Марина Сергеевна Серова

Фокус с поличным

© Серова М.С., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Глава 1

– Да не о чем рассказывать… – вздохнула я, счищая ножичком кожуру с яблока. Очищенное яблоко разрезала пополам, вынула сердцевину и на блюдце протянула обе половинки тетушке.

Все – наработанными автоматическими движениями. Нож моей руке более чем привычен, а яблок я при каждом визите к Миле в больницу начищала штуки по четыре, не меньше. Апельсины Мила не любит; даже если и любила бы, в больнице бы точно обошлась без них. Эти ни в чем не повинные цитрусовые и так уже – символы больничных визитов. Стереотип: едешь в больницу навещать близкого человека и в числе гостинцев притаскиваешь ему апельсины. То же, что мандарины на Новый год.

Словом, Мила предпочитает яблоки.

– Прямо и не о чем? – Мила поудобнее села, принялась за яблоко. – Что же этот мальчик, Арцах? Совсем ни о чем?

Я ненадолго уклонилась от ответа, тоже принявшись за яблоко. Со своим возиться не стала, я и с кожурой яблочки трескаю за милую душу. Нарочно медленно жевала, раздумывая над ответом. Не так-то просто было вкратце сказать, чем именно меня не устраивал Арцах Варданян в качестве кавалера.

И – да, очень в духе Милы назвать почти сорокалетнего мужчину «мальчиком». «Мальчики» и «девочки» – так она называла своих бывших учеников, многим из которых уже и за сорок перевалило.

Но – Арцах.

Часто новые знакомства в моей жизни возникали в связи с моей работой (я работаю телохранителем, да, а что такого?). Эти знакомства могли стать полезной связью, подчеркиваю – полезной деловой связью. Тот же Серега Коваль с его весьма приличным охранным агентством или Галина – владелица агентства уже похоронного, порой неплохо выручали меня. Как и многие другие в Тарасове. Или я их, не оставаясь в долгу.

Вот и с Арцахом Варданяном, одним из журналистов старейшей тарасовской газеты «Вести Тарасова», меня свело предыдущее мое задание. Изрядно, надо сказать, потрепавшее мне нервы. После этого дела я решила не браться за охрану персон из киноиндустрии. По крайней мере, не в этом году точно.

Дело это для моего подопечного окончилось шумно и скандально. Арцах, в то же время ведший журналистское расследование, оказал мне неплохую помощь с тарасовскими киноархивами. Я же вернула должок, устроив ему интервью с моим охраняемым объектом – подающим надежды киноактером.

Это интервью стало этакой вишенкой на торте для его расследования. Вышла громкая статья (ни единого упоминания моей скромной персоны, за что и спасибо), карьера моего клиента двинула в гору, а я удачно завершила свое задание.

И не без интереса согласилась встретиться с Варданяном в свободное от работы время. Разница в возрасте меня не смущала.

Как и его – разница в росте. Отпрыск достославного рода Варданянов был на полные десять сантиметров ниже меня и находил это одновременно курьезным, забавным, а более всего – очаровательным.

Одновременно он был хорошо воспитанным человеком с высшим образованием, с чувством юмора и вкуса. Как и я, любил поесть. И обладал каким-то сверхъестественным нюхом на тарасовские «едальни». Поверьте, если уж Арцах Варданян говорит, что в заслуженно знаменитом ресторане «Авиньон» перестали хорошо готовить котлеты по-киевски – так и есть. А если приводит в одну из закусочных неподалеку от вокзала с заверением, что тут божественно вкусные пышки – они таковыми и оказываются.

Прибавьте к этому симпатичную внешность, крепкое телосложение, щедрую порцию обаяния и приятный голос. Плюс способность уважать мнение и личное пространство другого человека. Все! Большинству женщин этого хватило бы.

Вероятно, мне тоже, хотя бы для небольшой романтической связи. Хотя бы разбавить жизненную рутину.

Но для этого…

– Хм-м-м, – протянула я, схрумкав яблоко. – Бывало у тебя, что мужчины не воспринимали тебя как женщину?

Н-да, нашла у кого спросить. Мою тетушку Людмилу Охотникову не назовешь монахиней; но и грозой мужчин или хищницей она не являлась. Бурная молодость у нее случилась разве что в смысле трудовых подвигов на ниве образования.

– А, так в этом все дело? – понимающе кивнула Мила.

Я удивленно моргнула. Одним своим вопросом Мила объединила все мои размышления относительно трех уже состоявшихся свиданий. Абсолютно платонических.

До сего момента я предполагала, что Арцах просто чересчур уж благовоспитанный и относится к «медленно запрягающим» мужчинам, таким вот антиКазановам. Не то чтобы я имела что-то против. К тому же Арцах видел меня в деле и прекрасно знает, что в случае наглого распускания рук я и силовыми методами урезонить могу. Но в моем случае его романтические подвижки останавливало явно не это.

Мила прочитала все по моему лицу.

– Может, он из этих? – со скрытой надеждой предположила она.

Да, моя тетя до сих пор считала, что дружба между мужчиной и женщиной маловероятна. Исключений признавала лишь два: коллегиальные отношения (служебные романы Миле были чужды как класс) либо нетрадиционная ориентация одного из участников свидания. А так как со мной в этом смысле все более чем традиционно, то…

– Да нет, это вряд ли, – возразила я. – Еще яблочко, Мил?

И с первым витком срезанной кожуры поняла, что вот так вкратце всего действительно не расскажешь. А сыпать подробностями… пожалуй, нет. Личная жизнь на то личной и называется.

К примеру, фильмы про Джеймса Бонда прежними для меня уже не будут. Мне нравятся более поздние; снятые пошикарнее, в девяностых годах, в нулевых. Конечно, образ агента «007» сам по себе искусственен и неправдоподобен. Мне, как бывшему бойцу настоящего отряда спецназа, прекрасно видны все ляпы и промахи. Но для разгрузки мозгов отчего не побаловать себя легкомысленным кино?

Это был тот случай, когда инициативу проявила я и пригласила Варданяна в кино на ретроспективу «бондианы» с Пирсом Броснаном. Тем более, как оказалось, он (Арцах, а не Пирс Броснан) до этого с фильмами о шпионе Ее Величества знаком не был.

Большая ошибка с моей стороны.

Вообще симпатию к этим фильмам мне в свое время привил отец, когда мне было лет шестнадцать. Мне, той еще сумасбродке и экстремалке, невероятные трюки из того же «Золотого глаза» с Броснаном зашли на «ура». Я думала, что прыгнуть с обрыва, долететь до падающего самолета, влезть в него и взять под управление – это реально. И решила, что когда-нибудь обязательно научусь это делать и сделаю.

Для папы же эти фильмы были навроде средства для поднятия самооценки. Повод погордиться за Родину. Именно так, с большой буквы. А заодно за всех наших разведчиков, оптом.

Так вот, об ошибке.

Арцах остался в полном восторге. Хохотал на весь немаленький зрительный зал, не реагируя на шиканье и просьбы «Потише!» со стороны более серьезно настроенных зрителей. Громко комментировал каждый ляп фильма вообще и промахи агента «007» в частности. А уж когда началась – честно, моя любимая! – сцена погони в центре Петербурга, Арцах задыхался от хохота и лишь с трудом выдавливал, вытирая слезы:

– На танке… боже мой, нет, вы видели… на танке, с таким лицом… как на кабриолете.

Н-да.

Кажется, к концу сеанса почти весь зал алкал крови Варданяна, злостно испортившего фильм своими комментариями.

А на мое саркастическое:

– Арцах, вы случаем не описались со смеху?

Он, ничуть не обидевшись, ответил с благодушной откровенностью:

– Нет, фильм был не настолько смешной. – И, утирая в последний раз глаза, с восторгом поблагодарил: – Евгения, это было просто замечательно. На что пойдем в следующий раз? На «Звездные войны»?

Справедливости ради, он после кино отвел меня в одну из недавно открывшихся кондитерских, где успел примелькаться и заиметь блат. И добрых полчаса обсуждал фильм, уточняя у меня – насколько выполним в реальности тот или иной трюк Бонда. И неподдельно восхитился, узнав, что мне самой довелось совершить прыжок с тросом с высотного сооружения – как Бонду в самом начале фильма.

О том, что мне приходилось и в здание проникать через вентиляционную шахту, ведущую в туалет, я умолчала. Мало ли, Арцах Суренович на сей раз не удержал бы штаны при себе сухими.

– Знаете, Евгения, это про вас бы фильм снять. Ставлю мой годовой оклад со всеми премиальными – мистера Бонда вы уделаете одной левой!

– Рукой или ногой? – невозмутимо уточнила я, все-таки наслаждаясь его мальчишеским восторгом.

Под конец свидания Арцах с совершенно серьезным видом, выражаясь старомодно, испросил моего дозволения и поцеловал мне руку, еще раз поблагодарив за чудесный вечер.

– А что тогда с ним, Жень? – Мила вернула меня из позавчерашнего вечера в сегодняшний день.

Я моргнула и сфокусировала взгляд на очередном яблоке в руках. Надо же, дочистила и не заметила.

– Забыл повзрослеть, – ляпнула я первое, что пришло в голову, и одним сильным движением разрезала яблоко напополам.

И тут же поняла, что это правда.

– Из детства не вышел. Или детства не было, – авторитетно заявила Людмила своим «учительским» тоном. – С мужчинами такое часто бывает, вырасти вырастают, а мотивы и поведение остаются подростковые. Наверное, единственный ребенок в семье?

– Да, – с удивлением подтвердила я.

Я тетушке про своих потенциальных партнеров особо не рассказываю. А она и не беспокоится особо. Знает, что я кого попало к себе не подпущу.

– Варданян… – задумчиво протянула она, забирая у меня половинки свежепочищенного яблока. – Его бабушку случайно не Гаруник Арамовна зовут?

– Откуда ты знаешь? – удивилась я.

Все-таки Тарасов, пусть и провинциальный, но не самый маленький город. Так что порой осведомленность Милы меня поражала, а то и ставила в тупик.

– Так она же работает до сих пор бухгалтером в центральном отделении полиции. Заслуженная работница, еще с советских времен. Даже во время перестройки удержалась.

Я не стала дополнять образ означенной «заслуженной работницы» деталями о криминальном прошлом этой почтенной дамы. В советское время Гаруник Арамовна возглавляла группу тарасовских контрабандистов, специализируясь на всевозможных дефицитных товарах. Не влезая в такую криминальщину, как наркотики и оружие, любимая бабуля Арцаха начала с фруктов и овощей. Внук ее, без подробностей поделившись со мной этой семейной историей, только пожал плечами:

– А что ж вы хотите, Евгения? Она осталась в чужом городе, без мужа, с маленьким сыном на руках… Зарплата бухгалтерская копеечная, на местной швейной фабрике. Тут хочешь не хочешь, а завертишься.

Я тогда лишь пожала плечами в ответ. Трудные обстоятельства всегда были и причиной, и оправданием для тех, кто ступал на преступную стезю. Как сказал бы один из персонажей фильма «Удача Логана», у уважаемой Гаруник Арамовны имелся веский «духовный отмаз».

– Да, она самая, – подтвердила я тетину догадку. – Гаруник Арамовна Варданян.

– Хорошая женщина, – поддержала Мила, вкусно разделываясь с яблоком, так что и мне еще захотелось. – Сын ее – Сурен вроде?

– Да. А его жена и мать Арцаха – Каринэ. – Я уселась поудобнее, подставляя лицо теплому весеннему ветерку из форточки.

Май месяц радовал мягкой нежаркой погодой. Хорошо бы и июнь был таким же. Тогда аромат сирени будет разлит в воздухе в самую меру, без излишеств, словно парфюм у опытной светской львицы.

– Точно один ребенок в семье. – Мила прищурилась, отчего морщинки у глаз стали заметнее. – Таких часто балуют, и вырастают эгоисты. А могут зажать в тиски, и получаются люди без детства. Потом в зрелом возрасте нагоняют, закрывают гештальт.

Я, слушая Милу вполуха, на последних словах сосредоточилась.

– Точно! Вот у него второй случай. – Недостающие кусочки мозаики для меня встали куда надо. – Не набесился, а теперь отрывается.

Да, все прояснилось. Конечно, вариант с «медленно запрягающим» или чрезмерно романтичным по характеру мужчиной еще мог предполагаться. Но теперь я думала, что Арцах, вероятнее всего, воспринимал меня как младшую сестру или товарища по играм, только женского пола. Жаль, потому что такие вот обделенные детством мальчишки в теле мужчин меня интересуют мало. Как минимум потому, что сама я морально вполне соответствую своему далеко не подростковому возрасту. Вот такая разница в возрасте меня уже не устраивала.

Хотя я ощутила и некоторое сожаление, как бывает – да простят мне это циничное сравнение – когда лакомый кусочек приходится отложить в сторону. Чтобы не получить несварение или аллергическую реакцию. Незаурядный человек, но не мой типаж, совсем не мой.

– Так, а вчера-то вечером что было? – Мила вытерла руки влажной салфеткой.

Яблоки закончились, так что отвлечься было не на что, как нечем было и тетушку отвлечь.

– Вчера, Мила, был чистый цирк. Буквально.

…да, Варданян-младший сделал свои выводы насчет предпочитаемой мной развлекательной программы. И если фильмы про Джеймса Бонда я изредка пересматриваю (когда совпадают телевизионный показ и мое нечастое свободное время), то в цирке была последний раз, наверное, лет в двенадцать.

А, нет, вру: после окончания ворошиловского института жизнь моя периодически выделывала такие кульбиты, что куда там иным цирковым гимнастам. Тот еще цирк. Кровавый и без страховки.

Хотя вчерашний воздушный гимнаст был хорош настолько, что мы с Арцахом до смешного синхронно подавались вперед, неотрывно следя за его трюками. Высокий и крепкий, даже массивный на вид, гимнаст перелетал с трапеции на трапецию так, будто ничего не весил. Уже только из-за этого номера программы я перестала жалеть, что поддалась обаянию Арцаха и разрешила занять свой вечер. Было интересно наблюдать и за человеком-змеей в зеленом с «чешуйками» трико (как там в классическом рассказе – «густоперченый мальчик», а по-правильному – гуттаперчевый), и за парочкой жонглеров. Вот иллюзионист не впечатлил: с моего места мне неожиданно хорошо было видно все его банальные уловки, с помощью которых он дурачил зрителей.

Да, визит в цирк оправдал себя сам по себе, именно как зрелище. А вот как свидание – полный провал. Еще до конца программы я точно решила для себя, что от дальнейших встреч с Арцахом воздержусь. Разве что сугубо по работе.

Смешно, меня даже посетила мысль, что было бы куда удобнее, будь Арцах женщиной, а я мужчиной. Тогда уже я могла бы начать ухаживать и уж не дала бы повода сомневаться в тоне моих намерений.

Не поймите неправильно, я не отношусь к тем абсолютно пассивным дамам, что полностью убеждены, что мужчина – ухаживает, а женщина – принимает ухаживания. Но в случае с Арцахом мне, во-первых, не хотелось делать за него всю работу. А во-вторых, я даже без нынешних тетушкиных метких вопросов подозревала, что мои активные действия пропадут втуне.

А когда на арену вышла угловатая девица в ярких штанах в облипку и красном лифчике и начала показывать фокусы с огнем, Арцах уставился на нее так, что я слегка разозлилась. Значит, вот это костлявое нечто, пробежавшееся по раскаленным углям, его впечатляет, а сидящая рядом красавица в моем лице – нет? Или мне нужно опять, как во время нашего знакомства, одной ногой вырубить двухметрового амбала, чтобы привлечь его внимание?…

– …как пацан малолетний, – подытожила я свой рассказ. – Ни малейшей заинтересованности мной. Как будто это я его в цирк привела за хорошие оценки.

– И как, отшила его? Руки не жав, прощальных слов не тратя? – полюбопытствовала Мила.

Я смерила взглядом том Шекспира на ее тумбочке. Хорошо, что скоро тетушку выписывают, а то вот уже и «Макбета» в разговоре употребляет.

– Угу, – проворчала я, – и все остальное, как по пьесе. Голову с плеч да на частокол… Давай-ка сменим тему. Как там твое новое левое колено? Хорошо себя ведет?

…если честно, то практически отшила, да-с. Поблагодарила за хороший вечер, крепко пожала руку, не позволяя на сей раз поцеловать. И предупредила, что пока что – буду занята, увы. Так что не могу гарантировать встречу в ближайшем будущем, вот так.

Варданян смотрел на меня с пониманием.

– Работа? – серьезно уточнил он. – Новое задание?

– Похоже на то, – в тон ему ответила я.

Вот она, чертова сила обаяния: я не сказала Арцаху, что имела определенные виды и надежды на наши встречи. Зачем? Я ведь понимала, что не хочу дальнейшего, так сказать, продолжения банкета. Симпатия? Пусть. И нужная связь, очередная полезная ниточка в ткани моих тарасовских знакомств. Но не более.

– Евгения, вас подвезти? – предложил он.

– Нет, я на своих колесах, спасибо.

– Надеюсь, мы с вами еще увидимся? – Это был вопрос, и явно не риторический.

– Надежда умирает последней, – мстительно уклончиво отозвалась я. Если уж пользоваться дурацким стереотипным правом женщины на переменчиво-неопределенное поведение, так пользоваться.

Следующий мой шаг был вчера, напротив, стереотипно мужским. Как в дешевой мелодраме, я решила компенсировать неудавшийся (все-таки неудавшийся!) вечер парой коктейлей в баре. Не «Кровавая Мэри», нет, все не настолько плохо. Одна или две «Маргариты». После той еще клоунады в кинотеатре уж «Маргариту» я заслужила.

В Тарасове я живу давно и без гурманских сверхспособностей Арцаха Варданяна знаю отличные места: и поесть, и выпить, и посидеть спокойно.

Бар «Готика», популярный у местной богемы и студентов позажиточнее, вполне удовлетворял последним двум требованиям. Знакомый бармен Вадик, с виду – чисто музыкант из группы Мэрилина Мэнсона, быстро и мастерски смешал мне «Маргариту» и плавно пододвинул полный бокал в мою сторону.

– Закусь?

– Дай несоленых орешков, – согласилась я.

И от скуки стала наблюдать, как Вадик работает заказы. Работал он в «Готике» лет этак шесть. И с шейкером и прочей посудой обращался так ловко, что… да, хоть в цирке выступай.

Может, и я для Арцаха была частью зрелища, ярким фрагментом его тоже не самой спокойной жизни? Прямо даже жалко (да простят мне этот цинизм еще раз), что нигде-то мне в хозяйстве этот мужчина не пригодится. В смысле, личной жизни. Да, я не из тех романтичных особ, которые верят, что противоположности сближаются, а любовь преодолеет все преграды. И не так глобальны мои проблемы с личной жизнью, чтобы пытаться удержать даже самого безнадежного поклонника.

– Не, фу, ты че! Как-т здесь… стремн, – раздалось у входа в бар. Так громко, что посетители начали на них оборачиваться, и я в том числе.

Глянула да и повернулась обратно. Едва ли вошедшие опознали бы меня. В цирке я сидела на предпоследнем ряду, высоко от манежа. А вот меня перспектива понаблюдать за циркачами еще и в неформальной обстановке не обрадовала, ибо лишний раз напоминали труженики арены о моем неудачном свидании.

– Шо стремно, п-приличное место.

– Да, давайте хоть оглядимся. Чего ты ото так с плеча-то – стремно…

Циркачи продолжили разговор уже тише. Посетители вернулись к своим разговорам и напиткам. Вадик же принял самый гостеприимный вид, какой только позволял его вызывающий вид: готический макияж, рваная черная одежда, черные космы и многочисленные серьги в обоих ушах.

Цирковых было трое: впечатливший давеча меня воздушный гимнаст (вблизи было еще лучше видно, насколько этот детинушка могучего телосложения); «густоперченый мальчик», то есть, тьфу, простите, «человек-змей» и огнестойкая, огнь жрущая девушка. «Змей» был самым высоким в компании. Казалось, он вот-вот заденет макушкой свисавшие с потолка разнообразные тематические украшения. Подобно тому, как его коллега, возможно, плечами мог раздвинуть проход меж рядами столиков.

– Миш, давай-ко во-она тот столик, для дымящих, я курну, – говорил человек-змей.

Стало быть, гимнаста звали Михаилом. А что, подходящее имя… для такого медведя!

Я машинально отметила, что «змей» мог происходить из Вологодской области: он отчетливо о́кал, не ошибешься. «Медведь» что-то ответил-проворчал, глухо и неразборчиво. Деваха, вблизи еще более угловато-костистая, носатая, шустро проскочила к барной стойке, едва не свалив ближайший стул.

И ее коллеги, и она были одеты сейчас, как говорится, цивильно. Циркачей или, более общо, «людей тела» – циркачей, спортсменов, танцоров – в них выдавала разве что сильная, хорошо разработанная мускулатура. Уж я-то сегодня видела; трико – одежда безжалостно информативная. Не хуже иных пеньюаров, доложу я вам.

– П-привет, детка-конфетка, – чуть не на весь бар беззастенчиво произнесла файерщица, подмигивая бармену. – Что у вас т-тут есть погорячее?

С некоторых столиков снова обернулись. Оно и неудивительно: в «Готике» так себя не вели. Это заведение было для так называемых тонких натур, томно выдыхающих сигаретный дым и между глотками кофе или коктейлей обсуждающих свои творческие планы.

Однако едва ли за сию цирковую деву стоило беспокоиться. Вряд ли кто-то будет к ней приставать – точно не с таким сопровождением. У этого Михаила комод на плечах разместить можно, ящиков на шесть, не меньше.

Пока циркачка обсуждала ассортимент с ничуть не смутившимся Вадиком, я краем глаза посматривала за ее сокомандниками. Желание поскорее уйти пропало. Напротив, захотелось остаться подольше. Ведь Мила-то была еще в больнице, и дома меня ждал разве что холодильник с «подножным кормом»: продуктами, не требующими приготовления либо очень быстрыми в готовке. Да, кулинарить я умею, но не люблю, оставляя это дело целиком за тетушкой. А не люблю настолько, что мне проще сидеть на диете из йогуртов с творожками и бутербродов. Ну, и харчевни тарасовские выручают, не без этого.

– Я те гврю, дело-т вернячное! – У гимнаста Михаила была приметная особенность дикции: он «проглатывал» куски слов, особенно гласные. Будто ему не хватало терпения выговаривать все слова полностью. Это внезапно уместно сочеталось с его внешностью: помимо примечательных шкафных габаритов он обладал ярко-рыжей шевелюрой. Тут уж стереотипы про вспыльчивый характер огневласых людей сами в голову лезли.

– Вот так пойдешь и попросишь? – тихо и недоверчиво спросил «змей».

Он, кажется, единственный из троих циркачей чувствовал себя не в своей тарелке в этом заведении.

– Дык да, Эдьк! Родный бать, черт знает где колупалсь – и вон нате здесь сидит! Мамань в одинуху меня вытягивала – скаж, нормально?

– Я вообще в детдоме рос, – не то согласился, не то возразил «змей» Эдик.

– Ритк, шо ты тама застряла? – Михаил отвлекся от темы разговора, а жаль.

– Тут все бухло для ш-шалав и п-пе-педиков! – так же громко, в тон громыхучему Михаилу, отозвалась «Ритк». – Ты такое не с-сосешь.

При этих словах она окинула взглядом весь зал: не иначе как намекала, кто попадает под ее изысканные характеристики. Тонкие творческие натуры в лице посетителей бара сделали вид, что ничего не слышали. Я невозмутимо смаковала свою первую за вечер «Маргариту». Я побывала в достаточном количестве конфликтных ситуаций, чтобы уметь объективно их оценивать. Эта цирковая троица сейчас просто выпендривалась без особой агрессии. Усталые после насыщенного выступления, особой опасности они не представляли.

Но это было так только на мой взгляд. После реплики огнестойкой Ритки посетители сразу с двух столиков тотчас забрали вещи и быстро молча ушли.

– Маргарита, фильтруй базар, – посоветовал «вологодский змей» Эдик.

– Пошел т-ты.

– Ребят, правда, не гоняйте посетителей. У нас тут приличный бар. – Вадик сохранял спокойствие. Правда, при этом он вопросительно глянул на меня.

Я в ответ покачала головой и глотнула еще «Маргариты». Нет уж, дружок, тут на меня не надейся. Нашел бесплатного вышибалу. Я здесь расслабляюсь, как и все. Нет, если совсем жареным запахнет, я вмешаюсь. Но сначала пусть запахнет.

«Змей» только хмыкнул на замечание бармена, выразительно оглядев мрачное, почти «хэллоуиновское» оформление бара. Видимо, под его стандарты приличного заведение не подходило. Да, местечко своеобразное, не спорю. Но колоритное: раза два или три бар засветился в местных фильмах. В общем-то, именно благодаря предыдущему своему заданию я «Готику» для себя и открыла.

– А в-вы что пьете? – уже вежливее осведомилась у меня Рита.

Я единственная сидела за стойкой и не пыталась делать вид, будто циркачей здесь нет.

– Коктейль «Маргарита», – непринужденно ответила я.

– Ха! Т-тезка. И как? Пить м-можно?

– Можно, – с той же уверенной ленцой заверила я.

Девчонка еще помедитировала на доску меню, пожевывая нижнюю губу (отчего помада оказалась у нее и на передних зубах, фу, ну кто же так делает). Парни что-то обсуждали, но совсем тихо; и, кажется, «змею» разговор не нравился. Он резко мотнул головой и сделал попытку встать со стула. Гимнаст подался к нему и хватанул-надавил рукой на плечо: будто лопатой плашмя хлопнул, возвращая обратно на стул.

Я наблюдала, не выдавая своего внимания к этой сцене.

Эдик больше не пробовал уйти, но отодвинулся подальше от Михаила, а Рита уже направлялась к их столику с тремя узкими стопками. Не иначе как что-то крепкое.

– В-вот че ты к нему пристал? – грубо осведомилась она. И тут же, не дожидаясь коллег, опрокинула свою стопку. Поморщилась. – Тебя вообще здесь не д-должно быть, мы с Эдиком х-хотели…

– Х-ххо-хотели они… – передразнил ее гимнаст.

Столики вокруг них стремительно пустели. Вадик убрал посуду с уже покинутых, смирившись и не пытаясь призвать циркачей к порядку.

Я отвернулась, невидящим взглядом скользя по бутылкам и машинально слушая разговор. Только по речевым особенностям этой троицы можно было не глядя отличать – кто подает реплики. Им бы еще кого картавого в компанию для полноты картины.

Вот у Арцаха речь была зачастую слишком уж гладкой, до скуки правильной. Отполированная воспитанием и журналистским факультетом, как галька волной. Уху иной раз не за что зацепиться. Ни малейшего акцента, ни слов-паразитов.

Я не знала, говорит ли Арцах по-армянски. Но успела достаточно пообщаться с ним, чтобы быть уверенной: кроме имен, с исторической родиной их семью ничто не связывало. Фамилию берегли; но больше, похоже, из стремления держаться обособленно и «не смешиваться с кем попало» (слова Варданяна-старшего). Национальные армянские праздники семья Варданян игнорировала, как и какие-либо памятные для их народа даты. И верующих в семье не было. Не иначе как слишком хорошо ассимилировались. Надежно переплавились в суровом советском горниле всеобщей стандартизации. Ух, рассуждаю сейчас прямо как Мила!

– А ты вообще от-твалил бы! – за столиком циркачей Маргарита резко повысила не только градус, но и тон беседы. – Прицепился! Кто тебя з-звал?

– Э-э-эдьк, – глумливо передразнил Михаил. Он голоса не повышал, но в наступившей настораживающей тишине было слыхать каждое слово.

Я рискнула оглянуться. Эдик с хмурым видом сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, отгородившись от назревающего конфликта. Михаил, навалившись локтями на стол, в упор смотрел то на файерщицу, то на «змея».

Огнеупорная Ритка молча перевела взгляд на своего предполагаемого спутника.

– Ну да. – «Змей» только плечами пожал. – А что?

Он уже не надеялся на спокойный вечер и от того был отвратительно невозмутим. Даже меня, стороннюю наблюдательницу, это невольно задевало.

– На-на-нахрен вас обоих! – Файерщица встала, опрокинув стул. – Сопля т-ты, Эдька! С-с-сопля и есть!

Ее заикание от эмоций и алкоголя только усиливалось, и, похоже, этот факт дополнительно выводил ее из себя. Она вскочила, опрокинув стул, одну за другой, без паузы, опорожнила в себя обе предназначавшиеся цирковым «джентльменам» порции, нарочно грохая пустыми стопками о стол.

– С-сидите тут, долбоящеры, любите друг друга, – высоким стилем закончила она и стремительно покинула бар.

Н-да, очень похоже, что все это назрело еще до того, как они пришли сюда, а вот тут-то и сдетонировало.

Вадик тщательно вытирал один и тот же стакан уже этак в пятый раз. Я прикончила «Маргариту» и попросила повторить. Самые храбрые из посетителей – и те собрались домой.

А медведеобразный Михаил подвалил к стойке и попросил пару пива, безо всякого шума и скандала согласившись на выпендрежное вишневое, какое только и осталось. И аккуратно поднял опрокинутый обиженной коллегой стул. Ну да, ну да, соперницу устранил – и повода шуметь не осталось.

Что ж, картина разыгралась, на мой взгляд, более чем очевидная. Два старых друга неразлейвода; у одного вдруг наклевывается какая-никакая личная жизнь, а второму это не нравится, потому что страдает крепкая мужская дружба. Или же другом становится сложнее управлять: было у меня и такое впечатление, что Михаил являлся в этом дуэте негласным лидером. Хотя – черт его знает, тихушники, вроде этого Эдика, тоже бывали людьми с сюрпризом.

Все время, пока я (больше из упрямства) одолевала второй коктейль, двое циркачей продолжали шептаться, неспешно потягивая пиво. Эдик хмурился, но восстать уже не пытался.

Они еще сидели, когда и я ушла. После второй «Риты» я прекратила отрицать очевидное и оттягивать неизбежное.

Возвращение домой несолоно хлебавши? Можно и так сказать. Да еще некоторое сходство ситуаций – моей и этой циркачки. Тот же облом на романтическом фронте – даже фривольный разговор с барменом не помог этой девчонке вернуть внимание своего циркового кавалера. Пламя в лице рыжего Михаила файерщице Маргарите укротить не удалось.

…Эту часть своей вчерашней вечерней программы я пересказывать Людмиле не стала. Хотя ее, скучающую в больничном быту, эта история изрядно развлекла бы.

И дала бы полную картину моего маленького фиаско.

Вероятно, так же, как развлек бы и пересказ моего сна. После заполированного двумя коктейлями цирка мне приснилась та еще фантасмагория. В этом сне я сама была циркачкой; каталась на одноколесном велосипеде по канату, взад-вперед, не забывая расстреливать из карикатурно огромного револьвера возникавшие справа и слева мишени. Разумеется, попадала в «яблочко» – я и в реальной жизни отменно стреляю. При этом за моим выступлением наблюдал всего один зритель. Уже догадались?

Да, это был Арцах, и в этом сне он в полном восторге аплодировал уже мне. Улыбался во все тридцать два и пронзительным восторженным свистом, будто мальчишка, сопровождал каждый мой выстрел.

Этот свист перешел из сна в реальность сегодняшнего утра, обратившись пронзительным визгом будильника. У меня на телефоне нарочно установлен рингтон, имитирующий звон старого советского будильника. От него я гарантированно просыпаюсь, в каком бы состоянии ни заснула. Рефлексы рефлексами, но подстраховаться иногда не помешает.

Впрочем, сейчас я находилась в самоназначенном отпуске. Операция Людмилы удачно пришлась на мой перерыв в работе. А они у меня иногда случаются. Работать телохранителем – это вам не в офисе пятидневку отбывать.

Так что я, ближайшая родственница, взяла на себя обязанности по уходу за тетушкой. И заодно худо-бедно занималась хозяйством. Чувствую, по возвращении домой Мила найдет что мне сказать по поводу малость подзапущенной квартиры. Ну, как подзапущенной: от прослушки – защищена, бронированная дверь – есть, подходы – просматриваются… как по мне, вполне ухоженное жилище.

Ладно, ладно, шутки в сторону. Сдаюсь. Домашнее хозяйство не самая моя сильная сторона. И вряд ли ею станет.

– …Колено, Женечка, прекрасно. Я уже сама выхожу в коридор, и в туалет могу сама. Во двор, правда, пока трудновато, лестница… – Мила с сожалением глянула в окно: погода к прогулке более чем располагала. Но врач пока не рекомендовал ей самостоятельно спускаться по лестнице. А против варианта с инвалидной коляской решительно выступила сама Мила.

– Все же не перенапрягайся, – напомнила я. И вновь пожалела, что яблоки закончились. Отчаянно хотелось занять руки хоть чем-нибудь.

