфинговую доску, и пошло дело. С дорогами и колёсами мы ведь делаем то же самое, мы орудуем своими спортивными снарядами, и природу это начинает понемногу нервировать, она берёт нас на прицел своего орудия, её палец уже дрожит на спусковом крючке, но, поскольку мы двигаемся быстро, она надолго теряет нас из видоискателя. Наше счастье, но сваливать в итоге всегда приходится нам. Так, но теперь она нас, к сожалению, нашла, природа. Каждый уголок этой воды, каждое место на дне гор что-то покинуло и больше не находит дороги назад. Может, что-то было выброшено из железосодержащих красных скал Штирии, которые не хотели снова наполняться, а хотели хоть раз насладиться перспективой, но если уж наполняться, то не водой, а пусть бы вином или пивом, тогда было бы не так трагично! Сейчас мы как раз бурим новую дыру в другом месте, чтобы прорыть под всем Земмерингом туннель, но и там нас встречает вода, которая была здесь раньше нас и имеет преимущественные права по старшинству. Это не располагает нас остаться, и тут же находятся те, кто больше не хочет дыру. Вода в скале — будьте любезны, в следующий раз уберите это, Господь Бог! Лучше налейте воду в этот ковш, она нам пригодится! Природозащитники играют свои весёлые комические роли, но когда-то и они исчезнут с лица земли, под которой животные, с трудом — ведь у них такие маленькие ручки, — всё снова перероют.

Итак, от этой воды сюда не доносится ни милых или визгливых голосов, ни ругани отца семейства или причитаний задёрганной матери; шлепки оплеух были бы мне больше по сердцу, чем эти зловещие духи воды, эти глаза воды, которые вперяются в меня, эти губы воды, которые хотят меня заглотить, ну, уж это они слишком много хотят! Я вешу добрых шестьдесят кило.

Стемнело и стало ещё холоднее, оставшаяся с зимы, рассыпанная против гололёда на дороге мелкая крошка взлетает вверх, когда по ней кто-то проезжает, и никого бы не устроило остаться здесь, всем хочется в тепло кухонь и харчевен. Люди покидают волю и бегут, как в последнее убежище, в неволю своих семейств. Их ждут за столом; велосипеды, скейтборды и горные ботинки останутся за дверью или в подвале. В блаженном омертвении отцы семейств берут себе жаркое, последнее отчаянное средство, подкреплённое всемогущим дуплетом вина, которое снова должно вернуть их к жизни, — чудо, что они не теряют надежду. Природа, которая обходится с нами сурово, тоже делает перерыв. Так мы называем всё, что вынуждено остаться снаружи, и природа спекается в буханку из темноты, холода, горного ветра, горных потоков, камня и постоянства (да-да, растения, в определённом для каждого из них вегетативном подразделении, по ним можно часы сверять!) и пожирается нами и прочей скотиной. Успешный опытный образец природы, чего бы я в него ни приписала, заново пересочиняя всё, уже описанное, всё равно получится хорошо, да? Милости просим, входи, бесценное ты наше сравнение горного озера с бриллиантом в оправе гор, как хорошо я знаю тебя, укладывайся! — нет, только не на ноги мне! Земляничные склоны и плавучие эскадры рыб, заросли елового молодняка, у которого, к сожалению, уже отмирают нижние ветки — мутанты, созданные турагентствами, чтобы приезжие лучше видели грибы под ёлками, но и грибов там больше не просматривается, потому что земля задохнулась под полуметровой толщей иголок, как Саломея под щитами воинов. Тоже, пожалуй, неизгладимое впечатление, но мне бы это было нипочём. У озера мы сейчас не видим, потому что мы ведь не там, следующее: линия подпора, то есть где водная гладь переходит в коагулят, палки, поскольку для укрепления берега в почву ничего не вогнали, а наворотили из скал камня, набросали; отгородили всё это ширмой камыша, или он сам по себе постарался, этот странствующий лес, прикрывая глыбы своими зелёными карандашными телами. Что живёт под водой? Заглянем. Под водой больше нет ничего живого. И незачем выкидывать туда ещё больше мертвечины!

С испуганной миной, как будто во тьме он увидел ещё и конец света, стоит на берегу фигура (пол муж., 54 года), одиночная. Все прочие фигуры местности с головой ушли в порядке их личной видовой защиты в передачу «Австрия сегодня» или сразу предались сохранению вида, неважно, главное — они все по домам. Эта же фигура, мне кажется, до сих пор действовала целенаправленно, в отличие от природы, которая берёт что может и отдаёт что есть. Для неё что брать, что отдавать — всё едино. Фигура поставила себе целью на сей раз не видеть в лицо свои злодеяния, я вам это говорю, поскольку я уже всё об этой фигуре знаю. Ведь это самое лучшее в моей профессии. Мужчина завернул своё злодеяние, не очень тщательно, поскольку спешил, в зелёный полиэтилен, какой используют для прикрытия свежеразбитых ран на стройках, чтобы вода их не замочила, не испортила дорогой бетон, но полной герметичности плёнка не даёт. Но сейчас перед ней стоит скорее противоположная задача: вода, сюда, врывайся — не хочу. Пакет должен как можно скорее отяжелеть, совсем не так, как земля, которая должна быть пухом. Что касается цвета и формы, то по пакету не видно, что в нём содержится. Не то чтобы это было что-то большое, но и не маленькое. Итак, теперь вы знаете столько же, сколько и я, то есть всё, но исключительно благодаря мне: потому что это я навесила на этот пакет пару флажков, звонков, гудков и поворотников, так что теперь любому видно, что там внутри. Но как это написать другими словами в гордом и важном повествовании, перед которым ещё хотелось бы погарцевать и распустить хвост и перья на головном уборе, пока не подул ветер, против него уже ничего не попишешь. Пришлось на всякий случай описать всё это лучше, гораздо лучше, чем есть. Пакет тяжёлый. Мужчина тащит его с трудом. Вода должна, наконец, проделать над пакетиком свою разлагающую работу или вообще сделать всё, что она хочет, а это всегда только одно: пожирание, ну и на здоровье, мужчине это безразлично. Я думаю, он ничего не боится и ведёт себя так, будто хочет, прямо-таки жаждет, чтобы этот пакет был обнаружен как можно скорее. Тогда зачем он его вообще прячет? С таким же успехом он мог бы бросить его прямо у трассы. Нет. Современные тираны, которые давно завоевали право на самоопределение для себя и своих отбросов, неумолимо усердствуют в том, чтобы вываливать мусор именно там. Так, может, и хорошо, был бы достигнут эффект от противного, потому что ведь никто никогда ничего не убирает. И пакет мог бы проваляться там и три года. Нас это не колышет. Почему же мужчина не улыбается, полный радостных предвкушений? Ведь в полиэтилене, я уже говорила, хоть и излишне было это ещё раз подчёркивать, прехорошенькое тело, женское. Минутку, я гляну ещё раз, так и есть, это не мужчина, я подумала правильно. Женщина. Мужчина был бы тяжелее. Потребовался бы помощник и сильное, уверенное течение, которое унесло бы его с собой, после того как с ним разделались. Я знала лично одного убийцу, который утопил кого-то в настоящей реке вместе с кем-то другим. У мужчины, которого вы здесь видите, стоит член, всё ещё, он стоит почти всегда — супер! — почти как горнолыжник на вираже, когда его того и гляди вынесет центробежной силой, а он клонится в противоположную сторону, так и он у него встаёт до упора и не хочет сокращаться — что же мужчине с ним делать? Он уже и так сделал с ним всё что можно. Не помогло. Он даже пытался строить на нём, но этот фундамент, пожалуй, мог бы неожиданно рухнуть, и тогда бы, проваливаясь в подвал, пришлось бы хоть ненадолго заглянуть человеку в лицо вместо задницы, груди или ног. Зачем же тогда, спрашивается, он так долго искал своего спокойствия? Никто не должен видеть, как другой насмерть пугается себя самого. Сердца женщин часто бывают просторны, чтобы внутри них можно было и развернуться, если захочешь снова уехать, всё-таки ведь на машине, не пешком, это часто оказывается решающим в отношениях, а у старшего поколения в их газетных брачных объявлениях так даже обязательно прописывается, ведь в них уже не втрескаешься целиком, приходится, к сожалению, оставлять автомобиль снаружи, если вы не в лесу, там нужно припарковаться заранее; но едва этот мужчина дал себя восхитить такому сердцу, которое он искал, как уж снова он равнодушен, остыл, постоянно безразличный к лицам и событиям. Прекрасное не волнует его, потому что всё, что он находит красивым, должно быть непременно мёртвым. Как бы я могла над ним посмеяться, если бы захотела! Просто страшно. Этот человек смеётся редко. Бывает, глянет в зеркало — и не может себя вспомнить. Может, в наказание за то, что он так тоскует по материальному богатству, ему придётся сделать портрет самого себя. В своей жажде обладания он забывает себя, иногда совершенно внезапно, но никогда не забывает, чего хочет. Он отвечает, если спрашивают, правильно, даже интеллигентно, а иной раз и находчиво, потом любезно улыбается, вопрос в его мозгу даже зависает на какое-то время, чтобы он смог как следует разглядеть его или продумать ответ. Может быть, он как-нибудь проникнет даже в тайну вечного вопроса своей жены о вечных ценностях — жизнь или смерть, кухонная скамья или стулья, диван или кресла — ну, пожалуйста, Курт! Может, он наконец что-то на это скажет после стольких вопросов (ну нет у нас экскаватора выгрести старую кухонную мебель, это тоже денег стоит, дороже новой обойдётся!). Чтобы и его тёмная душа однажды, как наша после кино, где она под конец воспаряет, могла встать и немного размять ноги. Даже растения чувствуют больше, чем он, клянусь вам, они слышат, например, музыку, как написано в журнале, который жена этого мужчины, любительница цветоводства, принесла вчера в дом, — чистое расточительство. Он многое делает правильно, но кое-что неправильно, он спит, встаёт, большое дитя, которое ещё ничему не научилось, даже ребячеству, но ему ничего не дают ни истории, ни песни, в лучшем случае инструкции по применению, строительные планы и выписки из банковского счёта, которые показывают ему, что его деньги, к сожалению, недавно кончились и последние три квартплаты он задолжал. Я хоть и вижу, но пока ничего не скажу о его работе, которую он исполняет исправно, правда стоя одной ногой вне закона, что при его профессии практично (знакомишься с преступниками и преступниками на неполном рабочем дне) и вообще обычное дело. Ничего, что выходило бы за пределы повседневных обязанностей. Он есть то, что он есть, — нет, чего-то в нём нет. Ему для комплектности не хватает одного измерения — что на свете, помимо него, есть и другие люди. Это как если бы вы знали, который час, но не ведали, какой год, какой месяц, какой день, а ведь это величины, которые, хоть и вчуже, и против нашей воли, но держат в руках сроки нашей жизни. Мы просим обращаться с ними бережно. Это величины первостепенной важности, которые хоть и можно слегка приправить солью жизни, но горький привкус не устранить. Мужчина вполне нормальный, насколько я вижу, но он говорит как бы чревовещающим детским голосом и всегда обращаясь лишь к самому себе (тогда, ребёнком, он ещё что-то воспринимал, то были славные времена, всё было в порядке с роликами, с велосипедом, с мячом, со сладостями, стократно, такой баловень, прелестный ребёнок, не маленький господин Виноватый или Уродливый, как раз наоборот! Золотисто-белокурый. Золотой ребёнок, чтобы привыкнуть к неотвратимому, а именно: деньги правят миром), но запас слов которого весьма ограничен. Это неважно, ведь мужчина всегда знает, что он хочет сказать самому себе. Например, ну-ка подать сюда мой портрет, куда я его подевал, ах да, вот он: как будто вырезан из картона, и на него надо прикреплять его одежду, униформу, джинсы, красивый костюм для собственного погребения, выходной для выходных или для вечеринок жандармерии во время карнавала, тренировочный костюм для ничего, но никто не подумал о том, что надо бы прикрепить к нему и чувства или что любовь может прилежно строить глазки, может клеить вас, но пришить вас она уже не может, да? Или всё-таки может? Неужто они больше не раскроются, эти анютины глазки? Этому мужчине всегда тесно, неважно для чего. Ему нужно место, неважно где. Он не знает, на кого он мог бы что-нибудь потратить. Странно, что люди не выказывают к нему недоверия, напротив — зачастую они сразу выкладывают перед ним всю подноготную, может, потому, что они догадываются, что в противном случае он снова уйдёт, ещё до того как они разоблачатся, улягутся на софу и смогут показаться ему безо всего. Я поправлюсь: уж мечты у него есть, у этого мужчины, но он их всё равно пригвождает к одному или нескольким домам или частным квартирам, и потому они не всегда в свободном доступе. Ну, один дом, скорее домик, у него уже есть, жена привнесла его в брак в качестве приданого, поэтому он и сохраняет прилагающуюся к нему в нагрузку женщину, невзирая на плату, в которую она ему обходится. Ага, я вижу, другие дома в настоящий момент придвинулись чуть ближе к зоне его досягаемости; сын, например, платит за свой дом маленькое пожизненное содержание, меньшее, чем жизнь некой старушки, в настоящий момент из-за алкоголя почти умирающей с голоду. Это могло бы идти и само собой, вовсе без содержания. К счастью, человек смертен, а стены, в которые он заполз, остаются стоять и после него.

Но и совсем без жизненного тела не обойтись, как раз самые тленные, самые растленные цепляются за жизнь настырнее всего; этого мужчину ничто не остановит, он всегда хочет большего и ничего не отдаст назад, пусть хоть всё остановится. Вот он стоит, горный орёл, вернее, горный козёл (к сожалению, на горы у него остаётся всё меньше времени, они у него всё чаще оказываются на последнем месте. Кроме того, там нет мест для застройки, там одна пустошь, усыпанная камнями), стоит перед магазинами, в которых можно купить только самое дешёвое, перед гостиницей, в которой только противники алкоголя да спортсмены не пьют ничего, кроме фанты и фрукады, куда он потом, под столом, подливает шнапс (который он тоже никогда не оплачивает, потому что заглядывает сюда для их же авторитета). Мы имеем здесь дело с тем таинственным продолжением нас самих, которому выпадает всё, поскольку оно универсально, как сила тяготения; оно действует у автобусной остановки, где автомобилист никогда не воспользуется автобусом, а лучше кем-нибудь другим, оно действует в темноте, которую он проницает фонариком, но только в случае крайней необходимости. Ведь и батарейки чего-то стоят. И даже в темноте он здесь хорошо ориентируется, он знает здесь каждый камень, каждый ельник-питомник, на котором он сам ни к кому ничего не питает, он питается сам, восседая посреди накрытой, как стол, женщины.

Что это спускается с гор? Это снова они, альпинисты, туристы со своими или не своими жёнами. Но, конечно, спускаются они восвояси. Если кто попирает цветущий луг ногами, разве луг останется нетронутым? Уму непостижимо, сколько женщин развелось, особенно с тех пор, как они стали ездить на машинах не меньше, чем мужчины, и поэтому могут оказаться и в других местах, кроме дома. Их тянет и в город, и за город, в районный город и на сельскую дорогу, и то, что они такие разные, тоже уму непостижимо. И они снисходят к этому человеку, едва его завидев, повисают на канате, а он либо срезает их, либо нет, и вскоре они сияют под его руками, как полированная мебель. Так точно, и после этого они смазаны и ходят ходуном, как на шарнирах. Их было добрых пять штук за последних два года. Это не слишком много, я знаю, но ведь они требуют времени, потому что в наши дни им подавай качественное удовлетворение. Потискаться у стены дома, которая плохо оштукатурена, да ещё и отсырела, их уже не устраивает, этот дом ещё должен тебе принадлежать — зря, что ли, они столько лет берегли себя для того, единственного. Своим машинам они тоже ничего такого не позволяют. Чтобы они о кого-нибудь вытирали свои грязные шины или чтобы кто-нибудь вытирал о них. Машины тоже есть у многих женщин. Много машин есть у женщин. Выбирая машину своего любимого цвета или даже ожидая её на заказ, они, наверное, думают: такова будет оправа. Если млеешь, кровать уж тут как тут. Её покупают, вместе с ортопедическим матрацем, специально в расчёте на особого мужчину, который должен лежать там, где до него никто не лежал. И всё это знаешь уже наперёд, сразу, как только впервые поговоришь с ними на пыльной дороге, где предъявляешь ему свои права и документы на машину, этому совершенно дивному, своеобразному мужчине, какого ещё никогда не встречала, и уже знаешь наперёд: только он! И почему? — спрашивает продавщица из «Билла», с которой уже не раз случалось, коли уж живёшь здесь, в этих краях, переброситься словом, между зубной пастой, мылом и моющими средствами. Я не знаю. Таков ответ. Слегка приземистый, но мускулистый русый служака слывёт одиноким, и он не против такой славы. Мужчина, который прячет свои чувства под внешней грубоватостью, но может и маленькие слабости показать. Как это мило! Он без усилий преодолел все барьеры, которыми я отгораживалась до сих пор, говорит эта женщина продавщице «Билла», которая рассеянно кивает и мечтает скорее попасть домой. Но едва с тобой случится нечто чудесное, как тотчас — и в этом неудобство одинокой женщины — снова на километры всё завалено тревогами и подозрениями, как будто ты сама ландшафт, который безвольно ждёт того, кто накроет его в форме оползней, лавин и камнепадов. Ты лезешь в воду, не зная броду, вместо того чтобы быть водой, которая может странствовать куда угодно, но, к сожалению, с одним условием: только под гору! И ты предпочитаешь остаться дома, чтобы не пропустить телефонный звонок, либо не расстаёшься с телефоном, который умеет играть органную токкату ре минор Баха, которую ты ему вдолбила. Нужно только, чтобы кто-нибудь позвонил.

И вот у тебя начинаются чудеса, спускается ангел с небес и взмахом крыл сметает преграду, разделявшую двух людей, и вот оно, вот оно! — например, самое излюбленное, что вовсе не чудо, ведь человек будто специально создан для любви. Но это обманчиво, зачастую он только с виду такой. Напротив, Бог не благоволит к хорошим, они, хоть и любят и хотят остаться, расклеиваются даже ещё быстрее, чем мы с нашей нормальной безрадостной жизнью, и ты потом больше не узнаешь их, хороших-то, когда швы их половых органов расползутся и наружу вылезут опилки, которые раньше хотя бы придавали им какую-то форму. Даже дерево смягчилось бы от сострадания при таком событии, клей бы с него отвалился. Потому что никто этих нежных влюблённых, которые только и хотят, что забыться в любви, больше не соберёт заново и не укрепит их на сей раз фанерой снаружи, чтобы они, наконец, стояли самостоятельно и в этой позе продержались чуть подольше. Человек ведь никогда не остаётся прежним, час прошёл — и он уже другой. Смотрите, я покажу вам это: такое чудо случилось с той женщиной, и вон с той тоже, я думаю, а вон там целых пять, но всё же вон над той чудо поработало особенно, над этой, погружённой в себя, сдержанной, тихой, робкой, — узнали бы вы в ней ту женщину, которая когда-то специально переехала в деревню, потому что люди, которые были рядом с ней в большом городе, по её же собственному приглашению, обидели её, сами того, может, не желая и не зная? Эта женщина слишком хрупкая, она теперь сама перевязывает себе раненое сердце и мне заодно. А мужчина напротив неё тем временем целиком предался своей карьере любовника. Он уже хорошо продвинулся на этом пути, а именно туда, в маленькую кондитерскую, где его знают и куда он поэтому не любит ходить. Но на сей раз он не захотел противоречить провинциальному одиночеству женщины, отношения ещё слишком свежие, поэтому женщина достаточно взволнована, и он уступил её желанию: показаться на людях с мужчиной! Наконец-то! Это очень много ей даёт. И вот они сидят вместе. С этим человеком, опять же, ничего подобного никогда не случалось, ведь в чудесном замке, которым «Кроненцайтунг» ежедневно запирает наши мозги, он может почитать, куда это ведёт: любовь. В одной серии. До брака. До смерти. Жена жандарма читает целые серии книжек про любовь, от начала до конца. Мужчина утверждается в своей суровой профессии, которую можно исполнять с собакой и / или мотоциклом, — ведь собаку можно взять с собой только в машину или вообще не брать. Мужчина утверждается в здешнем климате, это до недавнего времени было исключительно мужским делом. Идёт ли дождь или снег или светит солнце — неважно, мужчины делают своё дело, стоит только пожаловаться этой или той женщине в отделение, к которому она приписана. Мужчина — дело другое, он по большей части вообще не знает, о чём она тут говорит, за этим столиком кофейни, беглянка, которая в городе так хорошо зарабатывала и всегда избегала связей и сближений из страха разочарования, как она говорит, уже хвастаясь этим, потому что её всегда только бросали и бросали, как камень на дороге. Так поётся в печальной каринтской песне, но дальше я не знаю слова. Надо узнать, а то скоро весь мир превратится в Каринтию, и тогда будут сурово наказывать тех, кто не знает эти красивые песни наизусть. Ну, и зачем же она приехала сюда, эта женщина, где она тоже никому не нужна? Она так нужна ему! Его не интересует, что она говорит. Его интересует, что у неё есть. Он мечтает открыть миллионершу, но нет, миллионами тут не пахнет, как ни прикинь: не сходится. Всё, что тебе нужно, только её собственность, но она пока пользуется ею сама, а это всё равно что изучать местную редкую альпийскую флору и фауну по книге, уютно устроившись на софе с бокалом вина. Нет, Курт, сегодня ты мне не нужен, сегодня я хочу побыть одна, но ты мне непременно звони. Если он не позвонит, у неё начнётся пожар на чердаке. Эта местность никогда не привлекла бы соответствующего внимания, не будь она так красива, а мы при ней. Никому бы до неё не было дела, кроме скромно одетых туристов, которых и так везде полно и на которых женщина, со своей стороны, посматривает свысока (есть среди туристов и такие, которые просто завалены одеждой, ни образа, ни подобия не знают, образно говоря). В весёлой душе мужчины, о чём он умалчивает, в принципе нет места для какой-нибудь женщины. А для дома есть, хотя он по природе своей намного больше: душа нараспашку, входи. Любовь уже наготове лежит на тарелке, сегодня она будет изображать сливочное масло. Это она ещё может. Женщина была бы куда миниатюрнее и сподручнее, чем дом, она могла бы это доказать, если бы жандарм к ней как следует присмотрелся, с головы до ног. Да и в доме, в конечном счёте, хватило бы места для его удали, для его горного велосипеда и для других его хобби, которые есть лишь пустая трата времени. Лучше бы он проводил время с ней, да, вы только взгляните: что дом, что жандарм, я бы их так описала, если бы была судебным исполнителем по описи имущества, пока меня не перебили. Дали в нём немного, но много удали, не в том смысле, что он удалён, а в том, что недалёк. Мебель сдвинута к стенам, чтобы его тело легче поддалось искушению предаться многократно, спасибо, опробованным движениям, от которых обстановка потерпит ущерба не больше, чем это необходимо. Ведь обстановку хочется, когда дойдёт до дела, получить вместе с домом целой и невредимой. Ну, максимум, проломится кровать. Вот стоит себе человек — глядь, ан это женщина. Видно, как она помавает руками, кричит, плачет, умоляет, почему он сегодня уходит так рано. Видно, она готова горы своротить, чтобы его совратить, вот она и вовсе становится на задние лапки. Она ему грозит. Странно, мы уж опять у неё дома. Только что она мирно сварила кофе, хотя мы перед тем выпили кофе в кафе и уже с интересом взяли след в делах нежности и доверия, которые нам были обещаны и за которые мы уже заплатили: два человека, которые друг друга на дух не выносят и всё же не отпускают друг друга. По разным причинам. Со временем они оперятся и упорхнут отсюда, потому что иначе им друг от друга не отвязаться. Хотя бы один из них должен уйти, чтобы другой смог остаться. Но к чему вся эта возня у плиты, если потом женщина выплеснет ему в лицо полную горячую чашку — она не понимает толком, зачем так жертвовать собой, если можно пожертвовать едой и напитками, для чего было всё это бурление и кипение ничего иного, как воды? Для чего бес в ребре? И теперь ей придётся самой же вытирать кофе и одной хлебать суп. Вообще, незачем было разбрасываться теми, кто ничего не сделал. После этой громкой сцены женщине, не избалованной, но хорошо воспитанной, можно сварить немного более твёрдой пищи, на сей раз что-нибудь экзотическое, с дольками ананаса и специями, которые специально привозят сюда с венского лакомого рынка Нашмаркт, — хочешь, Курт? — нет, он этого не знает и не хочет пробовать. Теперь он упражняет свою притягательность. Ну пожалуйста, съешь же хоть что-нибудь, а потом будет десерт, а потом мы рванём! Стоп, ей приходит в голову одна идея: этому человеку, который уже отверг её предложение и предпочитает потреблять свой обед в виде жареных колбасок с глазуньей дома, у мамы, она предложит его еду совершенно новым, небывалым способом. Он не сможет опомниться от счастья, подобно памятнику старины, который достоин воспоминаний, но вынужден ждать, когда про него вспомнят. И хотя она уже подаёт на стол, вы не думайте, ну, не так уж это и оригинально: просто накрыто с дорогим нижним бельём, которое она купила специально ради этого случая в городе у Пальмерс. Ну разве это не ослепительная идея для её ослепительного явления? Разве это не отдохновение для его глаз, которые на серых дорогах вынуждены смотреть на гораздо худшие вещи, часто перемешанные с кровью, убитые или раздавленные? Что я могу ещё сервировать? Её выход, который ей следовало попробовать уже давно, чтобы не вызвать у мужчины этот ужасный смех, который за ним не задержится, подействовал бы на него убедительно, если бы он захотел поверить своим глазам. Еду можно было бы, прислушавшись к его внутреннему голосу, ещё немного умаслить собственными соками на собственном теле, чтобы её можно было оттуда слизать. Ни на каком другом основании. О таком женщина и не мечтает, об этом она прочитала в каком-то рекламном листке, приложенном к покупке, и с тех пор она верит в силу воздействия своего тела, современная, уверенная в себе, экономически независимая достаточно, чтобы удовлетворить все свои телесные потребности (другим для этого приходится каждый день километрами наматывать сопли на кулак), неважно, что там перепало ей в рот, возможно, даже и кулак, о боже.

Потом она вдруг очнулась — внезапно, как лунатичка, каковой она и является, слепая, как она и есть, — на лестничной площадке. Внизу она перепачкана кровью. Что же он ей туда засадил — большее, чем зуботычина, меньшее, чем трактор? Разве что горлышко от пивной бутылки? Что это было? И её одежда рядом с ней сползает по ступеням, не по порядку, а кое-чего и вообще нет. Дверь, кстати, заперта изнутри, об этом я ещё не упомянула? Я что, забыла? Ну-ну, и кто же теперь в квартире, в доме — и то и другое принадлежит ей, разумеется: и нижний этаж, и подвал с сауной и винным погребком и приспособлениями для хобби? Женщина застаёт себя совершенно голой, стоящей на коленях перед дверью собственной квартиры, в беде, прижимая к груди растрёпанную одежду, которая чем-то пропиталась, и приникнув глазом к замочной скважине. Неужто он там правда с другой или это обман зрения, которое то недооценивает себя, то переоценивает, — с такой молоденькой, и как только он осмеливается с ней такое? и неужто правда в моей собственной квартире? — я видела своими глазами главное, я не могла обмануться, но и говорить об этом тоже не могу. Я думаю, мужчина не отдаёт себе отчёта, как далеко он зашёл с женщиной. Не так уж и далеко — в мой дом! Но, невзирая на это, он пустился во все тяжкие. Лучше бы он пустился куда-нибудь на машине. А её роль была бы пассажирская.

Женщина думает: этого просто не может быть, что он сейчас, да, в это самое мгновение, наяривает на своей трубе в такую молоденькую, ещё полудитя, так не бывает, — этот инструмент принадлежит одной мне, только мне. Хотя я едва умею держать его в руках. Но у меня он всё равно в лучших руках и в лучшей сохранности, ведь я уже слышала многие знаменитые оркестры и консервы едала, лично дирижируя, удобно откинувшись в кресле, потому что я не отказалась от разучивания по заявкам и попутно ещё в прах изучила пианино и сдала экзамен, пусть другая так попробует. Некоторым охота покрасоваться, как мне когда-то, когда я играла фортепьянный концерт Бетховена, но при этом на серебристо поблёскивающем проигрывателе лежал Альфред Брендель и прилежно вертелся, прилаживаясь в такт. Люди лгут. Ведь быть того не может, чтобы этот человек отверг меня ещё до того, как стал моим приверженцем. Может, он не знает, что теряет в моём лице и что раны, какие он мне наносит, оставляют след на всю жизнь. Они наследят, а я хотела чистоты. Я всегда хотела держать на расстоянии упорного претендента, но только не его, моего единственного! Которого я ждала пятьдесят лет. С ним бы я этого никогда не сделала. И он прогнал меня ещё до того, как успел узнать, как хорошо всё может быть между нами? Не может быть. Зато, может быть, завтра мне можно будет ползать у него в ногах. Чтобы он понял, что всегда может хоть сверху, хоть спереди, хоть с обеих сторон — а это мои лучшие стороны, потому что я свежевлюблена в него, — войти внутрь через мою постоянно открытую дверь. Чу, что это там снаружи? Кто-то идёт? Как на грех сейчас. Надеюсь, что никто. Никто не должен видеть меня такой, голой, окровавленной, и вся одежда чем-то пропиталась. Надеюсь, это не коллега из его же опергруппы, который явился незваным. Крики снаружи? Правильно, это я кричу, что, неужто это я сама? Звучит нехорошо. Похоже на крики человека, который хотел заехать другому в морду, но вместо этого — наверное, из ярости, но за что? — был вышвырнут на лестничную площадку, в холод. Тело при этом голосе уже не испортится, на таком-то холоде. Оно ведь сварено давно и помещено в собственный застеклённый домик, милая маленькая Белоснежка в хрустальном гробу, где она, к сожалению, у всех на виду. Это ещё хуже, хуже, чем гроб: там хоть обеспечена женщине одежда. И мужчина там совсем не нужен.

Эта женщина, я думаю, в тоске по насиженному месту, хотя сидеть на месте никогда не любила, вот парадокс, и теперь она снова в пути, к окну на входе, может, через него она снова проникнет в квартиру. Но для этого ей пришлось бы выйти на улицу, где её каждый может увидеть, кто пойдёт. Нет, так не пойдёт. Он увидит. Он должен лучше взять её, чем ту, другую, которая даже ещё не закончила свою учёбу в качестве ученицы продавца. Женщина знает это из прямых источников. При моём имуществе он, конечно, не позволит впарить себе какую-нибудь дешёвку, думает женщина, тем более этого полуребёнка. Он предпочтёт целую женщину. Это её предложение, оно стоит особняком, мы тоже могли бы кое-что предложить, но оно не будет так хорошо стоять. Мы могли бы поселиться в мансарде и были бы счастливы безмерно, хотя у нас было бы не так много места: счастье, что комнатка скроена по нашей мерке и облегает нас так плотно, что мы не упадём, я так влюблена, какое счастье, что есть ты и я одновременно. И больше нет места ни для кого. У меня больше одного места, у меня целый дом, где мы всё это могли бы делать уютно. Я места себе не нахожу. Кто вынужден давать, тот беднее того, кто даёт добровольно. Даст бог, эта ночь скоро кончится, и я смогу покончить с бессмысленной работой — пинать дверь и стучать в неё кулаками. Его твёрдые колени вместе с его тренировочными штанами — узор не подходит, но колени подходят ему хорошо, а штаны можно и снять. И тогда, и тогда, указывая на моё тело, указать ему, нет, не на дверь, это я и так делала слишком часто, хотя мы не очень давно знакомы, а робко (что вообще не очень ценится, каждый должен уметь показать себя и на что он способен. Иисус нам это образцово преподал, показывая на своё кровоточащее сердце, что часто ещё красиво дополнено аксессуаром — терновым венцом и двумя-тремя каплями крови в качестве дополнительного указания: дело к концу!) указать на то, к чему эта дурацкая дверь вообще приделана, а именно: к моему дому! — а там, где дверь не приделана, его просто снегом занесёт с другой, которая к тому же намного моложе. Так, теперь все члены в сборе, тело в качестве убежища тоже имеется в наличии, уже не такое новое, но ещё ого-го. Ведь я так влюблена. Это отражается в глазах, но в зеркале в прихожей не очень чёткое отражение. Почему мужчина воспринимает женщину только тогда, когда отверстия её тела раскрыты и исторгают крик. Я его от этого отучу. Это ещё грядёт. Он этого не выдерживает. Он держит уши зажатыми. Хотя бы один, определённо хороший тон, например за едой, он, однако, не может освоить. Он не музыкален. Он, собственно, невоспитанный и грубый. Его никто не воспитывал. Эти крики он не может слышать. Или делает вид, что не может. Он видит крик только тогда, когда люди вываливают его перед ним изо рта, но их крики ему безразличны. Как правило, люди стоят перед ним или рядом, но никогда не позади него, потому что жандарм должен постоянно держать их в поле зрения. Некоторые в отчаянии, показывают на своих сгоревших родных в малолитражке или плачутся ему в жилетку. Дороги — просто кровавая ванна, кровавое хозяйство, как будто людей специально разводят для того, чтобы забить их на этой дороге. Раньше за это брали входную плату и не было никаких дорог. Он жесток. Всё, что исходит от этой женщины, он будет игнорировать, просто потому, что её он тоже не видит, если не хочет. В этом он должен исправиться, думает она. Это ещё грядёт. Он слишком много повидал, а если и не слишком — эта женщина всё равно была бы для него лишней. Все её двери всегда настежь, неужто она не замечает, ведь дует, надо их закрыть. Неужто в душу жандарма закрадывается страх? Мужчина давно знает, что за ней стоит, за дверью, ему не придётся вламываться, хотя он знает женщину не так давно. Зато он назубок знает — и в темноте не заблудится — все предметы обстановки, которые должны служить человеку для удобства, а вместо этого связывают его по рукам и ногам, пока не выплачен по ним кредит. Я думаю, они навек останутся открытыми, эти двери в обрамлении из жёстких курчавых волос, меха, который накинули на скорую руку для маскировки, чтобы их не опознали как двери после первого же звонка, при открытии. Такое впечатление, что они никогда не закрывались, двери, да, об этом мне есть что сказать; мужчина — он и под присягой в первую очередь мужчина (это не единственные здесь не мои слова. Все остальные слова тоже говорят живые люди где можно и где нельзя, честное слово), ни одна из многих, что были у него в жизни до сих пор, не выразила желания рассматривать этого мужчину как родственное, дружественное существо. Здесь, в этом местечке, никому не пришлось преждевременно бросать гимназию, потому что никто в неё и не ходил. Здесь, в этом местечке, никто не отказался от учёбы, чтобы получить удовлетворение каким-то другим способом, который не требует ни положения, ни денег. Все положения можно изобрести самому или вычитать из спецвыпусков, они все одинаковы, только люди разные. С картинками и фотографиями. Разумеется, каждая женщина через некоторое время старается снова поскорее избавиться от мужчины, так же, как радуешься обычно уходу родственников, когда они оставляют тебя в покое, хотя им срочно был бы нужен новый пуловер. Знаешь их как облупленных. Такие же, как мы, только другие.

Итак, здесь, на холодной лестнице, подперла голову руками и ревёт одна бывшая зарубежная корреспондентка и переводчица и по совместительству пианистка из некогда большого, дикого, злого города. Она знает, на скольких языках можно умолять и какими звуками, многие из них она знает, но ей следовало бы также знать, что звуки не помогут, если их не хотят слышать и чувствовать или если нет для них приёмника — даже в зубной пломбе с детекторными способностями. Эта женщина никак не может быть понята. Так уж оно есть. Всё тщетно. Вопрос, который мы за это время уже почти забыли, хотя он ставился часто, гласит: почему дверь квартиры внезапно закрылась, заперлась изнутри, именно там, где теперь торчит ключ? И почему не отпирает резервный ключ? Потому что его не всунули? Нет. Потому что он лежит снаружи под ковриком, куда мы не можем выйти. Кроме того, он и не смог бы отпереть, пока с другой стороны торчит его коллега. А нельзя ли сказать это проще? Я не могу. И почему женщина всё ещё ждёт и заставляет своё тело ждать вместе с ней? Для кого она это делает? Освободим тело от его ограничений и посмотрим правде в глаза: я ведь понимаю, что влюблённый мужчина не может пойти домой, где его жена, с девушкой, — я ведь прочла достаточно романов об этом и о других безрадостных вещах. Пожалуйста, можешь прийти ко мне в гости и принести мне что-нибудь красивое, сказала я ему, почти нагло, да? — после того как он на сельской дороге изучал мои документы так, будто взял в руки текст закона и лично занёс людям по пути, чтобы швырнуть его им в лицо. Всё это было монументально, как в камне высечено. Мысли его долго ворочались под мотоциклетным шлемом. По мне, так он должен был взять в одну руку палку, а в другую — мою задницу, потому что я действительно безобразно вела себя на дороге, это правда (я не приняла во внимание преимущество окружной дороги, но там же никто не проезжал, ни с какой стороны, а на того, кто подъехал, я и не взглянула). Жандарм помедлил, фиксируя меня глазами, будто они у него были верёвками, — о да, так начинается отношение, хоть бы и к собственному телу, которого прежде у тебя не было. И потом он взял меня за локоть. В разговоре, забывшись, он охватил одной рукой моё предплечье. А я уже ждала другую руку — ну, когда же, когда? Итак, сказала я, то, что ты мне должен принести, когда придёшь ко мне в гости, это главным образом ты сам. Да, оставайся всегда самим собой. Ты мне нравишься таким, как есть. Ты мужчина моей мечты. Высокий, сильный, белокурый, голубоглазый, похожий на викинга, только чуть ниже. Ты оказываешь на меня сильное эротическое воздействие. Для меня ты, кроме того, скала посреди прибоя, по которой я всегда тосковала, именно так оно и есть, и пусть всегда так и будет. Как хорошо, что я сперва подцепила тебя на дороге, а потом получила своё наказание, уже твёрдо с тобой условившись, не сходя с места, где я стояла, опустив глаза, которые находились прямо под моей модной короткой стрижкой, итак, уже условившись случайно (для других посетителей) встретить тебя в одном садовом кафе в районном городе и тем самым окончательно обрести, по мне так навсегда. Так, дайте дух перевести, теперь я хочу назначить мою цену за кубометр. Чтобы рассчитать, что тон буду задавать я, ведь я, как-никак, повидала почти весь мир и большую часть из него понимала. Но я не рассчитывала, что ты вообще не уделишь внимания моим тонам. Ты принёс рулетку — для чего? Пора уже разметить оставшееся пространство, это свободное пространство, которое мне необходимо, прежде чем твой зад впервые сможет соприкоснуться с моим дубовым стволом (кровать изготовлена как раз из него, без малейшего добавления железа, самым здоровым образом, и новенькая, с иголочки, только без гвоздей). Почему ты не следуешь за мной? Должны последовать другие разы, пока мне не станет лучше. Последняя искра разума у меня ещё осталась, теперь она воспламенила мой гнев, возник тлеющий огонь, который стремительно пожрал мои воззрения и мнения. Я знаю, я знаю, мне следовало бы идти в ногу со всеми этими девушками-цветочками урожая нынешнего года, которые только-только выросли из своих горшков. Но ты ведь уже дедушка. День святого Валентина в этом году уже прошёл, а ты так и не принёс мне цветы. Говорят, опыт ничем не заменишь? Мой-то можно. Любой женский опыт в пять минут без усилий меняют на юность. Притом что сам ты уже давно не юноша. С другой стороны: если я чего-то хочу, то целый исследовательский институт мира не вытащит меня из войны с самой собой, которую я тут же начну. Сражаться я могу, чёрт возьми, поговорите со мной, тогда увидите. Я не должна была любить его, этого человека, но я его люблю. Так бежит время. Это кровавая правда. Ни письма, ни открытки, ни звонка, ни развода, ни решения, ни обручения — просто ничего без него не уходит, одно лишь голое ухмыляющееся Ничто смерти, и оно не уходит, смерть придвигается всё ближе, вместо того чтоб сохранять дистанцию. Но у меня ещё много времени, возможно самого лучшего. В моём возрасте безопасное расстояние до смерти статистически составляет тридцать восемь лет, может чуть меньше. Я умоляю его о возможности написать ему, но его жена ещё никогда не видела письма, которое бы ему кто-нибудь написал, за исключением банка. Жена из подозрения, что снова просрочен очередной взнос, немедленно вскрыла бы конверт и выпотрошила его. И если я буду его донимать, то он вообще уйдёт, однажды он действительно ушёл, то есть он знал, как вести игру. Отрезвление ко мне придёт и останется. А перед тем я хочу сама пару раз прийти и снова уйти, чтобы обустроить себя уютно. Вот теперь хорошо. Кто же я теперь.

Если уж я люблю его, то делаю это на совесть, но вот что слишком, то слишком, даже для меня. Он просто перестал приходить, после того как я его попросила когда-нибудь потом на мне всё-таки жениться. Паника доводит меня до истощения. Через три недели он снова приходит, я пытаюсь от нужды дать ему урок английского или французского (!), что ему, может быть, пригодится в будущем, если его о чём-нибудь спросит иностранная водительница. Но ему хотелось лишь приятно отдохнуть, без мыслей, подвигаясь лишь на самые необходимые движения, например к ширинке, которую он и во сне отыщет, как молодой пёс, хотя зачем псу брюки. Я думаю, то была смесь сонливости и настороженности, что так привлекала меня к нему, как будто невинный, беспристрастный сочинитель заставлял себя снова и снова писать мне свинские письма. Он просто не делал у меня ничего, выходящего за пределы телесного, этот мужчина, никакого ремонта, хотя в моём доме непрерывно что-то ломалось от приложения телесных сил и нуждалось в починке. Но потом, когда было уже почти поздно, как я ему потом признавалась, он снова начинал меня слушать так, как будто я была у него одна на всём свете, и всегда при этом брал меня за предплечье, или за плечо, или за бедро и смотрел на меня, и меня снова сносило. Пока не начинался отлив, потому что я никогда ни о чём не спрашивала и никогда ничего не ставила под вопрос и снова давала ему денег. Кто задаёт глупые вопросы, тому почтмейстер любви шлёт ответ: адресат выбыл. Меня бросало то в жар, то в холод, когда он прикасался ко мне определённым образом, который я описала бы, не будь это так неописуемо. Моё описание на другой же день покосилось бы, как стоптанные каблуки, потому что назавтра он сделал бы что-то совсем другое, чего бы я не ожидала и что оказалось бы ещё лучше. Он иногда бывает нежным и внимательным, чего мне приходится ждать неделями, так что я из-за этого становлюсь слишком нервной и вынуждена принимать успокоительные средства. Но когда он берёт меня за предплечье, он может тут же претендовать на социальное пособие, неважно у кого, ну, я, по крайней мере, дала бы ему сразу же. Зато в другой раз мой герой, если ему вздумается, таскает меня по всей комнате за волосы, хотя они у меня осветлены и оттого не самые прочные, хотя моё бедное предплечье всё ещё тоскует по тому, чтобы его нежно охватили. С этого мы всегда начинаем. Мы уезжаем. Этот человек однажды разорвал мне брюки, хотя я была настроена на нежность и ласку, и очень грубо действовал у меня там, внизу. Я подстраиваюсь под него, но и мне иногда хочется, чтобы считались с моим человеческим достоинством. Я тогда начинаю тосковать по тому нарушению правил, после которого он взял меня за предплечье. Мне больше нравится по-другому, но я не осмеливаюсь сказать ему, иначе он ещё захочет к этому обильного гарнира. Всё это происходит, когда человек, как я, доверчив в любви, как все люди. Надо перед тем хорошенько умаститься, иначе сгоришь под этим солнцем. Иногда он, как дрянной ребёнок, всё так и разворотит в моём женском организме, где все мои органы получили своё пожизненное место, как я надеюсь, но заранее этого нельзя сказать. Свободно подвешенные, тихо раскрывающиеся и перевитые друг с другом — пожалуйста, позвольте вам представить мои органы, они на всё уполномочены, хоть отнять у вас права на управление транспортным средством, хоть выписать мандат, но когда он здесь, всё меняется — при нём они становятся навытяжку, органы, ещё не зная, что от них потребуется, но готовые на всё. Я, может, ещё не на всё, если кому интересно. Они стоят навытяжку, как вызванный к доске ребёнок раньше в школе, когда учитель ещё имел авторитет. В струнку, как восклицательный знак. Они уже раскрылись, едва он их коснулся, только он один, мои срамные губы, хотя я собиралась их уже закрыть за собой, но перед миром, эти маленькие створчатые двери с их особой чувственностью. Только с этим человеком они способны что-то чувствовать. Я их не понимаю. Я не понимаю почему. Я не понимаю и себя. И всё-таки: моё тело теперь хотя бы говорит со мной, счастье, что ещё не поздно, счастье, что вы смолкаете при чтении. Велите же, пожалуйста, замолчать и вашему радио, и другим звуковым приборам, уфф, они очень измучены, им это тоже было бы кстати. Как несвоевременно со стороны мужчины было бы сейчас уйти, когда он только что пришёл, он же ещё не поглядел на меня как следует. Помимо моей пещеры, он не так много у меня видел, этот вечный турист-спелеолог. И пораскинь он умом, он бы, может, сказал мне совсем не то, что на самом деле сказал, а другое. Что-то со сливом ванны, с краном горячей воды на кухне, с бойлером, что-то с ними со всеми, но и со мной что-то, что надо либо упустить, либо впустить. Я тоскую. Он наверняка бы мог всё это починить, ведь он мастер на все руки. Но он не делает этого. Вначале я должна переписать на него весь дом, тогда посмотрим. Это он многовато хочет, вы не находите, но ведь у меня же нет детей и никогда уже не будет. Я одна.

Ну, пусть останется загадкой, почему я, невзирая ни на что, такая довольная, даже счастливая, стоит ему появиться рядом и сунуть мне только пальчик, втихаря, чтобы утешить, только для себя, но, естественно, немножко и для меня, да? — как соску ребёнку, только зачем же её так трясти, у ребёнка ещё голова отвалится. Но чтобы он меня — едва кончив кое-как, а я снова хочу, хочу больше, даже мечтаю снова побезумствовать, — но, значит, чтобы он меня во всей моей красе, на которую он ещё несколько дней назад вяло брызнул, даже не взглянув, куда попал, итак, чтобы он меня сегодня так просто — ведь совсем недавно он был ещё так нежен — в мгновение ока вышвырнул за дверь на лестницу, такого со мной ещё никогда не случалось. Что он себе позволяет, этот мужчина. Я прямо не могу поверить, ни о чём подобном мне никогда не приходилось даже слышать. У меня не укладывается. Лицо у меня совсем съехало, я потрясена. Я бы рельсу узлом завязала, чтобы обнять его, и тут такое. Не то чтобы тяжёлый несчастный случай. Всего лишь схождение с рельс. Больше его нет. Нет, я надеюсь, что он ещё здесь, эта нелюдь, чудесная нелюдь, и даст мне посмотреть через замочную скважину на него с малолеткой — вернее, он мне этого не даст, хотя это причинило бы мне страшную боль. Может, он хочет вызвать во мне ревность? Может, завтра он снова придёт, моё сердце, которое его, э-э, его сердце, которое моё, и даст мне постирать свою рубашку, после того как он, для разнообразия, кончил в неё (только в меня изливаться он, кажется, принципиально, упорно избегает. Видимо, ему достаточно моих водительских прав, чтобы видеть, что я хотела бы взять управление на себя. От этого мне надо отвыкать. Так сказала бы любящая, удостоившись чудесного знакомства. Да я бы рада отказаться от ведущей роли, передав её ему. Но водить бы я хотела, на то у меня и машина), а сам наденет свежую форменную рубашку. Хотя он ещё здесь, я уже надеюсь на завтра, когда мы снова останемся совсем одни. Спокойно всё обсудим. Даже у зверя больше прав, разве я не права? Но у зверя нет трусов, чтобы снять их, а в этом половина удовольствия. Что от меня останется, если меня, в конце концов, никто не сменит? Ему надо на службу. Жандармы заранее составляют график смен. Заступит на дежурство следующая смена и поедет в свой моторизованный обход, где им, как всегда, придётся делать много неприятного. Поэтому у них нет сострадания к побеждённым.

Ого. Мой жандарм уже стоит в дверях, а я и не заметила. Просто открыл дверь, раз и готово. Теперь вы обе, девочки, можете одеться. Да поскорее. Что-то похожее говорит жандарм или думает, потому что он вовсе не обязан говорить. Я посмотрю, говорит он, не осталось ли чего за вами, я посмотрю за вами, не осталось ли чего. Не хочет ли кто-нибудь ещё засосать мой язык по самую глотку, как вы это любите, до боли? Язык — это по вашей части, а не по моей, мой язык — бедный и осквернённый. Ведь именно так вы думаете, обе, да? Я сам был бы рад, если бы у меня наконец отняли мои органы, мне самому их жаль. Но вы же мне хотите ещё и ваши вверить, тогда у меня будет дубликат. Тогда они повиснут у меня на шее. Жандарм думает: «Легче мне не становится. Я подавлен. У меня дурное предчувствие, будто в любой момент на меня может нагрянуть уполномоченный контроль и что-то случится такое, о чём я потом не смогу вспомнить. Разве это не каннибальские действия с вашей стороны по отношению ко мне, когда вы мне даёте, просто откинетесь назад и ждёте долгого оргазма, который я вам вынь да положь? Почему вы так любите принадлежать господину и почему вас так удивляет риск, от которого никто не застрахован, — что вы потом сгорите, как спички?» (Кто из говоривших с ним слышал, чтобы он так говорил? Этот человек в основном молчит, некоторые считают, что он вообще не говорун, этот гусь, который больше всего любит жаркое из свинины. На него уже не налезает пуловер, который ему связала его Пенелопа. Судьба, нет ли у тебя других ниток, да и цвет пряжи мне не нравится, зато жена довольна: теперь он знает, что я думаю о нём!) Трудно найти более грубого, брутального человека, за исключением тех моментов, когда он напивается, втихую, как всегда. Тогда он становится шёлковым. Тогда он кажется чуть ли не тактичным, но всё равно играет по своему собственному такту, отбивая его, всегда по чужой плоти, прилежной рукой. Но иногда, редко, из него вырывается речевой поток, как у многих молчунов: почти бабское недержание, словно прорвавшееся сквозь шёпоты и матюки, которые он не успел выпустить из тюрьмы своего тела, чтобы они стали рецидивистами и заработали себе дополнительные срока.

Итак, он открывает дверь. Он открывает рот, и между нашими губами снова всё идёт к насильственным действиям, как замечает женщина, но слишком поздно: он отодвигает меня, бегло стирает себя с себя самого, а капли пота стекают с висков, вот и новые подоспели со лба и крыльев носа. Страх, который он временами испытывает, ему, собственно, ни к чему, но тот его всё равно находит, и очень легко. Только мне он однажды признался, уже сильно напившись, что боится: женщины сожрут его живьём. Он не любит целоваться, и из этого я делаю свои выводы: я должна его защитить. В крайнем случае, от себя самой. Жаль, что мне приходится сказать ему об этом. Уж передо мной-то ему не нужен страх, чтобы возбудиться, сказала я ему, меня ему вообще не следует бояться. У меня теперь тоже, с тех пор как я знаю его, больше нет страха. Но он имеет в виду немножко не то. Лучше бы женщины его боялись. Просто прелесть, как он неправ. Много ли людей хотят, чтобы от них ничего не осталось? Думаю, совсем немного. Большинству хотелось бы, чтобы что-то их пережило, будь то их бесшабашность, с какой они садятся за руль, или их достижения в искусстве и промышленности. О совести я молчу, зато другие о ней трещат. Стыд тоже должен быть, и срам тоже, он хочет о себе вещать, он хочет ещё что-то нам поведать. Но это скорее необычно. Его обладатель уже встаёт из-за стола харчевни, всё уже съедено. Он хочет пойти поискать другие срамные части, не мои. Ага. Я перевожу слова жандарма на цивилизованный язык: вас надо только непрерывно лапать и лизать, говорит он. Вы не можете оставить человека в покое. За это вы на всё готовы, за это вы превратитесь в мой инструмент. Или вы превратитесь в другой инструмент, если я притворюсь, что он мне нравится больше и на нём я лучше умею играть: в визгливые звуки скрипки. Звукам флейты я вас тоже ещё обучу. Что, вы засовываете стриптизёрам, к которым ходили с подругами, в виде исключения только для дам, хи-хи, крупные купюры в трусы, которых потом хватитесь? Вы уже дважды так забывались? Как же называется эта стрип-группа, дай бог памяти? Тhе что-то. Нет, не Тhе Кеnnedys. И этот визг, всегда этот жуткий визг, когда вас собирается несколько, который я, в принципе, считаю выражением крайнего одиночества. Где бы вы ещё могли наделать столько шуму, как не в этом Ничто, или нет, скорее наоборот, в этом. Женщины. В чём ваша слабость: вы не можете, как я, оставаться наедине с собой. Другой причины, почему вы хотите именно такого, как я, я не могу себе представить.

В следующий момент вы снова поднимете этот крик, который я ненавижу, и всё только для того, чтобы остановить нас, мужчин, когда мы уходим от вас. Потому что вы боитесь, что мы больше никогда не вернёмся; крик, опять этот крик, но на сей раз, к моему счастью, он исходит с другого конца вашего тела и поэтому не может разорвать мои барабанные перепонки. Всё зависит от того, над каким концом вашего тела я сейчас наклоняюсь.

Слово «инструмент» знакомо жандарму по местному духовому оркестру, который репетирует в пожарке. Поэтому я могу применить его с полным правом, а то бы это плохо кончилось: мне пришлось бы подразумевать что-то, связанное с деревом, с топором или с отпиливанием сука, на котором сидишь. Или мне пришлось бы писать про забивание голов и прочее свинство, что мне было бы неприятно. Господин барон Принцхорн из Партии свободы Австрии, я вам докладываю: Kontaktmagazine постоянно играют словами, подразумевая совсем не то, что говорят, почему бы им сразу не сказать то, что они имеют в виду? Почему бы вам сразу не сказать нам, чего вы хотите, господин Принцхорн? Завладеть всей страной и трахать её, ведь этого? Итак, слушатель этих слов как бы ребёнок, к счастью совершеннолетний, который не знает, как велики строительные камни, которые он выломал из игрушечной каменоломни, полученной в подарок на день рождения. Даже Погружённый в себя может сказать эти слова Уединённому, Воспарившему, а потом опять никто никого не слушает. Я могла бы целыми днями помалкивать под этим человеком, думает женщина, приблизительно столько, сколько длилось его изначальное неправильное развитие, которое, видимо, было заложено ещё в детстве, как мне говорит справочник по психологии, который я купила в книжном магазине за триста сорок австрийских шиллингов и проконсультировалась прямо в метро, ну да, я прикидываю: может, это продлится у него до семидесяти, потом гормоны постепенно уйдут в другое место, или пойдут на убыль, или просто все выйдут. Он не знает пощады, ни к кому, этот мужчина. Он, так сказать, фанат самого себя, которому лишь изредка выпадает случай разразиться ликованием, примерно в таких речёвках: «Я самый непревзойдённый мастер в ваших чувствительных органах, которые я, со своей стороны, обозначил бы как приемлемые, но лишённые чего-то особенного. Это касается вас обеих, Герти и Габи, и у меня есть возможность сравнивать и другие возможности, которые я ещё далеко не все использовал. Но что толку, всё равно всё кончается могилой. Как с моей мамой. Всё кончается как предмет, каким я ощущаю своё тело, которое в любой момент может выломиться из-под меня, если я не успею быстро расстегнуть ширинку. Потому оно так хорошо и функционирует. Оттого, что я им так владею, оно достойный противник, моё тело, оно даже для меня самого непредсказуемо. Лучше я подышу для него прочный фундамент, пока не случилось страшное и не рухнул мой памятник в полный рост, который я взорвал сам. Пока меня не поглотила пустота. Мне приходится всё время куда-то бежать от неё, а вот собственность могла бы меня при случае удержать. Она бы лучше всего удержала меня от падения в эту яму, кишащую змеями, которых вычерпывают вёдрами, из которых они свисают через край. Это ловчая яма, которая мне часто снится. Понятия не имею, кто мне её вырыл. Может, я сам, раз она мне снится? Может, мёртвые змеи олицетворяют избыток собственности, которой я завладел? Но ведро дырявое, и жижа вытекает, а змеи остаются и показывают мне рай, только фруктовые деревья мне придётся посадить там самому. Или я найду кого-нибудь, у кого они уже есть: имущества достаточно не бывает, ведь после самого трудного мы, как правило, умираем, это бесчеловечно, и лучше бы мы бросались на других людей, чтобы отнять у них то, что имеют они. Так, женщины, никто не может так мастерски сыграть на вас, как я. Я решаю всё: где, когда и как часто. Я лучший из всех, кто у вас был, и другого у вас не будет. Я знаю себе цену, и я всегда говорю: я чародей».

Теперь жандарм снова должен зайти к Габи, которая временами страдает детской пресыщенностью, когда уже не знаешь, чего хотеть. Но сегодня она хочет как раз меня, думает мужчина. Что я для неё такое? Озорник с ямочками, в которые ей так и хочется впиться зубами? Могла бы и сама пошевелиться подо мной. Мне бы даже хотелось на это взглянуть. Так. Сейчас мы это устроим. Габи надо уходить, к ужину её всегда ждёт мать. Да-да. Ну, хорошо. Она уже уходит, Герти. Смотри, она уже идёт к двери и даже не взглянет на тебя, а по мне так ты можешь потом, чуть позже, снова завладеть моим парнишкой, этим беззаботным свистуном, ему всё нипочём, хоть он и устал, будь он неладен. Не беспокойся, он скоро снова будет тебя ждать, правда не сейчас, может, даже не сегодня. Пожалуйста, войди в его положение. Я ведь уже не так молод. Ну хорошо, хорошо, тогда сегодня. Попозже. Это я тебе обещаю. При случае. Парень не знает ни тревог, ни забот, он у меня встаёт только на тебя, чему ты, кажется, веришь, а от тревог и забот он бежит, как целая политическая партия, это он мне недавно поведал, перед тем как основательно оплевать Габи, злой мальчишка. Ага. Попрощайся с Габи, пожелай ей счастья. Ведь она уходит. Не будь такой подлой. А мне ты не хочешь пожелать счастья? А ведь я почти всё время работал! Это тебе что, пустяки? Что, у тебя снова прорезался голос? И он тебе нужен для того, чтобы как следует наорать на меня? Ну, погоди! Сейчас я вернусь и пройдусь по тебе выбивалкой для ковров. Недавно я присоединил твой голос к моему, ты же отдала его добровольно, а мне и мой собственный не понадобился. Вот именно. Он был у меня, голос, ты мне его отдала, зачем он тебе снаружи, чтобы впустую вопить. Что, я тоже стонал? С чего бы это мне стонать? Что это твой дом, я верю тебе на слово, я слышал это как минимум пятьсот семьдесят раз. Да, я знаю это. Ему нечего было бы добавить, дому, если бы он имел голос. Он согласился бы со мной, скорее всего. Тогда бы было меньше шума.

Итак, если ты хочешь ещё и непременно сейчас, то ничего не поделаешь. Хотя я внятно сказал: потом, но ты же не слушаешь, ты не хочешь слышать, ты хочешь осязать: пока меня не побили, прочищу-ка я тебя ещё разок. Твой подвал мы пока для этого не использовали. Твои своды, которые ты называла твоей самой большой ценностью. Движение не повредит, поэтому я и предпринял эту поездку. Я ещё научу тебя терпению, потому что скоро заставлю тебя ждать часами, днями. Только потому, что по дороге я случайно встретил Габи, может, она и подстерегала меня, я же не виноват. Ну вот, потом опять она откуда ни возьмись стоит у моей машины, я даже не слышал, как она подошла, потом она стояла там почти каждое утро, якобы направляясь к автобусной остановке, а потом сбегала со мной, ей непременно хотелось со мной поехать. Коли уж я там оказался. Я же не виноват. Это было некстати. Лучше бы она не ездила со мной. Что я мог поделать. Ах да, я уже знаю, что ты любишь больше всего. Посмотри, что тут у меня в руке, совсем мокрое, не говоря уже о боли, которая меня удивляет, потому что болеть вроде нечему. Я снова озадачен: здесь, у тебя внизу, как у мальчика, да ещё в окружении таких густых зарослей. Заросли щедрые и волнующие, хоть и не для меня, но есть в этом одно преимущество. Я бы туда спрятался, если бы мог. Представляю, там таится что-то необозримое, страшное, стройка, не забетонированная как следует яма, в которую я боюсь провалиться. Обойду её кругом, выберусь и буду радоваться, что пронесло мимо рта. Когда надо мной смыкаются домиком две ноги, я чувствую себя в укрытии. Но раздеваться всё же не стоит. Смотрю я на тебя: а ты уже заранее разделась. Ты рискуешь. Почему ты срываешь с себя одежду, как только завидишь меня? И ещё, ты что, хочешь унизить меня твоими ласкательными именами? Было бы намного проще, если бы ты оставалась одетой. Ничего не поделаешь. Тебе придётся самой отодвинуть в сторону и подержать все эти причиндалы, загораживающие мне вход, если ты хочешь, чтобы я зашёл в гости. Может, потом я ещё раз загляну. Я не смотрю тебе в лицо, я смотрю ниже. Я говорю тебе половину правды: это твой дом, за который я плачу полную цену, но выше я бы не поднялся. Разве что чуть выше. Парного катания со мной не получится, даже если бы ты была ещё легкомысленнее. Ничего не выйдет. Я слишком скор для тебя, мне каждый день приходится управляться с дорожным движением, а там тоже скорость. Я слишком часто отсутствую. Я рвусь от себя прочь, ещё даже не добравшись до себя как следует. Я бы и от тебя улизнул, да не смею смыться. Ведь твой дом за мной не бегает. Это можешь делать только ты. Только когда я умру, мои органы больше не найдут применения среди вас, женщин. Тогда вы наконец угомонитесь. Тогда и я упокоюсь.

Меня страшит, что вы всегда шарите по мне руками, как раз когда мне хотелось бы уютно устроиться внутри себя и поблаженствовать. Вы и ленивы, и проворны одновременно. Просто смотреть для вас мало с тех пор, как вы открыли своё тело. Теперь вы хотите изъять и чужое. Понятия не имею, кто вас этому научил. Вы есть только потому, что есть я. Ага. Как если бы вы были врачи, которые возились бы со мной, вливали в меня жидкости, которые бы меня разлагали, но у меня за это вы отнимали бы основную пищу, которая вам нужна для какого-то варева в ваших котелках, заваренного против меня. Я растворяюсь и исчезаю под вашими ручками, как вы того хотите, — или нет, вы хотите в следующий раз снова иметь меня под рукой, но, представьте себе, того же хочу и я. Раствориться и исчезнуть прочь. Вы хотите быть только увлечёнными. А я хочу быть увлечённым далеко, как можно дальше! У меня есть некоторая привязанность к этой неприятной ситуации, в которую я то и дело попадаю: под ваши ручки, которые меня щекочут, поглаживают, треплют и в конце концов рвут на мелкие кусочки и потом сметают в кучку. От этого мой аппетит странным образом растёт и снова возвращается к вам. Как будто я хочу быть стёртым с лица земли. Исчезнуть, прекрасная обязанность исчезнуть! Вы всегда только кричите: сюда, снова сюда! К ноге! Командуете мной, как бабой. Нет уж, командное место занято! Мной! А ваше — вами, сестрицы! Моё — мной! Взгляни на свой живот, Герти, он даже от бега не исчезнет, а ведь хорошо бы было бегать вместе, мы могли бы быть вместе, но не должны. Мы сохраняем минимальную дистанцию. У твоей фигуры есть проблемы. Посмотри на свои бёдра, они тебе не подходят, их надо придвинуть к тебе поближе, с каждой стороны сантиметров на пять. Итак, Герти, ты совсем ничего не хочешь, или, может, дать тебе хоть пальчик, которого, собственно, и хватило бы? Ты запросто можешь сказать об этом вслух. Скажи мне это громко и отчётливо, если ты меня хочешь! Спокойно. Теперь буду говорить я. И я буду говорить как женщина. Я тоже хотела бы высказаться, раз уж мне приходится всё это записывать, ведь сказание и несказанное тоже по нашей части, неотъемлемо от нас, наряду со всеми этими взмахами ресниц, и облизыванием губ, и откидыванием волос, которыми мы, женщины, что-то хотим сказать мужчинам, всегда одно и то же, и они уже это знают. Они слишком заняты, чтобы тратить время на разгадывание наших желаний, а денежные траты им не по карману. Мы, женщины, всегда хотим одного и того же. А потом мы хотим этого ещё раз.

Некоторые женщины, явно по злобе, очень жестоки, когда берут, и ещё беспощаднее, когда дают. К ним лучше не поворачиваться спиной, иначе они ожесточаются и сокрушают вас собой. А если не удастся, то прибегают к помощи аргументов. Но эта женщина была и остается мягкой и податливой. Она тает. Или она тверда, чтобы ранить кого-нибудь? Её соки населены низшими организмами, и даже их она терпит, мелкие трихомонады, которых она подцепила от жандарма. Во всём прочем он скуп на подарки. Доктор прописал ей что-то против этого, но вам следует пролечиться вместе с вашим партнёром, только тогда вы расквитаетесь с болезнью. А он отказывается. Он не хочет квитаться, он выписывает квитанции на штрафы. У него нет симптомов. Господин Яниш, такими вещами не шутят. Иначе вся ваша женская рота будет получать от вас одно и то же, а вы потом от них, если уже не получили, ха-ха. Жандарм ничего не чувствует. Может, он принадлежит к приматам, а? Что же он вообще чувствует? Не протаранить ли его на мотоцикле? Двинет ли он хотя бы челюстью? Женщина говорит ему, что это может плохо сказаться на нём позднее, что он уже сейчас заражён и заразит её снова, после того как она пролечится. Ах, да что ты, ничего на мне не скажется. Я зверь. Вынь из женщины душу, и можно будет забирать и всё остальное. Эта женщина не только дверь держит настежь, она и указатель выставила, который никому не нужен; просто теряешься, когда она смотрит на тебя так, будто обрела вечное блаженство, какое может обещать только Бог, а ему для этого пришлось дать себя как следует пригвоздить; это блаженство женщина обрела в этом мужчине, едва он возник в проёме двери. Поскольку она повернулась на нём, нет, не дверь, та повернулась на петлях. Иногда жандарм в ярости готов был убить эту женщину. Вот она выгуливает через всю деревню свою гордо шествующую за ней претензию (разумеется, к нему!). Когда он с ней только познакомился, дело было так: она стояла перед ним на дороге у своей машины, словно с неба свалившись, немного вспотев, оттого что спешила, хотя всю работу спешки проделывала за неё машина, и виновато смотрела на него, готовая отныне принимать счастливый вид только при виде жандарма, не в силах глаз от него отвести, но внутренним взором при этом вытягивая из него член, который всё отчётливее прорисовывался внизу, с тем чтобы с единственной фразой — я люблю тебя — прыгнуть ей прямо в руки. Жандарм всё это время лишь с трудом сдерживался, чтобы не ударить её в лицо. Реклама, которой он её завлёк, была написана несколько заносчивым шрифтом на брюках жандарма (цена там не стояла, цену спрашивайте в магазинах). И теперь он должен снабжать её этим товаром каждый день, лучше по несколько раз. Органом, у которого такое милое, розоватое, лоснящееся лицо и который так ей нравится, что она уже не хочет выпускать его из рук. Она для этого мужчины дозрела и подоспела в жилищное товарищество, эта женщина, которой было разрешено пожизненное проживание. Но собственность всё-таки лучше. На это ухо она ещё глуха, но всё же поворачивает голову в его сторону. Затем последовала перестройка домовладения, приложилось и всё остальное, по её собственной инициативе, — а мебель хотите? А хотите меня саму в придачу для выставления на витрину? — да, конечно. Это лучшая возможность выставить её, какая только может быть. Этот дом вы получите лишь в том случае, если примете в подарок ковёр и всю обстановку. В противном случае вы потеряете всё, и вокруг вас воцарится тишина, потому что вам придётся ночевать на природе. Вы что-то услышите, только когда явятся другие дикие звери, волки, но будет уже поздно. Мужчина и так боится волков, а тут ещё банк то и дело напоминает ему о страшном дне расплаты, dies irae. Простотой и целеустремлённостью своего поведения он, наверное, обязан банковским обязательствам. Эта женщина, когда разгорячится, способна проникнуть в тебя через все поры. Приходится плясать под её дудку, этой претенциозной дамы, которая в итоге берёт всё, что может взять, не глядя, хоть и протестует и говорит, что хочет больше. От неё всего можно ждать. Если её включишь, то уже не успеешь вовремя выключить, и вот она уже кипит от любви и вожделения к этому дивному мужчине, — милый жест, вы не находите?