– Меня же послезавтра выписывают, помнишь? Значит, все уже вполне хорошо. Или ты, Женечка, думаешь, что я старая?

– Да ну, какая ты старая. Ты еще – самый сок. Порох в пороховницах и прочее.

Что недалеко от правды: для своих лет Мила вполне бодра и деятельна. Ну, учителя по этой части редко подводят: преподавательская деятельность держит мозг в тонусе даже после выхода на пенсию, а мозг держит в тонусе все остальное. Вроде бы актеры этим тоже славятся.

А вот насчет телохранителей никогда не угадаешь: не все из моих коллег доживают хотя бы до стандартного пенсионного возраста. Да и официального выхода на пенсию как такового у нас нет, тут каждый сам за себя решает. Нередки и случаи, когда мирной жизнью мешают наслаждаться старые знакомые, решившие вдруг вернуть должок или потрясти на предмет еще одного задания.

Что касается меня, я о своей старости пока не задумываюсь. Тут бы молодостью успеть как следует насладиться.

Пока что получалось не очень.

– Видишь, еще чуть-чуть – и будешь дома, – подбодрила я тетю.

– Кстати, как там квартира? Следишь за порядком?

– Да, сэр! – Я шутливо козырнула.

Конкретно вчера вечером по возвращении из бара я как попало скинула туфли в прихожей; положила куртку на комод, поверх нераспечатанных счетов от коммунальных служб, и так и оставила. С оружием или инструментами я так, конечно, не обращаюсь, но опустим частности.

Тему домашнего хозяйства дальше Мила развивать не стала. Вместо этого прислушалась и, приподнявшись, выглянула в окно. Я тоже полюбопытствовала и увидела знакомую картину.

Этого – нет, не старика, но уже крепко пожилого мужчину – я нередко встречала по дороге из больницы, возвращаясь от Милы. Постоялец дома престарелых, размещенного как раз бок о бок с больницей. На мой взгляд, для больницы не самое позитивное соседство; да и «престареловцам» наверняка не очень приятно на прогулке наблюдать бытовые сцены из жизни больницы или регулярный проезд машин «Скорой помощи». Но практическая польза перевешивала: случись что, медпомощь подоспеет быстро.

Да и недвижимость в Тарасове, как и везде, дорожала, так что владельцы не могли особенно перебирать. Этот пансионат по крайней мере мог предоставить своим обитателям небольшой сад для оздоровительных прогулок, скамейки и обильную зелень кустов сирени, черемухи и старых высоких деревьев.

Что касалось мужчины, то мы с ним нередко перебрасывались парой-тройкой фраз. Необязательно, но и не дежурно интересовались делами, желали приятного дня – этакий старосветский обмен любезностями.

А началось все с теплого, но ветреного дня, когда Милу только-только положили в больницу. Я шла мимо ограды, когда мне прямо в лицо прилетел газетный лист – по курьезному совпадению это был фрагмент «Вестей Тарасова». Пожилой рыжий (вернее, рыже-седой) мужчина передо мной извинился и, через ограду забрав лист, принялся поспешно собирать остальные. Газету разметало ветром по всей лужайке. И ветер этот то и дело норовил утащить отдельные листы подальше, едва мужчина (к слову, довольно энергичный для своего возраста) к ним приближался.

Я отметила прислоненную к скамейке трость и, недолго думая, перемахнула через полутораметровую ограду. И без лишних слов собрала все оставшиеся газетные листы. Да, бывает. Изредка во мне просыпается тот неугомонный тинейджер, каким я была до ворошиловского института.

…сейчас, однако, рыжий постоялец не был энергичен. Полная противоположность всех наших предыдущих встреч: медленно шел до скамейки, тяжело опираясь больше на трость, чем на крепкую руку санитара. И дошел лишь до ближайшей от здания скамейки, а не до своей любимой, в кустах черемухи недалеко от ограды. На лице санитара читалось явное неудовольствие. А выражение лица моего знакомца было… никакое.

– Я его часто вижу, – вздохнула тетушка. – Бредет, бедный, даже трость не помогает толком. Я вот как представлю, что у меня такое будет – тоска берет! Я вот поэтому и отказалась от прогулок на инвалидной коляске. Стоит один раз сдаться, и все!

Санитар что-то спросил у него и, не дождавшись ответа, чуть не рывком сам посадил пенсионера на скамейку. Практически толкнул. Постоялец едва не выронил трость от такого деликатного обращения.

– Даже уже и говорить не может, видимо. Не иначе как Альцгеймер. – Миле хватило увиденного.

Погрустневшая, она опустилась обратно на кровать.

– Странно, – возразила я. – Мы с ним довольно часто пересекаемся, когда я возвращаюсь от тебя. Перебрасываемся парой словечек. И уверяю тебя – с речью у него полный порядок. Вполне разумный ста… э-э-э, человек пожилого возраста. И передвигается хорошо. Я удивлена, что сегодня ему понадобилась поддержка.

Мила глянула на меня укоризненно и удивленно, так, будто я ее разыгрывала.

– Я всегда, когда вижу – он с санитаром, – настаивала она. – И особо не разговаривает. Санитар его еще так некрасиво обзывает, дебилом, например.

Да, проход между оградами больницы и дома престарелых неширокий, метра три-четыре. Неудивительно, что тетушка это слышала, притом что ее палата – на третьем этаже.

Я глянула в окно еще раз. Рыжий постоялец, сгорбившись, сидел на скамейке, грузно опираясь на трость обеими руками.

Этой же тростью он вычерчивал в воздухе затейливые фигуры, когда шел по свою сторону ограды рядом со мной, вполне подстроившись под мой энергичный шаг. Он сбавлял темп ходьбы, только если я сбавляла его. А тут… ни дать ни взять – и впрямь дряхлеющий мужик. А ведь по моим прикидкам было ему лет шестьдесят пять или чуть меньше. В наше время это ни мужчине, ни женщине не приговор, многие довольно активны в эти годы.

– …и так еще гоняет его, грубит: «Русый, шевели копытами!» Фу. А с виду вроде приличное заведение. – Милу все не отпускала эта ситуация, она, очевидно, расстроилась. – Не понимаю, почему «русый», когда он рыжий.

– Руслан Осипович, – рассеянно пояснила я, отворачиваясь от окна. – Его зовут Руслан Осипович. Видимо, поэтому и «русый».

– Откуда ты знаешь? – Мила так и впилась в меня взглядом.

Да, моя осведомленность тоже была весьма обширной, это необходимо мне для работы. Но Людмила Сергеевна Охотникова, тарасовская старожилка, могла бы и не удивляться. Это мне надо удивляться – всякий раз, когда очередное важное лицо Тарасова оказывается в числе ее знакомых или бывших учеников.

– Он сам мне сказал. – Меня откровенно озадачила такая разница в наших наблюдениях.

Интересно, если я застану Руслана Осиповича при этом медбрате, санитаре или кто он там по должности, он притворится немощным? И зачем ему это вообще, особенно при таком невыдержанном сопровождающем?

Развить эту тему в разговоре с Милой уже не получилось: заканчивалось время посещения. Что ж, хотя бы под конец наша пресноватая беседа обогатилась этой маленькой загадкой. Я знаю мою тетю: необычный постоялец пансионата будет теперь занимать ее мысли как минимум весь остаток дня. Да, это вам не Уильям Шекспир.

Хотя, подумала я, спускаясь по лестнице, напротив – очень даже Шекспир! Вот же – «Гамлет, принц Датский»! Есть над чем подумать, пока меня не утянет с головой в очередной заказ.

Я полагала, что на сей раз разговора не получится. Слишком уж далеко рыжий человек-загадка сидел относительно ограды. А я была не в том настроении, чтобы снова перелезать через нее. Я же не цирковая обезья… тьфу ты, опять эти ассоциации!

Но меня ждал сюрприз: Руслан Осипович успел перебраться на свою любимую скамейку у черемухи и явно меня ждал. Кажется, недобросовестный санитар не считал нужным держать своего якобы слабого подопечного под неусыпным надзором. Либо купился на его спектакль, либо не слишком-то и вдумывался.

– Евгения! – радостно поздоровался Руслан Осипович. – Здравствуйте! Давно вас что-то было не видно…

– И вам доброго дня, Руслан Осипович. – Я всмотрелась в его лицо: живое, подвижное, с цепким и ясным взглядом. Оно не было лицом человека, подверженного старческой немощи тела и духа. Тем не менее и с высоты третьего этажа увиденная сцена была вполне убедительной. – Вы, должно быть, выходили гулять в другое время. Я-то прихожу в одно и то же, график для посещений в больнице неизменный. Как вы себя чувствуете?

– Неплохо, Евгения, сказал бы даже – хорошо! Только вот суставы… – Он похлопал по локтю, по обеим коленям со снисходительной, но и довольной улыбкой. Мол, а все-таки бегает еще коняга, бегает!

Да, мысленно хмыкнула я, не только бегает, но и дохлым достоверно притворяется. Пожалуй, воздержусь от расспросов. В моей жизни этот приветливый, охочий до новостей и разговора пенсионер – только участник массовки. Даже не персонаж второго плана.

Вот что занятно, кстати: я ни разу не видела, чтобы его кто-либо навещал. Или чтобы он общался с другими постояльцами. Хотя я не пасу его круглые сутки. Может, и навещают.

– А вы, Евгения? Как жизнь молодая?

– Да вот цирк сплошной, Руслан Осипович, и никак иначе.

– Та-а-ак, а вот с этого места поподробнее, пожалуйста…

– Да какие подробности – так, в цирк сходила, вспомнила юность.

Вранье. В юности – в отряде спецназа «Сигма» – я не на цирковые кунштюки пялилась, а обезвреживала террористов.

– Да ну что вы, не такая уж вы и… то есть вы же еще молоды.

Ну, спасибо! Буквально на прошлой неделе я обнаружила у себя седой волос. Нет, это, конечно, признак не старости, а свойств пигмента… но все же.

Видимо, что-то такое отобразилось на моем лице, потому что мой собеседник на пару секунд отвел взгляд. В его собственной шевелюре и густой – нет, не бороде, скорее запущенной щетине – серебряных волос было намного больше, чем ярко-рыжих.

– Так в Тарасов приехал цирк, верно? – Руслан Осипович поторопился зацепиться за безопасную тему. – И что там было занятного?

– О, ну, во-первых…

Наш разговор, как обычно, был недолог, не более пяти минут. Я привыкла ценить свое время. («Ой, да неужели? – ехидно произнес мой внутренний голос, неожиданно тоном тети Милы. – А кто вчера полтора часа присматривал в цирке за сорокалетним пацаном?»). Обычно эти беседы были совершенно неинформативными, праздными, так сказать; но в этот раз я узнала кое-что новое о своем знакомом.

Руслан Осипович сообщил это под самый конец, словно спохватившись перед тем, как вернуться к своей скамейке.

– А я ведь, Евгения, как раз в цирке-то в свое время и работал! До того, как переехал в Тарасов. И переехал-то сюда, потому что побывал здесь в молодости на гастролях. Побывал и… совершенно влюбился!

– В город влюбились? – До этого я поддерживала беседу из вежливости и желания отвлечься, а тут стало любопытство.

– И в город, и… в одну женщину.

Ага, амурная история. Банально, но завлекательно. Ну, по тому, что я вижу, могу предположить: в молодые годы Руслан Осипович был довольно эффектным мужчиной.

– И кем же вы работали в цирке?

– О, я был довольно лихим акробатом. И наездником, это у меня получалось даже лучше. Я мог объездить любого коня, не хуже Александра Македонского! Главное ведь что? Подход и уважение к животному…

– Руслан Осипович, извините, что прерываю, но мне уже пора. – Я выразительно постучала по сверхпрочному стеклу циферблата моих часов.

– Конечно, конечно, и как это я не подумал!.. Нет, это вы меня извините, Евгения! Всего хорошего, надеюсь, мы с вами еще увидимся.

Это вряд ли, подумала я. Разве что еще один или два раза по те же пять минут.

Вид отвернувшегося, в одиночестве идущего к скамейке пожилого, как выяснилось, циркача неожиданно испортил мне настроение. Уж больно легко мне на его месте представилась я сама: старенькая, седая, слегка артритная, но все еще ничего, все еще на подхвате. Вязаная кофта поверх бронежилета, таблетки от давления рядом с запасными пулями и наручниками. Твердая рука, зоркий глаз, вставная челюсть.

Образ этот перед мысленным взором явился ярко, до отвращения ярко и подробно.

Бррр. Хорошо, что Милу выписывают уже послезавтра.

Глава 2

Оставшееся до выписки Милы время пролетело незаметно: я, умозрительно взяв себя за филешечки (то бишь за…опу), навела лоск-блеск на квартиру. Моя тетя куда спокойнее относится к моему роду занятий и необходимости быть начеку, чем к беспорядку на родных квадратных метрах. Так что пришлось попотеть. Мила-то и перед отправкой в больницу повздыхала, порассуждала в сомнениях: не нанять ли, мол, клинера на время ее отсутствия. А то квартира без хозяйкиной руки и вообще, а знакомые посоветовали проверенную фирму…

Я чуть не клятвенно Милу заверила, что уж с пылесосом и тряпкой как-нибудь управлюсь и фамильной чести Охотниковых не посрамлю. Если уж мой батя, генеральского чину, решительно отодвигал маму от уборочного инвентаря и сам полировал квартиру («Мужик должен уметь по хозяйству и прочее!» – говаривал он), то чем я хуже?

Закончила я поздним вечером накануне «дня икс». И, уже стоя в душе, думала: может, все же стоило согласиться на услуги клинера (а по-нашенски уборщицы)? И не доказывать непонятно кому (да себе, себе, кому же еще?!), что я тряпкой орудую не хуже, чем метательными ножами. Заодно не чувствовала бы себя упахавшейся старой клячей. Черт, когда поясница вот этак ноет, нужен ли ортопедический корсет или достаточно специальной мази?

Ладно, зато уборщица хотя бы не обнаружит того, что не предназначено для ее глаз. О том же сейфе в моей комнате посторонним людям знать совсем не обязательно. Ха, да о какой уборщице здесь вообще можно говорить при моей профессиональной подозрительности? Эта моя битва была проиграна с самого начала: уж лучше я серьезно напрягусь в плане ненавистного домашнего хозяйства, чем пущу незнакомого человека на свою территорию. Ладно, уточняя – нашу с Милой.

Во всяком случае, без веских оснований. Бывали исключения, но они у меня по пальцам считаны и лишь подтверждают правило.

Конечно, нарушь этот гимн чистоте и хозяйственности звонок потенциального клиента, и я с чистой совестью (и, не будем лукавить, с радостной готовностью) притормозила бы свое «священнодействие».

У меня давно уже есть свой личный сайт, на котором люди, желающие меня нанять, могут узнать обо мне все необходимое. И, приняв решение, связаться со мной по электронной почте. Я выбираю среди писем интересные мне предложения и сама выхожу на связь. Но процентов двадцать от общего числа моих клиентов не заморачиваются с электронными цидульками и звонят сразу. Обычно это либо с рекомендациями от моих бывших клиентов, которые помогают составить обо мне впечатление; либо, пардоньте за мой французский, – люди с горящей…опой. Выражаясь приличнее – с безотлагательной потребностью в услугах телохранителя, набравшие номер чуть ли не первого более-менее подходящего человека. Короче, разные случаи бывают.

Арцах, кстати, тоже не звонил. Ни вчера, ни сегодня. Но это я отметила только под конец дня, когда рухнула в кровать и, уже одной «мозгой» во сне, включила будильник на мобильном.

«Надо бы вывести мужика на разговор», – подумала я, засыпая. Поставить в известность, да и закрыть тему. Он же мысли не читает, откуда ему знать, что я безнадежно разочарована? А играть в угадайку – помилуйте, это ни одним отношениям на пользу не пойдет. Я предпочитаю вываливать все как есть. А уж погрубее или подипломатичнее, – это от ситуации зависит.

С Арцахом нужно, конечно, подипломатичнее. Глядишь на него с высоты своих метра восьмидесяти (а с каблуками, бывало, и все метр восемьдесят пять), такого обходительного, и даже сама облагораживаешься. В том самом старомодном смысле, когда чувствуешь себя не матерой бабой из спецназа, а какой-нибудь девицей в кринолине. Куда уж тут грубить.

…я проспала. Сама от себя не ожидала, тем более перед таким ответственным делом. Милу определили на выписку утром.

Я подскочила, схватила мобильник, охнула и понеслась собираться. Выскочила из дома пулей, на голодный желудок, но при этом не забыв поставить квартиру на сигнализацию и врубить кое-какие свои штучки для дополнительной безопасности. Опыт не пропьешь, да. Как и память о последствиях для пренебрегших осторожностью товарищей по команде. В Тарасове у меня не только друзей хватает. В нашем, телохранительском деле без недоброжелателей, увы, не обходится.

«Фольксваген», верный мой многолетний железный коняга, не так давно прошел техосмотр, а вчера был предусмотрительно заправлен под завязку. Так что я стартовала без задержек и удачно попала во временный просвет в дорожном трафике: утренний поток транспорта схлынул, до обеденного пока далеко.

Тетушку я застала уже собравшейся, одетой, но неожиданно хмурой. Что меня насторожило. Мила очень ждала выписки, что не так?

– Что-то ты не в настроении. Случилось что? – Я закинула ее сумку – нелегонький матерчатый баул – на одно плечо; подождала, пока Мила опробует и приноровится к заказанной специально для нее прочной телескопической трости.

Нет, замена коленной чашечки прошла отлично, но сразу давать на это колено полноценную нагрузку врач опять-таки не рекомендовал. Трость смягчала.

Однако мою тетю едва ли настолько могла угнетать необходимость какое-то время ходить с палочкой. Нет, тут явно что-то другое.

– Мил, ну правда, что случилось-то? – Я аккуратно положила баул на заднее сиденье автомобиля.

Мне разрешили в порядке исключения припарковаться совсем близко к главному входу, пока свободно. И мешкать, злоупотребляя разрешением, я не собиралась. Но вот Мила немного медлила.

Потом кивнула в сторону дома престарелых – от главного входа тоже неплохо было видно и выход в сад, и скамейки.

– Да видела сегодня опять… этого. Нет, все-таки пожалуюсь! Начальство должно что-то предпринимать, как же они там вообще к подопечным относятся! К пожилым людям! Так же нельзя, Женя!

Благодаря своим и, не буду скромничать, моим связям, пресловутое тетушкино «пожалуюсь» давало свои плоды. Чаще, чем это получается в наше время у простых граждан. Впрочем, судя по рассказам Милы, в советское время дела обстояли примерно так же.

– Нельзя, – просто согласилась я, стараясь не бурчать пустым животом слишком громко.

«Пожалуй, если Мила не будет возражать, отвезу ее куда-нибудь позавтр…»

– Я все видела! – Мила, едва собравшись сесть в «Фольксваген», вцепилась одной рукой в дверцу. Второй же угрожающе вскинула вверх крепко сжатую трость. – Вы! Да, вы! Я к вам обращаюсь!

Да тут и Чак Норрис дрогнет, без шуток. Командный учительский тон моей тети – он такой.

«Вы» был тем самым «спустя-рукава-санитаром». И сейчас Мила застала его с поличным: парень, грубо ухватив под локоть Руслана Осиповича, не то «помогал» ему подняться, не то пихнул на лавку. Трость моего знакомца валялась у ног санитара. Выражения лиц – растерянное и беспомощное у Руслана Осиповича, хмурое и недовольное у его безымянного пока мучителя.

Мила опустила трость, громко захлопнула дверцу «Фольксвагена» и неожиданно шустро двинулась прямо к ограде, позабыв о замененном колене. Не стала тратить время, чтобы зайти на территорию «престареловцев», и начала поносить парня на чем свет стоит.

Я моментально поняла, что сейчас оттаскивать Милу бесполезно. Напротив, куда эффективнее посодействовать ей в ее благородном порыве. Так что я – нет, не угадали, не перепрыгнула ограду и не начала лупить санитара. Просто достала телефон и начала приближаться к Миле, параллельно снимая происходящее на камеру.

«С вами Евгения Охотникова, мы ведем репортаж с места событий, прямой эфир. Обратите внимание…»

– Я все видела. – Мила прищурилась сквозь очки и продолжила: – Дмитрий! Я каждый день наблюдала за вами, и я скажу вашему начальству – кого они еще на работу-то взяли! Шпана! Уголовник! Садист! Нельзя так с пожилыми людьми, ты посмотри, он же едва ходит, он ин-ва-лид!

Выявленный Дмитрий от неожиданности так и замер, стискивая руку на локте Руслана Осиповича. Санитар странно непонимающе глянул на своего подопечного, будто безмолвно вопрошал, что делать. Или попросту не догонял – а что такого он сделал, отчего так раскричалась эта незнакомая пожилая тетка.

Да, парень, похоже, не семи пядей во лбу. Хоть бы пальцы уже расцепил с локтя: и сам сгорбился, и Руслан Осипович так неудобно сидит, не может переменить позу. И до сих пор так смотрит, будто заплакать готов, и тоже не понимает, что происходит и за что с ним так. Хоть «Оскара» давай. По моему впечатлению, Руслан Осипович мог бы постоять за себя. Заставить с собой считаться. Было у него что-то эдакое в осанке, во взгляде – даже сейчас, когда он сжимался и морщился от криков Милы. Не военное, но властное, как у человека, привычного быть авторитетом.

Я, не опуская руки с телефоном, тем не менее, поглядывала на стоянку, где мне разрешили на минуту пристроить мой транспорт. Время-то шло; а ну как сейчас место понадобится, а тут мы – скандал разводим. Вон, уже и персонал из главного входа подтянулся, кто-то с сигаретами. Нет, ребят, вот прямо сейчас спокойного перекура не ждите…

– Вы че тут ваще? – наконец отреагировал санитар, нервно оглянувшись на перешептывающихся медсестер. Вполне вероятно, у него могли быть и знакомые коллеги в больнице. А тут такое!

Затем он заметил телефон в моей руке. В одну минуту произошли две вещи: Дмитрий выпустил руку Руслана Осиповича, как-то брезгливо отпихивая его поглубже на скамейку. А в начале улицы, на которой располагались больница и дом престарелых, раздался сигнал машины «Скорой помощи».

Я сохранила видео на телефоне и потянула Милу к машине:

– Пойдем скорее, нам надо отъезжать. Видишь, «Скорая» едет!

Мила, к ее чести, упираться не стала; но от машины еще крикнула, чуть хрипло, но все равно громко и грозно:

– У нас все заснято! Я выложу в соцсетях!

Вранье, тетя Мила не любит пользоваться интернетом и не интересуется соцсетями. Но вышло убедительно, аж я поверила.

Я, к счастью, успела освободить стоянку, и казенный больничный транспорт без помех въехал во двор. Я еще кинула прощальный взгляд на двух мужчин в саду. Лиц не увидела: Руслан Осипович нагнулся за тростью, а Дмитрий стремительно удалялся прочь, в дом.

– Я думаю, Мила, ты его испугала, – поделилась я, когда тетя перестала сердито пыхтеть. – Сама-то как? Смотри, как бы давление не того.

– Я в порядке! – решительно отрезала Мила.

Откровенно говоря, тетя меня удивила – раньше я не замечала в ней такую вот амазонку. Не иначе как жажда справедливости обуяла. Взяла, так сказать, обеими руками за горло – так что филейная часть вспыхнула праведным пламенем. Так, уже от Варданяна-младшего нахваталась. Между нами, девочками: питает он слабость к метафорам. Такое порой завернет, хоть записывай.

– Хорошо, как насчет покушать? – кротко осведомилась я. – Лично я помираю, жрать хочу. Ой, прости, кушать…

– А дома что же, и не приготовлено ничего? – подозрительно сощурилась еще не остывшая после выволочки Мила.

Ну, упс! Штирлиц, это провал.

– Мил, извини, некогда было, – виновато сообщила я, не испытывая при этом ни малейшего раскаяния. – Продукты дома есть, но готовить еще… давай-ка зарулим тут в одно местечко хорошее, ты не против?…

В «Блинчиковой» мы задержались ненадолго; только подкрепились и поехали домой. Тетя ужасно соскучилась по родной обстановке. Я ее вполне понимала: кто угодно взвоет от больничного житья, будь хоть в этой больнице самые распрекрасные условия. Дом – он дом и есть.

– …Женя! Женя, ты представляешь, вот ведь растяпа! – донеслось из Милиной комнаты. – Проглядела ведь!

– Что проглядела, Мил? – Я всунула нос в ее комнату, где тетя занималась разбором своих вещей.

– Да вот – очки!

– Очки на тебе.

– Нет, вторые, которые посильнее. У меня же две пары, по разным футлярам, а тут смотрю – вторых очков нет.

– А ты все проверила?…

– Говорю же – нет! То есть, да, посмотрела, а очков-то и нет. – Мила грузно опустилась на кровать.

Вид у нее (у тети, не у кровати) был такой, словно эта фигня расстроила ее куда сильнее нелицеприятных сцен в саду дома престарелых.

– Такие прямоугольные, в желтеньком футляре… Не иначе как в тумбочке оставила.

Я уже поняла, куда ветер дует.

– Съездить проверить? – поинтересовалась я. – Или ну их к черту, новые купим?

– Эти же новые совсем. – Мила вздохнула, поджала нижнюю губу.

Этот жест вышел у нее совсем уж старушечьим, таким безнадежно пенсионерским. А поднятый на меня взгляд был непривычно печален.

– Мил, ну о чем разговор, сегодня же съезжу. У меня там знакомые, в больнице-то, не пропадут никуда твои окуляры. Они ж сей секунд тебе не понадобятся? Нет? Так давай спокойно распакуемся, и я съезжу. Не нервничай, а то опять несварение случится.

Тем не менее это происшествие не отпускало Милу еще минут десять: закидывая вещи в стиралку, я из ванной слышала ее приглушенные причитания в комнате. Толком ничего не разобрала, кроме похожего на афоризм: «Вот и старость подкралась…»

Н-да.

Я врубила режим деликатной стирки на машинке и задумалась: чем бы поднять Миле настроение?

Непростой вопрос. Живем мы с ней бок о бок давно, а каких-то нюансов характера – спросите прямо сейчас – нет, не назову.

Стыдоба? Есть маленько.

Из-за этих же уколов совести я выехала за тетушкиными очками буквально через сорок минут после нашего возвращения. И, крутя баранку, по пути до больницы все прикидывала, чем бы Милу отвлечь да развеселить.

Так уж сложилось, что, хоть я и живу у Милы, родной сестры моего отца, мы не так уж часто контактируем. В родственном смысле. То есть наши родственные отношения не назовешь особо тесными. До ворошиловского института, или Ворошиловки, мы крайне редко, выражаясь сленгом, пересекались. Сами прикиньте: Владивосток и Тарасов, это вам не через дорогу в магазин сбегать. Потом Ворошиловка и служба в спецотряде «Сигма»: ну, тут понятно. Сначала Москва, потом – мотаешься куда сошлют. Вершить добро и справедливость, угадали.

А потом – Тарасов, но при этом моя работа. Разъездная-разбежная, бессонная, нервотрепная. До того собачья временами, что хоть волком вой. Где уж тут в пылу выполнения телохранительского долга примечать, в каком моральном состоянии находится моя тетушка. Тут за телесным бы уследить.

Таким образом, мы с Милой друг для друга были скорее этакими удобными в быту соседками. Словно подружки, снимающие в складчину квартиру и не мешающие друг другу жить. Судите сами, печально ли это или просто жизненно. Лично меня отсутствие какой-либо особенной родственной близости не трогало. Черт его знает, что по этому поводу считает Мила. Никогда не интересовалась. Может, зря.

…за такими философскими размышлизмами неблизкий путь до больницы показался короче некуда.

В больнице свезло: дежурила знакомый администратор Леля. Немногословная особа, она только отрицательно покачала головой на мой первый вопрос: «Занята ли уже восьмая палата на третьем этаже?» И коротко утвердительно кивнула на второй вопрос: «Можно я на минутку заскочу, тетя кое-что забыла?»

Желтый футляр нашелся там, где Мила и говорила – в тумбочке, и очки на месте. Пихнув футляр в карман куртки, я на секунду задержалась: закрыть окно. Может, кто из персонала открыл проветрить, да и забыл; а между тем небо уже заволокло темнющими грозовыми тучами. Так что закрою, а то еще набрызгает на пол, при таком-то небесном недержании.

Потянув раму на себя, я машинально глянула в до оскомины знакомый сад. Сейчас, в неурочное для меня время, народу там хватало: почти все скамейки были заняты. В основном женщины и двое-трое мужчин. Рыже-седой шевелюры Руслана Осиповича я не углядела. Возможно, уже ушел. Да и остальные постояльцы оказались «на ноге»: неторопливо собирались, переговариваясь между собой, и возвращались в дом, не дожидаясь залпа с небес.

Я чуть задержалась, всматриваясь в толпу пожилых людей. Занятно: они-то, похоже, не притворялись. Неторопливые, почти половина с тростями, кто-то прихрамывает… Но сопровождающих, санитаров или сиделок я при них не узрела. Воистину странно, но – не мои проблемы. А Руслан-то Осипович, как говаривал один мой знакомый из криминальных кругов, дедок с сюрпризом.

В своей деятельности я с такими сюрпризными субъектами сталкивалась не раз и не два. И такие вот хитровывернутые всегда нанимали меня для охраны не собственной персоны, а кого-то из близких. Причем охотно предоставляли информацию о самом охраняемом объекте и подробно обрисовывали обстановку. Но о себе по большей части помалкивали, и порой это выходило боком и мне, и им. Один раз из-за такой недомолвки серьезно пострадал сам наниматель, по поводу чего я глубоко в душе испытала злорадное удовлетворение. Вот прямо сразу как вытащила из пекла (буквально!) и самого нанимателя, и своего подопечного. Главное, ко мне-то ноль претензий! Оба они тогда поняли, что, не вмешайся я, и был бы у меня на руках серьезно покалеченный подопечный и запеченный до хрустящей корочки клиент.

Крупные капли забарабанили по стеклу, едва я закрыла окно. Не переждать ли? Но еще неизвестно, надолго ли этот дождина влупил. А Мила, того гляди, в одиночку да с такой погодой, совсем уж в грустях сидеть будет. Нет, двину потихоньку, вожу-то я аккуратно.

До места, где я оставила машину, удобнее было срезать тем же, знакомейшим путем, по проходу между оградами двух учреждений. С неба заливало нещадно, в продавленном асфальте пузырились новорожденные лужи. Так что кроссовки мои захлебнулись на первом же десятке шагов, а собранные в хвост волосы прилипли к шее и затылку.

– Женя! Евгения, погодите!

Руслан Осипович окликнул меня, застав врасплох, когда я поворачивала за угол. Черт, выбрал же момент. Ну, чего там ему понадобилось…

Он стоял у ограды, прячась за кустом так, чтобы его не было видно со стороны дома престарелых. И успел вымокнуть. Остатки рыжины в вымокшей седой шевелюре от воды сделались ярче, будто пламя среди пепла занялось. Но в целом Руслан Осипович сейчас выглядел не лучше бездомной псины, угодившей в непогоду.

– Извините, я тороплюсь, так что давайте по-быстрому, – выпалила я, подойдя к ограде.

– Евгения, я заметил, вы сегодня снимали на телефон это, э… недоразумение…

– Применение грубой силы, ага, дальше?

– Пожалуйста, не показывайте никому. И ваша, эм… подруга, ну, попросите ее, пожалуйста, нигде об этом не рассказывать. Дмитрия с работы выгонят, если начальство узнает. Обещаете?

– С чего это? – возмутилась я. – Я видела, как он с вами обращается. Может, и хорошо, если его выгонят? Не уверена, что он подходит для такой работы.

– Он делает это по моей просьбе, – поспешно сказал Руслан Осипович.

На несколько секунд я перестала ощущать противно теплый дождь, вымочивший нас обоих до нитки. И только оторопело таращилась на старика из-под ладони, козырьком приставленной ко лбу.

– Вы извращенец, что ли? – грубо (внахлыст, как сказал бы Арцах) поинтересовалась я.

– Евгения, это целая история. – Руслан Осипович покачал головой, ничуть не обидевшись на вопрос.

– На целую историю у меня времени нет, – отрезала я. – Да и вы шли бы к себе, простудитесь, и вся недолга. В вашем-то возрасте…

– Вы же телохранитель, Евгения, да? – Руслан Осипович пуще заторопился, нервно оглянулся назад: не ищут ли? – Я знаю, слышал о вас. Что, если моя история – возможно, ваше новое задание? Вы свободны? Завтра, в час дня?

– Еще неизвестно, – уклончиво заметила я.