Я могу сейчас остаться дома и попросить маму приготовить мне гуляш, и что такого. Дома я могу заказать себе всё что захочу, но у вас, женщин, которые пытаются быть неумолимыми и ничего не прощающими, желания можно читать прямо по глазам, пока вам их не исполнишь и снова не окажешься пригвождённым, пока тебя не спрячут доски гробовые. Иисус, как говорят, был в таком же точно положении, вывешен на кресте, в галерее «Голгофа», знаете, где это? При этом знаю я вас, женщин, как облупленных, вдоль и поперёк, почти как Бога. Всё одно и то же. Поэтому я удовлетворяю себя сам, начиная со среды. В тот день я открыл в моих многочасовых неусыпных бдениях совершенно новый метод для этого. Должен признаться, иногда я никакими силами не могу засунуть в вас свой орган, не выходит. Вернее, не входит. Я всякий раз страшусь этой процедуры, признаюсь, иногда этот страх просто непомерный. В силу профессии я имею доступ к жутким картинам раздавленных или, на выбор, обгоревших тел, которыми когда-то кто-то тоже любовался, я допускаю это, но теперь их форма, поневоле, кончилась. Я думаю, не только мне втайне нравятся такие картинки, и я каждое утро непроизвольно учуиваю их тонкий, милый сердцу аромат. Наверное, в нас это заложено. Тогда это для меня хороший день. Охотнее всего я бы нежно ласкал эту разодранную кожу, это размозжённое мясо. Я вам скажу, моя мать в конце жизни так болела (говорил жандарм женщине, обрамлённой своей водительской дверцей, несколько недель тому назад, женщине, которая уже через три минуты страстно желала выйти за него замуж. Можно закончить университетский курс языка, а такого мужчину так и не заполучить, она это знает. Он ведь всего лишь сельский жандарм, он, конечно, будет польщён её интересом и так далее, всё надо называть своими именами, подписывать и раскладывать по полочкам), так болела моя мама, вы такого никогда не видели. А несколько недель спустя эта женщина уже обожествляет его и сама заболевает от любви, поскольку он не может защитить её от себя самого. Она вцепляется в себя, как утопленник в воду. Ничего не помогает. Он может вить из неё верёвки. Всё, что вы читали об органах, всё объединяется в этих жертвах дорожного движения, только, к сожалению, эти органы не те, то есть органы-то те, но места, которые они заняли, не те. Может, мне специально бросили их на асфальт для пира? Я спрашиваю, потому что они мне очень нравятся. Кровавое месиво. Человек — дерьмо. Зато для этой женщины человек стал божеством, не вообще человек, а этот один, которого она любит. Это форма поклонения, как в церкви, форма подчинённости во всём, которой она хоть и упивается, как добрым старым вином, но которая становится всё более опасной. Вот уже и осколки стекла во рту и в горсти. Обожествление хорошо, когда надо, чтобы расступилось море и сила отношений удерживала его лет двадцать, чтобы за это время сотворить себе образ человеческого моря, что Бог в принципе запрещает. Только Его образ имеет силу. Только Ему дано отмщение, только Он и воздаст. Ведь время не стоит на месте, неизбежно является кто-то другой, женщин много. Если отношения не держат, то гибнет тот, кто сдался. Или уходит в новые отношения, которые длятся уже до смерти. Послушайте вашего домашнего врача или аптекаря или прочитайте инструкцию по применению лекарства ещё раз, но внимательно, прежде чем заказывать то, что вам, может быть, совсем не подойдёт! Но жандарм знает и другие тела. Он может представить их себе в любую минуту, когда хочет. Они с лёгкостью слетают с его губ. Он говорит так невинно, будто сам себе давно всё простил, но что именно? Женщины не знают, как он опасен на самом деле, а если бы знали, они бы ещё отчаяннее правили к его мощным, немного приземистым телесным утёсам, выбрасывались бы на них, пока их утлые челны не сломаются об их сопротивление, которого они не заметили, поскольку оно было скрыто глубоко под пучиной женщин. Они так и норовили представить его своим подругам, этого мужчину, даже своим матерям, даже если те переселились на Мальорку или в Бали или вообще в лучший мир. Но жандарм чинит этому препятствия, особенно он чинит их у этой женщины и у Габи. У них обеих. Они — его проблемные дети, он с ними замучился. Он очень скрытный. Но они всё равно уходят от него премного довольные, жандарм утешает своих клиенток, после утех, чаще всего по воскресеньям пополудни, когда он уходит якобы на занятия для алкоголиков в добровольной пожарной дружине, и женщины, свежепомытые и аппетитно нежные, подают себя на стол тёпленькими, посыпанными сахарной пудрой их нижнего белья, а потом без всего, прикрыв ладонями грудь (как странно, что все они прибегают к этому жесту, непроизвольно, как будто жандарм у них там чего-то сглядит или сглазит. Поскольку видит их насквозь. В чём-то, видимо, они ему не доверяют), снова сползают с кухонного стола или с софы. А мне всегда приходится стоять, нет уж, я вам не еда, говорит жандарм Иисус своим поклонницам Марии и Марфе и своей раскаянной Марии Магдалине и вообще своему народу, заключённый как есть в свою клеть, окружённый ореолом (нет, не зря его зовут Йорг, как говорят в наших местах, только потому, что уважают его). Я всегда тот, кто ест, и вот вам, пожалуйста, тело моё, возьмите и ядите, хоть подавитесь, понятия не имею, что вы в нём такого находите. Я в нём ничего особенного не вижу. Я беззастенчиво говорю этой женщине, которая радоваться должна, что я вообще к ней пришёл и что-то говорю, только ради доверия, иначе она не пойдёт на это. Например, Габи, ты её видела хоть раз вблизи? Шестнадцать лет, майка, джинсы, курточка с воротником шалью и чёрные штиблеты, больше ей ничего не надо, чтобы выглядеть соблазнительной. Что ты всё время красишь губы такой яркой помадой, Герти? Думаешь, это красиво? Мне, например, не нравится. А вот лохмотья, которыми ты обвешиваешься, чтобы под ними не так всё было видно, пожалуйста, они мне абсолютно не мешают. Но и проку от них тебе никакого. Их тут же приходится снимать, они с вашего брата слетают первыми, и очень быстро, ведь вам лучше знать, в какой последовательности вы это на себя напяливали. Только при покупке новых тряпок и туфель вы ещё быстрее, чем при раздевании. Я железно уверен, она по мне тащится, Габи, как ты думаешь, Герти? Так и хочется её съесть, такую сочную, прямо из упаковки. А ты подождёшь пока на лестнице, Герти, я говорю это не со зла, просто так удобнее: лучше тебе переждать на лестнице в подвал. Это тебя немного остудит. Это тебе на пользу. Да-да, она тоже твоя, эта лестница, я знаю. Но там тебе никто не помешает, ты же не любишь, чтобы тебе мешали.

- -

Любовь вовсе не сметает преграды, как часто говорят, она их возводит, чтобы люди учились за ними ждать, а не бились о стену без толку. Моё главное блюдо, разумеется, ты, Герти, всегда, всегда, не бойся, у тебя и только у тебя, где столовое серебро и всюду салфетки и скатерти, можно совершенно расслабиться. Мы не любим приглашать к себе гостей. И твой дом заключает лишь нас двоих, и ещё, если угодно, обводит приветливым жестом: милости просим! — всё твоё имущество, дом, у которого нет защитника и, к счастью, нет наследника. Сим я претендую на место, которое описал своими границами этот дом. Можно в него постучать — кто там? Тела собираются в толпы, иногда мне так и хочется их вскрыть и как следует посмотреть, что там у них внутри. Но тут мне в последнее мгновение всегда помогает Господь Бог, который меня удерживает от этого или не удерживает, смотря по тому, дома он или нет (и которого я по случаю моего последнего мгновения предпочёл бы не видеть около себя — после того как перевидел на дороге множество последних мгновений. И в таком виде, полуобгоревшим в своей «хонде-цивис», не хотел бы я оказаться на виду у кого-либо, будь то сам Господь Бог!), и швыряет, например, этот «фольксваген-гольф» на полной скорости в этот грузовик, на картинке слева. Было бы интересно разглядывать в микроскоп голое мясо, все эти душевные мелкие бактерии, которые уже очень скоро начинают в нём копошиться. В какой-то момент мясо разлагается так, что мельче уже не бывает. Его нарезают ломтями и кладут под микроскоп. Уезжаешь куда подальше — от всего, в том числе и от меня, и машина или самолёт терпит крушение в пустыне, а ведь люди должны что-то есть, если у них нет ничего другого. Это моя излюбленная фантазия. Нет, Герти, ты мне не преграда, ни на каком пути. Мне не придётся резать пальцы о твои трусики, каким-то мистическим образом трусишки уже заранее исчезают. Я бы лучше умер, чем остался без дома и крыши. Я хочу быть хранителем всего, таков уж мой удел, для этого я и выбрал профессию жандарма. И вот я потираю себе руки, поплёвываю на них и снова, как впервые, торю себе дорогу в тебя, лучше всего через чёрный ход, в этом случае мне хотя бы не приходится набрасывать тебе на морду платок. Этот вход, который вообще-то является выходом, я предпочитаю, хотя по нему и труднее пробиваться вперёд. Я думаю при этом о чём-то другом. Но ты не можешь этого почувствовать. Что же ты так орёшь-то, если копьё тебя даже ещё не пронзило, чтобы прокричать свой приказ? Ну ладно. По крайней мере, я в тебе не затеряюсь, поскольку твой дом, в котором я так нуждаюсь, всё ещё окружает нас и играет, наверное от скуки, своей любимой винтовой лестницей, которую ты так хорошо отполировала воском, да, перила тоже, ротозейство — просто хобби этого дома. У него ведь, кроме тебя, никого нет. Всю маркировку, оставшуюся от прежних хозяев, ты убрала ещё несколько лет назад, веря, что по этой дорожке больше никто не пройдёт. Дом был когда-то старый, теперь он новый. Шкатулка для украшений. Вокруг одни чужаки. Так. А вот он я и выставляю тебе штраф, а сам становлюсь рядом. Я спокойно обрисовываю тебе, раз уж ты так хочешь, мой член за ширинкой, видишь его? Он как статуя, но только не Божьей Матери, а? Лучше бы я показал его кому-нибудь другому. Ты восхитительно выглядишь, вру я ей, несмотря на твой возраст. Я думаю, ты заносчива. Ну, сейчас-то уже не думаю. Не кричи так, ушам больно, передо мной-то не изображай, я тебя всё равно буду трахать, пока не управлюсь, независимо от того, что и на какой ноте ты кричишь, а в последний момент я выдерну его, сам не знаю почему, ведь кукушка тоже выскакивает из часов и не знает время, которое она выкрикивает часами, то есть ежечасно. Можешь хоть наизнанку вывернуться подо мной, силясь заглянуть мне в глаза, хоть ты и лежишь на животе, и можешь орать сколько влезет. Никто не придёт, кого ты могла бы позвать. В лучшем случае кто-нибудь удивится, проходя мимо дома, кто тебя знает. Его не пригласили на праздник по поводу твоей помолвки, и твои друзья и родственники, которых, я надеюсь, больше нет, по этой причине тоже не званы сюда. Только я и явлюсь, сам себя проверну через эту мясорубку и сам себя съем. Только я могу здесь быть, но и я хотел бы исчезнуть, но только в себе самом, не в тебе, можешь мне поверить. Тебя я знаю теперь наизусть. Там, внутри, я не хотел бы задерживаться дольше, чем это необходимо. Ты выглядываешь из своих заносчивых финансовых рамок. Рамки я, кстати, хотел бы сохранить за собой. Я уже посмотрел в земельном кадастре рамочные условия, действительно ли всё принадлежит тебе, нет ли долга по ипотечному кредиту, и теперь могу немного полистать и в тебе, пошуршать, по понятным причинам. Это интересно. Я наслаждаюсь только тем, что могу видеть своими глазами, потому что я ничего не чувствую. К примеру, твои новые обои. Они мне нравятся и могут спокойно остаться, они останутся, по крайней мере, в покое. К счастью, я и не должен ничего чувствовать, только видеть.

Мужчина, разумеется, никогда не говорит об этом вслух, он говорит, как уже было сказано, очень мало, но я думаю, он думает это втихаря, ведь это его любимый образ мыслей, только телевизор не возьмёт этого в толк и кроет действительность словами, накладывая сверху слой взбитых сливок, чтобы мы лакомились, и ещё один, и ещё, пока мы не возьмём себе кусочек. Потом будем раскаиваться, когда нам станет дурно. Так-так, значит, он хочет затеряться, Курт Яниш, в себе, а не в других, потому что это внушило бы ему страх? Что-то я не вижу страха. Может, он хочет и переварить сам себя? Он бы, наверное, с удовольствием. Тогда бы ему не так много пришлось отдавать, должно быть, думает он. Что же он тогда набрасывается на других, беззащитных? Вот так все людоеды. Сперва они хотят съесть сами себя, но в итоге наедаются другими от души. А когда душа отлучится, например на экскурсию в телевизор или в видео, то они по нужде принимаются за собственные тела, причём в натуральную величину. И вот уж из этих тел истекает, иногда принудительно, кал и натуральные соки, иногда от страха, что за это придётся платить, вместо того чтобы служить платёжным средством. Тут у меня есть точные цифры. Мужчина говорит очень обстоятельно, и ему нечего возразить: подумай обо мне как о несчастнейшем и вместе с тем счастливейшем человеке, если уж ты решила меня здесь заточить. И как мне (так точно, мне!) выразить это иначе, если не несколькими робкими фразами, из которых я чуть было не выстроил разговор между нами, но не выстроил. Я бы пристроил тебе маленькую подсказку, если бы у меня уже давно не вышел строительный раствор. Банк больше не даёт мне кредитов, напротив, он хочет, чтобы я вернул им все прежние кредиты, причём разом. Этот человек впоследствии, как его мысли, которые никогда не могли усидеть на месте достаточно долго, чтобы их можно было хотя бы додумать до конца, — то ли по случайности, то ли по плану — улизнёт от тюрьмы, потому что его не опознают в качестве того, кто он есть. Но он уже прямой наводкой правит к банкротству. Или нет. Только я знаю всё, потому что я специально написала всё это акварелью — не слишком ли я разбавила краски? — так я поистине спасаю себя. Или это всё равно случится? Так я спасу и вас, хотя я вас совсем не знаю, спасу словом, которым я двину, как в картинге, вашу неуверенность, в которую я вас наконец вогнала, и вот уже этот человек может, через музыку своих слов, вступить в контакт со мной, с нами, и вы можете жаловаться на скуку, читая это, но только не мне. Я возьму на этом разбирательстве определённо не вашу сторону. И не свою. Я вообще встану в стороне. Я бы сама лучше занялась чем-нибудь другим, чем всё время только читать.

Другие люди уже взрываются смехом. Но здесь таится и настоящий динамит — в обладателе обширного массива мускулов, на который ещё надо взобраться. Кто сможет. Кто захочет. Никто не знает о нём много. Одна я всё твержу, что он взрывчатка. И при всей своей опасности этот экстремальный путник вонзает в почву женского существа всего лишь посох, простую палку, но эта палка находится в нём самом. В волшебной палочке этот мужчина не нуждается, он справляется сам и всегда поспевает в ногу. И всегда уйдёт. Можно поджечь фитиль, раздастся взрыв, камни взлетят на несколько метров, спросите у искусственного озера на въезде в деревню, которое тоже возникло тут не само по себе, каково это. Самому озеру хочется покоя, даже, пожалуй, стыдно становится гонять метровые волны, которые взбаламутили подводные склоны, взметнули мягко колеблющиеся срамные волосы озера, словно кто-то бросил в игрушечного зверя мохнатой тапкой; что-то застряло в зубах и никак не извлекается; хлебнёшь порцию илистой слизи, которая, может, содержит питательные вещества, а может, и нет, но в принципе есть её не хочется, хочется выплюнуть, пусть другие этим питаются! Сейчас будет Нагорная проповедь. Слишком много тех, кто хочет есть, они выбивают у жандарма почву из-под ног, и какая-нибудь женщина должна ему её вернуть; если этот мужчина уйдёт и не вернётся, я внутренне отомру, как целый регион, отравленный нитратами и фосфатами, думает женщина. Он может сделать со мной всё, но не сделает этого. Это мясо, например, такое холодное, бр-р-р, потому что оно полчаса пролежало голым на лестнице в подвал и чуть было не зазимовало. Вы преувеличиваете. Солнце хоть и не прогревает пока стены дома насквозь, но нет, зима — это женщине только показалось, это длилось уж не дольше получаса. У этой Габи, наверное, тоже была мечта жизни, но она состояла не в том, чтобы делать жандарму ценные подарки, а в том, чтобы получать их самой. Только и слышишь от Габи: купи мне то, купи мне это. На какие шиши я тебе всё это куплю? Неважно. Молодые-то резвы, они прыгают тебе прямо в рот, едва ты успеешь снять с них шкурку. Их тела часто ошибаются адресом, они успевают прочитать только имя отправителя, а остальные подробности нет, нет у них опыта, и тут начинаются жалобы. Они ещё совсем дети: как только встретишься с ними, так немедленно пошли в кондитерскую, у всех на глазах! В субботу вечером! Этого хотят они все. А что скажет мама, что скажут обе мамы, что скажут плюшевые мишки, которые остались дома? Если бы мы это знали. Дни не в счёт. Недели не в счёт. Его редкие визиты. У молодых время течёт по-другому. Взрослые всё это экономят, потому что это ничего не даёт. Экономить они научились в тяжёлые времена, и где они теперь? Нигде. В Никогда. Они не знают, что самые тяжёлые времена только начались. Только что. Должна же видеть эта юная женщина, что совсем другой получатель значится на этом теле, которое в этот миг набрасывается на неё, как волк, наконец обнаруживший в холодной яме ягнячью ляжку. И второе тело, которое мы здесь видим, тоже значится на мужчине, причём, к сожалению, на том же самом, и оно должно, к сожалению, оставаться снаружи, тело. Тут уж ничего не попишешь. Хорошо хоть, не на привязи — то тело, которое снаружи. Ему остались только одиночество, изоляция и иллюзии. Так можно схлопотать себе и низкую самооценку, и рабскую покорность, говорят наши знатоки-эксперты, которые берутся судить других, это касается вас, знаменитая консультантша в области секса госпожа Зенгер, в вашей газетной колонке, куда вас заперли в целях безопасности, чтобы вы, не приведи Господь, не сказали чего-нибудь нам лично. А то кто-нибудь сразу уйдёт, не успев прийти, — кто же это такой? Правильно, Курт Яниш. Беспримерно то, что им обеим пришлось пережить. Поэтому они, к сожалению, не могут подать нам пример. Они никому не подают. Нам бы они, может, и много дали, но лучше дадут не нам, а кому-нибудь другому. Но и уйти не уходят. Замешательство, так свойственное совсем молодым людям, которые смотрят на тебя с вожделением, потому что в принципе мечтают о новой компьютерной игре или о новых брюках, выставленных на витрине, — разве это замешательство, разве это не целеустремлённость? Они настолько же невежественны, насколько алчны, эта молодёжь, но вид у них радостный, в надежде, что скорее всего они получат желаемое. На это мне нечего сказать, я не знаю, что они делают и в какое время. Я не знаю, что вы делаете в то же самое время. Это замешательство юности часто происходит оттого, как всюду пишут, что многие семьи рушатся, потому что папа, но теперь всё чаще и мама, уходит из семьи, и это мне говорит та же самая газета, правда, совсем в другом лице, в лице благочестивого священника по имени Патерно, которого я уже слушала вчера, но его голос вещает одно, а рука пишет совсем другое. Но самое весёлое и доброе, как и самое прискорбное и ужасное, зачастую оказывается и самой большой глупостью, хотя газета говорила и об этом в той или иной форме. Но хотя бы одна форма этим не занималась — та, из которой можно извлечь кекс вместе с рецептом, — м-м-м, он и на сей раз удался! Ах, если бы я раньше про них вспомнила, про эти сообщения для записи в оперативном журнале, раньше, чем госпожа Герти Зенгер и священник Аугусто Патерно! Тогда бы я смогла записать их здесь, эти сообщения. А так они хоть и записаны, но в другой опере.

Бывает, получаешь от жизни только удары и хочешь, чтобы тебя за это ещё и побили. Нормальное разложение при помощи кислорода у молодой женщины, о которой мы вели речь, как и у этого озера, о котором мы тоже вели речь, иногда бывает просто невозможно. По крайней мере, дышать нужно самой. Вы слышите хрип? Этот странный звук? Да у неё астма, у Габи, это я диагностирую безошибочно, потому что такие шумы я уже где-то слышала, а однажды они были и у меня, у половины моей семьи была астма, и у Габи в любой момент может случиться приступ, если она разволнуется. Мужчина ей только что объяснил, что с завтрашнего дня не сможет подвозить её до работы на своей машине, потому что его жена что-то пронюхала. Ложь, его жене это было бы безразлично, у неё огород, домашние хлопоты и семейный сериал по телевизору. Вынужденная ложь, поскольку другой женщине, Герти, будет не всё равно, если она узнает. Она это уже знает, господин Яниш! Но лучше бы ей было всё равно, ведь она не в силах это изменить. Когда она заговаривает с ним об этом, он обижается и утверждает: мужчине это необходимо, потому что он не такой, как женщина. Мол, он заплатил ей за всё вперёд, своим сексом, который у мужчины никогда не врёт. Чем зачастую служит плохую службу своему хозяину, про себя думаю я. Герти должна быть премного довольна и должна оставить его в покое. Пусть сама оплачивает свои подарки, — какие ещё подарки, опять думаю я про себя, что ли этот букетик ранних альменций неумолимой голубизны, который мужчина нехотя (проку-то от всех этих красот, на них же ничего не купишь) наломал для неё на горе. А для Герти этому букетику цены нет, она в неоплатном долгу, но всё же пытается чем-то отплатить. А теперь и Габи, кажется, тоже собралась ему чего-то наломать, я говорю маме, мне же нет ещё шестнадцати: без этого! Это легально для женщины, для мужчины с другим мужчиной это станет легально чуть позже, так хочет природа, и так хотят человеческие законы, которые опираются на природу, а потом ещё удивляются, почему отступают и оступаются люди, вместо того чтобы это делали законы. Итак, с завтрашнего дня всё, Габи, утречком садись на автобус или на поезд. С меня хватит. Если вы спросите меня, я отвечу, что это объяснение тяжеловато для девушки, которую её официальный друг увозит на дискотеку в соседнее село, а оттуда она просто исчезает. Тютю! Поскольку ей немедленно нужно подышать кислородом. Из-за этого она и из дому уходит. Она говорит, что кислород снаружи, где она его уже не раз набиралась. Что с этим может сделать отец, которого у неё больше нет, потому что мать разведена? Ничего. Он бы ей приказал просто сидеть дома. И вот Габи лежит на полу, бросает голову из стороны в сторону и пытается выдохнуть. Что делать, она уже вне себя, не привязывать же её к ковру, чтобы она не волновалась и только дышала. Иди-ка сюда, Герти, помоги мне! Ну, Курт, ты много от меня хочешь. Такое обилие юности, столько добра, зато воздуха здесь внутри маловато, я думаю, потому что ни бактерии, ни грибки не могут его так быстро высвободить. Отвези её сейчас же домой, ты что, не слышишь?! Такова природа, она дальновидно выводит себе собственных вредителей, ведь они тоже дети природы и усердно помогают ей в работе.

Как легко может произойти несчастный случай, и тебя зовут как жандарма, но ты как человек уже тут как тут, и нужно как-нибудь закрепить бьющуюся голову, чтобы она не отвалилась совсем. Она бьётся, как обезумевший садовый шланг под напором, должно быть, где-то пробоина, в шее, повыше ключицы так странно булькает. Беда с этим шлангом. Только потому, что некому его удержать. Кто не хочет слушать, должен чувствовать. Когда человек слушает, он затихает, чтобы ничего не пропустить. В любви они потом дают волю тому, что они перед этим сняли на камеру с чужих людей и удержали, закрепив на полоске целлулоида или чего там, в любом случае магнитного, чтобы произвести ту вечность, которая якобы взыскует радости. Некоторые взыскуют перемен. Вечность. При этом слове каждый думает о фотографиях, а ведь они легко воспламенимы. Как и ты сам. Хотя и не подумаешь. Мы сразу же пошлём это в австр. Kontaktmagazin, фото, магнитную ленту, — может, примут, может, они знают, кто мы такие. Будем надеяться, что нет, ведь мы кандидаты Партии свободы Австрии в сельский совет Тюрница, или Глогница, или чего там ещё. Мы должны их терпеть, потому что они одни, эти люди, и некому их снять! Экстатические взоры, улыбающиеся рты, взволнованные позы, которые, собственно, должны быть волнующими, да. Я не хочу быть нескромной и виноватой в долгах тоже не хочу быть. Вожди, становясь всё необъятнее (значит, спокойнее), в отчаянии хватают тебя, потому что ничего другого им уже не захватить, щипцами из двух штук бёдер, да, а сами что тот кусок сахара между ними, такое мужчина в случае нужды как раз выдержит. Работать он учился. Он любитель-каменщик, любитель-столяр и любитель-вилловладелец. Что бы он ни делал, можно при этом думать о чём-нибудь другом, считает он, лучше всего думать, как хорошо будет, когда управишься с тем, что делаешь, и свежепокрашенные или протравленные и снова заново покрашенные двери закроются за тобой, и ты окажешься внутри, окончательно внутри. Да, это бы ему понравилось. Потому что никто в этом мире не понимает, как хочется закрыться, чтобы больше никого не было, даже тебя самого. И именно поэтому непременно нужно следующее: свой собственный дом. Туда не войдёт никто. Только ты, мой дорогой Иисусик, не по делу крепко приделанный к кресту, чтобы и ты нам не наделал беспорядка. Ничто не надо так основательно запирать, как то, что принадлежит тебе. Ни от кого не надо так основательно отпираться, как от других, прежде всего от тех, кто считает, что брак, эта тюрьма, есть величайшее свидетельство любви мужчины к женщине, и наоборот, вот именно; итак, когда же мы поженимся, когда же ты разведёшься? Одно после другого, но, пожалуйста, в правильной последовательности. Женитьба, так надеется эта женщина, стабилизирует наши отношения, чего никакой подвал не смог бы сделать для мрачного офисного здания, если грянет землетрясение силой 7,9 балла по шкале Рихтера. Но на рихтовку суда первой на очереди будет исполнительная власть. Надеюсь, судебный исполнитель не явится. Даже если для вас звучит жутко, что я хочу в конце концов лишь умереть, хотя я много чего должен: разруливать дорожное движение, быть деятельным и спорым и соответствовать современным требованиям, но ПОЧЕМУ?.. Спрашивает жандарм, который тоже не знает, что дальше. Ну почему любовь Герти к Курту Янишу должна быть обязательно счастливой? Чем она лучше любых других несчастных отношений? Понятия не имею, что касается меня.

Итак, вы слышите этот нечеловеческий вопль или вы его не слышите? Он завладевает сейчас всем домашним хозяйством, где стоит даже рояль, который надо пользовать каждый день, чтоб он не заболел, этот рояль из городской квартиры, который здесь загнан в угол и всё равно занимает почти всё помещение, причём настрой даже в приподнятом виде сползает ниже пояса, потому что климат здесь суровый и слишком сырой. Первым делом мы продадим его. Гостиная: где жадно прослушиваются и консервируются СD и образовательные передачи, да даже весь космос, потому что в этом мире не остаётся ничего тайного. То, что вы слышите, это звериный рёв, рёв неприкаянной покаянницы, которая не знает, чьё сердце она должна тронуть и кто должен поплатиться за её слёзы, и даже платка у неё нет, чтобы вытереть глаза. Столько в них набросали песка. Глаза слезятся и слезятся. Но, несмотря на это, она уже ждёт следующего греха, чтобы совершить его заблаговременно, пока другие не опередили. Мужчина того стоит, но вот только что он запирался здесь, внутри, с другой, куда более юной. Так давно уже хотелось женщине снова потомиться под его кнутом из плоти, а он был недоступен. Он и теперь недоступен. Попробуйте перезвонить позже! Такое огорчение. Бессмысленно звонить. Тот, по ком тоскуешь, должен предстать лично, живьём. Тем временем жандарм, которого мы подразумеваем, в тот же день, только позже, вообще-то уже на следующий день, если днём называть ночь, покинул дом ревущей, стенающей женщины, которая, кажется, вляпалась в собственную мыльную оперу, и приехал в большой холод, который оказался за пределами морозильника: на берегу озера.

Мужчина добирался туда долго, по камням и чащобам.

Он не мог иначе, говорит он себе. Он уже снова чувствует себя властелином здешних мест, но это его почему-то не радует. Отдаст вода свою добычу или оставит себе, ему всё равно. Вначале вода получает свёрток, красиво запакованный, за пластиковой плёнкой жандарму пришлось загодя специально заезжать в сарай для инвентаря, стоящий на отшибе, собственно, он уже несколько дней возил её с собой в багажнике, для чего? (Вопрос предумышленности: считать ли умыслом мысль, что она ему может когда-то понадобиться?) Пора приступать. Раньше сядешь — раньше выйдешь. Он немножко или немножко дольше попробовал воду, чтоб посмотреть, понравится ли она ему. Вода может открыть пасть, чтобы подышать, и невольно выпустить этот персональный ролик с пластиковым покрытием, а потом снова догонять его и хватать ртом, а может и придержать этот мясной рулет. Это, вообще-то, мясо? Все так падки до мяса, когда у него привлекательный вид и когда оно красиво там, где надо, и даже, может, просвечивает, по крайней мере, по прозрачным мотивам прикрыто именно так, чтобы где-нибудь да выглянул кусочек из хорошо продуманного выреза. Чтобы можно было догадаться о том, что и так видно за сто метров. И всё же для мужчины важно, чтобы выглянуло побольше. Мясо — только средство, ценные средства — деньги, а высшие ценности — земельный участок с домом. Ради них жандарм несёт службу, от которой он избавил общину, потому что он, вместо того чтобы регулировать движение, совершает регулярные телодвижения, — одна из моих самых натянутых шуток, я знаю, но всё же я довольна тем, что нашла её, что я её ещё искала. Хорошо, хорошо, вы её знаете. Но всё же подумайте: таких, как вы, на свете мало. А мужчина мог бы делать и другие дела, чем я (или чем я могу придумать), чтобы утолить свою жажду обладания. Две ноги раздвигаются для него одного, а между них целый дом. Этот мужчина то бросается вперёд ради дома, то тут же откатывается назад, потому что он сам — это и всё, что он может вложить в качестве инвестиции. Но он ещё пригодится себе для чего-нибудь другого. Страна должна быть защищена, для того и существует сеть мелких жандармских постов, которые всегда вносили и вносят свой бесценный вклад в безопасность.

А вот снова искусное, искусственное, внутри-альпийское озеро, оно то и дело попадается нам на глаза, хоть мы того и не хотим. Но на сей раз есть особая причина для его появления, а мы чуть не упустили её из виду, поскольку уже стемнело; то, что ему причинили пастыри природы и ландшафта, нельзя назвать защитой дна, но они и не виноваты в том, что случилось с водой. И дело не в очистке воздуха и не в переработке отходов, нет, стоп, в переработке отходов куда ни шло, поскольку я как раз вижу некие отбросы или что это там, во всяком случае, кто-то хочет от них избавиться, сбросив в воду. На простой домашний мусор не станешь так долго смотреть — как он исчезает в едва заметных лёгких волнах, озеро ещё слегка поворочает этот свёрток, чтобы поиграть им, посмотрим, не выручим ли мы назад упаковку, вот был бы смех. Мужчина хорошо её перевязал, сделал двойные узлы, прикрепил груз, но потом снова убрал, наверное из опасения, что он мог стать уликой и вывести на него. Неужто он всерьёз думает, что всё это поможет как длительный курс лечения против рецидивного явления пакета! Вода может всё, но она не может одного: переварить всё, что в неё набросали. Например, цианистый калий из золотых приисков Дуная, вернее его притока под названием Тейс! Уже идёт всемерная гибель, а вы ещё ничего, даже живы! Яд поговорит часок, а рыбам потом сто лет придётся отмываться от этой клеветы, если они ещё не сдохли. Или оставим её на какое-то время закрытой, эту смертельную роль, которую здесь кто-то играет? Зато с ней не играет турбулентное речное течение, а озеро слишком пресное, чтобы затеять соревнование с совершенно неподвижным, перевязанным телом. Так, теперь и самый тупой знает, что там внутри, поскольку я больше не могу удерживать это в себе. Как это делается, когда что-то говорят, ничего при этом не говоря? Я боюсь, что все уже с самого начала знали всё, хоть и не всё через меня. И в австр. книге продовольствия нет твёрдых указаний, что можно есть людям и их водоёмам. Там написано только, чего им нельзя есть. За исключением мяса, естественно, иначе бы вся Австрия, которая питается мясом и алкоголем, со всеми её горами и озёрами начала бессрочную всеобщую забастовку. Эта страна всегда хочет, чтобы всего было больше, неважно чего, в любом случае больше, чем можно перенести. Людоедская страна. И больше всего мы любим себя, умилённые собственным благонравием, в этом наша соль, в которой мы хотим проварить и остальных, пока их от нас в жар не бросит. Ещё из-за того, что им никто не разменяет тысячу на такси, даже банк. Если банк действительно что-то должен сделать, то он это гарантированно не сделает, он лучше замучает нас своими требованиями. И что у них есть поесть, у водоёмов, прочтите об этом здесь и сейчас, хотя вас это явно не очень интересует: понадобится лет двести биологического, органического и экологического строительства почвы, чтобы очиститься от собственного яда. Всё должно быть здоровым. Вот и вы немедленно принимайтесь за более здоровую пищу. В конце концов, я снабдила моё уплотнённое искусство несколькими сигнальными лампами, задними фонарями и цветной клейкой лентой, чтобы вы, если порвутся все верёвки, смогли услышать все колокола. То-то будет чудный хор, как только я дам сигнал к вступлению. А словом «мясо» я дам дополнительный, естественно лишний, намёк, даже произносить его было ни к чему (после того как тяжёлый предмет затонул в воде, тяжело не догадаться, кто или что имеется в виду), и теперь это всё уже не искусство — а жаль.

Не так уж это и безопасно, как вы думаете, — выгрузка запакованных скоропортящихся предметов, если в работе задействован всего один мужчина. У меня есть подозрение, что на этом месте то и дело незаконно выгружают какой-нибудь мусор, я уже не раз видела стоящий самосвал с погашенными фарами в верхней бухте, где легче всего подъехать к берегу, но где тебя и видно лучше всего. Но чтобы люди сваливали сюда груз их собственных пороков, я вижу впервые. Ещё одна полумёртвая шутка с моей стороны, надеюсь, последняя, с годами они не становятся живее оттого, что я их то и дело бужу. Здесь нет рыбы, которая после специального курса обучения хотела бы выйти в акулы, чтобы выедать у добычи сперва глаза, а потом мягкие части. Искать выпускников таких курсов на стороне — пропащее дело: пропавшая, всем известная по фотографиям, найдется гораздо раньше и, к сожалению, в ужасном состоянии. Для этой молодой женщины было бы лучше, если бы её нашли посреди моря, с двадцатью килограммами бетона на лодыжках. Даже на ребёнка, на маленькую девочку её отец недавно взвалил пять килограммов и целую реку, прохладную и весёлую, чьи вторичные движения тут же подхватили и принялись качать ребёнка, хотя ему уже очень скоро было всё равно, со всей этой пеной в лёгких и в верхних дыхательных путях и со всем бетоном на связанных ножках. Назавтра же мать и друг юной пропавшей будут уверены: что-то случилось. Одного знакомого фотографа они попросят сделать несколько копий с последних снимков пропавшей и пойдут от дома к дому, в магазины, в гостиницу напротив автобусной остановки и на саму остановку показывать эти фотографии. Они будут останавливать машины на дороге и спрашивать, не видел ли кто пропавшую, некую Габриэль Флюх. Потом у них ещё было немного времени, чтобы расклеить объявления о розыске пропавшей на столбах вдоль того пути, по которому она обычно ездила в районный город на учёбу, в строительную фирму, но ещё и клей на губах не обсох, а уж пакет нашли в озере, ни на день раньше положенного. Всё без жизненного успеха; в день, похожий на любой другой, жизнь сняла себе специальную комнату, чтобы в покое проделать кое-что специальное, чего обычно она не делает никогда.

Всё это в принципе обозримый мир, видно так далеко, насколько хватает глаз, то есть у разных людей по-разному: одни видят насквозь, другие смотрят сквозь человека, потому что ничто в этом человеке не задерживает их взгляд. Как широко ни простирает вода свои крылья, как щедро ни отмерено её пространство, с каким пчелиным усердием ни наращивает она свою биомассу и осадочный слой, экспоненциально повышая при этом свою потребность в кислороде, а всё нечего делать долгими днями, поскольку всё это уже убито. Разве это не красивая аллегория для человека, который стоит поистине перед критическими выбором, поскольку хотел бы сам себя переварить и привести к исчезновению, а вместо этого вынужден лишь охотиться и гоняться, чтобы узнать, какие же занятия ему милей всего, которые продлили бы его дни? Немилые он уже знает. И венчает все эти безжизненности в его жизненной осыпи что-то совсем уж мёртвое, дочурка из хорошего деревенского дома (с матерью-одиночкой), и мне сказали, но это не совсем так, я думаю, что предмет был якобы как картинка, а тут в воду плюхается какая-то человеческая колбаса, без всякой грации, которой она, должно быть, обладала при жизни. Чем дольше я смотрю на это лицо, тем твёрже убеждаюсь: пропажа этой девушки легко объяснима, ведь таких много, долго ли потеряться. Одета как все, те же толстые платформы, чтобы ноги казались на десять сантиметров длиннее, и с завтрашнего дня её лицо, которому так хотелось улыбаться с глянцевых журналов, будет вместо этого болтаться на столбах. Куда ни глянь, всюду эта девушка, так что хоть её и нет, она есть, — просто фотообои сделали из девушки. Милая мышка повсюду мелькает, как сказал поэт, хоть и в другом, чуждом образе; больше ничто не стоит между нею и её портретами, которые, все, показывают не её, — это все те фотографии, которые приглянулись ей когда-то и тотчас были вырезаны из журналов женским оружием — маникюрными ножницами. Нет, женское оружие состоит скорее в том, что женщина (ау!) вроде бы в нём вообще не нуждается, как будто оно не в силах ей ничего добавить. Поэтому не обязательно присутствовать на портретах лично, достаточно быть там представленной другими женщинами; я сама это видела, это Ничто, все фотографии как из журнала. Топить не перетопить. Впрочем, достаточно и одного раза. Действие разовое, тогда как фотографии действенны всегда, всякий раз, когда мы на них смотрим, за исключением, разумеется, тех случаев, когда на них мы сами.

Мужчина ведь, если за ним последить, специально выгреб на лодке и там, подальше, где глубоко, где озеро лакомится тенями деревьев с крутого берега, вывалил в воду и свой собственный обеденный свёрток. Но в лодке нет вёсел, а бегать по деревне с запасными вёслами нельзя: как бы это выглядело. Своя рука владыка, ночь всё делает сама, поэтому никто и не предлагает ей помощь. Ночь есть ночь, это её позиция. Ничего не видно. На озере никакого уличного освещения. При сексе свет лишний, и слава богу, потому что мы не помыли ноги, и между пальцев чернота. И педальная лодка, у неё есть ключ, хоть и не зажигания, тогда бы это была моторная лодка, а такой товар бы нам не пригодился. Мужчина не очень далеко зашёл по воде со своим мясом (которое он волок за собой). Умертвить его добычу было что сигарету раздавить, которая к концу стала обжигать пальцы; мы видим, нет, мы, естественно, не видим, ведь темно, следовательно, у вас нет выбора, вам придётся мне поверить на слово; итак, посмотрите на объятия, которые уже несколько месяцев были обычным делом между этими двумя, в машине, на переднем сиденье, когда выставленный член уже стоит и ждёт. Рука на руле, голова просунута под мышку, приникая к тому влажному, уютному углублению, — ах, как обманчиво, как будто хочешь вползти в шкаф. Длинные густые волосы, из журнальчиков «Бригитте», советы по блеску в изобилии, но хватит и дозы величиной с орех, разметались по руке, живая масса, как говорят, всё как всегда, иначе бы никто и не трудился, чтобы изготовить из этого воспоминания и потом развесить их сушиться на экран или на плакат, где их все могли бы видеть как образец для подражания. Потом это можно сделать и самой. Но ведь не делает. Одна из тех, кто, начитавшись разных советов, поступает так, как ни в коем случае нельзя, уж лучше опрятная короткая стрижка — ваша парикмахерская этого достойна раз в месяц, — чем неухоженная волнистая грива. Итак, одна из тех, кто, к сожалению, будет, несмотря ни на что, всё делать как всегда, в надежде, что её признают любящей, тоскующей, желанной, долгожданной. Но сегодня у неё неприятности, которые, собственно, причитаются мужчине: у него что, новая? Нет, боже мой, нет, он этого не посмеет. Он не сможет. У неё руки опускаются, поскольку эта юная женщина, её зовут Габи, жалуясь, обвиняя, умоляя и уже заранее сдаваясь, даже адреса не написав, куда доставить тело в случае смерти (хотя можно было и нажиться, если, подсуетившись, заранее завещать свой труп анатомическому театру), тянет молнию вниз и извлекает член, как это уже повелось в последние недели. Как всегда, но каждый раз по-новому, в этом и состоит искусство. Кому быстро всё надоедает, так бы не смог. Спасибо, всегда рад, говорит член, но мне уже пора в чужие руки, хотя я не успел как следует привыкнуть к предыдущим, а мой хозяин тоже человек привычки, поэтому бегите, как только завидите его издали! Никто меня не слушает. Мне это очень неприятно. Меня вы всегда найдёте, ощутив трогательный кусок плоти наряду с несколькими более приятными ощущениями, которые сейчас грядут; держите наготове ваш входной билет и падайте перед контролёром на колени, немедленно, на месте! Трогающие чувства пальцы Габи безошибочны, как будто член жандарма — свет маяка или мигающий предупредительный свет, чтобы вовремя дали ему дорогу (человек не остров, он возвышается над всем, он самолёт или хотя бы в самолёте) и не хватали сразу, не раздумывая или, если думать вообще уместно, подумав об изолирующей резинке. А то и до короткого замыкания недалеко, но в электрике жандарм как у себя дома, вы знаете, как ему туда позвонить. Ох уж эти женщины! Стоит его раз не застать, как начинаются подозрения, куда жандарм отлучился, не оставив никакого номера, и кого он сейчас имеет. Например, этот дом, перед которым он как раз снова стоит, ему непременно хотелось бы иметь. И если ему придётся за него сражаться негибким и, кроме того, избыточно чувствительным орудием плоти, то ничего не поделаешь. Плоть. Этот дом принадлежит одной женщине. Фасад поглядывает скептически, когда жандарм в него входит. Этому дому мы могли бы как минимум что-нибудь подстроить. Но его уже сделали. В доме всё блестит и сверкает глазами. Она вся чем-то умастилась, женщина, которая здесь живёт, но ради этого мужчины ей не стоило стараться. Он не видит лишнего, он всегда готов и не просит немного потерпеть и дать ему успокоиться, он не придирчив к мясу, лишь бы оно было хорошо подвешено и лишь бы ему не терпелось поскорее выйти из-под контроля и уйти в улёт. Тогда бы я, говорит мясо своим собственным голосом, который мы рады слышать, и мой господин, которого тоже станут допрашивать, стали бы едина плоть. Наконец-то.

Могилы из меня не получится, думает жандарм Курт Яниш. Это было бы самое худшее для меня. Втиснуться в тесный сосуд. Нет. Лучше в просторный!

Девушка против. Ей пока принадлежит её тело, в котором он коротает своё время, как певчая птичка, перепрыгивая с ветки на ветку, пока не собьют, но и сама она, и бита уже в чужих руках. Итак, пожалуйста, что же она снова здесь делает, на что же она напоролась своими острыми грудками, которые по мне так пусть она носит на здоровье и по которым ещё видно производство в ближайшем окружном госпитале, в косметической хирургии. Мужчина не может как следует взять Габи в руки для его почти сказочных, но точно нацеленных рукоприкладств, она всякий раз ускользает у него сквозь пальцы, что его бесит, но не очень. При желании раз плюнуть. Куда больше ему нравится стоять на берегу этаким спасителем жизни маленького ребёнка или автомобиля. В поток он прыгнул бы не раздумывая. Его член кивает, если на него надавить, но и сам по себе тоже. Девушка всегда смеялась, видя это. Она специально просила его об этом движении, к которому он принуждал неумолимую жизнь и тело, которое не слушает никаких просьб. Женщины — это грязь, а в грязи всё увязает. Трясина. Туда может угодить тележка, санки, и не успеешь вытащить, как затянет. Трясина его засосала. Лишь иногда, в непогоду, женщины могут что-то добровольно отдать, вырвавшись из своих убежищ в семьях, покинуть которые они готовы в любой момент. Когда-то и грязи надо расстелиться спокойно и снисходительно, я имею в виду сверху. Потом являются женщины — как наводнение, как разлив, всё перевернут, главным образом самих себя, такие уж они самовлюблённые, а потом теряются в своей собственной грязи, потому что партнёр неожиданно ушёл, без основания. Что, уже? Так рано? Да, перспективы смутные! Мы не видим выхода! Скорее гора сдвинется с места. Вот уже пошли вниз её камни. Надо подождать, когда явится она сама.

Я не знаю, что-то с малышкой не так, как всегда, думает жандарм, когда её взгляд, обычно взирающий на него с восторгом, вдруг погас. Так. Ещё дымка поверх зрачков. Готово. Теперь не видать мужчине покоя. Вот и старшую женщину, от которой он кое-чего для себя ожидал, он из-за девушки вышвырнул из её собственной гостиной. Она так надоела ему с её постоянными требованиями ещё и ещё, а сама-то! Даже свои пять чувств не соберёт, одного всегда не хватает. Пусть бы сама себя начищала, собственными руками, тогда бы увидела, каково это. Но когда она делает это у него на глазах, это её ещё больше распаляет, главным образом потому, что он на сей раз не отворачивается. Это один из многих вариантов стимуляции, а она хотела постепенно освоить их все. В жажде познания они перепробовала все эти варианты на себе. Теперь она даже отдаёт мужчине команды, о чём всегда мечтала. Она имеет право. Он у неё его заберёт. У него есть для этого метод. Ему уже заранее страшно. Он знает: как только он отопрёт свою лавочку, она тут же вбежит. Он и так еле-еле запускает свой мотор, а она его тут же глушит. Ей непременно надо занять первое место по ранжиру его благосклонности. Уж если она по слабости зрения не может прочитать свой срок годности, пусть хотя бы услышит его. Ей что, не слышны из-за двери стоны девочки, которой нет ещё и сладких шестнадцати? Но, может, это звук другого рода, а? Такой же свежий, как народная песня, такой же решительный, как государственный гимн, только текста не знаешь. Все тона, которыми располагают старшие женщины, мужчине знакомы давно. Он их считывает с их красных, потеющих, восхищённых, счастливых лиц, которые они цепляют на себя при виде его. И род звука, который они заводят под ним, ненастоящий, он думает, что тон даже намеренно фальшивый. Это такой странный скулёж, переходящий в рутинные стоны, как только он до неё дотронется. Он бы не поверил, если бы не слышал своими ушами. Поклонников у этой женщины не больше, чем у её дома. На самом деле неимущая владелица, которая мнит себя в стане неверных, но красивых. Сильна, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы её — стрелы огненные. Она сотрясает целые товарные составы, она и меня трясёт, но дело скорее в товарах. Забери свои куклы, отдавай мои тряпки, и немедленно. Ах нет. Извини, я не хотела быть такой грубой, пожалуйста, только не покидай меня. Я не хочу причинить тебе боль, а себе тем более. Ведь я ничуть не сомневаюсь в твоей любви и ни в чём тебя не подозреваю, даже если ты за этой самой дверью, посреди моего добра, на чём свет стоит трахаешь эту маленькую девочку. Я люблю и приношу жертвы, и я не отступлюсь, ибо вижу, ты бы никогда меня не обманул и не использовал. А теперь иди и уведи её отсюда! От греха подальше.

И те же стоны, часто слышанные, часто виденные на экране, но не подсмотренные, не подслушанные, неподдельные, теперь пробиваются из-под стекающей гривы волос, струящейся поверх и без того налитой головки члена. Мы снова в машине, она стоит, кое-что другое тоже стоит, только время бежит. Потом ему придётся извлекать изо рта её волосы, мужчине, как рыбные кости из зубов, которые он сейчас снова пустит в дело, — не знаешь, за что хвататься, это как пробка на выезде по вечерам в рабочие дни; итак, эти зубы, которые он использует, чтобы симулировать поцелуи, которые стали бы яростными укусами, если бы язык не мешал. Но вот он своевременно оттеснён к стенке щеки, чтобы с ним ничего не случилось; ему уже страшно, ещё до того, как он вообще открыл рот, чтобы впустить её водоплавающую перелётную птичку, одну из многих, а тут ещё всякие шишечки и сосулечки, всё это мясо, добытое из необозримых болот! Как нажито, так и прожито. Он должен загнать его, язык, ну вот, теперь она, хоть и с опозданием, подключилась к синхронным упражнениям по аэробике, после чего язык устало откинулся на частокол зубов. Ему бы подойти к реке, охолонуть, но тут потекли медленные потоки женщины, выжатые пальцами любви. Заряд сока. Подставляйте стакан, а то не достанется. Если поставить этот стакан на свет, свет даже не шелохнется. Потому что его накрыло.

Кто это там, на парковке, которая и не парковка вовсе. Это же настоящее болото, пресноводные существа подтвердят, повсюду густые, сочные заросли фенхельных зонтиков, по крайней мере летом, а сейчас трава там только вяло разрастается, а рядом с ней зимовья птиц, неважно каких. Растительность выстроилась пока не вся, это ещё грядёт. Рим тоже не в один день строился, и тоже на болоте. Нам нужно держать ухо востро, как бы колёса не забуксовали, когда мы будем снова выезжать отсюда, но камыша полно, в случае чего накидаем под колёса. Чтобы получить необходимое трение и покой и чтобы юная женщина по имени Габи, которая сейчас ведёт себя безобразно, могла сохранить лицо и показать этому мужчине. Этим она владеет не хуже той, что старше её, но собой она не владеет. Это все они могут, женщины: распускаться, пока не получат по своей высоко задранной заднице; да, ну-ка покажи мне её, шепчет мужчина ей на ухо, хорошо хоть, она не задохнулась давеча, Габи. Она снова пришла в себя. Основание для радости, но лишь одно из многих. Итак, сейчас она приземлилась здесь, на этом человеческом острове, в лодке, причаленной к берегу, именно здесь он, как договорились, должен был снова открыть ей солёное лицо там, внизу, и долизать его, а то она не даст ему покоя. Иначе он уедет назад, к другой. Давеча ведь мы не добрались до цели, она нам не дала, та, другая. Болото образуется только при высоком уровне осадков, но Габи всё ещё вся мокрая, отчего, оттого. Итак, дай мне хотя бы отвезти Габи домой, ещё несколько минут назад сказал жандарм Герти, отпусти меня, я быстро отвезу её домой и тут же снова вернусь к тебе. Я увезу её и быстро, как только смогу, вернусь, сейчас, через десять минут, через четверть часа, ты должна мне дать, за это ты, в конце концов, кое-что получишь. Нет, мне ничто не помешает, на сей раз нет, в другие разы да, а сегодня наверняка нет, я тебе клянусь. На сегодня даже мне уже хватит. Я знаю: тебе всегда мало. Этому мужчине может хватить, даже себя самого. Охотнее всего он делает это, несмотря ни на что, с самим собой, о чем он умалчивает перед ближними: для него это аксиома, на которой покоится наша цивилизация, — не давать себя мерить по другим! Он мыслит, приговорённый к шашням: так много женщин — и многие совсем одни! — но больше всего он привязан к себе и своим мечтаниям. Это всё мечты о телах, и они иногда даже лучше, чем мечты о домах. Это наслаждение — наконец-то человек перед глазами, и без известного отличия друг от друга и от того, что у них между ног, это, по его мнению, не так важно. Женщинами он сыт, собственность его никогда не обременяла, но тела, они заваливают его и одолевают. Он также не видит перед собой знакомых людей, только безликих персон в неопределённых позах. Как хорошо! Детям, будь то девочки или мальчики, тоже придёт черёд. Возраст детей не играет роли, пусть это будет почти шестнадцатилетняя, как Габи, пусть это будут хоть груднички, неважно сколькимесячные. И они все восходят только для него, как солнца.

Итак, что же я здесь делаю? Правильно, я изображаю одну сторону преступника (вы тем временем можете взять другую. Я за неё ещё пока не принималась), от которой, собственно, должен исходить реванш, обычно в образе тисканья, пощипывания сосков и целования куда-нибудь, всё это делаешь просто так, как можно чаще, пожалуйста, но больше всего у этого мужчины покусываний, боюсь, что это для него вообще самое важное, по этому признаку она могла бы его узнать. С вожделением всегда одно и то же, люди отпускают себя, но любая крошечная перемена сразу их смущает, и они снова хотят домой. Вожделение многое отвергает, хотя изменения специально помечены в книге жизни, ещё до того, как её откроешь: жертвы тем не менее считают, что их больше не любят, если что-то делают не так, как обычно. И кто им это внушил? Эта молодая женщина осела в машине, пол у которой совершенно чистый, даже не верится, и её джинсы тоже почти не растрепались, товар самой ходовой марки, какая бывает. Они попортят судебной медицине больше крови, чем она проанализирует. Так, вернёмся на несколько тактов назад: партия мужчины, почти потаённое нежное ощупывание, как будто он не знает, где это тело, которое там же, где и всегда, на пассажирском сиденье, наполовину уже на полу, с головой на его коленях, язык тела прост, каждый понимает его без слов, итак, головой уткнувшись в колени мужчины: эта юная женщина, уже любовница, шалашовка прибрежная, потерянная ещё до того, как смогла найти себя. Мужчина, как обычно, расставил ноги пошире и несколько обращён к ней, как Бог-творец, хотя тот бы никогда не дал изобразить себя в такой позе, ведь у него, в конце концов, есть право на свой образ, только никто об этом праве не печётся, даже его агент, священник, который больше настроен на маленьких мальчиков, а Иисус для него просто староват (но как бы нам узнать, в достаточной ли мере он мужчина, чтобы мучить нас, этот Господь Бог?), ох, грехи наши тяжкие. Теперь я сама сбилась с такта, первая фраза уже на пути к вам. Можете получить её и от меня. Итак, ещё раз на исходную позицию: мужчина — понятно? — женщина: повёрнута к нему, таз выдвинут вперёд, и колпачок, которым закрывают член, чтобы он не фонтанировал, ещё и самому себе в лицо, находится в широко раскрытом рту женщины; ну, скажем это, наконец, итак: поверхностное давление на… как бы это объяснить… итак, сонная артерия в определённом месте на шее разветвляется на две части, а между ними нервный узел, и что-то в нём есть такое, на что никогда нельзя давить, то есть на оба узла вместе, слева и справа, потому что вы сами или кто-нибудь из-за вас может умереть мгновенной смертью, — пожалуйста, не спугните музыканта, он сейчас как раз занят именно этим, он давит своими сильными пальцами, которым привычны полицейские дубинки, рулетки, лазерные пистолеты, даже нормальный пистолет привычен, сверху, как бы случайно, это могло бы быть и несчастным случаем, если не иметь понятия об анатомии шеи, потому что дело приходится иметь всегда с другими частями женской анатомии, которые мокрее и живее (где вода, там и жизнь!), но этот мужчина своё место знает, он вообще больше разбирается в теле, чем в чём-либо ещё, и посещал, в силу своей профессии, а некоторые даже добровольно, все обязательные курсы первой помощи, которые выходят далеко за рамки первой помощи, они уже, считай, вторая помощь, я имею в виду место на нежном стебле шеи и потом ещё место в еловом молодняке, которое он знает очень хорошо, в молодой кукурузе, которая растёт уже в почти гнилой почве вплотную к берегу, не там, где люди днём охотно говорят, пойдём-ка погуляем, нет, место глубже в тёмном лесу, который растрёпывает причёску и другие места, на теле, на этом гордом предмете, который бывает либо совершенно бесплатным, либо слишком дорог для нашего брата, когда мы приходим в отдел парфюмерии, чтобы хотя бы его замаскировать; м-да, итак, тело, которое свои лучшие товары охотно выкладывает на витрину, но это не значит, что их можно взять просто так. Короче: эти места, о которых мы говорили, находятся немного сбоку, они легко доступны, а у мужчины сильные пальцы, которые вообще могли бы не понадобиться. Вы и я — мы бы тоже это смогли, если бы знали где и знали как, чтобы прижать это нервное место между ветвями сагоtis, я уже почти узнала, как называется это место, но докторша, которая должна мне это сказать, пока занята чем-то другим. Вы узнаете это сразу, как только узнаю я. Сейчас вы, по крайней мере, знаете, где вам не надо хвататься, даже если вы не знаете, как это называется. Не повредит, чтобы на всякий случай какой-нибудь специалист показал вам, чтобы впредь вы их избегали. Итак, нет, не ещё раз: есть одно место, которое лучше никому не трогать. Это как дверь, которую нельзя отворять, и именно поэтому всем не терпится открыть её, ведь так? Людям позволительно всё видеть и за всё хвататься и даже ничего не схватывать, но там, пожалуйста, лучше действительно не надо. Что, мужчина предварительно ударил девушку головой о ручку дверцы? Нет, я не видела, чтобы мужчина предварительно ударил девушку головой о ручку дверцы. Но я всегда узнаю всё последней. Что-то занемогло на тропинке в лесу, посреди Австрии, без видимого повреждения, тихо, как бы случайно; деревья держатся прямее, чтобы возвыситься над человеком и показать свою твёрдость, которая даётся не каждому из нас.

И теперь она устранена, девушка, вместе с её именем и её делами. Прибрано, упаковано, и земля сметена и предана воде, куда девушка уже прибыла. Нужно только открыть кингстонные ящики и открутить поплавковый клапан, тогда она снова потечёт и смоет всё, что предназначено воде.

3

Розы, тюльпаны, гвоздики — все завяли; не все разом, потому что они растут в разное время. Гвоздики вообще не растут, их можно купить только в цветочном магазине. Цветы, как они ни красивы, не посягают на землевладение, им довольно пятнышка земли, они даже не знают, что другие, менее оседлые, могут посягать на чужую собственность. Они живут, а другие цветы живут с ними рядом, нам на радость. Тс-с, они нас слушают! Тише, может, и мы научимся у них новому способу существования: быть сломленными, а то и сломанными. Но и кичиться, и распускаться. Вся их весёлость не наигранная! Садик перед домом цветёт и тщательно пропалывается, как пинцетом для бровей, это делает госпожа Яниш, и она делает это на коленях, чтобы не упасть в яму, которую она не видит, но про которую знает: она где-то здесь, недалеко, специально для неё вырыта. Может, её эгоистичным мужем? Нет, пожалуй, не им. Она, кажется, несмотря на это, совершенно помешана на своём садике; может, поэтому она не так обходительна с чужими растениями, как со своими собственными, исконными, которые она с таким трудом приручает. Наскок на нескромность — вот что такое сорняки. Садик — это царство госпожи Яниш, тогда как её муж зарится на чужое богатство; он как раз склонился в кухне-столовой над планом строения, который принадлежит не ему, как, к сожалению, и отражённый на этом плане дом. В этом плане, как в любом другом, хоть бы и в плане Божьего творения, кухня выделена особо, как будто все люди хотят одного и того же, а именно: самого себя, и побольше. И как это жандарму удалось так быстро выйти на этот план? — он же, в конце концов, не из кадастрового управления, а приставлен, скорее, к катастрофам. Например, когда приходит гора, сперва частями, обломками, а потом может нагрянуть и целиком, обломившись по старому руднику, под которым полно древних шахт. Вся страна изнутри совершенно полая! И тогда все люди в зоне действия горы, которая тоже хочет переехать, но не имеет плана для этого, должны покинуть свои дома, которые они построили с таким трудом и помочью соседей, как здесь называют общую тяжёлую работу. Десятилетиями экономя на том и на этом! Гора устремляет на нас своё загадочное око, а на кого она положила глаз, на того она навалит ещё больше, чтобы подкрепить свой взгляд и поставить ударение. Кто это говорит там внизу? Да это же мы! Тогда я, гора, сейчас сделаю так, что вас здесь не будет. Долина, которая тоже пронизана ходами, не хочет отступать и грозит, что вначале будет прорыв, а потом наверняка образуются заторы, и просочившейся воды будет всё меньше. И тогда, говорит подошва долины, ухмыляясь всеми щелями, вот тогда-то я и двину по-настоящему. Поскольку на основании высокого уклона от этих закупорок нельзя ожидать достаточного закрепительного действия. Поэтому, говорит долина, и это становится всё громче, потому что ей приходится перекрывать собственный шум, завывание подземных ветров, поэтому, дескать, из факта, что первый прорыв воды и грязи, который тогда состоялся, застопорится, нельзя сделать вывод, что если кто-то попробует ни свет ни заря откачать воду и соорудить дощатые перегородки, то возникнет стабильное уплотнение, отнюдь. Нисколько. Вот видите. То же самое будет и с людьми, которые останутся там, внизу.

Лучше бы господин Яниш въехал в один из домов, которые уже есть, тогда бы у него стало их два, у сына бы тоже был свой (пока не весь: старушка, которой он принадлежит, ещё жива, пожалуйста, не забудьте не принести ей цветы! Только на похоронах ей перепадёт несколько, разумеется из сада, иначе для чего же он нам), господин Яниш-мл. хочет потом всё перестроить, но это пока потерпит. Ведь пока внутри живёт чужой человек, которого не вынешь, как мармелад из баночки. Бесчисленными неприятными часами здешние люди обязаны горе, которая, что касается подлости, давно конкурирует с озером. В озеро что-то сбрасывают, что ему ничего не даёт; гора сбросила свой проклятый лес и стала опасностью для людей, посёлков и сооружений; это лес главным образом трудился на общественное благо, поэтому мы создадим комитет общественного спасения — не для вырубки лесов, а для удержания воды и камней и для выламывания доломита и другой ерунды, но этот лес не сдержал того, что обещал. Он не удержал при себе камни, да это было бы и невозможно, когда их так много. Также и ниже леса разыгрываются ужасные сцены, дом сползает в глубину, и теперь наружу выглядывают только украшенные цветами балконы, мы ими восхищены, столько красоты на таком малом месте! Их ещё успеют сфотографировать, прежде чем они исчезнут под землёй. Взгляните, это дерево там, наверху, оно тоже интересное: его корневища отчаянно хватают за воздух, пытаясь догнать кусок земли, которая катится в долину, но вот дерево уже опрокидывается, и нити его корневищ так дрожат в воздухе, что не поймают даже комара, а за воздух не удержаться.

Сегодня тепло, но дни ещё короткие. Подождём. Они уже потягиваются. Весна просыпается. Комната девушки в мансарде стоит пустая. Её наполненная мечтами внутренность за закрытыми занавесками, на краю уступа скалы — это не рутинный случай, как будет считаться в течение нескольких дней, это вообще пока не случай. Одна молодая женщина исчезла, допустим, она отправилась в далёкий мир, в окружной город, да, который с большой клиникой, в которой люди умирают от рака, который они своевременно не могли показать врачу, — люди никогда не имеют времени на самое главное, а если бы и имели, то не знали бы, на что и на какого сорта главное, — итак, допустим, молодая женщина, может, не смогла устоять перед миром по ту сторону деревни и однажды ночью просто не вернулась домой. Не захотелось. Исчезнувшая юная красавица, утраченный свет очей. Но не бойтесь, красота неприкосновенна, только попробуйте поймать этого прекрасного лебедя, тогда увидите! Неприкасаемая красота, она только для глаз, чтобы нам всем досталась от неё толика, а не только тем господам, которые восходят на мраморные утёсы, чтобы лично познакомиться с Наоми Кэмпбелл или Синди Кроуфорд. Появление Габи Флюхс состоится нежданно-негаданно, но со стороны матери и друга долгожданно. Она может быть здесь в любую минуту. Мы уже начали ждать. Ранним утром мать ждёт с привычным благодеянием в виде чашки кофе с молоком и бутерброда — на выбор, с колбасой или с сыром, а часто и с тем и с другим. После этого дочь, как и каждый день, должна пойти к автобусу, остановку видно из окна гостиной их отдельного домика, или к железной дороге, но дочь не видит причин, почему мать всегда должна смотреть ей вслед. Растения цветут в корытцах за окнами и нахально лапают ослепительно чистые стёкла, чтобы уцепиться и заглянуть в комнату, — тогда почему же они потом глупо и упорно отворачивают головы в другую сторону, к вспыхнувшему солнцу? Слишком глубоко заглянули в окно? Почему мы не должны видеть то, что очевидно и может быть интересным для нас; что заставляет нас надолго отворачиваться в другую сторону? На другой стороне люди, которые должны служить нам образцом, красивые и прибранные. И мы тут как тут.

Солнце манит нас туда, наружу. Как, Вёртерзе где-то в другом месте? Не может быть! Мы не верим! Ну ничего, незнакомцы, мы поедем туда. Как благотворен солнечный душ. Как бы нам въехать в то, что знать нам, знамо дело, не во благо! Мы должны всё видеть и беспокоимся, когда другие темнят: они используют для этого очаровательно улыбчивые кошачьи морды или стилизованные собачьи портреты, наклеенные на стёкла автомобилей, и всё это лишь для одной цели: немного сдержать свет, против ослепления. Ранним утром перед чисто вымытым зеркалом ванной Габи кажется себе всегда такой ослепительной, и такой она и была, вспоминает мать. Встать на десять минут раньше, чтобы накраситься, это ей даст, может, целый час радости потом, всегда всё только потом (в этом смысл радости, что её нельзя употребить сразу, надо сперва заплатить в кассу парфюмерного магазина!), и всё же она всегда улыбается себе в зеркало, Габи, ученица на одном большом предприятии строительных материалов. Пока без успеха. Но ведь она только начала учёбу. Но солнце уже показалось ей; светлее, чем оно, не может быть ничего, даже тысяча делений атома, которые он устроил себе, чтобы посостязаться с ним, — ничто не может быть светлее этого солнца, разве что иногда челов. лик, который тебе всё равно в итоге не нравится по той или иной причине. Но пока ты слишком ослеплена, чтобы заметить это. Так мы оставляем лицо тому, кому оно принадлежит. Пусть оно ему не к лицу, оно даже социализму не подошло, который его сразу же отклонил и снова нацепил на себя старое. И ещё несколько лет подряд снова довольствовался привычным.

Как бы нам теперь помочь этой почве встать на ноги — она как раз съезжает к нам по склону пояса горы и внезапно приземляется на нос, только, пожалуйста, не на наш. Эта милая дружелюбная гора тоже лицо, которое уронили и которому никто не помог подняться. Гора сбросила свою маску. Теперь она выглядит иначе, чем ещё совсем недавно, когда она была цела. Может, дома вообще следовало бы эвакуировать? Осторожно, это может означать потерю родины и привести к критическим дням! Если бы я могла, я бы разработала систему раннего оповещения, но при этом мне понадобилась бы помощь, чтобы здешние жители могли привычно жить на широкую ногу, включая морозильники, в которые вошёл бы целиковый кусок оленя, коли уж он оказался настолько глуп, чтобы туда попасть, и застеклённые зимние сады, где можно спокойно прогуляться среди экзотики, если получим по рассылке соответствующий каталог, заказанный по телефону.

Гора остаётся непредсказуемой, она постоянно сбрасывает с себя осыпи, которые вдруг обременили её, и она вынуждена облегчиться. Взять один нынешний оползень — вот уж спасибо, не надо, лучше бы гора не была такой щедрой: сперва она дала уползти склону, а за ним последовала целая скала. Ох уж эта Австрия! Всю её проходят насквозь туристы во время отпусков, и вся она, за сотни и тысячи лет, под подошвами, пронизана шахтными проходками. Страна, так сказать, исхожена не только по своей верхней, но и по своей нижней стороне. Есть страна как позитив и как негатив, смотря по тому, где находишься, — сейчас мы, к сожалению, больше слышим о негативном. Почему я, если уж говорить обо мне, вижу всегда только негативное? Сама не знаю. Может, я слишком мало знаю страну, чтобы по достоинству оценить и её хорошие стороны. Можно оказаться заключённой внутри горы, нет, я вовсе не хотела бы узнать её изнутри, эту страну, уж мне хватит её наружности. Всем этим мы обязаны горнодобывающей промышленности — что мы такие пустые. Вы, может, думаете, что двери всегда откроются, если колотить по ним кулаком? Заблуждение. Вы сейчас сидите в подъёмной клети внизу, и пока наверху из горы выламываются куски и с рёвом и яростью на свет божий выпирает грязь, из вас внизу образуется крошево, и вам уже никогда не предстать пред очами. За ней нужен был глаз да глаз, за горой, её бы заслонить от людей, а вместо этого она сама стала для них довольно дырявым заслоном. Приходит ненастье, гром и рёв, как от тысяч скорых поездов, да, вы правы, лучше сказать: это как пятьсот поездов, отъезжающих разом. Нормальные смертные испытывают смертельный страх, иные потом действительно умирают, это правда, вы можете почитать об этом и в других местах, если не верите мне. Я думаю о большом кидке, который Бог совершил с этими мёртвыми, теми, что теперь годами будут мелькать в газетах, но он кинул их всё-таки не туда. Гора бы не помогла ни мне, ни кому другому. Ей тоже никто не помог, хотя она была отдана на наше попечение, — и что же мы из неё напекли? Мы вынули из неё всю сердцевину, выпотрошили, а из её внутренностей чего только не состряпали. Верите ли, измололи эту и некоторые другие горы прямо-таки в детскую присыпку. Большое перестало быть великим, оно теперь будто для маленьких сделано. У нас уже много — может, больше, чем надо, — сказано о воде, но мы могли бы и добавить, если бы это в вас уместилось. Природа романтична, как человек, оба хотят пережить что-нибудь красивое и могут это, но у человека больше радиус движения. За этой пропавшей, Габи, смотрели в оба, но вы же видите, насколько обманчиво обладание такой защитой; вы поймёте, как вы беззащитны, самое позднее, в грозу, потеряв обладание зонтом. Да-да, я уже кончаю, ещё немного.

Габи пропала, как часть, почти целый отрог, этой горы. Природа подражает людям или наоборот? Попробуйте как-нибудь встретить гору, в конце концов путеводители для туристов от вас этого решительно требуют! Горе от вас не уклониться, а вот человеку, в данном случае вам, — легко. Или удалите гору с поля, где она и так лишь зря скучала с краю, в шикарной, блестящей упаковке, и все на радостях набросятся на воспрянувшее духом руководство и на его команду, если команда пожелает спуститься в зрительский рудник. Тут начинают дуть в пищалки, и поднимается невообразимый шум. Любая девушка рада иметь друга-футболиста, заранее рада, мы должны выиграть, мы должны! А мы, фаны горы, машем руками и ногами, чтобы наши подопечные сняли нас, как спелые плоды, когда придёт время. Гора грядёт. Мы ничего не сможем сделать, разве что провести с ней разговор на эту тему.

Какие шикарные башмаки купила себе Габи ещё на прошлой неделе на свои заранее полученные деньрожденные деньги! Пусть бы в них её и хоронили, хоть подошвы и тяжеловаты по сравнению с остальным, что на ней. Гора тоже так считает с полным пониманием. Горе тоже стали тяжеловаты подошвы, но что же она сбрасывает? Она сбрасывает свой чердачок, который вовсе ни при чём. Очень самостоятельная девушка, Габи, благоразумная. Новых башмаков нет, они так и не вынырнули, наверное потому, что слишком тяжёлые. У неё есть друг, который теперь не знает, как быть. Хотя ей только шестнадцать, со скидкой, потому что это будет только через два месяца, у неё уже давно есть постоянный друг, — я считаю, он очень славный, разве что скучноватый и педантичный для своего возраста. Но он, по крайней мере, не из тех бесцеремонных невежд, в модных тёмных очках, с мерзкими причёсками и этими своими свитерами с капюшоном, которые вечно сваливаются, капюшоны. У него выстроен план жизни, и он его придерживается, тогда как другие имеют только цель жизни, понятия не имея, как её достичь; нет, я несправедлива, их цель — скоростная машина, красивый дом и несколько красивых женщин. Из прочих ценностей достаточно по одной штучке — лишь бы были! — кроме денег, их-то никогда не бывает достаточно. Так я клевещу на молодых людей, потому что сама больше к ним не принадлежу, и каждому это заметно. Но я опять обобщаю, люди безумно разные, и жизнь слишком грязное ремесло, если вообще, как я, не хочешь пачкать себе руки. Деньги нас интересуют живо, но работать — нет. Вы позволите мне поглядывать на тщательно отточенный план Нью-Йорк-сити, записывая всё это. Вот куда бы я поехала, и как можно быстрее! Этот парень думает про себя — что вполне естественно, — что ему есть что предложить и что он выглядит притягательно, — и то и другое в точности соответствует истине, вот только одёжка у него не тянет, и явился он не бог весть откуда, где хоть и не раки, но Дед Мороз точно зимует до самого Нового года в хороших руках, — но где родился, там и пригодился, и парень не последний на деревне, а занимает своё место в строке под именем «и др.»: не аутсайдер, но тот, на кого всё равно не поставишь, даже если квота и высока. Погодите, через пару лет всё изменится, он будет хорошо зарабатывать и сможет себе кое-что позволить. Он, наконец, получит хорошее образование, хотя пока что шампунь вместе с водой дружно стекает под его машину. А Габи тем временем должна его спрашивать, экзаменуя. Придётся за тридевять земель ехать, чуть ли не за пределы страны, чтобы отыскать края, где есть примерно такой же примерный молодой человек. И такого она упустила, Габи, хоть и не держала в руках; у неё руки свободны были, ей же ничего не приходилось делать у своего друга, только быть тут, а она в последнюю ночь так и не появилась у него, хотя он и в этот день, как и в любой другой, мог бы оказать на неё хорошее влияние. Он, я не нарадуюсь повторять это, спокойный, целеустремлённый парень и никогда не верил россказням про свою подругу, всё выдумки её подруг. Не может быть, чтобы там, за её губной помадой, внутри, в глубине, жил ненасытный аппетит, — но на что, ведь у неё всё было?! Ноги для того, чтобы зайти, и чем моложе, тем дальше, к чему эта недвусмысленная двусмысленность, если не сходишь с места? Словно пригвождённый здесь. Если бы мы дольше были порознь, то могло бы быть что-то другое, говорит школяр с собственной машиной. Но я всегда был рядом с ней, я с ней всегда по-хорошему. Комната в родительском доме Габи, я и это могу повторить: красиво, мягкие игрушки, фотографии из журналов без тепла и без сострадания к тому, что эта красивенькая девушка не смогла набрать достаточное количество баллов в любительском конкурсе моделей. Зря она послала им фото, Габи, совсем рядом — всё равно мимо яблочка. Но сейчас ей это пригодилось — красивое фото, сделанное фотографом, который умеет это делать. Мать и друг вырезали её, нет, не на коре вырезали, а прикололи её на столбы между своей деревней и соседней, и они пошли даже дальше. Здесь, ближе, ещё ближе, да, в доме, вы видите комнату этой непринуждённой резвушки. Её отец уже несколько лет как ушёл и теперь живёт с другой, через три деревни отсюда в сторону Марияцелль. Вот это женщина, скажу я вам, домашнее существо, мягкое, словно с другой планеты, где люди составлены иначе, чем мы, свободно и непринуждённо, потому что их нельзя ни к чему принудить; руки у второй жены отца похожи на плавники. Они срослись до предпоследней фаланги, пальцы, это выглядит странно, но часто встречается в этих краях, где даже долины сношаются друг с другом, потому что их мало и нечем поиграться, кроме своих собственных осыпей, собственных обломков, своих собственных тел. Горы играют с собой, и иногда они играют с людьми, если найдут их. Нет, не отворачивайтесь! Я ещё не всё описала, на сей раз осталось другое, отсюда не так далеко. Я, девочка на побегушках, которая, правда, не любит ускорять темп, давно обхаживала эту местность, ценою многих слов, и чем она мне отплатила? Мои персонажи явно хотят, чтобы я потерпела поражение, но терпят поражение всегда они, а я их только поражаю. Посмотрим, всколькером они явятся на сей раз, чтобы расправиться со мной! Что я вижу? Эта местность выдаёт только виды с себя самой, а я имею совсем другие виды. Но скоро и я их потеряю.

Напротив, вдали от меня, что-то лёгкое, как еда, и если вы настаиваете, я могу вам это сразу подать готовым к употреблению: то не лодка стоит на приколе, да лодка нам сейчас и ни к чему, нам лучше бы тележку для покупок. Утро улыбается — видно, оно ещё не читало газет. Мать звонит по телефону — сигарета нервно дрожит в уголке рта — другу дочери. Оба проявляют растущую тревогу: если бы Габи действительно ушла или уехала, какие были бы приметы? Хорошего настроения как не бывало, как только два этих человека почти разом схватились за трубку, к счастью не за одну и ту же, ведь они хотели поговорит друг с другом. Что это даёт? Говорить всё равно что ходить взад-вперёд по маленькому островку. Он быстро кончается, потому что замечаешь, что разговор никуда не ведёт. Так техника всё чаще вторгается в жизнь, хотя мы её учили не тому, чтобы она долго звонила, подавая сигнал к хорошему разговору, который мы ценим больше с тех пор, как он чего-то стоит, и техника вторгается в обращение к Элизе и в моцартовскую симфонию соль минор, да, я сама это слышала. И она выплёвывает нас снова, бледных от ужаса в предчувствии счёта за телефон. Ведь сказано: всё произошло из пыли, и всё возвратится в пыль. Только пыль не поднимется против такой несправедливости, что за разговоры мы должны отдельно платить. Бесплатным остаётся только воздух, который мы применяем для этого разговора, вдыхай хоть до посинения, до расширения сознания и до возникновения видений, каких в жизни не бывает. Пыли у нас хватает: под мебелью, под ковром, под ногами. Кто дал право технике распускать новости, которые потом оказываются слухами? Это всё наделала информационная техника, эту революцию, но ведь кто-то же должен был её сделать. Ничего, поди-ка, не будет. Этого телефона снова не будет, на котором Габи вечно висела, потому что у неё была невезуха; с кем произошла невезуха, теперь дело десятое, главное — она была ещё жива. Вернись домой, Габи, мы всё простим; всё наперёд прощено и не забыто — как бы мы могли забыть то, чего мы даже не знаем? Может, Габи заночевала у подруги, у кого бы, например? Она не так много рассказывала дома, может, не о чем было особенно рассказывать, ведь проблем никаких. Спросим-ка бывших школьных подруг, одна из них случайно, нет, не случайно, работала в той же фирме, тоже в конторе. Коммерческое образование — это даёт чувство собственного достоинства в обществе, где считается только собственность, тогда хотя бы знаешь, кто её имеет и почему, и так узнаёшь, и очень точно, почему сам её не имеешь. Так незнающие менее отягощены, чем уже состоятельные. Поэтому они с лёгкостью садятся на шею и высасывают из тебя все соки. Ну, спасибо, не так уж их было много, теперь бы мне ещё кого встретить на пути, этого я и раскусить не успела, его хватило только на зубок. Зубок был с дуплом, ведь недаром говорят: это общество больно. Понятия не имею, что у него. В основном не много. За что только проценты платят? И без них можно обойтись. Можно обойтись и без номинала или как это называется — то, что ты имел перед тем, как какие-то люди насчитали столько-то и столько-то сверху на то, чего ты всё равно не имел. Если бы ты имел, то потом стало бы гарантированно меньше, так что иногда меньше — это лучше. Нет, на сей раз нет. Пока не сойдёт гора сверху, чтобы насчитать двенадцать человек убитыми и ранеными — в наказание за то, что её опустошили. На почве горнодобывающей промышленности, которая не обогащает (однако многих кормит), а скорее делает противоположное: эта гора посредством горной добычи, которая, однако, не добыла эту гору (профессиональные рапорты врут!), итак, эта гора таким средством была растворена. Гора теперь закрыта. Нет, вашу скотину вы не можете взять с собой, она останется здесь, да, и свиньи тоже. Что-то же надо есть и горе. Она не хочет всегда оставаться в дураках и теперь сгребает свой урожай, причём в долину, куда ей вообще нельзя, хотя там стоит харчевня, доступная для всех. Лучше бегите скорее в надёжное место, гора тяжелее вас! Возьмите с собой только самое необходимое: вашу сберкнижку, чеки, документы, деньги и фотографии родных, чтобы знать, как они выглядели раньше, потому что нас к ним теперь неудержимо тянет — броситься к ним в одну кучу, со всем своим скарбом, и пусть переносят, чего им ещё никогда не приходилось делать. До тех пор, пока родные, после нашего долгого жизненного пути, который мы утрамбуем в три недели, не оказались преждевременно постаревшими и изменившимися почти до неузнаваемости. Лодка переполнена — нет, не эта. В этой никого. Растениям не надо принимать комплексные химические соединения, такие как витамины или аминокислоты, которые для людей обязательны. Но для людей химия должна быть подходящей, иначе они не смогут вырабатывать клеящие вещества для своих тел, чтобы обогащать их и клеить половых партнёров интерфероном… э-э… я хотела сказать феромонами. Люди по большей части хотят быть просто богатыми, большего они вовсе не хотят. Женщины же, напротив, хотят любви, для этого требуется свыше дюжины химических элементов, которые потом тоже не действуют, потому что принимали лишнего. Простому пирогу такое никогда не удастся. Вообще женщины предпочитают жить в монокультуре, то есть давать возделывать и засевать их маленькое поле одному-единственному, вот потому на них и растёт всегда одно и то же, а для избранника этого всегда мало. Или ему приелось, он чувствует себя ущемлённым, он хочет чего-то другого, от кого-нибудь другого. Вот вам, нате, другое — к счастью, у нас этого добра хватает. С другой стороны, есть и жена. Разве она не красавица? Да. Её не объять. Ей хватило бы и одного человека, но где найдёшь такого. Того-то и того-то она находит хорошим, но тот не хочет. Мы, женщины, ещё и выбираем, кого нам выбрать. Я выдам секрет: это должен быть непременно Он. О другом и речи быть не может. Не может быть, чтоб это было так трудно, вон в лотто нужно угадать сразу шесть. И ни одно число не должно быть упущено на еженедельном Страшном суде, розыгрыш по субботам во второй половине дня. У людей выбор гораздо больше, зато вам нужен всего один, верно? Ну, возьмите хоть этого, какая разница, в том или ином виде вы будете несчастливы, ваш вид всё равно не вымрет, поверьте мне. За это отвечают не в последнюю очередь филейные части с Балкан, говорит государственный канцлер, тот, что был раньше. Наверное, он прав. Это нездорово — иметь тысячи вариантов, из которых правильный лишь один. Поезд ушёл, по громкоговорителю нам этого никто не объявит, замотав рот шарфом, чтобы не узнали по голосу, который на самом деле принадлежит известной госпоже Крис Лонер, — его, многотысячно размноженный, можно услышать на всех вокзалах страны. Но кто нас послушает? Ещё раздумываете? Ну хорошо, я раздумываю: свежая почва содержит всё, все питательные вещества, в достаточном размере, и на ней стоит дом, это ещё на размер больше. Весьма желательно. Пока это всё не сползло к чертям. Это лишь вопрос времени или фирменного планирования семьи: то ли рядом откроют новый рудник, то ли отроют новую дыру — о нет, опять слишком поверхностно, нас и так упрекают, что мы опасны для местного населения, как будто мы их снизу за пятки кусаем. Уже раздаются голоса, маленький хор а капелла, что, мол, конечная морена, краевой оползень обрушился и обусловил катастрофу, которая подготавливалась миллионы лет, ещё до того как гору начали бурить. Да, братцы, у времени тоже есть свои вопросы, хоть все ответы оно уже знает. Ему ведь известно, каково это — бежать одновременно и вперёд, и вспять, поскольку время пригвождено к пространству, зато людям из-за этого приходится так много ездить. Ему известно, каково это, когда огромные количества воды и грязи по-моренски безобразно устремляются в рудники и запечатывают там людей, как мух в янтаре, только, к сожалению, не делают их тем самым долговечнее. Процесс другой. Янтарь сродни консервной банке. А лавина, ну, грязь она и есть грязь, она не предназначена для того, чтобы люди в ней хранились, разве что схорониться от врага, высунув только нос — не найдётся ли воздуха, который всегда так дивно окутывает человека.

Накануне был совсем другой день — неужто я запуталась в датах? Друг Габи мыл машину, а она при этом на него смотрела. Она не могла встать и уйти или сделать что-то ещё, ведь такое увидишь не каждый день, сегодня подвернулся такой случай, что вся машина намылена и после этого принимает душ. Такое бывает только с живым человеком. Я рядом с тобой, я совсем близок к тебе, думает друг Габи о Габи, которую он знает даже ближе, и тем не менее всё ещё любит её близость, и снова неутомимо макает губку, и ему не надоело. Только тот, кому знакома эта тоска, знает, что нам приходится выносить, когда мы видим более быструю машину. Зато наша должна сиять и сверкать, даже если мы не включили фары или поворотник. Глава Каринтии разъезжает на настоящем «порше», только это вам не здесь, не в Штирии, где надо обладать ещё и чувствами, чтобы кого-то потрясти. Люди не держат их при себе, свои чувства, а грузят ими других.

Гора всё делает точно так же. Если человек внутри пустой, это не сразу заметно, по горе это тоже замечаешь лишь тогда, когда на тебя полетят, как мухи, увесистые обломки или сам ты полетишь, ещё и ходить не научившись толком. Ноги у человека подкашиваются, вместе со всей надёжной почвой, поэтому лучше бы горе было оставаться там, где она есть. Ведь она там хорошо стоит. Никому не мешает — мне, во всяком случае, нет. Гора была молчаливее молчания, если не считать экскурсантов, порхавших по её склонам, но тут ей, видимо, захотелось общения, и она явилась к нам в пустынный дом, который она тут же прихватит с собой, как нового приятеля. Кто хочет, может уйти, я уже говорила, но не горе. Она ведь тоже может уйти, сама, или это мы её заставили? Об этом нам бы раньше догадаться, тогда бы мы оставили её в покое. Но куда же ушла сегодня Габи, которая, вообще-то, любит выходить, не всегда с постоянным другом, но всё же в основном с ним, а то он чувствует себя униженным. У него хоть и есть машина, и просторная, но приходится в ней сидеть одному. И где же пропадает эта Габи, если её никто не видел? По времени не сходится, если подсчитать. Не могла же она исчезнуть в другое измерение и снова вернуться к нам неузнанной, Габи, нет, она не могла. Она исчезла, поверьте мне хотя бы в этом пункте, хотя я однажды уже утверждала обратное. Дискотека манит, а снаружи, в темноте, нужно смотреть в оба, чтобы тебе не вставили в щель между ног, какой-нибудь пьяный, который уже не понимает, где верх, где низ, ему всё равно. Женщина хочет распоряжаться собой сама, поэтому она не даёт ему. А всё же известное место пьяный всегда находит, хоть и на границе бессознательного, он бьёт женщину по голове и выпускает оттуда тараканов, в чём и состоит его призвание. Как назло он. Ничего лучшего с ней не может случиться, считает он, непредвзято рассматривая себя и её. Он может убить её хоть сейчас, иначе она смогла бы его опознать, а кто, кроме неё, мог бы отказать ему в удовольствии. Всё ведь одно удовольствие, говорят по телевизору, а эта женщина любит свою фигуру и свою причёску большее, чем любого человека. Но для одного-единственного человека, которого она, по случайности, уже нашла, она, в конце концов, была создана и опробована. Разве я не права? Этот друг как раз то, что ей нужно. Впредь мать запретит Габи уходить, не сказав куда, она должна сказать это другу или ей самой, такое решение она принимает за нервным завтраком, во время которого прислушивается не только к своему желудку, но и к своему внутреннему материнскому голосу. Позднее она поедет на велосипеде на работу, шить бюстгальтеры на фабрике, которая находится не то у чёрта на куличках, не то уже во вражеской стране (вечные муки выбора в жизни женщин: работа или ребёнок, вражда или рабство, глазунья или болтунья. Поистине тяжело решить. И глазеть любишь, и болтаешь охотно, но это скорее по телевизионной части, куда люди вываливают своё бытие, а потом не хотят его прибрать за собой. Да им и некогда, потому что кто-то с рыданиями бросается им на шею и на глазах миллионов людей просит прощения за что-то или ни за что. Ах! Мы уже в кадре. Это не жизнь, в которой мы почувствовали бы руку, вырывающую нас из жизни, это телевидение, где всё только видишь, а это не больно) между двумя населёнными пунктами, а если выражаться точнее, между населённым пунктом и пустым местом. Там есть только автобусная остановка, а больше ничего, чем можно было бы затянуть сюда людей, которые, в свою очередь, должны затягивать других людей в корсеты и бюстгальтеры. Такие вещи всегда нужны, чтобы человечество не вымерло, ведь именно для этого женщинам даны тела — в основном угловатые, как соты, а пчёлы окончательно разлетелись. Как снова придать телу форму? Предпоследняя модель формы имеет бросовую цену и потому уже распродана. Нет, вашего размера чашечки нет. Может, покатаетесь по полу, пока вас не расплющит, тогда вам подойдёт размер В. Этот артикул тоже закончился, как я вижу. Зайдите через полчаса. Теперь женщинам приходится заботиться ещё и о поддержке, нет, о подъёме, чтобы части их тела были представлены как следует. Для этого мы предлагаем несколько размеров, а с некоторых пор и промежуточные размеры. Пока не появятся совсем уж новые размеры и раскроечные машины не переделают. Во всей Европе сейчас людей перемеряют заново, потому что их тела в последние годы изменились. Это вселяет в меня надежду, а то ведь столько поэтов преждевременно покончили с делами творчества, и я уже собиралась браться за эти дела в одиночку. А теперь мне придётся пересмотреть свои взгляды на них. Как глупо! Женщины, которые здесь работают, это не какой-нибудь отстой, наоборот, здесь есть желанная, хорошо оплачиваемая работа, насыщенная сверхурочными. Концерн что мать родная, которая смотрит за своими детьми. Почему дети такие красивые? Да они всегда такие были, только раньше они не знали, что можно так прихорошиться, они думали, что красота — это то, что получаешь от природы, а не делаешь сам. Это было бы хорошо, тогда бы мы могли просто уговорить природу вернуться и ещё немного над нами поработать. Но она этого не делает. Не удивительно, что её камни разгромили нас, если мы ставим перед ней такие неразрешимые задачи: делать людей, а потом ещё и делать их красивыми. Пусть идут в парфюмерный магазин, чего ломаться-то. В любой галантерее вы найдёте больше красоты, чем любая кинозвезда сможет употребить за всю свою жизнь. Природа силится оправиться, но это не всегда оправа для бриллиантового кольца как минимум в полкарата.

Габи не полагается на природу, для этого она повидала уже слишком много подлости, которую природа учинила в этих местах, не приложив усилий, зато нас приложив как следует. Она скопила целую коллекцию теней для век, эта Габи, туши для ресниц, помады для губ и прочего макияжа, сегодня только четырёхлетние не красят себе ногти — и то лишь по глупости и по незнанию, но некоторые уже делают это, потому что всегда есть такие, кто уже начал, и остальные за ними: идут в ногу с нами и нашим небрежным поведением. Всегда есть и другие, но про них не хочется знать. Зато мы идём, наконец, в детский сад, чтобы всегда оставаться юными, а позднее всё ещё так и выглядеть. Пока не придут неотложные обязанности, которым мы отдаём столько времени, что нам самим уже ничего не остаётся. Совсем не то что ласточки, которые старательно строят свои гнёзда у стен старого хлева. То есть на самом деле они не украли свои дома, бедные старательные птички. Сколько им пришлось вкалывать! Дети могут идти куда хотят, милая женщина, а вашему ребёнку уже почти все сладкие шестнадцать, для жандармерии случай как любой другой — собственно, пока вообще не случай, погодите дня два, уж мы-то знаем, юная беглянка, заметка в местной газете, интересной только для жителей этой деревни или соседних деревень. Уже в районном городе не каждый знает милое сердцу название вашего известного местечка, а вы ещё хотите полной ясности? О местонахождении вашей дочери? Для нашего брата от камер, софитов и мест в иллюстрированных журналах уворачиваются люди и не такого калибра, например принцесса Каролина с её новорождённой дочкой из больницы Вёклабрюк. Это отпрыски от источника забот или удовольствий, смотря по тому, что в настоящий момент заявлено: нет, я не заблуждаюсь, это всегда удовольствие, да, мы делаем это, и мы делаем это с самого начала правильно, вдвоём или внесколькером. Известно, откуда они все берутся, они дети деревни, сельской дискотеки, куда к полуночи стягиваются сыновья столяров и дочери, которых тоже когда-то сострогали, чтобы предъявить друг другу их сочные биосвиные филе (вскормлены с руки! И не на рашпере должны стоять и проваливаться, а лучше на новом бежевом натяжном ковре!), потому что они знают, чего хотят: городской жизни, но не так, чтоб специально за этим туда ехать. Больше вообще нет разницы, что касается удовольствий, хорошо там, где только мы есть, где есть только мы. Нам бы помогло, если бы мы могли быть сразу всюду. И вот уж оно ваше, удовольствие! И всё равно они чувствуют себя, не знаю почему, ущемлёнными и хотят как можно скорее отсюда слинять, и где бы они ни очутились, они ничего не получают для себя, дети деревни, ничего такого, чего уже не имел бы другой. И даже на ничто есть основательный спрос, и он будет неизбежно предъявлен, раз уж первые розовые титечки вспыхивают в стробоскопическом техносвете и тут же с шипением угасают в мокром рту. Чанг-чанг-чанг, грохочут басы. И тщательно набитые под завязку сыновья Альп натягивают свои топ-модельные брюки, которые проникли уже повсюду до последней горной долины, но не сами, для этого они слишком дряблые, кто-то в них всегда должен торчать, кого не знают, по бёдрам вниз, пряжку расстегнуть! Залезай! Где твоё жало, я имею в виду: твой шип? Покажи, что у тебя внизу! И они показывают члены и титьки, какими их сотворил Господь, по большей части не очень тщательно, опять их слишком много набралось в лавке, которые тоже хотят себе что-то получить, в выпускном отверстии гигантского мегашопа. Давай, Бог, пошевеливайся, ничего, что у этой четырнадцатилетней титьки уже висят, как полные пылесборники, зато всё остальное у неё тугое и плотное, ох, она блюёт мне прямо под ноги, и один туда падает, в блевотину, сейчас он, облегчившись, снова уедет на своей машине. Моё мнение таково, что лучше бы Бог поработал сверхурочно и сделал что-то получше. Что-то красивое, как гора, долина, лев, и «ягуар»-автомобиль, и озеро, и так далее, и к этому вот столько музыки, лучше побольше, чем поменьше, всегда, нет, озеро не это, не вешайте на себя чужие перья, озеро сделал кто-то другой, но что-то в этом роде вы, Бог, могли бы делать и гораздо чаще. Но озеро сделали люди, они мне больше не нравятся, говорит Бог, после стольких лет они отстали от времени и вышли из моды. Их размеры больше не соответствуют, и их внешность тоже. Я раздобуду новый журнал, чтобы сделать это лучше. Разница не так уж велика, я думаю, в этом пункте я на сей раз действительно права. Люди в городе и в селе сближаются стремительно, в некоторых странах деревни вообще больше нет, они читают одни и те же книжки, люди, и носят одно и то же, есть только пара фирм, которые всё производят, а скоро останется одна-единственная, которая примерит к себе множество имён, я имела в виду присвоит. Такова участь человека, и некоторые начинают носить её раньше других, зато она и раньше изнашивается или выходит из моды. Считается, в конечном счёте, только обилие красивого, добротного мяса, но не того, которое едят, бросают в ресторанах на разделочные столы, оценивают и отчитывают кого-нибудь, если оно не соответствует нашим представлениям. Даже корсетная фабрика более снисходительна к нам, женщинам, которым нужно что-то другое, а не мужчина. Тело на разных местах раздувается падкой до сенсаций прессой, которая не принимает во внимание чувства, а чувства — это же шампанское тела. После этого на всякий случай приходится ехать домой на такси, это лучше для всех, особенно для таксиста.

Вот идут женщина средних лет, которая родила когда-то Габи, подростка, полного радости, она в точности такая, как и все другие, юная девушка, которая лучше хочет быть с кем-то, всё равно с кем, чем одна, и молодой парень, который в настоящее время ещё ходит в техническую среднюю школу, они идут от столба к столбу (когда они станут трухлявыми, их повалят и посадят новые, и тогда новые мужчины, которым деревня ещё будет нужна, станут лазить по ним, как белочки, и среди них господин Яниш-мл., он уже тоже отец школьника, хоть и молод. Ещё одна, последняя струя молока, выдоенная из весёлого вечера в танцевальном ресторане, а после перерыв в передаче, потом конец передачи, и всё) и оба прикалывают там вместе бумажки, на которых личико Габи, чёрно-белая фотокопия оригинальной «звёздной» фотографии, так точно, для того и была облюбована, но, к сожалению, возвращена адресатом назад, и теперь каждый может любоваться ею, волей-неволей. Этих фотографий не миновать. Время к вечеру, солнце греет вовсю. Кнопки протыкают просмолённое дерево столбов, которые терпеливо сносят это с высоко поднятой головой. Наконец-то они стали важными, не только для света и для телефона (и то и другое при трагедиях неминуемо! При свете убедиться, что могло бы произойти что-то и пострашнее, и рассмотреть всё как следует, и, конечно, тут же разнести дальше. Мы же все тут как тут, когда по телевизору мужчина хотел бы помириться со своей подругой и оба плачут-плачут-плачут так громко, что для этого может не хватить тока). Мать и друг Габи с самого начала знали: здесь что-то не то. Она исчезла не просто так, Габи, не сказав нам, куда она хочет исчезнуть. Жизнь — преступная история, чего только не происходит с человеком, по большей части это мелочи, но именно на них нужен намётанный первый взгляд, со второго взгляда люди совершенно неинтересны. Ну, для меня-то нет, я живу с их различия, с ним, во всяком случае, больше всего работы. Я никого не могу объявить скучным, а если объявлю, то должна обстоятельно объяснить почему. И почему у обоих, у матери и будущего зятя, такое нехорошее чувство? С самого ранья. Они идут вдоль дороги, которой Габи обычно ехала на автобусе или на велосипеде, они даже останавливают шофёров и спрашивают. Они зайдут ещё так далеко, что пешком дотопают до районного города, где строительная фирма, обучающая Габи, разбрызгана под театром неба по зелёной патине, которая окружает все наши города, даже самые маленькие, да их-то в первую очередь! Только там парковка для служащих и для клиентов бесплатная, потому что земля уже ничего не стоит. Зачем тогда вообще ставить машины на парковку? Пыльная дорога, усеянная бумажками обочина для дохлых животных, я не хочу снова и снова записывать всё, что здесь происходит, но я должна. Время от времени здесь бросают какую-нибудь разбитую машину. Раненых тоже надо убирать, не бросать же их на дороге. Они оставляют здесь свою кровь, часть её, и своё скромное достояние — ну, там, полуоткрытая дамская сумочка, ключ, захватанный кошелёк, маленький талисман на брелоке, тряпичный мишка, он-то хотя бы цел. Да, когда машина едет, лучше смотреть в оба, всегда вперёд, но иногда и в зеркало заднего вида, пожалуйста, не забывайте, и следует верить своим глазам, если грузовик на скорости восемьдесят собирается тебя подрезать, сворачивая у тебя перед носом направо; это всерьёз, если он подъезжает сзади, большой, как десять буйволов, и поднимает тебя на рога ещё до того, как ты услышишь его хрип. Деревенские дороги здесь — кровавые, а ландшафт — это кровооборот. Поэтому и мы всегда бежим по кругу и не приходим никуда, потому что карту мы не поняли.

Цветы продолжают цвести и теперь. Никто не берёт их с собой на прогулку, не убив перед тем. Но любимые руки уже ждут и подставлены, не будет ли новой побрякушки в придачу. О проблемах я от неё ничего не слышал, говорит друг Габи жандармерии, которая лучше бы торила новые пути охраны дорожного движения, чем неумолимо преследовать людей на их старой, протоптанной тропе, до самого сокровенного. Надо вовремя их догнать, пока они не сбежали и не попали под машину так, что их уже не опознать. В некоторых районах теперь начали создавать общественные группы по безопасности движения, вооружённые техническими средствами — вплоть до гражданских автомобилей! Да-да, вы только послушайте, ведь с виду это как вы сами и ваше конфиденциальное судёнышко, в которое вы каждый день ровно в ни свет ни заря садитесь, чтобы оживить его искрой божией и парами бензина из инжектора, будьте осторожны: за всем этим может скрываться волчара ненасытный в «БМВ»! Совсем новые возможности открываются благодаря введению в 1991 году лазерных пистолетов для контроля скорости. Вот стоит такой и сверкает молниями, но не Бог. Этого не может быть, вы тут же заявляете протест! Какие ещё доказательства, вы и сами знаете, что превысили. Быстрому указательному пальцу вождя потребуется ненамного больше, чем этому пальцу для камеры-пистолета, чтобы произвести проникающее (и остающееся, поскольку есть фото на память) действие, а цель — всегда вы. И пистолета не надо, мы на глаз видим, что было восемьдесят. Нет-нет, так просто сегодня уже не пройдёт. Было девяносто пять. Прибор поднатужился. Мы хотим знать точно, и законность всех мер наказания, которые до сих пор были допустимы, сохраняется также с вступлением в силу закона об охранной полиции, так что возьмите себя в руки. Возмущённая глотка или возмущённая пасть быстро придушена или разорвана, без единого инструмента, кроме загадочного глаза, который угадывает место, специально выбранное Смертью для пикника вдвоём, пусть хоть на несколько секунд, но ей и этого хватит. Да, здесь можно жить, думает она, Смерть, это мясо ещё новое или почти как новое. Меня не ждали, ну так я явлюсь без предупреждения, и никто об этом не узнает. Я и снова могу прийти, если в первый раз меня не увидели. В следующий раз я, может, приду среди бела дня, мне бояться нечего. В первый раз меня не поймали, хотя сектор патрулировался двумя дежурными — для покрытия минимального присутствия. К счастью, Смерть, лично информированная, знает, где будет проезжать патруль, бразды пушистые взрывая: я никого не боюсь и всегда всё делаю правильно, говорит она, или она может и по-другому: то, что я делаю, всегда правильно, я сама себе последняя инстанция, поэтому никакого права на апелляцию нет, ни в каком суде. Я вижу, вами овладевает испуг. Вы спрашиваете себя, как так, чтоб нельзя было торговаться, ведь вы торгуетесь даже в магазине электротехники и на строительном рынке, даже с самим жандармом! — и действительно сбиваете цену и покупаете дешевле, чем думали, а думаете вы только о вашем новом садовом гриле и кинопроекторе, на котором его демонстрации никак не сказываются. Меня вы получите даже бесплатно, но зато те вещи, которые вы купили раньше, я сделаю совершенно бесценными, то есть обесценю их. Итак, лучше не покупайте ничего, купите свечку за два шиллинга пятьдесят, она будет того стоить, — кому-нибудь, но для вас! Ну, кто сослужит вам эту службу? Желаю вам побольше новых знакомств, пока вы ещё можете, авось кто-то из новых друзей сделает это для вас. Знакомьтесь на радость! На радостях люди, правда, ничего не слушают, хоть в ухо им кричи, а всё от удовольствия. Кстати, это отжившая манера речи, этот пассаж вообще надо вычеркнуть, я нахожу, но тогда всё слишком сократится. Крики страсти, этот рёв, с которым гениталии, наши подданные, вытягиваются, как резиновые лягушки, которых дополнительно поддули, они уже почти как их обладатели, ну да, мы ведь, как-никак, ещё хозяева своим телам, да? Итак, эти крики должны быть подогнаны к современному словоупотреблению, верно? Так вы можете, например, спокойно отказаться от штампов и пустых фраз, которыми заговаривает с вами жандарм. И когда после этого он втискивает вам между ног свой член, выдранный из окружающих его брюк, лопатой руки откидывая мешающее ему бедро в сторону, и прёт вас в кусты, лучше всего сразу, пока вы ещё не допёрли, в чём дело, долбанув вас по затылку, чтобы вы поневоле опустили голову и заткнули хайло, поскольку вы пока не очень хорошо знаете немецкий, наш государственный язык, жандарм же мысленно уже далеко отсюда, он с теми, кто твёрдо стоит на ногах, как здание, а не валяется, как вы, и после этого считайте, что вы с ним познакомились и можете запросто говорить ему «ты» и «Курт» — кстати, где он? И где мы? Может, знакомство ещё не состоялось и ждёт вас впереди. Тогда вам не повезло. Тогда вам лучше сразу пройти с ним в камеру, не выбирая, чего бы я на вашем месте не делала.

4

Дикая, неукротимая вода, ты падаешь с высоко поднятой головкой, хоть тебя уже и обуздали! Здесь, где ты сейчас бурлишь, тебя ещё ни разу не хлорировали для жильцов, которые становятся в городе под душ и ещё хотят тебя пить (хотя предпочитают что-нибудь покрепче). Со склонов Высоких Альп, где мы как раз находимся, ты срываешься вниз, чтобы уйти от нас и сделать что-нибудь более полезное, а может, предпринять что-то весёлое, сперва одно, потом другое, делу время, потехе час, прохладная и чистая, с доставкой на дом. Нижнеавстрийские-штирийские известняковые Альпы по мне так пусть пропадают без тебя, что им с тобой делать, или нет, это не совсем так, это было, хоть и не здесь, но совсем неподалёку: целое озеро вместе с соседними деревьями исчезло в известняковых горах! Раз — и нету, как корова языком слизала, будто ему было мало себя самого, озеру, будто оно захотело принадлежать кому-то другому, горе, большое озеро, да, оно совершило шаг вперёд, хоть и в обратную сторону, внутрь, прочь от глазеющих зевак. И зевающие вокруг деревья оно тоже прихватило с собой, чтобы не лишиться ничего привычного в своей подземной горной темнице. А зрителей бросило здесь. Ах, милая вода, тебя сгонят с крутых лесных дорог, со склонов и лугов, вначале ты восхитительна — прозрачная, сверкающая, — потом ты станешь грязью, станешь отстоем, а мы, как и ты, впадём в бездонные известняковые дыры, но только в маленькие. Карстовых полостей, способных заглотить целое озеро, здесь нет. Для этого вам нужно дальше на юг. Вода: ты грядёшь, да, и тоже с доставкой на дом, со всеми потрохами в местные дома, чтобы посмотреть, что ты потеряла, решив остаться дикой. Но тут они перечеркнули твои решения и расчёты (и ещё один минерал у вас, так? Да. Я его заказывала, но так и не получила), уловив тебя и послав по трубам, без всякого послания, кроме самой чистоты, ради которой тебя поймали и удерживают в неволе. Какое счастье было поначалу застигнуть тебя среди Альп, ведь ты всегда утекаешь. Но скоро ты стала простым фактом, который можно использовать, хотя всё ещё нельзя постичь; итак, ты была схвачена на лету, чтобы в тебя, хоть и очень разбавленную, как все истины, всё же можно было верить.

Здесь, у подножия снежных Альп — а скоро он взберётся на гору ещё выше, по спирали, — мужчина в ярком спортивном костюме; он бежит так, будто скользит невесомо, как тень на камнях, в стороне от постороннего взгляда. Если вы меня спросите: такого не так-то легко обогнать, и после семи километров он всё ещё лёгок на подъёме. Это опять же типично: обеспокоенный, который еле удерживает под кожей свою задушенную тайную тревогу, зато его одежда сидит на нём как влитая, как вторая кожа. Мне нравится его энергичная воля. Но разве он не один из тех, кто вечно хочет зла и вечно совершает благо? Дух отрицания, который вечно говорит «нет», за исключением тех случаев, когда он говорит «да». Прелестно. Его постоянное недовольство мне тоже нравится. Так я составляю его по частям и могу судить о результате. Каждому своё. Что удовлетворило бы его, опять же нравится мне меньше. Так я сужу, а судья я беспощадный. Он давно хочет получить хоть что-нибудь в подарок, хотя бы целый дом, и я его понимаю. Остаётся только надеяться, что женщина, предназначенная им в порабощение, кем бы она ни была, подыграет ему, когда до этого дойдёт дело. Он приобрёл важное для его будущего знакомство, и теперь он его не упустит. Это будет нечто: послушный подавляет покорного. Успеха им обоим не добиться. Этот мужчина пошёл бы наперекор даже воде, если бы смог её найти, но вода окончательно заперта внутри, она сама по себе — очень пространное место, и оно растекается, тогда как мужчина, наоборот, ищет свои пределы. Никто их ему не укажет. Момент, теперь я вижу пределы, они стальные, с виду как перила, и притом передвижные. Он не сам их выставил, жандарм, это сделали его коллеги в столице, перед парламентом, чтобы отгородить проход, отделив народных представителей от народа, подчёркивая этой чертой: ты не наш, но не беспокойся, мы всё равно тебя хорошо представляем. Жандармский начальник встречает опаздывающих на службу наёмных солдат горькими словами, что сверхурочные больше не будут оплачиваться, потому что у страны нет на это денег, и господин Яниш принимает это известие Иова с виду покорно. Туда и дорога. Это мне тоже нравится. Что он может это принять. Мужчина должен быть решительно обузданным, но свои желания не укротит никто. Ему нужна поддержка, ибо он не находит их, свои собственные границы, и не спеша плутует и блудит, нет, блуждает и плутает по своему бытию. Так, воду ему тоже больше не найти, мы свели её в могилу. Земля — пара губ, которые сомкнулись над ней. Мужчина в своём сдержанном гневе не переместился бы туда. Ведь там уже вода, для него не осталось места. Земля заглатывает даже дома — вспомните об исчезнувшей шахте Лассинг и о последствиях! Дом, почти целиком ушедший в землю, вы ещё сможете частично осмотреть эту достопримечательность (часть, которая торчит из могилы), если соседи вас пустят; ещё видны обычные для этих мест ящики для цветов вместе с их яркими обитателями, которые между тем печально повесили головы. Вы можете ещё увидеть верхушки мебели, дорогие гости, игрушки, безделушки, накопившиеся со временем, но никто не находит времени полить цветы. Для этого пришлось бы прыгнуть на десять метров в длину и уметь дышать в грязи. Соседи не желают никаких приезжих, прибывших полюбоваться катастрофой, но теперь у них самих такое место, на котором приезжие хотели бы оказаться, лишь бы только посмотреть. Сами они не нашли бы это место, им приходится смотреть по карте и расспрашивать соседей, потому что туда, где было что-то, теперь завернуло Ничто, чтобы ни свет ни заря навеки упиться. Но в более прочном доме я мог бы чувствовать себя спокойно, думает мужчина, несмотря на всё, что происходит с домами и что может произойти с человеком. На пропавших не нужно смотреть с жалостью, ведь их больше не видно. Жандарм как раз планирует дополнительный чулан в подвале, под лестницей. Если он отсюда что-то уберёт, а там что-то пристроит — неотёсанную, грубую подвальную каморку, например, — тогда ничего, даже если это будет пустое помещение, Ничто, которое тоже требует стен, без которых не было бы никакого Ничто, без которых не было бы и целого дома, который сам есть лишь полое пространство, состоящее из себя самого, похожее на поляну в лесу, которое возникает, лишь обретя границы, которые мы составим из дерева или камня и только после этого уютно расположимся внутри. Не так ли и этот мужчина в своём внушающем уважение одиночестве: свои границы давно потерял и хочет с кем-то познакомиться, кто их ему снова покажет? Но на сей раз они должны включать в себя большую, чем до сих пор, область, пожалуйста. Мы бы рады были увидеть однажды его лицо, лицо жандарма, а не просто найти по описанию в розыске. А если бы он сам протягивал границы, не забыл бы он чего-нибудь в себе самом? Что ему нужно, чтобы он больше не держал свой светильник под спудом, а мог запустить им в красивое меблированное пространство? Если пространство не двинется с места, светильник угодит ему точно промеж глаз и потом упадёт на персидский ковёр, как раз туда, где дырка, прожжённая сигаретой. Из-за этой дырки ковёр нам так дёшево и достался. Нам же, законопослушным, незачем заходить так далеко, чтобы обрести свои границы. Они ужасны, поэтому, к счастью, они охраняются вооружёнными. Достаточно, если мы пробежим три часа, пока у нас не вывалится язык. Но полуголому марафонцу для этого не хватит и пяти часов, потом мы с ним почитаем газету, которая не хочет, чтобы границы пересекали иностранцы, если у них не забронирован номер в отеле или приют подешевле в наших крестьянских домах, в яслях для скотины. Эти три четвертушки строки, ни буквой больше — больше мне нечего подарить, — я посвящаю бедному мужчине из Шри-Ланка, которого вчера как единственного выжившего выудили из Дуная у Хайнбурга, остальные беженцы перевернулись на своей надувной лодке, утонули и исчезли. Специально изобрели инфракрасную камеру, чтобы контролировать границы. Людей, которые ищут защиты, видно в видоискателе, даже если они окончательно пали на дно и передвигаются ползком на брюхе. На этих человеческих коврах хотя бы нет прожжённых дырок, поскольку в данном случае мы сожгли ковёр целиком ковровыми бомбардировками; мы сильны во вкрадчивых манерах, которые применяем к любому чужому, которого должны погладить, убить и изъять. Остальные получат по зубам, а потом о них искрошат зубы наши реки, чтобы у нас с ними не было лишней работы. И на ковре из человеческого мяса уже никто не поскользнётся, люди получают поддержку, все они охвачены заботой, как наши родники, собранные и сброшенные в зарешёченные сборники. А если они там поднимут волнение, то сверху им будет и крышка. Мы снова вспомнили всё, что забыли о человечности, когда смотрели на скотину, а она на нас. И мы будем знать ещё больше, если посмотрим на чужих через этот прибор ночного видения, а они не будут нас видеть, потому что у них, со своей стороны, нет таких камер. Да. Даже если они распластались на земле, чужие, мы их всё равно видим: ага, значит, они там, наши собственные, единственные границы, уж мы их обнаружим, коли их однажды проложили. Самое позднее, когда партнёр гуляет на стороне с чужими, мы ему определённо можем показать наши границы.

Жандарм, которого мы, собственно, хотели описать до того, как забились в кусты, завёл себе специальные часы для бега с пульсомером и нож за большие деньги — ах нет, это не так, это же подарки одной женщины! Чтобы он мог дегустировать одного из этих бедняг, когда стоит на часах и знает, как их готовят. Жандарм человек информированный, но информация очень скупая: раньше здесь, прямо подо мной, была вода. В этой геоинформационной системе он ориентировался, этот турист и спортсмен. Этот человек закона — разумеется, своего собственного закона. Земля, вода, лес были неотторжимы, они имели, как и он, в высшей степени сложный круг задач и не должны были путаться, что когда делать. Теперь мы, к сожалению, природу потеряли; а когда мы её искали, мы практически одновременно наводили порядок. Вода в земле, лес на земле, вода не поверх земли, а лес не внутри воды, иначе вода была бы над нами, то есть она была бы превыше нас. Такие решения в политической, экономической и хозяйственно-технической области, с чрезвычайно далеко идущими последствиями, мне придётся принимать долгое время, если я пожелаю что-то сказать о природе. Иначе это не скажешь, потому что природы ведь больше нет, с какой стати она вдруг должна вернуться? Только для того, чтобы я могла взглянуть на неё поближе? Природа часто красноречива с нами, но слова из неё не выжмешь. Придётся надавить на неё, чтобы всё вышло наружу. Природу сейчас нигде не увидишь. Пожалуйста, дайте мне ваши выкладки, и на их основании я смогу написать о природе что-то совершенно новое, если вы всерьёз ждёте этого от меня.

В детстве жандарм со своим отцом иногда ездил на велосипеде в долину, они крутили педали вдоль ручья, а вода успокаивающе бурлила, только что сбежав с вершины горы, и, набрав разбег от своего истока, с изрядной высоты скакала по камням, своё собственное произведение, поскольку вся вода выходит из самой себя, поэтому она принадлежит самой себе и никому другому, и если мы имеем её, то лишь украденную и злоупотреблённую, что? Или нет? И сын прогуливался с отцом, я лично ещё помню это. Отец был приветливый, иногда даже добрый и покровительственный, как хижина в Альпах, совсем не то что метеобудка, про которую никогда не знаешь, что там к чему, — то девушка сверху, то опять парень, и невозможно решить, какой из двух вариантов тебе больше по вкусу. Только представишь, как вышеупомянутое лицо сидит у кого-то на лице голой задницей, свесив ноги поверх ушей, как две вишенки, слева и справа, и невольно думаешь: всё же лучше мальчик. У того всего больше. Может, отец, и жандарм тоже, оставлял желать лучшего в расцветке своего существа. Коли уж мы у воды: отец видится сыну однообразным, как будто в нём ничто не может отразиться, что можно было бы узнать, как будто его внутреннее было обеднено под давлением подъёма по службе и длительного исполнения долга, этим бывший сын маленьких людей должен был хорошо себя показать. Хотя у его сына потом было всё необходимое, это делается так: однажды оставить дитя без присмотра, потом снова строжиться, что совершенно справедливо, поскольку дитя, которое приносит утешение, упало с лестницы, ведущей в подвал. Строго смотреть за ребёнком, как можно чаще околачивать и подковывать, чтобы ноги были тяжелее. Это для его же пользы, поскольку отклонения в ориентации отца можно было заметить довольно рано, а именно по индексу прав животных. Ориентация справедлива по отношению к животным, если заявлены следующие пункты: возможность передвижения, свойства почвы, социальный контакт, климат в месте содержания (проветриваемость! освещение! Бог!) и интенсивность ухода (натаска! палка! камень! удар!). Для этого даются пункты, и их больше двадцати пяти, если ребёнок должен сдавать экзамены и родители, которые, как следует из фамилии, старше, должны их выдержать. Во время прогулки отец рассеянно кивает — ну, значит, он не будет тебя бить, хотя бы в ближайшие десять минут. Он, может, побьёт мать, это он любит ещё больше, но тебя не тронет. На сей раз нет. В следующий раз да. Поживём — увидим. Отец между тем умер, от рака. Разве не вчера это было, когда он, отец, в качестве упражнения по чтению заставлял мальчика читать в городе вывески? Мальчик смотрел, что лежит на витрине, только потом говорил название магазина. Неправильно. Разве существуют только те вещи, которые на виду, а? Даже леса не такое уж безусловное благо, потому что они ведь должны нас защищать, но, отводя опасность, растирают в порошок людей, посёлки и устройства, которые не придерживаются государственных мер или распоряжений. Да они лично снизойдут до этого, леса, если однажды выйдут из себя. Кто бы мог в них такое заподозрить. Им не больно видеть, как больно от этого вам, чей дом ещё недавно стоял на этом месте! Разве он не любил сына, отец, которому сын чуть на голову не сел, после того как отец нарочно наступил ему на ногу? Мол, сын должен поднимать ноги при ходьбе! Нечего так шаркать ногами по гравию общественного сада. Куда можно позволить себе зайти только раз в месяц. Если вам так уж хочется, можете с таким же успехом разглядывать реденькие кусты в моём садике перед домом.

У отца были большие заслуги перед сыном, но он оставался словно размытым в мареве далёкой чужбины, отец, и так оно, должно быть, и было. Ребёнок должен с благодарностью взирать на фотографию отца после его пребывания здесь: мы переехали. Новый адрес: ряд 14, могила 9. После этого кому нужен ребёнок, если отец у Бога. Для сырного пирога или другой нежной выпечки было бы неслыханным событием суметь подняться по лестнице, для человека же это плёвое дело, пустяк. Я не хочу этим сказать ничего, кроме как, и почему я этого сразу не сказала: каждый ребёнок хочет восхищаться своим отцом, просто так, ни за что, но денежное вознаграждение никогда не получают ни за что. Об остальном должна была позаботиться мать, об этом не надо забывать ни мне, ни кому-либо другому. В случае, по поводу которого мы тут собрали консилиум (потому что случай сам по себе нездоровый, и я пытаюсь докопаться до корней), мать была тайной любительницей красного вина, как многие женщины в наших краях. Где вода не только совершает марш-броски, но и постоянно бросается в атаку, я это уже говорила, её не так просто догнать, для этого вино должно литься рекой. Самый дешёвый сорт. Так, этот двойной мы не только достанем хоть сейчас из кухонной скамьи, но ещё и усядемся на неё. Если нам понадобится ещё и мы сможем встать, мы тут же его получим, стоит только откинуть крышку скамьи. Мать же пока ещё в состоянии ограбить хотя бы свой домашний склад! Он оказывается просторным и достаточно содержательным, особенно когда в глазах двоится, чтобы всё вино в его бутылочно-зелёном одеянии ящеркой скользнуло к вам в руки, юркнуло в рот, всегда в один и тот же, и могло там исчезнуть. Что отличает отношения матери и сына? Близость, тепло и сердечность, понимание и другие позитивные аспекты отличали бы их, если бы можно было создать такие отношения. Тут я должна немного отступить, поскольку мне, тёмной, известны лишь отношения между матерью и дочерью, но и они далеко не обласканы солнцем. То есть румянца на моих щеках они не вызывают. В качестве приложения ко всему, но, к сожалению, слишком редкого над нами: небо неописуемой синевы, с чётко очерченными облаками, улетающими вдаль и отражёнными в раскрытых, по-стрекозиному сверкающих окнах. Кирная мать клюёт носом и тоже смутно прорисовывается на стёклах, хотя прошло уже несколько лет; стоп, вот проходит ещё одно! Этого быть не может! Мама, да ты обмочилась, и попа у тебя перепачкалась, пока ты соблюдала постельный режим, бормочет сын себе под нос. Размышлять об этом он не намерен. Ждать ему нечего. И он уезжает: вдруг жизнь выведет меня на человека, который того стоит, на человека, не менее бесценного, как приходящие из Ничто прекрасные женщины в рекламе l’Oréal. Есть ведь женщины и не такие, как мама. Они скорее как ползучие растения, которые покрывают стену дома, хорошо ещё, если собственного, и если их сердечно попросить и как следует удобрить, то они дадут урожай, а мне останется только стоять раскрыв рот, чтобы в него падали плоды, думает жандарм.

Отец тогда снимал с матери грязное бельё, он вываливал мать из трусов, как мусор из мешка, куриные косточки выпирают во все стороны — мешок можно использовать второй раз, мусор нет. Стоп, наоборот, долой мочу, кал и всё, что, как всегда, воняет между ног. Не могли бы они найти себе другое место для привала, обе, впустив нас в серединку между ними, там как раз поместится целый человек, а нам туда очень нужно? Так это было. А потом снова оплеухи для матери с её вечным обосранством. Цветение этой женщины, кстати госпожи полковницы, казалось, уже за вечность до её фактического конца состояло из умирания, и с над-лежанием, крайне неохотным, Бог/отец, к сожалению, покончил задолго до конца. Поживите-ка вы на навозной куче, ещё и совершая при этом телодвижения! Никто в деревне не догадывался о свинском пьянстве матери жандарма. Или все это знали, потому что сами это делали, а у кого не было времени на это, за тех это приходилось делать их близким. Я ничего не знаю, но всё-таки скажу. Я и сегодня будто воочию вижу, как она тащит крошечного правнука за собой в педальную лодку, да, точно, Патрик, теперь я снова вспомнила его имя: совсем один, беспомощный перед орущей, ругающейся прабабкой, которая не держится на ногах, как и лодка. Неизвестно, к чему бы это всё привело в другом, более глубоком Эрлауфзе, которое и не почувствовало бы такую мелочь, но проглотило бы её, даже представить себе невозможно, и я не стану этого делать. Разве такого не было: старая женщина, ребёнок — и как же они быстро исчезли! Да, эта вода, это оживлённое место неподалёку от Марияцеллермуттер, где можно научиться ходить под парусом и даже нырять, хотела однажды и себе что-то позволить и заглотила целого шкипера. Окружено это всё дикими Альпами и высокогорными родниками, зато можно и съесть чего-нибудь, это я представляю себе запросто, а озеро бы мне, может, возразило, если бы оно могло. После того как жертва спрятана, красивое озеро поглядывало бы с газетного фото по-прежнему, лукаво подмигивая нам и приманивая новых чужих, которые должны стать друзьями.

Она между тем то и дело брала себя в руки, по крайней мере пыталась это сделать, мать Курта Яниша, тут я должна снова признать, что надо предаться справедливости. Это как раз то, чего Бог никогда бы не сделал; в пустынной стране, в тёмном бору, на вершине горы и в оврагах долины ведь пьют они все поголовно, почему только мужчины? Нет, это делают и женщины, про которых даже и не подумаешь. М-да. Курт, сын, с тех пор, все эти годы, хочет свой рай построить для пущей надёжности на земле. Правда, вплавь можно спастись из затруднительного положения, если умеешь и если случайно окажешься как раз в воде, да, плавай, если надо, но на твёрдом жизненном пути далеко таким образом не продвинешься. И только то будет сделано хорошо, что ты сделаешь сам. Он всегда в принципе был противником алкоголя, жандарм. Но один раз погоды не сделает, и в какой-то момент этот принцип стал для него не совсем похеренным. И когда так случилось, что другая, из числа местных знакомых, пьющая коллега (так точно, она сидела в школе жизни рядом с матерью Курта Яниша, вы только посмотрите, вон там, в предпоследнем ряду! А другие ряды почти сплошь заняты их подругами) в последней стадии разложения печени сдала свой домик в обмен на пожизненное содержание, а именно: своему лично знакомому господину Эрнсту Янишу — я абсолютно не припомню, чтобы кто-нибудь хоть раз слышал от неё крики о помощи с тех пор, как её жених не вернулся с последней войны, а это, право, было уже давно. Итак, жандарм Курт Яниш, который подтолкнул это кривое дело в спину, после чего сын с его небольшой роднёй, в общей сложности три человека, перебрался к этой старой женщине в её футерованный конверт-домик, к женщине, которая, топая ночами по всему дому, как целое стадо животных, когда только сочтёт нужным, выступая на борьбу со злыми тварями всех видов, и по сей день выступает — так точно, она ещё жива, всё ещё жива! А вам уже приходилось испытывать сложности со всеми этими старухами? Не беспокойтесь! Если вы знаете хоть одну, вы знаете всех. Их мужья вкалывали, пока не остановилось сердце, а супруги пьянствовали, пока не остановился рассудок, потому что весь из них вытек. Про пожизненную содержанку больше ничего нельзя узнать — чтобы она не ушла в дом престарелых, а её собственный дом за это в последний момент не перешёл к чужим людям. Но твари, которых она ищет, всегда надёжно исчезают, если им как следует насолить, то есть только в том случае, если старуха рассыплет на раскалённую кухонную плиту муку, сахар, жир или ещё что-нибудь. Только рассыпанные воспоминания не надо будить, мы их всякий раз с удовольствием предаём огню, как только они восстанут и захотят что-то сварганить — древнюю страсть, например, которая давно уже неправда. Огонь всё устраняет быстро и чисто, даже то, чего вообще нет. Только наши родственники должны ещё какое-то время повременить, во всяком случае в нашей памяти, а уж потом они получат своих червей и личинок в бесконечной шахте под землёй, которые спокойно смогут обглодать их кости. Родственники в их гостеприимной земной коре, куда их вытряхнули, каким-то образом не настолько мертвы, как все почти бесследно сгоревшие, вы так не считаете? Я думаю, так захотел Христос, и тогда он основал наше государство, чтобы люди там ещё при жизни могли быть мёртвыми, чему он должен особенно радоваться, все они принадлежат ему, ныне и присно. Они хотят получить свою смерть ещё при жизни. Иисус верит, что всё это мероприятие только для него одного, эта прекрасная возможность! При этом лишь один воистину и вобезумие принадлежит ему, господин архиепископ по имени Кренн. Бог обещает вечную жизнь, а люди продолжают смиренно жить каждый день, как будто это будет длиться вечно. Поэтому они заводят сберкнижки. Здорово придумано. Скоро этим дивным книжкам придётся давать имена, анонимных больше не останется. Прекрасно придумано. И это тоже.

Мужчины в семье жандарма, два человека, чуть пониже я вижу ещё полпорции, Патрик, они всегда тут как тут и всегда в курсе. Все они хорошо знают старухины повадки ещё по своей прабабке, а вот жене сына, войдя в эту семью, пришлось сначала привыкать, что человеку вне леса, луга и телевидения могут являться животные, настоящие твари, каких даже и не бывает. Но по телевизору их не было и вчера, откуда же они берутся? О правнуке Патрике я хочу впредь помалкивать — одним меньше! — потому что он уже сейчас никого не слушает, у него в ухе штепсель, перед глазами телевизор на спутниковом канале, а дверь плотно закрыта. Скоро он будет слушать, знать и понимать другую музыку и гоняться за ней до тех пор, пока автомобиль, в котором ему разрешат ездить, не намотается на дерево в аллее. Сегодня он, к сожалению, пока мал для этого. Старуха, вдобавок ко всему, шастает по всему домику неглиже — и неглиже не настолько уж отпадное. Одеваться ей незачем. Потому что только дома ты действительно защищён, и можно разгуливать голяком, пока тебя не шуганут прочь, оттого что руки и ноги и всё остальное уже не настолько красиво, чтобы предъявлять общественности; только ради дома можно смириться с этим зрелищем. Так, несусветный гром, но молния сюда не влетит, чтобы остаться, будто тут ей ангар. Если, конечно, тут есть громоотвод, который, пожалуйста, не надо больше подсоединять в водопроводу, сама не знаю почему. Это запрещено.

Теперь, наконец, снова сегодня, я так хочу. Вы не слышите? — слышишь только тихое приближение воды, как матери, которая бьёт неожиданно, когда ещё не успел убрать руку из её портмоне или из собственной ширинки — игра, в которую лучшее всего играть одному; да, почти беззвучные подошвы воды, им незачем быть последней моделью с витрины, со смелыми линиями изгиба из кожи вон, они всегда, неутомимо сходят с места, лишь бы под гору, но она больше не показывается при дневном свете, вода. Она остаётся скрытой от наших глаз. Что ещё есть в нашем распоряжении — это крошечные родники, для странников и их фляжек, неуклюже забранные в металлические трубки, под которые подставляют полые предметы какой придётся наружности. Скудная струйка, втекающая в бутылки и фляжки или прямиком во рты. Если бы не наша светобоязнь, если бы мы были сильные, гордые — да, щас! — за которыми поневоле следуют, как этот зверь, лиса, за славой дикой глуши. Но от этого зверя нельзя требовать, чтобы он сам прибирал свою дикую глушь. Так или похоже могла бы думать невестка жандарма, оттирая плиту и наглухо закрепляя на старухе памперсы, чтобы она их не сорвала с себя тут же. Жутко воняет горелым, мочой и говном, неразлучными старыми сестрицами-братцами, которых мы уже знаем, ведь они моя любимая родня. В доказательство нашей неспособности делать маленькие и незначительные вещи её муж предъявил своей жене как своему партнёру, который уж будь добр всё это быстренько и без вони устроить, а для чего же тогда нам партнёр и парфюмерный магазин. Пусть партнёр подумает, что и сколько мы получим потом, а именно: целый домик, плюс земля, так и написано в договоре, заверенном в городе нотариусом, а в начале было слово, к счастью не моё, вы можете радоваться. А то бы тут такое началось! Теперь я, думаю, очень хорошо охарактеризовала любовь, как только могла, любовь, в которой женщины, как им кажется, всегда говорят своё веское слово. Да будет так. Все вздохи и жалобы, которые идут в нагрузку и которые я купила специально для этого, я подарю со всей торжественностью себе, ведь больше мне никто ничего не подарит. Нечто такое сложное, как любовь, пусть лучше ко мне не приходит, пусть она отправляется к молодым и красивым. У меня-то она была лет пятнадцать назад, и больше, пожалуйста, не надо, мне нечем угостить, в доме пусто. Мне хватит того, что я уже знаю об этом, и вам этого наверняка хватит, если вы протянете ручки, чтобы защититься от болванок (или болванов), которые пока никто не отшлифовал (или которые ничем не стали), которые жаждут проникнуть в вас, да ещё не с того конца — через искусство, игру на пианино, СD-плеер. В этом я и другая женщина всегда были так прилежны — и тут такое. Теперь мы обе уже старше, чем были в ту пору, когда мы были молоды. Кто бросит камень в того, кто хочет только дом, чтобы испытать себя и узнать, на что он вообще способен: на убийство, на оштукатуривание стен, на циклёвку полов, на окраску кухонных шкафов или на оклеивание стен обоями. Как если бы с фруктового дерева вместо слив падали кости, что теоретически и практически невозможно, так день за днём приходится тщетно напрягаться, чтобы наконец пожать плоды своих трудов. Но слишком близко подходить нельзя, а то они свалятся тебе на голову. Но подойти всё же надо, иначе не придёшь ни к чему. Считается только собственность, ведь мы так счастливы, что вовремя познакомились и что она, хоть и не совсем добровольно, обещала остаться у нас. Но мы обязаны её прилично кормить. Собственность, я знаю, я знаю: некоторым не по вкусу еда, и они снова хотят уйти, другим не подходит соседство. Мы пропадаем порой при одном только виде недвижимости, мы тогда просто в отпаде: какой это красивый дом, и тот, напротив, тоже, он был бы даже предпочтительнее, и сами мы уже не в счёт, мы считаем только её, СОБСТВЕННОСТЬ.