Это правда: я в своей работе не тяну ни с согласиями, ни с отказами. Если чувствую, что с клиентом сработаемся, то на новое задание соглашаюсь сразу. И это новое задание могло подвалить когда угодно – через двадцать, через сорок минут, через час или нынче вечером. А заранее бронировать место в расписании – дохлый номер. При том что поведение Руслана Осиповича интриговало меня все больше, он не виделся таким уж перспективным клиентом.

– А если завтра к часу дня будете свободны – зайдете? Хотя бы просто выслушать. Не понравится – не беритесь, ей-богу, только выслушайте. Мне и рассказать-то об этом уже некому.

Я, невзирая на дождь, несколько секунд разглядывала жалко выглядящего старика. Вот честно: мокрая побитая шавка, выкинутая на улицу. Вон и Дмитрий этот за ним не торопится. Об этом тоже договорились?

Что ж, если разговаривать во дворе… место открытое, прохожих мимо предостаточно ходит, даже сейчас по ливнищу такому народ мелькает.

– Буду свободна – зайду. Но ничего не обещаю, – твердо ответила я.

И, не дожидаясь его ответа, в темпе твиста двинулась в сторону своего автомобиля: как еще заведется-то в этом всемирном потопе.

Из-за дождя пришлось тащиться обходным путем: по Благовещенскому проспекту, более пологому и прямому, со свежим шершавым асфальтом. В больницу я добиралась более крутой и петлясто-изворотливой Ленинской, но в такую погоду… нет.

Но и по Благовещенскому я ехала медленно, всматриваясь сквозь заливаемое вовсю лобовое стекло. Дворники почти не спасали, но хотя бы огни светофора и дорожные знаки я различала.

И человеческие фигуры: мокрые, как восставшая из мертвых Муму, с бесполезными – хоть какой размер! – зонтиками. Ливень не утихал, хлеща со всех сторон и во все места, размывая очертания за стеклом до невнятных пятен. Будто ребенок акварелькой балуется.

Поэтому, когда на пешеходном переходе прямо передо мной прошел Арцах, в первую секунду я подумала, что мне показалось. Однако же притормозила у автобусной остановки, чуть опустив стекло. Но не окликнула, лишь пронаблюдав, как он дошел до здания редакции газеты «Вести Тарасова», придерживая ворот плаща и, судя по лицу, нещадно костеря дождь.

Как и все остальные под дождем, Арцах тоже напоминал мокрую псину. Но породистую и смышленую: и лапу подать, и мяч принести, и ковра хозяйского не осквернить.

Нет, потом поговорю, сейчас – к Миле. Поди, ругает сама себя за то, что разжалобила племянницу и вытурила в такую погоду за, в принципе, сущей безделицей.

Я почти угадала: дома меня встретили потоп буквальный и потоп фигуральный.

Буквальный был меньше: всего-навсего натекла грязная вода из машинки. Из инструкции я помнила, что такое бывает, если моющего средства много налить. Эх, опять, наверное, кондиционера для белья бабахнула больше, чем нужно, растяпа.

Фигуральный потоп был уже посерьезнее: я застала Милу коленопреклоненной, периодически простирающейся ниц, как правоверная буддистка. Тетя пыталась ликвидировать последствия моей халатности.

Я застала весьма драматический момент: Мила попробовала подняться с тряпкой в руке, оскользнулась и чуть стукнулась лбом о пол, вовремя подставив руку. И одновременно плакала, пришмыгивая и орудуя тряпкой. Пытаясь орудовать, точнее говоря.

– Мил, ну ты чего, ну… – Я, едва заперев дверь, бросилась к ней прямо в уличной обуви, оставляя за собой следы; сама мокрая, будто это мной пол и помыли. В лучших традициях голливудских немых комедий.

– Эта новая машинка… о-ох-х… Женя, я с ней не справля-аюсь… Она запищала, а я и не знаю, на какую кнопку жать, совсем старая ста-а-а…

– Ну, ну, ну…

Я присела рядом с ней, прямо коленями на мыльный мокрый пол (едва ли моим штанам стало бы хуже). И неловко приобняла тетю, стараясь не замочить ее домашнее платье. По крайней мере, к моему приходу Мила успела переодеться, значит, нормально все с этим титановым коленом.

– Мил, не переживай ты так. Ты еще просто не привыкла, мы ж купили эту штуку месяц назад всего, даже я еще не разобралась.

Тетушка сама прижалась ко мне, теперь только тихо всхлипывая. Успокаивалась понемножку, и то хорошо. Обняла меня одной рукой, и только тут я заметила, что на Миле нет резиновых перчаток. Значит, стихийное бедствие застало ее врасплох, схватила тряпку, не особо раздумывая.

– Между прочим, зря ты так скачешь. Доктор сказал, чтобы две недели нагрузка была снижена, просто чтобы адаптация, постепенное привыкание там и все такое. Что ж ты рванула-то так?

Я хотела добавить нечто в духе «чай, не девочка уже», но вовремя прикусила язык. Мила и без меня знает, сколько ей лет. И, кстати, ни разу не кокетничала своим возрастом. А в зубах навязшее «у женщины про возраст не спрашивают» считала глупым предрассудком.

Мозг, как назло, подкинул в тему одну из шуточек Арцаха: «Мне столько лет, на сколько я себя чувствую. А чувствую я себя на все сто!»

Нет, вот не надо этого сейчас.

– Да, вот, ты задерживалась, а я подумала – по хозяйству сейчас…

– Прости, тормознула, попала под дождь. Пришлось тащиться как черепахе какой, чтоб в ава… в смысле, что добраться нормально.

– И не позвонила! – вздохнула тетя.

– Уж прости, да, не позвонила. Давай-ка вот что, сейчас поднимемся, переоденемся, я быстренько приберу…

Продолжая успокаивающе бубнить (так шаман усмиряет буйного духа), я помогла Миле добраться до комнаты. Тетя едва не поскользнулась, идя в мокрых тапочках на гладком линолеуме, но я была начеку. Походка у Милы была вполне ровная. Меня отпустило куснувшее было беспокойство.

– Про трость все же не забывай, – напомнила я.

– Хочешь, чтобы, я как инвалидка какая, – по квартире с тростью? – возмутилась Мила.

Так, мы уже протестуем, отлично. Чем бы дитя ни тешилось… а, нет, это из другой оперы.

Я мудро не стала помогать Миле переодеться, даже не подала ей сухую одежду. Человек только-только с пола поднялся, нечего ему ронять самооценку и чувство собственного достоинства. Пусть вернет контроль над ситуацией да заодно прислушается к ощущениями по поводу колена.

Нет, попроси она, я бы не отказала ей в помощи, но сейчас случай стопудово не тот.

Тем более что и мне не мешало переодеться: май, отопление отключено, а я тут, можно сказать, в одежде искупалась.

Как там, интересно, Арцах – на работе-то в этаком виде? Поди, юморит что-нибудь по случаю. Сам себя он как-то раз нарек «неунывающим армянином» – аккурат в момент нашего знакомства. После того как вытер натекшую из носа кровь: тот громила, которого я вырубила, еще успел расквасить Арцаху нос. Больше он ничего не успел. Да, не стоит благодарности. Обращайтесь, если что.

…дальше все мои дела и помыслы были только с Милой: прибрать в ванной; под чуткими указаниями тети разместить на сушилке белье; организовать чай с печеньем и отвлечь Милу всевозможными сплетнями и слухами. Больница есть больница: моя общительная тетя была отрезана от привычного окружения, так что следовало восстановить баланс. Благо память у меня еще… черт. События сегодняшние, что ли, повлияли? Что еще за мысли о старости, а, Охотникова?

Зато во время чая, плавно перетекшего в легкий ужин, я сообразила, как поднять Миле настроение. Заранее поинтересовалась ее планами на завтра и уже с утра занялась воплощением своей идеи. Обзвонила тетиных знакомых (в основном – учительско-преподавательский контингент из тех, кто на пенсии), сбегала в кондитерскую и еще раз в продуктовый. И, пообещав Миле потрясающий сюрприз, отвела к одной из наших соседок, бывших Милиных учениц, в квартиру этажом ниже.

Тетя, узрев собравшуюся компанию при накрытом столе, едва не прослезилась. Глянула на меня с такой благодарностью, что и я, черствоватая в силу профдеформации особа, ощутила что-то этакое в области диафрагмы. Ну, о чем там поэты говорят – душевный трепет и прочее.

Компания расселась до того уютно, и чайник как раз засвистел, и варенье открыли… я не стала мешать. Ушла с посиделок, страшно довольная собой и успешным воплощением своей затеи.

И, размягченная, в редком для меня благостном настроении, по часам увидела: если втопить как следует, то я еще вполне успеваю к Руслану Осиповичу. Закроем этот гештальт. Я, конечно, и близко не психотерапевт или еще кто из этой же братии; но, если старикану станет легче от простого излияния души, то, пожалуй, выслушаю его. Не могу представить, чем бы таким он, бывший циркач, мог меня удивить. В силу специфики моей работы я иногда такое выслушивала…

Моему рыжему знакомцу нынче определенно везло. До дома престарелых я доехала быстро. В этой части города и так-то часовая «обеденная пробка» не особо смачная; а сегодня и вовсе как по заказу – чистая дорога. Эх, вчера бы так.

Руслан Осипович, похоже, и не сомневался, что я приду. Или очень хотел надеяться на это.

Он сидел на другой скамейке – той, на которую взгляд падал у калитки. И не сразу заметил меня, пока я шагала по дорожке, усыпанной сбитыми с кустов листьями, стараясь не наступить на улитку. После вчерашнего дождя их тут было видимо-невидимо, и по подлокотнику скамейки ползла одна весьма крупная особа. Я не стала ее снимать: безобидными моллюсками меня не испугаешь. Виноградные улитки, кстати, очень вкусные. Чуть хуже мидий, но зато не трепыхаются в желудке, когда их проглотишь.

Между прочим, я предупредила Милу, чтобы она не рассказывала никому про вчерашний разнос у дома престарелых. Отговорилась, что сама улажу этот вопрос. Надеюсь, этот случай не всплывет в сегодняшней теплой компании.

– Евгения… ох, как же я рад, что вы пришли. Не отвлек ни от чего?

– Кабы отвлекали, я и не пришла бы, – резонно заметила я. – Могу я задать вопрос, прежде чем мы начнем?

– Да-да, конечно, сколько угодно… – Руслан Осипович, наверное, и с парашютом бы согласился прыгнуть, такая готовность прозвучала в его голосе.

Печально, если он готов выговориться и малознакомой женщине вроде меня. Впрочем, пожилые люди часто одиноки и от этого самого одиночества впадают в излишнюю откровенность. Или, наоборот, превращаются в упертых параноиков, и только шапочки из фольги не хватает, как в фильмах про инопланетян.

– Откуда вы знаете, что я работаю телохранителем?

– А что, я ошибся? – заволновался он.

– Нет, вы не ошиблись. – Я уселась поудобнее и чуть было не раздавила спиной улитку на спинке скамейки. Закинула ее в куст и продолжила: – Я довольно известна в Тарасове. Но мне интересно – от кого конкретно вы услышали эту информацию?

– От Александра Осколкина. Или Шуры, как он всем представляется. Бойкий такой парнишка, раньше был полицейским. А теперь частным детективом работает.

Шурик… помню, помню его. Последнее его дело было невольно связано с моим тогдашним заданием. Годика полтора назад пробил по базе пару ушлепков, попытавшихся ограбить одну дамочку. Которая потом меня и наняла – меньше чем через сутки после неудачного (я вмешалась) ограбления. Дамочка та еще оказалась: телепродюсер-правдолюбица, эмоционально нестабильная матерщинница. Но ничего, сработались, и проплатила от и до.

А Шурка свалил из полиции по причинам, как он умудрился выразиться, сугубо экзистенциальным.

«Задолбала бюрократия, понимаешь, Жень!» – уже погрубее резюмировал он.

Словом, парень решил, что на ниве частной деятельности принесет больше пользы. В том числе себе: он вполне преуспевал.

– Знакомый малый, – подтвердила я.

– Я обращался к нему за помощью. Но, увы, он не смог мне помочь. И рекомендовал вас.

– А для чего вы к нему обращались?

Пока что никакой заинтересованности я не испытывала. Но знакомое имя – уже что-то. Позднее свяжусь с Шурой, расспрошу – как ему этот рыжий Гамлет. Мозги у Осколкина еще как на месте, и работает он на совесть. Но мы с ним работники, так сказать, разных ведомств. Если Руслану Осиповичу не смог помочь частный детектив, то для чего ему нанимать телохранителя?

– А вот это и есть моя история, – вздохнул Руслан Осипович. Замялся, переместил на траву улитку с подлокотника на своей стороне скамейки. – То есть, уже не только моя. С Александром мы общались последний раз не далее как вчера. Такой хороший мальчик, денег за последние сутки работы не взял, сказал – совестно, раз он не смог мне ничем помочь…

Ну, Шурка! Совестно, ага. Знаю я его манеру: даже если дело заканчивалось «по нулям», он все равно брал деньги за все время, потраченное на клиента. Но если под конец неудачного дела находился еще один клиент, да перспективный – Шура делал широкий жест. Говорил клиенту (независимо от пола, возраста и социального положения): мол, раз ничем не смог вам помочь, то за последние сутки можете не платить. Но только, мол, тссс… – строго между нами. Потому что – так и так, понимаю ваше положение.

Это я упрощенно рассказываю, конечно. Сам Шурка устраивал красивый жест, ладно и складно объясняя – почему отказывается от оплаты. Разумеется, клиенты охотно идут ему навстречу в этой финансовой уступке. Ибо суточные Шура берет нестыдные, знает себе цену. Оттого на вольных хлебах живет сытнее и интереснее, чем при казенной полицейской кормушке. Ну, каждый вертится как может, не мне осуждать.

– И что произошло вчера? – подтолкнула я.

– Довольно досадный случай. Мы с Александром сидели здесь, на этой же скамейке. Вечер, погода прекрасная…

– Руслан Осипович, ближе к делу, пожалуйста.

– В сад зашел рыжий парень, здоровый такой. Я всегда, всегда говорил, что нам не надо оставлять калитку открытой, может зайти кто угодно…

– Руслан Осипович!

– Простите, Евгения, простите, разволновался. Рыжий такой амбал, в руках – папка с бумагами вроде. И давай меня выспрашивать, уточнять: фамилию-имя-отчество, год рождения, да с каких пор в Тарасове живу, да приезжал ли ранее… Я, Евгения, не просто так умственную отсталость симулирую. И в этот раз тоже прикинулся, Александр мне подыграл. Детина входит в раж, трясет какими-то вырезками газетными, твердит, что вот, он мой сын, и мать его рассказывала, что в таком-то году я приезжал сюда, и у них был роман. А Александр, не будь дурак – спрашивает, мол, как твою мать-то зовут?

Ого! Рыжий амбал, ну-ка, ну-ка… Это уже совсем другой разговор! Я вспомнила свой вечер в баре «Готика» и рыжего «медведя» Михаила, его упоминания про родного батю, заверения, что «дело вернячное».

– И что сказал рыжий? – Так, Охотникова, спокойно, без демонстрации интереса. Выслушай до конца.

– Он отвертелся. Сказал, что вот сейчас он скажет, а я скажу, что такой женщины не знал. И Александр, дай ему бог здоровьичка, и отвечает, мол, он тебе вообще ничего не скажет, у него склероз старческий, ты на его рожу глянь. – Руслан Осипович усмехнулся, явно довольный. – А дальше рыжий разорался, стал твердить, что я придуриваюсь и что он от мамки своей знает, какой я, извините, Евгения… Хитрожопый, вот. Только он сказал еще грубее.

– А где все это время был ваш ласковый садист Дмитрий? Цветочки на балконе поливал?

– Выбежал на крик, как раз вовремя. Александр-то, знаете, не самый крепкий, а этот амбал вроде и драться вознамерился. – Мой знакомец покачал головой, вздохнул. – Вид имел самый воинственный, во всяком случае.

– И чем кончилось?

– Дмитрий его отогнал, лишний раз напомнил, что я, простите еще раз, дебил дебилом и что-то выяснять у меня бесполезно. Еще добавил, что мне пора подгузник менять.

Я только хмыкнула про себя. Отважный санитар! Аплодисменты, браво, браво!

– Конечно, ему оставалось только уйти после этого, и он ушел. Матерился ужасно. Больше я его не видел.

– Н-да, занятная история… – протянула я.

Я практически уверилась, что этот амбал именно циркач Михаил и есть. Но нужно было уточнить.

– И, бога ради, Евгения, не придирайтесь так к Дмитрию. Он делает что может. У нас неплохой пансион, но не самый лучший, персонала не хватает. Дмитрий едва успевает помогать лежачим и сидячим. Да и не он один, сиделки есть…

– Но недостаточно, – досказала я.

– Недостаточно, – подтвердил Руслан Осипович. – Так что кто из постояльцев самостоятельный, справляется сам.

Насчет Руслана Осиповича я и не сомневалась. Не походил он на человека, которому нужен подгузник в его пенсионном быту.

И еще: я не расписывала старику подробно всех увиденных мной артистов цирка. Просто перечислила в тот раз, что понравилось, а что нет. Воздушные трюки, фокусы с огнем… Так что намеренное введение меня в заблуждение исключалось. Мой собеседник не мог знать, кого я в цирке в лицо видела, а кого – нет.

Опять же Шурка. Мне он врать не станет. Тем более когда проверяю рекомендацию.

– Вы, наверное, сильно испуганы после вчерашнего? – переменила я тему. Черт с ним, в самом деле, с этим санитаром.

– Да не то чтобы… Я такого явления, можно сказать, ожидаю всю жизнь, что в Тарасове живу. А я тут больше пятнадцати лет.

– То есть это уже не первый такой раз, когда вам заявляют, что вы чей-то отец?

– Нет, – потупился мой визави. – Я ведь давал объявление в газету.

Так, стоп-стоп-стоп. Сначала один момент…

– Руслан Осипович, а вчера вы в этом предполагаемом ребенке что-нибудь приметили? Здоровенный, да, рыжий… что-нибудь еще?

Пенсионер пожевал нижнюю губу, задумался. Наконец веско обронил:

– Речь. Дефективная. Не картавил, нет… не заикался… Знаете, про таких в детстве говорят: «Жует слова». До конца не договаривал, не слова, а обрубки. Александр – и тот с трудом понял. Что-то вроде «здрасть», «отвли» – вроде как «отвали» он ему сказал…

Горячо! Вот, значит, к кому этот гимнаст приехал! Ничего себе!

И два совпадения: цирковая деятельность (если мой потенциальный клиент не соврал о своей работе) и ядреная, огненная рыжина. Цвет-то редкий, это вам не каштановый.

– С этим пока что ясно. А что за объявление в газету? И в какую именно, кстати?

– Так вы согласны поработать? – Руслан Осипович обернулся ко мне, смотрел с робкой надеждой.

– Пока еще нет. Мне нужно больше деталей, чтобы принять решение. Что за объявление в газету? В чем вам вообще нужна помощь?

– В розыске.

Драматичная пауза, вздох… так, Охотникова, терпение. С пожилыми людьми ты уже работала, эта публика завсегда заковыристая. Даже если не нуждаются в памперсах.

– В розыске женщины, которая родила от меня ребенка.

О-о-оу.

Я присвистнула, вскинула брови.

– Мальчик или девочка?

– Представьте себе, я и этого не знаю!

«Представьте себе, представьте себе, никак не ожидал он…»

– Так, Руслан Осипович. – Я уселась поудобнее, хлопнула по коленям. – Я готова, по крайней мере, вас выслушать. Давайте по порядку, с самого начала. Только без воды, пожалуйста, одну конкретику. По существу.

– Да, вы правы! Что это я, в самом-то деле… Александр, тем более, говорил – с вами надо прямо и без вранья.

– Он совершенно прав. Приступайте, пожалуйста.

– Помните, я говорил – в Тарасове влюбился в женщину? Когда приехал на гастроли с цирком, еще в СССР?

– Помню прекрасно.

– Женщина была не одна. – Руслан Осипович виновато потупился. – Знаю, вы думаете – вот ловелас, приехал в чужой город, накуролесил…

– Пока что я ничего не думаю, – возразила я. – Рассказывайте, рассказывайте.

– Их было четверо. В свое оправдание скажу, что был тогда чересчур уж активен в амурных делах. Цирковые нравы простые. Резиновая мораль, что называется. И у мужчин, и у женщин. И гастроли были длинные – в целый месяц. Это был конец девяностого года… август, да. Советский цирк тогда уже разваливался, гастроли случались нечасто. А тут – аж месяц, и платили хорошо. Циркачи народ бесхитростный, номер отработал, а в свободное время – пьянки и… свободная любовь.

Пока Руслан Осипович рассказывал, я смотрела ему в лицо, поблажки не делала. Да, обычно я смотрю в лицо тому человеку, с которым веду разговор. А если старикану стыдно за свою молодость, пусть сам отворачивается, на кусты любуется.

– И так вот, одна за другой… Кто-то подходил после номера, вливался в нашу компанию. Мы обычно либо в отеле отдыхали, либо в пивную шли. Девушки меня вниманием никогда не обходили, я тогда был – ух! – Руслан Осипович напряг бицепс. Ну, под видавшим виды пиджаком не видать.

– Кем вы были, напомните?

– Акробатом и наездником. У меня еще был такой трюк, я его выполнял верхом на лошади…

– Русла-а-ан Осипови-и-ич…

– Словом, случилось у меня четыре свидания. – Он поскреб щетину. – По одному с каждой из женщин. Все разные, и между собой знакомы не были. Вроде и расстались без скандала, с пониманием. Ну, как – расстались… о продолжении ни одна из них не заговорила. А я, идиот, только рад был, что без обязательств. Одна-то даже замужняя была. Вторая вроде тоже… или разводилась… Потом я уехал с цирком дальше гастролировать. Потом, сами знаете, что было в те годы, развалилось все. И тут – я тогда кочегаром работал – спустя почти год после тех гастролей получаю письмо. Судя по штемпелю, отправлено из Тарасова. Обратного адреса нет, а мой тогдашний – до последней буковки и циферки указан. Как только разыскали меня! Я ведь и от долгов тогда прятался, да, было дело. С цирковым коллегами не общался, всех порастерял. Такое было время.

– И что было в письме?

– Новость о ребенке, – с подавленным видом отозвался Руслан Осипович. – Наизусть помню, как сейчас: «Руслан, мы с тобой встретились в Тарасове, когда ты приехал на гастроли. Ты оказался хорош как мужик, но плох как человек. Ты уехал и бросил меня, а я осталась одна вынашивать твоего ребенка. Радость от его рождения возместила мне утрату тебя, и теперь я понимаю, что ты мне не нужен. Все, что тебе нужно знать – ребенок здоров. Сейчас ему почти три месяца, и я не нарадуюсь на это чудо. А вот тебе эта радость недоступна, и это тоже меня утешает. Не пытайся меня разыскать, тебе это не удастся». И все.

– А подпись?… – на всякий случай уточнила я.

– Нет. – Руслан Осипович вытер блеснувший слезой глаз. – Совершенно анонимное. Дату вот помню, когда пришло. Восемнадцатое декабря девяносто первого.

– А само письмо сохранилось?

– Тоже нет. Полгода таскал его с собой, верите ли – так грело, поддерживало. А потом у меня сумку со всеми вещами украли, и… – Он только руками развел, ибо нечего было добавить после этого «и». – В Тарасов я вернулся почти в две тысячи первом, как только смог. Работу нашел. Сначала на хлебопекарном заводе, потом – вот подучился, стал заведующим в магазине. Вроде наладилось все. А я как на завод устроился, в свободное время все пытался разыскать, узнать… сначала не решался, потом – была не была! – давал пару раз объявления в газету. И два адреса, которые припомнил, проверил. И ничего. Даже хуже, чем ничего.

– Поясните?

– Звонки не очень адекватных личностей, – вздохнул он. – Иногда визиты. Каждый раз не то. Знаете, Евгения, как в сказке – «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что».

«…никак не ожидал он такого вот конца!» – невольно пронеслось у меня в голове.

Глава 3

Руслан Осипович примолк. Выглядел он печальным и обессиленным.

– Фиговая ваша ситуация, товарищ… – без обиняков подытожила я. Встала, походила туда-сюда, разминая ноги. – Позвольте, кстати, я же и фамилию вашу не знаю.

– Кочанов, Руслан Осипович Кочанов, – встрепенулся мой собеседник.

– Фиговая, повторюсь, ситуация. Если начистоту – зачем вам это? Если это правда… а вы, кстати, верите, что это правда?

– Хотелось бы верить.

Н-да.

– Ладно, предположим, что это правда. Вот зачем вам это? Если эта женщина ничего от вас не хотела, не заявилась требовать денег на ребенка – зачем? Оставить эту историю, да и все.

– У вас есть дети? – атаковал встречным вопросом явно задетый Кочанов. Видимо, ожидал сочувствия с моей стороны. Зря: его история – еще не самое смачное, что мне доводилось слышать.

– Поверьте, я могу войти в ваше положение независимо от того, есть у меня дети или нет, – заверила я. – Так зачем вам это?

– Я всю жизнь жил как перекати-поле. Ни дома, ни родни. – Руслан Осипович кивнул себе за плечо на здание пансионата. – И вот до чего докатился.

– Отчего же позже семьи не завели? Хотя бы когда вернулись в Тарасов?

Он ответил не сразу. Нащупал трость, до этого бесполезно, бездеятельно прислоненную к боку скамейки, и устало навалился на нее.

Сколько ж ему все-таки лет?

– Цирковой человек – в хозяйстве зряшный, одни трюки умеет. Пока я на ноги встал, пока денег прикопил, то да се… понял, что уж и не заведу новой семьи. В таком-то возрасте – какие дети? И жена… молодую брать, что ли, жизнь-судьбу ей портить? Не-ет. Я хотел бы этот долг отдать. Во всех смыслах.

– И в денежном тоже? – поинтересовалась я.

Кочанов оглянулся на меня слегка испуганно, словно я застала его врасплох.

– Да, Александр говорил, что вы женщина умная, – грустно усмехнулся он. – А главное, меткая. Да, и в денежном тоже. Я ведь, дурья башка, в одном из объявлений так и указал, мол, для передачи наследства. Думал, вернее привлеку.

Та-а-ак, денежный вопрос всплыл…

– И большое оно, это наследство? Можете пока не называть цифру.

– Достаточное, Евгения, достаточное. Вот поэтому я и притворяюсь идиотом. Чтобы проверить. Если претендент фальшивый, сам уйдет. Если настоящий, то хотя бы генетического анализа добьется, сейчас ведь часто такое делают. Докажет право наследования.

Он смерил меня взглядом – очевидно, прикидывая, чем бы еще зацепить.

– Не то у меня уже здоровье, – добавил Кочанов после паузы. – На пансион не так много уходит, а отдавать деньги государству…

– А у меня не такие уж доступные расценки, – возразила я. – Вы проплатили услуги частного сыщика, и это ни к чему не привело. Вы готовы еще раз потратиться?

– Да я уж на все готов, лишь бы отыскать своего отпрыска. Сильнее, кажется, уже ничего не захочу.

– А вы не думали, что вам самому при таком раскладе нужна охрана? Хотя б подстраховаться от повторного визита этого мордоворота?

Кочанов снисходительно постучал пальцем по своему еще рыжему виску.

– Здесь моя охрана. Какой информации можно добиться от маразматика? Только Дмитрий знает, что со мной все в порядке.

Что-то тут не вырисовывалось.

Я пытливо зыркнула на Руслана Осиповича, ничего не говоря. Наконец спросила:

– А деньги? В банке или в банке?

– Простите, Евгения, не совсем…

– Предположим, ваш наследник неизвестного пола будет найден и вы будете точно уверены, что это он. Что дальше?

– Я приду в себя, – бесхитростно пояснил Кочанов, – и, забрав деньги из банка…

– А в банке знают, что вы в своем уме?

– Только один человек, мой поверенный. Он же перечисляет деньги на пансион.

– Ага, то есть в курсе не только Дмитрий, – прищурилась я. – Точнее, уже не только он. Знают этот медбрат Дмитрий, я и Осколкин.

– И я бы хотел, чтобы вы оказались последней, кому я открываюсь, – Торопливо кивнул Кочанов. – Александр говорил, что вам многое по плечу, и если уж даже вы не сможете… Наверное, смирюсь и останусь доживать свой век бобылем.

Шурик, если он реально так сказал, польстил с дальним прицелом: еще в его бытность полицейским бывало, что мы выручали друг друга. Да и после случалось.

Я уже приняла решение, но оставалось еще несколько моментов.

– Если вам не нужна охрана, значит, мне не нужно будет находиться при вас круглосуточно. Тогда в каком, так сказать, формате будут проходить наши встречи?

Этот вопрос Руслана Осиповича озадачил. Он поелозил верхней губой о нижнюю, глянул на соседний куст черемухи, будто там вывесили предполагаемое «расписание».

– Ну, как… наверное, как с Александром. Вы собираете информацию, а вечером отчитываетесь о проделанной работе. – Он обеспокоенно посмотрел на меня. – А как вообще у вас положено?

– Если вы наймете меня для розыска, вот так и будет положено, – заверила я. – Вполне подходит.

Я свои мотивы Руслану Осиповичу раскрывать не собиралась (моих клиентов редко интересует, да и не должно интересовать, почему телохранитель взял их заказ). Но во время его исповеди мне вспоминалась вчерашняя грустная Мила. И мысль, что, по крайней мере, во время реабилитации она не будет сутками одна дома, была вполне убеждающей. А я не закисну в безадреналиновой домашней рутине. Моя работа держит меня в тонусе, а быть в тонусе для меня жизненно важно. Да и другой жизни я пока не хочу.

– Пожалуй, я возьмусь за ваше дело. При двух условиях.

– Да-да, конечно… – Руслан Осипович аж весь расцвел от одного только моего согласия, преисполнился надежды.

– Первое – вы платите мне мою стандартную суточную ставку. Все-таки вы нанимаете квалифицированного телохранителя с большим стажем. И второе: Александр хоть что-нибудь разузнал о ваших четырех дамах сердца?…

…Домой я вернулась в пятом часу. Милы все еще не было (клятвенно обещала позвонить, как только захочет домой). Так что я заварила себе чай, разогрела в духовке пару полуфабрикатных котлет и после перекуса занялась делом.

Улов у Шуры был не слишком щедрый. Впрочем, неудивительно. Руслан Осипович и сам знал маловато о своих мимолетных любовях.

Это «маловато» выглядело как четыре тощие картонные папки самого что ни на есть уныло-канцелярского вида. К двум из них прилагались блеклые черно-белые фотокарточки искомых дам, а в одной информация исчерпывалась исписанным с одной стороны листком формата А4.

Что ж, звонок в долгий ящик откладывать не будем.

– Шурик, привет. Это Женя Охотникова. Не отвлекаю? Говорить можешь?

– А? – только и отреагировал Осколкин. До меня донесся звук зевка.

Так, понятно. Нестабильный график частного детектива… Особенно если вперемешку с личной жизнью. У Шуры бывало.

– Жив-здоров? Говорить можешь? – повторила я, веером раскладывая на столе «личные дела» разыскиваемых женщин.

– Что-то срочное? Дай пи-а-ать-ть минут на кофе и умыться… – Снова зевок громче прежнего. Гулял или работал?

Я звонила со стационарного телефона; мобильный Шурик зачастую вырубал, чтобы нежданный звонок не выдал его в ответственный момент на работе. Так что Осколкин не стал прерывать разговор. Судя по доносящимся шумам, отложил телефон и приступил к «кофе и умыться». Я слышала бульканье воды (джезва? Или это шум из ванной?), пофыркивания, чьи-то голоса в отдалении.

Но четко через пять минут он вновь был на линии, совершенно проснувшийся и готовый к разговору.

– Что у тебя случилось? – поинтересовался он.

– Не что, а кто. Руслан Осипович Кочанов. Твой бывший клиент, коли не соврал.

– А, да, этот рыжий старикан! – обрадовался Осколкин. – Я его к тебе направил. Подумал, занятная ситуация…

– …с которой ты никак не смог ему помочь, если я не ошибаюсь, – слегка язвительно отметила я. – Просто взял деньги и отмахнулся.

– Чего это – отмахнулся! – оскорбленно вскинулся Шура. – Я две недели как крот землю рыл, раком отпахал не разгибаясь. Этот дедок, конечно, пободрее, чем любит прикинуться, но, блин, тоже еще – спохватился. В девяностом переспал, а сейчас ищет. Нормально вообще?

– Может, у него чувство вины, – предположила я. – Вкупе с навязчивыми мыслями. Но информации маловато, как ни крути.

– Это ты его не расспрашивала. – Теперь уже Шурик язвил, едва слышно, соблюдая приличия, отпив кофе. – Рассказал много, а полезного – с гулькину попку. Вот на кой мне знать, что у одной из его баб родинка в верхней части бедра? Я ж ей, пардоньте, под юбку не полезу проверять.

– Романтическая деталь. Или фетиш, – фыркнула я. – И почему же миссия провалилась?

Вздох на том конце «провода» говорил о неудобности вопроса.

– Давай-давай, не пыхти, выкладывай, – подбодрила я.

– Во-первых, давность. Да и девяностые, сама понимаешь. Осипыч мне назвал совсем древние их адреса, там по ним никого не оказалось. В одном случае дом вообще снесли, это в Трубном районе, аварийное жилье было…

– Шур, поконкретнее.

– Ну, и еще я – приезжий, всего-то лет пять как тарасовский. У меня и родни-то здесь нет, не то что у тебя. И связи не такие… разнообразные.

Последнее слово явно намекало на моих знакомых из околокриминальных и криминальных кругов. Шурику такая роскошь была малодоступна – не все полицейские умеют налаживать контакты в теневой среде. И пока что он, бывший служака, еще только обрастал. В некоторых случаях не без моих рекомендаций.

– То есть у тебя не хватило компетенций, – резюмировала я.

– Грубо, но справедливо. – Осколкин спорить не стал. – К тому же дамы могли поменять фамилию, вовсе съехать из города… Только чутье мне подсказывает, что все курочки еще здесь. Ты глянь дела, увидишь – все четверо коренные тарасовчанки. А у нас город крупный, ситуация с работой и прочим все ж таки неплохая, куда тут сдвинешься?

– Это не показатель, – возразила я. – Коренные, не коренные… могли и в столицу двинуть. За длинным рублем.

– Могли бы. Вот и выяснишь заодно, – хмыкнул Шура. Потом, помявшись, все же недоверчиво переспросил: – Так ты взялась?

– Взялась. Почему это тебя настораживает?

– Да вроде ж это не по твоей части – розысками заниматься. Да и клиенты у тебя обычно посолиднее…

– Кризис, а кушать хочется. – Я не стала вдаваться в объяснения. – Ты лучше скажи, гениальный сыщик, как тебе сам этот Кочанов?

– Обычный дед-пердед, с заскоком в ностальгию, – рубанул Шурик. – Заплатил нормально, точно не жмот. Ну там, тянет его в воспоминания – ты ему курс корректируй, если начнет не по делу молодость вспоминать. Эмоциональный, на все у него такая реакция, знаешь, будто на сцене классику рожает. Что там еще-то… вроде огурцом, на память не жалуется. Но вчера!..

Шурик хохотнул, и, даже не видя его лица, я знала: покачивает головой, мол, ну он и выдал!

– Ты про рыжего вышибалу?

– Ага, про него. Осипыч тебе рассказал? Даже я поверил, что дед в невменосе! Хорошо, правда, что санитар подгреб, а то уж я хотел пушку доставать. Я-то, сама знаешь, не ты и даже не Терминатор.

– Кочанов сказал, у него была невнятная речь. Нечеткая или вроде того.

– Ага. Пык-мык, вроде врубаешься, а все равно – как у олигофрена. Или как эти дети, которые торопыги…

– Гиперактивные.

– Угу, они. Жень, слышь, мне тут бежать бы уже пора… – Снова всхлюп кофе, более шумный и торопливый. – Короче, дед нормальный, работать можно. Но история – глухарь глухарем. И ты это, если под рукой, открой то дело, которое на Елену.

– Тут один листок, без фото. Что я должна увидеть?

– Я вот на этой дамочке споткнулся, попробуй с нее начать. Самый бесфартовый вариант. Закроешь сразу – меньше останется разгребать.

Он помолчал. Тянул паузу, хотя вроде собирался уже заканчивать разговор и куда-то там…

– Забавная штука ведь, – задумчиво протянул Шура, когда я уже сама собралась попрощаться. – Пока искал, наткнулся в связи с этой Еленой на упоминание одного бандюгана. Давний чел, в основном ограблениями промышлял. Умер уже, я даже по нашей базе справился. Вернее сказать, это вот эта Елена подозревалась в связи с ним. Она админом была в тарасовском Доме культуры. Подозревали в соучастии, вроде как она им схронку устроила в подвале. Мутная история, ей так и не предъявили ничего, не нашли улик.

Я схватила с подоконника одну из шариковых ручек. В каждой комнате на подоконнике у нас обязательно лежит ручка или карандаш: Мила, несмотря на прекрасную память, предпочитает особо нужную информацию записывать. Преподавательская привычка.

– Погоди, зафиксирую… ты вот сразу не мог сказать про Елену-то?

– Так я в связи с чем вспомнил: дедок наш напоминает этого бандюка. Не близнец, но за родственника сошел бы, за близкого такого. Только мне парни наши подтвердили, что его, бандюка в смысле, пристрелили не то в Красноярске, не то в Иркутске. В дальних далях каких-то, короче. Гастролером был, нигде надолго не задерживался. Грабанет – и дальше почесал по России-матушке. В девяносто шестом порешили или около того.

Я отметила и это на всякий случай. Уже работаем, ага.

– А Елена – что она, бандитов укрывала? В каком смысле – схронка?

– Добычу прятала. Добыча-то при ограблении самое главное доказательство! Поэтому важно, у кого ты ее прячешь. Культурную женщину кто ж заподозрит-то? – Осколкин разговорился; забыл, что собирался куда-то там бежать. Хмыкнул. – Будь я грабителем, я бы у твоей тети Милы все прятал.

– Разбежался! – весело отрезала я. – Есть что добавить или все вспомнил?

– Походу, все, остальное глянешь там в бумажках. Как по мне, Жень, – дохляцкое дело. Но если раскроешь – с меня бутылка.

– Не каркай. А то, что я пью, ты по финансам не потянешь.

– Много ты знаешь о моих финансах! – с очевидно фальшивой обидой возразил Осколкин.

Мы попрощались (напоследок я взяла с него слово насчет бутылки и уже даже придумала – что именно попрошу); после чего, тютелька в тютельку, раздался звонок от Милы – уже на мой мобильный телефон.

По сравнению с вчерашним вечером сегодняшняя Людмила Сергеевна Охотникова словно вышла из комы. Румяная, довольная, глаза блестят – красота! Кабы не оберегаемое колено, наверное, и в пляс пустилась бы.

Пока мы собирались, я выслушала множество благодарностей за то, что организовала такую встречу. Вдобавок нежданно получила в дар пакет домашних вкусностей (одна из гостий подрабатывала поварихой на полставки); и к нему – столько пожеланий счастья-здоровья-удачи и мне, и Миле, будто у нас был двойной день рождения. Причем у обеих – юбилейный.

«Как мало человеку для счастья надо», – философски подумала я.

Мила словно батарейки подзарядила, хоть ночью проверяй – не светится ли в темноте.

– Вот тут домашний сыр, Ниночка сама готовит… у нее сын уже в университете, та-акой умный!.. А это булочки с вареньем – пальчики оближешь! Хотя лучше воспользоваться салфеточкой…

Тетя так расписывала, что мне захотелось и сыра, и булочек с вареньем, и самопальной кураги.

Вид сыра заставил слегка взгрустнуть: почтенная Гаруник Арамовна домашний сыр тоже готовила. Вообще, по заверениям Арцаха, успевала в молодые годы и работу работать, и сына воспитывать, и за хозяйством бдеть. В том числе – за тем: незаконным, контрабандным своим хозяйством.

– Мне тут, кстати, новое дело подвалило, – сообщила я между второй и третьей булочкой (да, вкусно – спасу нет и не будет), – но на полставки, я дома-то буду ночевать. И приходить не очень поздно. Оно такое, спокойное.

– О, – Мила улыбнулась, – это замечательно, что спокойное. Мне кажется, Женечка, что тебе пора уже что-то поспокойнее подобрать. Ну, не будешь же ты всю жизнь бегать спасать людей?

Образ себя-старушки снова встал перед глазами. О, ну не надо этого, не надо. Черт, ну это как не думать о слонах…

Один из моих когдатошних клиентов, молоденький студент-технарь, как-то раз выразился про меня: мол, крута, как Рэмбо. Киношники нынче взяли моду: снимать внезапные продолжения через двадцать-тридцать лет после оригинала. Отчего зрители имеют возможность глянуть и на старого Рэмбо, и на Терминатора-пенсионера. Из которых песок не сыплется только потому, что по сценарию не положено.

И картина меня как престарелого Рэмбо (или, может, его экранной мамаши из «Стой! А то моя мама будет стрелять!») была довольно угнетающей. А смогу ли я стать кем-то еще? И сколько я так еще пробегаю?

– Жень? Женя, ты чего? – Мила дотронулась до моей руки.

Я поняла, что уже с минуту разглядываю чуть желтоватый ноздреватый бочок головки домашнего сыра.

– Слушай, я не загадываю, – наконец ответила я. – Двигаюсь от дела к делу. Будут дела – буду работать. А нет… ну, придумаю что-нибудь, я же умная. О, а это что такое в банке? Фруктовый салат? Буду!

Гастрономическая тема оказалась благодатнее: Мила рассказывала про каждое блюдо, перемежая пояснения подробностями из разговоров. Я дегустировала дареное и только угукала и поддакивала в ответ на сыплющиеся подробности.

Мила в своем рассказе ни разу не запнулась, не прикладывала руку ко лбу в стиле «дай-то бог памяти» (в отличие от многих бывшесоветских, к разрешенной ныне религии она не припала). Я была более чем уверена: призови ее долг обратно в горнило, ковать и закалять юные умы – она бы встала за этот преподавательский станок, ни минуты не колебля…

О черт!

Я торопливо дожевала вкуснейший бутерброд с кабаньей колбасой (мягкая свежая булка, в которую при малейшем надавливании зубов вминался кружок темно-коричневой, с мелким жиром, твердой кабанины). В голове вертелось недавнее Шуркино: местной родни нет, пять лет как тарасовский, спохватился.

Мила! Вот кто может мне помочь. Дело пусть и розыскное, но не криминальное. Да и детективы Мила любит, а поучаствовать самой в чем-то эдаком – лучшее средство от тоски и печальных мыслей о старости. Не все же по хозяйству или вот с книжкой валяться.

Как выражаются подростки – движуха.

К тому же Мила не страдает избирательной забывчивостью и не склонна к сплетням. То есть, не станет выбалтывать детали моего дела; их и так-то мало – а ей я расскажу еще меньше. Мне главное – ее память, коя для меня сейчас клад бесценный, лучше всякого архива. «Гугл», не требующий подключения к электросети, если угодно.

К слову, о «Гуглах» в лице памятливых пожилых дам, а также кавалеров. Может, отец и родители Арцаха тоже помогли бы… а хотя нет. Не надо Варданянов в это втягивать. Еще обнадежу их младшего ненужной надеждой; и так непонятно, когда уже соберусь поговорить с ним. Опять не звонил, да и я хороша.

Мила как раз прервалась, чтобы заварить свежий чай.

– Мил, а ты же, наверное, полгорода вот этак помнишь? Из всяких районов, наверное? – Я спрашивала очевидное, но подводить к моей просьбе нужно было аккуратно и постепенно.

– Лучше всего из моего, конечно, – поправила она, засыпая листья зеленого чая в заварочный чайник. – Но у нас из всяких районов дети учились, и родня в других поселках у них была, и в Покровске, да, покровские тоже были… а что?

– Наверное, и в Дом культуры ходила? Ну, который главный в Тарасове, у нас же только один вроде бы?

– Было несколько, – опять поправила Мила чуть снисходительно. – По одному на самые крупные районы. Но да, центральный только один.

Я видела, что ей приятны мои расспросы и несколько удивительны. Обычно я за справкой к ней не обращаюсь, потому что и запросы мои не того сорта. Поясню: моя тетя не разбирается в принципах работы базуки или, скажем, не владеет приемами экспресс-допроса. Если жестче – в моем хозяйстве она человек несведущий и ненужный. И хорошо, что так.

– А ты знала кого-нибудь из тамошних администраторов? Вообще ты в центральном бывала чаще? Или в наш, районный ходила?

– У нас не такой крупный район, Женечка. Из нашего района мы в центральный и ездили. Не очень удобно, но что поделать. Помню, садились на троллейбус…

– Погоди. Погоди минуточку. – Я поспешно вытерла руки полотенцем, чтоб не изляпать кабаньим жиром скудные результаты Шуркиных изысканий. Сдвинула в сторону дареные лакомства и раскрыла одну из четырех папок. Ту, самую тощую и без фотографии. – Имя Дорошевич Елена Марковна тебе что-нибудь говорит? Она была администратором в…

– …в центральном Тарасовском Доме культуры. – закончила за меня Мила, одновременно заливая в заварочный чайник кипяток. – С восемьдесят пятого года. Лет десять проработала, если не больше.

Второй чайник, с кипятком, был тяжелый; она держала его обеими руками – но крепко. И эти руки не дрожали.

«Охотниковская порода», – прозвучало у меня в голове почему-то голосом Арцаха, довольно так и гордо-одобрительно. При том что фраза вообще-то принадлежит моей маме и изначальный контекст у нее не одобрительный нисколечко.

– Память у тебя! – к месту и искренне похвалила я. – А что же с ней потом стало? А семья, дети?

«Охотниковская порода»: Мила обернулась на меня и так поглядела, что я поняла: вулкан разбужен. Просто так, без предварительных расспросов, я свою справку не получу.

– А тебе, Женечка, для дела нового нужно? – Тетя кивнула на раскрытую папку.

– Да, нужно, – коротко согласилась я. – Хотелось бы эту Елену Марковну кое о чем расспросить. Больше рассказать не могу, клиентская тайна.

Тетя отставила чайник и, усевшись рядом со мной, развернула к себе единственный листок из досье. И затем чуть отодвинула подальше: дальнозоркость.

Так, нет, Евгения Максимовна, про свои когда-нибудь грядущие очки от дальнозоркости мы думать не будем. И о том, как в них наверняка неудобно стрелять из снайперской винтовки. Не-не-не. Только позитивное мышление, только хардкор!

Мила, шевеля губами, читала и даже потянулась рукой за отсутствующей ручкой сделать пометку, будто контрольную проверяла.

– Нет. Не было у нее семьи, – заметила тетя, оставив поиск ручки. Постучала ногтем по верхней строчке листка. – Она сама приезжая. Из Запокровского, это поселок городского типа, рядом с Покровском. Молоденькая такая девочка, ей в восемьдесят пятом только-только двадцать два стукнуло. Но хваткая, организовала все на совесть. Сперва помощницей администратора работала – там такая дама, Валерия Рудольфовна, вот она до нее администратором была… Да она и сейчас администратор там!

– Елена или Валерия? – Я навалилась локтями и грудью на стол.

– Валерия, Валерия. К семидесяти, но работает – ух! А куда денешься, пенсия же…

Я сцапала ручку и сделала пометку прямо на Шуркином листе.

– Валерия Рудольфовна… дальше?

– Коневец.

– А правду говорят, что она, ну, Елена, в девяностые будто бы укрывала грабительскую добычу в подвале Дома культуры? И состояла в связи с каким-то бандитом, которому эта добыча и принадлежала?

– Ты что, об этом даже статья была, в «Вестях Тарасова»! – закивала тетя. – За девяностый год… август или июль… Такое потрясение, такая женщина – культурная, вежливая, педантичная – и! Такое подозрение! Ее и на допрос вызывали, но ничего не выяснили.

– Может, плохо расспрашивали? – наугад предположила я. – Или она дала взятку?

Мила осуждающе на меня посмотрела. Выдержала паузу: проверить заварку. Потом начала разливать чай.

– Знала бы ты ее хоть чуть-чуть, ты бы так не сказала. Такие женщины всегда исключительно порядочны!

«Культурную женщину кто ж заподозрит-то», – протянул у меня в голове чуть в нос, с гнусавинкой, голос Осколкина.

– Она тогда лет пять с чем-то уже работала, администрировала… а ты сказала – десять с чем-то. Как же это ее с работы не попросили? Вроде советские еще времена.

– Перестройка. – Тетя пожала плечами. – И нравы не такие строгие, кто там будет следить. Да и цепкая она была, Елена.

– «Была»?

– Я не знаю, что с ней дальше стало. В девяносто восьмом я ее на посту еще застала, а дальше – Валерия Рудольфовна.

Я отметила и это, и факт наличия статьи в «Вестях». Последнюю, пожалуй, неплохо бы изучить: Мила на пару с Осколкиным расшевелила мое любопытство. И тут либо в библиотеку, либо… привлечь, что ли, Арцаха Суреновича?

А что, в прошлом деле он показал себя толковым союзником. А моих заказчиков не волнует, тяну ли я воз их задания в одиночку или мне подсобляют разнообразные бурлаки.

– Вот оно что, значит. А ты не знаешь, где она раньше жила, Дорошевич?

– Нет. Подругами-то мы не были. Так, в лицо друг друга знали. Но и только.

– Ла-адно, уже что-то. – Я прошлась взглядом по досье, но новых вопросов пока не возникло. – А какие-нибудь знакомые, друзья? Может, общалась она с кем-то близко – ты не подмечала?

– Как же тут подметишь? Мы и общались-то лишь по работе. Вот организатор она тоже была хороший, все при ней как надо: и зрителей рассадят правильно, и мероприятие вовремя начинается, и…

– …и нычка воровская в полной сохранности, – чуть ехидно подколола я, не удержавшись.

– Же-еня!

– Молчу-молчу. – Я протянула свою чашку зеленого чая (Мила приобщила, мол, на ночь для нервов полезнее, чем кофе), тетя протянула свою – и мы чокнулись.

– За твое здоровье и крепкую память! – прибавила я. – Ты сейчас очень мне помогла, спасибо!

Остаток вечера прошел довольно мирно и по-семейному: Мила потягивала чай, я дегустировала гостевые вкусности. Редкий спокойный вечер, и уж поверьте, я это ценить умею.

Уже позже, на ночь, мысленно прикидывая завтрашний план действий, я неожиданно подумала: может, применить к Миле гипноз? Действенная ведь штука, воспоминания вытягивает на раз. А главное, Мила ничего и не заме…

Так, отставить. Я и так получаю (ладно, еще только получу) полную ставку за укороченный рабочий день, нечего устраивать Миле такую подлянку, да еще без особой надобности. Я ведь еще даже не столкнулась с первыми трудностями (скудость сведений не в счет).

Само дело не виделось мне критически сложным. Мне надо всего лишь выяснить, что сейчас с этими женщинами и есть ли у них дети. А дальше пусть Руслан Осипович разгребается. Это его «Санта-Барбара», а не моя.

Не то чтобы мне впервой принимать близкое участие в чьей-либо судьбе, подчеркну – участие разговорного, а не боевого характера. Но я все-таки телохранитель, а не психолог, да и на беспристрастную третью сторону не тяну. Подробности чужих жизней… нет, я не хочу знать их больше, чем требуется, чтобы защитить охраняемый объект.

Прямо сейчас я пока что могла сделать только один однозначный вывод. А именно – подход относительно женского пола у Руслана Осиповича был типично казановий. Елена Дорошевич – рабочая лошадка, ухватистая девушка. Кочанов про нее так и вспоминал – мол, покомандовать любила, не забалуешь у нее. К слову, тут совпало: она и была первой пассией Кочанова, и Шурка присоветовал начать с нее.

Затем – Аглая Семеновна Жукова, по воспоминаниям Кочанова – медсестра. Вроде бы. Шурик в ее досье, будто студент-приколист, так и вписал: «Род деятельности: вроде бы медсестра». Ну да, ну да, это вам не полицейский протокол, тут развернуться можно.

Третьей возлюбленной стала Майя Ринатовна Зинатуллина. По словам Кочанова и по досье, бойкая, хамоватая, приставучая. После их свиданки все пыталась выцепить Кочанова, устроить вторую встречу. Между прочим, ходила на все его выступления, а один раз прорвалась за кулисы. Кочанов жаловался: она следила за ним.

Хм, может, она и других его женщин видела. Про нее, эту Зинатуллину, и информации было больше, чем о прочих. И не только из-за того, что она Руслану Осиповичу глаза намозолить успела.

Я решила, что после Дорошевич возьмусь за нее. Перспективная штучка; очень может быть, что она-то и написала то письмо, вне зависимости от того, существовал ли искомый ребенок в природе вообще. Это было бы не только по-женски, это было бы вообще в духе людей вроде нее. Не можешь заполучить в свое распоряжение, так хотя бы подгадь, чтобы жизнь медом не показалась. «Лиса и виноград», вроде того. Интересно, предпринимала ли она его поиски позднее? Захотела бы еще встретиться с Кочановым?

Четвертый вариант был самым скучным с виду: Нина Антоновна Коваленко, в пору интрижки с Кочановым обычная домохозяйка. Со слов Кочанова же, они вступили в эту связь для «взаимного пользования»: Нина была на грани развода с мужем. И имела насущную потребность сходить налево до того, как муж станет бывшим. То есть опять-таки – подгадить. А тут такой вариант подвернулся – красавец, наездник, акробат! Ух-фьюх! Прыг-скок! И далее по сценарию, как мелодрамами завещано.

По сведениям Шурика, развод свой дама получила, и теперь уже бывший муж… ого!

Я наскоро подчеркнула карандашом не примеченную ранее деталь. Муж Нины Коваленко, Сергей, был в то время работником центрального Дома культуры. Тоже ниточка, как ни крути.

И, уже ложась спать и устанавливая будильник на телефон, заметила два пропущенных вызова от Арцаха Варданяна.

Сюрприз.

С другой стороны, отчего бы и не совместить полезное с рабоче-необходимым. Арцаху можно позвонить завтра, он пташка ранняя. Но, что ценнее, его журналистское удостоверение дает доступ в тарасовскую Журнальную библиотеку. Заведение это у массового населения не особо популярное; в основном туда ходят студенты с исторического и журналистского факультетов да те же историки и журналисты. Да и пропуск кому попало не выписывают, оттого и текучка материалов маленькая. У Варданяна такой пропуск наверняка имеется, он в «Вестях Тарасова» подрабатывал еще первокурсником.

Не буду врать, я видела в этом отличный повод повидаться. Вполне деловая просьба, но вместе с тем можно будет прощупать почву для дальнейшего разговора. Что-то мне подсказывало, что простым он не будет. Да и любопытно – почему он мне звонил.

…Утро первого рабочего дня свежего задания выдалось пасмурное, хмурое и неприветливое. И ладно бы только это; но из-за раннего подъема и перепадов давления в черепной коробке поселилась головная боль.

– Мил, только не говори мне сейчас ничего, – простонала я, следя за кофе в джезве и одновременно запивая таблетку, – из меня сейчас собеседница как из дохлой козы.

Отличное, бодрящее ощущение себя как старой развалины. Какая уж тут пробежка перед завтраком, какой комплекс тай-цзы? На ногах бы устоять.

Мила, напротив, этим утром была бодрячком-огурчиком. По мелочи суетилась на кухне, сварганила сырников на завтрак; и таки уговорила меня поесть, хотя при виде еды подташнивало.

Но с каждым кусочком политых медом сырников мне становилось лучше. Под конец завтрака я ощущала себя бодрячком, не хуже Милы, и боль головная милосердно утихла.

Теперь можно и Арцаха побеспокоить.

– Арцах, здравствуйте! – самым своим приветливым, солнечным тоном начала я. – Вам удобно говорить?

Голос у моего армянского визави был нисколько не сонный, но тон удивил. В разы гнусавее, чем у Осколкина.

– Евгения? Нет, что вы, ничуть не побеспокоили. Надеюсь, я вчера тоже ни от чего вас не отвлек.

У меня возникло ощущение дежавю, и память тут же подкинула нужный фрагмент: Варданян-младший, кое-как вытирающий разбитый нос. Больше размазывал, чем вытирал; и счел нужным представиться буквально в следующую же секунду. Тогда у него тоже были интонации «в нос».

– Каюсь, пропустила ваш звонок. Оба. – Я решила уступить. – Что-то случилось?

Я ожидала услышать нечто вроде «Ничего, просто хотел вас повидать» и даже подумала, что, может, Арцах просто подхватил тяжелый насморк. А не словил носоплющ (так один мой коллега по «Сигме» прозывал перелом носа), как мне сперва подумалось.

– Да, произошло одно любопытное происшествие, – согласился он. – Я бы хотел увидеться с вами и услышать ваше мнение. Если, разумеется, не обременю вас и не займу время.

– Ничуть. Напротив, я и сама хотела просить вас о встрече. – Я чуть было не добавила «милостивый сударь» в конце.

Понятия не имею, как Арцах это проворачивает, но разговор наш почти всегда словно сам по себе приобретал чуть не великосветскую изысканность. Не иначе как его флюиды хорошего воспитания передаются не только воздушно-капельным путем, но и дистанционно. До зуда любопытно стало: Арцах Суренович матерятся-с?

– …правда? – Он обрадовался так живо, что мне неловко стало. – Когда вам было бы удобнее? Я пока свободен, на больничном…

«Точно насморк», – подумала я и, договорившись о месте и времени, пошла собираться.

Оделась сдержанно, по-деловому, но не совсем строго, и волосы собирать в пучок не стала. Только аккуратно уложила. Ощущения, что я собираюсь на работу, у меня не было – хотя после встречи с Арцахом я именно делом и собиралась заняться.

Варданян-младший уже поджидал меня в кофейне, по совпадению – на одной улице с Журнальной библиотекой. Район старый, и мне пришлось немного повозиться, прежде чем я нашла подходящее парковочное место.

Перешла улицу и сквозь большое окно-витрину увидела «неунывающего армянина».

Он меня тоже заметил и дал об этом знать: чуть привстал и помахал рукой.

«Все-таки носоплющ, – машинально отметила я, толкнув дверь кофейни. – А еще рукообдиращ».

Либо этот сорокалетний пацан на днях активно наверстывал программу детства и пережил приступ «асфальтовой болезни», либо попал в переделку.

Впрочем, он сам мне сейчас все расскажет. Не сомневаюсь, что не поскупится на детали.

На носу у Арцаха красовалась толстая марлевая нашлепка. Левая рука до самого запястья была украшена плотным белым бинтом. На правой, напротив, на пальцах и тыльной стороне ладони красовались веселенькие детские пластыри. В основном по теме американского масскульта: я углядела зеленые с котом Гарфилдом, фиолетовые с Бэтменом и что-то еще по теме кислотно-розовых мультяшных пони.

И вот эта же разрисованная пестрыми пластырями рука хлопнула на лакированную столешницу свежий выпуск «Вестей Тарасова».

На первой странице красовалось едва не на пол-листа: «Дерзкое ограбление банка».

Что?

Глава 4

– Евгения, здравствуйте, – сердечно поздоровался Варданян, – прекрасно выглядите, очень рад, что вы смогли уделить…

– Оставьте, прошу вас, – попросила я, настороженная его внешним видом. – У меня не много времени. Так что давайте сразу к делу.

Вблизи я разглядела уже не только марлевое украшение на носу, но и мелкие царапины на щеках, и бледно-фиолетовый синяк под правым глазом. По своему опыту мордобития я могла предположить, что Арцаха неслабо приложили лицом о стену. А поврежденные руки намекали на рукопашную.

– К делу так к делу. – Он гнусаво (это придавало ему, воспитанному человеку, нечто уголовное) хмыкнул, пододвигая мне распахнутую папку меню. – Что вы хотели бы выпить?

Еще одна чашка кофе представлялась нелишней; мы оба сделали заказ, и через пять минут официантка, настороженно косясь на Арцаха, принесла поднос. Кофейник, сливочник, две чашки, какие-то несерьезные зерновые крекеры в пиалушке. Арцах потратил еще две минуты на любезности («Сахар? Нет? Вам со сливками или без?») и еще с минуту осторожно смаковал напиток. Я приметила, что через нос он старался не дышать и брал чашку только одной рукой – в пластырях, той, что пострадала меньше.

Все время, пока длились эти кофейные церемонии, я не обращала внимания на газету. А вот Варданян то и дело возвращался к ней взглядом.

– Что с вами произошло? – поинтересовалась я. – Выглядите вы откровенно… не очень.

– Я стал свидетелем ограбления банка, – буднично-невозмутимо отозвался Арцах. – Вчера вечером. Собственно, поэтому я вам и позвонил.

– Не вполне понимаю. – Я откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди.

– Хотел предложить вам совместное расследование.

Ого. Второй раз за неделю мне предлагают детективную работу. Звезды сошлись, что ли? Или вселенная намекает, что пора сменить профессию?

– Ну, только для этого вам не обязательно было вытаскивать меня в кофейню, хватило бы звонка. Вы же знаете, моя деятельность – частная; считайте, фриланс. И, к сожалению, двух дел одновременно не допускает.

– Если я опоздал, настаивать не буду. – Арцах тут же вскинул руки ладонями в мою сторону. – Но мнение ваше хотел бы услышать. Поэтому очень прошу: ознакомьтесь.

С чашкой он аккуратничал, а вот жестикулировал по-прежнему энергично, в обычной своей манере, хоть и морщился от боли при всяком движении.

Смотреть на это было некомфортно. Я, если травму получаю, предпочитаю поберечься, а не держать лицо. Но у мужчин бывает все иначе. Старое доброе «терпи, ты же мужик».

Н-да.

– У вас вывих или ушиб? – строго уточнила я, кивая на забинтованную левую.

– Слабый ушиб.

– Тогда не трясите лишний раз конечностью, она от этого быстрее не пройдет, – проворчала я и уткнулась в газету.

Новость настораживала.

Несмотря на крупный заголовок и красочные фотографии (в основном демонстрировалось место уже свершившегося преступления), сама статья сообщала немного. По улице имени Советских Партизан, дом восемь, на углу с проспектом Януша Корчака, дом десять, в отделении банка «Областной» под конец рабочего дня, около шести вечера…

Сухие факты, довольно предсказуемые: трое неизвестных в толстых стеганых куртках (это в мае-то!) и шапках-балаклавах ворвались, ага, заставили менеджера открыть хранилище… будний день, добычи почти не было, так, понятно… по свидетельствам очевидцев, говорили очень мало, отрывисто. Недовольные плохим наваром, потрясли тех бедолаг-посетителей, которых угораздило в этот славный весенний вечер… телефоны не взяли… так, это уже лирика, неинтересно… все ограбление не заняло и пятнадцати минут, так… полиция завела дело и опросила свидетелей. Имена свидетелей изменены в целях сохранения конфиденциальности и так далее.

Я глянула на подпись внизу статьи, уже догадавшись, что автор не Арцах. У того статья вышла бы поживописнее, с несоответствующими событию оживленными интонациями и смачными словами типа «негодяи», «кульминация», с описаниями эмоционального состояния пострадавших и морального облика грабителей. Что-то в стиле приключенческого романа.

Тут же словно выжимка из полицейского протокола.

Варданян, едва я подняла взгляд, открыл рот что-то сказать, но я опередила, сочувственно кивнув на его руки:

– О рукоприкладстве в статье ни слова. Как это вас угораздило?

– Я зашел вместе со своей бабушкой. Мы были последними в очереди, и едва я понял, что грядет инцидент – рванул к двери и вытолкнул ее наружу. Гаруник, то есть, а не дверь, – счел он нужным пояснить.

– Я надеюсь, они обе не пострадали?

– Гаруник ходит на айкидо. Она умеет правильно падать. – Арцах блеснул зубами, улыбнувшись шире обычного: показал, что оценил мой юмор. – А меня, увы, быстро вернули на место. Мне кажется, они нервничали.

– Грабители?

– Да. Были очень дергаными, сильно торопились, толкали посетителей, хотя никто даже и не пытался сопротивляться.

– Вы рассказали об этом в полиции?

– Конечно! Полночи у них провел вместе с остальными свидетелями. – Варданян покачал головой не то иронически, не то неодобрительно. И, кивком показав на кофейник и получив отказ, долил себе в чашку остатки кофе.

– Тут ведь как еще – проспект Корчака «детский», знаете? Детский, в смысле – там две начальные школы расположены, три детских сада, педагогическое отделение Тарасовского университета… и тут такое! Вооруженное ограбление! Я слышал, сады уже сегодня закрылись минимум на месяц.

Я смерила его взглядом.

– Да, происшествие не рядовое. Только, Арцах Суренович, в толк не возьму – мне-то вы зачем рассказываете? Если вы собирались расследовать, так бога ради, если вы в него верите. И я от души сочувствую вашей бедной физиономии. Но сама история довольно-таки… банальная.

– Тогда считайте, буду вам должен за сеанс психотерапии, – не моргнув глазом, отозвался Арцах, – я понимаю, у вас, поди, и не такое в жизни случалось. Знаете, что мне покоя не дает? Думаю и думаю и вот не знаю – прав или нет.

– И что вам не дает покоя? – Я покосилась на циферблат часов.

Еще вполне успеваю сегодня на разведку в центральный Дом культуры.