Но теперь снова быстро к противнику, к противоположной партии, которая хочет быть любимой ради самой себя. Это её хобби. Что она скажет нам, дама, которая умеет играть на пианино, да ещё и относится к своей игре всерьёз? Она скажет вот что: любимый, не мог бы ты прибить зеркало вон там, на стене, — если хочешь, среди мебели, которую ты себе ещё ненароком подыщешь. Только, пожалуйста, не уходи! Иначе мне придётся готовиться к одиночеству. Моей симпатии пришлось бы превратиться в неприязнь, а этого бы не хотелось. В этот дом вложены сбережения всей моей жизни, я сберегала их для того, чтобы когда-нибудь устроиться по-человечески, когда буду уже не так молода. И вот это сбылось. Я выпестовала дом лично, надрывая силы, в дрессировке поведения, потом в празднике подведения под крышу, и разве он не хорош? О чём я тебя прошу? Я прошу тебя: не уходи! Возьми дом, но сам — останься! Дай мне хотя бы адрес, куда этот дом доставить, если ты его возьмёшь! Ибо я пережила одни или несколько катастрофических отношений с одним или несколькими ужасными мужчинами, и теперь я хочу в последний раз побезумствовать, спасибо, и попросить тебя: не уходи! У меня больше ничего не осталось. Ты можешь взять и моих фарфоровых кукол, которых я годами любовно собирала, некоторые из них мне подарила моя старая преподавательница игры на пианино, мне надо ей как-нибудь позвонить, но неохота, у меня охота только на тебя, — значит, ты можешь продать эту коллекцию, поскольку она, как ты уже давно твердишь, только место занимает, которое ты мне потом отработаешь собой. Если только ты останешься здесь, со мной, — ты же не будешь тем мужчиной, который боится отношений? Нет, ты им не будешь, поскольку в журнале напечатано, что это выражается совсем по-другому, а ты ведь вообще не выражаешься никогда. Ты же не будешь тем мужчиной, который признаёт, что сделал ошибку, говоря о совместном будущем, когда его нет? Нет, ты не такой. Ты любую стену лбом прошибёшь, даже вот эту, несущую, она, кажется, только того и хочет, чтобы ты её снёс, чтобы пасть перед тобой, как и я, и если я это вынесу, я хотела бы выйти за тебя замуж, и тогда я буду так счастлива, что, опять же, могла бы умереть. Мы, одинокие, забиваемся в убежища, но потом так рады, когда нас оттуда, как беженцев, выпускают, пусть и в тюрьму. Тебе никогда не понять меня, но забыть ты меня тоже не сможешь, зато ты можешь делать что хочешь — хоть со мной, хоть со стеной, хоть сейчас, даже не спрашивая меня. Я буду сидеть, убитая воздействием на мою бедную стену, но не долго. Скоро я захочу уйти, как дитя к Отцу нашему небесному, куда детям можно без очереди, чтобы Он мог подарить им Своё Царствие Неб. А ты можешь пристроить из термостекла по фронту сада крытый зимний сад, из-за чего, правда, нельзя будет попасть в подвал, потому что для этого придётся замуровать вход на лестницу. Об этом тебе придётся подумать и ещё раз посмотреть на план, но зато ты можешь прорубить дверь сзади, через которую можно будет попасть прямо в дом. Но из подвала ты уже всё равно не попадёшь на первый этаж, поскольку ты уже заделал соответствующую дверь. Да где же этот план строения, я могу тебе наглядно доказать, что я права, только плана не нахожу, — кому он помешал, кому он мог понадобиться? — для чего нам в подвал и зачем нам планы, ведь мы их выполнили ещё до того, как они возникли. В конце концов, мы нашли друг друга и без плана. Просто на перекрёстке, естественно. Просто и естественно.

Прошу тебя, не уходи! Не уходи! Примерно так я думала уже тогда, когда ты ещё и не приходил. Если ты уйдёшь, я останусь с позором брошенной. И хоть бы кто-нибудь сказал мне почему. Скажи мне — почему? Я рассказываю моим немногим оставшимся подругам, меня несёт, а потом, после долгого потока — ой, немного капнуло на этот лист, это не с дерева упало, это скорее часть того, что было когда-то незыблемо, как дерево, — я затыкаюсь. Зато я раскрываюсь сама, чтобы нечто пережить, и потом снова замыкаюсь. Это всё — беспредельный край, но не моя страна, а царство грохота и грома, ревущей пены и пенного рёва и накрывающего тебя, словно атомный гриб, «нет»: восходящие тучи, под которыми замаскирован любящий, он может выступить против своего противника (тоже любящего, как и он!) и не уступить, посланный партнёру самим небом, — правда, с неполным адресом, да и партнёр не вполне тот. Адрес, правда, дополнен почтой Христа-младенца, но почему же тогда не доходит то, что я делаю и говорю? Короче, этот огромный край — это царство перестроенных одно- или многосемейных домов. Чтобы люди наконец стали счастливыми, им надо всем разом сняться со своих мест и поискать свой собственный путь, но потом они всё равно идут только домой, где они спокойно могут заняться любовью друг с другом или с другими, либо ждать, что позвонит тот, кому захочется делать это с ними. Неважно. Для этого им всегда нужен дом, дом не теряет своей ценности. Тело приходит в негодность. Многих раздражает, что они ещё не обрели того или иного собственного дома. Любовь и страсть перенесут всё, но они не переносят друг друга.

Область истока источников охватывает шестьсот квадратных километров, по мне так это уже беспредельно. Любящий, каковым этот не является, и любящая, как эта, должны понять, и лучше не откладывая, что, если хочешь быть счастливым, всегда есть пределы, даже если сейчас они кажутся далёкими, и что их нельзя переступать, если ты не сама вода. Иначе рано или поздно угодишь в болото, которое, правда, тоже создала вода, когда ей нечего было делать. Теперь там, на этих бездревесных пространствах, живут такие шустрые, приятные животные; приятно, что они такие маленькие и их по большей части не надо видеть, а только растения, пресноводные травы, камыш, зегген (а это что такое? Пожалуйста, напишите мне незамедлительно, если знаете!), ситник и рогоз для обгладывания, говорю же вам: это просто рай! Все эти растения коренятся в насыщенной влагой или хотя бы временами затопленной почве. Не слишком ли много я вам пообещала, когда гарантировала, что здесь что-то случится? Осмотритесь здесь не торопясь. Слезами вы на этом мокром месте всё равно не изойдёте, хотя я понимаю, что вам этого хочется. Но зато вы можете перед тем обратиться в прах, это пожалуйста, если угодно. Не нужно меня благодарить, я лишь избавила вас от промежуточных стадий, валяйте. Можно, если не страшно, раствориться в другом человеке. Что, и это вам нипочём? Растаять во рту, как пластинки плавленого сыра в удобной для надрыва упаковке? Если вам после этого удастся раскатиться как сыр в масле, многие из этих животных слетелись бы к вам, как мухи на мёд, стали бы резвиться вокруг да около вас, и тогда бы вы их наконец увидели, когда бы стали местом для зимовки! Что вы скажете насчёт голубых гусей (как, и гуси!..) и других водоплавающих перелётных птиц? Или вам больше хочется стать местом высиживания яиц? Цапли, погоныши, бакланы? Вам бы уже никогда не пришлось быть одним, это я могу шепнуть вам на ушко, но вы не услышите меня. Эти птицы так крикливы. Это была бы как репетиция, для разнообразия — быть очаровательной, как эта Клавдия Шифер (вы, кто впредь сюда войдёт, много-то вас не будет, но я всё равно должна вам сказать, что она единственная в мире женщина, которая в этот жаркий сезон не сгорает от ненависти к себе), всеми любимой, если бы я знала, как этого добиться. Но ещё больше я хотела бы знать, как добиться того, чтобы так выглядеть. Взгляните на снег, когда солнце его лобзает, — он хоть и исчезает, но тает от удовольствия! Я вам скажу так: он чувствует себя упоительно! Точно так же должны поступить и вы. Забудьте себя! Ещё недавно вам казалось, что вы довольны собой, а не какой-нибудь картинкой, которую должны являть люди после того, как спорт с ними покончил? Вы сидели, ездили на велосипеде, прыгали в мешке, сбегали, как новенькие, с ленты конвейера, и катапультировались из гребной машины, и при этом вы разогревались, уставали, расслаблялись, ага, вы забыли в сауне уменьшить жар и сцепить руки в замок. Вы замкнули другое. Что, в вашей фитнес-студии у стойки бара стоит этот тип и машет вам оттуда? Невероятно. Снаружи уже ждёт его «БМВ»? Непостижимо. Тогда вам, должно быть, меньше двадцати пяти, либо вы живёте на краю города, чтобы ему, если он из загорода, ближе было ехать к вам. И именно там, в этом фитнес-зале, который, собственно, не что иное, как выставочный зал людей, и появляется вдруг этот волнующий вас мужчина: длинные волосы, голый торс, спортивные трусы, изометрический напиток болтается на поясе или торчит в заднем кармане, — и вот вы нашли мужчину, которому вы будете внимать, ослепительный облик, и при этом по большому счёту невинный в своём обличии! А вот этого я не понимаю! Верится с трудом. Итак, я не знаю вес, который он берёт. Тот, к кому вы прислушиваетесь волей-неволей, хоть он и неразговорчив с вами. Его глаза в это время беспокойно обшаривают зал, ища чего получше. Он слушает рассеянно. Какая жалость! Ведь высокое понимание между двумя людьми, хорошая квота попаданий, ну просто всё в яблочко. Но потом: он соблазнил меня тем, что у меня совершенно извращённый образ мыслей, говорит мне теперь одна женщина. Но я её тоже не слушаю. О чём я говорила? Я говорю вам, всякий раз приходится заново разогревать себя для жизни, хотя от многих разогреваний, к сожалению, гибнут все витамины. Вот мы сидим, погрязши во всех наших причинах и следствиях, отчаянно обняв другого, как будто тот тоже лишь чуть тёпленький по отношению к нам; мне очень жаль, но вода и её жилища меня сейчас интересуют куда живее, чем ваше чувство, о котором вы вчера мне написали и которое, как я с прискорбием вижу, меньше, чем вы уверяли, поскольку вы всё ещё живы; во всяком случае, это чувство куда меньше, чем ваше жилище. Как же тогда, при всей осмотрительности, жить около вас? Ведь вы этого хотите. Чтоб за вами смотрели. По крайности. На меньшее вы не согласны. Что этот мужчина, вообще, себе позволяет со мной, спрашивает себя эта женщина и та тоже. Она боится остаться совсем одинокой, потому что все от неё отвернулись, да и вообще, ей страшно потерять с этим мужчиной страшно много сил, пока его заполучит. Курт Яниш. Будь он человеком, ему было бы жалко, что женщина с места в карьер отдаёт ради него годы своей жизни, потому что ей кажется: с его приходом небо растворится: вход есть, выхода нет. Но он хочет только её дом, но ведь это же пустяк по сравнению с её чувствами! Но он пока не знает этого. А когда узнает, будет поздно. До чего же хрупок человек, он велик только как среднестатистический житель, который получается, если пересчитать по норме выброса ежедневных промышленных стоков, к которым он в большинстве случаев не имеет никакого касательства, и по домашним стокам (посуда, ванна и т. д.), которые его очень даже касаются. Может, лучше заснуть и видеть сны? Я не знаю, но большое спасибо за то, что вы мне показали эту возможность. Чем я хуже других, что меня можно использовать только для писания? Но я всё же ловко выкрутилась, по сравнению с вами. Поскольку такое обилие чувств вообще не опишешь. Никто не бросит камень в мой огород, если и я этого не смогу. Нужно было обойтись одной водой, как делают некоторые другие коллеги, например господин Родник, если хочешь всё точно рассчитать. Огонь тоже годится, но он слишком прожорлив, слишком скор. Он не оставляет ничего. Вода оставляет больше, да ещё много приносит с собой, главным образом деревья, камни, грязь и т. д. Любовь, пожалуйста, возьмите на себя! Иначе и это придётся делать мне. Ну хорошо, я, значит, ступаю прямо туда, поскольку я и так никогда не вижу, куда ступаю, я, сладострастная владычица, языка по крайней мере, хоть он меня любит, куда ж мне теперь от него? Я и его-то не могу удержать при себе. То недержание, то рвота, то блевота. Здесь несколько имён, которые мне тоже хотелось бы изблевать из себя. Имена вы можете додумать сами, а может и ваше оказаться среди них.

И всё бы хорошо, но… Итак, безо всяких насосов вода в свободном падении добралась по бетонным каналам и штольням до города, где ей надо попасть в бункер, то бишь в накопитель. Мы это обещали, но сдерживать придётся ему, накопителю. Что нам сказать о том, кто убивает из любви — самого себя, или других, или вообще никого — или по другой причине, за которой я, раз уж должна говорить, бросаюсь, как рыбак с сачком, когда добыча срывается с крючка и ускользает. Не дайте увлечь себя счастью, пусть лучше вас уносит самолёт или хоть наша любимая вода, пожалуйста, вот и она, исполнив свой долг и справив свою естественную потребность, которую она сама и представляет собой. Вода, про которую я непрестанно твержу и которую я воспеваю, — этот клокочущий клёкот, который уже через несколько строчек дойдёт нам до сердца, а кому и до горла, — вода и тверда, как все наши чувства. Чувства твердят: если ты меня любишь, то сделаешь то-то и то-то. И никаких возражений.

Без особого сердцебиения и одышки хорошо тренированный жандарм — в настоящий момент не при исполнении, иначе он был бы не здесь — выбрасывает вперёд свои жилистые ноги, по очереди: сперва одну, потом другую, и нахальное тело всё время продвигается всё дальше и выше, но не ногами вперёд. Ноги хоть и спешат, но тело не отстаёт, потому что у него есть чувство такта. Каждый человек должен следовать за своим телом, которое есть его путеводная звезда во тьме. Он выступает на собственной сцене, жандарм, но он так быстр, что, едва выступив, уж снова исчезает и появляется где-то в другом месте, на шестьдесят, на семьдесят сантиметров дальше, не так уж и далеко, торопясь, почти непроизвольно, как будто его несёт на своих плечах эта подземная вода. Мы знаем, что она это может, да, именно эта вода здесь, в этой пересыльной тюрьме, которая подспудно грохочет, а раньше надземно шипела и заливалась ядом, если кто-то в неё бросал то, что не положено. И неутомимая природа тут же выносила этот сор из избы и возвращалась прибытием вне расписания, и, когда мы её видели, нам казалось, что она никуда и не уходила. Ведь мы видим её всегда лишь урывками. Сейчас воду видно только в домике, построенном между скал, где она, к сожалению, подневольно, но знергетично, ярится и хочет вырваться — нет, не наружу, а, как всегда, под горку, иначе бы нам потребовался насос. И это свойство падающей воды мы, люди, использовали, как мы используем всех и всё, что попадает нам под руку. Сейчас она, вода, поглощена исполнением долга, а скоро мы полюбуемся по телевизору тарелками и чашками, промытыми ею и особым средством, да святится имя его. Пока что ей, да, всё ещё воде, внушают её полезность, и она в неё даже поверила и отказывается, ради карьеры, от громкого бурления, клокотания и рёва. Эти три слова хороши, я думаю, мы попользуемся ими сколько сможем, и потом восстановим рециклингом, если удастся. Повторять их можно не слишком часто, а то нас обвинят в злоупотреблении. А когда мы объясняем, что заливаем горе и всё то тяжёлое, что нам пришлось пережить и от чего голова тоже становится такой тяжёлой, что приходится выливать на неё ведро воды или направлять в лицо садовый шланг, открыв вентиль на всю катушку, то нам никто не верит.

Курт Яниш для своего возраста — а он не так уж и стар, он в расцвете лет — очень хорошо сохранился. Для того он и тренируется, разминку он сегодня уже сделал, разминается он чаще всего дома, перед зеркалом в супружеской спальне, может, для того, чтобы контролировать, есть ли оно ещё — супружество, а не зеркало, которое прочно вделано в дверцу шкафа, оставшегося ещё от родителей. В каждом доме должно быть зеркало, и, если оно маловато для нашей фигуры, надо завести большее. Странно, такой видный мужчина, женат, не курит, а вот разминаться на людях не любит, хотя на него было бы приятно посмотреть, — нет, ни у кого против него нет предубеждения. А дома он смотрит на себя с удовольствием, иной раз насмотреться не может; откуда же эта робость перед незнакомыми, а ещё больше перед знакомыми? Бегает он всегда по безлюдным местам, которые знает как свои пять пальцев, ведь он здесь вырос. На него оборачиваются — невольно — и мужчины, и женщины, под ёлками, пихтами и лиственницами; часто это взгляды приезжих, которые проводят здесь отпуск и у которых всегда в моде недовольство погодой и людьми, с которыми и поговорить-то не о чем, но которые в лучшей форме, чем ты сам, поскольку у тебя всего лишь три недели времени в году, чтобы как следует побегать. Но за столом с хорошим куском мяса, двойным вином и несколькими рюмками рябиновки все эти рассуждения быстро испаряются и сменяются безрассудством. Пьянствовать можно и дома, подальше от посторонних глаз, особенно если ты противник алкоголя, а жандарм, как уже было сказано, плохо переносит чужие взгляды, которые он легко принимает за пренебрежительные. Они для него как оплеухи, которые, собственно, он сам должен раздавать, эти взгляды, которые заставляют его тело стыдливо есть себя поедом, да, я и сама замечала: стыд глаза ест, глотает запоем. Правду сказал поэт: стыд тебя переживёт — неважно, есть тебе до него дело или нет, я хочу сказать, есть ли тебе дело до того, что от тебя вообще что-то останется. Этот человек всегда хочет уйти, убраться восвояси, но он делает всё для того, чтобы быть тут как тут. Человек, который расставляет на местности знаки своих домов, как тотемные столбы. Они должны стоять вместо него и говорить, поскольку сам он говорить не любит, хотя женщины постоянно требуют от него, чтоб говорил, что любит. Они хотят через разговоры заинтересовать его своей интересной личностью, которая люрексом проходит через всю их жизнь. Вот что-то блеснуло — что это? Ах, вон что! Это пуловер, а не золотая пломба. Они хотят быть в каждой бочке затычкой, женщины, хотят весёлых словесных битв, а потом хотят, чтобы их заставили замолчать, если кто-то, например, возьмёт в рот их срамные губы, помусолит их, а потом ещё и прикусит, чего совсем не обязательно было делать, но им понравилось. Да, пожалуйста, ещё раз, пожалуйста, и на следующей неделе тоже, и через неделю, до тех пор, пока от нас больше ничего не останется, это и есть самое лучшее. Это любовь. А жандарм себе подыскивает крышу, под которой ему хотелось бы подниматься и снова спускаться, по лестнице. И машину, которая стоит на специальной площадке перед домом или в гараже. Большую часть сада жандарм забетонировал под свою машину, хотя жена и там бы развела цветы. Для таких излишеств теперь есть место только на крохотных кусочках. Остальное замощено навеки, хотя материковая земля внизу уже снова задышала, ожила. Под цветы жене жандарма остались только узкие полоски, но ого! — там распустились в тесноте такие растения, в люксовом исполнении, этого она добилась своим упорством, ведь садик — это её любимое дело. Растения, взращённые ею в питомнике, в три раза толще, чем их производит природа, только в садовом каталоге иногда выпадают такие, словно волосы их создательницы, явно крашеные; я бы никогда не подумала, что и гражданский человек, не будучи Господом Богом, может вывести такие растения, но я вижу — выводит, и природа это покорно сносит. Да, такие растения и я могла бы любить, но они встречаются только дважды: один раз в каталоге и ещё раз на этом участке садика перед домом, чтобы люди могли их видеть, да, но как? ах да! — через щели в заборе или через забор. Женщина — дело другое. А другая женщина — вдвойне. Эта женщина хочет, чтобы её произведением любовались, она не такая скрытная, как её муж, даже наоборот. Она рада, что может так ухаживать за садиком, что подруги удивляются, которых, правда, ей не разрешается иметь, у неё есть только соседки. Муж неодобрительно смотрит, когда она судачит с ними, он ни на что не смотрит одобрительно, что видят или имеют другие, потому что у них это есть, а у него нет. Он лучше сам посмотрит, правда ли, что эта женщина так держится за свои средства к существованию, или она при случае может их отпустить, если её уговорить. На бобах остаться он не хочет; он настолько подозрителен, что солнечным лучам не доверяет, которые нападают на сад его жены, как войско, разве что ничего не разрушают, а только приносят плодородие. Да, там оно всходит, солнышко, вон там, можете смотреть сколько угодно, это даром, только сперва наденьте тёмные очки. Ни одной соринки сорняков среди шпорника и водосбора — правда, оба растения не похожи на свои названия. Они похожи скорее на редкие орхидеи. И как она это делает, женщина? Она могла бы брать призы, но ей нельзя, разве что они расплатятся наличными. Этот садик — как чудесный шёлковый платок, искусно вытканный, яркой расцветки. Перед садом — массивные ворота, перед которыми замираешь, как баран. Многие хотели бы стать невидимками, чтобы сигануть через забор и спокойно почитать таблички, воткнутые в землю у каждого растения, — и где только госпожа Яниш их купила, в натуре. С натурой мужчины бы этот фокус не прошёл. Хотя он не робкого десятка. Как будто его тело и есть язык, который даётся ему с трудом, тогда как другие им владеют. Некоторые сами с собой иногда говорят на чужом языке и поэтому больше не понимают себя. Но им это не мешает, потому что они охотно узнают о себе что-то новое и сожалеют, что об этом никогда не напечатают в газетах. Они говорят себе: и как я только мог жениться на этой или на той женщине? Они очнулись между ног кого-то, с кем только что познакомились, эти бесстрашные люди. Они сегодня сила. Так точно, эти сметливые, приличные и прилежные стали сегодня силой, которой я не встала бы поперёк дороги, если бы я была вами (себе-то я доверяю больше!), даже если бы вы сидели в роскошном «ягуаре», о каком мечтает новый господин министр юстиции и от какого бы и я не отказалась, — проезжайте, проезжайте! Министра уже как ветром сдуло, и другой встал на его место. Страна называется Австрия. Познакомьтесь с ней как следует или канайте отсель! Жандарм, во всяком случае, всегда знает, где он, но не знает, кто он. Зато женщины хотят с ним познакомиться всё ближе и ближе. Для него это не имеет значения, с него хватило бы плана их строения — всё-таки рифма, хоть и никудышная. Тогда бы не осталось никакого отчуждения. Все были бы свои, и можно было бы всех обижать, не наживая себе при этом врагов. Жандарм думает мало или много, смотря по тому, как надо. Он говорит тоже мало, и если говорит, то рот у него словно стальными скобами зажат, так он держит его в узде. Он еле разжимает зубы, а если здоровается, то через губу. И как это могло до такой степени заинтересовать женщин? Они нечётко слышат, что он говорит, поэтому он мигом попадает у них в герои, поскольку герою никогда не нужно говорить — он сразу может бить? Может быть. Да они сами говорят за двоих, женщины, это они умеют, им и учиться не надо. Они это умеют, даже если никогда не поступали в высшую школу жизни, они не могли себе это позволить, потому что у них был один или несколько братьев, которые, опять же, сгорели бы в аду недовольства, если бы им тогда не дали возможности учиться. С этим они так и не покончили. С учёбой. Итак, пожалуйста, эта женщина справилась с этим своими силами. Как же мирно она десятилетиями управлялась со своими скромными делами! Играла на пианино, насколько я знаю. Она уже все вершины покорила, перед тем как приплясать сюда, специально прихватив с собой одну, чтобы вставить её в горную картинку-паззл, в точности на нужное место, ну да, тут у неё будет свежий воздух вдобавок к разбившимся у подножия гор альпинистам, которые все носили прочные гойзерны, которые, как говорит само их название, происходят из Бад-Гойзерна, как немногие избранные на этом свете. Это маленькое местечко, все мы не можем произойти оттуда. Это может только Йоргл X. Назад, к вершине. Поначалу эта женщина долго искала вершину — наверное, чем-то заложила, но вот и она: это вам не иголка в стоге сена. И теперь она её, едва найдя, сейчас же инвестирует в некоего человека. К сожалению, он тоже куда-то завалился, женщина и заметить не успела. Этот мужчина, да в известном смысле мир во всём мире, да во многих смыслах ещё музыка и чтение, её хобби, — все эти вещи были содержанием её жизни. Теперь им стал один этот мужчина. Терпение, я забежала вперёд. Не стану же я сейчас раскрывать перед вами всю мою армию, она стоит хоть и на глиняных ногах, но не в Китае. Какое там терпение, да все давно заснули. Для чего я начала втыкать ветки и цветы в то, что случайно попало в мою маскировочную сеть? Чтобы вы не увидели всё сразу, что вам предстоит увидеть в своё время, а вы меня завернули, не успела я глазом моргнуть. Управились в один налёт. Прежде чем я смогла рассказать про ученицу и Мюрццушлаг, вы давай смеяться над моими прежними выражениями, в которых я сегодня горько раскаиваюсь.

Я слышу музыку, которая как моя бесплодно прожитая жизнь, — её едва заслышишь издали, музыку жизни, а она глядь — и отзвучала. И я не лучше, чем она, увы. Поднимайтесь потихоньку и расходитесь по домам, там наверняка найдётся книга — лежит, вас дожидается, — которая сумеет это лучше меня.

Они липнут к нему, женщины к жандарму, как члены корпуса, который имеет свой кодекс чести: твёрдо стоять на своём! Но у него всегда есть из чего выбрать, у этого мужчины, прежде чем он затеет с женщиной возню под кипящими тучами, перед грозой, за танцплощадкой, на скалистом склоне, где последние фруктовые деревья чуть не погибли в осыпи и в испуге перед первыми холодами сбросили свои плоды раньше, чем они успели созреть. Женщины, которые поставили свои машины на этой обдуваемой всеми ветрами первой горной парковке (отсюда открывается панорамный вид, а выше есть ещё одна парковка, но там природа уже звенит и трепещет на ветру, как знамя) и пошли до ветру, присев в укрытии под горной сосной, чтобы справить нужду там, где никто не услышит, и при этом шумно дышат, потому что не привыкли к таким восхождениям, — короче, эти женщины созрели для любви, но пока не обрели счастье сбора урожая. И теперь они требуют его, этого урожая, поскольку он и есть они сами, эти краснощёкие полководицы, которые растеряли своё войско на упорном пути к вершинам. Они кивают всякому мимоидущему — немного робко, почти смущённо, и никто не замечает, что они имеют в виду одного-единственного, который прислал им на сегодня повестку. Они хотят следовать лишь за ним, чтобы он мог важничать, что не кажется мне ни нужным, ни целесообразным, потому что они, в конечном счёте, всё растеряют, не разжившись даже несчастным горшком для цветов. Несомненно, один им нравится особенно, но они не признаются в этом, женщины. По профессии он жандарм. Им бы не следовало вверять себя именно этому мужчине, да ещё и подписываться под этим, так что их в любой момент могут привлечь к суду по долгам, за которые они отвечают своим имуществом, где они поклянутся под присягой, что им являлся сам Иисус и напророчил им счастье с этим мужчиной. С Ним. Им нужно только отречься от всех остальных. Такие мужчины уже арестовывали на красном светофоре матерей малолетних детей, и дети оставались брошенными на произвол уличного сношения, под обстрел фар и автоматные очереди моторов. И они бросались в его объятия, хотя я их предупреждала, женщин, что пора кончать и отлепляться, пока клей не высох, а теперь от него осталась только одна стена, на которую они хотели повесить его портрет, да не успели, он слинял. Я думаю, их тяга к нему должна дать тягу, пока у них ещё есть время на это. К сожалению, женщинам всё ещё довольно, чтобы им подарили чувство, потом им никак не удаётся вспомнить, кому же они его показали. Оно всякий раз неожиданно исчезало, кто испытывал его последним? К сожалению, и я не знаю. Неважно, отношения продолжаются, напряжения в семье тоже нарастают, их назовут неустойчивыми, не знаю почему, ведь они держатся на мужчине, прочном, как скала. В чём не сомневаются — так это в любви, что питают — так это подозрение. Тому, кто её читает, даже перелистывать не надо, он уже знает её наизусть. Хватитесь — будет поздно, сколько раз уже я писала эту фразу, а она всё ещё не истрепалась. Она очень ноская, эта фраза. К сожалению, её всегда приходится говорить, когда уже поздно. На сей раз пока до этого не дошло, но у меня нехорошее предчувствие. Ну, ладно. Вот стоят мои часы, прямо передо мной. Писать всё равно что палить из пушки по воробьям. Тупые коровы, женщины. Все. Особенно образованные (я хотя бы не отношусь к ним), как уверял лично меня один брачный аферист, с которым я была когда-то знакома. Но они прямо-таки проматывают себя, потому что думают, что их поезд ушёл. Кто же будет обещать женитьбу, если он и без неё успевает к поезду, чтобы сбежать с чужой сберкнижкой на предъявителя, — вот видите, и это люди, которых поезд даже ещё подождал бы! Не наоборот. Вместо того чтобы женщины в расцвете их лет начали экономить и беречь себя. Любой мало-мальский литр вина знает, что с годами он становится только лучше, и знает себе примерную цену. А вы знаете, что с вас возьмёт дом престарелых? Вас и всё, чем вы владеете, в придачу, а остальное должны доплачивать ваши дети, которых очень возмутят такие расходы. Что, вы этого не знали? По отношению к этим женщинам, собственно, нельзя применить слово «проматывать». Они тратят себя скоропостижно, но вместе с тем хотят сохранить себя и даже ещё приумножить, поскольку на будущее им нужно приобрести кое-какие вещи, включая интимные, про которые они думают, что кому-то они нужны. Сначала стать заключёнными, а потом оказаться под присмотром людей в белых халатах. Вот что нам было нужно.

Жандарм всегда весь обращён в слух — к себе самому, никого и ничего другого у него нет. Ему никто не нужен. Всё идёт правильно. Но они упорно твердят, что с ними обошлись не по правилам, Вы только почувствуйте на минуточку или послушайте! Даже деньги не настолько эгоистичны, чтобы расходовать себя и при этом сохраняться. Вот они что-то закидывают — удочку, что ли? — а на крючке это разве не золотая рыбка, всё ещё живая и весёлая, как в одноимённом старом фильме? — неважно, что это, оно свистит в воздухе, разматываясь над ландшафтом, это женское Я, да, теперь я вижу, это правильное Я, которое стало привычным лишь последние несколько лет, с тех пор как для этого появилась специальная женщина-министр, которая сейчас, к сожалению, уже в отставке, да ещё газеты постоянно подбивают принимать только собственные решения. И вот ты однажды принимаешь его и решаешь в пользу того, кто у тебя на глазах и мешает там, и вызывает слёзы, и постепенно всё приводит к краху. Для этого ему не нужны никакие дебаты. Ему достаточно просто быть. Я борюсь за тебя, говорит женщина. Нет, спасибо, не надо, это лишнее, говорит мужчина. Это тот, кто спокойно заводит связи: дома, участки, сады, квартиры. В этом он пока не очень преуспел, но вскоре, может, выйдет в герои целой флотилии домов. На своём пароходе он будет адмирал. Следы крови на лестнице? Вытрем, вот и не осталось ничего. Следы спермы на чужих лобковых волосах, принадлежащих мёртвой? О боже! Об этом раньше нужно было думать. Было бы лучше слегка пережать этой оторве нервный центр (расположенный на изгибе сонной артерии), а теперь, поскольку мы оставили материал для определения ДНК, как тот волос в знаменитом убийстве карандашом, он может однозначно указать на определённую персону. Нет, ведь мы не знаем, как волос попал в дело. Поскольку в нашем случае до сношения дело не дошло, мы не должны в этом смысле тревожиться, на сей раз сносились только её рот и его рука, слегка и наспех. В наших краях пропало уже довольно много женщин: я только хотела сказать, никто не знает, куда они подевались, — другие пошли времена, вот и эти женщины пошли, пустились в путь, незнамо куда: автостоповки, горные туристки из чужих стран, одна вдова, которая жила одна, — я совсем не знаю, где теперь они все. Однажды нашли в лесу скелет, вокруг шеи которого был обмотан дамский чулок, многое от этого скелета растащили звери, для судебно-медицинской экспертизы мало чего осталось. Волосы на голове скелета, остатки волос, мёртвого цвета львицы, — как узнать, чьи это волосы? Энергия удерживает человека в вертикальном положении, а мы его в этом и в других случаях от энергии отключили. Что было совсем нетрудно. Но всё же перед этим, за три дня до этого, эта, к примеру, оторва, запрокинув голову назад, защемила член в своей половой щели так, будто не хотела его больше выпускать. К чему это привело? К концу, который всё же удалось вывести. Такая влюблённость, переходящая в западню, эта молодая женщина, мужчина даже не мог из-под неё выбраться на сиденье автомобиля. Он даже запаниковал. Сначала она его мягко направила в себя, а потом он подумал, что ему больше не выбраться. Она набросилась на него в этот вечер так, будто впилась клещом в новую возможность существования, а он на самом деле был нетронутый, а она уселась на ту штуку, которая у него, как всегда, стояла колом вверх. Не было никакого шанса на оборону. Эта женщина тогда метнулась на него, ни с того ни с сего вытащила его член и использовала его как путеводную нить внутрь себя. Но когда он оказался внутри — зияющая пустота. Откуда только берёт человек свою личность, если её не хватает даже на то, чтобы заполнить себя? Часто приходится другим заполнять его и платить за это высокую цену. А если не захотят платить, то поплатятся за это. От этого можно и умереть! Это основной закон порнографии, хоть его нигде не прочитаешь: туда и сюда, и через пару сантиметров опять конец. Дальше не выходит. То есть не входит. В другой обстановке проходило бы лучше. Ведь делает это со мной любая дверь, любой карандаш может сделать это с моим нагрудным карманом, почему же эти двое друг с другом не могут? У мужчины это происходило, может, не вполне по своей воле, он просто не обещал себе ничего из того, я думаю, но молодая плоть — это такая партия, которую не так легко не заметить, такая она громкая, для господина Хайдера, ещё и музыку им подавай. Но многие играют свою музыку против этого господина и тоже получают своё удовольствие. Потом мы взяли из багажника тряпку и вычистили юной женщине влагалище, но ведь эта тряпка наверняка оставила волокна, а мы просто выбросили её в кусты, но в нескольких километрах дальше, нет, к сожалению, мы обронили её там, где стояли, — ах, если бы мы могли вспомнить точно! Не поленись мы устранить эту тряпку, было бы лучше, тогда бы о преступнике не сложилось впечатления непроходимой глупости. Там уже валялось несколько бумажных носовых платков, затвердевших от того, чем они напитались при жизни. Но важнейшей уликой могут оказаться именно эти дурацкие волокна, налипшие на срамные волосы. Но что с них проку, если тряпку нельзя связать с определённым человеком? Прок был бы, если бы задержавшаяся на волосах сперма могла привести к задержанию определённого человека, на которого вывело бы исследование этой спермы. А по секретам, которые налипли тут же, можно схватить и женщину, которая была плотно схвачена пластиковой плёнкой, стоп, нет, женщина у нас и так уже есть, у нас нет только её убийцы. Итак, я думаю, тут же станет ясно, кем была эта женщина, ведь её фото приколото к каждому столбу. Да её здесь и так все знают. Итак, мужчина должен, желательно до закрытия лавочки и обнаружения девочки, вернуться на место наслаждения и обыскать кусты. Тряпку надо будет выбросить где-то подальше, и, как знать, вдруг там найдутся и более старые следы, на бумаге, которые укажут на него, на радость жандармам. Ничего весёлого тут нет. Придётся мужчине порыться в дерьме, чтобы эту тряпку найти и обезвредить. А не то коллеги отправят её в лабораторию. Мужчина устал. Все соки из него выжаты.

Нет, всё-таки нет, не могу в это поверить: опять член чуть не выглядывает у него из ширинки, как любопытный ребёнок, стоит ему только подумать об этом. О женщинах и о том, что он с ними делал и что будет делать ещё. Кажется, ему понравилось, он хочет знать, что стало с этой девушкой, которую он преднамеренно и зло употребил. Но он же знает это. Этот мужчина неисправим, нет для него эффективного планирования и стимулирования, если он хрен слушает, который ужесточается и хочет в ком-то закрепиться, но сам не имеет для этого никаких привязок. И рано или поздно женщины с него спадают, а он из них вываливается. Каждую ночь, засыпая рядом со своей женой, он одиноко и сиротливо теребит свой ствол, своё рождественское дерево, способное стоять хоть целый год, ещё и сверху что-нибудь висит, просто удивительно. Мужчине кажется, что это теребление усыпляет его, — должно быть, это так, ведь есть покой и неутомимому, когда на него наконец снизойдёт сон. Такой красивый отвлекающий узор мы нарисовали на стене. Я не могу от него оторваться. Можно собирать о людях всё больше и больше сведений, но полицейские, следователи видят во всём только то, что само идёт в руки, и только поверхностное. Всё остальное идет в отбросы. Полицейский психолог с его изломанным профилем преступника тоже должен вернуться в школу искусств и заказать себе новый. Результат поиска, труп, мы нашли, стоп, его у нас пока нет, но скоро будет, однако зерно фантазии, повлёкшее за собой убийство, мы, к сожалению, не можем найти, поскольку мы не знаем, где его вообще искать. Этот человек дикий, но он сам по себе, у других для этого есть комната со спортивными снарядами или приборами для хобби, и они довольствуются этим. Не удивительно, что психолог всегда может расписать эту комнату, да комнате это и необходимо. Поскольку человек с детства любит заниматься своими фекалиями, но он, понятно, не делает этого на людях, ведь он не собака, и мы не можем застать его за этим занятием вживую. И камеры на него нет, хотя эти камеры уже повсюду. Жаль, что мы лишены такого зрелища. Но скоро появится на телевидении и такая передача, где смогут высказываться убийцы. Детство под впечатлением смерти матери-алкоголички, но это смелая интерпретация, пьют-то все, но не все с такими последствиями, попробуй найди потом шкуру сына, пробитую синей печатью крадущейся смерти. Найдут только от ворот поворот, и холод, и скользкую гладь, и голод — но по чему, неизвестно, и найдут слипшуюся тряпку, но не то, что было положено. Большой пластиковый рулон сидит на женщине как влитой, как будто эту женщину влили в рулон. Кажется, под испачканной тряпкой была положена лишь лесная почва. Больше ничего. Послушай, случилось что-то ужасное! И вот уже воспоминания о мёртвой, связанные с её непрекращающимся плачем, с боязнью темноты, и тут же рядом снова умерла женщина, не от любви, не совсем своей смертью, но всё же. Она ничего не могла поделать, ведь она была лишь враждующей стороной в невидимой битве кусающего локти сознания против своего хозяина, который и сам огрызался от страха. Он бросался кусаться ещё до того, как пора. Чтобы потом с ним ничего не случилось. Соски и срамные губы многих женщин могли бы спеть об этом свои негармоничные песни, но они поют их не обязательно в хоровом коллективе, а в стороне от размеченной дороги, поэтому одна ничего не знает о других. Мне кажется, из-за этого мужчина, о котором я говорю, конкретнее и живее женщин, которых он встречает. Они думают, что знают, отчего они с ним, они ощутили горячее дыхание любви, почувствовали жаркие зубы желания, и эти следы укусов в форме полумесяца докажут им, если они забыли, боже мой, больно же, а я и не знала, что это так больно, когда я так любовно давала, нет, просила. Но с виду выглядит так, что эти женщины дают свои телесные дома в обмен на что-то более долговечное: заложенное кирпичами или забитое досками. Тоже неплохо, но куда им тягаться. Дело вкуса: кому нравится поп, кому попадья, а кому попова дочка. Итак, они должны передать свои домики в виде полуфабрикатов, чтобы их наконец смогли отремонтировать, чтобы перед ними болталось на верёвке бельё, но не их бельё, которое весело вьётся по ветру, как песня, которая давно может странствовать по свету не на верёвке, а самостоятельно, стоит только погромче вкрутить радио. Но лучше покрутиться самому, на перекладине. Раны надо дезинфицировать и приложить к ним пузырь со льдом. Остудить можно и прижав к груди отчаянную голову: она либо ревёт, действуя тебе на нервы, либо кусается. У кого ничего нет, должен заинтересоваться хотя бы их имуществом, если уж больше нечем, думают эти женщины, и они уже готовы раздарить всё, что у них есть, лишь бы скорее проснуться в чудесном свете любви, льющемся из человека, который проглотил — нет, не палку, а карманный фонарик. И он теперь их солнышко. Они были бы для мужчины, так сказать, наполнителем заварной трубочки, таким лёгким, таким прелестным, со всем их имуществом, которым они опутаны и которым они опутали мужчину, м-мц, пальчики оближешь! Так они про себя думают. Пока вообще не потеряют представление, что же в них есть, и тогда отправляются к адвокату, чтобы он им это объяснил и чтобы посмотреть, кто или что к ним вернётся через некоторое время — если вернётся — после того, как они через нотариуса перевели своё имущество другому, который оказался его недостоин. Ничего, зато имущество его достойно. И теперь она одна. Никого. Теперь адвокат её должен спасти, нет-нет, он бессилен, ведь подпись уже стоит, и он рассеянно подпиливает свои ногти. Да, кто завистлив к удовольствиям других, тот обречен на расстройство, дорогая госпожа пианистка! А вот и оно, расстройство.

Жандарм умеет обращаться с женщинами, владеет этим таинством. Эта персона, одна на пыльной дороге, потом в окне съёмной квартиры, сейчас она целиком предоставлена самой себе в её нетерпеливом беспокойстве, так, сейчас она довольно долго готовила еду, уже пора и телефону зазвонить. О, это ты. Рада слышать. Ты где? Всё это время она была в поиске самой себя, то есть в поиске того, кто бы её понял, поскольку лишь тогда она будет знать, кто она. Тонна путеводных книг с дорожными указателями у кровати, где мы все их громоздим, и вот она наконец нашла себя. Не удивительно, что поиск длился так долго, ведь она нашла себя как раз в другом, где и не рассчитывала найти. Заважничаешь тут. Обмен кольцами, то, сё, где сейчас твоё золотое кольцо, скажет будильник. Подъём! Пора! Жизнь уже на пороге и сейчас войдёт к вам в дверь. Ведь вызов жизни ты подписала у господина нотариуса, Герти, Хайди, Карин. Хорошо. Теперь женщины снова знают, что написать в их до мельчайших подробностей продуманном исковом заявлении, которое они всё равно скоро заберут назад. Это должно было сработать так-то и так-то, но не получилось. Уже несколько лет ходят слухи, в том числе и в районном городе, что жандарм иногда пускал в ход удар левой и правую тоже применял, но как это проверишь. Коллег не проверяют, даже если их терпеть не можешь. Если посмотреть на его долги, ему не позавидуешь. И зачем он покупает земельные участки, у него же есть один, от жены. Называется имя, я не знаю, как оно звучит и где могло состояться формальное мероприятие, на котором было названо это имя. Скала — это не препятствие, его легко преодолеть. Но беспрепятственность этих женщин непреодолима, — нет, я поверить не могу, они оставляют настежь даже садовую калитку, которая и так-то высотой по грудь, лишь бы поскорее приступить к любви. Они каждый день представляют собой новое спецпредложение со скидкой. К ним так и кидаются те, кто не хочет тратиться. То, что они принимали за начало, оказалось концом. Как будто любовь не смогла бы перелезть через забор, если бы действительно хотела войти. У женщин пропал аппетит. Сегодня они снова выпускали джинна из бутылки, и теперь хотят, чтобы их уложили на месте. Как солнце ласкает цветок, так же легко, а главное так же быстро. Лучше прямо сейчас. Мы должны опередить солнце. Ведь оно всегда уходит в тот момент, когда цветку лучше всего. Они хотят сами добывать себе пропитание, женщины, а это издревле мужская привилегия. Но зачем же действовать себе во вред, глупые, лучшее время которых, кажется, наступает только при смерти, когда у их постели будут конкурировать сразу несколько человек, не зная, кто первый. Да, солнце тоже кажется, это его цель, оно прилагает усилия, чтобы показаться. Чем больше сил они приложат к жизни, тем больше сил им будет потом недоставать, женщинам, в доме престарелых на Мальорке, где, естественно, приходится говорить на их языке — языке денег, если от них ещё что-то осталось. От денег. Их поиск — это как Тихо встань и Иди домой. Но они ещё ненадолго остаются, стереть пыль с мебели; безделушки, милые мелочи, излишества — всё валится у них из рук. Но им по-настоящему больше ничего и не нужно, кроме любви. Потому что у них больше ничего и нет. Я вас спрашиваю: вам что-нибудь нужно? Но на это вы мне уже ответили. Они ответили мне поисками самих себя. Должно быть, где-то однажды себя потеряли, только для того чтобы снова победно схватить себя и тут же швырнуть кому-нибудь в пасть. Вот вам, а соусом полейте по вкусу. Зачем мы вмешались в их цели? Женщины в целом, по прошествии тысяч лет, наконец-то повзрослели и сами выбирают на карте и по карте вин, и они выбирают на выборах, и кого же — самих себя, причём в ком-то другом, кого они даже не знают толком. Он как я, думают они, он не такой, как Вальтер или Герхард, которых я больше знать не хочу. Пошли они. Эта позиция, однако, никогда не приводит женщин к неторопливому движению. Да это и не нужно, они ведь знают, где хранится их сокровище. Теперь я отчётливо вижу, что вот-вот что-то случится. Я вижу это с испугом, в моей маленькой кузне, где сейчас выковывается моё произведение, правда без огня, я обхожусь без тепла, произведение пока ещё такое маленькое, что я не могу бросить его в огонь. Я уже намекала, к какому классу людей принадлежит этот мужчина, а впрочем, он вообще не принадлежит ни к какому классу, его надлежит отправить назад, в детский сад человечества, где его, как нас, наконец-то воспитают, ведь его учитель терялся перед ним: сидит ученик и молчит, хотя его спрашивают. Раз ему в торец, резко, как колют дрова, чтобы раскололся наконец, но нет, не колется, только встрепенулся в нём зверь, которого спугнули, но тут же снова улёгся. Мальчик всё ещё не учится, хотя мы посоветовали ему, как сделать это лучше, потому что нам его жаль, и ещё добавили: ну, Бог в помощь, а что из тебя получится, мы и знать не хотим. Но всё-таки пришлось узнать, хотим мы или не хотим: получился жандарм. Вот воспоминание, всплывшее из детства и снова канувшее на дно, это воспоминание нам ещё надо переварить.

Жандарм быстрым шагом идёт впереди женщины, волчьей рысью, через луг, где скоро поднимутся стога сена. Он может написать не только своё имя, он может добавить ещё кое-что сверху, чтобы нотариус всё переписал набело, тогда как моя черновая рукопись маячит передо мной на экране и хоть и светится, но высвечивает за раз лишь маленькую часть моего мозга. Жандарм же имеет хороший кругозор и помнит всё. Он всегда всё помнит. Имя этого человека более или менее что-то собой представляет. И как раз там, где оно сейчас стоит, на векселе, который он выставил и который на имя Хуго. Но мужчина знает, где он может что-то получить. Ещё не вечер. А если и вечер, то я наконец могу прекратить, это говорите вы. Разве вы его не видите, это тело, которое стоит у меня перед глазами, я сама чуть было не заинтересовалась им, мои глаза требуют непотребного, а мои руки хотят трогать непристойное и играть с ним, но потом, к сожалению, я всегда хочу выразить только несуразное, как это неприятно, пусть даже только мне. Спокойно, мою комнату ещё нужно прибрать, до этого я никого не могу допустить. Да, это тело, при котором мы сейчас остаёмся на бобах, стрела, вставленная в пустынную тетиву ландшафта, и тот, как нарочно, тот должен стать добычей этой женщины? Нет, я лично не верю в это. Я думала, она сама стала добычей. Однажды она наконец очнётся, и потом, на Рождество, но нет, ничего она не получит в подарок. Когда-то однажды наступит день платежа, когда выписки со счёта упадут ниже основания моря, только состоянием счёта можно обосновать, почему море такое бездонное. Сегодня не её день, думает женщина, но пробьёт и её час. Тогда он разведётся, женится на ней и получит от неё и всё остальное. Ока верит в это, она просто пропитана этим убеждением. Она хочет дать ему нежный ответ, шёпотом на ухо, на радость всей жизни, но его здесь нет. Но наконец он её послушает. И вот это случилось: её ответа ему недостаточно, ответ для него недостаточно конкретный, не дорос до него. Так он ей и говорит вслух. Будь же взрослой, наконец. Сейчас он снова будет бесноваться на улице, мужчина, потому что дверь окажется запертой, но не всерьёз. Женщине кажется, что он то и дело загоняет её в угол, хотя она годами исправно брала уроки игры на инструменте и, может быть из мести, сама их давала. Но на этом инструменте она не может играть. Чем больше её любовь к нему, тем меньше и незначительнее она себя чувствует. Часто, когда она видит себя в зеркале или в стекле витрины, у неё в голове не укладывается, что он — с нею и что она — это она. То ли я, то ли не я? Что я слышу, не притопывающий ли такт жизни в качестве сопровождения? Пожалуйста, не надо! Зачем мне его слышать, если я знаю только классическую музыку жизни, подобно женщине, о которой я говорю, которая тоже любит классику. К сожалению, для жандарма это пустой звук. Если бы он занимался самоанализом, он сказал бы: эта женщина очарована мной. Я излучаю внутреннюю силу, по которой она всегда тосковала. Как хорошо для меня, это же золотая жила. Нет, этого мужчину не сравнить ни с кем, кого я знаю. Может быть, он равен морю или горам, которые я тоже знаю, но лишь поверхностно, горы немного лучше, на них можно хотя бы строить, если они перед тем не выбросились вниз. Строительство здесь запрещено ландшафтной комиссией и ещё двумя сотнями других организаций. Можно только шастать по горе, если ты летний или зимний спортсмен или всепогодный. Горы принадлежат в равной степени всем людям. Мы покорим их только в небе. Жандарм принадлежит этой образованной, и очаровательной, и привлекательной, и активной женщине — только ей одной, как она надеется. Ей хочется наконец найти приют и внутренние покои. Это безумие.

По мне так пусть бы она столкнула его живьём в кипяток и бросилась следом и, сама распалившись, съела бы его со всеми потрохами, женщина — жандарма, или что там она хотела с ним сделать. Я уже достаточно долго удерживала её, ради её же блага, чтобы она не глотала его, отдав ему взамен всю посуду и весь дом. Он её переварит и исчезнет, бесследно. Я это наперёд вижу. Он обращён к ней, такой он делает вид, и это стоит ему больших усилий, ведь он больше склонен отворачиваться от человека. Только ночное недержание мочи, и то против его желания, сопровождало его довольно долго в детстве, как надоевшее домашнее животное, которое никак не отстаёт от тебя. Момент, а где же опять женщина, не ушла ли она сварить ещё один кофе? Ей больше нечего делать? Он тихо тащится за ней и изучает её, как школьник, как будто она текст, который надо выучить, чтобы достигнуть классной цели, а это как раз собственность, собственность, собственность. Его партия, к которой он приписан, тоже так говорит, она говорит своим приверженцам, что они отчётливо выделяются среди других и заслуживают всё или больше, чем они имеют и хотят иметь ещё. Только дамы и господа депутаты не должны получать за службу больше шестидесяти тысяч австрийских шиллингов, но и это уже не действует. Собственность должна стать красивым хобби, но нужно как следует натренироваться с финансовыми службами, чтобы удержать эту собственность при себе. Этого мужчину следует признать — и с моей стороны тоже — в качестве школьника, главный предмет: жить, а не давать жить другим. Пусть даже в качестве студента высшей школы жизни, ведь он знает, от чего всё зависит — от тихих ценностей. От собственности. Разве вы когда-нибудь слышали, чтобы дом говорил, если не считать шума вечеринки или звука телевизора из открытых окон? То, что нам представляется лёгким, этому мужчине даётся тяжело: быть человеком, так говорят поэты, которые ничего не понимают, но сами постоянно хотят объяснять. Так. Верховный комиссариат занавеса сейчас закрыт, чтобы не заметили, что здесь ведутся служебные переговоры. Итак, этот мужчина — соученик, но такой, который на самом деле ничему не хочет учиться, никогда, ни от кого. До его головы доходит, что тело куклы, купленной в секс-шопе, в известном смысле неаппетитно, ну, так на голову можно надеть при онанировании пластиковый пакет и завязать на шее, пока она не перестанет соображать, а когда снова подступит, пакет нужно резко, внезапно сорвать — только не забыть! — и вот он, оргазм, который когда-то мы имели, но которого нам давно не хватает, вот он снова, сильнее, чем когда бы то ни было прежде, сильнее, чем с женщиной, сильнее любой руки. А мы-то думали, его уже вообще больше не будет. Но полным-полна коробочка. Каждая рука к богатству тянется, это такой же естественный феномен, как и то, что в задний проход можно вставить всё что хочешь, как мелкие, так и на удивление крупные предметы. Но тогда это приходится делать другой рукой, потому что одной ведь надо завязывать пакет. Так левая рука всегда знает, что делает правая.

Раз в месяц он идёт в парикмахерскую, жандарм, стричься, но сегодня не такой день. Убеждение подталкивает его внезапно, и тогда он обходит стороной области ничегонеделания, ничего, зато он обходит служебные области, а там ему всегда перепадает. Женщины нарушают по неосторожности, по рассеянности или по неспособности к вождению, и вот жандарм берёт их в оборот и больше не упускает, если они ему подходят, и получает их адрес. Как быстро они идут на всё и на большее — он не успевает их распаковывать. Это была практичная упаковка, только дёрни за верёвочку, всё и откроется. Он разжигает в них огонь. Тела можно выбросить, а головы надо крепко держать, чтобы они не говорили беспрерывно, женщины. Они неистощимые золотоносные жилы. Они ему тут же предлагают деньги на поездки, подарки, потом самих себя, а потом и всё остальное. За это они хотят всё на нём строить. Он замышляет с ними то же самое. Только он хочет прибрать к рукам и то, что они уже построили. То, что нам представляется трудным, — укокошить кого-нибудь и изготовить воротник из цемента, чтобы надёжно утопить добычу, — для мужчины это естественно. Пожалуйста. Для того он и здесь, и он хочет поставить себя на место любого другого, которое, к сожалению, пока ещё занято другим телом: в одну или несколько комнат, в одном или нескольких домах. Проникнуть в другое тело тоже неплохо, тогда тебе больше достанется, ворон, который, хрипло крича, скачет по падали, выискивая глаза, чтобы начать с них, чтобы даже дохлятина не засекла его какими-нибудь чувствами. Хочет остаться незамеченным, мужчина. С мёртвой матерью не удалось, но ему это ещё удастся. Ему хочется проникнуть внутрь всюду, внедриться и уже не упускать, быть и оставаться самим собой, нанося раны, от которых другие, с маленькими, дрожащими частями тела, всегда умирают, после того как они месяцами, годами с тревогой смотрели, что же получится из этого ребёнка. Когда на жандарма так смотрят, ему хочется самому себя сожрать, чтобы не на что было так смотреть, чтоб после него остался только дом, ещё один дом и ещё один дом. Он бы тогда всё равно ушёл. И что он за человек? Он как ангел, с внутренним взором, — нет, не ангел, который озирается, не стоит ли кто у него за спиной с камнем. Его мускулы и жилы тоже не понимают, что они натянуты под его тонкой, но прочной нейлоновой кожей, способной обуздать любую форму тела, куда бы она ни рвалась. Но не надолго. Сейчас он снова вцепится в клок волос и рванёт вниз всё, что к ним прикреплено. Точно так он поступит и с этим костюмом, один очень похожий был в рекламе отпуска в Австрии, разумеется скрытой рекламе, иначе бы он никому не понравился, костюм, — нам тут покажут население в одежде страны и всё, чем они занимаются: спортом, давайте и вы тоже! Но всё население заперли в их одежду, чтобы они из неё не вырвались и не натворили безобразия, как это часто бывает с нашим населением, — ах, опоздали, оно уже оторвалось, теперь оторвётся и бесконечная горная панорама на заднем плане, которая должна изображать безграничность этой на самом деле очень ограниченной, жирной страны. От этой цели мы тем временем снова отказались. Люди больше не хотят к нам ехать. Вчера они нам по телевизору показали новые костюмы для международных лыжных гонок, и всех нас раздражал их вид; я видела только вспышки и блеск. Меня ослепило. В истории: сплошное преступление. В современности: сплошное удовольствие на высокой горе, куда ведут дорожки, чтобы мы могли посмотреть на других сверху вниз, дорожки, на которых мы, спортсмены и спортсменки, могли бы кататься и бегать. Мы — партия, которая принимает в свои ряды только нас. Мы — партия, в которой мы уже состоим, потому что: она и есть мы. Близнецы-братья.

Тем временем надвигается, злобствуя, непогода. Нам всем угрожает гроза, зато наша совесть наконец успокоилась, да и что бы она могла против этой угрозы, которую мы не заказывали, нам её навязали, и это нам только навредит в глазах посторонних, потому что уже третий день непогода, град, камнепад и оползни. Кто развлекает детей в пансионате «Альпийская роза», пока не распогодилось? Как чудесно, прямо настроение поднимается, когда, после того как горы поднялись против нас, снова переступишь порог хижины, где хозяйка даст чаю, похлёбки из хвоста и хлеба с салом, тогда как снаружи всё мировое общественное мнение бежит мимо и даже не завернёт к нам. Он бежит, задрав штаны, мир, с его органами печати, без свитера и даже без кроссовок, которые мы-то все себе купили, мы их выбрали по каталогу. Так нам больше нравится смотреть на мир — голый, босый и тупой, чтобы нам сподручнее было обвести его вокруг пальца. И мы снова что-то собой представляем, но что? Мы европейцы, свалившиеся прямо с неба, как первые лучи солнца, которое наконец-то проглянуло, — для этого мы сделали много и больше, чтобы порадовать других и сделать их друзьями! Но это нам пошло на пользу. Цивилизованные нас снова приняли! Вот спасибо-то!

Во всём прочем он скорее развязный мужчина, жандарм, но от молодых рекрутов требует тем большего почтения. Ему ведь всё безразлично, кроме этого дома, того и вон того. На этом мне следовало бы остановиться более подробно, но ни к чему, поскольку на его место может поставить себя любой и тут же подписать договор строительного сберегательного вклада. Но всё же я, право, не знаю, у таких людей не бывает гостей, там накрывают — наверное, из скаредности — всегда только для себя. Это значит, что людям, которые к ним прибьются, уже не помечтать, придётся жить в реальности. Кто в них влюбится, уже вскоре начнёт поглядывать на них с тревогой. Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни? Такие люди всегда принадлежат только себе, даже если они кому-то себя и подарят ненадолго или, скорее, дадут взаймы. С виду это так, будто они из кожи лезут, чтобы побаловать собой других. Время у нас есть, мне нужно всего полчаса, но не эти, чтобы объяснить вам всё подробнее. Вы зеваете, вы уже не раз соприкасались с этим. Я знаю. Даже кроссовки жандарма по отношению к каменистой почве, с которой они бегло, но твёрдо соприкасаются, трактуют это так, что им принадлежит всё, что они попирают. Мы пристально следим за нашей родной землёй, нам приятно держать её под контролем, а кроссовки — фирменные, хоть я и купила их по случаю, со скидкой. О, маленькое стадо серн, среди них даже два телёнка, как они красивы, метрах в десяти ниже горной тропинки. Они вообще ничего не потопчут. Как легко они отталкиваются от скал своими тонкими ножками, эти кажущиеся такими крупнотелыми животные, мы завистливо любуемся, отступаем с тропинки и растаптываем протектором несколько кустиков травы на краю, где они только что перед этим были живые и годились на корм животным. Высоко наверху парочка канюков, они подняли крик, чтобы вовремя успели разбежаться мелкие грызуны, которые всё ещё живут старым жиром и держатся из последних сил. Местность стала отчётливо пустынее с тех пор, как родники перестали выбиваться на поверхность всем на удивление. Это бросается нам в глаза. Оттого и туризм, а также и по другим причинам, заметно оскудел, многих беспокоит, куда же подевались все наши аттракционы. Куда подевалась заграница? Почему она больше не появляется здесь? Неужто наши собственные гости объявили нам бойкот? Что мы им такого сделали? Ведь мы делали то же, что всегда: шницели, яичные блинчики. Гора, которая в виде исключения состоит не из еды — ведь мы же не страна молочных рек с кисельными берегами (или мы именно она и есть? И больше ничего другого?), — уже давно закрыта для туристов, но её легко можно открыть. Как почтовый конверт: его легко может вскрыть любой, чтобы прочитать, какое послание шлёт нам ландшафт, и вон тот, напротив, тоже, у каждого своё послание, и оттого мы можем теперь спокойно отозвать своих послов. Мы ни в чём не виноваты. К тому же раздаётся громкая радиомузыка. И те, что остаются, а это уже старшие гражданки и граждане, предпочитают гулять по равнине, любуясь заснеженными Альпами, задрав голову, фотографируя и делая из себя справочное пособие, в какой из харчевен в долине подают самую свежую форель, прямо из ручья. Туда мы и отправимся потом и откроем заправочный штуцер. Только в себя. Так точно, но туда придётся в горку, ничего не поделаешь, лучше остановитесь. Снег на высокогорных вырубках в лесу, на этих просеках между деревьев, по которым пронеслись лавины, в этом году особенно обильный. Сейчас поздняя весна (весна и без того сюда всегда опаздывает), и ещё, соответственно, холодно. Шум харчевни давно стих. Здесь, по крайней мере в равнинных частях, раньше занимались сельским и лесным хозяйством, но теперь наступил вечный сезон запрета на воду. Далеко внизу — бассейн реки, но не для вашей резины. На плане это равномерная поверхность, ограниченная водными рубежами, а рубеж бывает болезненным. Между ними — вода, надеюсь, тоже надолго отрубленная от нас. Всегда приветствуются виды спорта, щадящие природу, а другие нет, никаких горных велосипедов — строжайше запрещено! Этот поэт их не хочет, и я тоже не хочу, но я не могу повторить за ним, что этих бедных велосипедистов, которые тоже хотят лишь своего удовольствия, поубивать бы. Но бегать или ходить — ведь можно же, да? Против этого поэт не возражает. Хотя: каждая ступня раздавливает около тысячи насекомых — настоящая драма, которая, к сожалению, уже близится к концу, а если ты маленький, как этот муравей, так конец уже позади. А для нас это хоть бы что — быть растоптанным. Здесь больше ничего не выращивают, здесь нет химических удобрений и растения имеют соответствующий вид, одичалый, разлохмаченный, убогий, вы не находите, что всё это случайные создания? У них нет породы. Раньше бы им не позволили случаться и плодиться здесь в таком количестве, занимая место, которое можно было бы использовать под земельные угодья. Для жандарма непереносима мысль, что можно оставить что-то неиспользованным, но даже он невольно расслабляется в этом страстном ландшафте, перед которым он научился казаться, если надо, романтичным и диким. Природа принадлежит нам всем. Жандарму всегда мало того, что ему принадлежит. Интересно посмотреть, не приходит ли он сюда и ночью. Иногда он намеренно продирается к каждому цветочному кусту, нет, сегодня он не хочет рвать и собирать цветы, даже эдельвейсы, природа не так уж и интересна, ведь она не зверь (скажем так: животное — природа, но природа — не животное, которое даёт молоко и яйца, необходимые нам, но даже мне она даёт, честно говоря, не много). Это называют экосистемой, только Курт Яниш не усматривает в этом никакой системы. Для него природа — зелёный хаос, похожий на такую же партию зелёных и похожий на хаос в его мозгу; и только тело его стоит того, чтобы улучшать его достижения, то щадя, то снова шлифуя, по очереди. У таких людей мы должны учиться служить отечеству, а не ждать от них лишних расшаркиваний. Когда они входят в наши двери, потому что мы чёрные или работали по-чёрному, нелегально, то с нас сперва снимут урожай, и лишь потом соседи нас порежут. Полицейский всегда прав.

Всегда есть смысл над чем-нибудь поработать, и шахта имела смысл — навеки по частям перекидать гору вниз, в секунды, если понадобится, и даже не где-нибудь за горами, а здесь, под горой, творится такое, что для неё, горы, наверное, а для нас уж точно плохо. Поскольку гора может внутри себя за короткое время стать почти жидкой, вот именно, в глубине, где и без того воды всегда хватало. Теперь это будет ещё и грязь, внутри, а потом, будьте осторожны, она прорвётся наружу. И хотя она прорвётся в соседнюю шахту, в которой уже не ведутся разработки, если она не завалена как следует, она особенно подвержена прорывам. Кто, собственно, когда-нибудь проверял на прочность эти передвижные материалы? Никто? Ну, тогда, естественно, нам понадобится жандарм, и мы позвоним ему, чтобы выяснить это, но не сегодня и не этому жандарму, который сегодня не на дежурстве. Но когда-то, когда-нибудь, и он тоже попытается выяснить, правда ли был применён слишком слабый бетон или нет. Ему для этого, как и нам, потребуются специалисты. Добровольно ему этого никто не скажет. Если бы шахта была законсервирована как следует, прорыв, может, и произошёл бы, но не такой катастрофический, когда люди полезли в могилу живьём, а оттуда их даже мёртвыми не достали. Так они и покоятся там. Десятеро. Нет, больше вы ничего не извлечёте, даже напротив, вы ещё и в долгу перед природой и должны платить. Итак: что интересует жандарма в женщинах, тоже находится скорее ниже опоясывающей линии, которую иные пугливые и глазами не смеют переступить. Жандарм, после того как перепроверил солнечную сторону кредита, всегда смотрит только туда, в местность, о которой он уже много раз собирал данные, чтобы ориентироваться в ней, оказавшись там снова. В хорошую погоду она красивее всего, эта местность, тогда хотя бы видно, не машут ли тебе в объектив скелеты. Многие из них, ещё вполне пригодные для использования в жизни, были втрамбованы в землю, как в маслобойку, и потом перемолоты магмой ли, земной ли корой, пока действительно не превратились в масло. Не спускайтесь в эту гибельную шахту, лучше идите в гору, как Курт Яниш, хоть это и трудно! Он испытывает экономическое давление. Он должен прийти к успеху. Он должен. И если не рассчитается с долгом, то будет арестован и объявлен банкротом. Вот у нас шахта, а вот ширинка господина Яниша, они стоят друг против друга, как два ресторана с террасами на берегу озера, конкурируя в борьбе за посетителей. Что ты мне принёс? Ты у меня получишь! С меньшим числом людей эта шахта должна добиться таких же достижений, как с большим. Она должна беспрерывно повышать выработку. Что теперь должен делать Курт Яниш? В нужное время быть в нужном месте, дать оценить свои аргументы по достоинству и оценить дома и квартиры одиноких женщин. Прокуратура Леобена только того и ждёт, что кто-то заблудится в её закоулках. Если гора не идёт к пророку, то явится её пророк собственности, Курт Яниш, к нам в тесный дом, и тогда он, наконец, будет наш, а больше места у нас нет. Либо нам придётся идти за ним. Ходят слухи, эти маленькие вольности неимущих, но ничего конкретного не слышно. А пока добро пожаловать в штольню «Барбара», где уже нечего спасать.