– Мне кажется, я уже видел этих грабителей. Без масок. – Арцах выдержал театральную паузу и серьезно посмотрел на меня. – И вы тоже видели. Там же, где и я.

– Только не говорите, что один из них был Джеймс Бонд на танке. – Несмотря на мгновенную догадку, я сочла нужным шуткануть с нарочно серьезной миной.

Внезапную и невоздержанную реакцию Варданяна-младшего я сочла отходняком от стресса. Когда человек после экстремальной ситуации начинает хохотать даже над самой детской или вульгарной шуткой – это нормально.

Но настолько громкого ржача я от него не ожидала. Арцаха трясло со смеху минуты две (я успела заподозрить, что у него запоздалая истерика); после чего, отхохотавшись, он смущенно прикрыл нос и потянулся за салфеткой.

Сперва я подумала, что у него пошел носом кофе, но это оказалась кровь. Официантка – она же бариста – поглядывала на Варданяна уже с явной опаской. Я перехватила ее взгляд, показала соединенные кружком большой и указательный пальцы правой руки. Мол, все о’кей, все в порядке. Мужик не псих, и я за ним присматриваю.

Удачно совпало, что других посетителей до сих пор не появилось.

– Обожаю, Евгения, ваше чувство юмора, – признался он, когда привел нос в порядок. – Я думаю, не ошибусь, если предположу, что вы уже догадались.

Мальчишка, как есть мальчишка, подумала я. Из хорошей семьи, но несчастный: внимания недополучено очень много. Хорошо хоть, если за оценки хвалили. Так и подмывало назвать его молодцом, купить мороженое и сказать, что завтра в школу может не идти. Или спросить, как отреагировали его родители.

Это увидел бы всякий, у кого есть глаза: все его словесные краски, финты, фокусы – да, привлечь внимание, получить отклик. И – нет, не ради постели. Ради самого внимания.

– Скажите первым. Может, я не угадала. – Я пожала плечами и закинула в рот сразу с пяток крохотных крекеров.

– Циркачи. Которых мы с вами смотреть ходили, – веско, очень тихо произнес он, оглянувшись и нагнувшись к самому столу. – Не все. Не вся труппа. Их и правда было трое. И, мне кажется, они не просто так выбрали место преступления. Рядом учебные, дошкольные учреждения. Даже полиция сто раз подумает, прежде чем стрельбу устраивать.

– Теперь дайте угадаю. – Я тоже нагнулась к столу, поддерживая заговорщицкий тон беседы. – Один грабитель здоровый и крупный, один высокий и худой. А третий худой и невысокий, непонятно кто, то ли девушка, то ли па-рень.

Пятьдесят на пятьдесят, что я ошибалась. Встреча с той цирковой троицей в баре «Готика» была случайной, как и связь подслушанного разговора и намерений рыжего гимнаста.

Но дальнейшие события, вплоть до этой встречи, больше походили не на совпадение, а на попадание в неподходящее место в неподходящий час. На секунду (такое ощущение у меня бывает, но крайне редко, в кино это называется «четвертая стена»), – так вот, на секунду мне показалось, будто и я, и Арцах сейчас находимся в каком-то второсортном детективном романе. Автор которого определенно грешил любовью к подтасовкам сюжета.

Так что сейчас я ткнула наугад.

Арцах с откровенно обалдевшим лицом откинулся на спинку своего стула. Неуклюже, с размаху – аж скрипнула спинка. Некоторое время разглядывал меня, недоверчиво и опасливо.

– Что?

– Так, успокойте меня и скажите, что я не под гипнозом или что вы не умеете читать мысли, – наконец произнес он и, забывшись, забинтованной рукой почесал нос. И снова, досадливо поморщившись, схватился за салфетку.

– Вы шутите? – В свою очередь вскинулась я.

– Я – нет. И очень надеюсь, что вы не шутите. – Арцах взял было чашку и тут же отставил. Он оглянулся на баристу; похоже, хотел заказать еще кофе. Но вместо этого взял крекер. Есть не стал, лишь мусолил в пальцах, роняя крошки на блюдце.

Я, напротив, заела услышанное еще шестью крекерами. Интересные разворачивались дела…

– Я бы поставил на то, что третий был женщиной. Походка скорее женская.

– Думаете, все-таки – циркачи? – Я врубила критическое мышление.

– Очень скоординированные движения, – рассудил Варданян. – Такая пластика, за нее взгляд цепляется. Запоминается. Видно, что люди не просто в хорошей форме, а крепко тренированные.

– Я тоже тренированный человек.

– Ну, – уперся Арцах, – натренированность разная бывает. Моя бабушка поняла что к чему, очень быстро вызвала полицию. И когда вдали раздался вой сирен…

«Так, пошли живописания, пошли, родимые».

– …так вот, когда он раздался, самый крупный – он же и командовал, кстати – головой вперед выбросился в окно. А здание старое, от окна первого этажа полтора метра до асфальта.

– Я бы все-таки поспорила. Натренированность, как вы сказали, бывает разная.

По взгляду Арцаха показалось, что он сейчас продолжит спор. Но он удивил:

– А вы так смогли бы? Вперед головой, в окно? Вслепую?

– Это вряд ли. Я предпочитаю знать, куда падать. – Я помолчала, прикидывая. – Полиция ведь их не поймала?

– Очень быстро скрылись.

– Значит, у них был четвертый, на руле. Водитель. – Я постучала пальцем по сложенной газете. – Готовый вдарить по газам, когда запахнет жареным. Если вы решили взяться за это… что ж, желаю удачи.

«Как по мне, Жень, – дохляцкое дело. Но если раскроешь – с меня бутылка», – прогнусавил у меня в голове бесшабашный осколкинский говорок.

– Ладно, раздергал я вас и сам раздергался, – извиняющимся тоном подытожил Варданян. – Может, и не они.

Я уже была готова перевести тему на свою просьбу, но припомнила кое-что.

– Арцах, а вы их речь слышали? Как они между собой переговаривались?

Того же рыжего гимнаста Михаила до сих пор я вычисляла именно по корявой, «обрубленной» речи. Не то чтобы редкость, но это отмечали все, кто его слышал.

– Двое худых молчали. Говорил в основном крупный. Командовал он как-то отрывисто, коротко. Не сказал бы, что слышал акцент или что-то вроде этого. – Арцах грустно хмыкнул. – Хорошо помню, как он обозвал меня, простите за выражение…

– Если вам неприятно, можете не говорить, – торопливо заверила я.

Пребывание в заложниках, даже кратковременное, людей нередко травмирует. Сидеть и вынужденно покорно ждать, пока тебя освободят, не имея возможности повлиять на ситуацию, – это кошмар. По моим наблюдениям, такое одинаково сильно могло подорвать психику как мягких, уступчивых людей, так и уверенных, привыкших контролировать всё и вся. С определенной долей цинизма рискну предположить, что на мужчин ситуация покорного ожидания воздействует даже сильнее. Да, угадали. Стереотипы поведения: мужчина же всегда должен мочь что-то сделать, разрешить ситуацию, воспротивиться! Дело ведь в беспомощности, а мужчинам обычно невыносима даже мысль о ней. А если в наличии у противника – превосходящие силы? То-то же… У тех же японских офицеров в старину считалось позором пребывание в плену. Оттого японские заложники предпочитали пленению самоубийство.

Ну, у нас тут, к счастью, не стародавняя Япония; и Арцах сидит передо мной живой-здоровый.

– …что вы, «сраный хач» – это еще не самое ужасное, что я слыхивал в свой адрес, – обыденно произнес он. – Если еще б мою физиономию стенкой не пошкурили, был благодарен не знаю как.

Пауза. Затем он покачал головой:

– Нет, про речь ничего такого не припоминаю. Жаль.

– Хотите, реально попробую гипнозом воспоминания вытащить?

Я предлагала совершенно искренне. В нашем прошлом деле до гипноза не доходило; но Арцах был из тех журналистов-энтузиастов, которые для добычи информации порой применяют весьма нестандартные методы. К примеру, одного пенсионера, важного свидетеля, он чем подкупил? Собственноручно отдраил его квартиру до блеска, починил ему машину и – решающий фактор! – подарил кота. Здоровенного бело-рыжего горластого годовалого котьего сына с улицы, с которым важный свидетель отлично поладил – и рассказал Варданяну все, что знал.

А сейчас я не успела даже доозвучить свой вопрос, как Варданян моментально подобрался, сел прямо и встревоженно зыркнул на меня.

Я подняла руки ладонями вперед, подобно ему в начале нашей встречи.

– Вопрос снят.

– Сделайте одолжение, Евгения, – колко отозвался он.

Повисло неловкое молчание. Я глянула на часы и, уводя разговор от неприятного, удивленно заметила:

– Странно, однако, что никого до сих пор нет. Заведение вполне доступное, да и час не ранний уже.

– Ничего странного. Я попросил бабушку зарезервировать помещение, чтобы никто не помешал. Не пригрел уши, как говорится. А бариста «своя».

Я не нашлась что ответить. Будничные интонации Арцаха сбивали с толку.

Я уже и считать перестала, сколько раз мне доводилось общаться с детьми или младшими родственниками «хозяев жизни». Теми, кто рос, наблюдая становление и расцвет зачастую криминальной карьеры близких. Причем наблюдал изнутри, считая обыденными такие вещи и явления, которые другие дети видели разве что в соответствующих фильмах. И то лишь когда подрастут и возраст с заявленным рейтингом совпадет.

И всегда я отмечала эти скучающие интонации, вот это самое «а-что-здесь-такого» выражение лица. У пробившихся наверх привыкших к роскоши взрослых именно такого не бывает. Нужно, чтобы человек с детства пребывал в подобной среде; и вот тогда – да, этот тон. Ненаигранный, безо всякого стремления произвести впечатление. Искреннее непонимание чужого удивления.

Я, к примеру, в свое время не понимала, чего одноклассники завидуют и восхищаются моими поездками с отцом: на крутых военных тачках, зачастую с вышколенным водителем (хотя мне больше нравилось, когда за руль садился отец).

– О, – наконец уважительно протянула я. – Это очень удобно. Передавайте Гаруник Арамовне мои благодарность и пожелание благополучия.

Похоже, за кофе платить не придется в любом случае.

– Непременно передам, – отозвался Варданян. – Ладно, я вас совсем заболтал, извините. Вы же тоже хотели что-то рассказать? Или?…

– Да, пустяковая просьба. У вас есть пропуск в Журнальную библиотеку?

– А, библиотека периодических изданий, – кивнул он. – Есть, конечно.

– Мне нужно просмотреть «Вести Тарасова».

– Год, месяц? – Арцах с журналистской профессиональной резвостью извлек из кармана блокнот. На весу держать не стал, пристроив на столе, и приготовился записывать. Пытливо глянул на меня, зачастил:

– Событие, может быть?

– Девяностый год.

– Век двадцатый или девятнадцатый?

– Тысяча девятьсот девяностый. Июль, август и, пожалуй, сентябрь тоже.

– Газета выходит раз в неделю. Это у нас двенадцать выпусков… если вы назовете событие, может, я мог бы сориентироваться поточнее и побыстрее найти?

Этот вопрос был серьезнее, чем сперва казался. Глядя на измордованного Арцаха, я сомневалась, что хочу втягивать его в это. Даже на правах этакого Ватсона из справочной.

Он, конечно, и сам умеет находить себе приключения на (между нами, девочками, очень недурную) задницу. Но пусть в этот раз будет без добавки с моей стороны.

– Разброс по времени лучше пошире. Вдруг найду что-то полезное пораньше или попозже.

– Раньше или позже чего? – машинально, по рабочей привычке продолжал уточнять он.

Чувствовался бывалый задаватель вопросов. Наверное, вот так ему многие и пробалтываются при его манере спрашивать.

– Раньше или позже того, что мне нужно, Арцах Суренович, – подмигнула я, когда он поднял голову от блокнота. – Если возможно добыть временный пропуск для меня, буду вам вдвойне благодарна. С меня ответная услуга.

Мне показалось или он слегка покраснел?

– Кое-что вы, пожалуй, можете сделать, – согласился он, пряча блокнот.

Только в этот момент я вспомнила, что собиралась прикинуть – как бы еще с ним поговорить на тему наших… пока что назовем их «отношения», за неимением лучшего термина.

Варданян опять удивил:

– Можете меня научить чему-нибудь этакому из вашего, Евгения, арсенала? Телохранительские какие-нибудь штучки, приемы секретные? Не полный курс, конечно, но…

Он поводил руками в воздухе, будто одновременно искал нужные слова и лишний раз демонстрировал поврежденные руки.

– Полезное что-нибудь.

– Я хороший телохранитель, Арцах. Но это не значит, что я хороший тренер. Если хотите, чуть позже подкину вам пару контактов, хорошие инструкторы в Тарасове есть.

– Хотя бы так, – внезапно мрачно кивнул он.

Так, кажется, до меня дошло.

– Что, Арцах, думаете, были бы спецназовцем, уложили бы вчера на месте всех троих? С ноги в нокаут?

– Ну уж как-нибудь… – он примолк, выглядя сейчас беззащитным и беспомощным, – …притормозил бы.

– Вы не в такой уж плохой форме для своего возраста, – утешила я. – Даже в очень хорошей. Реакция приличная, и бегаете быстрее меня. А думать, почему вы не сделали больше того, что уже сделали…

– Я, в общем-то, больше ничего и не успел бы. Наверное.

– Передо мной можете не оправдываться. – Я помялась, но все-таки сделала, как сочла нужным: аккуратно накрыла его руку – ту, обпластыренную – и чуть сжала. – Серьезно, не парьтесь. Кто-то еще пострадал? Физически, я имею в виду?

– Нет. – Он ухмыльнулся, но тоже как-то невесело. – Один я такой идиот.

– Вот и не парьтесь. У вас, по крайней мере, хватило пороху выкинуть в дверь престарелую женщину в момент опасности.

– Поверьте, горжусь этим невероятно. – Он почти не отреагировал на мое прикосновение; только дотронулся забинтованной рукой до моей ладони – мол, руку можно убрать. И осторожно вытянул свою из-под моей.

Мила, с ее по-своему неформальным преподавательским лексиконом, таких людей называла поджатыми. Поясню: примерно то же, что помесь недотроги и пришибленного.

– Что-нибудь еще нужно разузнать? – вновь по-деловому спросил Арцах и первый раз за всю нашу встречу посмотрел на часы.

– Нет, только то, что я обозначила. Контакты тренера с меня, я помню.

Я уже поднялась и забрала кардиган и сумочку. Арцах вопреки воспитанию не поднялся тотчас же вслед за мной.

– Выздоравливайте, – окликнула я его напоследок.

Он только молча поднял забинтованную руку, прощаясь.

Может быть, все дело было в моей способности более-менее трезво оценивать собственные силы; а может, у Арцаха были проблемы с самооценкой. Но терзаться по поводу ограниченности собственных сил и не такой уж большой способности повлиять на события… не. Подобным я себе давно уже мозги не долблю. Просто делаю что могу и знаю, что могу делать то, что делаю. Четко понимая, что я не всесильна.

…теперь, пожалуй, можно и по культурке справиться.

Я посмотрела выданный Милой листок с адресом («Гугл»? Какой «Гугл», зачем? У меня есть Людмила Сергеевна Охотникова!). Так, согласно маршруту, сейчас нужно будет разворачиваться, потом до конца улицы…

Крутя баранку, я одновременно не могла не прикидывать дальнейший план действий. Фотографий Руслана Осиповича или афиш с его гастролей у меня не было – мой заказчик и сам ими не располагал. Так что мне не зря требовался такой широкий охват архивной прессы. Бывает, события отгремят, а в последующих выпусках кто-то да припомнит прошлое; например, если детали новые появятся.

Мне нужны были афиши, фотографии, а еще – фотографии и фотороботы того бандита, о котором упоминал Шура. Упоминал, а сам ни фоток не приложил, ни тех же фотороботов… как он вообще работал?

Может, сам Кочанов никаким боком и не причастен к тогдашним ограблениям в Тарасове. Но причастна женщина, с которой – он сам подтвердил и желал найти ее! – у него была связь. Внешнее сходство и общий для двух историй человек – тут поневоле захочешь проверить. Хранение добычи – это не на один вечер дело, и человек должен быть реально надежным.

А эти, другие женщины? А история с ребенком?

Черт, похоже, я не очень-то доверяю Руслану Осиповичу…

Это объективный факт? Да.

Это препятствие для работы?

Нет.

Я притормозила неподалеку от Дома культуры. Опять – что ты сделаешь с этой теснотой старых районов! – пришлось повозиться с парковкой. Вдобавок, когда я аккуратно заворачивала в один из переулков, наперерез мне на самокате вылетела на дорогу какая-то девушка; в первый миг она показалась мне смутно знакомой. Я моментально притормозила, чуть не боднув руль и приложившись грудью; она же знай себе усвистывала в сторону… ого, да ей туда же, куда и мне!

Она еще не скрылась в высоком двустворчатом дверном проеме, когда я припарковалась. Я проводила взглядом ее прямую, как палка, спину.

А в-вы что пьете?

Ритк, шо ты тама застряла?

Да, девица знакомая. В одностороннем порядке. Будем надеяться, меня она не запомнила.

А если верить подозрениям Арцаха, то вчера вечером у этой огнестойкой барышни был весьма-а-а активный отдых.

Я, в отличие от скоростной Ритки, нарочно неспешно прошлась от машины и до пункта назначения. Обещанный хмурым небом дождь все никак не начинался, в воздухе была разлита духота.

Надеюсь, у Милы сейчас нет проблем с давлением от этой духоты.

У меня была еще одна причина не торопиться: тетя утром позвонила в центральный ДК и через пару минут жизнерадостного телефонного щебета сообщила, что Валерия Рудольфовна сможет меня принять сегодня. Через полчаса – для основательной беседы. Либо в течение дня – но если мой вопрос не займет у нее более пятнадцати минут.

Да, похоже, дама и впрямь занятая даже в свои годы.

Вчерашний форс-мажор «неунывающего армянина» заметно пододвинул мой график. Ничего, для начала хватит и пятнадцати минут. Тем более что по моей просьбе тему встречи Мила обозначать не стала, чтобы госпожа Коневец не успела продумать линию обороны и что-то умолчать. Застигнутые врасплох люди чаще выдают полезную информацию.

– …д-д-да я вам говорю, номер! Я хочу предложить н-н-номер для вашей к-культурной программы! – Файерщица Ритка застряла у стойки ресепшн.

– Вам назначено? – скучающим тоном советского бюрократа интересовался в ответ парень лет двадцати.

– Н-нет, – раздраженно ответила Рита.

– Оставьте заявку, мы вам позвоним.

– К-когда?

– Когда вашу заявку рассмотрят. – Заученное движение: достал бланк, дешевую шариковую ручку и пододвинул это добро ей.

Та, нетерпеливо переминавшаяся с ноги на ногу весь разговор, задела ногой стоявший рядом самокат. Хорошая акустика старого здания превратила стук упавшего транспортного средства в оглушительный грохот.

Я подскочила к стойке и подняла самокат, приветливо улыбаясь одновременно и парню за стойкой, и циркачке. Самокат оказался совсем простой, без наворотов; и, что называется, в мясо использованный.

– М-мы тут только на три недели, п-п-потом дальше поедем. Мне нужно знать – к-ко…

Парень за стойкой (бейдж: «Артем, младший администратор») имел либо слоновий запас спокойствия, либо дефицит нервозности. Он пододвинул бланк и ручку еще ближе и равнодушно повторил:

– Оставьте заявку.

– Ваш самокат, – окликнула я Риту, все еще улыбаясь.

Та обернулась, пару секунд недоуменно, неузнавающе вглядываясь в мое лицо. Потом буркнула:

– Сп-пасибочки.

И прислонила самокат понадежнее.

Не узнала. Что ж, тем лучше.

Когда она отвлеклась, я занялась младшим администратором:

– Артем, здравствуйте. Помогите пожалуйста, будьте любезны. Сегодня я звонила Валерии Рудольфовне, она обещала выделить минуточек пятнадцать, если в течение дня обращусь.

Квелый парень слегка оживился.

– Фамилия?

– Охотникова, – с еще более обаятельной улыбкой прочирикала я.

– Подождите, я узнаю…

«Узнаю» располагалось за дверью позади ресепшен. Телефонный аппарат и на стойке был, но при нас администратор предпочел не выяснять. Всю ту минуту, что он отсутствовал, циркачка Ритка изучала бланк для заявки, хмурясь и беззвучно шевеля губами.

Моя же мысль в эту минуту неслась стремительнее табуна диких коней.

Ограбление. На гастролях. В обоих случаях это могут быть циркачи (да, я не исключала вероятности того, что бывший акробат-наездник-и-просто-красавец Кочанов был тем самым бандитом; имени которого Шурка – балда, ох и балда! – мне не сказал).

Довольно удобно: в Тарасове ограбления банков изредка, но случаются. На приезжих могут подумать не сразу. А уедут – с глаз долой, из сердца вон – про них и вспомнить-то не сразу могут. Циркачи – те же люди шоу-бизнеса, а при ограблениях чаще в первую очередь перепроверяют криминальные слои населения.

Опять же – нет, слишком удобная, слишком складная версия, но все-таки…

Визит рыжего гимнаста к – пока предположительно! – бывшему члену банды грабителей.

Накануне ограбления.

Да, был, был при Шурке этот спектакль одного пенсионера. Но Михаил мог и потом зайти. Потолковать без свидетелей. Если там, в пансионе, и правда с персоналом проблемы – кто бы гимнасту помешал. А коли уж Дмитрий в курсе спектакля Кочанова, то Руслан Осипович мог и попросить допустить посетителя после. Поговорить по-нормальному.

Вкратце весь этот вихрь мыслей сводился к двум словам.

Двойная игра.

Если Руслан Осипович мог прикидываться немощным, он мог прикинуться и безобидным пенсионером.

Я не знала, насколько подробно он осведомлен обо мне. Если только со слов Шурика, то это еще некритично. Да даже если бы Кочанов нашел кого-то из моих бывших клиентов, это и то погоды не сделало бы.

Потому что я тоже умею притворяться безобидной кисой.

Пусть Кочанов думает, что я выполняю грязную работу его руками. А я проведу свое расследование. Что-то мне подсказывает, что дело тут не только и не столько в письме и в обретении ребенка.

– …что? – Я как бы растерянно похлопала глазами.

– Вас готовы принять, – все так же монотонно сообщил младший администратор Артем. – Бабуш… Валерия Рудольфовна вас ожидает.

Кивок на монументальную лестницу в конце холла, слева от стойки:

– Наверх, на второй этаж, и до конца коридора.

И, без паузы, Рите:

– Вы заполнили заявку?

Я быстро поднялась по лестнице в указанном направлении. Здание Дома культуры, снаружи обшарпанно-грустное, стыдливо просящее о ремонте, внутри выглядело вполне прилично. Дверь кабинета номер одиннадцать и вовсе всем своим видом сообщала о благополучии владелицы кабинета. Одна металлическая табличка с именем чего стоила.

– Валерия Рудольфовна? – Я похвалила себя за уместно скромный внешний вид. Врубаем образ деликатной отличницы.

– Здравствуйте, Евгения.

Женщина, поднявшаяся ко мне из-за стола, была очень маленького роста – хорошо, если полтора метра на каблуках наберется. Маленький рост она искупала высокой и пышной прической и дородным телом. А пуще всего – исходящей от нее аурой властности и непререкаемого авторитета. Эта женщина умела заставить считаться с собой. Если флегматичный парнишка внизу ее внук, то готова спорить: он такой исключительно в целях самосохранения. Рядом с этой особой более оживленный человек не выдержит. Только пофигист.

Конкретика, напомнила я себе. Явки-пароли-адреса-фотографии.

– Людмила Сергеевна просила вас принять. Увы, четверть часа – все, что могу уделить. – Красноречивый кивок на объемистые папки с документами. – Увы и ах, покой нам только снится.

– Конечно-конечно. Много времени у вас не отниму. – Я стеснительно оглянулась на кресло перед столом администратора, явно для особо важных посетителей. Так, чтобы это было замечено хозяйкой кабинета.

Она заметила и снисходительно указала на него:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Так, направление взято верно. Дама знает вкус власти и любит, чтобы ее авторитет признавали.

– Мила очень уважительно о вас отзывалась. Совсем недавно вспоминала о своем преподавании и о том, как водила учеников в ваш Дом культуры. В их районе своего не было. В ваш добирались на троллейбусе…

Валерия Рудольфовна слушала меня с благосклонной, почти родственной улыбкой.

– Но, – тут я сожалеюще вздохнула, – Мила рассказывала, что довольно долго у вас такого слаженного порядка не было. С середины восьмидесятых и до конца девяносто восьмого, что ли, года…

Широкая благосклонная улыбка моментально сузилась; на лице Коневец мелькнуло отчетливое желание выставить меня как можно быстрее. Она выразительно покосилась на стоящий тут же телефон. Наконец, подбирая слова, осведомилась:

– А вам, Евгения, это зачем?

– Очень интересуюсь историей Тарасова! – страстно выпалила я, найдя вдохновение в недавнем разговоре с Осколкиным. – Людмила живет здесь всю жизнь, а я – меньше половины своей. Чем дольше живу, тем больше мне здесь нравится. Бывает, сожалею, что я не местная от и до. И, чтобы почувствовать себя здесь полноценно своей, слушаю рассказы Милы. Как бы включаю себя в ее воспоминания. А ее воспоминания включают в себя ваш центральный тарасовский Дом культуры. Я так ассимилируюсь.

Лоб Валерии Рудольфовны разгладился.

– А местных-то жителей с каждым годом все меньше. – Я гнала дальше по рельсам, ударяясь уже в глуповатую сентиментальность. – Даже среди тетушкиных знакомых. И я цепляюсь за каждую возможность узнать что-то новое!

Уф.

Как там говорил рассказчик в «Бойцовском клубе»?

«Выражаю благодарность Киноакадемии».

Давай рассказывай… Я же вижу, как тебе нравится, когда тебе в рот смотрят, слова твои на лету ловят! В советское время быть на такой должности в Доме культуры – эх! Ведь наверняка же нравилось чувствовать себя важной особой. А когда Дорошевич заняла это место, тебе это ох как не понравилось.

– В общем-то, вы правы. С восемьдесят девятого было уже совсем не то. Перестройка набирала обороты, многие хорошие вещи уходили в прошлое. Да и на моей должности был тогда совсем другой человек. – Коневец поджала губы. – Разумеется, это не могло не сказаться на работе всего Дома. Это же как единый организм, должно быть в порядке все!

– При вас-то, уж наверное, все так и было, – с ярой искренностью во всем лице подпела я. – Как и сейчас.

Подпевка сработала: Валерия Рудольфовна с ностальгическим вздохом откинулась на спинку внушительного кресла. Из-за этой высокой спинки казалось, что кресло великовато для госпожи администратора. И в то же время она выглядела в нем удивительно уместно.

Сиживала ли в этом кресле Дорошевич?

– И не говорите! А тогда администратором была…

Я подорвалась с кресла и подлетела к двери прежде, чем сообразила: что, собственно, делаю. Бывают у меня моменты, когда надо целиком довериться инстинктам и, не раздумывая, сделать так, как они велят.

На сей раз инстинкты велели посмотреть, кто притаился за дверью, вознамерившись подслушать чужую беседу.

Рита-Ритуля, пламенеющая цирковая Маргарита, упала на недешевый с виду ковер, едва успев выставить вперед руки и колени. В правой руке она сжимала тот самый злосчастный бланк заявки. И самокат с собой прихватила: стоял, прислоненный к стене в коридоре, близ кабинета.

– Вы что-то хотели? – Валерия Рудольфовна моментально взяла начальственный тон, будто и не было моего внезапного марш-броска от кресла до двери.

– Вы начальст-тво? Ну, г-главная здесь? – Она поднялась, деловито отряхиваясь и расправляя в мясо смятый бланк. – Я т-тут…

– Девушка, приемные часы с девяти до двенадцати сорока пяти. Завтра!

– Д-да я только…

– Завтра! – непреклонно отрезала Коневец.

Вот теперь Рита замялась. Глянула на меня – будто только увидела.

– А-а вот же человек…

– Девушка, у нас сейчас решение внеплановых вопросов. И в любом случае часы посещения на сегодня уже окончены.

Последнее было сказано – отчеканено! – таким непререкаемо командным тоном, что проняло даже меня. Да, Валерия Рудольфовна, этот пожилой цельнометаллический колобок, была не из тех, кто доверчиво усаживается сдобной филейной частью лисе на зубы.

Похоже, меня сюда пропустили только благодаря рекомендации Милы.

И я не собиралась дать ей пропасть.

– Валерия Рудольфовна, все в порядке? – Флегматик Артем на удивление шустро добрался до места происшествия и вид имел уже далеко не флегматичный. – Я… я пытался сказать…

– Тьфу, епрст, бю-бю-бюрократы долбаные! – Рита от злости заикалась сильнее обычного, что меня не удивило. Похоже, она всегда злилась, когда сталкивалась с препятствиями. – Ну, нахрен.

Она развернулась, демонстративно пихнула мускулистым плечом младшего администратора (довольно хлипкого с виду, кстати говоря) и была такова. Мне из кабинета было видно, как она, грохнув колесами о пол, поставила самокат и прямо на нем и рванула по коридору.

– Тема, проследи, пожалуйста… – Коневец, оборвав фразу, махнула рукой, Артем удалился. Она же взглянула на часы и вздохнула.

– Увы и ах, времени почти не осталось. Может быть, в другой раз?

– Валерия Рудольфовна, я знаю, что в девяностом году у Дома культуры были серьезные проблемы, – я вырубила сентиментальную девчушку и рванула в бой, – были даже статьи в газетах. И все это – из-за тогдашнего администратора.

Валерия Рудольфовна так переменилась в лице, что я напряглась. Так, не стало бы ей плохо…

– Я… – начала было она.

– И я знаю, что вы пытались сделать все возможное, чтобы репутация Дома культуры не пострадала. Чтобы все оставалось, как прежде, в старые добрые советские времена.

Я вновь метила наугад, опираясь на прочитанный психотип. Такие люди, как Коневец, обычно трясутся над собственными авторитетом и репутацией. И с подозрением реагируют на любые сомнения в своей чистоплотности или благопристойности того места, за которое отвечают.

– Да, да! – закивала Валерия Рудольфовна. – Возмутительно! И эти статьи в газете! Но я… я всегда старалась…

Так, попадание верное: у таких властных авторитетных людей часто бывает потребность в белизне портрета. Трясутся над репутацией, тщательно укрывая не только свои грешки, но и художества коллег: вдруг те повредят и их моральному облику!

– Я знаю, Валерия Рудольфовна. – Я смягчила тон, продолжила более доверительно. – Я здесь, чтобы разобраться. Выяснить до конца и снять тень, до сих пор нависающую над вашим Домом культуры. Вы можете мне доверять. Мила кого попало к вам не прислала бы.

Я не ошиблась: Валерия Рудольфовна искренне считала центральный ДК своим хозяйством, своей территорией. Оттого, быть может, и тянула с уходом на пенсию, не желая выпускать из рук бразды правления.

– Что вам нужно? – спросила она, машинально извлекая из сумки бутылку воды и прикладываясь к ней. После нескольких глотков перевела дух и спросила спокойнее: – Чем я могу вам помочь?

– Мне нужна информация про фигурантку скандала девяностого года, – медленно и внятно произнесла я. – Про Елену Марковну Дорошевич.

Раздался громкий треск – будто кто-то с размаху рухнул в кусты.

Коневец вздрогнула и растерянно оглянулась на окно. Я в секунду переместилась к нему и распахнула его.

Да, под окнами кабинета росли кусты – пышные, упругие кусты сирени и акации. Сейчас они были безжалостно смяты и обтрепаны там, куда приземлилась все та же Ритка.

Вторая попытка подслушивания провалилась без моего участия, посредством одной лишь силы гравитации.

Сама циркачка, на удивление, бодро улепетывала в ближайший переулок, сопровождаемая одобрительными воплями случившейся неподалеку школоты. Подростки все как один вскинули руки с телефонами.

До меня доносилось:

– Видал?! На стенку залезла!

– Ну дык, деревьев-то нет! А она по стенке! Как Чел-Паук!

– Прям до окна на третьем этаже, ну?!

– Ага! Хренасе! Ну ты заснял?

– А то ж!

Надо будет заглянуть вечером в «Ютуб», полюбопытствовать. По тарасовским меркам событие нестандартное.

Очень похоже на то, что заявка на выступление в Доме культуры была лишь прикрытием. И что Маргариту по неизвестной мне причине тоже интересовала Елена Марковна. Иначе она не предприняла бы вторую – такую рискованную! – попытку.

Я закрыла окно и с умиротворяющей улыбкой вернулась к Валерии Рудольфовне.

– Что там такое? – совсем не властно и не командно, тихим голосом осведомилась она.