На горном ветру не приходит забвение. На бегу хорошо думается, до того момента, когда думать больше не о чем и просто бежишь, как машина, как политик, который хочет немного обтесать себя бéгом и потом дать увековечить себя в камне или хотя бы сфотографироваться. Наконец-то. Оказался выносливее прочих, потому что здоровее всех. Тем временем в голову залетело несколько нескромных мыслей, да, но к залёту они не имеют никакого отношения. Таким мыслям лучше не доверяться. Цвета спортивного костюма Яниша подсмотрены у профессиональных спортсменов, на которых смотрят миллионы: что там стоит на их костюмах и правильно ли стоит. Чтобы и собственную телегу жизни загрузить тем же самым (как будто она ещё недостаточно загружена!), только цвета местами не хотят гармонировать с природой. Они же были выбраны ради изматывающих дальних пробежек, эти цвета, чтобы спортсмена потом, если он замёрзнет, можно было найти и похоронить по-людски. Он должен хорошо выделяться на белизне снега благодаря своей одежде. Горным спасателям легче заметить его на отвесной стене, к которой он будет лепиться, как раздавленная муха, и если у него окажется при себе мобильник, а в этом мобильнике ещё немножко тока, то с вами уже ничего не случится, пока к вам домой не придут счета — от горноспасателей за легкомыслие и самоуправство и от телефонной компании за разговоры. Вот тогда вы во всём раскаетесь. Но уже ничего не поделаешь. Человек в своём восхождении то и дело попадает в опасность, и его оттуда приходится извлекать, чтобы все знали: он снова здесь. И у него всё в порядке. В спорте ведь люди сами по себе должны быть на такой высоте, что высота гор им уже ничего не прибавит. А можно это восхождение спокойно просимулировать в личной фитнес-студии. Эти ступни, созданные для ходьбы, бега и езды на машине, бегут теперь по тренажёрной дорожке, обслуживать которую должен человек — вместо того чтобы она его обслуживала, избавляя от тяжёлой работы. А номер третий, любимая машина — она уже сама по себе сильна как пятьдесят тренажёров, но, к сожалению, должна оставаться снаружи. В неё можно лишь сесть, когда надо. Жандарм ищет, я думаю, одиночества не только для того, чтобы спокойно тренироваться там, а главным образом чтобы встретить кого-нибудь, кто бы польстил ему. Гляди-ка, вот влюблённая женщина, очень красивая, и она уже у него на крючке, как я вижу. Она бредёт за этим человеком, как в бреду, лишь бы гордо водрузиться на его член. Эта женщина снова хочет, чтобы некоторые места её тела были извлечены из одежды и выставлены на холодный горный воздух. Это именно те места, которые пиршественный стол её тела выставляет этому единственному мужчине на пробу. Для чего? Чтобы этот мужчина снова мог выдержать пробу в глазах этой женщины и перед её чувствами. Вот для чего. Ей это наперёд известно. Но и известные места недолго будут оставаться выставленными. Позднее принтер в банке подтвердит печатью, что они больше ничего не стоят. Потому что деньги теперь у жандарма. Все участки тела снова при деле. Зато мы теперь без работы. Жандарм выдал женщине по телефону тайну, он сейчас едет мимо крестьянского двора, ну, ты знаешь, где шлагбаум и где, к сожалению, надо платить за въезд, а потом вверх до последней парковки перед восхождением. Да, и жандарм тоже, хоть у него и есть при себе удостоверение, должен платить за вход, если он не при исполнении, а потом ты поднимешься вверх по красной маркировке, Герти, ну, ты помнишь, как всегда, до скамьи на смотровой площадке, где мы и раньше сиживали. Оттуда ты просто пойдёшь прямо, тропинки дальше нет. Это будет только наша с тобой тропинка, договорились? — туда если кто и может пройти, так разве что егерь, которому всё можно, потом пойдёшь направо, до того места, откуда становится виден крест на вершине Виндберга, ну, ты знаешь, если вообще что-то будет видно, потому что туман опускается рано, но в любом случае там, ты помнишь, я надеюсь, что к моему появлению ты уже снимешь трусы — или вообще их не надевай — и расстегнёшь лифчик. Зачем. Для чего. Мы ни о чём не спрашиваем. Собственно, и жандарм, хоть он и сдал горноспасательный экзамен, не может отступать от маркированных дорожек без разрешения, за исключением крайних случаев, и он не должен подстрекать к этому никого, тем более, кто не имеет опыта и может оступиться и в жизни, и в смерти, но кто будет с ним спорить. Он здесь родился и ориентируется здесь, как в собственных штанах, которые, как уже было упомянуто, сидят на нём в облипочку, не оставляя места для заблуждений. Легче проникнуть в горы, чем в его штаны. Но горы коварны, их нельзя недооценивать! Даже если их знаешь, они делают что хотят, когда хотят. Жандарм не верит в поверье, будто убитые возвращаются и блуждают как потерянные, потому что смерть якобы не любит, когда забегают вперёд её планов. И будто мёртвые блуждают до тех пор, пока их наконец не забудут. Их призраки тем временем терпеливо ждут дома, за гранью земного, пока до них не дойдёт весть, что близится момент полного забвения. Молодые люди (см. Габи), естественно, забываются скорее — совсем немного тех, кто их знал, и у них другие интересы, да они и не успели как следует познакомиться с Габи. Не знают, какая она была. С другой стороны, это, конечно, неслыханно: такая молодая — и уже, быть может, умерла! Её качества даже не успели как следует проявиться, как сырая штукатурка, на которой кто-то мимоходом оставил след своей руки. Священник, если немыслимое окажется правдой, отпоёт эту полную фантазий молодую жизнь, которая теперь в гробовом заточении, — умом не объять, как такое могло произойти, но её подружки со временем уедут или будут заняты своими семьями. Убить в цвету — это точно недопустимо, но в состоянии бутона, может, не так уж страшно, кроме как для родных и близких, ведь никогда не знаешь, во что этот бутон распустится. Ах, Габи, я в отчаянии. В такую погоду, когда столько аварий, когда ночами на дорогах столько лихачей… Сколько раз ты уже могла бы погибнуть, ты ещё долго продержалась. Но теперь, боюсь, час пробил. Может, существует некая опасность и для убийцы? Никто не знает. Боль стискивает мне грудь, но не надолго, ведь груди надо дышать, и люди поскорее высвобождаются, как только находят того, с кем могут состыковаться, снова и снова, пока, наконец, не установится длительное соединение.

Из одной деревни пропала девушка, и лишь через несколько дней обнаружилось куда. Природа теперь её знает — как крошечную часть себя, и мы тоже частицы природы, но совсем другие.

Жандарм ломится вверх сквозь заросли. Если и вы находите его красивым, то вам лучше сразу же пресечь это волнение. У этого человека сейчас другие заботы — из-за перепачканной маслом тряпки, на которой остались следы не только масла и которую он выбросил несколько дней назад в кусты. В лесу, который тоже хорош, не узнаёте? Да, он самый! В лесу всем хорошо, там нет конкурентной борьбы за свет и за место, как в воде. Там ели давно затоптали друг друга насмерть, их сухие веточки сплелись друг с другом в колючую неразбериху, а корни высосали всю воду, которая была необходима другим. Под ними толстый слой опавшей хвои. Здесь больше не растут грибы. Надо было вовремя проредить эту растительность. Природа предоставляет в распоряжение растений всё необходимое, и у них есть способность — которой лишён человек — самостоятельно синтезировать все нужные ей соединения: пожалуйста, дайте мне дюжину химических элементов, и я сама произведу себя и потом, наконец, успокоюсь! Но я, к сожалению, не могу так сказать. Растения мне подсказывают. А мы-то разборчивей, мы ведь не овощи, мы их только едим. Ну, кто возьмётся мне уменьшить кислотность этой почвы? Что, нет добровольцев? Мне понадобятся азот, фосфор, калий. Что, тоже нет? Что же тогда у нас есть для обогащения почвы? Лак для покрытия мебели да шлифовальная машина? Эта женщина еще в состоянии дышать, хотя переполнена чувствами, она не надела дома трусы, а лифчик расстегнула ещё в машине, на парковочной площадке, полная предвкушений и радостных ожиданий, которые даже мешали ей идти, тем более вверх. При этом у неё дрожали пальцы, но дважды её не нужно было об этом просить, она с первого раза поняла и, чуть поколебавшись, приняла это нахальное требование. Кто хочет влезть в её шкуру и совершить это тяжёлое пешее километровое восхождение, тому не придётся платить за вход да ещё и самому поднимать шлагбаум.

Вот она выступает из чащи, женщина, которая не так часто проделывала это, да ещё в таком состоянии. Она выходит, как они договорились с мужчиной, она выламывается неловко — осторожно, не споткнись! (там можно сорваться вниз метров на пятьдесят — семьдесят), — перебравшись через ручей между скалами и старым ледниковым песком, который тут рассыпан всюду, облетев стороной чужеродное животное, которое застыло, причуиваясь к воздуху, она, как нежное насекомое, вытягивает заготовленную нить для сети, так, теперь ещё крючки, воткнуть штекер в подготовленную для этого коробочку и будь что будет. Она говорит: какое счастье, что он здесь, как условились. Я так тебя люблю. Теперь начинаются чудеса, они уже случились, и мы с минуты на минуту ждём новых, которые нас сделают, быть может, ещё счастливее, или прямо сейчас, в это мгновение, явится новое чудо, как мы условились. Но это чудо старое, только переодетое по-новому. Женщина, которая смогла убедить мужчину встретиться с ней здесь и сейчас, заставила его вздрогнуть — пусть лишь на краткий миг, на одно мгновение, когда он ещё не успел сказать ни слова, а она их наговорила уже множество, но я не хочу приводить их здесь, — она заставила его вздрогнуть своими словами и своим видом (он не был оснащён, чтобы выцарапывать её из-за стены, за которой она забаррикадировалась, но она сейчас сама падёт, эта глупая стена между ними), когда она сразу, не успел он и рукой шевельнуть, вытащила блузку из стилизованной баварской юбки и закинула вверх расстёгнутый лифчик. Он висел только на бретельках, которым, в принципе, больше нечего было делать, и теперь оказался под подбородком, как странного кроя воротник, и вот они — что, никогда не видел? — тяжёлые груди, обе разом вывалились, в аккурат в распахе национального наряда. Женщина была хорошо подогрета за последние несколько дней; но, будто смущаясь и уклоняясь от взгляда и тем самым как раз и притягивая его к себе, она выпала из своего сосуда, всем кушаньям на диво, ни для чего иного, как быть истреблённой. Она уже сейчас ведёт себя как безумная, от удовольствия, которое ещё только грядёт. Она уже без тормозов. Первым делом она протягивает ему два ломтя мяса в чашах своих ладоней и даёт мужчине указания, хотя совершенно не в её духе такие вульгарные непристойности, она к ним не приучена, но они так и рвутся из неё; итак, она велит ему задрать ей юбку, потому что у неё больше нет свободных рук, да, и, как договорились, на ней нет нижнего белья. Вот видишь. Это оказалось не так уж трудно. Не хочет ли он для начала подробно вникнуть и докопаться до сути, прежде чем войти в неё, и потом, обязательная часть, в качестве исполнения на заданную тему, поговорить о своей любви, ей на ушко, куда он должен нежно дуть, это лучше всего, да, он должен поведать ей о своей любви, чтобы она тем более подробно поведала ему о своей? По крайней мере, уж на это мы могли бы рассчитывать. В конце концов, мы платим за это. Вместо этого мужчина бьёт её, почти любовно, слегка, по щеке, а другой рукой указывает ей, слегка грубовато велит сойти с этой дороги, на которой она стоит, но которой, собственно, нет. Женщина не сразу понимает и всё ещё отговаривается, что больше не может терпеть и поэтому сейчас же, немедленно, здесь, хочет добиться обещанного и желанного под ним, на нём, между ним и Ничто, паря в воздухе, распластавшись на земле, неважно как, главное — здесь и сейчас, как договорились. Пусть бы он хоть раз опередил её и первым стянул свои штаны, пожалуйста, но это она не говорит вслух, это однозначно её фантазия, которую не надо оглашать. Ведь он мог бы прямо здесь, на этой нехоженой тропе в никуда, расстелить её и проникнуть в неё, да никто сюда не придет, никогда, тем более в эту пору, о которой мы условились, когда уже смеркается, и вообще это не дорожка. Давай вниз, на колени, на землю, мне надо, мне надо. Но я тоже хочу, но другое, подожди, так, груди уже совсем распустились, они сейчас — и ещё с каким удовольствием — упадут на твою твёрдую мужскую грудь, а потом они, готовенькие, горяченькие, так и просятся тебе в рот, если ты захочешь опять их укусить; кто не мечтает о том, чтобы ему прямо в рот залетали жареные голуби или что ему больше нравится, пусть хоть свиная отбивная с салатом из огурцов. Так, теперь я швыряю тебе, как договорились, всю эту гору мяса, ты можешь месить его руками, пока не разберёшься в нём, но разгуляться особенно негде. Ты можешь развесить их по сторонам — справа и слева от себя, мои торбы наслаждения, или я могу тебе подуть и потрубить, или ты можешь снова крепко укусить меня, как в прошлый раз, мне ничего не будет, а ведь мы, в конце концов, твёрдо договорились; ну хорошо, груди я сейчас отпущу и брошу тебе, ты их быстренько лови, будем считать, что это хороший корм для собаки в тебе, с которой я уже раз-другой сталкивалась. От неё не убежишь. Но я привыкла к ней, отскулив своё, так быстро, сама от себя не ожидала, она такая кусачая, если её разозлить, собака, что поделаешь, я знаю, я знаю. Я так рада, что ещё могу так возбуждаться для тебя. Теперь у меня руки свободны, я сама могу задрать юбку, до талии. Но это получится, только если мы ляжем. Почему на тебе эти дурацкие спортивные штаны, ведь их надо спустить до колен, чтобы ты мог хоть немного шевелиться, ведь ты постараешься для меня? Мы же заранее договорились, ты ведь вполне мог надеть другие, более практичные и не такие яркие штаны, джинсы например, как всегда. Ах, вон в чём дело, это маскировка, ты ведь якобы пошёл бегать, и вообще, нам надо потом поговорить про вчерашнее. Нам есть о чём поговорить, это фраза из одного отечественного фильма, там альпийская пастушка хранит сладкую тайну и просто изнемогает — скорее бы вырваться в лес. Мне это знакомо. Ну, ты знаешь. Но не сейчас. Рядом с нами стоит бог любви, Амур, и шлёпает нас по голым попкам, потому что ему жалко тратить на нас стрелу на таком близком расстоянии. Да и зачем нам стрела, мы и так влюблены. Смотри, юбку долой, она тебе больше не помеха, и я уже почти взобралась на тебя, видишь, как я умею, раз — и я на вершине. Тебе больше ничего не надо делать. Разве что миллионершу заставить сделать тебя наследником. Ну, держитесь там, наверху. Видели ли вы что-нибудь подобное? Баварская юбка и груди исключительно силой собственной тяжести, про них можно забыть, но внизу, ты только потрогай, там же всё мокрое, просто водоём какой-то, а по берегам заросли, взгляни какие! Как горные сосны, только кудрявые. Ты ведь давно уже хочешь внутрь, Курти, мой Курти, разве я не права, или ты хочешь чего-нибудь другого? Нет. Ничего. Потрогай, какое там у меня болото. Это всё для тебя и из-за тебя. Ведь мы условились, правда? После поговорим. Тут она получает свою вторую, уже более крепкую, затрещину, женщина, и наконец-то начинает, хоть и с запозданием, реветь. Как всегда. Жандарм даже ещё не размахнулся как следует, а она уже завизжала, не дожидаясь второго удара, которого она не видит, наверное потому, что он перед тем действительно впился в её соски, как она сама же и предложила. Она не думала, что он примет её предложение. Это её ошибка. Она снова пришла в сознание из своего яркого оглушения, которое несётся на полной скорости. Потом он столкнул её с себя, эту альпийскую розу; очутившись на земле, она снова покоряется мужчине и, полуголая, подбирая юбку, почти истекая, давно уже больше не хозяйка положения, самая загнанная из гонимых, ещё недавно считавшая себя охотницей, мнившая себя вознесённой на щит Дианы с ментоловым пузырьком, стрелой и луком, она позволяет затолкать себя в молодой сосняк — да это уже целый сосновый лес. Стоя в нём не спрячешься, но в имеющихся обстоятельствах можно будет различить в зарослях лишь тихое движение. А большего там и не будет. Теперь жандарм добровольно сдаётся под натиском женщины и её немного повышенного в ходе вялых, бедных событиями лет веса, как будто сам он и есть почва, зыбкая, мягко уступающая и попадающая в такт бессмысленному лепету природы. И женщина простёрлась на нём. Она влюблена и знает, что такое бывает только даром, или вообще не бывает, или уж за очень большие деньги. Она это получит, разумеется, в подарок. Его член уже стоит тут, браво, как будто он был тут загодя, прежде мужчины. Эластан на него едва налезает, и правильно, надо оставить место для взрыва двух тел. Всё это женщина специально заказала к столу своей жизни и попросила доставить ей на дом, в качестве воскресного обеда. Достаточно звонка — и приходи. Мужчина, конечно, никак не мог ожидать, что его доставят в её тесную каморку и, горяченького, подадут ей к столу, — комната хоть и маленькая, но ого, в ней ещё можно заблудиться, если не ориентируешься. Иногда человек теряет управление, если выбрал не тот вид спорта и не знает, на чём это он стоит. То ли это беговая дорожка тренажёра, то ли кафельный пол, с которого кровь легко стирается? Женщина должна, наконец, указать жандарму, чего она хочет, чтобы он потом мог сделать нечто совсем другое со своей живой, своевольной собственностью. Указывать женщина горазда, ведь она была когда-то среди прочего и учительницей игры на фортепиано, а вот это — палочка, с которой можно странствовать, странствовать, странствовать. Госпожа Герти, пожалуйста, укажите мне, наконец, вот этой палочкой, чего и куда вы хотите. Тогда мы увидим цель, только бы вас не видеть. Кто ещё владеет собой? Больше никто не владеет собой. Это говорит нам телевидение и ещё раз показывает нам, если мы не поняли. К сожалению, поздно. После двадцати трёх часов. Её тело берёт более грубый тон, чем обычно для этой женщины. Ну, это не игра. Жандарм сегодня не особенно в теме, но он старается, потому что должен. Сам он предпочитает другую тему, которую развивает втихую, когда он один: в общественном душе, мужские тела, приятные люди, с которыми не надо держаться учтиво. Прекрасные молодые тела, одно другого лучшее, все без одежды, а без их малышей просто немыслимы, на которых бросаешь тайный взгляд. Он бы носил их на руках, жандарм, а их тела безжизненно болтались бы, свисая то влево, то вправо, — что за дивная, вялая и всё же тяжелая ноша была бы для этого человека! Всё на виду, всё приготовлено мудрой природой и представлено так, будто на собственном теле выношено. Оружие. Можно смотреть на всё, особенно на то, на что нельзя! Вот так всегда. Он бы руками помог, если бы глазами не смог достаточно глубоко заглянуть в чужие тела. Что против них женщина? Она грязная. Как рыбзавод. Пополнять собой её тело — и не нужно, и нежелательно. Обязательно от этого тела что-нибудь к тебе прилипнет, чего уже никогда не отмоешь. Жандарм любит тайком разглядывать изображения голых молодых мужчин, которые он купил вдали от своих мест, целый журнальчик, из которого члены будто выглядывают хитровато и смотрят на тебя, лоснясь, как змеи, пружиня, как стальные рессоры. Об этих молодых мужчинах он и думает сейчас, он каждого знает по имени, написанному под снимком. Может, это и ненастоящие имена. Позвонить этим мужчинам наверняка нельзя. Да в этом и необходимости нет, у него и так всё встанет, лежит ли перед ним женщина, предлагая себя или нет, силясь ли быть кроткой или страстной. И то и другое годится. Нужно и можно и то и другое. Он бы её разорвал в клочья, эту женщину. Украшенный, как бойцовый петух, своим маленьким красным шлемом, его член входит в Герти, потому что она этого хочет, но он бы лучше пошёл куда в другое место. Но раз уж он стоит, то не так уж скоро может пойти, пока всё здесь снова не пройдёт. Ах, уже прошло? Пожалуйста, вот ведь ворота, там, где обычно, и, как всегда, они настежь, как на гумне, и мы молотим человеческую плоть за обе щёки. И музыки не надо. Мужчина ничего не хочет слышать, он уже наслушался всего, его не проведёшь. Пусть всё пройдёт, он двинется своей дорогой дальше. Мужчине всё это по сути безразлично, ему нужна только суть, основа, почва, остальное он отбросит. А что, у Герти в кармане был плеер, по которому она услушивалась Моцартом? Именно он вылетает и скользит по скалам вниз. Он нам не нужен. Да, только теперь он замечает. когда аппарат уже летит: он действительно был у неё в кармане, и одна из пробок так и осталась торчать у неё в ухе с самого восхождения, но аппарат она уже давно выключила. Жаль, а то была бы радость сернам. Штепсель у неё тоже выскочил, и аппарат молча падает с камня на камень. Женщина уделяет этому мало внимания. Она всё ещё пытается, горячо сжимая, поглаживая, потягивая, вертя и крутя, сделать так, чтобы мужчина наконец перешёл на длину её волны, по которой они совсем одни, но вместе смогли бы уплыть — в эфир, в бесконечность, потому что вся вселенная принадлежит им, пока они хотят, но сегодня лишь в то время, о котором мы условились. Давай, Курти. Давай деньги, Герти. Любящие. Они принадлежат друг другу, в конце концов, и в любое другое время. На все времена. Женщина перестаёт существовать и живёт только через него. Её срамные губы приподнимаются как по команде, он входит, и губы удовлетворённо смыкаются за ним. Что это, никак шум? Он отпрянул и прислушивается, — любимый, послушай, слушают ушами или наушниками, но не членом же. Отклонения от неё и от её темы эта женщина не может потерпеть. Её душа зарывается, задыхаясь, пыхтя, со стоном, в его душу. Земля летит. Мы своего добились: яма разверста. Женщина отрывает его руку от его собственного полового органа, который, как-никак, прирос к нему, тут не может быть никаких разночтений. Зато ей никак не терпится, чтобы он наконец начал, и потом это должно длиться очень долго и проходить очень нежно. Она всовывает себе собственноручно то, что ей передали из рук в руки, остального мужчину подхватывает под задницу, обнажает оба ряда своих зубов и с криком забивает его в себя ритмично, хоть поначалу и нерешительно, а потом всё горячее раз за разом, ведь чувством ритма она не обделена, но это её ритм, не его. Но именно этим аллюром, её, не своим, мужчина и должен мчаться дальше, в то же время оставаясь здесь, и потом вообще никогда не уходить от неё. Уйти от неё: нет, он не сделает этого. Я верю, и я вижу, к их удовольствию, такие люди становятся как безумные, например эта женщина, но в чём тут кроется удовольствие, я и теперь всё ещё не понимаю. Я сниму эти показания с себя и передам дальше, если найду их. Она есть, эта искра любви, только нужно её как следует раздуть, но не раздавить, чтобы в следующий раз он не ушёл с другой, искрой. Когда любишь, то всё гораздо красивее, но и страшнее, женщина это знает, наверное потому, что тут речь идёт о духовном, разве нет? Нет, о чём речь! И речи быть не может. Только потом, когда снова успокоишься, сможешь обо всём судить и к суженому прильнёшь куда придётся. Но до этого четверть часа или двадцать минут, или сколько там это длится, жестокая битва их чресл, измолотившая её внутри до чавканья, до невольного крика — не то боли, не то наслаждения, — который ей пришлось исторгнуть, хотела она того или нет. Она не хотела. Ей и нельзя было. А то ещё взбредёт какому-нибудь прохожему посмотреть, что там такое. Ему пришлось закрыть ей рот рукой, иначе она спугнёт зверей и других спортсменов своими воплями и погонит их прямиком на себя. А нам это ни к чему. Да нет здесь никого, любимый. Все отправились на покой или упокоились. Устраивать такое на природе — ещё станет для неё привычным, боится мужчина, которому больше нравится делать это у неё дома. Так сказать, ухаживать за домом, нет, мы так не скажем. Там он чувствует себя уверенно и защищённо, потому что дом скоро перейдёт к нему. А здесь, в глуши, ему почти боязно, нет, всё-таки нет, но радости мало, тут легко измараться, и жена дома что-нибудь заподозрит. Нет, не надо. Эта женщина — обуза. Мука. Ему бы, может, хотелось сегодня обойтись с ней грубо и взять её сзади, чего она не любит, чтобы отучить её командовать им. Вот здесь, мол, да, и здесь тоже, а там не надо, пожалуйста, не надо, там она не хочет. Тогда она, может, хоть на время обойдётся без него? Ах нет, ах нет. Да что ты как сахарная, а? Но хотя бы утихает наконец. Он принимается за неё не спеша, мужчина, ведь время есть. Уж он её убедит, обследовав её зад с того хода, который никем не охраняется, что боль не то слово, когда человек страдает. Для этого нет слов. В нос ему ударит аромат, который он не очень любит. Теперь он в красивом лесу, он хозяин положения, неважно какого, он грубо переворачивает Герти на живот и лишь теперь даёт ей возможность покричать, но только приглушённо. Если уж она так хочет, то пожалуйста, вот тебе почва и все основания для этого. Нет, основание больше любит он. Вершин с него довольно. Или он только на пути к вершине? Как, неужто она только что попросила его перестать? Что, уже сейчас? Но ведь он только начал. Так не особенно хорошо, Курти, я себе это не так представляла, по-другому было бы лучше. Не хочешь ли ты опять спереди, чтобы я могла на тебя смотреть? Я так люблю на тебя смотреть, в твои дивные голубые глаза. Нет. Так я не хочу. Я хочу по-другому. Я хочу так и так. Ведь сейчас мужчина мог бы поработить целый народ, медленно и основательно, и если за ним дело встало, он это всегда успеет сделать. Нет. Теперь он не остановится. Через полчаса уже будет темно, хоть глаз выколи, и газеты не увидят, как целый народ трепещет перед ним. Великое событие, из грязи в князи, как недавно в Ишгле, где снег закаменел и восстал против людей, потому что они злоупотребляли им в своё удовольствие. Минус десять градусов, и джаз-банд стоит колом позади объявленной девичьей группы — ужасно громкоголосые девчонки, кто бы они ни были. На следующей неделе будет всемирно известная группа парней. Мы больше не сможем читать газеты и не узнаем, что с нами будет, если снег превратится в бетон и соберётся в одном месте, где ему вообще нечего делать. Тут не до поцелуев. Ликованием это тоже не назовёшь — то, что здесь делает женщина, которая попыталась поважничать, но мужчина прижал её мордой в сухую колючую хвою и там повозил её всласть, отполировал так, что всякой дряни ей набилось и в рот, и в нос, о, и даже в глаза. Он ещё пожалеет об этом, надеется она, что он презрел мои гениталии, хоть и любит меня, но ужо я ему покажу, он у меня узнает, я заставлю его любить все мои гениталии, и чтить их, и всякий раз помогать им раскрыться. Откашливаясь и отплёвываясь, невольно вскидывая задницу кверху и извиваясь, тело приходит в движение, а мысли уходят, пока мужчина небрежным ударом кулака в поясницу снова не усмирил свою весеннюю жертву, на сей раз окончательно укротив, и она замерла и притихла. Она подлежит его распоряжению как женщина, но зато где и когда, распоряжается она, всё-таки хоть что-то, нет, ничего. Ведь не может она сейчас что-нибудь вынуть и предписать ему, что он должен с ней сделать, и главное — где. И как долго? Столько, сколько мне подойдёт. Но ты мне не подходишь, ты мне тесновата. Это: пожалуйста, перестань, я больше не могу — не может как следует выйти из её рта, поскольку он крепко давит на её затылок, и она может пока что предаваться лишь беспокойному ожиданию и непроизвольным вздрагиваниям от его щипков, верчению и подмахиванию, пока он, наконец, не кончит. Скоро даже кровь потекла. Ну, ничего, переживёт, дома у нас есть хорошая мазь для ран, годится и для кожи, и для слизистой оболочки, всегда пригодится, особенно с тех пор, как мы знаем этого человека, но всё это уже не так красиво, как они договаривались и как она себе представляла. Нет, на сей раз кончилось совсем некрасиво, поскольку женщина не кончила, она почти без сознания — эй, очнись! — но всё же потом, когда женщина подведёт баланс, она ещё будет довольна таким его концом и тем, что он её хотя бы не убил. Может, в другой раз. Человек ведь выдержит многое, иногда я даже думаю — всё, но бывает самое худшее, а именно: когда не получаешь всё, чего хочешь. Эта ужасная резь между ягодицами тоже была ей не очень приятна, суммирует женщина, калькулятор которой только пощёлкивает, но мужчина, кажется, даже не слышит этого. Женщина подбивает бабки, а прихода никакого — как это может быть? Конечно, любовь и страсть, с которой они оба не могли совладать, и страсть сорвала своих хозяев и унесла с собой, как наводнение прошлым летом, но лишь на полдороги, а вторую половину она оставила на следующий год, но за год дорогу так и не отремонтировали. Бессилие, которое в общине, как и среди людей, не следует путать с бездействием. Между тем грянули другие времена, или вы так не считаете? Разве вы знаете времена, когда женщины сами определяют, чего они хотят, когда, и где, и как, и почему, и главное — куда они хотят пойти? Найдётся в нём хоть тайная жалость, думает эта женщина, должна же она где-то быть, а? Может, полузадушенная, потому что она давеча так несдержанно и неизящно набросилась на этого мужчину? Но что ей было делать, если она в его присутствии просто не может сдержаться? Что, за деревьями я не вижу леса? Лес-то я вижу, но не знаю, как отсюда выбраться. Нет, никого этому мужчине не жаль, даже тайно. Но он хотя бы не суетлив, это надо признать. Для некоторых время тянется слишком медленно. Они хотят получить сжатую краткую версию времени, чтобы потом можно было дольше наслаждаться бесконечностью, вечностью блаженства. По крайней мере, говна этот человек давно уже не боится, это я могу вам гарантировать. Ему достаточно часто приходилось обтирать собственную мать или ещё откуда-нибудь отскребать его или убирать с пола. Разве бы у него так стоял член, если бы он не любил это делать хоть чуточку, думает женщина, чутко чувствуя, как он в это время, сильно содрогаясь, изливается в неё и потом, к счастью, быстро уменьшается и сам выскальзывает наружу. Ни звука, кроме одышки. Ну вот. Разве он не рад своему успеху, за который он перед этим так долго боролся с собой и с ней? Разве он не чувствует блаженной усталости и не хотел бы наконец стать чуть нежнее? Во всяком случае, его хватка у неё на затылке ослабевает, мужчина со вздохом валится на неё рыхлым тюком — к сожалению, всем своим весом на её спину. Становится ясно, что, пока он не отдышится, её груди будут вбетонированы в землю, а дыхание будет сильно затруднено. Но у неё ещё хватает дыхания и места с правом голоса, чтобы тихо, но детально огласить следующее, чего она не могла сдержать, всё это вырвалось из неё, — может ли она задать один вопрос? Вроде бы Габи пропала, так я слышала. Но разве ты вчера не отвёз её сразу домой? Я знаю, естественно, где она была вчера и с кем, и что мне теперь прикажешь с этим делать? Тебе только на руку, что она сбежала и теперь у тебя есть только я. Куда ты с ней потом поехал? Почему ты не отвёз её домой? Ты-то знаешь, где она. Ты снова повадишься к ней ездить, когда она вернётся, и каждое утро будешь отвозить её в офис? Не думай, я всё знаю! Я знаю это давно. Однажды я даже ехала за вами. Где она теперь? Раз она не вернулась домой. Я знаю точно, что ты забирал её почти каждое утро. Она всем говорит, что ездит ранним автобусом или поездом, но каждое утро едет на свою фирму с тобой, я это слышала. Я слышала как факт, нет, как слух, будто она собирает использованные билеты своих коллег и сдаёт их для возмещения расходов. Это говорит её подруга и другие тоже. Кое-кто в деревне про это знает. Так что если вдруг какая проверка, им этого будет достаточно. Ведь это же обман. Или ещё хуже. Они же сразу заметят, что кодовые цифры на билетах, которые она сдала, пробиты на совсем других станциях или даже на других маршрутах. Я долго об этом думала. Как она могла пойти на такое. Ты видел её последним. Или ты её куда-то потом отвёз? Эй! Не бей меня больше, никогда меня не бей, или уж не по лицу, у меня же везде остались отпечатки твоих рук и хвои, ведь если у меня появится синяк, все заметят. Нет, мне-то от этого ничего, но всё-таки лучше, если бы ты меня не бил, а довольствовался моей любовью. Да. Я тебя люблю. Ты тоже меня любишь. Другие ведь ничего не знают. Они же не видят нас ночью, у меня. Ведь невозможно так притворяться! Ни один человек не сможет. Ты тоже меня любишь, я знаю, я знаю это. Собственно, меня больше нет, только тебя стало больше. Я бы с радостью поговорила об этом с кем-нибудь из близких, но у меня никого нет. Ты у меня один. Ты меня любишь, хоть немного да любишь, а кого любят, тому не дадут пропасть. Наверное, каждому из нас двоих нужно больше места, не только в наших телах, где достаточно тесно, как я только что снова заметила. Нам нужно больше времени и места для нас обоих. Мой дом решил бы эту проблему. Я совершенно с тобой согласна. Давай съедемся. Пожалуйста. Если я запланирую какие-то перемены, я сразу же дам тебе знать. Но что я хотела бы изменить? Я хочу изменить то, что ты всегда возвращаешься домой, к своей жене. Я хочу, чтобы ты всегда оставался со мной. Если ты спросишь меня о самых интимных чувствах, я отвечу, что в этом отношении я не хотела бы ничего менять. Пусть бы всё оставалось как есть. Лишь бы ты был всегда со мной. Тогда бы я по тебе не тосковала, я бы постоянно ощущала твоё присутствие. И если тебя долго не будет, я тепло укутаюсь в расстояние между нами и буду тебя ждать. И на том спасибо. Нам нечего особенно проматывать, но кое-что мы можем себе позволить. Это я могу тебе обещать. Вот что я хотела тебе сказать и теперь сказала. Я день и ночь тоскую по тебе. Смотри, как к нам предупредительна природа, она пропускает нас вперёд, прежде чем наступит ночь и не будет видно ни зги. И сама погружается в землю.

5

Люди бы очень на меня рассердились, если бы узнали, что я тут ими начиняю колбасу и вывешиваю на всеобщее обозрение, но совсем без тела — штанам держаться не на чем. Занавес опустился. Молодую женщину поглотила земля, хотя это никакая не земля. Такую шутку, пусть и невесёлую, с её телом сыграла вода. Там сейчас Габи вступает в точно согласованный с водой симбиоз из растений и животных, с каждым видом по отдельности. Ах, если бы выбор был побольше, то виды были бы получше! Поскольку защита этого человеководного симбиоза играет ключевую роль, если люди хотят предохранить себя и свой вид, естественно, тоже, но в первую очередь предохраниться. Для этого они должны — что потребует больших трудов, но должно быть, чтобы человечество не погибло, — защищать и все другие виды, поскольку существует этот чувствительный базис симбиоза, который находится под особенной угрозой в болотах, топях, прудах и заливных лугах. В отличие от них эта юная женщина уже мертва— неудача высшего сорта, когда жизнь обрывается преждевременно. Кто и что сделал не так? Кто злодей? Вы это знаете, я знаю тоже, зачем же ещё спрашивать. Юн человек лишь однажды, но некоторые остаются вечно юными, потому что для них не существует «потом». На этом они сэкономили. В лице жизни у них был зловещий противник, который в данном случае их победил.

Вот и расклеивай теперь по столбам объявления с модельным фото Габи. Машины проносятся мимо, видят объявление на столбе, резко тормозят и подъезжают ближе, поскольку у их владельцев взыграло любопытство, готовя головоломку идущим следом автомобилям. Остатки их голов они смогут потом забрать в госпитале или в службе буксировки, где они их, по протоколу, снова разыщут. Хорошо, что мы пустили в дом фотографа, теперь у нас хоть что-то осталось от этой хорошенькой девушки. Она такая красивая, что аж противно, по крайней мере на фото, а под ним глубокая выемка, пропасть, отделяющая её от нас, старших; увидев такое, самому хочется помолодеть да так и остаться. Выемка указывает на что-то, но не на эту строительную фирму в районном городе, где Габи проходила обучение. На снимке видна невидимая печать фирмы, хотя фото сигнализирует наблюдателю скорее о праздности, как и большинство фотографий, вы не находите? Может, дело в одежде, однако посыл этого снимка — фиктивный, рот готов к поцелую, но не с тем, кто хотел бы прочитать распечатанные на принтере строки, хотя печать отличная. Хорошо этой девушке, она будто создана для поцелуев. Но всё позади. Согласно правилам, банковский счёт теперь закрыт, включая и владелицу. Вы с этим не согласны? Тогда вы должны всё изложить на стол в газетной форме. Из вашего согласия мы исходим по умолчанию и автоматически спишем всё с вашего счёта.

Мать Габи раненой тигрицей мечется по квартире, беспомощная, как овца. Разве у неё нет друга, в Германии, к которому она рвалась? Она же как раз была перед прыжком в новую жизнь, перед ней уже открывался путь для разбега, залитый солнцем, а под солнцем — обетованное ледяное озеро, в которое она, уж конечно, приземлится. Конец ледника, его язык, который посверкивает или сникает, смотря по погоде, блестит у неё перед глазами; мне не кажется прочным то место, где она хочет приземлиться. Выглядит как ослепительный отпускной рай, но станет с высокой степенью вероятности, как многие озёра, лишь резервуаром пресной воды или морем слёз. Но сейчас в её, матери, облике есть что-то от судьи: как она взвешивает на весах правосудия, что же могла натворить её дочь, в какие тяжкие она пустилась и во что ввязалась. Где она? Если б знать. Мать же собственноручно нашла для Габи этого очаровательного друга, у которого ей разрешалось даже ночевать. Что за кодированные данные, спрятанные в компьютере? Для последующей расшифровки? Мать ведь знает все данные. Она же их и задала, в конце концов, собственноручно. Что дадут многомесячные допросы более чем двух тысяч свидетелей, даже если одних только следователей приставлено к делу двадцать штук? Что они смогут разузнать! Что проку записывать тысячи автомобильных номеров! Почему Габи сбежала — если это так? Я имею в виду, если она вообще сбежала. Ведь её друг ещё здесь и опять моет свою машину. Мобильная мебель отполирована до блеска. Нет, друг тоже не знает ничего определённого. Он приходит навестить мать сразу после занятий, салится за кухонный стол с таким видом, будто мог бы, спасибо, и постоять. Берёт чашку кофе с таким видом, будто мог бы и чаю выпить из крышки своего плеера. Говорит о своей исчезнувшей подруге так, будто её здесь и не было никогда. Ничего не знает так, будто мог бы и знать что-нибудь. Она простая и честная — вот слова, которым его обучили в высшем техническом учебном заведении, когда проходили электронную коммутацию, которая, по крайней мере, никогда сама не разомкнётся, пока не грянет гром и не ударит молния. Но что делать, чтобы электрическая цепь наконец замкнулась? Это надо поставить лабораторный опыт. Сейчас ток течёт в одном направлении так, как будто он с таким же успехом мог бы течь и в обратном. Электроны рады, что они свободные и никто их ни к чему не принуждает, но мы ведь можем с ними и по-другому — правда, наш преподаватель пока не смог добиться, чтобы мы это смогли. Друг Габи со своими сокурсниками как раз паяет электронный отпиратель дверей, но дверь пока что остаётся запертой, переключательная схема никак не берёт на себя управление электронами, переключательная схема, задача которой сводится к тому, чтобы оказывать электронам наименьшее сопротивление. Этого хотела бы и наша молодёжь: никакого сопротивления их планам! Эти электроны, чего они только не устраивают между собой! Никакому человеку такое и не выдумать, однако он умудряется это использовать в своих целях. Они пускаются в путь только в том случае, если на другом его конце есть пространство, менее заполненное ими. В противном случае они предпочитают оставаться дома. Отрицательно заряженные, в соответствии с их природой, они постоянно стремятся, в отличие от меня, к позитивному. С них можно всегда взять пример (из: Муффлер, Эберих. Электроника для детей, том 276, изд. седьмое, испр.) и решить его. И отпиратель дверей, кажется, запер сейчас ученику и небо, до которого было рукой подать. Его комната в родительском доме, а также новая, уже выплаченная собственная квартирка, какое-то время не будут больше пылесоситься, не будут больше готовиться маленькие закуски, никто больше не выберет его президентом своего мирка и не будет вырезать для него статьи из автомобильных журналов и наклеивать в тетрадь на колечках, и рай на земле, цель его вечерних выходов буквально каждую субботу, он теперь не скоро снова почтит своим посещением. О чём он ещё не догадывается. Другой мужчина и Габи? Исключено. Это не может быть другой мужчина, а даже если и другой, то он не может быть сейчас с ней, потому что он её совсем не знает. Это только пересуды завистливых подружек. Их не надо принимать за чистую монету, за них ничего не дашь, потому что назад тебе никто ничего не вернёт. Нечего. Габи была открытая книга для её друга, застеклённое окно, то есть достойное обрамление для него. Что она первосортная обманщица — если это подтвердится, — мы и представить себе не могли, единодушно говорят мать и друг. Мы всегда знали каждый её шаг, и если друг мыл машину, она сидела или стояла рядом и, если лето, показывала ноги, а если зима, то ничего не показывала и, если спрашивали, не рассказывала ничего особенного, а то и вовсе ни за что не отвечала. Она не знала, что она чувствует, если не хотела. Ну да, она чувствовала себя в чём-то ущемлённой, хорошо, мы признаём это. Квартире, за которую её мать тоже внесла первый взнос, она не придавала большого значения, а друг придавал. Молодой человек не помнит, что он чувствовал до того, как увидел фото нового «феррари» и нашего Шуми, засевшего в нём, как пробка. Состав личности Габи был как на сортировочной станции: он хоть и двигался, но это не приводило ни к чему, что вело бы за её пределы, вдаль, в счастливую страну. В Австрию. Прямо в неё. Нет. Всякий раз лишь туда-сюда, неважно откуда. Вид всегда отсутствующий, хоть она и была дома; стоящий на столе сосуд, то освещённый солнцем, то погружённый в тень, как в череду приливов и отливов. Омой меня, но не намочи, причём поверх высшей отметки подъёма воды. Стоп, там же больше не водятся водоросли, но всё же охота погрузить ступни глубже, ещё глубже, совсем до конца. Всем хочется больше и больше — неважно чего. Что в воду упало, то пропало, особенно когда уровень воды колеблется в зависимости от сезона. Тихо покоится озеро, кто покоится в нём? Отложения ила, песка, глины, осыпей и девушки, которая затоплена водой, — вот кто покоится в нём, т. е. если девушка залегает не слишком глубоко. Другими словами, для понимания читателей, в лабораторном пространстве между сушей и водой: если книга — то уж, пожалуйста, хорошая! Нечто подобное была Габи: ясно, что в ней есть. Ну, не знаю. Можно то и дело брать её в руки, эту книгу, и никогда не скучно её читать, где бы ни раскрыл, но чаще всего в двуспальной кровати из IКЕА, которую её друг, опять же, получил в подарок от родителей (конечно, каждый должен что-то давать, иначе это были бы не мы, это были бы другие), всякий раз свежезастеленной для себя и подруги. Иначе бы ничего не было. Её ресурсы на будущее, пока они не растрачены, использовались равномерно, ибо ресурсы в принципе неотъемлемы, хоть и неумножимы. Что я хотела этим сказать: если человек здесь, то пусть тут и остаётся, потому что, если он уйдёт, его никто не сможет заменить. Можно взять себе другого, но этого, точно такого, уже не найдёшь. Потому что у всех других, которые как он, очень многое не так. Боже мой, как нам наполнить страницы содержанием, если мы самое простое слово не можем в простоте сказать! Это комплексная задача — сберечь и сохранить людей, и потренироваться можно на природе. Естественно, это потребует сиюминутных решений, которые выведут нас на далеко идущие следствия, но по большей части нет, поскольку потребуется сто тысяч лет, пока следствие дойдёт до вывода, что не следовало сжигать старые башмаки в печи, потому что они отравили и погубили всю окружающую среду. Лучше разжигать людей красивым телом и приятным лицом, скоростной машиной и весёлой телевизионной программой. Всё это было у Габи, и что это ей дало? Ничего. Какой она ни была располагающей к разговору — а ответа никакого! — особенно на этом славном фото, что здесь висит, когда ждёшь рейсового автобуса, то мимо не пройдёшь, и многим людям, которые пришли загодя, ничего другого не остаётся, как основательно разглядывать это фото, больше им нечего делать, и автобус от них не уйдёт, ведь они нарочно пришли загодя. Все знают Габи живьём, но по четверти часа таращатся на её фото. Стоит на секунду отвернуться — и что-нибудь пропустишь. Хотя все они хорошо знают Габи в лицо — ведь она здесь выросла, — на фото она кажется им незнакомой. В ней здесь есть что-то легкомысленное, нескромное, что кажется людям нахальным. Здесь показывается совсем другая сторона, которую в жизни не замечали. С другой стороны, такой облик им хорошо знаком по журналам (запрокинутая голова и её лицо, которое она всё ещё сохраняет, на моём снимке оно сверху, а если нет, то вы держите газету вверх ногами или смотрите на что-то другое, а не на человека на странице пять «Кроненцайтунг», но ведь это же та голая женщина, разве нет? Боже мой, чему это вы смотрите в лицо, да лицо ли это вообще?), и то, что Габи скорее раз-, чем одета на фото, кажется им нормальным с тех пор, как у них есть телеэкраны, то есть уже несколько десятилетий. Там люди не только целиком разоблачаются. Они разоблачают и своих партнёров, а потом они выворачиваются, чтобы можно было увидеть их и изнутри — что они действительно абсолютно пустые. А то бы им не поверили. Тела за это время стали такими нескромными, всюду пролезут, чтобы раздеться ещё быстрее. Такая давка! В магазине одежды «Бауэр» каждый понедельник первые пятеро, добежавшие до кассы совершенно голыми, смогут бесплатно одеться на пять тысяч австрийских шиллингов, так что поторопитесь, вам срочно необходимо полное обновление. Но некоторых, к сожалению, не замечают. Хоть на них не меньше кричащего, чем на остальных. Такая хорошенькая девушка, Габи. Её наконец нашли, её надо снова доставить сюда, а никто пока об этом не знает. Всё идёт медленно, после обычного ожидания начинается рутинный поиск того, кого потеряли, и некий жандарм по службе слышит об этом, но не знает ничего, то есть всё; старается принимать всё всерьёз, надеется, что сможет хотя бы сыграть серьёзность, если понадобится, но по-настоящему ему это не удаётся. Теперь он делает перед коллегами мрачное лицо. Его спрашивают, да, как и большинство из них, он знал эту Габи в лицо, коллеги знают, хорошенькая девушка. В принципе они не знают ничего. Они не знают, что Габи покоится на основании озера, а это не очень глубоко. Да, мысли иногда глубоки, но основания, которые толкают кого-то на преступление, часто неглубоки. Жандарм что-то вроде проводника на местности, только никогда не стал бы водить баб в лопухи, если бы это не сулило ему выгоду. Вот он, смотрите, как бы случайно трётся об этого младшего коллегу, переодевается вплотную позади него, вроде бы невзначай. Коллега уже наполовину стянул рубашку через голову, ничего не видит и не может защититься — попался в свою одежду, как рыба в сеть, руки у него подняты, бёдра у него узкие, и на них красные прыщики — вот это я и называю плотью, как раз в её недостатках. Такое наслаждение — как бы ненароком прижать слегка набухший член к левому бедру младшего, словно штемпель, чтобы он расчухал и смог хотя бы наружно прочувствовать хорошую форму предмета.

Мы в любом случае возвращаемся назад: рутинный поиск пропавшей. Компьютеры прочёсывают свои огромные скопления данных и сводят людей, незнакомых друг с другом, в нерасчленимые союзы на экране. Так вот они где, все местные нарушители морали! Скорей сюда, пожалуйста, они уже наготове в этой машине, готовые к потреблению государством, некоторых из них мы в последнее время выпустили, а некоторых нет, некоторые детоубийцы снова попадают под защиту государственного канцлера и неумолимо преследуются Йоргом, всю их жизнь, нет, не этим государственным канцлером, а другим. Кого ещё не засадили пожизненно, а перед тем ещё не кастрировали и/или не убили? В этом районе наберётся несколько таких, но не много, считая и известных эксгибиционистов, которые, по крайней мере в начальной фазе их хобби, безобидны. Но мы их всё равно перепроверим, поработаем как следует, перед тем как пойти перекусить или смениться. Но девушка и без того снова объявится, это ясно. Мы будем над этим работать, чтобы это произошло как можно скорее и без проволочек и чтобы она была не слишком изношенной, девушка, когда её подхватят, как чью-то шутку, быстро, пока мы её не забыли, пока она не приелась и в конце концов совсем не отошла, как вода в озере. Никаких признаков чего-то подобного я пока не вижу. Я усмиряю свой гнев на убийц; порядок на территории надо поддерживать, нет, нам не наплевать на общественные деревья и кусты, и нам не наплевать под навесами автобусных остановок или на стены чужих домов, этот инструмент, понятия не имеем какой, служит постепенному преодолению региональных диспаритетов в экономической и экологической части, а это значит, что всё когда-то вернётся на круги своя в царстве животных и растении и что не наше — долой, а что наше — подать сюда немедленно, быстро! Габи одна из нас, урождённая из многообразия сложных живых существ, нет, одна из сложного многообразия всех живых существ и живой природы. Но то, что она уже стала частью неживой природы, этого мы пока не можем себе представить, нам для этого потребуется иллюстрация. Где взять так, чтоб не украсть. А что крутая тёлка пропала из стада, ну, так они, в конечном счёте, все есть жертвенные телицы, и ведь не настолько же рано, э-э, чтобы нарушился обменный процесс между живыми существами и мёртвыми, а с ним и экосистема. Итак, нам не придётся представлять себе что-то уж совсем ужасное. На сей раз нет. На следующий опять же. Пусть исчезнут хоть миллионы живых существ, пожалуйста, мы к этому притерпелись, а вот чтобы одно живое существо — это нет, надо было дать ей ещё кого-нибудь за компанию, посмотрим, кто у нас тут есть в запасе. Вредные организмы, например, у нас всегда в наличии, и что мы с ними делаем? Мы следим за тем, чтобы не причинить вред природе и не нанести ущерб народному хозяйству. Природное хозяйство мы щадим, а домашнее нет, мы покупаем для него новые чистящие средства с антибактериальной добавкой, которая вам убьёт в аккурат девяносто девять процентов всех бактерий, но последний неубиваемый процент оставит на развод. Но поскольку она чувствует, что в ней что-то разведено и раствор можно не только помешать, но он сам способен помешать, иначе для чего все его способности и возможности, — это ей сильно мешает. Можно, как уже говорилось, что-то разрушить или что-то натворить. Одна эта бацилла, эта нежелательная приезжая, которая осталась на жительство, может теперь без помех размножаться, поскольку у неё больше нет конкурентов и большие способности к выживанию. Итак, дадим этому грудничку новенькое воспаление лёгких, а этому ученику водительских курсов, который никогда не моет руки, щедрую порцию кишечного гриппа. Да-да, химические средства следует применять избирательно лишь в самых необходимых пропорциях, а лучше вообще не применять. Эта отдельно взятая девушка, которая не сохранилась в живых, пала жертвой избирательно действующего убийцы, который как таковой не хочет быть узнанным, разве что это уж совсем необходимо, когда кто-то захочет увидеть его паспорт (но коллеги же все знают, кто есть кто! Они тайком покупают у него, в специально отведённой теневой зоне, часы и украшения, и голова у них не болит), который преследовал этим высшие цели. Нет, я знаю не всё, на что он нацелился. И буду благодарна за подсказку. Собственность сама по себе ещё не причина для жалоб, за исключением тех случаев, когда кто-то её оспаривает. Тогда он подаёт жалобу на нарушение права собственности, и кто знает, что из этого выгорит, а что будет застраховано от пожара. Что, если листья весной распустятся и кто-то их обломает? Тогда и весне не бывать? А при чём тут собственность вообще, о чём вы говорите, бог с вами! Весна хоть и есть, но никому не принадлежит. Собственность в настоящий момент ещё покрыта одной женщиной, которая сейчас (если бы можно было, я бы сказала так: она низко надвинула на глаза сама себя, чтобы прохожие не сразу её узнали) топчется в своей раскрытой двери и опускает очи долу, потому что мужчина опять не явился на условленную встречу и, судя по всему, вообще стал обманывать её в последнее время. Секс, правда, неподдельный, она хочет его так или иначе, но лучше иначе. Из остального многое в упадке, и надо привести его в порядок. Худшая версия правды гласит: этот человек её не любит, ведь кого любят, тому не дадут пропасть. Или дадут? Нет, этого не может быть. Если кого-то или что-то любят, то всегда поставят в холодильник на потом, если больше нет аппетита. Ведь не хочешь, чтоб оно пропало и его пришлось выбросить. Любимого человека не бросают, а берегут, чтобы можно было и завтра, и послезавтра вкушать чудесное тело его. Иисус. Ах, не спите, не спите ночами! Я это уже не раз говорила. Не может быть, чтоб он меня обманывал, с давних пор, с молоденькой. Спрашивается: кто тут старший из нас, где нам приклонить наши головы, напоённые поликолором! Сколько раз уже она хотела расстаться, женщина, но тут же заболевала от этого. Она хотела встретить кого-нибудь ещё, сделать другой выбор, но разве он у неё есть, думает женщина средних лет, глядя в даль улицы, по которой громко, но негармонично топают женщины, вышедшие за покупками, матери с колясками и маленькими детьми в резиновых сапогах — да уж, действительно, какая тут фисгармония, просто серая деревенская улица. Время торопит. И она снова пускает в действие свои локти, женщина, ведь она уже не так молода, как сама себя сделала, ибо творить позволено, к сожалению, лишь одному Господу Богу. Мужчине. Разумеется. Подчистить дату в паспорте — кто же будет это делать! Госпожа Дагмар Коллер будет это делать, но её поймают.

Между тем есть настоятельная потребность во вмешательстве медицины, но вмешался совсем другой, который обнаружил её на перекрёстке дорог в машине, остановил, вскрыл и удалил, даже без местного обезболивания. Лишил её всех прав. Кто бы мог подумать. Нам нужно что-нибудь выписать. Поэтому мы рано или поздно идём к нотариусу. У людей, которые не сидят на месте, а действуют, неважно как и чем, есть первый выбор, и выбирают они того, кто им нравится. Он говорит правду, он приличный, спортивный, чистоплотный и деятельный и выгодно отличается от того, кто им не так нравится, хотя он тоже приличный, спортивный, чистоплотный и деятельный. Но по нему это, к сожалению, не видно. К счастью, выбирают только того, по кому всё видно, прежде всего — что он твёрдо стоит на ногах, но ещё твёрже сидит в своём «порше». Приличные и справные. И неутомимые. В чём их секрет? Не знаю, иначе бы разнесла. Может, мы хотим обмануться, потому что и сами всегда всех обманываем, — я хотела сказать: всегда, когда для этого предоставляется случай. Эта женщина, например, стерилизовалась, в чём она откровенно признаётся, хотя теперь у неё больше не может быть детей. Она не хочет иметь детей и никогда не хотела, потому что сама дитя и хочет быть для мужчины ребёнком. Другой ребёнок только помешал бы. Другая, Габи, почти ещё ребёнок, тоже только мешала. Что является доказательством. Чего? Кому? Неважно, кто бы он ни был, сейчас его обстреливают из хлопушек, он уже едет на карнавал в Виллах или смотрит его по телевизору и чувствует себя в этих краях в своей среде. У каждого своя среда обитания, некоторые живут в озере, нет, этого вы не можете сказать, тоже мне писательница, если кто-то спит в озере, это ещё не значит, что он там живёт. Вы же видели надувную лодку. Габи живёт в комнате мансарды с фотографиями на стенах, зверятами и фотомоделями, и то и другое опубликовано, а дальше всё зависит от того, кто их использует и куда внедряет. Главное — внедрить и использовать, чтобы чувствовать себя хорошо. Любая праздношатающаяся снежинка, пока летит, может сказать, что предвкушает мягкую посадку, но после этого сразу же тает. Не успев стать даже каплей в море.

Решающей деталью, которую никто не видит или видит каждый, но не обращает на неё внимания, была машина, которая в холодные сумерки прошедшей зимы, до того как пришла весна и стало не до сна, почти каждое утро стояла, припаркованная у самой автобусной остановки. За рулём с высокой степенью вероятности ждал мужчина, который уже полгода тайком подвозил Габи в районный город к её фирме, а иногда, если позволяло его рабочее время, привозил и обратно. Наверняка большую половину этих поездок, расстояние довольно короткое, девушка проделала с этим неизвестным, о других поездках, ночных, безумных от удовольствия, мы далее не хотим заводить речь, иначе мы заморочимся, пытаясь представить, как они там приставлялись и прикладывались. Габи, должно быть, обманывала мать и друга. Другие не обманывались на её счёт, но никогда не говорили об этом. Никто об этом не знал, будем придерживаться такой официальной версии. В одной из этих поездок — если подойти ближе, увидишь больше — у Габи, когда она, может быть, сильно достала мужчину, которого хотела лишь побаловать, в зобу дыханье спёрло. Так не годится. Хоть немножко-то надо дышать! Пришлось оказать на неё давление, потому что Габи, избалованная ласками, совсем распоясалась. Язык, гортань, сонная артерия, лёгкие привыкли выступать на публике. Если им в этом отказать из благих побуждений, чтобы оставить человека наедине с его дыханием, эти двое последних выдохнутся в своём честолюбии обеспечить работу тела. Они издеваются над остальным телом, кричат ему: без нас ты ничто и никто. Можешь попробовать, это не возбраняется, но ты рухнешь, дорогое тело, и поднять тебя можно будет лишь с трудом, или, если ты Бог воскресший, то обнаружится это, самое позднее, к тому времени, когда женщины отвалят камень и поднимут вопль. Но если ты Бог, то в нас ты не нуждаешься. Кислород отводится от мозга, и мозговые русла мелеют, условия окружающей среды в мыслительном биотопе радикально меняются. Кто думает, что богатые видами симбиозы от мысли и задуманного становятся стабильнее, тот в принципе прав, но не всегда. Максимизация числа мыслей в таком проекте, как этот, не обязательно должна быть целью стремления, если вас удивляет, что здесь, в этом местечке, вы находите так мало мыслей. Уж вам придётся поискать! Да и зачем их много. Важно какие, и важно ещё проанализировать мои мысли на предмет роли, какую они играют в моём мозгу, ибо моему мозгу всё быстро наскучивает и он давно уже хочет затеять что-нибудь новенькое. И ещё надо подумать, какие стратегии из тех, что заполнили мою мозговую камеру, должны выступить на первый план, чтобы они могли достойно заступить на моё место, а я, в свою очередь, могла прилично заступиться за живущих здесь или бывших живущих людей. Чем многообразнее телефильмы, которые я опорожняю в мою головёнку, тем больше число видов организмов, урожай которых я смогу потом снять с моего письменного стола и с банка. Я беру себе мёртвое и делаю из него жизнь. Потом я велю себе её искусно приготовить. Ну, может быть, придётся ещё и газеты дополнительно почитать. Спасибо, я с удовольствием, это всегда окупается. Здесь, например, я уже многие страницы списала оттуда, но пока ещё не увязала всё это. Я всегда удивляюсь, как доверчиво естество жизни раскрывается мне, но потом я тут же всё-таки захлопываю дверь. Это мелко нарезанная охота за фактами, вы только начните, вы больше ничего не найдёте, потому что я расчленю труп, и тогда у меня его сегодня больше не получишь, если ещё добавить высокоэффективный очиститель канализационных стоков «Пастор Панди», британский продукт. Теперь и следа не осталось, как от глазуньи из двух яиц перед этим. О боже, теперь мне на голову выпали туманные намёки одной из подруг Габи, которая день-два назад задумчиво смотрела в небо (такой хорошенькой, как Габи, она никогда не смотрелась и поэтому всегда распыляла вокруг себя какую-то муть из упаковки l’Oréal, чтобы её нельзя было толком рассмотреть), и она сказала что-то злопыхательское, что, например, никак не могло бы появиться в истории Марии. Эта девушка теперь тяжёлой поступью топает, благо путь свободен, по жизни подруги, мучаясь выбором, что бы взять из этой жизни, чтобы с большей пользой для себя: приятный, спокойный, верный мужчина, дети, собственный дом, отпуск, — и тогда она делает смутный намёк в направлении. которое пока ещё закрыто для нашего взгляда. Мы ничего не видим. Этот намёк вспомнится лишь потом, когда и другие на него укажут, как солнце, которое вечером светит назад, прежде чем окончательно опуститься к другой половине земного шара, где у людей уже земля под ногами горит и им уже не терпится наконец иметь солнце у себя над головой.

Чья же это машина — слушательницы водительских курсов? Коллеги по предприятию, пожалуйста, выйдите вперёд и говорите громко и отчётливо в этот микрофон, чтобы и наши служащие слышали. Ну, говорю я вам, это был световой эффект, когда Габи входила в бюро: казалось, она носит драгоценности из бриллиантов, казалось, она купается в солнце или напитана им. Хоть выжимай. Только матерью она ещё не была, а всем остальным уже — и принцессой карнавала, и принцессой праздника урожая, — правда, что из того? Я бы с удовольствием описала, что за блеск царил в пивной под музыку из радио, где постоянные посетители заглядывали в свои кружки, потускневшие от постоянного мытья и потому неспособные отдать назад ни одного лучика. В этом, наверное, кроется причина того, что люди за столами для постоянных клиентов обычно не имеют ни проблеска мысли о чём бы то ни было. Такая хорошенькая девушка, Габи, как будто она не из здешних. Она часто смеялась, разве что к концу уже не так. И на краю умывального стола в дамском туалете лежит продолговатая косметичка, в которой губная помада, контурный карандаш и тушь для ресниц, они делали её ещё красивее, Габи, и маленькое колечко с горным хрусталём, дружеский подарок друга, тоже вносило свой вклад; когда она тихо опускала голову, волосы красиво гладили плечи, и то немногое время, которое она получала от кого-нибудь в подарок, она праздно тратила на себя одну, как будто у всех людей есть столько же времени на себя и, соответственно, они могут взять его себе, что потом гарантированно видно по результату. Это написано на кассе в супермаркетах «Билла», где продают временную штукатурку: тени для век, питательные кремы, даже пластырь для чистки пор. Всё это должно иметь глубинный эффект, хотя большинство людей предпочитают мелководье и болтают, покупая себе бархатный обод для волос, о том, что они хотели бы посмотреть тот или иной мюзикл. Растения и животные зависят друг от друга, и какие тени для век подойдут к какому цвету лица, зависит, естественно, тоже от того и другого, и они при некотором старании могут наилучшим образом сработаться, если только им позволит природа, по возможности заручившись помощью косметики. И она это делает! Всегда. Извольте, входите и сделайте невидимыми мои неровности и прыщики! Неважно, чего они хотят, эти краски, мы пустим их на нашу кожу, в соответствии с рекомендациями, и мы спустим фосфаты в наши водоёмы, хотя нам это категорически не рекомендовалось. У Габи была тайна, ну что ж, у природы тоже свои тайны. Сегодня не разгуляешься с этим типом почвы, который находится на краю водоёмов. Завтра она погуляет с другим типом. Но с кем же загуляла Габи, если не со своим официальным другом из технического лицея? Никто не знает этого. Но ведь кто-то же есть. Никто не знает, сколько есть на земле форм существования воды, но многие хотели бы знать, поскольку виндсёрфинг, катание на моторных лодках, хождение под парусом и плавание — их хобби. И об этой молодой соседке из нашей среды никто ничего не знал подробнее? Ветер ужасно обращается с водой, сто метров — и там уж поджидает смерть, поглядывает на часы и позванивает своей косой. А где в это время Габи, об этом спрашивают себя другие, которые уже начали сильно нервничать. Их не так много. Друг и мать сидят друг против друга и соревнуются в банальности, лишь бы не возникло молчания. О чём им говорить между собой, кроме как о Габи? Мать тем временем думает только о своём друге в Германии, когда она сможет туда поехать и что он скажет. Они, мать и друг Габи, соревнуются также в солетти, которые всегда наготове. Это мне очень кстати, иначе пришлось бы выдумывать что-то другое. Друг впадает в задумчивость и молчит о том, как часто у него встаёт член при виде Габи, хотя он ещё не управился с едой, а порножурнальчик опорожнён ещё только наполовину; к сожалению, её сейчас нет. Наверное, сбежала, и дом как вымер. Царит пустота, которую молодой человек не может заполнить своими незрелыми мыслями. Едва он вошёл в дом, как его охватила странная робость, он просит природу сегодня вытравить из его мыслей вожделение к подруге, но толком не знает почему. Мысли ведь вольные. Он хочет сегодня думать о ней нежно, даже с претензией на духовные запросы, но духовные запросы ограничиваются посещением кино в районном городе, и некому предъявить претензии. Будет ли она ещё когда-нибудь держать его член у самого основания, как в прошлый раз, медленно поглаживая его вверх, до конца, где крепко зажимает его? Она говорит, ей страшно, она совсем не хочет смотреть, но он терпелив и может подождать, когда она снова сделает это, и снова, как он ей показал. Главное, она ведёт себя покорно и снова впускает его в себя и даже немножко шевелит бёдрами. Мечта, скажу я вам! Если бы вы и я вместе были домом, мы бы сейчас рухнули. Габи по своей природе не очень-то взрывная, но бутылка вина способна творить чудеса. Он недавно зашёл на минутку в её комнату, друг, открыл платяной шкаф, сам не зная зачем, понюхал её одежду, побрякал одним-двумя тоненькими золотыми браслетами на комоде, прислушался: ничего. Шкаф словно заснул. Всё прибрано. Кажется, вы что-то говорили о сути отсутствия? Нет? Скажите ей, что я её ищу! Как здесь тихо. Все две тысячи плюшевых зверят довольны, как всегда, своей красотой и тем, с какой любовью их выбирала хозяйка, каждого в отдельности, должно быть, собирала годами, вот почему у них такой самодовольный вид. Комнате пора кончать с темнотой по углам, а? Ведь всё же в порядке, а? Студент-техник открывает дверцы и других шкафов. Как будто Габи могла спрятаться и просидеть в шкафу двое суток. Водное хозяйство Земли продолжает усердно полоскать чашки, а люди, разбазаривающие воду, их вечно разворовывают — видимо, у них не хватает. Не все дома. О боже, это плохо, и, кроме того, это уже было. Извините, я часто сама за собой не поспеваю, во всяком случае многие ландшафты живут водой, вспомните об озёрах Каринтии и об озёрах соляных пещер, об этой сокровищнице, где надёжно окопались богатые, которые всегда выбирают свободу и на выборах голосуют за Партию свободы Австрии. По ним можно сверять часы. Мать тянется к сигарете, сегодня это уже пятнадцатая, они благотворно действуют на неё и успокоят, если Габи и дальше не отыщется. Бронхи матери дают о себе знать, но мы их не слушаем. Воды, из которой состоит человек, так много, что и после смерти его не надо класть в воду, — ни воду к воде, ни прах к праху. Я считаю, это излишне. Обследование грунтовых вод в лёгких матери показало бы: более чем достаточно, самое позднее через десять лет здесь можно будет разводить раков и бросать в овощное рагу по-лейпцигски, но мы тогда будем уже мёртвые, и нам не доведётся его отведать. Теперь мать плачет, и ей нужен новый носовой платок, потому что этот уже не впитывает и не сохраняет. Что уж говорить о земной почве, а тем более о моём жёстком диске, который я так хорошо отформатировала, буквально сровняв с землёй! От них можно бессовестно требовать всего, в простоте нашей.

Люди идут дальше своим путём и едут своей дорогой. Не слыхали ли они о Габи? Знать не знаем ничего. Одна женщина, прямо не знаю какая досужая, вышла из своего дома и тоже не знает зачем. Разумеется, она уже слышала новости, ещё два дня назад, но она помалкивает, потому что её никто не спрашивает. Она в этих краях всё ещё чужая, посторонняя. Приезжая. Сегодня утром она снова хочет быть одной и к тому же единственной, кому поклоняются, что ей видится приятнее, чем есть на самом деле. Я ей это говорю уже годами, но толку никакого. Позади неё заносится принаряженный дом, который хотел размять себе ноги, но невзначай помял человеку коленку, который стоит теперь перед ним и сам себя обнимает за плечи так, что руки на груди перекрестились. Ладони будто подпирают плечи. Теперь придётся человеку три недели, не вставая, сторожить постель строгого режима. Вчера эта женщина ждала от мужчины ещё большей дикости, ну хотя бы не меньшей, чем получила позавчера в горах, но мужчина больше не показывался целый день и вот ещё уже целых полдня. Другая женщина? О, Иисусе, что мне делать, с кем мне теперь это делать, если не с кем? Этот мужчина думал, что она любит деликатность, скрытую рекламу, например, но в качестве образца у него была только реклама Пальмерса, я считаю, она достаточно деликатная, там все тела видны почти до основания бытия; нет основания быть завистливыми, мои дорогие дамы, радуйтесь, что вы вообще есть на свете! Неужто вы действительно хотите, чтобы каждый мог заглянуть ещё и в ваши мысли? Во время рекламы эта женщина часто наскоро готовит себе лёгкую закуску на кухне, летом она сама делает даже шоколадное мороженое! И когда она снова возвращается, ей хочется, чтобы в этом мужчине взыграла дикость. Прямо на месте! Она знает, на каком месте. Там оно чувствительное. Кому ей теперь выплакаться? У неё никого нет, и поэтому она выклянчивает у мужчины семью, чтобы она снова могла выговориться и вы…баться на чём свет стоит. Долго-то он не простоит. Но у мужчины есть ещё дома жена. Ту он должен ради этой оставить, той и так хорошо в её доме. Его жене он нужен не так, как этой женщине. Сегодня мы прихорошимся, и завтра тоже. Ради этого женщина любит и жертвует, как она в детстве научилась у монастырских сестёр Христа ради. Или она должна этого мужчину отпустить? Если она этого не сделает, он всё равно рано или поздно от неё сбежит. Она не может его удержать. Но если она сейчас проявит силу воли и отпустит мужчину назад к его семье — у него ведь уже внучок, — то он, может, по своей воле снова вернётся к ней, самое позднее — когда все эти персоны, по отдельности, умрут, а? А если она сейчас проявит силу, чтобы открыть эту баночку жемчужных луковиц, то ей будет дарована милость, и хлеб не покажется таким пресным, как в прошлый раз, когда она приготовила для него бутерброды с разными сортами колбасы. Колбаса немного скисла, это ясно, она, наверное, расстроилась, перед тем как её подали к столу, — или это только желудок женщины расстроился? Колбаса опять зацвела. Бережёного Бог бережёт, мы её выбросим и купим новую, всё выбросим и купим всё новое. Женщине неохота идти сейчас в лавку, она боится пропустить своего возлюбленного в эти десять минут. Оставим эту колбасу на бутербродах, сверху посыплем паприкой, не очень сильно, а то его желудок будет недоволен, как грешник в преисподней, где, на мой вкус, тоже горьковато, я уже опять вся мокрая. Только бы он больше не вернулся к Габи, это было бы слишком для этой женщины. Была бы она ещё не так молода, Габи. Была бы она старше, чем эта женщина, но тогда бы это была уже не Габи, а кто-то другой. Где же она? Любовь — это не только глубокое уважение к другому, идущее изнутри, его ещё надо уметь показать. Ей надо постараться. А мужчина разве неспособен показать свои чувства? Разве не обидно, что отрезвление приходит всякий раз ещё до того, как протрезвеешь? Три бутылки абрикосового шампанского из Вахау, он его любит, оно такое приятно-сладкое. Она предпочитает шампанское отдельно, абрикосы отдельно, однако не навязывает ему свой более тонкий вкус. Курт настоящий профи. Недавно он позвонил. Это я. Сейчас же приезжай на наше место в горы. Я тоже приеду. Ты поняла? Да, конечно, мы были там позавчера, и ещё много раз за последнее лето, разве ты забыла? Горный ветер уже ревёт от ярости, что женщина не намерена придерживаться этой договорённости. Что это с ней? Чего она копается у дома и ждёт, хотя давно должна быть в другом месте? Куда ей велено прибыть? Он ведь уже на пути туда в своих кроссовках, на ревущем весеннем ветру. Чего же она тянет? Или у неё есть причины? Ведь не боится же она? Странно. Она всегда делает то, что он велит, и тело её мигом раскрывается настежь и задирает вверх все жалюзи, правда, ещё до того как оно заслышит знакомые шаги, жалюзи надо опустить. Правильно. Я уже слышу, как срывается нижнее бельё, словно голос во мне, — наверное, у меня дурное предчувствие. Дом. Дом — это его всё, его цель, его одно и единственное, догадывается она, читает у него на лбу в моменты прозрения, хоть его и нет здесь. Но потом снова сомневается в себе и в своих наблюдениях. Он одним своим появлением прогоняет эти мысли, и они удаляются, обиженные. А он принимается возиться с этим домом, изучает все детали и подробности, будто хочет довести его до оргазма. Что вы хотите, это нежный, потентный мужчина, он исполнит дому все его тайные желания. Новые ставни? Пожалуйста, вот тебе! Кухонный пол кажется тусклым и безрадостным? Сейчас. Тут же появляется шериф, который он сам и есть. Женщина рядом со своим домом кажется себе маленькой и неприглядной. Она ревниво наблюдает за мужчиной, как он исследует все уголки и закоулки. Так любовно он никогда не раздвигал её срамные губы, как эти стеклянные раздвижные двери перед книжными полками с классиками. Могу себе представить. Перед её внутренним взором мужчина лежит, прижавшись к земле, как зверь, поглядывая на неё снизу вверх, а она милостиво разрешает ему встать и поднять к ней голову. О боже, он смотрит совсем в другую сторону, глупое животное! Не почудился ли ему шум, не хлопает ли входная дверь оттого, что плохо притворена, — хочешь, я тебе завтра починю её? А вот чтоб к ногам возлюбленной — нет, этого нет. Приходится ей выпустить любимого из рук на сегодня в надежде, что завтра она снова возьмёт его в руки там, где положила. Почему она не отправляется в горы? Немного движения ей не повредит. Сегодня она необъяснимым образом не может это, хотя у неё всегда влажные мысли, когда она открывает свой мозговой сундучок, чтобы извлечь оттуда одну из них, живую, сочащуюся, извивающуюся, скользкую, и алчно сомкнуть вокруг неё свой рот. Кто должен всё это проглотить? Она! Она может на сей раз в виде исключения всё это проглотить, он ей на сей раз разрешает. А обычно нет. Но почему Габи два дня назад не вернулась домой? Женщина слышала это отовсюду из бьющих из земли источников, для которых нет больше удержу. Эти источники уже не запечатаешь. Где же она, Габи, где она? Без понятия. Последний раз он был так нежен и внимателен с женщиной, его единственной любимой, поскольку Габи не в счёт, она до трёх не может сосчитать, бедная мышка. Женщина теперь хочет, чтобы он набросился на неё, сорвал с неё одежду или задрал вверх, как бывало, и с аппетитом впился бы в её гениталии, как в толстый сандвич, как бывало; но, когда он потом это делает, это опять не по ней, потому что больно, когда он основательно исследует её осадки и испарения и затем впитывает их в себя, чтобы в природе вновь возобладал порядок. Порядок как в этом доме. Да, у нас есть несколько видов размножения: вегетативное почкованием или, пожалуйста вам, мы можем и по-другому — неполовым путём, через споры, но можно, конечно, и половым, слиянием двух зародышевых клеток, двух ядерных половинок, — к счастью, это не всякий раз ведёт к катастрофе, хотя природа всегда охоча до катастроф. И она всегда любит, женщина, когда он с ней делает нечто такое. Это её природа. Но не очень любит, когда он причиняет её телу боль, неприятный вкус, изводит дюжину бумажных носовых платков, придав им неприятный запах, или забивает её фильтр дерьмом, вместо того чтобы просто ей вставить. С ним получается как с водорослями: если они сильно разрастаются, возникает густая, вонючая масса, как на озере. Женщина не хочет брать с него пример, хотя с удовольствием была бы такой же бездонной. Хотя бы раз в неделю он должен ей это делать, даже при всей своей мужской занятости. Остальные дни недели мы свободны и можем отдохнуть. Если бы он время от времени не распяливал её своими жёсткими пальцами, ей бы чего-то недоставало. Вода! Пожалуйста, вот у нас известняк. Он всё пропускает. Для неё существует лишь он. Для неё существует лишь он. Её соски напрягаются, как будто должны тянуть небольшую тележку. Они болят, но он держался с ней в последнее время иногда скучающе и рассеянно, она должна себе признаться, и я с ней соглашусь. И почему? Исключительно из-за Габи. Как только он её увидит, его глаза загораются и он весь возбуждается. Это природный феномен, который всегда можно описать, но который редко приходится наблюдать. Больше ему нельзя встречаться с Габи. Иначе с домом выйдет облом. Женщина ведь невзыскательная, даже не такая взыскательная, как так называемые индикаторные растения, раз уж мы на природе, которые очень придирчивы — к сожалению, часто к нам. При том что ценность этого вида растений как индикатора тем выше, чем специфичнее их требования. Этим можно воспользоваться, чтобы исследовать качество дна или найти воду. Нет, лучше пусть это сделают его руки, какое мне дело до этих индикаторных растений, ведь они только и могут показать, что я уже больше не молода и не так нравлюсь ему, как бы мне хотелось, думает женщина. Претензии она может предъявлять только потому, что у неё есть дом, а не потому, что она сама всё ещё тут. Без её дома она бы ничего не стоила в качестве показателя. Она была бы как часы без стрелки, она бы никогда не смогла показать воду, по ней никогда нельзя было бы судить о степени влажности, да этим бы никто и не интересовался. Да-да, природа, она требует своих прав, но получает их только после того, как ангажированные люди поработают на неё как минимум лет пятьдесят. Влага, что сейчас сочится из женщины, указывает на нарушенное равновесие, поскольку мужчина, как ей кажется, уже давно не приходил, прошло дня два, так подолгу он не отсутствовал никогда. Нет, он уже не раз отсутствовал подолгу. Как она могла забыть, что он хотел с ней встретиться на их обычном месте? Ей уже давно пора туда. Странно. Что-то в ней говорит «нет». Лучше она теперь будет висеть на окне, как гардина, и выглядывать, прикрывшись, не придёт ли он. Но как он может прийти, если он уже поднимается медленно в гору и сейчас находится на полпути? В последний раз, когда он был здесь, он уехал с Габи, это женщина знает определённо, ведь она сама видела. Потом он отвёз её, вроде бы, домой. Тогда где же она сейчас? Разве она выходила ещё раз? На обратном пути он, собственно, должен был бы ненадолго завернуть к женщине, чтобы увидеть её и ей показаться, чтобы успокоить, утешить, вы…бать, мало ли чего ещё сделать, но он больше так и не появился у неё. Он только раз позвонил и потом ещё раз, которым она сейчас пренебрегла. Перед тем как ему уехать, Габи уже сидела, голова её, ещё до того как машина тронулась, бессильно поникла под тяжестью волос с пассажирского сиденья на его колени, где его член уже стопудово стоял, так что старшая в миг этого угрожающего отъезда совершенно потеряла голову. Когда он уходил (перед тем ещё проверив дверь подвала, заперта ли), застегнув молнию, готовую тут же снова разойтись, она вцепилась в него, всхлипывая, умоляя, надеясь, что он наконец поймёт, что с ней не всё в порядке и он должен её починить, ведь она так любит его, она любит его так, что каждому ребёнку в деревне это известно, только ему нет. Пожалуйста, вернись! С этим кошмаром их засекреченности пора кончать. Но чтобы кончить, он должен сперва прийти и как следует начать спереди и с самого начала. Но он смылся и смылится окончательно, если она потребует от него решения. Но чтобы потребовать от него решения, надо, чтобы он сперва явился. Но он не является. Он ушёл. Она не осмеливается позвонить ему домой, ведь к телефону снова подойдет его жена, тупая и упорная, как танк «леопард», после того как его наконец стало можно поставлять в Турцию и человек двести как минимум начистили из-за него друг другу морды. В ту ночь, когда Габи была отгружена домой, женщина не спала ни секунды. Теперь она смирилась и тихо стоит себе. Если кто-нибудь проходит мимо, она делает вид, что исследует что-то снаружи от окна — может, грязь, может, плесневой грибок или облупившееся место. Она водит пальцами по стене, будто расписывает её. Дом — это всё, что она может предложить; мы не можем тешить себя напрасной надеждой, маленькие, а также большие дети всегда хотят получать подарки, это у них общее. Она ведь не обижается, когда он шлёпает её по заднице ладонью или приготовленным для этого жезлом, наоборот, ей даже нравится, если недолго, долго ей не выдержать; более сильного контакта не могли бы заключить между собой два человека, один из которых сильнее другого, потому что в противном случае другой прошил бы его насквозь и вышел с другой стороны. Женщину злит, что она находит это захватывающим, когда он вторгается в неё сзади. Хоть она и боялась этого и долго против этого возражала. Пока не расслабятся мускулы, ему приходится довольно долго и довольно сильно драть её, после этого она дня два-три не может нормально сидеть. Все женщины, включая и её, стремятся к первозданным чувствам, но потом оказывается, что, вместо того чтобы наслаждаться, он неутомимо ищет своё первое здание, которое в будущем должно принадлежать ему. Может, его много били в детстве? Надо почитать специальные книги, чтобы разобраться в этом. Женщина всё хочет понять в этом мужчине и простить, иначе не будет никакой радости. Она ищет мужчину, который готов и в состоянии связать себя с ней, помочь ей нести тяготы жизни и, естественно, исполнять её сексуальные желания. Да. Чтобы можно было снова позволить себе простое — любовь, знакомую любому животному, но животное, даже наше, далеко не всегда и не исключительно признаёт нас в качестве своего господина. Израсходовав себя в ней, мужчина тут же уходит домой, за исключением тех случаев, когда надо что-то починить (она уже несколько раз нарочно что-нибудь ломала, чтобы он остался подольше!), — как будто должен вернуться в другое место, чтобы найти себя там. Так она себе представляет, потому что уже прочитала об этом несколько книг. Он идёт бегать в горы. Она уже думает: только бы он не зашёл к другой! Что угодно, только не это. А во всём прочем женщина позволяет ему любую радость, когда спит — в своей собственной тишине, в своих собственных испарениях и своём собственном блеске, которого у неё нет. Нам наверняка потребуется судья. Исходным пунктом нам будут служить слабые места этой женщины, потому что через них мы сможем управлять её личностью. Это будет делать судья, и он придёт в недоумение. Тем не менее, ему придётся огласить приговор: она совершенно определённо принадлежит к так называемому слабому полу. Это очень удобно, думаю я. Женщину можно купить уже приправленную, и останется только поставить её в духовку. Сколько уже умерло, даже мужчин, что уж случится с этой одной, какая нам разница.

Коллеги жандарма начали целенаправленно ходить по домам и задавать вопросы. Кто видел Габриэлу Флюх последним? Это не так просто установить. Даже поздно вечером, даже ночью маленький отдельный домик, в котором она жила, ярко освещён. Каждое окно светится так, будто всех приглашает к себе, и тогда Габи наверняка окажется среди пришедших, которые долго звонят в дверь, входят, не вытерев как следует обувь, и показывают нам журнальчики, на которые мы должны подписаться, или благочестивые мысли во Христе, которыми мы должны проникнуться. Нет, её среди них нет, Габи. Уже всё обыскали, обрыскали. Друг её между тем уже ушёл домой, ему ещё нужно готовиться к экзамену. Мать ему сразу же позвонит, если что. У него дома родители сделают то же самое, если что. Отдельный домик семьи Флюх стоит в маленькой группе таких же, построенных по одному проекту. Люди знают друг друга, но, может, не хотят знать так уж близко. Поскольку дома одинаковые, люди тоже хотят быть как все. Любой как любой другой, и никто не говорит ничего ни о другом, ни другому. Это посёлок рабочих, недорого построенный в шестидесятые годы, но в домах есть всё, даже вода, а обои мы можем подобрать какие хотим. Это как в жизни, в которой есть свои склонности, но если они однажды сменят наклон в другую сторону, мы ничего не сможем сделать против. Они нас подавят, никто не заплачет, результат вполне нормальный, ведь дом-то наш останется. В этом посёлке люди держатся вместе, даже не особенно хорошо зная друг друга, да это и не нужно. Все опросы остаются бесплодными. Они пока не особенно настойчивы, потому что ещё надеются на сегодняшний день, что Габи снова вернётся домой, болтая и посмеиваясь, она ведь никому ничего не сделала, кто же ей чего сделает. Никто ей ничего не сделает. Тут царит прочный и нерушимый мир. Никто на него не посягнёт, он разотрёт в порошок и самую затяжную войну. Окамененное нечувствие завладевает людьми, когда царит мир, войне не остаётся никакого шанса. Никогда больше! Мир должен немедленно всё охватить и всё взять в свои руки, и его господство должно быть вечным и бесконечным, он слывёт очень опытным, он справится с этим без сучка без задоринки, — любой мир, отдающий приказы, всегда строг с нами, строже, чем война. Так и должно быть, и мы готовно покоримся сильнейшему, миру, его власть обеспечена, его имени слава в веках, с короткими перерывами. Нет, не в вечности, там покоятся мёртвые, и над ними мир уже не властен, ведь они уже в мире. Сами по себе.

6

Не спрашивай ничего у лица человека, оно тебе ничего не скажет, оно скривится или притворится. Жандарм имеет пристрастие к темноте ночи. Место преступления всё время влечёт его, и другие места, которые знают лишь немногие, кто здесь родился, влекут его тоже. Кому помешает жандарм на своём пути? Лишь светлому бегу времени — или это бег кого-то другого, кто поспешает впереди него, во тьму, торопливым галопом, будто желая поднять жандарма на смех? Природа — ложе для жертв убийства, если им приходится валяться под открытым небом. Но для убийцы тоже ложе, которым он может воспользоваться, на всём готовом, и он расстилает его для мокрых дел в укромном месте, чтобы никто не подсмотрел, но всегда надо брать в расчёт случайности. Машина пропахивает ночь, в домах ещё горит свет, они проплывают мимо, словно корабли, хотя едет-то жандарм. Вскоре лес слева и справа смыкается над ним, как гигантские сложенные домиком ладони над отчаянной головушкой. Деревня ускользает от Курта Яниша, а вместе с ней выскальзывает жизнь. Она часто отравлена актами мести соседей, но всё же это жизнь. Но и дома, в которых она разыгрывается, должны по праву все принадлежать ему, который сам замещает собою право; вот, пожалуйста вам, у него положенное табельное оружие, его ствол такой же тёмный, как ночь, не никелированный, не светлый, как этот день, который, словно близкий родственник покойной, с поникшей головой остался позади. Так, теперь окончательно правит она, ночь, за это мы будем свидетельствовать ещё самое меньшее восемь часов, мука, веселье и страсть скрылись в лесу, снег завис, как туман над горами, такой прозрачный, что в темноте его не видно. Женщина сегодня не явилась в горы на свидание, такого ещё не было ни разу. Плохой знак. Зато она постоянно звонит ему домой и кладёт трубку, если отвечает его супруга. Это уже становится подозрительным, но она ни о чём не думает, потому что ей было сказано: лучше приберись и смотри ничего не пропусти, под кроватями тоже. Этот пистолет, глок, его шестнадцать пуль смиренно лежат в магазине в ожидании своего великого мига (он однажды грядёт и не повторится!), окружённые лишь небольшим количеством металла и большим — полимерного пластика, рукоять у него лёгкая, но схватиться за неё человеку не так легко — по крайней мере, мы надеемся на это. Оружие сейчас так же расслабленно, как и его владелец, но внутри оно с трепетом устремлено навстречу событию, которое придаст ему значение. Ночь, блаженная ночь, сделай так, чтобы мне стало, наконец, страшно! Да уж сделаю, сделаю. В свете фар — ещё по-зимнему слепой склон, сухой кустарник, на сцену выступает ручей, пока совсем мелкий, но к лету раздуется, с тихим шорохом, который в машине не слышен. Здесь объезд, на самом краю поленница дров, куча по большой нужде, глаз, который положила сюда команда дровосеков, выколотый фарами из ландшафта, снова исчезает. Слева вверх карабкается склон, покрытый сушняком и прошлогодней сухой травой, этот груз он станет постепенно сбрасывать, поскольку чем выше, тем тяжелее тащить его на себе, пока не избавится от него совсем; пустой, ледяной, скалистый склон, на котором могут удержаться только серны, один, свободный и холостой, взберётся, наконец, наверх; там торчат лишь одиночные кусты, редкие берёзы опоздали с первыми листочками, на равнине они уже распустились вовсю. Может, выше есть ещё остатки снега, пока не останется один лишь снег, здесь ещё бывают ночные заморозки, лакомый десерт, оставшийся ко дню.

Дорога доставляет нам неоценимое удовольствие голубой, нет, серой ленты, которую может перерезать только непогода. Жандарм на пути к месту, где он уже не раз прибирал ложе жертвы убийства, но его тянет туда снова и снова, сразу за деревней есть пятно, почва, обманутая и покинутая растительностью, пустошь, но сегодня жандарм едет дальше. Странным образом он не может вспомнить, все ли улики он устранил. Подобрал ли он бумажный носовой платок или нет. И если да, то не осталось ли там ещё одного. Он хотел бы ещё посмотреть, не осталось ли на другом месте, подальше, где он тоже был с Габи, что-нибудь валяться, что ещё нужно привести в порядок. Он устранил каждую ниточку, каждый клочок, но вдруг осталась пара скомканных бумажных салфеток от прежних сношений, чуть дальше, которые он тоже хочет устранить, для верности, у него с собой сильный фонарик, чуть ли не прожектор, у жандарма. Его луч играючи прыгает за каждой ворсинкой, пока не догонит и не схватит. В такое время, в такой холод никто не заметит сильный, жёсткий конус его света, тем более там, внизу, у самой реки. Одно неверное движение — и вода схватит тебя и засунет в свой мешок. Так похолодало, будто снова вернулась зима. Вот согбенная спина пилорамы, её широкие контуры, тут же и мост (безрадостно отлитый из бетона, но подходящий для тяжёлого транспорта), по которому можно под- и отъезжать, пилы молчат, губы тоже, зато шепчет ручей, которого не слышно в остальное время из-за визга и скрежета металлического полотна, грызущего дерево и плюющегося им. Я говорю: долой ручей! Да здравствует: РЕКА. С ручья довольно. Спасибо за ваше бесплатное выступление, но вы мне великоваты, чтобы описать вас, хотя мне бы за это заплатили, если бы я потребовала. Я сейчас упражняюсь в малом, хоть и не в скромности, как другие коллеги, например один лично знакомый мне господин К. — нет, не тот, про кого вы подумали. Ещё раз, бог мой, каким грубым языком приходится порой изъясняться, чтобы тебя поняли даже растения с животными: заглушить мотор, слушать, как она шумит, другими словами, минуточку, скажем так: слушать, как она лопочет сама с собой, река. Итак, ручей скоропостижно скончался, и вот появляется она, бурная река, которая притащилась из-за поворота, чуть не промахнулась мимо нас и требует свою долю любования. И вот они бегут рядом, река и её прибрежная дорога, которую к ней прислонили, чтобы она выглядела более-менее прилично, но дорога упрямо останавливается, упираясь против желания реки утянуть её вниз, поиграть с ней, и только жители вершин бегут от неё прочь. Спасают свою шкуру.

Тёмные заросли ольшаника справа, внизу у реки, где они всегда и бывают, в этом я мало чего могу изменить. Но вот появляется настоящий раритет — аппетитный кусочек дороги, ночью почти пустой, и навстречу машина с багажником на крыше: как спокойно, должно быть, в этом гробу с нахлобученной шапкой, и этот гробоподобный ящик содержит спорт, игру и удовольствие в таком тесном пространстве, что людям там уже почти не остаётся места; как им, должно быть, забавно, что всегда есть место для их инструментов, но для них самих — никогда. Багажник на крыше — это так удобно, я считаю, в случае дорожной катастрофы можно похоронить себя прямо в машине. Машина проносится мимо, кратковременно попадая в полосу снежной крупы презрения, исходящего от жандарма, который вообще презирает всё, что не принадлежит ему. Чего зря волноваться. Так, он умчался, скоростной автомобиль, как подстёгнутый градом пудель, но на самом деле остался хозяином положения, это был «мерседес» S-класса. Дорога реагирует сухо. Взгляд устремлён вперёд, не отвлекаться, сейчас будет развилка, которую мы ищем. Злодеяние произошло не здесь, но здесь могли, как мы уже намекали, остаться бумажные носовые платки от предыдущих сношений. Если кому-нибудь придёт в голову исследовать и их, то появится след, хоть и засохший и застывший. Но мы же не знаем точно, на что теперь способна судебная медицина. Уже вчера и позавчера Курт Яниш объехал все места, оба, где он бывал с известной молодой женщиной, которая пропала; лунатики, ночные странники, оба, всегда были как во сне, проделывая это, иногда, правда, перекликаясь телами: ты не можешь, нет, или можешь? Ты можешь! Вдруг мы по ошибке пропустили какое-то место этого тела? Тогда в следующий раз примемся за него, пока предыдущее заживает. Пока тело могло, ему ничто не возбранялось, до самого дома, где им неизбежно интересовался кто-нибудь другой. И те, кто там уже есть, которые никогда не выходят гулять, потому что они всегда терпеливо ждут тебя, за эту услугу хотят тебя сейчас же снова высосать, хотя ты приходить туда уже опустошённой и сегодня никак не пригодна для ещё одного использования, разве что машину помыть, где тебе ничего не нужно делать, кроме как просто быть. Машина большего не требует. А воду поставит природа. Проехали. Ни звука в современной машине, которая скорее скользит, чем едет. Сейчас только бы не ошибиться в скорости, не попасться на глаза коллеге (очень маловероятно!), пока не добрался до берега и потом на определённом месте не спустился по обрыву вниз — идея, которая могла прийти в голову только местному. Другие, не знающие местность, подумали бы: карабкаться вниз по обрыву только ради того, чтобы немного потрахаться, и сломать себе шею или утонуть? — нет уж. Шею мы гораздо дешевле сломаем себе и на дороге, и без дополнительной спортивной нагрузки. Да, там, километра через четыре, есть спуск к реке, скрытый в зарослях, он покажет дорогу к потухшей улыбке, к кружащему крику, как будто слетелись птицы и больше не находят отсюда выхода.

Так не бывает, вы видите, что я вижу? Там, впереди, на дороге, большая тёмная масса, поспешная куча, которая быстро надвигается, но почему-то без фар и без задних огней, как же так? И нет у кучи ничего, похожего на крылья, чтобы можно было подняться в воздух, но, как ни странно, именно это она и делает, и долю секунды спустя следует мягкий удар тела, которое всё ещё мешковато болтается, которое ещё недавно, в лесу, никто бы не ударил и которое теперь словно невидимым лассо сдёрнуто с дороги вверх через лобовое стекло этой современной японской машины, чтобы тут же снова исчезнуть. На мгновение ночь ещё сильнее потемнела от целого мешка мускулов, который быстро и вместе с тем тяжеловесно (как будто рабочие с канатами, с кряхтением и стоном, упершись ногами в кузов, — раз-два-взяли! — подняли рывком свой груз) скользнул по капоту и через лобовое стекло вверх, как на плуг снегоочистителя, и снова исчез, едва появившись, причём вся эта тяжёлая масса была явно подброшена вверх поддевшей его снизу машиной, и, словно неопознанный летающий объект (всё-таки жандарм опознал, что произошло, в ту же секунду, как это произошло), поднялась над машиной и снова приземлилась на дорогу позади неё. Сотую долю секунды огромный, почти безвольный мешок из шерсти, костей и рогов ещё висел, как чужая чёрная луна, тихо и неподвижно, над транспортным средством, потом устремился ещё немного к небу, по траектории параболы, зенит которой (дельта t), поскольку объект, с учётом скорости автомобиля Курта Яниша, приземлится на проезжую часть в пятнадцати метрах позади японской машины, находится как раз посередине этого отрезка. Пока мешок с костями летит, он несколько раз без всякого изящества поворачивается вокруг своей поперечной оси, тяжеловесная комета, чья рогатая голова, с трудом несущая свой вес, почти величественно указывает в быстро меняющемся направлении, в зависимости от фазы полёта, а потом тело приземляется на дорогу и хотя бы на какое-то время полностью затихает. Машина Курта Яниша, совершенно неожиданно потеряв импульс (Р), который необходим, чтобы массу огромного оленя (m), взрослого десятилетка, за отстрел которого охотнику наверху пришлось бы выложить кучу денег, если бы олень не выложился на дорогу сам, в пределах времени (t) поднять от уровня земли до высшей точки своей траектории (s), которая находилась позади машины, равно как и ускорить оленя в направлении движения автомобиля. И то и другое вместе привело к резкому замедлению машины жандарма на несколько километров в час. Машина ударила оленя выше малой берцовой кости, или как там это называется у этого и подобных ему животных, то есть бампером подсекла одну из бегущих задних ног, задняя часть тела животного из-за потери контакта с землёй просела, в аккурат на радиатор, и началось — полёт назад, через машину. Курт Яниш к соответствующему моменту времени ехал уже не очень быстро, он приближался к повороту в сторону реки и уже присматривал, где бы в кустах укромно припарковаться.

Олень какое-то мгновение был стиснут векторами разнонаправленных сил, которым он подлежал. Что-то, словно охваченное гневом, рвануло его вверх, приподняло, сотрясло, словно удар кулака, потом швырнуло, чтобы разом покончить с недовольством земли, которой давно хотелось более продолжительного общества, не убегающего тотчас прочь. Ведь она готовит всю еду, земля. Она должна за это поплатиться частью жителей, ведь ей за всё приходится платить. Нет, момент, на сей раз нет! Машины и лесовозы всегда так торопливы и так быстро покидают землю. Только мёртвые остаются при нас окончательно, пусть и не вполне добровольно, это не очень весело ни для дороги, ни для нас. Мёртвые: их так много! Что же будет с остальными? В безумном гневе, в кипящей ярости земля, вдвоём с жандармом, подбросила тяжёлое животное, явно из-за плохого настроения, вверх, как скомканный носовой платок, такой же, как тот, на поиски которого первоначально вышел охотник и собиратель, и просто отшвырнула этот сноп костей. Даже не задумавшись. Но это редко относится к земле, к серой дороге. Бросили тушу ей на прилавок, теперь снимайте шкуру, разделывайте и торгуйте мясом. Всё-таки когда животное, перекувырнувшись, грохнулось на проезжую часть, земля потеряла к нему охоту, — нет, с ним у нас разговора не получится, да и кого интересует, что интересует оленя: сено, круп оленихи — ну вот, и она снова отпускает на волю животное, без лишних формальностей, старая добрая земля. Подождём-ка лучше человека, не забредёт ли кто и в наш переулок, дискотеки сейчас полны человеческих тканей, кожи, костей, сухожилий, волос, мускулов, и всё это в разоблачающем великолепии рэйверской и хип-хоп-одежды, её всегда немного, а что именно, нам всегда подскажет наша пишущая и телевидящая молодёжь (до пятидесяти). Правильный ответ был бы: завтра три девочки, от шестнадцати до двадцати, будут ещё обильнее удобрять землю свежим мясом, так что сегодня отпустим дичь. Ещё успеем остановиться у мясного прилавка, у колбасного киоска жизни и вволю нахлебаемся так, что жир с подбородка будет капать. Оно с трудом поднимается на ноги, животное, передние ноги ещё подломлены в коленях, а задние уже выпрямились, вот слышится душераздирающий рёв, смешанный с трубными звуками, чу, вот снова, что бы это могло быть, никак сирена? Судьба так плохо настроена сегодня, что не хочет смастерить даже приличную падаль. Вой слышен уже совсем близко. Олень шатко предался своей судьбе, приближения которой он не видел, ведь сзади у него нет глаз, но что бы там на него ни наехало, он вступил, разъезжаясь копытами по асфальту, в битву, с кем бы то ни было; судьба как она есть ещё даже не среагировала на столкновение с этим массивным животным, а животное уже сражалось. Таким образом, теперь судьбе наконец предъявлены документы оленя, с некоторым промедлением, но куда спешить, ведь его пристрелили бы самое раннее в будущем году, это уже старое, но очень красивое животное, и через год он был бы ещё старше, ещё величественнее, может уже удирал бы от молодого соперника; нет, он ещё не больной, тьфу, чтоб не сглазить, здоровый, спасибо за внимание, и, в общем и целом, всё так и есть. Итак, он снова поднимается на ноги, достойный быть королём любого леса, опустив голову, вразвалочку, нет, череп не проломлен, вот подтверждение: документы судьбы всегда оформлены правильно, ведь она всё про нас знает. А что же будет с остальными? Об этом спрашивайте у нашей новенькой, с иголочки, министерши социального обеспечения.

Курт Яниш остановился, машина на мгновение кажется ему похожей на полиэтиленовый пакет, который надули, а потом хлопнули. Животное шарахнуло по ней основательно. Сердце у жандарма колотится, выскакивая в его домашнюю рубашку. Он словно зажат между двумя гигантскими ладонями, которые схлопнулись над машиной, будто аплодируя ей. Тяжёлый удар по-живому у кого хочешь достиг бы такого эффекта, главным образом от эффекта неожиданности, но тебя может и отпустить: езжай, пока не встретишь что похуже. Что бы это ни было, поразившее и толкнувшее тебя на остановку, оно уже отброшено назад и валяется на дороге позади Курта Яниша. И откуда у машины взялось столько силы и ярости? От нас оно его получило, это многоизумительное творение, созданное для битья, для пинков и толчков, для хвастовства и убийства. А другая, оживлённая, тварь блеет и скребётся на асфальте, лезет на стенку, опьянённая собой, вот почти поднялась, но снова скользнула по наклонной плоскости, но опять встала на ноги и вышла на большую дорогу в числе других обитателей ночи. Какой дальний свет привлёк её сюда? Ведь государственные трассы лишь скупо освещаются в прессе. Мосты — для людей, стремящихся по ту сторону, ещё и выпивших перед тем глоток-другой на дорожку: ещё неизвестно, добудем ли мы чего по пути, так что лучше заправиться заранее, сколько удержит облачение для дискотеки, которое, собственно, призвано нас разоблачать, оболочка, которая, к сожалению, никогда не удерживается на нас, если нам на пути попадается дерево или другое живое существо равного нам вида. Олень в своём рвении немного опередил фронт времени, но спружинил и отлетел от этой гибкой, лишь в нескольких местах проницаемой мембраны, которая отделяет посюсторонний мир от потустороннего; его отбросило в сюда, отшвырнуло, как трубный звук, отражённый от скалы, его заклинило в тесноте дороги, но та снова вернула его природе. Так. Природе преподнесён подарок, для которого у неё наверняка найдётся применение, ибо и охотник — тоже связанное с природой существо и должен иметь свои радости. Теперь этому оленю не так легко будет уйти от него. Он уйдёт тяжело. Но уйдёт. Курт Яниш хватается за свой пистолет, ведь он должен пристрелить это животное, в том случае, если ранил его. Но этого не случилось. Случай был тяжёлый, но не смертельный. Только вчера один скорый поезд передавил целое стадо овец, недалеко отсюда, больше сорока убитых животных летели по воздуху, словно клочья ваты, мирные овечки, напившись где-то, заснули, единственным воином в поле была собака, без всяких шансов. Теперь пастуху отвечать за ущерб, — или вы не считаете, что он несёт ответственность? — дорогие телезрители, напишите нам ваше мнение, которое нас очень интересует. Мы с умным видом растолкуем правовой вопрос, и каждый истолкует его по-своему, могу поспорить. Курт Яниш не хочет принимать в этом участие, он думает про собственные правовые последствия и решает последовать за другими, и с полным правом, как это делает коршун и прочие хищные птицы. Что-то он возьмёт у живых, что-то у мёртвых. Бывают мгновения, когда надо улыбаться, лучше всего в камеру, которая наезжает на тебя. Но это мгновение не из тех. Этот участок дороги пользуется дурной славой. За год здесь гибнет пятнадцать-шестнадцать благородных оленей, главным образом едва отбившихся от стада. Их тёплая кровь взывает из луж, вы слышите? Их трупы лежат повсюду, главным образом на плитах, но они ещё не дошли до готовности. Но часто они лежат и на обочине, смотря куда их отшвырнуло, некоторые прильнули к лобовому стеклу или обняли радиатор, как меховая шаль, когда не сыщешь в тёмном ночном небе ни лучика солнца, пусть хоть подольше побудут в тепле, мёртвые животные. Иногда кажется, что весь этот ландшафт состоит из парной крови и протяжных воплей. Машины идут военным маршем против жизни, и поход продолжается. Над полем сражения носятся крылатые валькирии, в основном вороны и галки, они явились как по заказу для выклёвывания глаз, инструменты у них всегда с собой. Вороны, если рассердятся, впиваются острыми клювами прямо в лицо мёртвых. Но этот олень ещё будет есть и пить, сейчас он, правда, колеблется из стороны в сторону, потому что не может взять в толк, где бы он мог так напиться, но до него дойдёт. Если сейчас никто не наедет на него с другой стороны, он доберётся на ту сторону, к высокоствольному лесу, да, я вижу, ему удалось. Вниз, к реке, было бы неверным направлением, потому что рано или поздно он вернулся бы оттуда несолоно хлебавши, ему пришлось бы снова переходить дорогу, и кто-нибудь другой, чуть позже, но на сей раз без промаха, попал бы в него. Судьба не стучит дважды, ей нужно открывать с первого раза, сама она ленится делать это. Местность богата дичью, и настроение местных жителей дико меняется по сто раз на дню. Шурин Курта Яниша из каринтийской родни рассказывал однажды, как он наехал на стельную олениху, которая испустила дух на месте, у его крыла. Уже одно это звучит нехорошо. А это лучше? Телёнок вывалился из её лопнувшего брюха и лежал рядом с ней, пришлось водителю своими руками прибить его камнем, неприятная обязанность, но что делать в такой ситуации. Никто, абсолютно никто не должен бессмысленно мучиться, это ясно. Ведь он бы только мучился, телёнок, а мы это пресекли, в сердцах пнув ногой ещё разгорячённое чудовище, которое привезло нас к этому месту и только и может, что жрать бензин на ближайшей бензоколонке, оно ведь тоже хочет жить, оно ведь такое красивое, мы так долго его выбирали. Что же стало с остальными? они не летают. Зато они могут говорить. Но сейчас они обиженно молчат, поскольку их долго путали с воронами. Без всякой причины Курт Яниш улыбается, ведь он на поле битвы, и для этой цели спускается на поле, к сухому берегу реки, где рядом с шумным потоком дремлют бумажные носовые платки в своих гнёздах, которые они свили себе сами, из самих себя, как Вечносущее. Внимательные глаза Курта Яниша обыскивают землю, его внимательные руки держат карманный фонарь, включённый на ступень 2 (не мигать, нам нужен скользящий свет, мы и без того нервничаем!). Его руки ещё немного дрожат. Он нагибается и с омерзением заползает в кусты, освещает землю, пядь за пядью. Тут ничего нет, кроме полузамёрзшей грязи, но как знать, что могут обнаружить несколько тонко настроенных инструментов в лаборатории, в верных руках специалистов? Органы чувств человека должны быть тоньше, чем у созданных им приборов, но это не так, иначе бы их не создавали. Тёмный склон, отдашь ты или нет то, что прикарманил? С такими ордами людей, которые слоняются в горах и колесят по лесу на велосипедах, всего не соберёшь, что остаётся после них. И всей жандармерии не управиться, и нечего стараться. Но этот жандарм всё равно ползает под кустами, для очистки совести: я ведь ищу, я не виноват, что не нахожу, момент, это было здесь или там? Не могу вспомнить. Тот куст колючий, иголки так и метят в глаз, как вороны, злобное маленькое войско, которое, почти истреблённое, сплачивается, чтобы оказать последнее сопротивление. Нет, под этот куст бы мы не заползли, мы бы поцарапались и нанесли себе полосатую татуировку на кожу, вместо того чтобы свести кожу с кожей. Габи отказалась бы заползти сюда: ах её кожа, ах её джинсы, ах её новая куртка, бэ-э. Как всегда. Нюни. Те, кого бьют, иногда кричат, ничего не поделаешь. Кроме того, она боялась бы наткнуться на кучу. Крику было бы, а туристы любят присесть под такими кустами, если им жалко денег зайти в харчевню, а облегчить хочется, но только не кошелёк. Нет. Я думаю, это было где-то дальше, вон там вернее, там маленькая полянка, окружённая зеленью кустиков, ё-моё, смотри-ка, почки, такие нежные, уже зелёные! Жандарм светит фонарём, но по-прежнему ничего не видит, что было бы для него важно. Изредка блеснёт в свете поискового луча обёртка от сладости, будто в насмешку над ищущим, на ней ещё свежи следы рук, на этом целлофане от леденцов против кашля. Ему и за сто лет не сгнить, ещё и наши внуки будут любоваться блеском этой находки из леденцовой эры, если, конечно, сунутся сюда со своими фонарями среди ночи, ускользнув от тысячи солнц, что ярче любой дискотеки.

Курт Яниш, не останавливайтесь, продолжайте поиск. Он ищет, тем исступлённее, чем безнадёжнее это кажется, как будто он должен сейчас спасти хотя бы собственные мысли, которые грозят из него ускользнуть. Нет, чего тут думать, мы лучше голыми руками будем рыться в застывшем дерьме едва отошедшей зимы. Курт Яниш дёргает зачем-то низкие ветки, потрясает ими, как кулаками, да что с них стрясёшь? Разве бумажные носовые платки растут на деревьях? Этот мужчина с удовольствием окружил бы себя деревьями ради ощущения дома как полной чаши, хоть дома никакого нет. Он всегда гонялся за домами — и что он получил? Извините за насмешку: естество он получил, ничего, кроме естества и его отправлений, которые он попирает теперь своими тяжёлыми туристскими ботинками, околачивая их о стволы в нарастающем приступе ярости. Он ломится сквозь чашу, как дикий зверь, бросается на ели, насколько ему это удаётся, ветки безумно густые, не продерёшься, он роется в полузамёрзшей грязи, которая, подтаяв от его тепла, течёт у него сквозь пальцы, потому что они не в силах заграбастать всё. Он ещё и кулаками бьёт по ней, уже и кровь сочится из запястья. Он мечется, как звук, который гонится за собственным эхом, потому что он его не слышал, а оно ему положено в горах, в двух экземплярах; он бежит в лес у реки, как будто страстно желая обнять деревья, жандарм, но деревья, как и многие люди, путают ненависть с любовью и приникают к нему, злому человеку, обвивают его, хотя он повыдёргивал бы у них все веточки и без всяких причин пинал стволы, которые легко одеты всего лишь в кору да лишайник. Они одеты не настолько хорошо, чтоб оказать гордое сопротивление. Теперь он даже землю роет у корней, Курт Яниш. Любому, кто это увидит, такое поведение покажется странным, ведь жандарм может оставить следы крови, тогда он действительно добьётся противоположного тому, чего хотел добиться. Этот лес обещает ему наломать ещё больше дров, и он, Курт Яниш, обещает после этого убраться. Это вам не то что утонуть, нет, тут приходят всякие животные, они тоже есть хотят и всё едят, но топиться ради этого они не станут. Также и наоборот: видите эту форель? У неё из разверстой пасти торчит задняя часть мышки. Как такое может быть? Что делается? Я не знаю, как закрыть эту пасть. Но и мышку доставать не буду. Тут у нас есть классный пастырь, который бросает своих подопечных, но не в воду же. Он здесь всегда для них, хоть и не всегда здесь, и он стоит на ринге, пока отпавшая челюсть наконец — но это же анекдот! — не улыбнётся ему из кустов, а верхнюю челюсть вместе с зубами не утащат другие звери; эй ты, я сыграл в ящик и грызу траву, что совсем не понравится моему зубному врачу. Он мне это категорически запретил. Жил-был у бабушки серенький козлик, бабушка козлика очень любила, тогда лучше отвернуться, потому что козлик откинул копыта, может потому, что она его не так уж любила, как думала. Так, пламя выбито, зубы тоже, копыта своё отбегали. Другому животному сегодня повезло больше, чем этому. Вот так. Всегда побеждает один, остальные проигрывают. Свет жизни, перед тем как губы сложились для поцелуя, который мог кого-то и разочаровать, погашен, очень уж это нежный язычок пламени, газа осталось совсем немного, он давно израсходован, и расход уже оплачен и списан с нашего счёта. Что тут бушует, словно мощное пламя? Язвительное ночное небо, которое по положению луны подсказывает нам время и что скоро начнётся «Время в картинках» по нашему ящику, про совсем другие времена, и, если мы хотим увидеть их своими глазами, самое время отправиться сейчас в более уютное место с современной мебелью.

И вот мы его уже имеем, МЕСТО, хорошенькую кухню-гостиную, намеренно обставленную в деревенском стиле и всё равно вздыхающую от недовольства, что лучше бы их набралось побольше, кухонь, от Дана или ещё от кого, на каждого члена семьи по одной, чтоб они образовали единый кухонный кружок, и чтоб каждая кухня в отдельном доме, но пока у нас только полтора дома, поскольку дом сына пока ещё принадлежит не ему. В эту кухню входят в своём собственном образе, не стыдясь, уверенные в своём авантюризме гости телевизионного реалити-шоу, где потусторонняя ведущая собирает канализационные стоки людей и, благословляя, окропляет ими головы миллионов, святая вода, вокруг которой мы сплачиваемся, чтобы убедиться: другие ещё хуже нас. Как это чудесно, я в блаженстве целый роман напишу, если надо. Вот этот. Они не исходят злобой, семейные люди в этой кухне, они радуются их новой собственности. Ребёнок Патрик получит для своих видеоигр свою отдельную комнату. Супруга сына получит целый подвал под прачечную и гладильную. Жена жандарма, может быть, получит зимний сад, чтобы там, в одиночку, держать пари с телевидением или принять телевизионным приёмником музыкальную группу, которая от души насмешит её, в одиночку, пока сама она не окажется запертой в одиночку. Сын жандарма получит целый этаж, чтобы — хобби каждого второго молодого человека — паять электронные схемы, которые людям совершенно ни к чему, потому что этих схем и так хватает. Он может предаваться там и второму своему хобби — игре на домашнем синтезаторе. Но поскольку это хобби у него слишком резво продвигается вперёд, он скоро его бросит. Сам жандарм получит вообще всё, что хочет, и будет чувствовать себя непривычно отягощённым своей большой собственностью. Сомнамбула с телом, высеченным из камня (с языком для женщин), которому приходится тащить на себе целый дом, а ему всё одно мало, хотя больше ему и не вынести. Мы видим: тёмные головы, склонившиеся над планом строения, который они смело похитили из одного выдвижного ящика и ещё смелее внесут в него изменения собственными фломастерами; в этой ванне они скоро будут плескаться, а в этом пристроенном эркере будут своими руками делать друг для друга неофициальные жесты, которые — тоже вручную, ничего покупного! — будут доходить до получателя в виде оплеух. Мы видим глаза, которые не могут оторваться от сплошных и пунктирных линий, завершая их на свой глазомер. Внутренний голос подсказывает мне, что эти люди совсем не думают о себе, они думают только о своём потомстве, которое в образе Патрика, жандармского внука, бездельничает перед телевизором, дерзко отбивая от себя чужие судьбы, зато каждый день принимая близко к сердцу кило печенья, но только такого, которое показывают в рекламе, обращённой исключительно к нашей молодёжи. Жандарм сейчас вновь появился дома, как будто его еле заманили, он мокрый, растрёпанный и грязный, но никаких объяснений он никогда не даёт. Идёт принять душ и переодеться, с его уст походя слетает, как засохшая глина, история с оленем. Это никого особенно не волнует, разве что редкий случай, что олень остался живым. Да, на какие вещи способна жизнь! Мы-то до сих пор считали, что только смерти по плечу любые трудности. Жизнь, в конце концов, дороже всего, если тебе её сохранили в госпитале, но и толковый каменщик, столяр, плотник на многое способны, если дать им волю, их счета в голове не укладываются, если голова не отличается усердием и старанием, о которых я здесь уже много говорила, но всякий раз это окупается. Кроме того, другие говорят об этом ещё больше, разве нет? Очень трудно говорить о нормальном. О свете лампы, который рассеивает темноту, о телевизоре, который разгоняет скуку, о разговорах за семейным столом, которые отпугивают призраков, об одежде, которая скрывает плохо сложённые тела людей или даже такое компактное, домашней резьбы произведение искусства, как Курт Яшин, которого хоть в краеведческом музее выставляй, или о плане строения, который постфактум отвергает свой собственный дом, я могла бы говорить бесконечно, ах, как всё это красиво, ибо всегда позволяет поработать над собой и над другими. И как я всё-таки счастлива, что мне позволено всё это здесь сказать. Спасибо большое за всё.

7

Позвольте мне ещё раз сказать следующее, поскольку для меня это важно и поскольку я больше не могу найти то место, где я это уже говорила: если ваши овощи удобрены зарядом нитратов, ни в коем случае не ешьте их! Это знак, что из-за преувеличенного внесения удобрений вода видоизменилась, а вместе с ней и ваши овощи. Они, значит, преувеличены и могут привести к нарушению здоровья (если оно уже и так не наступило), если перегрузят всю хорошую воду, какая у нас есть. Ту, которой мы спрыскиваем нашу еду, чтобы еда не разбрызгала нас, надо держать особенно чистой. Природные водоёмы: обильный рост водорослей. Фу, гадость. Как должен чувствовать себя этот водоём, я бы не хотела прочувствовать. Вода хочет быть такой же прилежной и приличной, как люди, которые её пьют, но люди не помогают ей в этом, они ей руки не протягивают. Животных парализовало бы от страха, если бы они могли это прочитать. Ведь им тоже приходится пить воду. Водным растениям лучше бы отмереть, это я могу объяснить: отмерев, они, вместо того чтобы перестать поглощать кислород, как это делаем мы, умершие, только теперь по-настоящему принимаются за него, как Австрия, полная любви и алчности, ловит туристов, наших дорогих гостей, которые приезжают к нам, хотя им не подходит наше правительство. Мне оно тоже не подходит. Поэтому я тоже здесь чужая. Как уже было сказано, преувеличенное введение яда ведёт к тому, что весь оркестр природы вступает разом, а этого не пожелал бы даже Брукнер. Прежде всего, это слишком, слишком, слишком. Нам тоже уже достаточно. Более чем достаточно. С нас хватит. Если вы хотите предаться излишествам, возьмите лучше взбитые сливки, а кислород оставьте! Кстати, и мой маленький водоём здесь, в этой машине, перегружен ядом. Вместо того чтобы исправно отвечать, когда меня спрашивают, я переворачиваю всю мою жизнь, которая сама давно уже мертва, в эту зону мёртвой воды, но мертвее мёртвого не бывает. Было бы хорошо, если бы однажды её прохватило как следует протоком, эту зону, когда до воды наконец дошла бы порядочная политика занятости, чтобы её трофика наконец улучшилась. Во всём прочем мы всегда остаёмся тем, чем были, — трофеями истории, выставленными напоказ, в назидание другим странам. И то, что мы добыли, мы не можем взять с собой — или можем? Нет, эти картины Климта мы теперь не отдадим. Что-то же мы должны иметь с того, что почти никому не удалось уйти от нас живым. С каким удовольствием мы бы снова имели оживлённые времена, с каким удовольствием мы имели бы выгоду от движения потоков, до последней капли воды в нас, наши смиренные маленькие австрийские души, наряду с главным течением (приобретение собственности) подхваченные также маленькими вторичными течениями (так грубо говорят о наших водоёмах, я клянусь), верой в Бога, в Отца Небесного, которого мы ради собственного удовольствия так долго умасливали, пока он нам не вернул наконец нас самих, свежеотреставрированных, совсем как новых, нет, лучше, и у нас не оказалось ничего более срочного, как снова вручить себя новому фюреру, добровольно, как будто мы полуторагодовалые и не понимаем, что он нам говорит. Как будто никогда ничего не было. У некоторых ненасытная утроба, мы их уже описали, и теперь нам остаётся только прибрать за собой наши отходы. Они похожи на бобовые, такие же вязкие, податливые, осклизлые, но в этой воде, в озере, их не убить, по крайней мере сразу. Эти отходы состоят из собственных домов, каждый из которых выступает залоговой гарантией для другого, пока банки не выбросят в изнеможении белый флаг и не махнут рукой. Банки — бесполые, то есть они не дают размягчить себя ни женщинам, ни мужчинам. Они не ориентированы ни на размножение, ни на регенерацию, как растения земли, они запрограммированы на концентрацию; так, мы уже поймали одного, который придумал какое-то свинство с уничтожением процентов, далеко ему с этим уйти не удалось. Будь он побогаче, они бы его не взяли. Даже плутоватого фермера-куровода и его брата они достали, но их могущественных покровителей — нет. Свободное товарищество жилищного строительства было полностью распущено, а, собственно, жаль. Жандарма они тоже взяли было за шкирку, но он всегда очень быстро выскальзывает из куртки, и банки остаются ни с чем и могут себе кипятиться дальше. Да, это чистая правда, он персона; правда, что есть строение, собственность, но в действительности ему ничего не принадлежит. Собирайтесь все ко мне, если вы ещё раз хотите услышать, скольких людей убила эта страна, — наверняка вы спросите себя, почему я всё время говорю только об одном из них. Не сошёлся же на нём свет клином. Нет, вы не спрашиваете себя об этом, что я тоже могу понять. Меня никто не спрашивает, ни о чём. Хотя я уже описала, что вы найдёте в этой стоячей воде, которой для устойчивости настоятельно необходима вторая нога, но теперь это наконец будет найдено, реликт, жертва, это нечто совсем другое, это вам не просто предмет для разговоров. С другой стороны, раньше это представлялось хуже, чем есть на самом деле, — найти труп; и я так долго оттягивала описывать это, что мне, считай, расхотелось делать это здесь, на плоском берегу моих решений. Теперь бросьте, пожалуйста, первый камень, но так, чтобы он несколько раз подпрыгнул на поверхности воды, радостный, как новый государственный канцлер.

Он испортил всю игру, труп Габи, которую искали как живую и поэтому, естественно, никогда бы не нашли, со всеми фотографиями на всех столбах, чуть не до самого Земмеринга, и вот она вдруг выныривает в качестве утопленницы, хотя ведь мёртвые бездейственны и больше совсем ни на что не реагируют. Есть в глубоких водах наших горных озёр места, где их не находят никогда, мёртвых, но ничего, у нас их и без того хватает. Там, в горных озёрах, берега которых обрываются почти отвесно, эти места могут быть глубиной и двести метров, и глубже. Это такие ямы в озёрах. У них есть власть давать людям бесследное убежище навеки, — то-то будет удивление на Страшном суде, когда аккуратно упакованные женщины все всплывут со дна, чтобы взять реванш за своё недовольство в холодном аду воды. Велико же будет их разочарование, когда другие — ангельское воинство в их проворных транспортных средствах, специально сконструированных для того, чтобы они проникли повсюду, — в этот день, когда грянут грозные трубы, вначале захотят отомстить им самим. Ведь в хорошем земельном кадастре бесчинства живых не погашаются смертью других. Это дело с Габи, тем не менее, не даёт мне покоя, я не знаю, что мне сейчас сказать, ведь выразить это — не то, что сигарету походя раздавить; описание, конечно, даётся с трудом, особенно если никогда не видел настоящего покойника. Кино — лишь жалкий эрзац, скамеечка на вокзальной станции Лес Ужасов. Итак, сегодня всплывает жуть, необычайно сильно грузит меня, а я всё же глаз не могу от неё отвести, хотя, собственно, хотела читать газету. Двое мужчин после сытного обеда в харчевне отправились разминать ноги (им пришлось пожалеть, что они не разминулись с этим обстоятельством), их жёны ещё остались посидеть за столом и судачили о том о сём, на сей раз без злобы на своих домашних, какая, например, так часто захлёстывает меня; мужчины спустились к озеру, по холодной тропе, которая скоро зазеленеет, а пока она зелёная от злости при мысли о ботинках жандарма, которые вскоре протопают по ней. Так. Я сейчас читаю, потому что приучена к чтению, на лбу у этих мужчин, о чём они думают, когда замечают неподалёку от берега появившийся так же неожиданно, как и исчез, вначале клюя носом, свёрток длиной с человеческий рост из зелёной плёнки, которую обычно применяют, хоть и бессмысленно, поскольку она не такая уж непромокаемая (для меня знакомая песня, после того как я трижды вычерпывала мой залитый балкон), в качестве прикрытия от воды на стройке. Свёрток обмотан поверх плёнки проволокой. Что это? Что бы то ни было, это примечательно. Что может быть размером с человека, но не человек? Кто увидит этот свёрток, сразу подумает: это пластиковое полотно, как нарочно, сделано такой ширины, чтобы в него можно было завернуть тело человека, или четыре квадратных метра полового покрытия, или обрезок ствола дерева длиной метр шестьдесят, из них первое — беззащитно, второму настоятельно требуется дополнительная защита, а у древесного ствола большее нет никаких желаний, кроме мечты о сырой земле, которой ему уже не видать и не слыхать. Круг читателей привстаёт, чтобы лучше видеть, — пластиковое полотно что-то скрывает, что уже несколько дней ищут, сбиваясь с ног, а его будто земля поглотила, но на землю возвели напраслину. Всё это время человеческий рулон держала у себя вода и играла с ним в перетягивание каната, но канатом была проволока, закреплённая очень прочно, поэтому вода вскоре наигралась. Ничего не получалось с этим пакетом, и, что бы там в нём ни было, развернуть его мы не можем. Придётся снова браться за учебник, в котором написано, что нас убивает, поскольку мы сами все — водоёмы, ведь мы состоим почти из одной воды — азот, фосфор, калий и органические вещества, последними мы свежезагрузились три дня тому назад, но пока ничего не можем с этим грузом сделать. Кроме того, мы, как многие дети, просто перекормлены, для чего есть причины. Так говорит вода — нам и тем двум мужчинам, которые не понимают её язык. Но язык этой пластиковой упаковки они понимают инстинктивно и отступают на шаг назад и внезапно затихают. Что это? Оба мужчины уже наелись, это хорошо, потому что сейчас у них пропал бы всякий аппетит, если бы они не утолили его заблаговременно в ресторане и не использовали в своих целях. Озеро не глубокое, ни в каком месте, и всё же никто не взял на себя труд сплавить этот свёрток подальше от берега. Вот она, одна из возможных для человека форм обращения, но не вежливая.

Оба мужчины вначале пытаются, сломив длинную жердь, подтянуть плавающий рулон к берегу, но мало чего достигают. Этот ролик, кажется, к ним не подходит. То ли он не подходит к ним в этой роли, то ли он не подплывает к ним? Мужчины говорят между собой: надо же, как назло сейчас, когда мы вышли поговорить на злобу дня. Птицы кружат над ними и кричат, всё ещё холодно. Слишком холодно для этого времени года, даже здесь. Ангелов мщения мы представляли себе иначе, когда лелеяли мысли о возмездии и хотели кого-то убить, но потом всё-таки одумались. Эти — чёрные ангелы. В этой плёнке скрыто некое лицо и человеческое тело, такой у плёнки вид. Мужчины думают: того, какой у плёнки вид, не может быть. Мужчины знают: то, какой у плёнки вид, может быть правдоподобным. Скоро мы узнаем это точно, гласит закон действительности. Они садятся на корточки и напряжённо всматриваются под воду, которая особенно темна и непрозрачна, но плёнка, которая что-то покрывает, видна отчётливо, и с ужасающей уверенностью они понимают, с кем имеют дело, — со Смертью, с её оружием, постоянно снятым с предохранителя, которое игриво поворачивается по кругу, фиксируя то одного, то другого, нервный указательный палец на холодном теле — в кого попадёт сегодня? Я хотела бы, простите, сперва узнать: может, оба мужчины уже на пути домой? Им действительно лучше было не пить сегодня третью четвертинку, эта прогулка замышлялась не в последнюю очередь для отрезвления. Ну, так именно оно тут и наступило. И будто сверлильная машина для ударного бурения, четыре глаза одним ударом пробуриваются в облик водно-пенного рулона. Это простой пакет, но что только не приводится в действие! В сериале задействовано восемьдесят два криминалиста страны, и двадцать — только на этом инциденте.

Мобильник сюда, звонок туда, ужас уже приготовлен, упакован, охлаждён и снова развёрнут двумя мужчинами. Пожалуйста, приходите немедленно, мы видим скрытое и хотели бы знать, что там внутри. Их жёны всегда укрыты лишь стёгаными одеялами, а одеяла прикрывают и приоткрывают лишь привычное, с каждым днём всё более прогорклое и залежалое, и к тому же это приходится, если хочешь получить своё удовольствие, часами ещё и улещивать и обласкивать. То, что представлял себе, не получаешь вообще никогда. Хорошо бы было сейчас удалить эту оболочку, это привело бы нас решительно ближе к нашей ныряющей носом, беспокойной цели. Мы слышим разговор устрашающих голосов в сопровождении синей мигалки и, как будто одного этого мало, ещё и вой сирены. Мы слышим, как голос что-то хочет нам сказать: вы имеете дело со Смертью, будьте осторожны, может, она ещё здесь и прихватит и вас с собой. О, как это возбуждает. Ну, не так уж это и плохо, говорит другой голос из экстраминиатюрного телефона, который можно раскладывать, чтобы он казался больше, и это кому-то кажется более вдохновляющим, чем то, что оказалось под водой и что подстерегают птицы, а не рыбы, поскольку рыбы не водятся в этой особой стихии, которую я имею в виду. Жандармерии не возбраняется являться, собственно она даже должна, и вот она явилась. Господин Курт Яниш сегодня не при исполнении, ему повезло. Иначе бы ему пришлось проходить курс актёрского мастерства, а так он смог на этом сэкономить, вдобавок к остальным своим сбережениями, которые, к сожалению, всегда расходятся, когда в них так нуждаешься. У него лишь негативные сбережения, то есть долги. Их больше, чем волос на голове. Он хотел бы, чтоб было хоть одним меньше. Но для этого дома должны приходить и оставаться. К счастью, они тяжелы на подъём и малоподвижны, но, несмотря на это, когда-нибудь будут привлечены — в качестве залоговой гарантии для следующих домов. Так из ничего выходит нечто, но пока что не выходит ничего. Пока не выходит, но мы имеем хорошие виды. С берега искусственного озера поднимаются двое мужчин, которые выполнили свой гражданский долг; они поднимутся, конечно, и против властей, натерпевшись от них, рано или поздно, это их человеческий долг, поэтому все так делают. Они лишь тогда в долгу у властей, люди, когда приходит время снова аккуратно выдворить кого-нибудь из «не наших». Итак, власти примчались по колдобинам просёлочной дороги, громыхая и трясясь, и сейчас только зря задержат обоих мужчин на несколько часов. Эта дорога — единственная, по которой жандармы могут попасть сюда, если не хотят идти пешком, отчего пострадало бы их достоинство и фестоны на погонах, а они ещё пригодятся им для наших восточных границ и границ со Словенией, чтобы поддержать авторитет. Эти должностные лица, в конце концов, контролируют сто сорок километров зелёной государственной границы в Штирии, в суперуниформах — с куртками и фуражками. От их строевого шага содрогается вся окраина. Учёба в филиале учебного отделения Бад-Радкерсбурга длилась полгода, должна же она и окупиться когда-то, вот тогда они действительно смогут эффективно защитить богатства местных и с почестями проводят последних, в полной мере насладившихся покоем, в царство небесное (которое и без того принадлежит только им), так что никто не сможет напакостить им напоследок. Так. Вот оно, и правда, в воде. Смотрите. Видите? Что это? Нужна лодка. После нескольких Туда и Сюда, Вперёд и Назад, и Раз-два-взяли и после преодоления мёртвой зоны воды груз был доставлен на лодке в микроскопический порт и извлечён на берег. Водолазы не понадобились. Вот наверху волосы, это мы видим сразу. Но теперь мы всё поняли и теряем над собой контроль. Господи Иисусе, волосы и правда настоящие! Один из мужчин предаёт всё своё нутро руце Божьей и коллегам и стопам жандармов, которые едва успели вовремя отскочить, не переставая при этом говорить в свою рацию и слушать щелчки и хрипы, вырывающиеся оттуда, как дичь из чащи. Уже скоро здесь всё кишит людьми в форме (а позже и гражданскими высокого ранга). Часть гладкого лба видна из-под напитанных водой волос, которые не влезли под плёнку, либо их не очень постарались утолкать туда. Наверное, кто-то очень хотел обладать человеком и для этого отнял его у себя самого, — я хочу сказать, он отнял этого человека у него, не знаю, как объяснить. А может, этого человека выбросили просто так, потому что он больше не находил применения. Ещё раз: преступник отнял человека не себе (это бы ничего не дало преступнику, ведь он явно больше не находил применения для своей добычи), а человека у себя самого. Этому человеку не хватало бы себя самого, если бы он был ещё в сознании. Не знаю почему. Глаза просто впиваются в рулон, но и не могут одни поглотить его. Невозможно. Мы этого не усваиваем. Птицы разочарованы, но озеро получило облегчение, оно ушло от ответственности, и оно не должно, вдобавок к избытку, в котором оно и так уже находится, заглатывать ещё больше удобрений. Фотографы, следователи, неописуемое волнение — всё это в короткое время перенасытило деревню и сорвало её, отяжелевшую от всего того осевшего дерьма, которого здесь пришлось наслушаться, как в весенний паводок, который перекатывается вздувшимся потоком через закрытую для движения главную улицу, и из него торчат наши грехи, как обломки деревьев и бетона. Люди, прежде любившие укромно присесть, чтобы никто не видел, как они справляют нужду, впредь зарекаются делать это. За любым кустом тебя может кто-то подстерегать, и в конце концов окажешься в озере. А тот, кто запаковывает и выбрасывает другого, будет ещё потом лживо утверждать, что перед тем даже знать его не знал. Вот это нам ни к чему. Чтобы в смерти ещё и отреклись от нас, как от Иисуса его браткú. Вот умрите, тогда сами будете диву даваться, чего только люди не раструбят о вас. Но здешние люди скорее молчаливы. Из них не так легко слово вытянуть. После первых снимков рулон развернули, и открылись прелестные лицо и тело. И тело, и лицо ещё сохраняли нежную смиренную красоту, лицо молодой женщины выглядело так, будто она заснула, но на самом деле в ней всё давно лишилось всякой жизни. Кто-то настроил жизнь против неё, и жизнь ушла в стойкой обиде. С этой — больше никогда! Чёрных штиблет здесь нет, здесь джинсовая куртка с воротником шалью, которой мы уже хватились, сумочки нет тоже (где она? Её так и не нашли!}. Жандармы сразу видят, кто это, эту молодую пропавшую они видели на экранах своих компьютеров, а теперь видят её живьём, вернее в натуре, в той натуре, которая их неприятно поражает. Оставьте их в покое, покойных, их слишком много, чтобы хоть что-то знать хотя бы об одном волосе с их головы.