– Ничего особенного. Школьники курили в кустах, потом их кто-то спугнул. – Я покачала головой. – Если вы не против, давайте продолжим. Я уверена, что сейчас нам никто уже не помешает.

Администратор устало вздохнула (в этот момент хорошо было видно, что она не ровесница Милы, а лет так на пять-восемь постарше нее будет). И, набрав короткий номер на телефоне, сообщила:

– Артем, ко мне – никого. Меня нет.

И, положив трубку, мне:

– Так что вы хотите знать?

– Расскажите про Елену. Что она была за человек? Как работала, какие у вас были отношения? Была ли у нее семья?

– Девка как девка, – неожиданно грубо и просто, без экивоков, сообщила Валерия Рудольфовна. – Приехала из Покровска. Образование… вроде как педагог-организатор, не помню.

Два против одного: Осколкин, выходит, ошибся, назвав всех четверых женщин коренными тарасовчанками. И, надеюсь, ошибся он только в этом. Вовсе не хочется и дальше обнаруживать неточности в собранных им досье. Я, как-никак, в первую очередь от них отталкиваюсь при работе.

– Одна приехала? – спросила я и тут же получила неодобрительный взгляд. И вновь врубила пай-девочку. – Извините, продолжайте, пожалуйста, Валерия Рудольфовна.

Дама явно настроилась поделиться информацией, не буду мешать.

– Так, значит, с конца восемьдесят восьмого она приступила к обязанностям администратора. Да. До этого в ассистентках у меня ходила, набиралась опыта. Я ее учила задаром, считайте! Такая школа – как второе высшее!

– И почему же ее перевели в администраторы?

– Возраст. И характер. – Валерия Рудольфовна уже обрела прежнюю властную невозмутимость. – Бойкая, уверенная в себе, десять дел за раз делает, все успевает, на работе ночует… начальство и оценило.

С таким лицом и голосом, как сейчас у Коневец, побежденный в поединке рыцарь обычно опускается на колени и преклоняет копье, уважив чужую победу.

– Она была младше вас, так?

– Конечно. Зелень! – Это прозвучало уже презрительнее, будто рыцарь проиграл в поединке по смешной и досадной случайности; и это знают и он, и его противник.

Чутье мне подсказывало, что не стоит уточнять насчет промахов самой Валерии Рудольфовны. Лучше ковырнуть ту ситуацию, где ее соперница оказалась далеко не в шоколаде.

– Значит, она продолжала хорошо выполнять свои обязанности…

– Да, – перебила-подхватила Коневец, – не думайте, что я не уважала ее за это. Я, конечно, ждала, что она промахнется и мне вернут мои полномочия. Но она справлялась.

– У нее была семья? Дети, муж, молодой человек?

– Нет. Она и подругами не обзавелась. Как Людмила Калугина, на уме вечно работа… но следила за собой, страшной не была. – Последнее прозвучало снисходительно.

– А фотографий ее у вас, случайно, нет?

– Случайно есть.

Ага, капнула ядом. Ничего-ничего, давай, мне все пригодится.

Валерия Рудольфовна кивнула на стену напротив окна. «Историческая» стенка, фотоархив Дома культуры.

– Фотография коллектива за восемьдесят шестой, седьмой, девятый год… и так далее. Блеклая шатенка в темной одежде. По правую руку от меня. Нашли?

– Вот эта?

– Да, она.

Я вгляделась в лицо Елены Марковны. Поджатые, едва улыбающиеся губы, очень прямые волосы, подстриженные будто по линейке. Глаза вроде бы светлые. Но выразительная девушка, вовсе не «блеклая». Ей бы улыбнуться еще.

– А отдельные фотографии у вас есть? – Я достала смартфон и сфотографировала Дорошевич на нескольких самых крупных фотографиях. Но для досье было бы неплохо и отдельную фотокарточку иметь.

– У меня? – Это прозвучало еще ядовитее.

Так, ладно.

– Расскажите о скандале девяностого года. Кажется, это был август?

– Да, август. Тогда в Тарасове случилось несколько ограблений. Не то чтобы крупных…

– Но заметных, – вставила я.

– Вполне. Милиция на ушах стояла, со слов свидетелей составлены были фотороботы грабителей. В основном ограбления были квартирные. Еще один раз взяли сберкассу…

Я молчала, вникая и не упуская ни одной детали. Потом, конечно, переслушаю еще: своей традиции брать диктофон на важные встречи я и тут не изменила. А люди всегда охотнее треплются, если видят, что их треп никаким образом не фиксируют. Поскольку диктофон у меня тщательно спрятан, то, с точки зрения Валерии Рудольфовны, я действительно только слушала ее.

– Но у нас в коллективе тогда был повод для обсуждений поинтереснее. Как раз Лена нас и удивила. Завела ухажера, представьте себе! Один-два раза я его видела…

– Опишите его, – тут же вскинулась я.

– Ой, плохо помню… Крепкий такой, мускулистый, не то спортсмен, не то…

– Циркач? – подсказала я.

– Может быть. Хорошо помню, что рыжий. Плечи широкие. Но неприятный такой с виду, опасный. – Она передернула плечами. – Странно, что вы цирк упомянули. Вот сейчас к нам цирк приехал. А тогда – я бы запомнила! – никакого цирка не было. Тарасов тогда был провинциальнее некуда, приедь к нам балаган, это и в прессе было бы. Это бы заметили все.

– Во-о-от как, – озадаченно протянула я.

«Кто-то врет, Руслан Осипович. Кто-то очень жирно и нагло врет. Или вы, или Валерия Рудольфовна.

Лично я ставлю на вас, дражайший Гамлет-Кочанов».

Кудах-тах-тах, кудах-тах-тах.

Ей-богу, милорд.

Глава 5

От Валерии Рудольфовны я вышла с ворохом информации. Почтенный администратор старейшего тарасовского Дома культуры поведала мне много занятного, но не все из этого было полезным. Конечно, я еще переслушаю вечером запись, сделаю заметки; частенько бывает, что некоторые нужные мелочи цепляют слух уже при повторной прослушке.

Пока что надо было определиться со следующим направлением моего разыскного маршрута. Самым очевидным было прямо сегодня съездить в Запокровское, на малую родину Елены Дорошевич.

По словам Валерии Рудольфовны, после своего смещения с поста администратора Елена не осталась не то что в Доме культуры – вообще в Тарасове. Даже при экономических условиях и уровне безработицы того времени. Ей, с ее опытом, предлагали должности и в центральном, и в других Домах культуры. Не администраторские, пожиже.

Но пост секретаря или методиста Елену не устроил («Да уж, с чего бы!» – фыркнула в этом месте рассказа Коневец, мол, после администраторской-то должности); в центральном же Доме в то время происходила изрядная реорганизация. Коневец с невиннейшим видом заверяла меня, что Елена Марковна ушла по собственному желанию. Мол, совершенно ей не нравилось, как пошли дела.

– Характер у нее под конец совсем испортился, – вздыхала Валерия Рудольфовна, – что ни говори, а работу свою она делать умела. Везде бы приняли. Да и возраст гибкий, в тридцать пять-то еще вполне можно что-то новое освоить. Но вот характер… Да…

– В смысле – испортился? – уточнила я.

На этом моменте я прямо-таки воочию узрела на лице Валерии Рудольфовны желание от души плеснуть дегтя, вымарать соперницу. Но, к ее чести, Коневец справилась с собой.

– Злая стала, угрюмая и подозрительная. Один раз – только один раз, Евгения, заметьте! – явилась на работу подшофе. Мы с ней даже немного, мхм, повздорили… после чего она и уволилась. – Администратор нервно поелозила губами, как если бы хотела ровнее распределить нанесенную помаду. – Да уж… Каюсь, я воспользовалась предлогом, накатала жалобу. И вот после этого она и уволилась. Я от знакомых кадровиков из других Домов культуры знала, что были предложения. Я даже сама рекомендовала ее кое-куда, чувствовала некоторую вину. Потом перестала. Она после увольнения подстерегла меня как-то раз после работы, высказала все, что думает. Говорила, что рада, что теперь может не молчать и не соблюдать приличия.

После этого, по словам госпожи администратора, у них приключился один инцидент. Так, сущий пустяк: был взломан подвал. Совершенно неизвестно зачем. Хранили там старую рухлядь, используемую время от времени в любительских театральных постановках. Кому, скажите на милость, этакое понадобится?

И все же одна вещь из груды этого хлама – разваленной мебели, подъеденных молью занавесов и облезлых, подновляемых время от времени разрисованных фанерных задников… короче, пропал маленький дээспэшный шкафчик, напольный. Или, скорее, очень низенький комодик. Такой же убогий, как и все остальное. Валерия Рудольфовна, вынужденная по администраторскому долгу присутствовать при осмотре места преступления, отметила этот факт просто от удивления: вот же, понадобился кому-то… С другой стороны, времена были такие, может, и правда, кому пригодилось это страшилище.

Про инцидент девяностого года я выспросила все, что только смогла, пока моя визави не начала перечислять по второму кругу особо приметные детали. Тогда я поняла, что пора закругляться.

И, уже сидя в суши-шопе близ Дома культуры, подвела первые итоги услышанному.

Итак, у Елены Марковны появился кавалер. Это отметили все работники Дома культуры. В милиции этот факт тоже заценили: показания нескольких свидетелей четко указывали на мужчину, с которым Елену Марковну не раз видели неподалеку от места ее работы. Никто не знал, как видный кавалер прозывается. А уж такие подробности, как род занятий или место проживания… нет. Никто ничего, и сама молчок, как говаривал один мой знакомый из полицейских кругов.

Зато потом, когда на имя Елены пришла официальная допросная бумажка, то бишь повестка – в милицию, для дачи показаний, а потом и подозрение в соучастии наклюнулось…

По выражению притомившейся от неприятных воспоминаний Коневец, все знали все. То бишь слухи пошли нешуточные. Но Елена Марковна держалась кремень-бабой; особо вдохновенных сплетниц и болтунов не стеснялась осаживать, а то и гадости подстраивать для острастки и профилактики.

Всего допросов было не то два, не то три. Я отметила себе отдельно: ежели статья в «Вестях Тарасова» окажется малоинформативна, дерну за свои ниточки в полицейских кругах, попрошу копии допросов.

Валерия Рудольфовна не знала о содержании допросов. И статью в «Вестях Тарасова» помнила плохо. Вроде бы от Дорошевич отстали не потому, что она отрицала свою связь с грабителем. А потому, что убедились: была она для него только любовницей, в дела свои он ее не включал и не посвящал. А видного рыжего мужика после первой же повестки из жизни Елены Марковны как ветром сдуло.

Во всяком случае, так утверждала Валерия Рудольфовна. У дверей Дома культуры Елену больше никто не ждал, не встречал. Да и сама Дорошевич как-то раз при всем честном коллективе дала слабину. И впала в такую истерику с достойными любого бразильского сериала стенаниями, слезами и заламываниями рук, что ей моментально простили все. Шепотки умолкли; любая сотрудница ДК, вплоть до уборщицы бабНины, считала нужным подбодрить-утешить-подставить-плечо и да, Леночка, все мужики сво…

Любезно проявляли снисхождение от того, что гордая, сильная Елена очутилась в навозе по самую макушку.

После этого, как заявила Коневец, характер у нее и начал портиться. И деятельность ее стала беспокойнее, бестолковее. К примеру, на одном из заседаний коллектива Дорошевич сразилась и победила в споре о той самой «рухляди» – тогда еще нестыдном театральном реквизите. Доказала, что хлам этот хорошо бы списать, а пока не списали – хранить в подвале. Странно, что она, такая целеустремленная и практичная, стала тратить на это силы: хламу было неплохо и в кладовой при актовом зале.

– Но вот, – сказала на это Валерия Рудольфовна, – тогда еще мало времени прошло с тех допросов, со статьи той. Решили не давить, не спорить и уступили.

О том, что она собралась обратно в Запокровское, бросая все еще перспективный Тарасов, Коневец узнала от самой Елены Марковны. Весть о возвращении была самым безобидным, что Дорошевич, вновь изрядно поддатая, сообщила бывшей коллеге. В тот раз, когда, уже уволенная, она в одном из переулков близ ДК подстерегла Валерию Рудольфовну. И, дыша алкоголем, начала высказываться о наболевшем.

Вот тогда-то Запокровское и всплыло. Валерия Рудольфовна даже смогла для меня выудить из памяти более-менее точный адрес запокровской прописки – видела его когда-то в личном деле Дорошевич.

Под конец встречи (я вспомнила об этом буквально в последний момент) я уточнила, не интересовался ли кто-то еще в последнее время Еленой Марковной. Не навещал ли Валерию Рудольфовну один молодой человек вот такой-то и такой-то наружности, с таким-то голосом?

Нет, вообще никто не приходил, не задавал никаких вопросов, и, мол, слава богу, что не приходил, и без того хлопот по горло! Валерия Рудольфовна, с явным облегчением и от того бестактно, заявила, что я вообще первая, кто сунулся к ней выспрашивать об этом. Мол, такую историю, как эта, она с явным удовольствием стерла бы из своей памяти.

«Не сомневаюсь, – подумала я, – как и память обо всех годах работы младшим администратором, дорогуша».

Что ж, пока негусто, но результативно.

Время уже подвалило к четверти шестого. Конкретно на сегодня вариантов у меня было два.

Первый: завершить этот рабочий день визитом к Руслану Осиповичу. По-быстренькому отчитаться, и домой.

Второй: прокатиться по добытому у Коневец адресу. Время-то еще детское, в принципе.

Первый вариант оказался магнитом попритягательнее: присмотреться к Руслану Осиповичу с учетом полученной информации.

Проводился когда-то такой психологический эксперимент: подопытным (каждому отдельно) показывали фотографию и просили описать человека на ней. Рассказать, какое он производит впечатление, и так далее. При этом заранее сообщали (без указания имени), кто изображен на фотографии. Ученый, бывший предатель, рецидивист, школьный учитель, продавец из булочной… самые разнообразные варианты, каждому подопытному – свой. Разумеется, и впечатления каждый участник эксперимента описывал разные.

Но.

Им всем показывали фотографию одного и того же человека. И это лишний раз доказывало, насколько наше восприятие зависит от изначальной установки. Или от первого впечатления. У того же галантного балагура Арцаха я далеко не с первого раза заподозрила определенную, скажем так, дисгармонию в характере. Понятия не имею, как такие вещи обозначаются психотерапевтами, но закомплексованных людей обоего полу я при общении вычисляю безошибочно.

Вот так и с Кочановым: думаешь, что видишь перед собой заурядного, вполне безобидного пенсионера, бодрого в силу цирковой молодости; покупаешься на смирное выражение лица и вежливость, думаешь – ну, пожилой человек же. Но старость далеко не всегда равнозначна покою и смирению.

Да что там далеко ходить за примерами: я и сама в нужный момент не гнушаюсь изображать красивую пустышку или даму в беде. Хлоп-хлоп ресницами, хдыщ-бдыщ в пах, и готово. Иногда два раза хдыщ-бдыщ или подольше хлоп-хлоп, зависит от обстоятельств.

Решено, еду в пансионат. Кажется, примерно в это время у пансионеров вечерняя прогулка, или, выражаясь куртуазно, моцион.

Он и был, этот моцион, в самом разгаре. Причем не хаотичный, а вполне себе организованный. Деревья и кусты украшены разноцветными лентами и воздушными шариками; примерно по центру сада был накрыт стол: подходите, угощайтесь. Пансионеры и их родственники сидели не за столом, а на садовых скамейках, либо неторопливо прогуливались и ели-пили на ходу.

Ага, на одном из деревьев цветная тканая растяжка «Поздравляем с днем рождения!». Имя написано не было – видимо, полотнище с надписью использовали при каждом подобном случае, не заморачиваясь. Кому надо, тот будет знать, кого поздравлять.

Сиделка Дмитрий был здесь и заметил меня первым. Кивнул мне, как знакомый знакомой, подошел.

– Здрасте! Вы Женя, и к Русланосичу?

– Евгения, попрошу. – Я холодно глядела Дмитрию глаза в глаза: роста мы оказались одинакового. – Да, к Руслану Осиповичу.

– А, ну пойдемте тогда. – Он махнул рукой, указывая на крытое крыльцо: там находился мой клиент.

До этого всю дорогу до пансионата я размышляла. Положим, я знаю – хотя бы примерно! – что Кочанову нужно от меня. Мозги, ноги, грамотно выполненная работа.

А мне, кроме денег, какой интерес?

И вслед за Дмитрием, бдительно лавируя между неповоротливыми пансионерами, как лосось в стремительном потоке меж камней, поняла.

Женщины.

Ребенок мог быть вымышлен, как и письмо и цирковая деятельность. Но женщины… только если Кочанов вместе с Осколкиным не впали в коллективный психоз, дамы из досье реальны. И если Кочанов имеет тайный интерес, ставящий этих женщин под удар, то будет нелишним предупредить их. К тому же дамы могут знать о Кочанове что-то, чего не знаю я.

– О-опп… осторо-о-ожненько… – Дмитрий привычно-машинально сюсюкал и ворковал, придерживая под локоток очередную старушку или ловко убирая ногу от стариковской трости: не зацепить и не уронить. Кроме него, здесь были еще четыре сиделки, три женщины и мужчина. Почти у всех присутствующих – праздничные колпаки на головах, кто-то толчется у стола, трясущиеся руки подносят кусочки тортов на дрожащих вилках к приоткрытым ртам разной степени зубастости, а вот сиделка, добродушно ворча, вытирает чей-то перемазанный кремом рот…

Ух, епрст. Мне стало здорово не по себе. Я ощутила облегчение, ступив на веранду: кроме моего подопечного здесь никого не было.

Как здравствует принц крови нашей, Гамлет?

Так, Охотникова, врубай смесь безобидной кисы и наивной энтузиастки, ты ж могешь.

Руслан Осипович сидел в кресле-качалке, по случаю прохладного вечера по самый подбородок укутанный в теплый плед. На столике рядом с креслом торта не было, лишь чашка чаю. Руки у моего пожилого знакомца были тоже спрятаны под пледом. Неужто так зябко? Или, как в дурновкусном боевике, под пледом спрятан целый арсенал, а руки лежат на курке пистолета?

– Руслан Осипович! – радостно воскликнула я и протянула руку для рукопожатия (да, мысль о пальце на курке не давала покоя, считайте это профдеформацией). – Как вы поживаете?

– Евгения, здравствуйте… – Он кашлянул, вздрогнул, но выпутал обе руки из пледа и пожал мою. А затем оставил свои руки на виду, не стал закутываться обратно. Ладно, вопрос с пистолетом пока снят.

Я оглянулась: Дмитрий был уже далеко, помогал кому-то подняться со скамейки. Или, наоборот, помогал сесть, отсюда не разглядишь. А хороший Кочанов занял наблюдательный пост, все видно; и сел спиной к стене – логично и безопасно.

Я устроилась на перилах ограждения, напротив Руслана Осиповича. Вроде и уединенно сидим, без лишних ушей, но при том – толпа свидетелей.

– Вам нездоровится? – Я с легкомысленным видом болтала ногами и вообще демонстрировала самый жизнерадостный настрой.

– Вроде как простыл. Думаю, просто мерзну. – Руслан Осипович потер руки одна о другую. – Вы что-нибудь выяснили?

– Да уж узнала кой-чего, иначе бы и не пришла. – Я достала из кармана смартфон и первым делом открыла одну из фотографий Елены – как раз ту, что за девяностый год. – Узнаете эту женщину?

Своими спектаклями с Дмитрием Русланосич невольно предупредил меня о своих недюжинных актерских способностях. Да и Шура Осколкин говорил, мол, будто на сцене классику рожает.

А иначе – зуб даю, да с пломбой в придачу! – я бы поверила в этот затуманенный взгляд увлажнившихся глаз, беспомощно приоткрытый рот и дрогнувшие губы, растерянно прошептавшие:

– Леночка…

– Что, простите?

Пенсионер смущенно кашлянул, отвел взгляд.

– Это Ленуся Дорошевич.

– Точно? Ее фотки в досье не было.

– Поверьте, на лица у меня память – ух! Да и такая женщина…

Да уж, еще какая. Особенно, если ты мутил с ней больше одного раза и, возможно, вовлек в свои дела.

– А когда мы с вами разговаривали, мне не показалось, что она имеет для вас особое значение. Да и папочка с ее делом что-то тонковата…

– Ленуся была очень скрытная, – начал оправдываться Кочанов.

– Ну, у вас же было всего одно свидание, с чего бы ей откровенничать. Вы ей, наверное, тоже много про себя не рассказали. – Я одновременно поддерживала его и показывала, что всецело верю его цирковой бодяге.

– А я, напротив, страшно люблю поболтать… любил, то есть, сейчас-то и не с кем. Особенно, знаете, как выпивал стопочку-другую…

«Ну да, ну да, – мысленно отозвалась я. – Возможно, Ленуся в таком случае просто не имела возможности вставить хоть пару слов. Хотя насчет скрытности вы, Русланосич, не прогадали».

– Было бы куда – я бы вам посоветовала на Шурика пожаловаться. Вроде пахал-пахал, а… – Я многозначительно поцыкала языком.

– Да бог с ним, с Шурой-то, – заволновался Кочанов, – вы узнали, где она? Что с ней?

– Н-ну… Пока что я пошуровала в ее прошлом. Там, где она в Тарасове работала, она больше не работает. Осталась ли она в Тарасове или уехала куда – тоже не могу сказать.

– Евгения, если нужно больше денег…

– Так, оставьте, – строго сказала я. – Подышите, успокойтесь. А то я решу, что вы слишком волнуетесь от моего рассказа, и позову Дмитрия.

– Не надо при нем, – поспешно заверил меня Кочанов. Старательно и глубоко, напоказ, подышал. Плечи под пледом поднимались и опускались, поднимались и опускались. – Вот, видите? Я спокоен.

– Вижу, вижу. – Я спрятала телефон, засунула руки в карманы кардигана и поболтала ногами. Позади меня гости и пансионеры нестройным хором для кого-то выводили «С днем рожденья тебя-а-а!».

Кочанов выжидательно уставился на меня, будто день рождения был у него и я собиралась осыпать его подарками.

– Руслан Осипович, вы знали, что Елена Марковна Дорошевич была замешана в криминальном скандале? Примерно в то же время, в августе девяностого?

– Ленуся?!

Испуг, отвращение, ужас. Бурные аплодисменты!

– Не волнуйтесь, ее вина доказана не была. – Я говорила и вглядывалась в лицо Кочанова. – Но это сделало ее жизнь невыносимой, сами понимаете – слухи, порча репутации. Я лично подозреваю, что она могла вовсе уехать из Тарасова. А уж особенно если она была беременна. Напомните, за кем она была замужем?

– Ленуся? – Кочанов сглотнул, беспомощно посмотрел на меня. – Вроде ни за кем. Ну, она говорила мне, что…

– Что хочет поразвлечься. Это я помню, – доверительно кивнула я.

– Она, может, и снять его могла, кольцо-то, знаете…

– Знаю, Руслан Осипович. Мужчины так часто делают.

– Ниночка так сделала! – обрадованно, будто вспомнил спасительную ключевую деталь, произнес Кочанов. – Вот прямо при мне, так вот лихо, знаете – э-э-эх-х! И будь что будет! Так вы думаете, она… уехала?

– Я только предполагаю. Зацепки есть, но мне надо еще их проверить. Не хочу понапрасну вас обнадеживать.

– Но ведь пошло, тронулось помаленьку, а, Евгения Максимовна? А?

– Конечно, лед определенно тронулся, – абсолютно серьезно (на сей раз) заверила я. Спрыгнула с ограждения, стряхнула с брюк несуществующую пыль. – Увы, пока что это все, чем могу вас порадовать. С Еленой трудный случай, потому я за нее сперва и взялась. Поверьте моему опыту: чем дальше, тем проще.

Последнюю фразу я произнесла особенно убежденно. Во-первых, я все-таки профессионал экстра-класса, и если не смогу найти сама, так хотя бы знаю, к кому обратиться за помощью. А во-вторых, надо поддерживать веру Кочанова в мой успех, чтобы он не передоверил это дело кому-то другому. По крайней мере, поначалу. Я уже решила, что доведу это дело до конца, а лишних сложностей в лице конкурентов не хотелось бы.

Хотя в данном конкретном случае я не уверена, что Руслан Осипович вообще мне доверяет. Даже мои клиенты без предполагаемого двойного дна редко доверяют мне на все сто процентов: контингент не тот. Обычно – хорошо, если на восемьдесят пять – девяносто; а большего я и не прошу. Издержки профессии, я привыкла.

Рискну предположить: у него просто нет иной возможности для розыска. Он поступает, как я – обращается к более компетентному специалисту в тех вопросах, которые не может разрешить сам. И сама-то история, как говорится – не осталось ни летописей, ни очевидцев. Будто производишь археологические раскопки.

Больше мне доложить было нечего, у Русланосича дополнительных вопросов тоже не возникло. Он лишь растерянно и расстроенно покачивал головой. Но вдруг спохватился:

– А скандал-то, скандал? Что ж это такое было?

– Мутная какая-то история. – Я безразлично пожала плечами, отмахнулась. – Я выяснила лишь, что скандал был, а какого толка… Может, обратись вы лет на двадцать пораньше…

Кочанов сник еще больше. Вопреки моему настороженно-скептическому настрою старикана стало жаль.

– Да и какая разница, нам-то с вами главное – ребенка найти, верно ведь? – подбодрила я.

– Это да… – грустно согласился Кочанов.

По всему видать, приободрить не получилось. И ладно. Я попрощалась и, обернувшись разок уже из толпочки празднующих, проследила, как Кочанов медленно и грузно поднимается с кресла и уходит в дом.

Весенние сумерки еще только подступали, и мне было приятно возвращаться домой во вполне уставное, как говаривала мама, время.

Точнее, было приятно до той секунды, когда метров за двести до моего «железного друга» из ближайшей подворотни вышел…

Нет, это был не Михаил. Это был Эдик, главный кандидат на звание «сопли», по версии Маргариты, и владелец титула «дебилоид» наравне с Михаилом.

Я изготовилась. Черт его знает, чего от этих циркачей можно ожидать. Примерно-то представляю, ибо видела выступления, но в целом…

Пространство позади меня засаду исключало, да и Эдик притормозил метрах в шести от меня. И медленно поднял вверх пустые руки.

– Вы говорили с ним? – громко спросил он. – С тем рыжим дядькой? Вы его родственница, типа?

– Нет, – ответила я, следя за парнем и одновременно соображая.

Эдик оказался не самым вдумчивым собеседником. Иначе уточнил бы – «нет», в смысле, не родственница? Или «нет» – в смысле, не разговаривала?

– Так я же видел, как вы пришли. – Он все же озадачился. – Сидели с ним.

– Ты видел, как он говорил со мной? Слышал наш разговор? – Я отзывалась напористо и грубо. Перехватила инициативу.

Эдик наморщил лоб.

– Я из социального фонда внегосударственных пенсионных начислений. Фонд сотрудничает с приютами, больницами, пансионатами. Проверяем уровень оказываемой помощи нашим подопечным. – Я зачастила, как из пулемета, засыпая человека-змея словами не хуже бывалой чиновницы. Хорошо, что и костюм мой сегодняшний вполне формальный. – Какое у вас дело до одного из наших подопечных?

– Он говорит? – только и сказал на это Эдик.

– Состояние пациента удручающее, речевой аппарат не выполняет требуемых функций! – Я взяла тон «Как вы меня задолбали, какие же вы тупые». – Пациент признан недееспособным и опекаемым, не несет ответственности за свои действия!

Черт его знает, как они реально разговаривают, все эти служащие и соцработники. Пока я не разберусь, как действовать дальше, легенду Руслана Осиповича о его слабоумии лучше поддерживать. Глядишь, число заинтересованных поуменьшится, мне это будет очень кстати.

Эдик не отвечал. Я шумно вдохнула и выдохнула, демонстративно, а не от эмоций.

– Молодой человек!

– А?

– Если вы его родственник и желаете оформить опеку, необходимо обратиться в соответствующее госучреждение с документами, подтверждающими…

Он не стал дослушивать. Поверх моей головы глянул вдаль, на такое праздничное сейчас здание пансионата, пожал плечами, развернулся и пошел.

Если это была попытка что-то разузнать, то… Никак. У «густоперченого мальчика» налицо был недостаток либо мозгов, либо энтузиазма, если не того и другого за раз. Его коллега со своим лазанием по стенам (не забыть заглянуть в «Ютуб»!) произвела на меня больше впечатления.

Да, и не забыть бы рассказать о моей новой «роли» самому Кочанову, чтобы в случае чего подыграл. Похоже, у него появился еще один поклонник.

Дальше мне никто уже не воспрепятствовал спокойно сесть в автомобиль и уехать домой.

Это оказалось воистину непривычно: вроде новое дело, заказ, я на работе – и этим же вечером, совсем не поздно, возвращаюсь домой. План на завтра есть, условия (пока что, по крайней мере) – не экстремальные, никакого вотпрямщаснадо. Наверное, так чувствуют себя люди в устоявшемся режиме «дом – работа».

Одним из моих клиентов в свое время был знаменитый театральный актер, игравший в какой-то нашумевшей пьесе – уже не вспомню названия. Кажется, дело происходило в средневековой Англии. Я мало что помнила из самой пьесы. Но одна фраза из роли этого актера всплыла сейчас в памяти удивительно к месту: «Я ненароком набрел на возможность мирной жизни».

Мила, когда я пришла, еще доделывала ужин. Что-то масштабное, но практичное: кажется, овощное рагу и свиные котлетки. По квартире расползались соблазнительные запахи. Я намыливала руки и сглатывала слюну, будто и не перекусывала перед визитом в пансионат.

– Женя! – с радостным удивлением произнесла тетя, откладывая нож, которым крошила зелень. – Я не ждала тебя так рано!

– Я сама себя так рано не ждала, – грустно хмыкнула я. – Тебе помочь?

– Если хочешь, – с некоторым сомнением ответила тетушка.

– А ты знаешь, пожалуй, что и хочу, – внезапно для самой себя решила я и тут же поняла, что правда ведь.

Так что повторился вполне уютный, родственный вечер. Рабочие мысли у меня мелькали, но разбавлять разговор работой я себе не позволила. Работа и так от меня никуда не денется, а такие передышки надо ценить.

– …так как там, говоришь, твое колено? – уточнила я, расправившись с третьей котлетой.

Я встала с утра пораньше. Объятия Морфея могут и подождать, а с темной овечкой Дорошевич лучше разобраться побыстрее. Для меня, может, это задание и более мирное, чем обычно. Но вот вокруг Кочанова определенно закручиваются какие-то мутные процессы.

За Милу я не беспокоилась: она, попивая утренний кофе (раньше моей тети у меня никогда не получалось подняться – разве что если вовсе не ложиться спать), поделилась планами на день. Одна из ее бывших учениц, присутствовавшая на устроенной мной встрече, организовала кружок вязания. И сегодня пригласила к себе Милу и еще нескольких знакомых дам; благо идти недалеко, всего-то через двор.

– Ты же вроде не умеешь вязать? – пытливо прищурилась я.

– Вот как раз и научусь, – непринужденно отозвалась Мила, кивая на пухлую авоську с логотипом местного тарасовского магазина товаров для рукоделия. – Это и нервы успокаивает, и вообще, полезно узнавать что-то новое. Хочешь со мной?

– Извини, Мила, не могу. Работа же.

Со спицами и крючками я управляюсь вполне хорошо. Но Миле об этом знать не надо, потому что использую я эти удобные металлические палочки-крючочки совсем не по их прямому назначению.

– А, да. А я как-то привыкла, знаешь, что когда ты на работе, тогда дома тебя вообще нет.

Это было сказано так буднично, рассеянно и потому задело. Ладно, хорошо, успокоила я себя. Я подумаю об этом, когда разберусь с этим делом.

Подумаю, насколько практично менять профиль деятельности, когда я вот уже столько лет не знаю другой жизни; а той, которая есть, вполне довольна. Делаю что могу, потому что прекрасно умею это делать.

После завтрака Мила и ушла; и я проследила, как она пересекает двор, с кем-то встретившись и разговорившись по пути. Тетя сообщила мне и номер квартиры, и телефон, просто чтобы я была в курсе. Она давно уже знает, как я отношусь к мерам безопасности.

Я сгрузила посуду в мойку и раскинула на столе большую карту Тарасова и прилегающих окрестностей. Да, Джипиэс Джипиэсом, но надо уметь ориентироваться при помощи любых доступных средств. Как говаривал один из моих коллег по «Сигме»: «А если враги электричество отключат?»

Запокровское находилось от Тарасова километрах в пятидесяти. Если повезет, часика за три управлюсь. Приехала-постучалась-спросила-уехала. В худшем случае следовало рассчитывать на день. И при любом раскладе кое-что с собой захватить.

Погода на сей раз благоволила: тишь да гладь, ясное небо, солнышко. Авось подсушило тамошние дороги после недавних дождей, не завязну.

В пути, пока дорога была знакомая – по мосту к пляжу под названием Покровские пески, потом сквозь Покровск и далее, – я наслаждалась видами. Поселок Запокровское был, по сути, той же глубокой провинцией, что и Екатерининск, и Елизаветино. Так что пейзажами налюбовалась сполна, а еще едва успела притормозить перед выбежавшей на дорогу козой. Рогатая дамочка с осуждением посмотрела на меня, прежде чем двинуться дальше.

Искомый поселок городского типа выглядел на удивление неплохо. Вероятно, сыграл свою роль тот факт, что здесь, в отличие от того же Екатерининска, поезда остановку делали. Хорошо сохранившийся информационный щит на въезде сообщал о действующем близ поселка женском монастыре. Судя по дате в объявлении, монастырь вновь открыли восемь лет назад.

Хорошо, что я сперва проложила маршрут более традиционным образом; навигатор в этой глубинке оказался бессилен, но я хотя бы примерно представляла – куда ехать.

Улица неизвестного мне Ивана Лузги представляла собой нечто весьма приличное… лет этак двадцать назад. Сейчас эти довольно обшарпанные пяти– и шестиэтажные дома внушали разве что тоскливую жалость.

Мне нужен был дом восемнадцать, первый этаж, квартира пять, и нашелся он без проблем. Я припарковалась и вышла, на ходу расстегивая пиджак, и несколько раз распахнула и запахнула его, чтобы охладиться. Здесь оказалось куда теплее, чем в Тарасове; давал о себе знать близящийся июнь. Во дворе восемнадцатого дома размещалась неожиданно приличная детская площадка, на которой я не без удивления увидела курицу. Курица мне, напротив, нисколько не удивилась, продолжая путь от песочницы в сторону детских качелей.

Но дальше дело встало. Я обошла дом по кругу, но так и не поняла, где располагается именно сам подъезд, через который жильцы как-то должны были попадать в свои квартиры. На первом этаже дома располагался детский сад. Черт, ну не через него же они ходят, в самом деле?

Хотя…

Я глянула на часы. Половина второго. Вроде в это время у детей тихий час.

Я поднялась на крыльцо и нажала на звонок. Потом еще раз нажала и поняла, что он не работает. В следующий же момент мне пришлось очень резво отскочить в сторону; дверь распахнулась, выпуская наружу двух немолодых женщин в отглаженных халатах. Похоже, нянечки. На изможденных лицах женщин читалось явственное желание немедленно покурить.

Не удостоив меня и взглядом, они торопливо прошли к дальнему краю площадки, встали возле деревянного коня на мощной ноге-пружине. И почти синхронно извлекли из халатов пачки сигарет и коробки спичек.

В Тарасове я видела спичечные коробки разве что у завсегдатаев бара «Готика»; молодежь считала богемным шиком прикуривать именно от спичек, модно, мол, стильно и винтажно. И вроде как улучшает вкус табака.

После одного давнего своего задания я не курила больше года. Но позднее старая привычка вернулась. Правда, частично: пачка «Житан», которую я сейчас нащупывала в сумочке, была куплена полгода назад и едва тронута.

После вчерашнего перформанса «я – работница фонда» я решила, что найденный ход вполне неплох. И нарочно вырядилась как канцелярская курочка, офисная работница с благородными устремлениями.

– Здравствуйте. – Я показала приветственно распахнутую пачку «Житан», для этой глубинки заметную роскошь. – Сменяемся на огонек?

– Можно, – осторожно заметила одна из женщин. Та, что была немного выше и шире в плечах.

Я получила огоньку, детсадовские дамы задымили «Житаном», ощупывая меня цепкими взглядами старожилок. Мол, кого это к нам принесло и что это нам, таким красивым, здесь понадобилось?

Для убедительности образа я прихватила с собой папку с досье Дорошевич, надела очки без диоптрий и не стала краситься. Пусть видят, что я на одной с ними ступени: не думаю, что у сотрудников всяких там некоммерческих фондов такая уж большая зарплата.

На середине сигареты я оглянулась на первый, детсадовский, этаж дома; отметила, что ремонт был сделан не так уж давно и вполне старательно. И закинула удочку:

– Девушки, а вы не знаете, как мне попасть на первый этаж, к квартирам? Ищу человечка, дом восемнадцать, первый этаж, квартира пять.

«Девушки» переглянулись. Вторая, более субтильная, чем ее товарка, затянулась и, прищурившись, выдала закономерное:

– А вам по какой надобности?

– Я из частного социального фонда «Опека», – начала я, – фонд помогает людям, оставшимся без жилья и работы, а также пожилым. И еще помогает найти потерянных родственников наших подопечных…

– Ага, чтобы было на кого свалить эту вашу опеку и денежки фонда не тратить, – цинично хохотнула первая нянечка, одной сильной затяжкой докуривая сигарету. Выпустила дым, втянула его широкими трепещущими ноздрями. По всему видать, давняя и опытная курильщица. А из садика за такое не попросили, потому что кто ж еще будет за дитями смотреть?

– Нет, мы так не поступаем, – с искренней обидой за дело возразила я.

– А чего ж надо тогда? – спросила вторая. Она курила медленно, короткими затяжками: смаковала. – Вас как звать-то, фея-крестная?

– Виктория Петровна Сухостоенко, – моментально выдала я, – и я здесь сейчас потому, что… да, почти фея-крестная. Я разыскиваю одну женщину, жившую здесь, как раз на первом этаже, в пятой квартире.

Мне повезло: первая нянечка зыркнула на ярко расписанные стены первого этажа (цветы, животные, деревья – сплошной позитив), оглядывая окна и явно что-то припоминая. И выдала задумчиво:

– Дорошевич-то ищете? Ленку?

– Елену Марковну Дорошевич, вы угадали! – обрадованно закивала я и вытянула из папки распечатанную фотографию с телефона – с самого позднего группового снимка. – Вот.

– А что за дело-то такое? Кто ее ищет? – Вторая женщина выхватила снимок прежде первой, поднесла к самому носу. – Она здеся больно молодка, смотри, Дашуль.

– Вообще не узнать. – «Дашуль» едва глянула. Потом перевела взгляд на меня. – Так что за дело? Чего ее ищут-то?

– Один из наших подопечных хочет оставить ей наследство. Он, увы, очень болен, и…

– Большое? – азартно спросила товарка Дашули.

Так, Охотникова, аккуратно. Смотри не раздразни гусей.

– Всего лишь свои личные вещи. Ничего ценного, на память. Простая сентиментальность. У него когда-то был роман с Еленой Марковной, и сейчас, на смертном одре…

Я выдержала паузу, чтобы дамы прониклись. Одна из них жестом попросила еще одну сигарету, я с готовностью раскрыла пачку «Житан».

– В общем, для него это очень важно, – закончила я.

– В обломе твой опечный, – прямо произнесла циничная Дарья.

– Маленечко опоздал, – добавила ее коллега, закуривая сигарету уже из своей пачки. – Говоришь, первый этаж? Так вот он, первый этаж весь и есть. Весь под детский садик. Восемь или девять лет… сколько, Дашуль?

– Восемь. Как поперли садик устраивать, жильцов расселили. Только Ленка расселяться не стала. Продала свою квартиру и, значится, в монастырь…

Они рассуждали неторопливо, подогревая уже мое любопытство. Видимо, с перекура их скоро не ждали. А, может, просто разговаривать с новым лицом было приятной альтернативой рабочей рутине.

– В таком случае, если Елена Марковна в вашем местном монастыре, я еще не опоздала, – возразила я, поочередно вглядываясь в лица своих собеседниц.

– Да опоздала по-любому, – с удовольствием возразила в ответ Дарья, вкусно затягиваясь недешевой сигаретой. – Лена в монастыре, да. На кладбище монастырском, уж четыре года как. Если не пять.

– Память у тебя, Дашка! – уважительно подтвердила вторая женщина и ткнула снимок мне в руку, возвращая. – Держи. Она, Марковна-то, в монастыре сестрой Марфой звалась. Там мать-настоятельница не то Арина, не то Агафья… короче, ты поспрошай ее, она там с самого начала все дела ведет. Эт, если тебе интересно. Так-то, если тока вещички передать – то извиняй, некому уже.

Я всунула чуть помятую распечатку в папку. И протянула всю пачку «Житан» нянечкам.

– Ох, грустно-то как. Девочки, а не припомните еще, Елена Марковна – она одна жила? До монастыря? Может, ребенок, муж, мама-папа? Очень не хочется нашего больного расстраивать. Ему лишь бы вещи передать…

Я действовала грубо и в лоб: наивная, слезодавильная логика сердобольной и старательной фондовской сотрудницы.

Дарья, оценив жест, медленно забрала сигареты у меня из рук и деловито спрятала в карман.

– Вот как мы наблюдали тут, мы ее соседки, вообще-то, со второго этажа, всю жизнь живем тут, я вот и Нинок, – кивок на вторую нянечку, – как мы вообще наблюдали, так она все время одна была. Как вернулась из этого, из Тарасова-то. И чо-то злая такая вообще или просто недовольная.

– Ни с кем не общалась, – подтвердила Нинок, бросая второй окурок на землю, затаптывая и все-таки педантично выбрасывая его, не мусоря на детской площадке, – в монастырь, поди, побежала как в отпуск на Канары.

– А кем она до этого работала? – напоследок поинтересовалась я.

– Дак в том и вопрос, что никем. Может, наследство какое получила, да не из вещичек, а нормальное, – рассудила Нина. – У нас тут, видите, город маленький, насквозь видать. Но про Лену по-нормальному никто ничего не знал. Мутная она баба была, если моего мнения хотите.

Слова Нины напомнили мне о пропавшем напольном шкафчике из ДСП. Очень вероятно, что ему приделала ноги именно Елена Марковна, и не из праздного желания прихватить сувенир с бывшего места работы. Шкафчик мог иметь весьма ценную начинку, которая и позволила бывшему администратору жить, не работая, все годы до монастыря.

Конечно, нужно еще порасспросить мать-настоятельницу. Но очень похоже, что Дорошевич однозначно вне игры и в случае с Кочановым-предполагаемым-грабителем, и в случае с Кочановым-я-просто-хочу-найти-своего-ребенка.

Я уточнила дорогу к монастырю, еще раз поблагодарила щедрых на информацию дам. Дарья на это неожиданно сочувственно и горько проговорила:

– А какой резон тут скрывать-то? Ленке-то, покойнице, ваша инфа уже до десятой лампочки, ни добра ни худа.

Логично.

Мне пришлось проехать через все Запокровское и еще километра два пересчитывать «Фольксвагеном» ухабы и рытвины узкой дороги по пути к Запокровскому женскому монастырю.

Солнце припекало вовсю, вдобавок захотелось есть. На подходах к монастырю я свернула чуть в сторону от дороги и расчехлила походный паек: контейнер с бутербродами и термос с кофе. Сыр на бутербродах от душного весеннего тепла размяк, а вместо горячего кофе я бы охотнее хлебнула водички. Но голод взял свое.

Затем еще минут пятнадцать я позволила себе наслаждаться тишиной, разглядывая зеленое поле, лес вдали, виднеющееся здание монастыря. Судя по снующим вокруг людям и козам, монастырь в упадке точно не был.

…Я не стала подъезжать совсем вплотную и распугивать коз. Притормозила, прихватила сумочку и, прикрывая папкой голову, двинулась к монастырским воротам.

Вопреки моим опасениям мать-настоятельница (ее звали не Арина и не Агафья, а вовсе даже Аграфена) удовлетворилась вступительной байкой «Сотрудница социального фонда». И не стала подробно расспрашивать – какого рожна мне потребовалось от сестры Марфы, в миру – Елены Марковны Дорошевич. Нянечка Дарья была права: о мертвом человеке ничего скрывать не будут, ибо незачем.

Так что мать Аграфена (или ее полагалось называть «сестра»? Я так и не разобралась, а переспросить было неловко) просто проводила меня за ворота основной территории, к монастырскому кладбищу. Женщина не просто пожилая – старая, она шла, опираясь на трость, с равнодушием поглядывая окрест на старые надгробия.

В дальнем конце кладбища располагались более свежие захоронения.

– Вот она, голубушка, – тяжело вздохнула мать Аграфена. – Ты посмотри, милая моя, все ли совпадает по вашим документам, чтоб тебе лгать-то не довелось.

– Даты совпадают, – кивнула я, – да и по фотографии вы ее опознали. Все в порядке, матушка, не беспокойтесь.

Она только кивнула в ответ.

Нас обступила, закладывая уши, ватная тишина, усугубленная липкой духотой и солнцем. Не слышно было ни пронзительного меканья коз, ни голосов монахинь и послушниц, и насекомые притихли.

– А вы не припомните, за все эти годы к ней кто-нибудь приезжал? Может быть, родители, или ребенок, или, ну, мужчина? Бывший муж?

– У ней никого не было, милая моя. Да и не нужен ей был никто, кроме Бога. – Мать-настоятельница перекрестилась. – Кто в монастырь уходит – оставляет прежнюю жизнь по ту сторону.

Ага, мысленно добавила я, а еще спецназ людей круто меняет. Разворачивает на сто восемьдесят градусов так, что прежняя жизнь становится ненужной, неподходящей по размеру. Уже не влезаешь в нее, в эту жизнь, сбрасываешь, как змея старую кожу.

С позволения матери Аграфены я сфотографировала надгробие, сохранив фото в телефоне. Потом на всякий случай пролистала фотографии в папке и показала фото Руслана Осиповича. Нарочно я его не фотографировала; просто в один из прошлых вечеров загрузила видео со скандалящей Милой на компьютер, сделала пару скриншотов – там, где лицо Кочанова было видно лучше всего. И отредактировала скрины, придав им максимальную резкость.

– А вот этот человек ее тоже не навещал?

Монахиня равнодушно, не узнавающе глянула.

– Никто не навещал.

По дороге домой я еще раз завернула к детскому садику, попав на прогулочный час. Нина и Дарья суетились вокруг детей, но минутку внимания мне уделили. И здесь оказалось по нулям: Руслана Осиповича не признала ни одна.

Ну что ж, с Еленой Марковной я сделала все, что могла. Последним штрихом, закольцовывающим эту часть расследования, могла бы стать демонстрация фотографии Кочанова Валерии Рудольфовне. Но, во-первых, не факт, что она узнала бы его. Внешность людей с возрастом зачастую изрядно меняется. И сама Валерия Рудольфовна в девяностых и сейчас – практически две разные дамы. Во-вторых, не стоило привлекать к Коневец лишнее внимание, равно как и самой светиться в Доме культуры. Да и, в-третьих, я бы не поручилась за реакцию почтенной Валерии Рудольфовны. Такая властная мадам – совсем не то что тишайшая мать Аграфена. Кто его знает, какую непредсказуемую деятельность разведет, да еще в Тарасове, а не в таком отдаленном Запокровском. Ну и потом, должна же я хоть где-то соблюсти конфиденциальность и не палить клиента.

Надеюсь, дело пойдет пободрее. А не пойдет, так подпихну…

На въезде в Тарасов, уже к вечеру, «Фольксваген» запросил бензина. Кое-как я дотянула до ближайшей заправки, залила полный бак; и, пока это не вылетело вновь у меня из памяти, влезла на «Ютуб».

Что ж, мои ожидания не были обмануты. Поиск моментально выдал нужное видео, аж в нескольких вариантах. «Тарасовский человек-паук», «Девка на стене», «Упала в кусты с третьего этажа!!». И еще пара таких же завлекательных названий. На всякий случай я просмотрела все, что нашлось. Ни в одном из видео не было видно лица. Зато я как следует рассмотрела, с какой ловкостью файерщица Маргарита карабкается по стене дома, цепляясь голыми руками даже за неглубокие выступы. Цепкая, как мартышка, и не иначе как у кошек позаимствовала волшебную способность без травм падать с такой высоты. Вон как стремительно учесывает от непрошеных камер.

…а уже дома, едва я зашла, мне позвонил Варданян.

Глава 6

Арцах расстарался и оформил для меня временный пропуск. Рассчитан он был не на время, а на количество посещений.

– Пять посещений, – пояснял он, выкладывая на стол поцарапанную пластиковую карточку с номером и названием библиотеки, – причем, не обязательно тратить их все в ближайшее время. Первый раз сходили – во второй можете хоть через полгода. Главное, использовать все посещения за год, потом пропуск либо продлевается, либо возвращается.

– Спасибо, – обрадовалась я, – вы не представляете, как вы мне помогли!

– А, бросьте. – Арцах махнул рукой, все еще неуклюже из-за пластырей.

– Нет, правда, спасибо. – Серьезно повторила я.

После визита на монастырское кладбище в Запокровском приятно было сидеть среди живых людей, ловить обрывки разговоров в общем гомоне и цедить очень неплохой коктейль «Апельсиновый бриз». Даже при том, что встретились мы с Варданяном в «Готике» с ее неизменно мрачным оформлением и неизменно мэрилинмэнсонистым Вадиком.

Место предложила я: Варданян, как выяснилось, никогда здесь раньше бывал. И теперь ловил на себе заинтригованные взгляды молодежи – полагаю, здесь сыграл роль и возраст, и временное медицинское оформление его внешности.

– Как ваше расследование?

– Пока никак. Не знаю, с чего начать, да и надо ли. – Арцах пожал плечами. – Полиция вроде работает над этим.

– Ну! Полиция…

– Бабушка тоже подключилась. – С видом «И ничего такого в этом нет» произнес Арцах. – Отец, правда, против. Говорит – куда ты, мать, подрываешься в свои годы. А она ему: «Сурен, золотце, тюремный срок мне уже не грозит, дай поразвлечься!»

Он смешно изобразил разговор в лицах: басил за отца, подбавлял старческого дребезга в репликах, произносимых за бабушку.

– Волевая женщина, наверное. – Поддержала я.

– Вы даже не представляете, Евгения, насколько.

Коктейли в стаканах подошли к концу; я извинилась и вышла в дамскую комнату, перед этим попросив Вадика повторить. Заодно была возможность немного подкраситься: я уже не в амплуа работницы фонда, так что перышки можно и распушить.

Косметичка (небольшой набор на всякий пожарный для экспресс-наведения красоты) нащупалась в сумочке не сразу, и под руку сперва попался телефон. Я вспомнила просмотренные сегодня видео с файерщицей Маргаритой. Идея!

Я вышла из уборной, едва сполоснув руки и так и не накрасившись.

И застала неожиданную и курьезную картину: по бокам от Арцаха сидели двое студентов, барышня и юноша. Я их здесь не в первый раз видела: завсегдатаи. Обоим лет по двадцать, оба симпатичные и высокие: даже сидя, немного возвышались над Арцахом. Он, напротив, угрюмо ссутулился.

Ну, Арцах Суренович, мысленно проворчала я, кто ж такую осанку портит! Половина хорошего впечатления – в осанке, уж поверьте!

Барышня что-то говорила, кокетливо улыбаясь. Юноша просто старался придвинуться поближе, несмотря на то что все барные стулья у стойки здесь были вмонтированы в пол.

– …вы извините, конечно, польщен вашим вниманием, но я здесь не один. – Арцах слез со стула, сгребая оба стакана со свежеприготовленными коктейлями и повернулся аккурат навстречу мне. И, сделав страшные глаза, показал подбородком на пустой столик в дальнем углу.

Бармен Вадик за его спиной едва держался, чтоб не заржать, и под его белым гримом отчетливо проступал неровный румянец.

Что вообще происходит?

Именно это я и спросила у Арцаха, едва мы уселись.

– Только я вас оставила – к вам уже молодежь клеится? – шутливо проворчала я, пригубив свой коктейль.

– Сам в шоке, – растерянно пробормотал Варданян, с подозрением оглядываясь на парочку у барной стойки. Те заметили и синхронно помахали ему руками. – Предлагали какой-то… трехколесный велосипед, я так и не понял, что имели в виду. Наркотики, что ли?

Он выпил сразу полбокала, нервно и резко. Я сочувственно посмотрела на него. Юность души, конечно, никто не отменял, но и с возрастом не поспоришь. Сорок лет – это серьезно; и молодость у Арцаха прошла иначе, потому что и времена были другие.

Справедливости ради, в мое время студентота тоже не настолько раскрепощенная была.

Юноша за стойкой что-то сказал, Вадик громко рассмеялся (этаким дьявольским смехом злодея из фильмов ужаса, нарочно тренировался, и к образу идет). Девица зашлась высоким коротким хохотком. По обоим студентам было видать: неплохо поддали.

– Они предлагали вам секс втроем, – уточнила я. – Менаж а труа, выражаясь культурно.

Варданян вытаращился на меня обалдело и недоверчиво, я с серьезным видом кивнула. Хотя, честно, на смех тоже пробирало из-за почти киношной абсурдности происходящего.

– Кстати, возвращаясь к вашему расследованию. Я тут на днях видела кое-что занятное, когда была в центре Тарасова…

Те пять минут, пока Арцах залипал в видео с огнестойкой Маргаритой на стене центрального Дома культуры, я потратила на составление плана.

После Елены Дорошевич я собралась заняться Майей Ринатовной Зинатуллиной. На вранье насчет характеров своих любовниц Кочанов пока что не попался, тут его показания вполне совпадали с реальностью. Так что был смысл поверить ему, как и заметкам Шурика. Хотя бы на первый раз, пока я не проверю информацию.

И если Елена Марковна уже никак не могла повлиять на происходящие нынче события, то с Зинатуллиной следовало быть очень аккуратной: импульсивная, темпераментная женщина; вдобавок по профессии – парикмахер. А это очень располагает к тому, чтобы знать все про всех, особенно при долгом житье на одном месте. Если она еще в Тарасове, конечно.

Черт, не забыть еще отчитаться Руслану Осиповичу…

Я глянула на часы. А, черт с ним. Он же дал мне свой номер телефона. Позвоню, сообщу, что сегодня еще допроверяю кое-что… Пусть потерпит до завтра. Может, чуть понервничает. Да и поздновато уже для посещения пансионата, видела я их расписание. Разыскная деятельность, в конце концов, не вписывается в службу по графику точно так же, как работа телохранителя. Мало ли какие у меня обстоятельства сегодня!

Например, «Апельсиновый бриз».

– Как вам? – поинтересовалась я, когда Арцах поднял голову от телефона. – Та самая девчонка, что показывала фокусы с огнем в цирке, между прочим.

– Вы точно знаете? – Арцах придвинул мне смартфон, так, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. – Нет, я вам верю, но лица ведь не видно и убегает слишком быстро.

– Я лично видела, как она грохнулась. Точно она. Как, не напоминает участницу ограбления?

– Там-то никто по стенам не лазал. Спасибо, конечно, но тут потребуется что-то понадежнее. – Он постучал ногтем по боковой стороне телефона. – Вы на видео заметили, что она прихрамывала, пока убегала? С такой-то высоты упасть… еще легко отделалась.

– А у одного из грабителей могли быть порезы на морде лица, – вбросила я ответную мысль, – у того, что сиганул в закрытое окно.

Мы одновременно умолкли, когда к нашему столику подошла, чуть пошатываясь, парочка от барной стойки. Парень хлопнул на стол перед Арцахом бумажку с номером телефона, девица присовокупила:

– Ты звони, красавчик, если что!

Дальнейшее я и предположить не могла, уж больно быстро все произошло. Так и просидела, наблюдая, как Арцах, шумно сопя ушибленным носом, стремительно поднимается и прописывает леща.

Похоже, дурацкая эта выходка задела его куда крепче, чем могло показаться. Ибо досталось и той, и другому, пусть и с разной силой. Спустя секунду девушка, ойкнув, схватилась за щеку; зато парень опрокинулся грудью на ближайший стол от смачной оплеухи.

После чего Варданян скомкал бумажку с номером и бросил ею в незадачливую парочку.

…Я нагнала его уже на улице. Втопить пришлось как следует: Варданян шагал стремительно, размашисто, будто вот-вот собирался перейти на бег.

Под ложечкой мерзко посасывало от увиденного. Тяжелые, почти без размаха удары, мгновенно ожесточившееся лицо «неунывающего армянина», боль, непонимание и слезы на лицах пьяных студентов. Тяжко это было и неприятно, потому что произошло внезапно. На работе-то я к такому уже морально готова; а тут – знакомый бар, коктейль, приятная компания. И ничего, как говорится, не предвещало.

– Эй, эй… – Я ухватила Арцаха за плечо. – Это я, Евгения… да притормозите же, Арцах Суренович! У вас кровь на руке!

Последнее подействовало: он притормозил, чтобы недоверчиво оглядеть обе руки. Ни пятнышка.

– Вам показалось, Евгения Максимовна, – хмуро отозвался он.

– Ну, чего вы так? – Я была рада, что он остановился и не пытается отстраниться. – Это всего лишь студенты, нетрезвые к тому же. Ну, похихикали, дали номер телефона… Может, реально запали.

Я не стала акцентировать внимание на том, что парочка была разнополая. Молодежь сейчас по-всякому отрывается, но реакция Арцаха все равно казалась мне несоразмерной инциденту.

– Я им сказал один раз, – едва сдерживая злость, произнес Варданян. Покосился на мою сильную ладонь на своем плече. – Сказал один раз, что может быть непонятного?

– Гормоны, – успокоительно рассудила я. – Это всего лишь гормоны. Им же чуть по двадцать, вспомните себя в их возрасте.

– Вспоминаю, – желчно отозвался он. – Я таким не был. Позволю себе предположить, что вы тоже.

Я невольно припомнила: в возрасте той парочки я вовсю обучалась в спецгруппе «Сигма»; ни сил, ни времени на всякого рода шалопайство у меня попросту не имелось.

– Вы угадали. Но как по мне, в баре вы точно переборщили, – серьезно сообщила я. – Еще и девушку бить… не ожидала от вас такого.

Вот теперь он дернул плечом, стряхивая мою руку.

– Извините, если разочаровал, – сухо ответил Арцах. И вновь не выдержал, рявкнул, рубя воздух перед собой ребром ладони: – Ведь есть же понятия личных границ, в конце-то концов! И если вам это так не понравилось, чего же вы не вмешались?

– А я, по-вашему, ясновидящая? – едко отозвалась я. – Или суперженщина какая-нибудь? Я вообще не ожидала от вас рукоприкладства.

Он открыл рот – ответить, нервно потер нос ребром ладони, тут же выматерился, извинился и умолк. Рот у Варданяна побелел, до того крепко он сжал губы.

– Арцах, – позвала я.

Он молча повернулся ко мне, по-прежнему злой и раздраженный.

– По-моему, у вас отходняк после того ограбления.

– Да ну? А вас, скажете, не взбесило бы?…

– Не-а. – Я пожала плечами. – Я бы сначала попробовала словами. Несколько раз. Бывает, конечно, что все достало… Попробуйте нормально на больничном посидеть и водки, что ли. Для расслабона. А то я вас не узнаю.

Он промолчал. Мы вновь двинулись прочь от «Готики», тем более что и погода вполне располагала для пешей прогулки.

– Извините, если вечер вам испортил, – наконец произнес он. – Расписание библиотеки периодических изданий вам требуется?

– Нагуглю, спасибо.

– Вы обиделись?

– Нет, – удивилась я. – Из-за чего бы? Это ведь не я в лицо получила.

Он сердито засопел, выдыхая через сильно распухший нос.

– А вот вы до сих пор обижены, что вам тогда досталось.

– Смею вас заверить, я не первый раз получаю по лицу. – Теперь он огрызался, как подросток, защищающий свое мнение из чистого упрямства.

– Я тоже получала, поверьте. И по лицу, и в челюсть, и под дых. Признайтесь, вы ведь сейчас врезали вовсе не двум, так сказать, едва оперившимся птенцам. Вы тем грабителям врезали.

– Тем я врезал бы сильнее, – жестко отозвался он.

– Черт, ну все мы иногда получаем по мордасам без возможности кинуть ответку. – Я уже не знала, стоит ли продолжать свои увещевания, нужны ли они вообще. Я ни разу не психотерапевт, но инцидент в «Готике» задел за живое. – Возможно, это я пытаюсь оправдать ваши действия. Только потому, что вы мне очень симпатичны, Арцах.

Вот теперь он растерялся.

– Люблю вашу прямоту, – произнес он чуть погодя, – рубите как есть, не стесняясь. Спасибо.

– В следующий раз будьте все же поосторожнее. Вдруг это дети каких-нибудь влиятельных шишек? – Да, занудствую. Да, читаю лекции сорокалетнему мужику.

– Не беспокойтесь, – чуть саркастично и с горечью парировал он, – у меня бабушка в полиции, мама адвокат и отец в прокуратуре. Могу делать что хочу.

– И с этим поосторожнее…

Разговор завершился относительно мирно. Еще и потому, что я окончательно поняла: Варданян-младший будет хорошим собеседником, если что – пособником в нелегкой моей работе (вот достал ведь пропуск), полезной ниточкой в прочном полотне моих тарасовских связей.

Но и только.

Человек он не всегда уравновешенный, что сегодня и продемонстрировал. Может, подсознательно он как раз хотел дать мне это понять.

Ту юную парочку жаль, конечно… с другой стороны, нарвись они на кого посерьезнее, оплеухами дело не обошлось бы. Еще дешево отделались.

Целовать мне руку при прощании Варданян не стал (да и я бы не позволила уже), но рукопожатием мы обменялись.

– Водка, Арцах, – напомнила я, – и человеческий больничный. Если мне влетает и позволяют обстоятельства – я отлеживаюсь. Чего и вам сейчас желаю.

Он лишь молча козырнул, и мы разошлись в разные стороны, каждый к своей машине.

Кочанов на мой звонок ответил сразу, будто весь день ждал с мобильником у локтя. Расстроился, когда я сообщила, что сегодня не смогу его навестить. И тут же обрадовался, когда услышал: есть новости о женщине, которую мы с вами, Руслан Осипович, обсуждали вчера. Договорились на утренний, послезавтраковый, визит.

Теперь можно было и домой.

Похоже, сегодня был день неожиданных впечатлений. И впечатление от нашей с Милой пустой темной квартиры, без малейших признаков присутствия тетушки, мне очень не понравилось. На затылке еще успели возникнуть и стечь вниз по хребту противные липкие мурашки, когда я вспомнила про кружок вязания.

Однако! Вот это Мила задержалась…

«…если только ее не задержали», – шепнул мне мой внутренний телохранитель.

Пропущенных звонков от Милы не имелось; я набрала на стационарном телефоне номер, оставленный мне Милой утром перед уходом, и напряженно вслушивалась в томительно долгие гудки.

– Але-у-у, – поприветствовал меня незнакомый женский голос.

– Здравствуйте, можно Людмилу Охотникову? Это беспокоит ее племянница, Евгения.

– Так вышла ж она? – удивились на том конце провода.

– Когда? – нетерпеливо спросила я, глядя на часы. Начало девятого. Поздновато для прогулок.

– Та тока што, – все так беззаботно уточнила неизвестная мадам. – Вот буквально минуты две назад, што ль…

– Спасибо, всего доброго. – Я бросила трубку, не дожидаясь ответных любезностей. Надо было звонить сразу тете на мобильный.

Мобильный не отвечал. Опять, поди, забыла зарядить!

Я схватила пиджак и, отперев дверь, распахнула ее прямо перед Милой. Тетя так и застыла, растерянно хлопая глазами, зажав ключ в поднятой руке.

– Женечка, ты уже вернулась? – только и вымолвила она.

– Мила! Слава богу! – Меня накрыло волной облегчения. – Я уж думала… ты проходи, проходи… ты, никак, целый день там просидела?

– Только на обед домой сходила. Там такая компания у нас подобралась, все душевно. Не сидеть же дома!

Мы одновременно переговаривались, суетились в прихожей, я запирала дверь, Мила переобувалась…

– Соседний подъезд, все рядом, чего беспокоиться? – удивлялась тетушка, деловито намыливая руки, затем споласкивая конец трости. – Когда ты сутками на работе, я ведь справляюсь, хожу в гости или еще куда, куда понадобится, общаюсь с людьми. Я же не инвалид какой-нибудь?

– Нет, конечно, нет, – вздохнула я.

«Только мы с тобой не молодеем», – мысленно договорила я.

«Черт подери, надо заканчивать побыстрее с этой гериатрической возней и раскопками чужого прошлого! Взять нормальный заказ, как раньше: охрана какого-нибудь бизнесмена, или его жены, или дитяти, или кинозвезды, бдительность двадцать четыре на семь, недосып и высокий процент пальбы и засад! Ей-ей, когда организм прошивает адреналином и приходится вертеться во все стороны, как-то проще справляться со своей жизнью.

Точнее, вовсе о ней не задумываться, да, Евгения Максимовна?