В связи с этим инцидентом впоследствии было опрошено более двух тысяч человек. Но что взять с этих людей? Они лгут, как только открывают рот. Это всегда одно и то же — то, что они читали и видели по телевизору, и это они путают с тем, что случилось с ними и что, собственно, должно быть напечатано в газете, тогда это будет гораздо интереснее. Собственно, было только вопросом времени, когда схватят убийцу. Должно быть, он не местный. Но чужих здесь почти не бывает, есть лишь немногие туристы, и они сразу бросаются в глаза своей подчёркнуто спортивной или национально-охотничьей одеждой, в которой они мечтают о высших слоях, к которым не принадлежат и которым принадлежат охотничьи угодья, нет, и их принадлежности тоже не здешние. Нежные, чуткие руки мороза распугивают чужих зимой, а летом косой дождь, который скашивает всё, даже голую землю. А кто останется и после этого, тех мы сами прогоним. Эта девушка, Габи, может, хотела увидеть большой мир и не догадывалась, что даже этот маленький для неё на размер великоват. Глаза всверливаются в глаза, и говорят, и выпытывают что-то. Называются имена, вызываются люди. Жандармы только выполняют свой долг, то и дело повторяют они, останавливаясь перед высотой человека, который перед ними прикидывается кротовой насыпью и стелется половиком; не так уж много из всего этого выходит. Каждый говорит свою правду, кто больше, кто меньше, все эти правды так трудно выжать, наверное потому, что они не взаправдашние. Людей зовут, и они взволнованно сбегаются. Потом их снова отсылают. Все они знали Габи, мать и её друг знали её особенно, их и допрашивают особо. Они говорят, никто не знал Габи так хорошо, как мы: наверняка не было никакого другого мужчины. Оба снова сидят в кухне-гостиной. Они больше не могут целовать край чашки с недопитым какао, которую оставила Габи, когда её видели в последний раз. Это какао она сделала себе в тот вечер, перед тем как уйти. Она её не допила. Чашку помыли. Где она после этого? Не чашка: Габи! Она после этого вообще не должна была уходить, ведь мы ей всегда говорили: или оставайся дома, или бери с собой друга. Либо то, либо другое. Друг вообще не знал, что она собиралась ещё раз выйти, как он показывает, хотя тут нет никаких оснований для показухи. Она бы никогда не стала ничего предпринимать без меня, говорит её друг. Странно. Друг поначалу, естественно, был главным подозреваемым, но он не вызывал никаких подозрений. Он совершенно спокоен. Он и в школе всегда был совершенно спокоен, кроме тех случаев, когда его вызывали. Он испытывал не больше трудностей в выражении, чем обычно. Если бы что было, по нему было бы видно или слышно. Но нет, ничего. Перед чем-то большим — таким, как смерть, — он автоматически сделался бы маленьким, бледнел бы, запинался, а то и потел или заикался бы. Но его лицо всем казалось правдивым, как всегда. Но кто знает, кто он такой, нет, не друг, кто из нас знает, кто он есть. Мы все — то есть все, кроме меня, — знаем, как приготовить фазана под шубой, но мы не знаем, кто мы есть. Итак, я одна из немногих, кто этого действительно не хочет знать. Это причина, почему мы всегда ищем разнообразия, ну, я-то его не ищу. Авось мы найдём себя где-то в другом месте. Но для этого мы должны всегда куда-то поехать. Про Габи ведь мы тоже всё знали, кроме одной решающей детали, думает шеф криминальной полиции округа перед сном, то есть перед временной смертью. Только так он может войти в положение жертвы — проваливаясь в сон, и на следующий день надеется нащупать след в своём мозгу, на который он до сих пор не вышел. Но опять ничего. Он уже приблизился вплотную, очень близко, он уже чувствует это, но опять: ничего. Мне очень жаль. Я бы вам сказала, если бы могла. Но я не могу проникнуть в это измерение. Коробка, полная пакетиков сахара из разных кофеен по всей окрестности, собранных ради удовольствия, такого же маленького, как эти кусочки сахара, эти маленькие сувениры, которые не в обиде, они даже рады, что их не растворили и они смогут познакомиться ещё с парой-тройкой людей, которым их подадут к столу, в том случае, если первый владелец не очень замусолил упаковки с разными знаками зодиака. Но Габи всегда бывала в этих кафешках одна или со своим другом. С ней никогда не было никакого постороннего мужчины. По крайней мере, на наших глазах и насколько мы помним. Друг признаёт в своих показаниях, что в последнее время её любовная страсть стала меньше, чем обычно, он говорит об этом, преодолевая стыд. Это говорит о чём-то, но, может, лишь о том, что она плохо себя чувствовала или уставала на работе. Она написала письмо, одной подруге: мол, мать и друг давят на меня, продыху не дают, контролируют каждый шаг, чего-то от меня хотят, выклянчивают, понятия не имею чего, вроде бы хватит с них и того, что я есть, но на самом деле это я ими как хочу, так и ворочу, я знаю это по тому, что они клянчат у меня. В компьютеры вводят все эти имена, цифры и данные, которые, в свою очередь, наводят на других людей и машины. А те дают автомобильные номера и просят узнать владельцев, этих гордых и надутых, то есть тех, кого надули. Глупость полная. Нельзя знать о человеке всё, а обо всех людях нельзя знать вообще ничего. Что это значит? Как изловчиться всё это выразить, я уже говорила, ведь я далеко не из ловких; может, мне одеваться получше, чтобы на мне всё ловко сидело, тогда я пойму жизнь, но истрачу целое состояние, и в будущем меня вообще не пропустят к жизни, и мне придётся пропустить вперёд всех остальных. Но сейчас так и так уже поздновато для жизни, а? И хоть бы чему-нибудь я научилась! Просыпаясь, мать сразу вспоминает, что дочери нет в живых и она, мать, теперь может немедленно ехать к своему другу в Германию, в Баварию, но в первый момент она не испытывает от этого никакого кайфа, во второй момент кайф снова возвращается. Да, оба возвращаются, наверно, из приятно проведённого вместе отпуска, господин Кайф и госпожа Удача. Ведь мать в любом случае скоро уехала бы, почему бы родителям не побыть однажды перелётными птицами? Им тоже иногда хочется улёта. У матери есть собственный друг и собственная квартира для Габи, за которую уже внесён первый взнос, этого должно было хватить, уж вдвоём бы они, как было твёрдо решено, позаботились о девочке, любовно заключив её в объятия, а Габи всегда бы нашла способ относиться к ним с отвращением и за это требовать бережного обращения. У других людей тоже такой тяжёлый характер, что близкие легче переносят их квартиры без них; удивительно, что большинство из них всё ещё целы и невредимы, как бы судьба их ни била и ни вырывала у них из рук их слабое оружие ещё до того, как они успели прочитать инструкцию по его применению. Так. Многие в больнице. Господин Вестенталер вторично размозжил себе коленную чашку, всё ту же. Все остальные уже умерли, я так решила, чтобы сэкономить себе много лишней работы, и хорошая домохозяйка смерть их уже прибрала. Мне уже не придётся их описывать. Большое спасибо. Другие ещё лежат под спудом и ждут, что кто-то их выпростает и подставит кому-нибудь, кто, может, будет рад этому. Такого не бывает, чтобы кто-то накрепко сплёлся с другим, как дуб с омелой. Тем не менее, нельзя пренебрегать собой, иначе даже в туманной дали не появится тот долгожданный партнёр, приветливый и милый. Нельзя пренебрегать и им, но и собой тоже. Когда же, наконец, наступит покой? Людям надо было подсуетиться раньше, тогда бы у них было время найти себе кого получше, чем тот, кто у них есть. Какая тоска. Как люди страдают! Ах, тот, кто нас любит и знает, от нас далеко. Быльём поросло. Водой унесло. Стоит кому-то уйти, начинаешь по нём тосковать. Или нет, как знать. На теле девушки не обнаружено следов насилия, по крайней мере видимых. Кто-то подошёл к ней слишком близко, но действовал совсем не жестоко, на удивление судебной медицине. Что ещё удивительнее: судя по всему, нет никаких признаков полового акта перед наступлением смерти, никаких следов попытки насильственно проникнуть в неё или эякулировать в неё или на неё. Вода смыла все следы. Зачем кто-то спустил Габи брюки до колен, а её пуловер и рубашку задрал выше груди? Да, бюстгальтер тоже расстёгнут. К чему все эти кропотливые усилия, ради какой такой нужды? А потом уже не понадобилось снова приводить женщину в порядок и одевать её — зачем, ведь её больше никто не увидит, разве что её врач или кто-то в этом роде. Ничего не стоило снова обрядить покойницу, которую мы здесь видим. Всего два жеста — опустить задранное, поднять стянутое, — но некоторым даже они не по плечу с тех пор, как женщины одевают себя сами и сами способны раздеться. Было ли взведённое оружие мужчины нацелено на это тело, которое явилось в качестве просителя или даже в качестве равнодушного, которое сказало «нет», а если я говорю «нет», то это значит «нет»? Знаете ли, можно потерять самообладание и по отношению к просящему — из-за его покорности, которая при этом требует всего, причём она отбрасывает сама себя, может для того, чтобы освободить место для чего-то большего. Так ли уж необходимо было столь немилосердно стягивать и задирать её одежду? И потом эта мягкая, но абсолютно верная смерть, каждая её хватка безошибочна — смерти, этой свободной альпинистки. Она ловка, должно быть, эта девка, иногда ей приходилось мгновенно убираться с места действия. Молодая женщина была не просто задушена или удавлена — давлением и силой стиснувших её рук — нет, её умертвили мягко, лёгким нажимом раскрытой ладони или предплечья на шею спереди, прямо на нервное сплетение, у которого там постоянное место завсегдатая; динь-динь-динь, прозвонили нервные окончания своей системе и тихо смолкли. Никаких сообщений для вас. И на дисплее ничего. Только время и дата. В 2000 году, может, хотя бы на некоторое время, и трудно будет найти людей, которых смерть уже пометила своим знаком срока платежа. Ведь ожидается компьютерный сбой, они собьются с пути и времени, которое их перехитрит. А в 2001 году может быть ещё хуже, погодите, вот увидите. Может, у самой смерти прицел собьётся, потому что ей неправильно запрограммировали дату. На молодой женщине, которая тут лежит, облепленная намокшими головными, лобковыми и подмышечными волосами (такими сырыми, как будто здесь никогда ничего не доходило до готовности), нет никаких признаков борьбы или удушения, которые в таких случаях почти всегда обнаруживаются. Лишь лёгкий кровоподтёк на голове справа позволяет предположить, что голова сперва крепко ударилась (в машине о поперечину двери?), а потом, одурманенная, была мягко удушена таким странным и необычным образом. Это ведь могло произойти и невзначай, а? Нет, вот это нет. Несчастный случай любви, которая хотела совсем другого, чем смогла добиться? Но в любом случае девушка не утонула. Характерные для утопленников признаки — вздутые лёгкие, с красноватыми или сине-фиолетовыми пятнами на поверхности, — отсутствуют полностью. А пенообразование? Нет, ничего такого я не вижу. Пена образуется, когда человек тонет, из-за интенсивного смешивания проглоченной жидкости с пищей, желудочной слизью и воздухом. Но здесь она не образовалась. Ничего не видно. Есть ещё вопросы? Приберегите их, но я и позже не смогу на них ответить.

Назад к жандарму Курту Янишу: у него в эти дни будто отрицательная договорённость — не брать никаких денег. Всё-таки сумма любезностей, которые оказывают ему женщины, которых он заворачивает на обочину, разворачивает и снова оставляет недоеденными, во всё ускоряющемся темпе (у него едва хватает времени осведомиться, какое значение может иметь для него такое знакомство, он пялится в раскрытые права, на золотые цепочки на шее, на меховые воротники, кольца, часы, которые тянутся к нему, как наглые ползучие растения, которые знают, что их не рассечёт мачете маньяка-убийцы. Он слышит оправдания, которые всегда преподносятся в одном и том же тоне, но он не слушает эту полуправду, он, в конце концов, свою знает наизусть, зачем ему чужая, он предпочитает следить, куда якобы нечаянно как бы блуждают вроде бы потупленные взгляды женщин — от пронзительно голубых глаз жандарма вниз, прямо к его ширинке, прямиком, эти жадные, хваткие глаза женщин, и всё-таки, ну почему они так нерадиво, так неряшливо прикрыты — лишь защитным слоем туши для ресниц, которая первоначально должна была, видимо, подчеркнуть эти взгляды, придать им беззащитность в их маленьком сказочном лесу, в который человека потом так и потянет. Но придётся, видно, заплатить за вход, вместо того чтобы собрать там что-нибудь и унести домой, так что лучше мы оставим это), эти обширные знакомства суммируются, нагромождаются, как снега на альпийских вершинах, такие же холодные и такие же бессмысленные. Ну, некоторые находят удовольствие в том, чтобы, пристегнувшись к моей легковой машине, пуститься во все тяжкие, вперёд и вниз, ниже, ещё ниже, вот и вся прибыль. Но жандарм хочет всю прибыль себе одному. Ему приходится спускаться с горы из-за спортсменов. Или подниматься в гору, смотря по виду спорта. Но наверх мы можем подняться и на лифте или на подъёмнике. Разговоры идут, слухи ползут, женщинам, кажется, нравится облик жандарма, но они, кажется, инстинктивно чуют его нарастающее отчаяние, в данный момент его многовато для милой договорённости о свидании, к сожалению, знаете ли, сейчас это для меня сложно, я уже пережила кое-что, это было нелегко, и, если я и сделаю ещё одну попытку, на сей раз это не должно быть сопряжено с такими трудностями. У меня есть своя позиция. Я ведь тоже хочу иногда просто спокойно валяться перед телевизором, смеяться или плакать, с телевизором не бывает одиноко. Эти женщины уже явно догадываются, что им придётся что-то вкладывать в мужчину, а раньше они догадывались лишь неявно и изредка, и они отшатываются, эти женщины сельской дороги, одни добродушно, другие бездушно, третьи задушенно. А ведь они должны рискнуть всем своим состоянием, чтобы спасти жандарма. Это недоброе начало, потому что оно вовсе не начинается. Я в который раз вам говорю, этот мужчина— мрачная фигура, об этом мне уже не раз сигнализировала его униформа. Не хочет ли он завести со мной шашни, спрашивают себя женщины, которых он обстреливает своими синеокими взорами из-под ресниц и из-под густых русых волос, взорами, которые должны заявить сами на себя, но могут только выписать квитанцию на штраф, взорами, после которых уже можно смело запускать руку ей за пазуху и заглянуть в вырез блузки ли, кофточки, мягкого джемпера. Сколько деревьишек и дровишек у неё перед домишком и сколько камешков рассыпано на подъездной дорожке? Куда девалась прежняя уверенность в оценке? Раньше жандарм не знал промаха. Господин Яниш, послушайте меня, оvег and out? Теперь спешите, куйте железо, пока горячо, эта известная вам дама — не для известных часов, а на всякий случай, какой только может быть, и лучше подступиться к ней в качестве просящего, ей бы это понравилось, это бы ей показало, что он уценён и она наконец может его себе позволить. С честолюбивыми такое случается. Они часто кажутся нам такими маленькими по сравнению с их запросами и целями, которые они нам преподносят, загримировав их под важные дела, чтобы мы отнеслись к ним подобающе. Но постепенно и они падают в цене, эти чужие дела. Женщина, которая любит музыку, знает её и сама исполняет, на поводке, всегда у ноги, вот чего хотелось бы жандарму, тогда бы ему не пришлось о ней заботиться, и, если музыка однажды замешкается в каком-нибудь углу (разве начало этой сонаты исполняется не быстрее, а этот финал не медленнее, чтобы можно было различить каждый звук по отдельности?), её тут же грубо дёргают за ошейник. Я пока не могу этого как следует понять, но эта женщина, может быть, именно сейчас, в неподходящий момент, обнаруживает нечто вроде достоинства, так она, по крайней мере, это называет, и это открытие приносит ей огромную радость, как всё новенькое. Но долго это не продлится. Сидеть! Место! Пусть себе играет свою музыку, и там, где ей было сказано кем надо; и она всегда послушно возвращается назад, когда СD-плеер снова ставят на начало, она доходит только до неё, музыка до женщины, которая одну только музыку и понимает. Почему же жандарм не возвращается? Почему он даже не побеспокоится, что она, всегда униженная им, на сей раз вдруг не открывает дверь? В отличие от него, музыка хочет, в конце концов, только себя, поэтому нам так легко вообразить себе, что она написана исключительно для каждого из нас, что одни только мы можем её правильно понять. Музыка тут ни при чём, она нетребовательна, она хочет лишь снова и снова повторяться в наших концертных залах, чтобы звучать всегда так, как на СD у нас дома, хотя многие люди клянутся, что на этот раз она звучала совсем не так, как в прошлый. Чтобы действительно каждый, даже лишённый слуха, человек запомнил её и, чтобы запомнить её ещё лучше, купил и СD в качестве образца для действительности. Вечный круговорот и в большом, и в малом, вечное возвращение. Жандарм больше не хочет возвращаться к себе, он лучше задержится, и можно сказать: он не знает себя, иначе бы захотел, может быть, познакомиться с собой. Вот новый молодой коллега, с которым он действительно хотел бы познакомиться поближе, которому он недавно, как бы невзначай, подул в затылок, его дыхание, он чуть было на мгновение не приник щекой к мягкому месту над его ключицей, но не посмел. Тогда он лишь ткнул молодого коллегу кулаком в бок и затеял с ним шуточный поединок, смеясь при этом, и потом ещё полдня не вешал голову. Казалось бы, чего жандарму ещё: у него есть домик, семья, внук, мимо него проносятся машины, любую из которых он может остановить в любой момент одним движением руки. Но ему подавай непременно ещё один дом, и ещё один — зачем, ведь не может же он жить сразу в нескольких, эта перелётная птица. Срывать с чужих женщин прозрачную плёнку, пока ещё с души не воротит, вытряхивать содержимое упаковки, и вся работа, чтобы самому потом упаковаться — и влезть в чужую упаковку, ещё полную крошек от чужого тела. Он хочет заполучить состояние женщин, этот мужчина, для этого у него есть все способности, которые, однако, начали его понемногу покидать. Мужчины своё не упустят. Но женщины, похоже, недавно, как уже было сказано, что-то заподозрили, не то, что замышляет этот мужчина, до этого им никогда не дойти; но чего бы там ни было, с непоследовательностью, которую молва приписывает этому полу, любой ценой они больше от жандарма не хотят. Они не знают, что ничего не хотят от него потому, что ничего не хотят давать ему за это. Боже милостивый, эта шлюха, которая берёт всех подряд, ещё церковь не открылась, а она уж смотрит, кому бы службу сослужить, но давать за это хочет как можно меньше! Лучше бы Господа Бога подвесили за ноги, не столько для того, чтобы ускорить его смерть, сколько для того, чтобы поскорее утолить любовную тоску людей, в атомный век, когда в любой момент всё можно превратить в руины, хотя война в принципе миновала. Если бы люди увидели нечто столь ужасное, как распятый вверх ногами, они бы заметили, как хорошо идут дела у них самих, и больше бы вообще не имели никаких потребностей, думаю я. К Умирающему Стоя, верному преданному своему Отцу они уже явно привыкли, верующие этой церкви, которые с незапамятных времён получают неприкрытую подмену и только того и ждут, чтобы наконец самим ворваться сюда подменными всадниками Апокалипсиса и обанкротить весь мир, который никогда их ничем не одаривал. Целые империи пернатых роются в пыли или в листве живой изгороди, вянущей от экономических передач на бизнес-канале, и даже Господу Богу нашему пришлось лечь в гроб и грызть там траву, так и не найдя в ней ни зёрнышка, подобно беспризорной домашней птице, — крестьянство, да? Он ведь умер ни за что ни про что, Бог-то. Эта религия, она вся про нас, вам не кажется? Колокольчики звонят, и женщины поглядывают по-особенному, когда священник хорош собой, да, даже благонравнейшие. Всё идёт прахом. Око за око. С любым ужасом, какой только можно представить, люди уже свыклись. Только любви они единственно по-прежнему хотят, ещё раз пережить её, на сей раз без ошибок, с правильным партнёром. Они хотят видеть возлюбленного в радости, иначе им не в кайф.

Но этот жандарм сегодня совсем не кажется мне радостным. Никто не получит его в мужья, потому что он уже женат и спрашивает свою жену чуть ли не каждый третий день, как у неё дела. Потом он снова уходит, с одного места на другое, где он останавливает свою машину, как будто может остановить сам себя. Как нарочно, именно в любви он видит утоление своей финансовой тоски, в заботливой руке, которая вручит ему сокровища и ценные бумаги, сберкнижку на предъявителя и золотые часы, в мягком теле, которое даст ему прекрасную, праздную и праздничную оболочку с суперпобелкой, чтобы он, жандарм, наконец имел приют. Что вы на это скажете? Такие нежности вам наскучили? Что уж тогда обо мне говорить?

Больше не гаснут огни, свет в окне Габи остался единственным, надеюсь я, но ведь никогда не знаешь, что взбредёт в иную бедовую и бредовую, никем не ценимую голову. Здесь много женщин пропало, в разные времена, с большим промежутком, нет, на сей счёт я сейчас ничего не скажу. Шины с рыком вцепляются в землю, не хотят отпускать, но потом спешат дальше — к счастью, это ещё зимние шины, иначе можно было забуксовать в этой застывшей жиже, которую они разбрызгивают, в двух глубоких колеях. Воздух восстаёт против транспортных средств, которые ищут неезженные объезды, для чего им приходится взбираться в гору, по лесной дороге, где ещё лежит снег, на тайные пути, которых чужие не знают. Он радостно с ними заигрывает, встречный воздух с редкими машинами, гладит их блестящие яркие тела, одно из которых принадлежит жандарму, его лицо совсем не имеет выражения, но кому это во вред, ведь никто его не видит. К нему так и тянется в ожидании (он ей заранее позвонил) женщина в своём доме, долго ей не протянуть, она протянет ноги, но не раньше положенного времени. Это было бы, может, самым надёжным решением — как для женщины, так и для дома. Но не раньше положенного времени. Только что закончилась его смена, теперь мы едем прямо к ней. Может ли быть так, что вчера она не открыла, хотя наверняка была дома? Нет. Этого не может быть. Что она в задумчивости ужинала одна, накладывая на хлеб нарезку из её любимой музыки, при свечах, что так романтично, но лишь для двоих, когда дополнительные хлопоты лишь в радость. Правда, любое пламя — потенциальная причина пожара, будем честными, и надо его избегать, особенно после Рождества, когда ёлка ещё не убрана. Жандарм в любом случае будет пытаться, походив туда-сюда и осмотревшись, проникнуть в этот дом, которым он сегодня хотел бы с ходу овладеть. Всё это, на его взгляд, слишком затянулось. У него чешутся руки побить эту женщину, если она не хочет добровольно отдать свой дом, он сжимает кулаки на руле, только бы не чувствовать снова стальную твёрдость её сосков, царапающую ему пальцы, такие маленькие шишечки, которые на всю её жизнь так и остались закрытыми для ребёнка, лишь бы потом даром упасть в руки какому-нибудь пирату, — даже я сейчас почти чувствую их бессодержательную заострённость между пальцами, я их хорошо запечатала и подвесила, два этих старых мешка, эти телесного цвета сумки с молочно-голубыми прожилками, уж постарались производители на их шелковом конвейере, сумки, пропитанные тем, что уже никогда не будет служить пропитанием. Они могут служить только удовольствию, но, уж пожалуйста, только не удовольствию жандарма, на что оно ему, да и не удовольствие это вовсе, пусть поищут себе более приятного знакомства, ему не жалко, лить бы им было хорошо. Но дом для него! Хотела бы я утверждать такое от себя. Они бы так и прыгнули от радости в руки жандарма, оба эти мопсика, ибо тот, кому не раз приходилось сознаваться в том, чего он не делал, чтобы помалкивать о том, что он сделал, — такой человек точно знает, как поворачивать выключатель женщины, зажав его между большим и указательным пальцами; вы видите, это легко — быть творцом, когда соответствующая тварь уже под рукой, но пока не знает об этом. Пустыня живёт, и, чтобы жить, она должна всю эту энергию, эту прыгучесть уже заранее содержать в себе. Разве не так? Эта пустыня хочет, чтобы её, будьте любезны, достойно встречали, это самое меньшее, иначе можно прождать напрасно. Вы не поверите, но, чтобы расцвести, нужна лишь ловкость рук и склонность одного толкового мастерового, который знает, как это делается, и, может быть, даст уговорить себя мольбами и поцелуями ещё разок, ну, только разик, ну пожалуйста, приступить к ней вплотную, пусть даже наступив ей на ноги всем весом. Мы бы этого даже не почувствовали. Пожалуйста, приходите, господа, пощипать мои соски! И пониже мы ещё тоже доберёмся, успеем, мои дорогие фаланги, небольшой марш-бросок, разговора не стоит, к руну, к этой валяной шерсти внизу живота, натуральному волокну, которое плавится от жара, если кто-то из-за него разгорячится. Ну, весь дом мы поджигать не станем ради того, чтобы разогреть женщину и направить внутрь неё турбулентные движения члена, пока все береговые склоны не оползут и не скроются в воде. А дом должен остаться, напротив, твердыней. Против мы не будем, если хотим своего счастья.

Чего ты хочешь? В дверях появляется женщина, словно целой лейб-гвардией окружённая. Для чего? Эта надёжная охрана, как обычно, разбежится ровно через десять секунд. После этого она начнёт дрожать, сама не зная почему. Это начало. Мужчина протискивается мимо неё, будто в снег отступает, давая дорогу машине, он даже не задевает её, но потом придётся-таки её больно задеть, потому что от него ожидается, что он будет грубым. По-другому бы он и не смог. Он ненавидит её. Он вёл бы себя тихо, но грубость прорывается сама и проламывается через хлипкую изгородь к корму для дичи, в то время как более кроткие косули всё ещё смиренно предъявляют входные билеты, после чего дисциплинированно выстраиваются в очередь. Ты ведь уже слышал про Габи. Вот её сумка. Она позавчера, ну, ты помнишь, забыла её здесь. Такие дела. Отдай её мне, я передам коллегам. Я не знаю, куда потом девалась Габи. А ты знаешь? Но куда-то она потом отправилась. И почему ты только не ушла из дому. Успокойся. Сейчас я говорю. Я же тебе сказал, в следующий раз уйди куда-нибудь, когда я приду, почему ты меня не слушаешь. А наоборот, только и слушаешь меня под дверью. Поцелуй меня, ну поцелуй меня. Я всегда хочу быть среди первых, самой первой. Это, может быть, моя ошибка. Если бы был жив мой отец, разве бы я так жила? У меня был бы родной человек, который понимал бы и защищал меня. Он погиб на войне. Того, кого я никогда не знала, мне не хватает больше, чем любого из тех, кого я знаю. Больше всего мне не хватает того, кого вообще нет. Ещё нет. Но надежду терять нельзя. Говорит женщина, у которой тепло, уютно и чисто. Но её никто не слушает. Жандарм рассеянно и неловко рвёт её вырез, который она приберегла нарочно для него, она думает, что это нечто, специально для него, что он непременно захочет изучить. Но он не читает ни по её глазам, ни по её телу, поскольку он заранее знает эту книгу, любую книгу знает наизусть. Он жадно заглатывает женщину, у кухонного стола, где всё приготовлено. Тарелки она должна быстренько снова убрать в сервант, слыша при этом, как трещит её юбка; она убирает всё как попало, ей не до порядка, последние чашечки — с оливками, мини-кукурузками, другими оливками и консервированными кусочками тыквы — она уже вообще ставит не глядя и слышит звон фарфора, но это лишь добродушное столкновение двух кораблей, которые встретились ночью на шкафу вместо моря, а не дребезг разбитой посуды. Даст Бог, всё это не слетит на пол и не наделает свинства, успевает подумать она, когда он уже задрал ей юбку, стянул трусы ниже колен и повернул её, всё как обычно, чтобы ему и на сей раз не пришлось смотреть в её непривлекательное лицо с написанным на нём вопросом, который она не отваживается задать, — так, а теперь он прижал её тело, быстро промесил его, высвободил из бюстгальтера её довески и сдавил их, как лепёшки, потому что нагрузил на них весь вес женщины и расплющил их — форма, которая первоначально не была для них предусмотрена, — швырнул их на столешницу, не посыпанную мукой, а следом её голову, схватив за загривок, как плётку, помогая за волосы другой рукой, вниз, вниз тебя, дрянь такая, в то время как она ему пытается скороговоркой огласить чудесную программу на выходные, заранее заготовленную для него, лихорадочно, как будто можно уложить в пять минут все выходные и тут же оставить их позади и ещё успеть наклеить на них отличительные значки для видеомагнитофона. Так. Вот она затихла, женщина, и её волосы упали на столешницу, о которую она поначалу пыталась ещё опереться руками, чтобы немного смягчить давление собственного веса о твёрдый стол. Пусть себе пытается, ради бога, долго-то ей не продержаться, ведь ей приходится нести на себе дополнительно и его вес, так, и теперь ноги пошире, и внутренние мускулы расслабить, иначе получишь по заднице. Я вижу, эта задача пока что даётся ей с трудом, тем более в такой неудобной позе. При том что она всё спланировала точно, хоть и совсем по-другому. Ведущую роль должен был при этом сыграть горный отель в Земмеринге. Но человек предполагает, а Бог располагает. Отменяется. Слишком дорого. Лучше одолжи мне эти деньги. Я не могу поехать. Что я скажу жене. Да раскроешься ты, наконец, или нет, я что тебе, обязан прорываться, ты же сама хотела, чего же ты ждёшь, мне ты совсем не нужна. Я так и так стою на грани финансового краха. И что ты против этого предпримешь. Женщина чувствует затылком, как он толчками выдыхает воздух и крепко сжимает ей оба сухожилия, которыми её голова крепится к телу. Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. О. Хорошо, если честно. Однако то, чего хочешь, надо, по меньшей мере, знать заранее. Разве ты этого не хочешь? Да хочу. Но почему я должна всегда сносить такое? Ты растрепал мне волосы, и это сразу после парикмахерской! Ты разорвал мне юбку! Почему жандарму совсем не жалко женщину? Почему она любит и жертвует и не питает никаких подозрений? Почему эта женщина так податлива и ей так тяжело быть одной? Зачем он ей обещал выходные в Земмеринге, если он даже не собирался туда ехать? А почему она сама не догадалась, что он не сможет туда поехать? Почему её не отпускает страх? Почему мы никогда не выезжаем за границу, где бы мы чувствовали себя как новенькие? Разве что потому, что мы и здесь достаточно нравимся друг другу? Дня чего мы любим и приносим себя в жертву? Почему мы не меняем нашу жизнь, хотя должны признаться, что обмануты и использованы? Почему этот мужчина всегда так быстро прячет свой член, едва обтерев его обрывком бумажного кухонного полотенца (взгляните на матовое стекло, да, я имею в виду эту бумагу, с особо впитывающими ячейками, ваши уши просто ничто по сравнению с её способностями, и ваш разум тоже, её можно даже смочить водой и после этого положить полкило овощей, она не порвётся и не растянется, эта бумага!)? Почему он всегда так коротко похлопывает её по голове после того, как кончит, как будто с удовольствием наподдал бы ей вместо этого? Когда приходит отрезвление? После возвращения, которое не потребуется, потому что ведь женщина уже дома? Почему у неё нет ни одной его фотографии? Почему он ей никогда ничего не подарил, ни разу никакого цветка или хотя бы кусок пирога, из кондитерской? Почему она всегда должна обтираться сама, а он ей никогда не помогает? Куда подевались бумажные носовые платки? Опять это кухонное полотенце, и хоть его полотно замечательно впитывает, это верно, но оно жестковато. И этот небрежный щипок, с ногтями на правом соске — это что, обязательно? Ведь это же дикая боль, они потом краснеют и опухают, а он в следующий раз опять делает это, на том же самом месте, здравствуйте вам. Да, непременно присутствует ласковый щипок, только без ласки. Мы это понимаем, это было, может, последнее лёгкое прикосновение кисти, которое художник оказывает своему законченному произведению, перед тем как его у него опять никто не купит. Когда продолжатся тяжёлые будни женщины? Завтра? Послезавтра? На следующей неделе? Музыка ещё лучится в её кассете, но не может разогнать темноту. Сейчас она снова рассыплет свои сокровища перед двумя людьми, которые так и не нашли друг друга. Ей не терпится вырваться за пределы СD-плеера и затопить дом — как разъярённый поток людей, выражающих протест правительству и сдерживаемых несколькими проволочными сетками, мешающими разметать всё, что не соответствует их воле. Долой нацистов. Член жандарма снует туда-сюда, этот птенчик, который хорошо освоился в своей клетке размером в аккурат с него, но не больше, и даже удивительно, как он ещё может в ней двигаться. Он хочет не только кормиться, он оставляет кое-что после себя, свою кучку, свою оплошность, уж таковы они, птенцы. В принципе они такие же, как мы. Так же мало чего могут контролировать, и всё же наш глаз благосклонно взирает на них, когда они скачут в своё гнёздышко и обратно. Свой помёт они здесь оставляют, но сами не остаются никогда. И: нет, они не раскошелятся. Они собирают в свой кошель — семечки, орешки, зёрнышки. Птичка по зёрнышку клюёт. Если есть корм, значит, будут и птицы. Не было бы корма, они бы и не слетелись. Природа не знает к нам жалости, даже в мелочах. На нет и суда нет. И не будь причин существования, не было бы и нас. Мы, правда, честно стремимся проскользнуть между пальцев судьбы, но этот жандарм — как раз тот, кто хватает, за загривок, за шкирку, за жопу, который больше не упустит ни нас, ни из нас ничего. И от этой колбасной нарезки, которую он заглатывает стоя, прямо у буфетного стола, где тарелки теснятся горой, заклинившись, как айсберги, он ничего не оставит. Неважно, где стоят тарелки. Где они, там и я. С них не убудет. Нет проблем. Какие тут проблемы. Только Бог, ужаснувшись тому, что ему приходится видеть, определил, в какой кормушке он — в форме облаток — будет раздаваться в качестве яства. И не выйдет прихватить его с собой домой и сунуть разогреть в духовку. Адвокат вчера составил соглашение. Пожалуйста, садитесь и вы, садитесь и больше не слушайте меня. Сделайте это просто. А я зато сделаю это коротко. Но не сейчас. Пожалуйста, подождите.

8

Жизнь нельзя пристёгивать и отстёгивать, как пару лыж, на которых скользишь по природе, по этому неслыханному, хотя бы иногда заснеженному царству аминокислот и витаминов, которые с наскока не возьмёшь. Аминокислоты и витамины надо принимать дополнительно, в отличие от растений, которые сами могут производить эти вещества. Они берут элементы, которые им необходимы и которые должны быть в наличии в одной из удобоваримых для них форм, и пошло-поехало. Свежая почва содержит всё это в достаточных количествах, выщелоченные земли их не содержат, они изнурены, потому что их слишком много лет донимали одним и тем же, им срочно нужна смена впечатлений. Ага. Эта почва теперь кислая. Это не так уж хорошо. Содержание кислоты надо обязательно понизить, но то, как это делают, в большинстве случаев неправильно. Люди гнутся над почвой, которой им всегда мало, которая им всегда мала, притом что они уже сделали для неё слишком много хорошего и очень её обогатили, особенно если земля находится в воде. Возишься в этой грязи каждый день и отскребаешься потом, а толку никакого. Люди теперь собираются в деревне и говорят о молодой умершей. Бесконечные круги на воде, которые от неё расходятся, кажется, не имеют причины, по крайней мере её не знают. Молодая умершая уже стала размытой. Чем больше о ней говорят, чем содержательней и с чем большей жаждой сенсаций, тем больше, кажется, она вымывается из её маленького жизненного содержания, созданного при жизни. Эта Белоснежка несколько дней пролежала в своём тёмном, холодном водяном гробу, нет, не «долго ли, коротко», а лишь относительно короткое время, и не разложилась. Труп остался в воде свежим, но это был всего лишь труп. Никакой принц не смог бы её разбудить, и, если бы он взял девушку с собой в свои покои, она бы испортилась, протухла и начала разлагаться, пошла бы трупными пятнами и позеленела. Некоторое время длилось бы трупное окоченение — такое, что Габи впору было хоть на ноги ставить. Зацвели бы на щеках кладбищенские розы, нет, не зацвели бы, потому что не было продолжительной и непрактичной агонии. Джинсы, обвисшие, как листья, в их водяной упаковке, в зелёном пластиковом свёртке. Эта Белоснежка тихо умерла от пережима glomus caroticum, одного самого по себе симпатичного нервного узла. Vagus, десятый черепно-мозговой нерв, тут же парализуется, и наступает рефлекторная смерть на месте. Не было надобности в других попытках умертвить эту девушку. Не потребовалось ни отравленного гребня, ни ядовитого яблочка для того, чтобы дитя перестало дышать. Никакого потрясения — разве что у нас, — от которого девушка упала бы на землю и из её рта выскочил бы кусочек яблочка. Не было никакого предмета, который привёл бы к смерти, то были лишь голые руки одного охотника на людей, и никто не стукнул вовремя по спине, чтобы жизнь снова вернулась в это тело. Было лишь небольшое, потом более энергичное беспокойство, вот рот, будто созданный для поцелуев, но мы не видим никаких компонентов яда, от которого бы девушка занемогла, мы только видим, что дыхание больше не входит в эту живую человеческую шахту, в эту дышащую яму. Дыхание остановилось, смертные розочки распустились или нет, смотря как. Но, к сожалению, следователи знают и допрашивают только официального друга, который неделю спустя с пятью школьными товарищами понесёт гроб и не споткнётся, чтобы всё же хоть какой-нибудь кусочек яблочка выскочил у неё изо рта и подруга снова ожила. Сейчас он ещё в растерянности, друг, но это может быть и притворством, мы продолжаем его допрашивать, нам пока больше некого, мы допрашиваем этого красивого, целеустремлённого юношу, который хоть и не принц, но у него уже есть чем похвастать, и туда уже была предусмотрительно встроена Габи, как чип, который должен был функционировать. Мы спрашиваем его, почему в первые часы он так апатично преодолевал необходимость говорить. Только теперь друг замечает: этот элемент конструкции, Габи, к сожалению, отсутствует, а без неё не работает и прибор в целом. Это замечаешь, когда уже поздно. Ничего больше не получается. Те, кто стоит на вершине существования, разбираются в электронных приборах, но, если откажет хоть одна мелочь, даже им приходится подолгу ломать голову в поиске причины, пока они совсем не отчаются и не начнут подсовывать тонкому прибору, как наседке, то одну, то другую деталь в надежде, что прибор не заметит подмены и не обидится. Стоп! Есть. Жизнь продолжается. Снова всё заработало, с вашего позволения. Сделаем новую попытку и отождествим Габи с Белоснежкой, заставим воды течь вспять, против их намерений, подбросим их вверх, чтобы они снова стали свежими и чистыми, вот именно, всё в жизни переписать начисто, из всех смывных бачков, и раковин, и ванн: вверх, обратно, в небо, чтобы они смогли заново упасть на землю. Для этого вынимаем у девушки новый модуль, который в настоящий момент препятствует её функционированию, отравленный кусочек яблочка, и тогда это дитя снова заработает? Нет, по-прежнему нет; может быть, надо вставить совсем новую часть от той, которая не тождественна мёртвой, а тождественна спящей, надо её вставить, чтобы сохранилось позитивное действие, при котором жизнь снова возвращается. Прошу вас, садитесь! Чего ещё не хватает? Спокойного согласия между Габи и её другом, оно окончательно разорвано. Отныне и впредь она в лучшем случае невидимо сопутствует молодому человеку, это, по крайней мере, имеет то преимущество, что она может незаметно уйти, когда он снова возьмётся мыть свою машину. Чья обязанность состоит в том, чтобы оставаться? Никого нельзя к этому принудить. Некоторые ушли не по своей воле, наши любимые мёртвые, большинство из них, они не хотели, но пришлось. Они, конечно, хотели знать, каково там, по ту сторону, но они не собирались видеть это своими глазами, разве что по телевизору, это было бы удобнее, чем отправляться на авось по ту сторону, сестру сна, где каждый зверь может продолжать бесконечность, нет, конечность своего существования. Но человек не может, он должен перестать и выйти из игры. Неважно, что он делал в последний момент, смерть заложена в него как болезнь, а любая болезнь сразу напоминает ему о том, что он, к сожалению, должен умереть, но пока не дошёл в этом до конца. Неужто вы вправду верите, что мы выходим из смерти в виде духа, даже если при жизни мы не познакомились с этим духом? Откуда же ему взяться, так внезапно, особенно если смерть приходит совершенно неожиданно, как к Габи? Над этой водой, над озером, в котором мёртвая пролежала несколько дней, красиво обёрнутая, как будто кто-то хотел предохранить её от воды, чтобы потом силой притяжения нескольких жандармов и их вёсел снова транспортировать её на берег, не парит никакой призрак, нет, но и дух никакой не витает, я не вижу, как ни напрягаюсь. Духовное лицо тоже сюда не заманишь. Лишь туристы после этого ещё ходили вокруг озера, трое мужчин в бриджах, горных ботинках и непромокаемых куртках, но они ничего не видели. Они, видно, заглядывали не в воду, а в видоискатели своих биноклей и камер, но ничего не обнаружили. Это ничего, что здесь не оказалось духа, потому что будь у человека дух, он был бы Бог и был бы бессмертен, что даже Богу наскучило. Если бы в жизни Габи был какой-то смысл, ради которого она следила бы за процессом своей собственной жизни и могла его наблюдать. У неё было бы чувство: все в одной, не одна за двоих, нет, одна только за одного-единственного, именно так зачастую думают женщины, мне кажется, когда они загадывают себе свадебные желания или, по меньшей мере, когда мечтают заполучить одно твёрдое тёплое тело туда, где оно абсолютно чужое, и даже если и попадает туда, чаще всего не хочет там оставаться; это тело — другое, и оно хочет завязать другие, более привлекательные сексуальные контакты, и вон то, кстати, тоже. Ему это не будет трудно, ведь оно долго пребывало в одиночестве. Жандарм. Ему нравится женщина, и вон та тоже, но с её стороны симпатия намного больше. Пожалуйста, будь моей женой, — кому в наши дни ещё хочется это слышать? Ну а она хочет это услышать и немедленно согласится. Но я сейчас не хочу доставить ей радость этого переживания. Она оставила в прошлом солидные отношения гражданского сожительства, потому что ей казалось куда более привлекательным существование в искусстве, но эта привлекательность не подтвердилась. На мой взгляд, это не предусмотрено, чтобы люди были преданы друг другу, но, по мнению других, всё-таки предусмотрено, чтобы они, после смерти, снова возвращались к своим супругам, от которых они уходили лишь на время, взаймы. Как это часто бывает, люди не находят себя как раз тогда, когда наступает пора возврата, уже набегает пеня за просроченное время, а ты только-только начал знакомиться с книгой жизни. И хоть ты не в восторге от себя, но отдавать себя из-за этого совсем не хочешь; и всё, кажется, превращает людей в не что иное, как просто в живое и сразу же вслед за тем в мёртвое — водная пустыня, ледяная пустыня, автобан, на который как раз выезжает лихач, при всей единственности и неповторимости живого — этой матери с младенцем на детском сиденье, этого водителя фургона, полного одежды для дам, но без дам (о! больше никогда!), этого студента, который только что забрал из прачечной свежее бельё. Этим людям, полным чаяний, но потом, в конечном счёте, всегда нечаянно мёртвым, ибо, я думаю, последнего мгновения не чует никто, по крайней мере никто его не схватывает, — им ещё удастся вовремя вернуться назад, чтобы поспеть к своему рождению. Некоторые из них ещё долгое время не знают, что они мёртвые, и их коллеги, которые им встречаются, видимо, тоже этого ещё не знают, ведь об этом, как правило, не написано в газетах, и даже на телеэкране показывают разве что их помятые, а иногда обгоревшие машины, как будто они важнее их самих. Вы думаете, этим вы поспособствуете тому, чтобы природа осознала себя как собственный дух? Но как, если вы не сможете показать дух по телевизору, чтобы каждый мог купить себе такой же или похожий? Как нам к нему пробиться, если эта лавина мокрого снега даже не была предсказана господином метеорологом? Так. И Бога вы тоже показываете только сделанного из золота, серебра или мрамора, при том что он так трудился и так много взял на себя, только чтобы преодолеть как раз материю, вещественное и наконец смочь снова вернуться к себе, в духовную форму, как дух, который находится в хорошей форме (во всяком случае, человек ему не конкурент, на которого он мог бы равняться, ведь он создал его сам!), чтобы свободно носиться повсюду, залетая в людей и снова исходя из людей, как захочет. Итак, пожалуйста, либо туда, либо сюда, что касается меня: я ведь не аэропорт, я даже не стоянка такси. Я продвинута на шаг дальше, нет, дальше некуда, разве вы не видите, что там начинается пропасть в адскую бездну, всю охоту там арендовал один промышленник из Германии, который отошёл от дел и теперь хочет посвятить себя своей живой молодой жене и своим мёртвым зверям всех возрастов. Земля принадлежит государственным лесам (собственно: фамильному фонду Габсбургов, но про него вы можете забыть, разве что Звонимир Габсбург потребует её, едва сумев связать три слова, назад лично от вас, тогда вы встанете с ружьём перед вашим домиком, который вы построили ценой жестокой экономии, и сдуете его, как воздушный шарик, великолепного претендента на трон, однако дуновением его дыхания потом может сдуть вас, и камеры тоже захотят присутствовать при этом, но опоздают, да, вот и ВСЁ, чего мы никогда не получим: внимания), ботинки, на которых вы стоите, вы купили в фирме «Дусика-Спорт», в Южном шопинг-сити вы купили бы их дешевле, автомобилисты принадлежат жандарму, который за это ещё и деньги получает, и таким образом вы сможете сделать так, что природа убьёт сама себя и в этом ещё будет видеть свою единственную цель. Она сбросит свою оболочку из видимости и чувственности, прорвёт её, как последняя гусеница последний кокон или кто там, пока не возникнет готовая бабочка. И тогда этот образ, светясь, бия крылышками, совершенный образец совершенного существа, возникнет над озером, но для юной мёртвой это не образец, она не сможет выскользнуть из своего кокона, из пластиковой плёнки, и воспарить, зависнув в воздухе. Она станет взвесью частиц в воде, если её своевременно не найдут, что уже произошло. По моему решению. В смерти эта молодая женщина сбросила свою оболочку, но она не стала, как Сын Человеческий, Богом — жаль, конечно. Её смерть надо рассматривать скорее негативно, посмотрим, имеет ли смысл и негативное, да, я вижу его, это может быть вершина того, чего человек может достигнуть как природа, и это верхушка айсберга. С вершины этой замёрзшей горы ему тогда виднее Бога, потому что он оказывается существенно ближе к нему. Кто в это уверует, не блажен. Её природа, природа молодой покойницы, сожжёт сама себя, как будто она корабль, она выйдет из себя, преодолеет себя, в крайнем случае пустится вплавь и — молодая, красивая, милая и старательная — снова выступит в качестве духа. Вот у нас и готовая юная бабочка, красивая, как картинка, милости просим, ведь нам достаются по большей части старые, а вам люб новорождённый дух, у которого не хватает ботинок и сумки, вы ищете, перерываете весь реквизит, у нас тут набралось полно бесхозных сумок и ботинок, которые мы отняли у людей. Я вначале думала, что ботинки Габи всё ещё на ней, но их нет, пропали, извините, моя ошибка. Кто же знал, что подошвы обуви хранят следы, которые могут вывести прямо на убийцу? Мне бы следовало это знать. Другой это знал. Тот, кто снял с неё ботинки, и где они теперь? Я бы вам настойчиво рекомендовала не делать этот шаг в неведомое, который, должно быть, сделала Габи, — ничего не поделаешь, увы, слишком поздно, теперь вы уже знаете его, неведомое, лёжа среди щебёнки и имея возможность испытать всё это на себе. Но в правильной последовательности. Вам ни в коем случае нельзя сперва становиться духом, а лишь затем умирать, а то ещё увидят, как вы превращаетесь и потом бесконечно блуждаете без света, при одной только красной коптилке у дарохранительницы, из которой Бог уже давно съехал, потому что нашёл более просторную квартиру; как вы развеваетесь над заснеженными холмами, не становясь от этого ни лучше, ни красивее, в ночи, когда и без того плохо видно, но мёртвых-то видно. От них исходит светлый луч, правда не счастливый. Мёртвые. Действующие лица и зрители в одном лице. Они так редко становятся духами, потому что они, как уже сказано, нигде не находят дух, в который могли бы юркнуть, как юрок. Дух они бы при этом съели, чтобы выжить. Смерть могла бы извиниться перед нами, когда приходит слишком рано, так не делают, хозяйка ещё не накрасилась и не причесалась и не замешала майонез, из которого ничего не получится, это я с первого взгляда вижу. Кажется, я говорила уже много раз: только в смерти и на олимпиаде главное не победа, а участие, но теперь я ещё добавлю к этому, что мы, благодаря входным билетам на нашу собственную смерть (за которыми мы долго стояли в очереди к женщине, повинной в смерти приёмных детей, которая нас в итоге всё равно отправила ни с чем, потому что мы зашли слишком далеко и, к сожалению, должны быть рождёнными), стали частью самоосуществления Бога, да, это его хобби и его профессия, и это, естественно, идёт целиком за наш счёт. Цены в фитнес-клубе «Манхэттен» действительно недоступны даже Богу. Может быть, вы, будучи индивидуально так несамостоятельны, что вам приходится читать книги, чтобы получить хоть малейшее представление о духе, есть лишь питательная среда для процесса становления Спасителем, состоящего в том, что надо раствориться, проститься, что, пожалуйста вам, уже произошло, и как это можно — настолько одухотворить необходимость умереть? Вы моё единственное личное утешение, пожалуйста, простите меня. Эта юная мёртвая, мне смешна её глупость, как она могла довериться хищнику, запустив свою ручку в его ширинку, где её уже подстерегал зверь, который почти всегда ходит нагим, его сердце даже не дрогнет, когда он рвёт свою добычу, а когда зверю приходится работать, он не может одновременно писать, об этом позаботился, я думаю, северный адреналин или южный адреналин, который он выбрасывает. Зверь. Он готов повторять эту акцию в любое время, лишь бы подвигаться, говорит зверь. Кто работает на организацию мусульманского содействия или что-то в этом роде и ещё и зарабатывает этим деньги, тот живёт в опасности, сказал другой зверь, Лис из Граллы, после того как ему оторвало взрывом собственные руки и он прошёл все земные пути в погоне за своими руками, которые указывали ему дорогу. Применение насилия всегда непредсказуемо. Это так. Хорошо, что лис успел нам кое-что сказать, свою особую правду, которая мне почему-то не кажется более особенной, чем вся эта страна, в которой я сейчас нахожусь. Лучше этой стране сейчас заняться собой, чтобы не пугать других. Итак, эта юная мёртвая сейчас сверху донизу вскрыта врачом, череп распилен, надежд всё равно никаких, и с её руки, что некогда нечто держала, снято серебряное колечко дружбы, чтобы быть возвращённым её семье. Смерть. Ужас её связан только с нашей индивидуальностью и никогда-больше-небытием, я думаю. Будь мы все одинаковы, смерть была бы нам безразлична, ведь мы могли бы умереть только как вид, не сообщая об этом друг другу. Взгляните хотя бы на этот дух, он совсем новый, его придумала группа людей, когда они узнали, что никогда не станут более богоподобными, чем в этом пилотном фильме, где они в один присест смогли добиться господства над собой и нашим братом. Хотя бы раз! Да вы сами видите, как толика духа, возникшего таким образом, в следующих сериях каждый вечер перед новостями будет тщетно тужиться пробрать нас, чтобы наперёд перещеголять в жестокости очередные новости, да она и сегодня продолжает эти пробы на телевидении, потому что без пробы не поважничаешь. Дух есть непрерывная проба сил (по нему видно знание тщеты его попыток, как мне кажется), снова и снова отчаянные пробы, без результата. Если вы не поняли его сразу, вы можете пособирать колосья в «Тележатве» на ОRF; дух очень старается заинтересовать нас, чтобы мы наконец хоть что-то заметили. Сегодня, например, сообщали: крушение поезда в Норвегии, значит, в Норвегию вам ехать не надо. Хотя бы это вы поняли? Но толку никакого, потому что завтра будет что-то совсем другое, ещё более ужасное, но в другом месте. Телевизор — излюбленное место пребывания бессмертного духа, может даже место его зарождения, потому что он, похоже, никуда оттуда не хочет. Неудивительно, там так тепло, это для него почти то же, что у кого-то в голове. Может, телевидение даже единственное место, где дух, вопреки общеизвестному, ещё может надеяться, что мы обратим на него внимание. И так он вносит свою лепту в процесс становления и скончания, мы смотрим передачи из космоса и видим, что красивая бабочка уже появилась и капустному листу уготована страшная участь, и поэтому мы бросаемся её ловить, чтобы прихлопнуть. Мы могли бы управиться и без него, без телевизора. О, вот этого я не знаю. Вот я его и обидела! А ведь я его так люблю. Можно обойтись и без него, но ему я этого не говорю. В принципе всё идёт само собой. Раньше дух был целый мир, сегодня он, например, семейная серия, которая обжигает ему ноги, если он тут же не сорвётся и не побежит к следующей серии, всегда впереди рекламной паузы, гонимый ею, как разъярённой львицей. Всегда оставаться в движении, пока мы не сможем лицезреть Господа Бога нашего, у которого, может статься, будет слабое изображение, менее чёткое {но хотя бы аппарат не сломался!), чем у предыдущего фильма о живой природе. Кроме того, Бог по программной сетке только раз в неделю, по воскресеньям вечером, перед прайм-тайм-фильмом, и если он является раньше, мы его отключаем. И если он потом всё-таки опять нежданно-негаданно возникает, иногда переодетый епископом, чтобы мы смогли привыкнуть к его лицезрению, а именно в облике господина Хорста Тапперта, который начал новую карьеру, поскольку на сей раз собрался с духом, во всяком случае скопил его больше, чем прежде. Кажется, это заразительно. Сам чуть не умер от страха, лоханка с испугом, а туда же, является опорожниться в нас. Тут я должна согласиться с критиками Гегеля, что вся боль, всё страдание, все беды, всё Всё, даже смерть сама по себе бессильны взять на себя хоть толику корчей хоть одного невинного агнца на плахе истории. Бог сотворил, а потом даже не оглянулся и не задумался ни разу, что же он натворил, — на спор, это так. Я довольно часто спорила на этот счёт, теперь довольно, раз и навсегда я должна это принять, и это, к счастью, абсолютный конец, больше я не напишу об этом ни слова. Теперь я, бедное дитя мира, хотела бы наконец лично встретить всемирный дух, чтобы он ниспослал мне совершенно новое наитие, куда мне направить мою изобретательность, — как я однажды, на карнавале, среди мирян, нарядилась духом, потому что в этом костюме меня гарантированно никто бы не узнал, — прежде всего её содержательную сторону, с этим у меня не ладится, и я произношу здесь символ веры, который гласит: да я сама в это не верю! А лучше, если я, как и раньше, буду избегать духа и вместо этого, оглушённая моим собственным значением, покажусь лично, такой как есть. Я есть я. Мы есть мы. Я не значу ничего, но я имею некое значение, вы же сами видите. Может, я даже важнее вас! И в этом моё везение, поскольку машины у меня нет. Если я сама не верю, то как же вы мне поверите, что можно везти, ничего не залив в бензобак? Ваша группа туристов полчаса назад встретилась на перроне четыре, но теперь и этот поезд ушёл. Итак, если всемирный дух против ожидания всё-таки придёт, потому что я не пришла к нему, я сделаю всё, чтобы его, заставившего меня так долго ждать, послать одним-единственным надменным взглядом туда, откуда он пришёл. Теперь я больше не хочу его. Марш. В церковь. Потому что туда я ни ногой. Так я его не встречу, и мне не придётся больше изощряться в выражении моих собственных мыслей. Браво! Я не ослышалась? Браво? Итак, теперь всемирный дух мне больше не нужен. Я признана невиновной и отпущена, вон из Рима, туда, туда, на Мальдивы, на самый солнцепёк! Наконец-то жить как целая партия, в которой очень много загорелых людей, ежедневно выступающих перед нами. Нырять я не умею, плаваю тоже плохо. Вести себя хорошо тоже не получается. Но я хотя бы не получаю детского пособия, как мать Габи, нашей юной Белоснежки, чьё пробуждение с медицинской точки зрения сформулировано здесь неточно и научно малообоснованно, может, потому, что она так и не пробудилась. Не оказалось гномов, которые разрезали бы верёвки, чтобы девушка сначала задышала, а потом ожила. Нет никакого упоминания, никаких данных о возобновлении сердечной деятельности в фазе пробуждения, и нет дыхания как дальнейшего признака процесса оживления. Где неотъемлемые от этого взмахи ресниц и состроенные глазки? Кто слышит знаменитое восклицание, с которым мнимоумершая, как Лиз Тэйлор, она же сестра смерти, снова возвращается к жизни: как я долго спала! Где журналисты, я хочу пробудиться! Нет, наша меньшая, младшая сестра смерти, в её чёрном сыром гробу, в её зелёной пластиковой плёнке, не спит. Она реально мёртвая. Абсолютно. Вечно, как Дух, который мне сдался, к сожалению, хоть я так мало им одарена, как Кирштейн Блокмальцман, только: он-то на что мне сдался? Её хоть и показывали по телевизору, уже несколько раз, но, несмотря на это, ей уже не дойти до нас, этой юной мёртвой. В каждом из нас умираем мы все, умирает весь наш постылый род, но не мой, поскольку я не основала и не продолжила никакого рода. То, что другие смиренно сделали это, плохое утешение для них, когда коса смерти так и свистит у них над ухом. Но ведь мы большей частью не в себе, чего же нам бояться смерти, там у нас и других дел хватает: плакать, вздыхать, следить за сердечной деятельностью, готовить стол для гроба, чаять воскресения мертвых и знать, что и на сей раз его не будет, прощаться, обуздывать своё раздражение против тех, кто путается под ногами, бороться с желанием кричать, выть и царапать пальцами покров — снега ли, воды или постели. И: при первой, нет, действительно при любой возможности подсовывать новое значение, которое к данному случаю не подходит и всё равно будет заменено на гробовую подкладку, которая впитывает дурные запахи и зловонную жидкость. Не было у нас никакого значения и теперь нет, за исключением самых близких, для которых мы что-то значили, но которые часто радовались тому, что нас наконец нет и им не надо с нами возиться, а наши деньги мы не смогли унести с собой в могилу и оставили здесь.

Всё уже сказано, может, кто-то даже лишнего сболтнул и испуганно зажал рот рукой, но Бог Сын ведь тоже вечно поперёк дороги, ведь он просто моложе и краше, за ним таскается целая толпа молодцов, от которых он тащится, и Бог уже кается, что прибрал его, и зарекается брать его к себе. От этого он, правда, сам молодеет, хотя бы с виду, но это стоит и больших усилий, быть в ногу с молодыми, пока тебе не исполнится сорок семь. Иисус хочет заниматься спортом, Иисус хочет работать и спасать души, Иисус нагребает себе побольше заблуждений и складывает из них вечные истины, ремесленник-надомник, ну, не очень-то складно у него это получается. И жандармы тем временем ходят по домам и неутомимо всех расспрашивают, им приходится делать это самим, никто у них этого не отнимет. Камешки рассказов сыплются на них, скупо отделяясь от упёртого, упорного молчания, как камнепад у капризных Нойбергских скал, с которых иногда дни напролёт громыхает, а потом дни напролёт снова тихо, крыши машин украшены вмятинами, но у Господа Бога украшение лучше, настоящий ореол, который могут ему обломать, если он будет слишком активно соваться в нашу жизнь. Вот он и не делает этого. Вот офис фирмы, в которой работала Габи, и тут он тоже висит, Распятый, в кабинете шефа, а не на Голгофе, но висит в углу. Скромный крест современного исполнения, купленный в художественном салоне и от гордости за свою гордую цену готовый лопнуть по шурупам, которыми жертва-знаменитость прикручена к своему спортивному снаряду, который, я думаю, за это время стал более бессмертным, чем гимнаст на нём, без которого мы можем уже и обойтись; да, вам не привиделось: под ним свеча и ваза в форме сердца, в которой торчит засушенная веточка, в соответствии со вкусом секретарши шефа, которая отличается от других женщин в фирме и это отличие любит подчеркнуть в своих проявлениях, например в обратном наклоне почерка. И есть здесь ещё одно явление, которое отличается от секретарши тем, что больше вообще не появляется: молодая умершая. Фирма из-за этого на ушах стоит. Раз уж юная ученица уже умерла, зачем ещё топтаться по её жизни и оставлять следы, которые можно перепутать со следами преступника? Был действительно лишь смутный намёк одной из её подруг. Сейчас мы последуем за ним, как уже следовали за всеми остальными, которые никуда нас не привели, и нам часто приходилось подпирать голову руками — приходилось по одной голове на две руки или в одни руки одно ведро песка, который потушит всё, что попадёт ему под руку. Неужто вам в голову не приходит ничего подручного, хоть чего-нибудь? Любая, самая крошечная деталь может оказаться важной, пожалуйста, помните об этом. И тут одна из коллег припоминает, что Габи была единственной на предприятии — потому что она ещё ходила в ученицах, — кому возмещалась стоимость проезда на государственных автобусах. Следаки сразу наэлектризовались: а эти билеты ещё сохранились? А как же, конечно сохранились. Вот, смотрите: на листах формата А4 аккуратно наклеены все билеты. За каждый билетик Габриэла Флюх получала пятнадцать шиллингов возмещения. Дают — бери, а бьют — беги, пока не догнали. Далеко-то не убежишь. Следаки берут с собой листы и расшифровывают цифровые коды на штампах, которыми пропечатаны погашенные билеты. И вот результат: больше половины этих билетов погашены на совсем других остановках, иногда даже в противоположной стороне от Мюрцштега и Фрейна. Таким образом, мы получаем новую зацепку и тут же цепляем её к поясу, чтобы не потерять и удержать, так же, как наш собственный корабль жизни, который то мотает из стороны в сторону, то прибивает к берету, а ведь он может нам весьма пригодиться. Находится ещё несколько коллег, которые всегда отдавали девушке свои использованные билеты. Они говорят, что не задумывались об этом и никогда не спрашивали, зачем они ей. Только одна коллега, с которой Габи часто съедала бутерброд вместе со стаканчиком йогурта, бросила к ногам следователей одну маленькую косточку, такую обглоданную, что от неё уже мало чего осталось: кто-то её подвозил, она однажды мне говорила, Габи, но я не должна была никому об этом рассказывать. И другой коллега припомнил, что однажды встретил Габи на работе, когда автобус из Марияцелль ещё не пришёл (что впоследствии подтвердили и другие сотрудники фирмы). Теперь потёк целый поток рассказов, и между коллегами тоже; почти все формы существования воды в природе очаровывают меня, в первую очередь очищенная питьевая, но лёд тоже ничего, подходящая форма для того, чтобы смотреть на него, может, даже есть или кататься по нему, но боже упаси ходить по льду. И пар я тоже не очень люблю, уж лучше я побреду по осыпям рассказа, спотыкаясь, по крайней мере я хотя бы вижу, куда ступить, и хоть оступаюсь чаще, чем бы мне хотелось, и сбиваюсь с пути, но эта почва всё же не так коварна, как пар, который всё заволакивает туманом, и лёд, который выныривает откуда-то снизу и неожиданно бьёт тебя по морде. С какой стати вдруг раскинулась эта дорога на обе стороны, ведь она же не раскладушка для гостей? Один сотрудник фирмы поведал, как однажды видел Габи на почте в Мюрццушлаге, где она отправляла служебные письма. Она вышла с почты чуть раньше него. Он сел в свою машину и поехал прямиком домой. Путь его пролегал мимо родительского дома Габи, и он увидел, как она переходила дорогу, оказавшись там задолго до маршрутного автобуса. Должно быть, девушка приехала домой на машине, но на чьей? Ведь тогда Габи ещё не была духом, прошедшим огонь и воду, и поэтому она не могла обогнать сама себя, поскольку ещё не пребывала в вечности и знала, где зад, где перёд, где прошлое, где будущее, хотя сама лично и не могла дожить до своего будущего. О чём знал чужой. На машину чужого имелось только одно конкретное указание — от соседа: сосед, живущий наискосок напротив, подтвердил, что однажды утром он видел, как Габи вышла из дома и без промедления и без колебаний села в машину, припаркованную за углом. Этот сосед, рабочий пилорамы на покое и активный браконьер, как и большинство здешних мужчин, поведал, что девушка вела себя так, будто ожидала найти эту машину именно на этом месте. Она села в неё сразу, даже не обратившись к водителю с каким бы то ни было разговором. Когда это было, что это была за машина и кто в ней сидел — ничего этого сосед не знал. Большинство остальных соседей отмалчивались. Это всегда одинаково. Жандармы, среди которых и господин Яниш, которого здесь каждый знает, видный мужчина (странно, как часто по отношению к нему применяется именно это определение, как будто бывают мужчины, которых не видно. Как будто выдаётся орден крови, но все знают, что он ему ни к чему; он примет при случае только наличные, которые всегда являются во множественном числе, поскольку единственное наличное господина Яниша не устроит; и он не упустит случая пристроиться к более молодым коллегам, погладить их по бедру и разок дать им почувствовать как следует своего паренька, сзади, как будто они там не увидят. Но ни один из них не смеет ничего сказать!), стучатся в двери, заговаривают с людьми, которые стоят у них в списках, и не могут добиться от них ни слова больше, ни слова меньше, что было бы уже ниже нуля. Люди выслушивают вопросы, но в основном вообще не реагируют, как вынуждены констатировать Курт Яниш и его товарищи. Их протоколы пусты, как пустыня Гоби, и их содержание говорит нам меньше, чем содержание молитвенника, потому что мы не верим людям, как и Бог не верит нам. Двери за служивыми закрываются, и Курт Яниш и его коллега снова уходят от застёгнутых на все пуговицы жильцов. Это мир немых свидетелей, которые все как один не видели, как девушка регулярно в течение года садилась не в автобус в ста метрах, а в чужую машину, которую действительно никто не знал. Жаль. У нас самих есть машины у всех, кроме меня, и мы не можем каждую знать в лицо. Другие девушки часто занимали ей место в автобусе, но и они никогда не видели, куда же Габи садилась, если не к ним. Они это потом тоже никогда не обсуждали. И мать, и друг: ничего не слышали и ничего не видели, больше года. Разве это не странно, а? Эта чашка какао, недопитая, единственное, что осталось достоверного; хорошо, есть хоть она, и судебный медик может с большой степенью достоверности заявить, что Габи, по-видимому, была мертва уже через час после того, как покинула дом, самое позднее через полтора часа.

Ни один человек не может управиться со своей жизнью, но ему всё же хочется с этим покончить. Однако эта неуверенность существования будет длиться вечно, пока человек жив. Смерть обрывает то, что всё равно никогда бы не было готово. Великий неизвестный, убийца, фантом вырвал Габи, как морковку, там, где ветви артерий раздваиваются на шее, и схрумкал. Зачем ищут его — который покончил с одной определённой молодой женщиной? Она должна была в определённое время быть на определённом месте; к сожалению, мы знаем только её окончательный адрес: озеро, вода, мокрая свалка, но всё же вся её жизнь разыгрывалась в определённое время и в одном определённом, даже очень маленьком местечке. Её смерть покончила с тем, что она в определённое время жила в этой деревне в предгорьях Альп. Странно, что люди любят думать о смерти как о некоем входе в бесконечность. Я предпочитаю держаться за труп, это хоть что-то, что остаётся, хоть на время, окончательность излишня, когда знаешь: это тело развезёт, пока оно не станет жидким и смоется, растворится. Я остаюсь при этом теле, не в позе скорби, как это делает собака, а скорее в позе заинтересованности. Как ни мало было этой мёртвой, что-то от неё всё же осталось, за что мы можем подержаться. Материя, увязанная в пластиковую плёнку, из которой сверху развеваются волосы, а снизу торчат носки. Ботинки слиняли. Этому связанному духу мне нечего сказать, ни хорошего, ни плохого. Да я его не вижу. Я допускаю, что он наконец освободился от своей конечности, но бесконечным в силу этого он, боюсь, не стал. Загадка, которую жандармы не хотят и не могут разгадать. Они хотят найти злодея и то, что его воодушевило воспользоваться другой душой, а может, и другими душами, ведь: куда девались все пропавшие? После этого на фотографиях у них такое особенное выражение лица, что мы сейчас же сделаем с него фотокопию, чтобы сразу заметить, если увидим такого: это пропащий. По времени совместных поездок с Габи известно: для любви времени не было. По времени отъезда и прибытия этой очень пунктуальной девушки выходит, что у этих двух в то время никогда не было совместного свободного времени больше чем максимум двадцать минут. Если и можно было выиграть время на таком коротком отрезке — то не больше десяти минут. Ну что можно успеть за десять минут? Вес собственного тела быстро возложить на тело другого, чтобы утихомирить его как соской-пустышкой, хотя бы на время его успокоить, пока оно снова не раскричится? Одну очень ценную часть тела, которая тебе не принадлежит, пугливо, но всякий раз с любопытством к её вкусу (не всё расфасовано в пакеты, иначе их можно было бы легко прихватить с собой в дорогу, но зато и забыть где-нибудь легко) взять в рот и посмотреть, не выйдет ли чего, и если да, то как оно пахнет? Застрять во влагалище Габи, как в своего рода исправительном учреждении, откуда тебя выпускают под расписку с тёмными пятнами, которые потом светлеют на брюках, но только условно, чтобы в любое время можно было вернуться туда? Мужчина, который хотел просто поговорить с девушкой? В это я не верю. Габи никогда не выходила без матери, друга или подруг, говорит мать, говорит друг и говорят подруги. Они говорят это и в газетных интервью, сразу после исчезновения Габи. Если только это правда, почему тогда девушка держала в тайне эти поездки? Может быть, потому что мужчине было что терять, может, потому, что он происходил из ближайшего окружения Габи и не хотел, чтобы его узнали, хотя (или потому что) его и так все знали. Они только не знали, что это был он. Это был не чужой. От отца и матери, бывает, отходят, чужой сам тебя бросит, как отходы, где попало, ведь у людей нет чувства чистоты природы. Ближний не подберёт это, потому что он знал содержание жизни девушки и не хочет больше никогда встречать её. Чтобы не стать содержанием её жизни! Он хотел ради собственной безопасности лучше устранить девушку, убийца, чем стать её Всем, что не даст ему ничего. Ведь нет ничего больше, чем Всё. Так, лучше мы сейчас замотаем тело в этот давно приготовленный мешок для мусора из зелёного пластика, взятый со стройки, ведь стройки — вся моя жизнь, и только дома, которые постигают в возникновении, есть нечто, за что можно держаться, да, кости, волосы, ногти на руках и ногах тоже могут остаться, но не так долго, как дом, который ладно скроен, крепко строен. На века. Для вечности, в которой верующий человек может встретить все эти дома, либо они его встретят, бум-м! — отрицание отрицания, ибо злодей не строит дом и, судя по всему, уже не получит его в подарок. Понятия конечности валятся у меня из рук, как молоток каменщика в пять часов вечера. Больше мне нечего сказать. Я скажу ещё, эта одна минута должна бы быть ещё внутри рабочего времени: ничего не останется. Смерть естественна, но это была неестественная смерть. Вы думаете, Габи хотела иметь того, кто уже принадлежит кому-то другому? Я не верю. Я неверующая, поэтому я всегда так ушибаюсь, натыкаясь на границы моего существования. Тогда я верю, что за ними, дальше, всё продолжается, я бы с удовольствием последовала за верующими туда, куда их так влечёт. Но не выходит, и на границах не выходит за их пределы. Как будто я иностранка какая, снаружи от сказочных шенгенских государств. Тук-тук, кто тут? Нет тут никого, потому что все хотят развеяться и поэтому в настоящее время и на все будущие времена они не дома и дома не будут. Развеяться можно только снаружи, наш европейский дом почти всегда маловат для этого, и теперь он маловат и для Австрии, образцового ребёнка, который никогда ничего такого не сделал и не сделает. Но коли мы больше нигде не желанны, мы и другим не позволим чувствовать себя у нас, жителей Австрии, у себя дома (ведь нам пришлось бы потесниться! И явились бы все кому не лень). Есть тут ещё кто-нибудь, кто, может, хотел бы видеть меня осчастливленной этим? Ему лучше не видеть этого, потому что, если явлюсь я, он не будет чувствовать себя дома. Кто меня слышит, если я кричу? Никто? Может, потому, что я пока никому не попалась на глаза. И злодей в этом убийстве явно не хотел никому попасться на глаза, что меня не удивляет. Если он и вынес оттуда какую-то рану своего существования, её не заметно. Иначе бы мы тотчас схватили его за шкирку, когда он, весь в крови, бежал по посёлку, а за его фигурой маячило бы нечто большее, чем он, зверь, пыхтящий, лишившийся своей берлоги и не прекращающий поиск другой. И если бы он её нашёл, она была бы уже мала, ему уже нужен был бы целый дом. Если человек должен умереть из самого себя, почему он не может создать простой дом своими собственными руками и частично чужим капиталом из сберкассы? Ведь баркасы его наличных сидят на мели, нагруженные процентами, процентами на проценты и несколькими гектолитрами нашей крови и наших слёз, в озере, и процентов не соберёшь, потому что договор до сих пор всякий раз приходилось расторгать досрочно. В одном из пенсионных фондов это было бы не так легко сотворить, ведь они суть творения дьявола. Короче, проще умереть, чем дожить до дома. В смерти хоть чуточку остаёшься здесь, в строительстве же у тебя уходит почва из-под ног, потому что она заложена в качестве гарантии под другую почву, которая тоже уже обременена или ещё каким-то образом недостижима. Господин Шнайдер, проныра по части недвижимости, который на аукционах повышает цену против самого себя, лишь бы для банков цены его недвижимости выросли до неба. Вот и скажи после этого, что недвижимость недвижима! Мёртвая же наоборот: она движется, только если её бросить в воду, и тогда она движется очень мягко, в такт волнам, вода двигает её, сами по себе мёртвые больше не двигаются, и наша мёртвая тоже. Вода качает её, баюкает, если она плачет. Вода добра. Я хотела бы чаще ступать в неё и доверяться ей. И многим очистным сооружениям, которых глаза бы мои не видели. Они что, собираются очистить воду? Но ведь тогда в ней не смогут водиться никакие живые существа! Нет, я не могу позволить, чтобы были какие-то очистные сооружения! Но ведь и без них как, ведь тогда бы рядом с нами плавали говёшки, и вода бы скоро оказалась там, где теперь ещё суша, одно бы сменилось на другое, грязь и дрянь — на прозрачность и правду. Нет, мы не сделаем этого, не променяем олиготрофные или мезотрофные, скудные водоёмы на эвтрофные, удобренные. Нет, мы этого не сделаем. Мы сохраним за собой первые, а вторые пусть идут куда подальше, чтобы мы могли потом послать туда нашу грязь, а здесь снова чувствовать себя славно. Нас ведь нам достаточно, воды и меня. Разве нет? Может, и меня однажды откроют, если кто-нибудь отважится в меня проникнуть. Как знать.

9

Отнесёмся однажды к мелким персонажам как к чему-то большому. Ведь мы сами могли оказаться среди них, так и не став большими. Тоже. Навеки остаться маленькими, что бы там ни было: участь. Делай что хочешь, ничего не возбраняется, это неотъемлемо, никто у нас этого не возьмёт. Никакой покупатель. Как мы ни заверяем, что совсем не то имели в виду, а Евросоюз так и тянется к нам своими материнскими руками, мы больше высморкаться не можем иначе, как под строгим наблюдением. Ну, что мы опять такого натворили к столу? Лакомый кайзершмарн. Господин Лис со своими отбомблёнными культями не справился бы с этим блюдом, он не наш, хотя сделал за нас всю работу. Теперь он повесился на стенном крюке. Он зубами содрал оболочку со шнура своей электробритвы, оборвал всю изоляцию, терпеливо и спокойно оголил провод. Смерть под конец день и ночь не сводила с него алчущих глаз. Свой подбородок он описал ещё как германский, а нос ни о чём не говорит, у северных германцев, восточных германцев, местных германцев, негерманцев и у разных прочих славян он точно такой же. Борьба уже миновала. Господин Лис из Граллы говорит, что ему не нужны ни жалобы, ни нытьё, это ничего не даст. Что борьба уже миновала; он считает, что боролся и многим рисковал. Но и это позади. Поток иностранных туристов немного схлынул, потому что в Европе нас бойкотируют. Но и то, что какой-то процесс прекратился, тоже будет позади, Европа к нам привыкнет, притерпится к тому, что всюду будут понуро бродить люди, повесив головы, потому что у них больше не будет работы. Хорошо, давайте дадим им работу. Без денег нет клиентов, на которых мы рассчитываем.

Поедем в столицу, говорит себе женщина рано утром. Сядем в машину ещё до того, как наступит привычная робость. Жизнь задолжала ей эту поездку, она засиделась, и это на ней сказалось. Теперь всё пойдёт быстрее, хоть и не так быстро, словно на Виллахском карнавале, где всё мчится мимо нас, словно в ускоренной съёмке, чтобы мы не успели почувствовать желание рассмотреть всё как следует. А вот и серая лента автобана, который с виду очень похож на озеро, которое в иные зимние дни тоже очень похоже на бетонную площадь. Милости просим. Машина забирает ленту под колёса и решительно отмеряет её, авось в конце добавят небольшой домерок к покупке, как в старомодных магазинах швейных принадлежностей, где продавщица всегда немного добавляет, но не темпа. Тихо не бывает никогда, потому что женщина и здесь немедленно поставила кассету и слушает фортепьянный концерт. Я, правда, не знаю её характер, поэтому не смогу его описать, но на некоторых фотографиях, не на всех, в ней есть некое ожидание, как мне кажется, но причина, возможно, кроется в том, что, фотографируясь, не трогаешься с места, а выглядеть хочется трогательно. Но не всякая тишина чего-то ждёт. Некоторая только того и ждёт, чтобы наконец уйти в себя. Об этом она позаботилась заранее. Перед тем, как расставить в себе всё по местам, печали и радости, надо вымести всё, что могло бы напомнить о прошлом. Лучше заново всё покрасить. Если не выйдет, придётся и дальше краситься снаружи.

Я не знаю, почему женщина, уже добравшись до предместий столицы, непременно захотела заехать в свои прежние места, растянутый пригородный посёлок у западного края города. Там никогда не ставили предела человеческой фантазии, и это хорошо, но то, что из этого получилось, уже не столь хорошо. Альпийские островерхие виллы с заранее заготовленными и пристроенными круговыми балконами в геранях и бегониях, в которых дом сверкает, как карбункул, — пожалуйста, Бог, метни сюда молнию, да посильнее, чтобы нам привиделось, что нас тут и не было никогда! Выжечь огнём эту память. Другие дома представляют собой копии домов большого города, но сильно уменьшенные. Я по-дружески прошу, заберите у меня назад память об этом раннеримском садике перед домом, об источнике, бетонных распорках и розовых роспусках, пока она не полезла у меня из ушей и не упала на ноги. На моих ногах ей далеко не уйти, этой экстатической памяти. Вот тоже милый домик, посмотрите сюда, тут на каждом этаже пристроено от семидесяти до ста пятидесяти квадратных метров, они нагромоздили бы и десять этажей, эти дорогие владельцы. Трудно остановиться, имея возможность сделать из альпийской хижины небоскрёб. Я бы не стала, меня бы устроила и хижина, и тогда бы я не искала себе другого человека, с меня бы хватило и дома. Женщина едет дальше вместе со своей машиной. Ещё в больнице в Земмеринге она затосковала по партнёру, с которым могла бы хоть раз, пока не поздно, насладиться жизнью, она хотела бы пристроить его к дому, в котором можно было бы готовить, есть, спать, жить и после этого с миром уйти. Но она догадывается, что он предпочёл бы обладать одним этажом её домика, чем ею самой целиком. Он хочет всё иметь один. Даже если он получит её даром, его будет интересовать лишь довесок, дом, — чтобы внедриться в него. Этот брак не может быть заключён. Женщина должна признаться себе в этом, а до тех пор я не успокоюсь. Вот она идёт мне навстречу, видит моё общество, запинается, потому что ведь она дорожит лишь одним человеком, и потом поворачивается и снова исчезает в утренних сумерках, а жаль, ведь она чуть было не попала мне в руки! Я чуть не схватила её, я уже дотянулась до неё кончиками пальцев. Я спешу за ней, обескураженная тем, что женщина улизнула от меня, и прикладываю ладонь ко рту, как я всегда делаю, когда смеюсь. Так заведено там, где я живу. Нет, это не заведение, ведь кроме меня там никого нет, за исключением благотворительности, которая говорит: вот она я, и хочет от меня денег. Женщина и я — разве мы с ней одно? Мы пока не договорились, один ли у нас план, но меня бы это не удивило. Итак. Во-первых, выедем на автостраду в сторону центра, но сначала завернём в Виенталъ. Там тоже шумит река, которая, правда, может цапнуть лишь ближайшее окружение, и то лишь в половодье, раза три в году, не чаще. В остальное время её почти не видно. Разве нужно, чтобы и река была так же мила, как женщина? По мне, так пусть будет и страшнее; минутку, вот объявился один человек, который хотел бы со мной поговорить, но прошёл мимо. Я пригнулась за рулём — авось он меня не узнает. Он идёт дальше. Всё идёт дальше. Вода ещё всех нас пожрёт и поглотит. Как этих двух мужчин, из тех многих, кто исчез, так и не вынырнув больше, в воде, в этих странных вратах, через которые одни проходят, а другие проходят через другие, но куда? Представьте себе воскресный вечер, складную байдарку, которая, нахлебавшись воды, стоит в зарослях камыша, как крышка, так сказать, как пробка, наполовину утонув в плоти воды; в самой широкой части эта конструкция достигает восьмидесяти пяти сантиметров. Два гребца уплыли на ней и исчезли, двое молодых людей, какими и мы хотели бы быть, но не этими, сейчас вы узнаете почему. Они уплыли в зимний день, дул холодный ветер, вода была ледяная — может, скоро она вообще взялась бы льдом, присмирев как никогда. Видите ли вы множество детских рук, которые подняли вверх своих надувных резиновых зверей или держатся за руки взрослых, чьи они дети и из чьих рук они торчат, как пробки, венчающие своих родителей, слышите ли вы шум, восклицания, смех, видите ли вы песочницы? Или, может быть, вы видите фигуристку, которая в стремительном вращении просверливает во льду дыру, в которой она сама потом может стать пробкой? Это значило бы, что было не лето, как и сейчас не оно. Тогда мы всё сказанное берём обратно, ведь это всего лишь написанное. Теперь это исчезло, и мне совсем не нужно в этом разбираться. Прежде чем вернётся моя робость, которая мне так мила, но которая всегда держит меня подальше от воды. Лучше отпустим этих двух мужчин в их складной байдарке в воду, ведь нам-то ничего не будет. Где-то горит костёр, где-то поставлена палатка, где-то и я дома, где я могу включить отопление, но не здесь. Что-то варится в походном котелке, руки людей тоже греются над огнём, что-то извлекают из котелка, потом они отправляются до следующей стоянки, в то время как признаки их жизни всё больше истончаются, исчезают, как и странные привычки людей, например, мыть руки перед едой. Горстка собранных камешков, причудливо сложенные ветки, несколько осколков бутылочного стекла, пластиковый мешок, наполовину наполненный ветром, — мне незачем объяснять это, потому что это сейчас же исчезнет в окончательности, и посему это будет лишним. Больше никаких усилий. У меня тоже позади долгое странствие. Кораблик жизни проплывает мимо, лодка, которой угрожают лёд и глубина, даст Бог, она вернётся снова. Обозначения на водной карте, которые так и норовят внушить нам веру, что вода твёрдая, голубого цвета и можно в ней разместиться, как в комнате, и появиться где и когда захочешь. Ах, можно и пару образовать, всё равно с кем, может, как эти двое молодых мужчин, которые исчезли, думает женщина по дороге. Они упаковали свою складную байдарку в виде рюкзака и долго ехали на региональном поезде, пока не добрались до воды, которая и была их целью. Потом на воду со всем своим громоздким багажом. Теряется след, который сам себя не ценит, след, которому лишь бы сняться с места и податься куда-нибудь, неважно куда, лишь бы подальше! Конец всякому уюту с подушкой под головой, и вот она уже безвольно кружит, лодка, дрейфует, в радиусе пятидесяти метров потом выловят вёсла и рюкзаки, палатку, походную посуду, продукты, паспорт и пластиковую карточку одного из пропавших, больше ничего. Ты, вода, что ты снова наделала? Почему на носу и на обоих бортах лодки зияют такие трещины? Будто кто-то аккуратно их разрезал, словно лезвием бритвы. Но мы же не «Титаник», а если бы мы были им, то могли бы заработать на своей гибели большие деньги. Но и в мелких водоёмах может образоваться лёд, даже быстрее, чем в глубоких. Как, разве он образован? Когда водоём так быстро замерзает, то слой льда тонкий, как дуновение, и такой острый, что об него можно порезаться, у меня это случается даже с бумагой, даже в тепле и уюте. Кроме бумаги, мне для него ничего и не нужно. Когда такая складная лодка сталкивается с таким слоем льда, то это происходит относительно быстро. Вода попадает внутрь, а люди наружу. Лодка наполняется. Давайте посмотрим на погоду: утром лишь слабая облачность, временами проглянет солнце. Вплоть до полудня вязкий туман. После того как он рассеется, дневная температура поднимется до шести градусов. Ночью угроза местных заморозков. И это означает триста метров туда или триста метров назад, потому что даже тренированные спортсмены в ледяной воде долго не продержатся, лишь несколько минут. А потом и они прейдут — и минуты, и люди. Их и посейчас нет, я теперь вместе с их семьями думаю о них, пожалуйста, и вы тоже сделайте это, где бы вы ни находились. Если вы никогда ни о ком не думали, то это будет хорошее упражнение для начинающего. Ему не придётся думать о миллионах, а всего о двух штуках молодых людей. Подумайте сейчас же о мёртвых, например об утопленниках, двое из которых здесь не могут говорить за других, да и сами недоступны для разговора. Мобильник отключён. Если вы заглянете в глубину вод, там тени, это не люди, это древесные стволы, которые затонули, там, да, посмотрите туда, это лишь затонувшая, проржавевшая лодка, а вон там, справа, лишь береговые скалы. Вынырнут ли мёртвые снова, мне было бы очень интересно. Из прошлого они могут это сделать, не вопрос. Но смогут ли из воды? Габи уже смогла это, нет проблем. Уложить чемодан, нести свои тяготы или дать нести их другим, мыкать горе или причинить его другим, набрать воздуха, предаться зелёной пластиковой парусине, но человек не парашют, воздух его не держит, человек не корабль, вода его не держит, человек — кусок мяса, сам почти целиком сделанный из воды и воздуха, если сможет их добыть. Некоторые не возвращаются из мёртвых, наперёд просто нельзя сказать. Течения, глубина водоёма и температура — всё это играет большую роль, которая в жизни достаётся людям нечасто; к сожалению, я почти уверена, что погребение для столь многих — самое увлекательное событие, какое им случалось пережить. Чем холоднее вода, тем медленнее процесс разложения и, соответственно, газообразования, который обычно выталкивает утопленников наверх, на поверхность, где они рады были бы выговориться, если бы встретили кого-нибудь. Почему же этот кто-нибудь бежит прочь? Столько можно было бы ему рассказать. Не бойтесь смерти! Уже столькие умерли, что и у вас получится. До сих пор это удавалось всем, даже такие недотёпы, как вы, как я, смогут это сделать, когда понадобится. Позаботьтесь о том, чтобы ваш труп сохранили, но не слишком долго! Вы и раньше-то были несносны, а теперь к этому ещё добавится одно отягощающее обстоятельство, о котором вы, во всяком случае, даже мёртвого словечка не сможете молвить. Если вода холодная, тело не разлагается, вместо этого наступает воскование жира, при котором мягкие части, где нарос жирок, полностью превращаются в восковой нарост, то есть что наросло, то теперь затвердело и остаётся снаружи почти неизменным, представьте себе такое. Позднее наступает стадия мелования, которую я не могу описать, потому что я ещё не настолько проникла в Ничто и могу постичь только то, что есть в наличии, если я его вижу или могу перенестись в его обстоятельства. Я не могу. Но я могла бы взять себе в помощь учебник патологии, только он мне не поможет. Этот утонувший рыбак четыре месяца дрейфовал под поверхностью воды и всё ещё как новенький. Эта девушка в озере со своими милыми, мягкими, мёртвыми губами — я увещеваю эту деликатную область, эту красивую среду озера теперь наконец закрыть рот и попридержать язык, она здесь уже часто брала слово без спросу, но это совсем не требуется, озеро и без того упорно молчит, в отличие от меня, и сверх того ещё само зажимает себе рот, но раньше из него кое-что всё же выскальзывало, как я вижу, — эта девушка, по крайней мере, пробыла в ледяной воде всего несколько дней, но тоже, если бы её подержать там дольше, её тело, может, законсервировалось бы, хотя эта вода ведь давно стоит на краю — хоп, поддай газу, эвтрофии, здесь скорее избыток, чем недостаток живых существ, сколько уж мне об этом говорить, ну, вы наверняка упрекнёте меня, что я уже слишком часто это делала: удобрение, удобрение, удобрение! — но не животных, нет, ни одно из этих существ здесь, в воде, не разглядишь невооружённым глазом. Она вовремя выгрузила эту девушку, вода. Тихий лес, почему же в тебе не отыщется никакой лодки? Но вот же она, точно! Эту лодку брали лунной ночью. На стеблях камыша могли остаться ледяные колечки, но сейчас их нет. Теперь до следующего года. До свидания. Некоторые хотели бы стоять тесно друг к другу, но им нельзя. Я, правда, не знаю, как уже было сказано, характер этой женщины, которая сейчас едет в машине, но, судя по фотографии, отталкивающего впечатления она не производит. Сойдёт. Она едет дальше. Машина хочет, как и всякое транспортное средство, пошевеливаться, а не пилить на холостом ходу (что-то здесь изменилось, но не мой взгляд, надеюсь), значит, мы теперь уже внизу, в Виентале, который весь забит так, что нельзя продвигаться быстрее пешего темпа. Начался утренний час пик. Больше раз-, чем два-взяли. Эта женщина тронулась от своего дома сюда ни много ни мало в пять часов утра. Ей, правда, удалось избежать утренних пробок в землях Штирии и Нижней Австрии, но в Вене она угодила как раз под молот Хадик-гассе. Из города выехать ещё можно, а в город — вы рискуете видом на замок Шёнбрунн, где огромные экскурсионные автобусы, вместо того чтобы скромно ждать на обочине, дерутся из-за стоянки размером с ванну, которую, по её малости, не найдёшь невооружённым глазом. Итак, предоставим их нашим венским туристам, пока они ещё есть вообще, а сами поедем дальше, ведь мы хорошо ориентируемся. Вена — другая, её символ — вишня с косточкой в виде сердца, куда там против неё дурацкий big apple. Или высадим народ на второй полосе и заглушим вопли тех, кому мы перекрыли дорогу, нашим высокозакреплённым мотором, который мы можем легко напустить на любую судьбу, пожалуйста, минутку терпения, мы сейчас уезжаем, через каких-нибудь полчаса, а если вы нас задержите, это продлится дольше. Мы сразу же отсюда поедем на парковку на природе, чтобы отравлять деревья, кусты и траву там, где они ещё растут, а не там, где их вообще нет. Каштаны в Виентале первыми умерли под слоем свинца и от алчных зубов тли, остальные на очереди. Мёртвые деревья наверняка не погонятся за нами, чтобы отомстить. На смену живому придёт импозантное мёртвое или скромное, но всё равно мёртвое, таков принцип этого города, который вступил в прочный брак со смертью и вот уже пятьдесят лет всё собирается развестись, но никак не может собрать для этого все бумаги, и когда ему кажется, что собрал и может ещё разок, который продлится очень долго, весёленький и живенький разок, в последний раз потрахаться, внезапно выныривают уже новые улики в том, что этот город однажды жил чуть не полностью за счёт краденых денег и может умереть лишь тогда, когда вернёт свои долги, которые могут временами принять размеры стоимости всех свезённых картин, похищенных ценностей, которые между тем прокисли, как молоко, замерли во времени, потому что их владельцы, со своей стороны, пропали. Как тут не станешь кислым. Стоит какой-нибудь клерк и говорит: приходите на следующей неделе, поступят результаты новейших обследований, и мы посмотрим, что там скрывалось под позднейшими слоями, может, ваша картина, как знать. Такая красивая женщина, как вы, дорогая Вена, может и подождать немного с ролью новобрачной, в следующем году вы наверняка подцепите ещё одного жениха, даже если нам лично придётся перед тем обломать вам все украшения. Вы и на сей раз снова согласитесь хоть на что, в этом мы уверены. Нет, вполне уверенными мы всё-таки не можем быть никогда, иначе потом снова что-нибудь скажут у нас за спиной, чего мы никогда не смогли бы сказать наперёд в такой форме, а если и сказали бы, то без злого умысла. Даже оперный бал устраивается без злого умысла. Посмотрите! Видите, как заплутавшее само в себе современное в своём любопытстве к новому сливается в экстазе с будущим и растворяет ему двери, как сказали бы греки? Жажда нового, да-да, ведь это так, будем же честными, любопытство на самом деле направлено не на будущее как возможность, а в своей алчности вожделеет возможного уже как чего-то действительного. Примерно так. Посмотрите сами. Вот мужчина, который рассматривает дома не как возможность для жилья в них, а, хотя они ему вовсе не принадлежат и, может, никогда не будут принадлежать, уже как нечто, что ему принадлежит, и именно потому, что это ДОЛЖНО ему принадлежать. Итак, теперь двери открылись, и вы просто подавлены, потому что на вас наступил тот, кому непременно хотелось попасть внутрь раньше вас. И тогда мы пошлём вас для установления мира в другую часть света, помурыжим вас как следует, вывернем вас наизнанку, ан глядь: вы всё равно будете выглядеть точно так же, как сейчас! И этот дом тоже будет стоять как каменный и не сможет воспользоваться возможностью для расслабления. И нет, и шансов тоже нет, что вы когда-нибудь изменитесь. Тем более вам сейчас необходимо сияние «Персила», чтобы вы и завтра утром могли быть такой же начисто промытой и невредимой снова выйти из изрыгающей мыльную пену мельницы смерти, в которую вы поймались и в которой застряли, совершенно несправедливо. Бывает тотальный ущерб, если вы недоглядели, но тотальной вины не бывает, потому что эта косуля, или эта детская коляска на тротуаре, или это двуглавое животное на этом здании, естественно, отвлекли ваше внимание от слишком медленно едущего автомобиля, малолитражки, которая чуть не сплющилась от груза на багажнике, ну, вон той, что перед вами, лишь один момент, но, к сожалению, неверный.

Теперь женщина продвигается вперёд немного быстрее, она знает объезд, знакомый только посвящённым, направо от Хадик-гассе, затем по Майнл-Морен, их магазин находится на задней стороне новенького жилмассива, который женщина совсем не знает. Она знала старые дома, построенные для сотрудников Австрийской железной дороги, этот переулок называется Кэтэ-Дорш-гассе, точно. Если она их не застанет, то сможет проехать на автобан, ведущий в Нижнюю Австрию, и через петлю, как здесь говорят, то есть сделав большой крюк, через деревни перед Веной и вокруг Вены снова вернуться назад, через Хадерсдорф, Мауэрбах, Нижний и Верхний Пуркерсдорф (Вы знаете такой? Один человек хотел купить себе билет в Пекин. Он подошёл к окошечку кассы в Пуркерсдорфе и попросил один простой до Пекина, пожалуйста. Мужчина в окошечке говорит, да вы что, я могу вам продать билет максимум до польской границы, а там уж сами смотрите, как ехать дальше, то ли по Транссибирской, то ли по Трансмонгольской, то ли на собачьей упряжке, фу. Короче, приезжает этот пассажир в Пекин, развлекается там, как дурак, какой он и есть, коли ради этого поехал аж в Пекин, но когда-то же надо и назад. Приходит он на главный вокзал города Пекина к окошечку кассы и просит один простой до Пуркерсдорфа, пожалуйста. А мужчина в окошечке и спрашивает: до Верхнего или до Нижнего Пуркерсдорфа? Ха-ха. Каково? Что вы сказали? Фу). Вот вокзал Хюттельдорф, пересекаем ведущие мимо него дорожные планы и строим наши собственные, которые так же точно рано или поздно обернутся против нас. Потом немного проедем по Линцер-штрасе в сторону области, крутой переулочек наверх, где соседи вежливо стоят на коленях и тщетно вымаливают скорость в тридцать километров в час; здесь играют наши детки перед своими собственными домами и выходят наши старики из их собственных квартир и возвращаются назад в их собственные квартиры, и ещё всякие другие ходят через дорогу, которые тоже не хотят умирать и у которых на затылке нет глаз, но улица принадлежит им, это-то они знают; ничего, все люди здесь, насколько хватает глаз, принадлежат нам, то есть самим себе, приличные, целеустремлённые и солидные, в вознаграждение за что и могут здесь жить, в западном здоровом пригороде, и мы, естественно, не хотим, чтобы какие-то посторонние их задевали, а тем более ранили. Кто за это? Никто. Мы все ценные, и если мы чем-то располагаем и теряем его, мы должны это возместить. Ах, как бежит время, уже опять, что поделаешь, мы бы их тоже не узнали. По их теперешнему виду. Мы должны немедленно пойти в парикмахерскую и сделать себе маникюр, чтобы нас снова воспринимали как ухоженных женщин, перед которыми время бессильно. Да, мы должны подвергнуть себя этой пытке, иначе скоро под наши ногти, обкусанные до крови, набьётся слишком много земли из-за огородных работ. Не то чтобы мы наворовали только грязи под ногтями, мы с огорода-то убираем только грязь под ногтями, и мы продолжаем её делать, эту здоровую работу, пока сами ещё ходим по земле. К нам надо как следует приглядеться, чтобы разглядеть в нас женщин. Мы отчётливо ставим себя выше мужчин. Вы нас видите? То, что в наши дни мы имеем профессию и независимы, само собой разумеется. Сколько уж я об этом понаписала, а толку никакого.

Кого я вижу, это вы. Женщина остановила свою машину на очень крутом узком склоне, где она когда-то жила. Вот этот маленький домик, унаследованный от родителей для того, чтобы сберечь его; теперь его берегут другие, лучше, чем это смогла бы она. Микрогрузовик кровельщика припаркован у дома, явно чинят наконец крышу. Женщина продала дом за два года до того, чтобы переехать в деревню, её старинная мечта, которая теперь ей отмечталась. Годами длится обольщение мечтами, обольщение людьми куда короче. Теперь эту женщину — как это я не уследила! — опознала бывшая соседка, которая вывела свою собаку. Собака новенькая и не проявляет интереса. Решили нас навестить? Я вас уже год, наверное, не видела. Выглядите хорошо. Спасибо. Но этого маленького диалога, который я почти целиком опускаю, всё же достаточно, чтобы женщина не отважилась остаться и подольше полюбоваться своим бывшим домиком. Его купили у неё приятные люди, смотрите, у них дети, которые подрастают в более здоровом воздухе пригорода, воздухе, который якобы поступает сюда прямо от Шнееберга, но уже давно живёт в диком браке с мусоросжигалкой Флётцерштейг (партнёр, как правило, узнаёт об этом последним!) и в собственном доме. Смотри-ка, вон в садике стоит трёхколёсный велосипед, и мама не требует, чтобы ребёнок затащил его в дом, хотя ворота в сад не выше метра и любой может через них перелезть. Милые, безобидные люди, разве им здесь плохо? Рядом с велосипедом четыре пластиковые лягушки и две пластиковые вороны, в смешных позах, как будто беседуют между собой. Вы только посмотрите, как мило они обустроили здесь своё пребывание, ведь им не приходится куда-то идти ради пребывания на свежем воздухе. Дом скрывается из виду, когда женщина, хоть и неохотно — она бы лучше побыла одна, — следует за своей соседкой на коротком поводке практически односторонней беседы. Никаких сюрпризов не исходит из этих уст, пользующихся доверием ещё со старых времён. Такое ощущение, что было время, которое раньше ещё могло идти, а теперь остановилось, и только люди идут дальше, ну, может, они и зашли дальше, чем следовало. Люди даже не заметили, что время остановилась, так они углубились в болтовню, как эти две женщины. Кто же услышит слабый крик, который не имел намерения привлечь к себе внимание и потому остался почти неслышным? Никто. Женщины идут дальше, собаку нужно отвести на горку, на общественную лужайку, где она немного побегает с коллегами, поиграет или подерётся. Она должна взять от жизни всё — на свежем воздухе, словно внезапно вспорхнувшая на лугу песня. Без всякого отзвука. Собака может делать это каждый день заново. Счастливая. Следы исчезают раньше, чем протянулись, люди идут навстречу сами себе, потому что этого не делает никто другой, нет, они бегают друг за другом и никогда не могут поймать. Нет, тоже неправильно, они бы с удовольствием пошли навстречу друг другу, но это чаще всего нежелательно. Каждый хочет найти что-то своё, собственный дом, собственного ребёнка, собственного партнёра, только для себя одного. Собственным помещением больше не доволен никто. Каждый предпочёл бы даже собственную телевизионную программу, потому что та, что есть, никогда не нравится. Особенно бесцеремонны мёртвые, потому что они ускользнули от нас, и средства массовой информации, которые сообщают о мёртвых (разве вы видели когда-нибудь более живого человека, чем исполнитель народных песен Карл Моик, напоследок, перед тем как вы упали в обморок? М-да, и даже он уже мёртв, стоило ему только попасть на экран, хотя он всё ещё гребёт своим лицом так, как будто должен уйти от акулы), итак, разве вы видели кого-нибудь более живого, не считая передач о природе, которые специально посвящены жизни, иначе бы мы не знали, что этот ландшафт местный и, несмотря на это, всё ещё живой? Мы бы не увидели, не будь такого сильного увеличения, какое даёт камера, муравьев, жуков и личинок во весь экран, раздутых в великанов.

Приклоните сюда ухо и тем временем посмотрите, как женщина поднимается на луг, который заключает гору сверху, нет, выше уже не подняться, можно только снова спуститься на все две тысячи других сторон, которые я вам хочу сэкономить. Так, вот мы и здесь. Трава ещё скудновата, но уже позеленела, зеленее, чем в зелёной Штирии, весна здесь решительнее и продвинулась дальше, так что теперь она уже где-то в другом месте. Скоро подоспеет лето, но я тогда как раз окажусь где-нибудь не здесь, — надеюсь, что и там я его тоже встречу, лето. Собаку спустили с поводка, она ещё по дороге сюда несколько раз задирала ногу у обочины, но теперь, когда в её распоряжении вся гора и вся лужайка, она расходует свою мочу более избирательно. Пёсик ищет даму, с которой он мог бы заключить брак на две минуты, какая жалость, что нет ни одной такой. Пёсик находит единомышленника, обнюхивает его срамные части и тут же убегает с ним. Бывшая соседка женщины уже давно вошла в союз, состоящий из владельцев собак. Это люди, которые держатся скорее за собак, чем за других людей. Они хорошо друг друга понимают, по очереди приглашают друг друга в гости. Женщина попрощалась, с облегчением, что соседка нашла свой собачий круг собеседников и включилась в него, со всеми добрыми пожеланиями: приезжайте к нам почаще, а не хотите ли после этого зайти ко мне на чашку кофе, нет, спасибо, у меня мало времени, а я ещё хотела заглянуть в старые места, пока вы меня не забыли совсем, ха-ха. Человеческая формация перешагнула в область игр их животных, которые, в основном играючи, нападали друг на друга и создавали интересные альянсы: вы только посмотрите, как они вдвоём нападают на третьего, и с чего бы это, нет, они ничего не сделают, они не сделают ничего! Не бойтесь. Они ещё никогда никого не кусали, а если укусят сегодня, то завтра снова будут никогда никого не кусавшими, как новенькие или почти как новенькие станут, потому что их ветеринар воткнёт им в шкуру на груди по два зажима. Группа удаляется, люди смыкают головы и болтают о всяких случаях, а животные не смыкаются, потому что сейчас не время для случек. Некоторые с трудом таскают себя, но трудности им влачить не приходится, они очень избалованы и хорошо откормлены, и вообще: счастливые, хотя нельзя поговорить с ними на их родном языке. Женщина, которую раз-другой облаяли, потому что собаки никогда прежде не видели её на их делянке и ввергнуты в растерянность появлением чужой фигуры, которая не тащит за собой на поводке четвероногого спутника и не тащит в руке поводка, по которому можно узнать своего, фигуры, которая, возможно, никогда не умела привязать к себе кого-нибудь или что-нибудь, животные это чувствуют, их сердце сразу становится равнодушным, и они прощаются без видимых знаков, просто убегая трусцой, а фигура останавливается и смотрит на город, на его южную часть, которая раскинулась перед ней в полной прозрачности, следующей иногда за восходом солнца, открывая картины, нетерпеливо выглядывающие из-за заслонов, уходящие вдаль, до самого конца, до неровного, горбатого силуэта жилых башен Старого Эрлаа, куда теперь провели метро, по ту сторону Оттак-ринга, настоящее завоевание для жителей, которые всегда хотели именно туда. Теперь они наконец могут туда попасть. А вот и трупные пальцы осветительных мачт стадиона Герхарда Ханаппи, тесных парковок перед ним совсем не видно. Справа Западный автобан, показывается его кусочек, перед тем как скрыться за Вальдбергом, а вон Аухоф, смотри-ка, они построили киноцентр, красная светящаяся надпись хорошо читается, даже днём, потому что они её не отключили, и неоновые огни последней перед автобаном бензозаправки красуются во всём своём великолепии, обустроенном концерном, и лимонной свежести.

Горизонт убаюкивает остановившиеся глазные яблоки женщины и город, который когда-то, ну, как это, своей частью был её частью. Но она не засыпает, она судорожно распахивает глаза, она хочет видеть всё, всё. И вид пусть будет гарнирован колокольнями, куполами, крышами, газгольдерами, высотными башнями. Любимые места культуры, куда женщина когда-то ходила как на работу, отсюда не видны. Не тот район города. Волосы города зачёсаны на другую сторону, надо идти, следуя за Виенталем, но Виенталь ни за кем не следует. Там, слева, на Штайнхофе, — сумасшедший дом и знаменитая, к сожалению приходящая в упадок, Отто-Вагнер-кирхе, которую знает каждый ребёнок, но не многим детям суждено её узнать (кроме тех, что во времена нацизма получали здесь свои уколы, после голодо-, холодо-, рвото- (нет, их не рвали, их при помощи медикаментов доводили до нескончаемой, неутихающей рвоты) и побоетерапии, которую учёным-медикам даже не пришлось изобретать, потому что она уже была, этих детей с их мозгами в стеклянных банках ещё довольно много), потому что скоро она рухнет, церковь; надо бы пройти немного дальше, чтобы увидеть собор Святого Стефана, но тут вид энергично захватил и удерживает небольшой холм со старой каменоломней — холм, который вылез вперёд, может быть из убеждения, что столько красоты человеку не выдержать. И придётся нам взывать к спасению. Смешанная собачье-человечья группа между тем скрылась за поворотом, теперь пройдёт минут десять, прежде чем они вновь покажутся, хотя единичные собачьи герольды, нетерпеливо забегая вперёд, то и дело выныривают на горизонте, а отстающий собачий арьергард склонился над чем-то, что он хочет съесть, но не по зубам. Женщина совсем одна. Она не в Париже и не в Лондоне, она в Вене. В Париж и Лондон она бы с удовольствием съездила ещё раз. Ну, теперь уже не съездит. В деревне тоже много хорошего, есть чем занять руки, как она думала, пока другой не отнял это у неё из рук, заинтересовавшись её рукоделием. Он и сам руки приложил — там, где в них была нужда, к ней тоже, вот что делается в деревне. Приложить руку и справить нужду, такую сложную, что женщине никогда бы в неё не проникнуть, а теперь и не хочется проникать. Она часто кричала, когда он, такой проворный, влезал на неё и, не поддаваясь ни на какие мольбы, ворочал её небольшой вес, смотря по тому, с какой стороны он хотел приставить себя к ней, в то время как она приставала к нему со своей любовью, но всё без толку. Она нашла через него свою душу, говорила она себе. Но для чего, что ей было делать с её душой? Он нашёл в ней строение, в котором мог бы устроиться. Так одно гнездится в другом, чтобы наконец зажить. Только одним для этого необходимо больше, чем другим, которым нужен лишь партнёр, чтобы преисполниться светом и способностью любить. Она без него — что та пустая чашка, женщина, эта унылая посудина, наполненная только собой и неспособная заглянуть в себя до дна, чтобы понять, почему она что-то делает. Она пролилась, и никто её не вытер. Может, всё это лишь форма безумия, ну, скорее формочка, которую дети набивают песком, чтобы вмазать соседу в глаз. Город и деревня, что я хотела ещё сказать, что не имело бы ничего общего с психологическим самоанализом, который я тут блестяще провела? Деревня выбила почву из-под ног её деятельности, а также из-под ног животных. Что такое город: чужая деятельность. Он уже есть, его не надо создавать. Хотя постоянно строят что-то новое, город чем был, тем и остаётся. Поблёскивают на солнце отражающие поверхности, стёкла, коньки крыш, кровельное железо, машины. А человек отражается в домах, но для этого он должен их иметь. Он ведь не наёмный служащий, чтобы заработать себе на них. Он служивый, должностное лицо. Он затеял кой-какую игру и бросил кости, хотя сам до костей прожжённый, клейма ставить негде. Общего счастья не выйдет, сбережений нигде не отложится. Какая жалость, что банк не может всё время только давать, он должен когда-то и брать, — естественно, больше, чем он дал, иначе это был бы не банк, а благотворительное общество, нет, и не оно: мы несём расходы по хозяйству, а хозяйство тащат на себе другие. А вы как думали, где же взять, чтоб не украсть? Город всё сильнее оживает, стрелки часов продвигаются вперёд, смех, крики, лай собачьей оравы снова надвигается. Неужто она правда простояла здесь десять минут, женщина? Этого мало, этого всегда мало, но она хоть погуляла всласть. Вороны кружат привычно и деловито. Они садятся на дерево и болтаются на ветках, болтая между собой, подражая нам и, как ни смешно, клюя сморщенное яблоко, которое они притащили с собой. Вот сейчас ворона каркнет на верхушке голубой ели (отъявленная выводная порода из неведомых стран, где она пришлась не ко двору и была изгнана, вот вам и пожалуйста: тут и дерево заговорит, а может повернуться и уйти с глаз долой, но здесь скорее мне придётся уйти, а не им, так уж здесь заведено, у этих колючих тварей, причём надолго) во всё воронье горло, и яблоко у неё выпадет. Всё так и случилось, и женщина невольно улыбнулась. Подбежала чёрная собака, вороне нужно было на неё прикрикнуть — и выпал ценный фрукт. Бывает иногда, хотя мы протестуем, если животные чего-то лишаются. А многие из них даже жизнь отдают — по тем или иным причинам. Как мы, только ещё смиреннее и больнее, мы должны быть им благодарны, что они приносят себя в жертву ради нас. И хоть они делают это не добровольно, всё равно это мило с их стороны, да? А иначе кого бы мы ели? Ни то, на чём мы сидим, ни то, на что сажаем, мы не могли бы прихватить с собой, но некоторые этого не знают и отчуждают людей от их имущества. После чего имущество забирают себе, а людей оставляют. И человек стоит посреди среднеевропейского города, хлопает глазами и не знает, верить ли им. Но ничего. Ничего не значит, когда смотришь в городе на своих сограждан. Ничего не значит, когда смотришь на своих сограждан и в деревне, просто там взгляд тяжелее весит, потому что людей меньше. Потому эта женщина и уехала тогда. Чтобы, может быть, стать весомее там, где меньше конкуренция. Так и вышло. Сработало и то, что она ещё умеет играть на пианино, что в деревне встречается реже, чем стреляет ружьё. Заказываешь ей — и она исполняет, и для исполнения желания она важна, но не необходима. Теперь мы глянем на город ещё раз, для последнего впечатления, и пойдём в парикмахерскую, куда постоянно ходили раньше. Она находится в этом же посёлке, но на другой стороне, на первом этаже небольшого здания с магазинами. Мы отправляемся туда, не отставайте же. Собаки пришли, мы уходим. Пусть нас прихорошат. Пускай нам приготовят наши волосы, ресницы и ногти, и тогда мы уйдём, чтобы где-то в другом месте подать это на стол другому. После питательного компресса эти волосы стали такими здоровыми и крепкими, что хоть вешайся на них. А птице для этой цели хватило бы и одного волоска.

Мы идём медленно, мы приходим одни, хотя любим ходить вдвоём, что даёт нам небольшое преимущество: четыре глаза видят больше, чем два. А что, если совсем ничего не хочешь видеть? Я вам желаю всего большого и значительного, но лишь немногие из вас получат это. Женщина смогла попасть к своей прежней парикмахерше, вклинившись между двумя другими клиентками, у которых было время подождать. Салон только что открылся, чтобы придать локонам молодую упругость, которую перед этим ещё нужно было создать. Помыть, постричь и уложить. Свежая химическая завивка вам бы тоже не помешала, нет, сейчас ничего не выйдет. Зато мы сделаем красивый рыжеватый оттенок. Если вы думаете о своей собственности, это в любом случае плюс, всё имеет свои плюсы. Тот, для кого она всё это делала, вообще не замечал беспорядка, в котором он жил, но частью которого не был. Но мы, тем не менее, вымажем краской, очерним главу, но это никакая не акция протеста против государства. Вреда от этого не будет, но и проку тоже. Вода по-матерински мягко струится из душа (пожалуйста, похолоднее, это лучше для волос!) и обдаёт ласковым бормотанием запрокинутую назад голову, окутывает её, нежно оглаживает. Воде можно не заботиться о выражении лица, её дело смыть лишнюю краску и что-то от неё оставить — остаток, который и есть самое существенное в этом процессе. Озабоченность выражается в газетных комментариях, но не за женщину, которая наконец хотела бы выразить себя через своё тело, а остаётся лишь зрительницей, бледнеющей при виде Клаудии Шиффер до корней волос. Во время головомойки не очень-то почитаешь, во время стрижки тоже, а вот под колпаком уж мы полистаем несколько иллюстрированных журналов, чтобы знать, чего мы лишимся, если нам больше не понадобится обновление весеннего гардероба. Ах, какое тёплое полотенце, это всегда приятный момент, когда просушивают голову, и стрижка тоже не хуже. Теперь, наконец, очередь доходит до ногтей. Всё ещё грызёте ногти? Но ведь вы уже такая взрослая девочка, милс-сударыня! Не всякое сердце сердечно, но это всё же догадывается, что осталось не так много времени, чтобы приветить затравленного человечка. Из её затворничества в себе самой, куда она, к сожалению, впустила другого, да не того, да не ко времени, женщина с трудом выжимает несколько любезных слов, как будто она такой же человек, как все остальные. Слова вываливаются из её рта в негостеприимную действительность, как будто кто-то вяло прокручивает звуковую плёнку. Нет, это звучит скорее так, как будто насекомое сбрасывает свой панцирь, но букашка слишком мала, чтобы образовать на полу хотя бы хитиновую кучку. Так. Готово. Посмотрите, пожалуйста, и сзади, вы довольны? Парикмахерша держит круглое зеркало, ученик за чаевые счищает щёткой волосы с её пуловера, всё на мази. Всё идёт полным ходом, но туда, где нет выхода. Время придёт — выход найдёт, нет, оно не придёт. Очень красиво, спасибо. Из хорошего поведения выходят хорошие чаевые. Женщина чувствует себя так, будто кто-то острым ножом соскоблил с её костей последнее мясо, а теперь оставшиеся кости ещё и прожаривают. Так что прожжённых здесь хватает, их даже большинство. А кости отдадим собаке. Может, хоть ей мы понравимся. А похлёбку расхлебаем сами. Даже весело, когда ещё чего-то хочется. Правда, не знаешь, получишь ли. На наших диких перепутьях, где ветер свищет, рыщет зверь, эта женщина ещё сойдёт за милое, любезное существо. Она однажды разрешила жандарму сфотографировать её голой, в каком ящике теперь отыщется этот снимок? Где-нибудь в самом низу. Не бойтесь, его давно выкинули. Мужчина щёлкнул его специально для какой-то цели, только вот для какой? Может, чтобы подогревать себя, когда устанет от её присутствия. Но ведь не для того же, чтобы смотреть на неё когда не следует? Или чтобы посмеяться над нею с другими, в пивной, на посту, у кабинки, переодеваясь? В душе? Вот было бы да!

Во время романтического тура или долгожданного путешествия можно познакомиться с мужчиной своей мечты, но как быть, если ты его уже знаешь? Тогда больше незачем ездить по всем романтическим местам. Может, у этого мужчины есть потребность забыть одиночество, может, для него вовсе не обуза идти с ней в постель, может, она ему нравилась, когда он с ней познакомился. Нет, будущее подсказывает мне: теперь это не так! Не поднимайте из-за этого шума, лучше поднимите что-нибудь другое, будет вам на память, да хорошенько следите за вашей сберкнижкой. Женщина слишком долго вела себя очень сдержанно, и теперь всё наоборот, она не может остановиться, без устали повсюду ища мужчину. Может, с её стороны интерес гораздо сильнее, да, так оно и есть. Она страстно влюбилась в него, она превратилась в ползучее растение, она так присосалась к нему, что мужчине впору бояться за свои члены, да, именно так оно и есть. Но нет, мужчина ничего не боится. Он разъезжает по округе километрами, чтобы хоть чего-нибудь испугаться, но его ничем не устрашишь. Она будет и впредь подстерегать его, годами, всюду, предлагая ему свои покои, в которых он никогда не захочет жить, разве что сама она ради него покинет их. Это она знает точно. Самой ей не остановиться. Она бы так и выскакивала из-за угла змеёй, так бы и засовывала ему в ухо язык, потому что однажды ему это понравилось, но не во второй раз и не от неё, но, может, ему втайне всё же хочется этого, кто знает. Она знает, что он этого не хочет. Нет, он быстр и оборотист и уже дал бы ей знать, если бы хотел этого когда-нибудь ещё. Уж он знает, чего хочет, а чего нет. Она бы встала, где надо, и не надо прижиматься к нему, пока не прижала бы его к стенке. Кирпич, бетон, штукатурка. Это понравилось бы ему больше. Женщина ясно дала бы ему понять, что готова повторять это сколько угодно. Но она сама лишь повторение красивой модели на этом фото, только выглядит совсем иначе. И где же этот план строения дома, ещё вчера он был в ящике. Мужчина напишет расписку и поставит под ней свою бесценную подпись, которая сейчас пока ничего не стоит, но скоро будет стоить, когда он получит дом, а от неё избавится. Я хочу тебя, само собой, но я хочу выйти за тебя замуж. Я бы — не сходя с места. Если бы мы стали парой, пусть не сразу, но как-нибудь потом. Но больше всего я хотела бы стать с тобой одним, как бы это сказать. Пара — это слишком мало, надо сплавиться друг с другом и стать одним целым. Что, так не бывает? Бывает. В этом доме мы могли бы это осуществить. Он чистый, просторный и уютный, почему бы, подумай, не хотеть в нём жить. Я подумал, что это самый простой путь подобраться к дому, который потом унаследует мой внук, Патрик, тогда на каждого в семье придётся по дому, поскольку старуха со своей белой горячкой скоро угодит в больницу, а оттуда её уже унесут на кладбище. Но её дом останется здесь, у Эрнсти, который давно уже этого ждёт. Человеку не вырыть такую могилу, чтобы туда поместился дом, для этого нам потребовалось бы целое подразделение югославского войска, которому не впервой рыть такие могилы. Предпочтительнее всего мне было бы проникнуть в дом и зашить его за собой, как живое тело из обеспеченного среднего слоя, это такое сокровище, кто его сможет поднять, тот получит главный приз, хоть и на особых условиях. Что я имею в виду — тело человека или корпус дома? Моя мама это тоже всегда путала и справляла нужду по всем углам, поэтому и я не очень хорошо в этом разбираюсь. Я знаю лишь одно: кирпич прочнее и устойчивее мяса, нержавеющая сталь держится ещё дольше, зачем же держаться за людей, даже если они хорошие и хорошо к нам относятся. Даже эта краска на кухонном шкафу продержится дольше, чем я. Растёт ли эта ель, взошли ли те кусты, что на моей могиле избраны цвести, ты только подумай, душа, но я не такой избранный, чтобы помнить это всё наизусть.

Я ещё раз пытаюсь собрать всё воедино, но, как всегда, не могу удержать и в последний момент с грохотом роняю: женщина хочет чувствовать себя защищённой, но в то же время свободной. Она хочет чувствовать ещё много чего, мне очень жаль, но не удастся. Она ждёт от этого типа заботы, какую она получала от родителей, мне очень жаль, но не получится. Итак, ситуация теперь складывается так: мужчина в качестве ответной услуги за свою дружбу требует её собственность, которую составляет её дом. В будущем женщине никогда не забыть необычайной гармонии этих отношений, итак, пусть лучше не будет никакого будущего, поскольку женщина знает: ей никогда не забыть это огромное счастье. Чувство у женщины верное, а вот в деле она теряется. Истечь ли кровью, как свежей убоине, пока ложа ещё не коснулись первые утренние лучи? Увянуть ли, как цветку, пустив себя по течению, а все дела, одно за другим, на самотёк? Для этого пока холодновато. Не сесть ли в автомобиль, который даже не почувствует твою тяжесть и свою слабую нагрузку? Помахать ли кому-то из окна, кто даже не смотрит в твою сторону, потому что глаза дома закрыты и не чувствуют, что небо легло на них тяжким грузом, вы видите облачко, тут, на стекле. Это не облачко. Это разводы, которые остались от моющего средства, хотя при миллионах свидетелей было твёрдо обещано, что оно не оставит следов. То не небо всплывает в стакане, надо быть справедливыми, его нам никто не обещал. Кто однажды солгал, тому не верят, даже если он говорит правду, этот специалист по похудению, который — да, который тоже! — не сдержал слова, данного мне и моей подруге, и теперь оно осталось у меня, это слово, я держу его крепко, как любимого члена семьи, которой у меня нет. Итак, мне дали слово, но я не сразу это заметила и несу какую-то ахинею. Прошу прощения. Но и у вас, наверное, есть передача, ради которой вы можете отложить все свои дела. Если уж фирмы и политики откровенно лгут у всех на глазах, то и вам в этом ток-шоу незачем придерживаться правды. Как? У вас есть своя правда? Но вы наверняка не единственный, и это вы тоже поймёте в ходе нашей передачи, которую мы теперь наконец можем транслировать. Пусть всё останется так, как сказано. Ещё нам понадобится новое платье, и мы купим его у Фюрнкранца на Кэрнтнер-штрасе, это очень дорогой магазин. Обычно женщина здесь больше не покупает, в деревне такие траты не окупаются. Платье из цветастого шёлка, очень дорогое, но ведь я этого достойна. Это венец, но не от «Jacobs Monarch», это венец женщины, которая хотела раз в жизни побыть королевой или хотя бы Белоснежкой, которой всё едино, спит она или проснулась, поскольку она уже не знает ни того, ни другого. Итак, спи, дитя моё, бай-бай, но сперва мы должны поехать домой, где стоит кровать, дневное уличное движение не такое напряжённое, а когда мы выберемся на автобан, то всё пойдёт как по маслу, дорожное ограждение укажет куда.

Никто женщине ничего не сделал, значит, она должна сама что-то сделать над собой, она должна что-то принять, с хорошей дозой алкоголя, великолепного красного вина, что-то вроде vino classic, это полезно. Одного бокала в день достаточно, чтобы продлить жизнь. Но нет, спасибо, это уже лишнее! Вначале женщина красиво оденется и уложит волосы на голове ещё раз сначала и по порядку, так, теперь помада, тени для век, тушь для ресниц. Сходить в туалет, только после этого надеть шёлковые трусики, подходящие к сорочке, которая уже надета и которую мы тоже купили. Прежде чем пустить себя в расход, мы потратим много денег на красивое бельё. Даже женщины, подобные отвесным скалам, потому что на них нельзя приземлиться, размягчаются, как бельё, под действием всемогущего средства, один колпачок которого надо вылить в последнюю ванну (единственный, кто действительно нежен с нами!). Но если водрузить этот колпачок на голову, вид у нас будет дурацкий и по ушам потечёт. Ага: вот вы смотрите на себя пустыми глазами, и то, что вы видите, вам не нравится? Почему вам не нравится? Итак, я думаю, решение этой клавишницы, лишь слегка коснувшейся жизни, да, вот этой самой, она только что опять обожгла пальцы, решение принято правильно. Где записка, в которой мы всё написали собственноручно, где стеклянный флакончик, который мы специально выкрали из шкафчика в ванной нашей собственной подруги, у которой была эпилептичная собака, которая теперь тоже уже сдохла? Нам не нужно об этом спрашивать, потому что мы всё время об этом знали. Это средство — фенилбарбитурат, причём чистая субстанция, — с которым ветеринарные фармакологи элегантно обошли закон о наркотических средствах, кстати вполне легально, кстати, ну, не вполне, в руках опытного ветеринара это средство может творить чудеса, а в наших руках оно может сотворить только пепел, что не трудно, это может любая сигарета; кража не была легальной, нет, это было безобидное мелкое воровство ради пропитания, не наказывать же нас за него после смерти, ведь это было бы уже излишне! Флакончик с таблетками поднесён ко рту, таблетки постепенно проглочены, алкоголь вливается внутрь упоительно и успокоительно, нет-нет, это не больно, не бойтесь, жидкость весело догоняет и засаливает кругленькие штучки, которые сползают по глотке вниз, оп-ля. Почему жизнь вдруг становится такой весёлой? Всегда приходится бросать на самом интересном месте, роптал ребёнок, появляясь в дверях и плетясь к пианино, тоже клавишник, но ему ещё нужно как следует натрогаться этих клавиш, а то получит, да ещё и нужных клавиш. А то получишь! Так точно, вы же слышали: садись играй! Всё ему мало. Звучит любимая музыка. Уж если уходишь, так сделай это со всеми удобствами, да? Обувь должна быть расхоженной, ведь путь долгий. Какая разбалованная, а мы и не знали, она вдруг становится как штемпель, которому лишь бы скорее где-нибудь отпечататься, мы как нарочно подгадали в такой момент, когда уже и встать не можем, чтобы посмотреть со стороны на наш собственный оттиск. Ну ладно, хоть что-то от нас останется, как хорошо. Ну, тогда мы выскажемся прямо здесь, где улеглись, не важно: это был не просто мужчина, это был МУЖЧИНА всей моей жизни, единственный мужчина, которого я действительно люблю, всех других мужчин я всегда сравнивала бы с ним. Он получит и всё моё земное владение, а именно этот дом и всё, что в нём есть, нет, меня нет, меня он может предварительно спровадить, погребение уже оплачено, могила заказана. Он получит всё, что останется, правда, мне досталось это красивое новое шёлковое платье, эта сияющая рыжеватая краска на моих волосах и бордо в этом стакане, всё это стоило дорого, может, он рассердится на меня за эти траты, ведь теперь уже всё принадлежит ему; мои лучшие чёрные туфли-лодочки, которые я, правда, пару раз надевала и которые кому-нибудь из публики оперы и концертов, может быть кому-нибудь из вас, дорогие дамы и господа, окажутся знакомы, если вам случалось, как и мне, легко впадающей в краску, смущённо опускать глаза долу, потому что трубач при вступлении пустил петуха. Я бы с удовольствием упала на пол, как этот фальшивый звук, но я уже лежу в кровати и больше не могу подняться. Я больше не выйду. Мой телефон я заблокировала, как знать, что бы я могла ещё учинить. Вдруг бы я решила вызвать неотложку и с улыбкой смущения виновато попросила о спасении, но теперь им уже не спасти меня. Мне легче умереть, чем выбиться из такта и выйти из ряда вон, чтобы сказать: да взгляните же вы на меня, вот она я, неужто мне нужно проглотить горящую лампочку, чтобы вы меня наконец заметили? Уж лучше я проглочу этот компонентный клей, который и через тридцать лет ещё можно будет обнаружить в моём костном мозге, если кому-нибудь взбредёт в голову через тридцать лет в нём ковыряться. Никто никогда не докапывался во мне до дна, которое, впрочем, не глубже ванночки для ног. Нет никого, кто бы открыл мне рот и удалил оттуда ядовитые штучки — необычный, но иногда применяемый способ оживления. Женщина. Она не похожа на труп, она похожа на спящую, я бы сказала, что это спящий труп, очень даже привлекательный после смерти, которая разглаживает всё; так высоко котироваться можно ещё только после смерти от кровопотери. Но тогда, пожалуй, становишься мертвенно-бледной или что-то в этом роде. Скоро минует фаза пробуждения, поскольку пробуждения больше нет. Так, теперь всё. Глаза больше не откроются, чтобы кто-нибудь посторонний не попытался по ним читать. Теперь вы понимаете, почему в мире сказок и сказаний долговременный сон персонажей так часто оказывается мудрёным, скрытым способом жизни — причина в видимости. У нас есть выбор: пасть смертью храбрых, упасть замертво, преставиться или умереть. Не тревожьтесь, она лишь спит, старая девочка, без поцелуя соизволения, но с заверенным волеизъявлением в конверте рядом с собой на подушке. Она хорошо держала свою собственность, эта маменькина дочка, и правильно делала, собственность теперь может уйти. Никто не станет ждать с часами в руках перед дверью, когда она придёт домой. Она бы и рада, по мне так и пусть, попасть в другие руки, потому что и собственности иногда хочется разнообразия. Вот по женщине проходит дрожь, я в последний раз окликаю её по имени, о, я только сейчас его вспомнила, а может, никогда и не знала, оно здесь где-нибудь стоит, а? — мне было только поручено ею написать всё это. Осторожно, сейчас придёт сон, будьте спокойны, слово всё ещё у меня, вот сон стучится в дверь, целеустремлённо проходит сразу к мозговому стволу, карабкается по нему вверх, чтобы сначала настроить на свой лад психологическую готовность. Приходит сладкий сон, входит прогулочным шагом. Все молчат, звенит звонок, начинается урок, кто хочет к доске? Никто? Ну, тогда пусть за меня говорит химия, а она говорит: депрессия дыхания до полной остановки, слабость кровообращения до полного отказа (понижение температуры и затухание работы почек до энурии, отсюда и имя Барбара-Энури). Ладно, пусть. Не наше дело заниматься пятнами на постели, запоздалым и невезучим брачным платьем, и символ «умирающее сердце» на ЭКГ будет сам по себе, а умершее сердце само по себе. Зависимости от медикаментов не зафиксировано, да в наши дни она была бы необычной, ведь эти средства тотально вышли из моды. Не может быть никакой причины, вынуждающей прописывать эти средства беременным, пожалуйста, и вы не делайте этого, если вы врач. Кто ж кого вынуждает. Даже юбку носить вместо брюк нельзя никого принудить. Женщина падает в ноги перед собой самой, но кровать ей этого не позволяет, да и платью положено падать лишь живописными складками. Останки оставят на кладбище, но лучшее, что в ней было, останется здесь, оно осязаемо, — это кирпич, стекло, бетон, сталь и гипс. Больше ничего. Смешно, что чирикают птички или что один подносит другого к устам, но тот по усам течёт, а в рот не попадает.

Несчастный случай.

Content

Эльфрида Елинек
Алчность

1

2

3

4

5

6

7

8

9