Или это кризис среднего возраста улучил момент и настал?»

– А как твой день прошел? – поинтересовалась Мила.

– А, ничего особенного, работа… скучноватый заказ…

Утренняя пробежка, однако, все же смогла меня взбодрить, как и тай-цзы после нее.

Эта бодрость очень пригодилась, когда я открывала калитку и заходила в по-летнему солнечный садик при пансионате.

– Руслан Осипович?

– Здравствуйте, здравствуйте, Евгения…

…он огорчился.

Совершенно неподдельно, не отворачиваясь и ничуть не сдерживаясь. Вытирал то один, то другой глаз, и на лице была смесь печали и ярости.

А что я поделаю, Елена Марковна Дорошевич отошла в мир иной не вчера и не позавчера. И я не видела смысла приберегать эту новость напоследок.

– Зато, по крайней мере, вы знаете, что ребенка у нее нет и сиротой он не остался, – рассудила я. – Ах да, и еще в следующий раз я, скорее всего, изменю внешность. Подождите, сейчас поясню.

Я рассказала ему о своей удачной находке: образе сотрудницы некоммерческого фонда. И мы условились об опознавательных знаках, чтобы Кочанов точно знал, когда его навещаю именно я.

– А у вас, между прочим, фан-клуб ваш пополнился, Руслан Осипович.

– О чем это вы?

– Да вот, вчера меня остановил после визита к вам один занятный молодой человек…

Я подробно расписала свою встречу со «змеем» Эдиком. Не стала говорить, что он циркач, но в остальном ничего не скрывала.

– Знаете его?

– Никогда раньше не видел! – возмущенно отрезал Кочанов. – Стервятники! Небось, того рыжего дружок!

– Точно не видели, Руслан Осипович?

– Поверьте, я бы вам сказал. Отвратительно! Вся эта слежка… – Он повертел головой. – Пусть только подойдут!..

Но тут же его запал угас, и он устало опустил трость, которой погрозил куда-то в сторону предполагаемой опасности.

– А, да что там…

– Разберемся, не волнуйтесь. Он ведь не знает, что вы в здравом уме.

– Вы уж попробуйте поскорее, а, Евгения? – Он поднял голову, глянул с надеждой. – Скорее бы уж разобраться.

– Разберемся, не волнуйтесь, – повторила я.

Дальше мой путь лежал в библиотеку.

Вежливая пожилая сотрудница по имени Татьяна проводила меня в архив. Но собственноручно копаться не дозволила: строго уточнила, что меня интересует, нашла и сверилась с заявкой Арцаха, оставленной для меня же. И сидела неподалеку, пока я пролистывала желтовато-бежевые от старости страницы «Вестей Тарасова».

Нужные мне крупные статьи (и несколько статей помельче, последовавших вслед за ними) нашлись в трех августовских выпусках. Всего ограблений было шесть, считая сберкассу. Сберкассу брали последней: автор итоговой статьи предполагал, что грабителям понадобились деньги для дальнейшего продвижения по стране. До этого преступников интересовали в основном драгоценности и ценные вещи.

Увы, конкретики отчаянно не хватало: ограбления происходили ночью, жильцов квартир усыпляли хлороформом и связывали. Каких-либо описаний внешности или фотороботов не было – значит, в свое время доблестная милиция зажала автору статей подробности. Придется трясти Осколкина или еще кого из знакомых ребят. Пусть скажут хотя бы имя.

Да, Елена Марковна здесь могла бы очень подсобить. Жаль, жаль.

Я все же попросила посматривавшую за мной Татьяну отксерокопировать найденные мной статьи – лишним не будет. И пока она выполняла мою просьбу, я пролистывала сентябрьские выпуски «Вестей».

Ого, ого! Ну-ка…

«Тарасовские грабители найдены мертвыми».

Немного неуклюжий заголовок подавал занятную статью: сообщалось, что был задержан один из членов банды грабителей, орудовавшей в Тарасове в августе этого года. Для облегчения вины и сокращения срока он пошел на сделку со следствием. Утверждал, что ему угрожает расправа от главаря банды, Валентина Архиповича Кочетова (вот оно, имя! Вот, вот откуда Шурка мог знать!). Просил защиты. Также, по словам обвиняемого, двое из пяти членов банды (кроме самого Кочетова) имели в Тарасове женщин – жен или любовниц; одна из которых (имени не было, ну что за!..) была также наводчицей. Подсказывала грабителям имена и адреса наиболее состоятельных граждан.

Задержанный участник – с колоритной фамилией Мытарь – так вот, задержанный Мытарь Владимир Алексеевич опознал найденных убитыми трех членов банды. Предполагал, что убиты из-за добычи самим Кочетовым, потому что Кочетов пытался выведать у него – где сам Мытарь прячет добычу. В рамках сделки со следствием обвиняемый сообщил координаты своего схрона и был совершенно не удивлен, узнав, что добычи там нет. Пояснял: мол, Кочет добрался, узнал-таки.

Завершалась статья известием о наличии у Мытаря маленького сына и жены. Жена избежала обвинения в соучастии – допрос показал полную ее неосведомленность о делах мужа.

Я вгляделась в фотографию Мытаря. О цвете волос по черно-белой фотографии судить было нельзя. Но мне упорно казалось, что они рыжие, как у Руслана Осиповича.

Я отметила в блокноте: пусть Владимира Мытаря проверят по базе – на свободе он или нет. Поскольку банда грабителей больше наследила в Московской области (добыча пожирнее, весомый аргумент), то занимались Мытарем уже московские следователи. И статья была перепечатана с разрешения одной из крупных московских газет того времени.

Если этот Владимир отмотал срок и выпустился, и вернулся в Тарасов… нет, стоп.

Мне казалось, что волосы у него должны быть рыжие. Но это не потому, что Мытарь напоминал мне Руслана Осиповича.

Вовсе нет.

Он напоминал мне рыжего гимнаста Михаила. Немного более молодого, чем я запомнила, не такого массивного, как шкаф. Но сходство было несомненным.

Тут же в статье была и фотография Валентина Архиповича Кочетова, сделанная в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году с угрожающе-жирной подписью «Разыскивается».

Я вгляделась. Вот Кочетов был похож на Руслана Осиповича. Конечно, надо было делать суровую поправку на возраст, но – уже что-то. Вот! Описание: карие глаза, так, волосы рыжие – есть; так, рост… ага… Особые приметы!

Шрам под левой лопаткой, около пяти сантиметров в длину, полсантиметра в ширину – остался от удара ножом. На левом боку вытатуирована стайка птиц. Мелкие, черные, около сантиметра в длину каждая, похожи на ворон или грачей. Всего двенадцать штук. Самая нижняя на первом снизу ребре, самая верхняя почти на левой подмышке. На правой ступне отсутствует мизинец.

Да, будет о чем спросить персонал пансионата. Татуировки можно свести – но следы останутся. Со шрамом может быть больше возни, зато уж мизинец обратно не приставишь.

Я долистала оставшиеся сентябрьские выпуски. На всякий случай попросила у Татьяны и просмотрела все, что было за осень девяностого и зиму девяностого – девяносто первого годов. Но больше о банде, завернувшей в Тарасов на гастроли, ничего не было.

Как там Осколкин сообщил? В девяносто шестом или около того?

Эх, доинтернетные времена… простите, Татьяна, погоняю вас еще немного и сегодня же вечером, обещаю, воспользуюсь «Гуглом».

Но «Вести Тарасова» за девяносто шестой – девяносто седьмой годы ничего не сообщали о Кочетове. В газетах за девяносто восьмой ничего не говорилось о том, что Елена Марковна Дорошевич покидает пост администратора центрального Дома культуры. Так, минуточку…

Я вернулась к газетам за девяностый год.

Ага, вот же оно, чуть не забыла. Самый конец августа, но тоже без имен: «Допрошена сотрудница Дома культуры, подозреваемая в пособничестве грабителям». Ниже в статье – разнос по всем фронтам: без имени, но с инициалами, вдобавок указана должность, адрес Дома культуры; и на подозрение в соучастии указано отчетливо. Да уж, от такого сбежишь в монастырь.

Я припомнила и перелистала октябрьские выпуски. Да, вот, не показалось. Небольшая статейка (не сравнить с обвинительной!), скромненько и тихенько, со стыдливой неловкостью сообщала: с исполняющей обязанности администратора (опять без имен!) в таком-то ДК сняты обвинения в пособничестве грабителям, в августе этого года совершивших в Тарасове…

Понятно.

Я отложила и эту статью для ксерокса. Насчет Мытаря позвоню сегодня же. Что касается наводчицы… чисто прикидочно я поставила бы на Зинатуллину. Но – с аккуратностью предельной: пока-то я знаю о ней лишь с чужих слов.

И раз уж так удачно совпало, что Майя Ринатовна работала в парикмахерской сфере, я уже знаю, кто мне поможет.

Но сначала…

– Шурик? Привет, это Женя. Охотникова, кто ж еще. Да так, ни тихо, ни громко. Не, дед нормальный. Ты дашь сказать или так и будешь?… Спасибо. Слушай, я тут берусь за Майю Зинатуллину – ты с ней виделся? Нет? А чего так? Нет, я понимаю… А вот этого ты не отметил в досье! Да-а, представь себе, отметочки про детей ты не сделал. Хорошо, бездетная, я запомню. Карту он медицинскую посмотрел, молодец такой… Девяностые! Шур, ты вообще… Да я не говорю, что ты плохо поработал, чего сразу – плохо! Но ты полицейским работал – сам знаешь, соврать могут что угодно. Может, родила, сдала в детский дом и дальше живет, насвистывает… Ладно, ладно, я поняла, и близко не приближался. Спасибо. А в смысле самой этой бабы – выспрашивал чего-нибудь? Характер, привычки? Я видела в досье, что она третий раз замужем. И про разведение цветов тоже видела, я… я тебя… Осколкин! Дай сказать! Я тебя чего спрашиваю – характер и привычки, так ты мне и дай – характер и привычки! Я не ору, Шура. Еще даже не начинала, родной мой. Психологический профиль – я за тебя должна составлять? Ладно, ладно, проехали. Да, давай. И тебе всех благ, пока.

Уф.

Я откинулась на спинку сиденья. Телефонный разговор с Осколкиным происходил в салоне моего «Фольксвагена»: в нем я прослушки не опасалась. Библиотеку я покинула с приятно весомой папочкой с ксерокопиями, в приподнятом настроении. Охотничий азарт: я чувствовала себя гончей, взявшей след пока что неведомого зверя.

Минутка лирики: я поняла, что в свете недавних моих возрастных настроений скука мне – враг смертельный. А тут наконец события разогнались, взяли скорость какую нужно, и скучать в ближайшее время явно не доведется. Честно говоря, этот стимул – отсутствие скуки, та самая движуха – порой значит для меня в моей профессии больше, чем деньги или даже приемлемость, удобоваримость заказа.

Звонок для справки по Мытарю и Кочетову занял в разы меньше времени: на том конце цифрового «провода» меня внимательно, не перебивая, выслушали; заверили, что все записано, и попросили перезвонить через три часа. И еще через час – перевести деньги, стандартную сумму на тот же счет, что и в прошлый раз. Счет принадлежал одной безобидной пенсионерке… да, угадали, безобидной она была только на словах. Среди моих время-от-времени-подсобляющих имеются и люди пожилого возраста. И, пожалуй, это утешает: скучной старости мне бы не хотелось.

Третий звонок был самым приятным.

Я позвонила Аллочке, хозяйке шикарного салона красоты в подвальном помещении не менее роскошной (и это слабо сказано) гостиницы «Евразия» в центре Тарасова. Алла принадлежала к элите трудяг из салонов красоты: маникюр, парикмахерское дело, косметология… к ней на прием нелегко попасть, но это для меня проблемы не составляло. Важно сейчас было другое: Аллочка знала все и обо всех в своей области в Тарасове и его окрестностях. Даже если речь шла о лице, профессию давно покинувшем или работавшем задолго до вступления Аллочки в этот бизнес.

Главное, чтобы в Тарасове.

Она выкроила для меня полчаса в ближайшем от «Евразии» кафе. Что моя, что ее зарплата позволяли провести этот перерыв в ресторане самой гостиницы… если не принимать в расчет тот факт, что половина тамошней обслуги – тайные информаторы. Это Аллочка сообщила мне как-то раз под большим секретом, и я не вижу причин ей не доверять.

Так что мы расселись на заурядных пластиковых стульях и тянули кофе из обычных керамических чашек, а не из разрисованных вручную фарфоровых.

– Зинатуллина, говоришь… – протянула Алла, убирая салфеткой молочную пенку с верхней губы.

– Майя Ринатовна, – уточнила я. – Могла сменить фамилию. По моим сведениям, эта мадам уже третий раз замужем. Вот, глянь-ка…

Досье Зинатуллиной было одним из тех двух, к которым фотографии прилагались.

Орлиный взор женщины, наизусть по памяти передававшей агентам КГБ важнейшие сведения, впился в фотокарточку. Аллочке хватило пары секунд.

– Зинатуллина – девичья фамилия, – задумчиво, как бы разогреваясь, произнесла Алла. – Да, девичья… Девяностый год, значит?

Я словно воочию узрела, как она, говоря, одновременно шарит по полкам, коридорам, закоулкам памяти.

– Да, девяностый и около него.

Принесли заказанные слоеные пирожные. Аллочка, будучи дамой царских пропорций, сладкое тем не менее обожала. Неторопливо разделила свое пирожное надвое специальной трехзубой вилкой, подцепила кусочек, роняя сахарную пудру на блюдце…

Ну, ну, ну!

– Прядка, – выдала Аллочка, прожевав и салфеткой убирая сахарную пудру с подбородка.

– Ты о чем? Какая еще прядка?

– «Прядка» – название салона. С конца восьмидесятых в Тарасове был одним из самых популярных. Брали туда работать только проверенных профессионалок. И косметика у них – высший сорт, сплошь дефицитная, заграничная. Никакого ширпотреба, и запись за три недели, если по знакомству.

– Так как, знакомая дамочка? – осторожно перебила я. – Что имеешь сказать?

– Хамло она была, твоя Майя Ринатовна, – весело припечатала Аллочка, с удовольствием хватаясь за возможность припомнить былое. – Бойкая, дерзкая, стрижку делала – высший класс. Шух-шух ножницами, и готова причесочка. При этом наговорит еще всякого – хоть стой, хоть падай.

– Поди, недолго она этак проработала, – отозвалась я, откусив и прожевав кусок своего пирожного.

– Смеешься? К ней очереди были – как в Мавзолей, на свидание к дедушке Ленину! – Аллочка сама рассмеялась. Настроение у нее, по всему видать, взлетело до небес. – Она такие прически, стрижки, укладки делала, что клиентки все терпели, лишь бы в ее руки попасть! Придет какая-нибудь цаца, просит – так-то и так-то хочу. А Майка ей – вам? Так-то и так-то? С вашим лицом? С двумя подбородками и шнобеляцким, как у Буратино? Нет, мадам, вам будет этак и вот этак, с боков уберем, на затылке уложим… Красота! И ведь не обманывала, таких красоток лепила!

– Это понятно, – я с жирным намеком пододвинула папку поближе, – а вот досье? Что ты могла бы добавить или исправить?

Двухминутное сосредоточенное изучение трехстраничного досье позволило мне обстоятельно расправиться со своим заказом.

– В целом ничего так, толково, – одобрила Аллочка. – Насчет адреса точно не скажу – могла и переехать…

– Но осталась в Тарасове? – вновь перебила я. Уж больно нетороплива была Алла.

– Эк ты, подруга, гонишь, – усмехнулась Алла, – важное что?

– Очень. В досье не указано, но как – были у нее дети?

– Мужики у нее были. Много, – авторитетно припечатала хозяйка салона красоты; причем уважительно, без малейшего осуждения в тоне. – Но спиногрызов ей там, наверху, никто не выделил, и хорошо. Она из таких баб, которые то пашут, то гуляют. Сейчас-то, небось, притормозила по обеим статьям. Возраст, какникак.

Клянусь, еще немного, и у меня пошел бы пар из ушей от нетерпения. Чудесно, что Аллочка кайфует, припоминая былое; но, чем скорее я доберусь до Майи Ринатовны, тем лучше.

– О’кей, и где я могу ее найти? – нарочито сдержанно спросила я.

Аллуся смерила меня упреждающим взглядом:

– Надеюсь, Женя, ты не собираешься менять парикмахера?

– Вот еще! – фыркнула я. – Ты меня лично стрижешь и делаешь это лучше, чем кто бы то ни было! Мою шевелюру я готова доверить только тебе, на крайний случай – твоей младшенькой. И все!

По удовлетворенной улыбке Аллы я поняла: убедила.

Она достала из сумки ручку и на последней странице досье крупно написала адрес:

– Смотри, та же «Прядка», только они переехали. Зинатуллина там еще работает. Но расписание не сообщу, не знаю.

– А личный ее адрес? – Я постучала по указанной в досье строчке.

– Женечка, – чуть цинично усмехнулась Алла, – дело мое или твое? Кому за работу платят? Вот заодно и проверишь!

Приходилось признать, что она права.

Я, как инициатор встречи, оплатила наши с ней заказы. И, выдержав нужную паузу, уточнила – этак безучастно, будто напоследок вспомнила о пустяке:

– А правда, что у нее среди ее мужиков один был еще и по криминалу? Грабитель, что ли? Вроде и до скандала дошло?

Ни о каком криминальном скандале из жизни Зинатуллиной я не знала: пальнула наугад.

Аллочка озадачилась, вернула вилку с остатками пирожного на тарелку.

– Ты, Женя, загнула, – произнесла она. – Я, так-то, в чужие постели нос не сую. Хабалка она была и сплетница, и болтунья та еще. И привязчивая, как репей на собакиной жо…

– Понятно, понятно, – заверила я.

– Но – кримина-а-ал? Криминал, ты же знаешь – он языкастых не терпит. Кто ж треплу доверится?

В моем мозгу умозрительная стрелочка с надписью «Наводчица» сместилась с имени «Майя Ринатовна Зинатуллина», пометалась туда-сюда и остановилась на ныне покойной Елене Марковне Дорошевич.

– Логично.

– Что-нибудь еще? – с покровительственной улыбкой спросила Аллочка.

– Спасибо, и так облагодетельствовала – век помнить буду! – улыбнулась я.

– Как разберешься – выкраивай время, заезжай на стрижечку. Обновить не помешало бы, может, и новый фасон попробуем…

– Непременно!

Время было еще не позднее. В самый раз «Прядку» посетить.

Сейчас это был только парикмахерский салон, без косметических услуг, маникюра и прочего. Располагался он не так уж далеко от прежнего места, и, судя по убранству помещения, дела шли неплохо. Этакий шик с налетом ретро; парикмахеры сплошь дамы – в ностальгических светло-розовых халатах и мягких светлых туфлях на низком каблуке.

«Прядка» и администратора себе могла позволить: при моем появлении со стула за стойкой бдительно вскинулась юная девушка, преисполненная служебного рвения.

– Добрый день! – откликнулась она на мое «Здравствуйте». – Вам назначено?

– К сожалению, нет, я хотела бы…

– У нас по предварительной записи. Ближайшая – через два дня. Какая услуга вас интересует?

– Скорее конкретный мастер, – раздельно и внятно произнесла я.

Тон подействовал: девица замерла с компьютерной мышкой в руке.

– О, тогда я посмотрю расписание. Ближайшую запись гарантировать не смогу.

Я вдохнула и выдохнула.

– Я уверена, – я глянула на бейдж барышни, – Кристина, что вы сможете мне помочь. Меня интересует Майя Ринатовна Зинатуллина. Если мне верно сообщили, она работает именно здесь.

Администратор Кристина расплылась в совершенно неслужебной широкой улыбке, полной искреннего обожания.

– О-о-о, это наш старейший мастер! Вы не пожалеете! Она из вас такую супермодель сделает! Только она не Зинатуллина, вам неправильно сказали…

Хм. Я, не удержавшись, бросила взгляд в одно из зеркал сбоку от стойки.

Вообще-то у меня нет проблем с внешностью. Приди какая нужда или блажь – я и без сторонней помощи преображусь в такую королеву, что окружающим останется только челюсти с пола поднимать, благо есть опыт. Хоть сейчас. Внешность тоже может быть оружием, и я не стесняюсь им пользоваться.

Но энтузиазм юной Кристины был таким неподдельным, что я с одного беглого взгляда успела высмотреть у себя и морщинки в углах глаз, и легкую блеклость кожи лица. Надо поменять крем на более питательный.

– Не сомневаюсь и обязательно к ней обращусь…

– На какое время вам удобно? – Да, Кристина ни на секунду не забывала о своих обязанностях.

– У меня к Майе Ринатовне, – я сделала паузу и строго (дело государственной важности, безотлагательное!) зыркнула на пышущую энтузиазмом Кристину, – несколько вопросов приватного характера. Если это в ваших силах, я хотела бы увидеться с ней с глазу на глаз как можно быстрее.

– А… О! – Она растерянно заморгала. – Конечно. Я ей сейчас передам!

Она с тем же служебным рвением вылетела из-за стойки прямо в основной зал салона – только розовый халат мелькнул. Девочка-фламинго, блин.

Пока она была в зале, я слегка обеспокоенно и придирчиво рассмотрела себя в зеркале и обнаружила два седых волоса в прическе. Оперативно выдернула их. Начинается… Краска для волос, пришло твое время!

– Вам повезло. – Администратор вернула меня в реальность. – У Майи Ринатовны сейчас просвет между клиентами, и она сможет уделить вам время! Позвольте вас проводить!

Было удивительно это наблюдать, но Майя, в отличие от, скажем, той же Валерии Рудольфовны, со временем внешне изменилась мало. Да, морщины. Да, спина покруглее, живот позаметнее и ноги потолще. Но – походка, улыбка, взгляд, жесты показывали: эта женщина умеет подать себя. Всегда умела. Налицо и природная грация была, и элегантность.

«Где сядешь, там и слезешь», – вдруг прозвучало у меня в голове Милиным голосом.

– Я вас слушаю, что вы хотели? – Нетерпеливый тон человека, которого оторвали от дела.

– Майя Ринатовна? Зинатуллина?

– Нет, – насмешливо и протяжно возразила она. Глаза из-под умело накрашенных век смотрели пристально, оценивающе.

– Сейчас вы не Зинатуллина, мне говорили. Но вроде бы до сих пор – Майя Ринатовна.

– Что вы хотели? – грубовато повторила она. – Вот что, давайте-ка выйдем покурим, я не собираюсь тут при клиентках с вами любезничать.

«Любезничать ты и не начинала», – мысленно возразила я.

Мы с ней вышли через служебный коридорчик в маленький внутренний двор. Первый этаж, судя по перекрытым окнам и решеткам, был нежилой.

– Так чего у вас там? – Она извлекла из кармана сигареты и зажигалку, жестом предложила мне. Я взяла сигарету. Дежавю: разве что у нянечек в детсаде в Запокровском халаты были не розовые.

Закурив, я извлекла из папки распечатку фотографии Елены Дорошевич.

– Вам знакома эта женщина?

– Не-а. – Неторопливый выдох дыма практически мне в лицо. – Лично – нет.

– А не лично? – вцепилась я.

– А вот помню, про эту бабу репортаж был, давно еще. Вы тогда еще в школу ходили. Наверное.

«Ну и наглость, – восхитилась я. – Такая напоказная, что и обижаться бессмысленно».

– Что за репортаж? – невинно уточнила я.

– Да вроде она кого-то покрывала или нычку прятала. Хрен знает. Вроде следователи ее допрашивали. Пол-Тарасова на ушах стояло, у нас в «Прядке» только об этом разговору и было. Она там по культуре занималась, что ли, а тут такое. Охренеть можно.

«Ты сейчас у меня охренеешь», – злорадно подумала я, извлекая уже ксерокопию фотографии, с загнутым краем – чтобы не видно было «Разыскивается» и остальной текст.

…она попыталась удержать лицо. Почти успешно. Но первую реакцию – округлившиеся глаза, расширенные от испуга зрачки, до твердости сжатые губы – первую реакцию я поймала.

– Вижу, этот человек вам знаком уже лично, – медленно проговорила я, пока Майя Ринатовна подносила ко рту сигарету судорожно стиснутыми пальцами.

Она не хлопнулась в обморок. Коротко затянулась несколько раз подряд, отвернув лицо в сторону. Потом бросила вниз и загасила носком туфли едва начатую сигарету: топнула, будто таракана раздавила.

Я не торопила, позволяя пожилой даме овладеть собой.

– Ты из этой… кто они сейчас – из полиции, что ли? – по-деловому спросила она. И тут же возразила себе: – Нет, ты бы тогда нынешнюю мою фамилию узнала. А ты – девичью называешь. Надо-то тебе чего?

– Вы знаете, что это за человек? – повторила я. – Как его зовут и прочее?

– Валька это, Кочетов, – сказала как сплюнула. – Как мужик ниче, хоть рекомендуй. Дать не стыдно. Только сдох он вроде, я слышала. Вернячно. В девяностых еще, в пятом или шестом.

– Так вроде или вернячно?

– Я б его сама, говнюка, пришибла бы. Надудел всякого, козел, и усвистал, только его и ищи. Все мужики одинаковые, лишь бы… – Она под конец ввернула непечатное выражение. Да, дама явно привычна употреблять мат.

– У вас был от него ребенок?

– Че? – Потрясение вселенского масштаба. – Лапуся, я ж не мужик, чтоб гадать – мой засранец, не мой. Роди я кого – я б заметила. Мне вот тока мелких для полного счастья не хватало, и так дерьма хлебнула с этой паскудой рыжей…

Пока она говорила, я нашла в телефоне нужные фотографии.

– Гляньте-ка, Майя Ринатовна.

Вот тут она эмоции не сдерживала: выхватила телефон, уставилась так, словно увидела привидение.

– ******! – Она одной рукой на ощупь достала сигарету, закурила и смачно затянулась. – Фигасе!

С минуту разглядывала то одну фотографию, то другую, увеличивала и поворачивала так и эдак.

– Майя Ринатовна… – В дверном проеме возникла предупредительная Кристина. – У вас сейчас по записи…

– На хрен, – машинально ответила потрясенная Майя Ринатовна. Сморгнула, очнулась, всунула мне в руку телефон и повернулась к Кристине:

– Кристина, солнышко, будь любезна – Зинаиду Викторовну перенеси сегодня на пятнадцать двадцать, у меня как раз там окошечко. Скажи: прямо сейчас не смогу, извинись там за меня… а я ей за это скидку пятьдесят процентов и – шепни – только для нее по старой памяти уходец за руками, ванночки для рук, для ногтей сделаю, как она любит! Поняла? Все, молодцом, шагай!

Затем Зинатуллина (надо бы спросить, как у нее сейчас-то фамилия) повернулась ко мне:

– Ты, вот что – зайдем-ка во-о-от сюда. Я прямо тут не хочу рассказывать.

Мы прошли через двор и оказались в почти таком же дворе, но поуютнее: несколько деревьев, скамейки. И полное отсутствие людей.

– Фотка этого года? – спросила Майя, едва мы присели на скамейку.

– Совсем свежак, – ответила я. – Двух недель не прошло.

– И где ж ты этого козла раскопала? Это вообще где снято?

Я помедлила. Бывшая пассия Кочетова вообще не таилась: ей было до него дело и она не стеснялась это показывать. Так человек, потерявший из виду давнего должника, горит желанием при первой же возможности вернуть свои деньги.

Или не деньги.

– Здесь, в Тарасове, – скупо обронила я.

– Вернулся, значит. – Она поерзала, спихнув со скамейки свою сумку. – Что-то ему понадобилось.

– Вы можете его описать? Его особые приметы? – Я хотела удостовериться, что потрясение не сыграло с Майей дурную шутку и что ее памяти можно хоть немного доверять.

– Пхе, да как два пальца. Как щас помню: у него нога калеченная, которая правая – мизинца не хватает, срубали под самый корешок. Говорил – с первой отсидки память. На спине у него шрамина, прям под лопаткой пырнули. Под левой. Неслабая такая шрамина, доложу я тебе. А еще на бочине, вроде на левой – татуха. Вразброс такие черные пятнышки, я все разглядывала – не то кляксы, не то пичуги какие… Так чего, он это? Ты проверяла?

– Голым еще не видела, – в тон Майе ответила я, – но иногда он ходит с тростью.

– Пальца не хватает, вот и косолапит, – удовлетворенно припечатала она. Подняла сумку, начала копаться в ней.

– Майя Ринатовна, – напомнила я, – вы можете подробнее рассказать о том, какие отношения…

Я осеклась.

Зинатуллина резко вскинула руку, которой до этого все шарила и шарила в сумке, что-то разыскивая.

– Нет уж, заюся, – процедила она, – это ты мне сейчас все выложишь, как лапонька.

Глава 7

– Какой он, на хрен, циркач. – Майя приподняла холодный компресс, оценивающе посмотрела на вспухшее запястье и вернула компресс на место. – Тогда и цирка-то никакого к нам не приезжало.

– Это я уже поняла. – Я на правах хозяйки ситуации (но и с разрешения хозяйки квартиры) заварила себе чай. Причем вскрыла нераспакованную, гарантированно магазинную пачку заварки, противореча указаниям Можайской (да, теперь, по третьему мужу, фамилия у Майи Ринатовны была такая).

– Чайку мне плеснешь? – как-то устало спросила она. – Телохранитель, блин, экстра-класса.

– А вы уж и не ожидали? – хмыкнула я.

Пистолет, разряженный и потому бесполезный, лежал на кухонном столе, рядом с сахарницей и вазочкой с леденцами.

…Когда Майя прицелилась в меня, я без малейших колебаний выбила пистолет из ее руки и на автомате завернула руку ей за спину. Она и тут удивила: не вскрикнула от боли. Но очень емко сообщила мне – кто я такая и куда могу пойти.

– Только если с вами, – хмыкнула на это я.

– Что, стерва, на него работаешь? – Майя Ринатовна вырваться не пыталась, но я чувствовала: она воспользуется малейшей моей слабиной, чтобы переиграть ситуацию. – Убрать меня сказал?

– Наоборот – пытаюсь спасти жизнь вам, – спокойно уточнила я. – Но в каком-то смысле и на него работаю. Если вы не против, я бы поговорила об этом в другом месте. Пока вас не увидели. Пистолет-то явно не мой, и я отовраться сумею, если что.

– А я-то! – огрызнулась Можайская, в девичестве Зинатуллина.

– Ладно, давайте так, – предложила я, не ослабляя хватки, – вы не пытаетесь меня застрелить. Я кое-что вам сообщаю, если вас это зацепит – вы говорите мне то, что меня интересует. А я сообщу вам все, что заинтересует вас.

– Ага, а пистолет? – пропыхтела она. – Ты уж больно борзая. Пистолет дай поднять, тогда и поговорим.

– Майя Ринатовна, поверьте, пистолет вам не поможет. Если вам будет спокойнее…

– Будет! – уже немного нервно рявкнула она. Впрочем, тихо. – Дай хоть разогнуться, я, чай, не молодайка, как ты.

– Извольте.

Я двинулась немного в сторону, наступила на пистолет и только тогда разжала хватку на руках Майи, оттолкнув ее от себя.

Она, морщась, терла запястье, на которое пришелся удар, и переводила взгляд то на пистолет, то на меня.

– И это ж как это ты собралась меня спасать? Валька, что ли, мне угрожает? Пусть только заявится!

На секунду мне представились бравые дамы-сотрудницы «Прядки» во главе с юной энтузиасткой Кристиной, готовые оборонять старейшего мастера салона всеми доступными способами.

– Возможно, вас и не нужно спасать, – медленно произнесла я. – Но это вы мне сами скажете. Мне нужна ваша помощь.

– С фига ли? – Майя потянулась к сумке, я упреждающе вскрикнула. Она покорно замерла, потом сплюнула. – Дура, я за сигаретами.

– Сигареты и зажигалка у вас в кармане, – ехидно напомнила я.

– Ну ты и бдючая, блин. – Майя закурила. – Так че там, чего тебе разъяснить? Че интересует?

– Характер ваших отношений с Кочетовым. – Я сделала паузу, чтобы следующая фраза лучше дошла. – И ваша роль в ограблениях в Тарасове девяностого года.

– Иди ты! Меня не посадят! – Она демонстративно выдохнула дым кольцом. – Все сроки давности прошли.

– Может, и не посадят, – согласилась я. – Но если человек на фото – Кочетов, а я более чем уверена, что это он… И что положенного срока он не отмотал…

– Выкрутился, падла, это он умеет!

– Так разве вы не хотите, чтобы ему досталось? Я ведь и сама под него копаю. Делаю вид, что разыскиваю людей по его просьбе, а сама тем временем веду двойную игру.

«Мы союзницы, Майя Ринатовна. У нас общая цель. Давайте, думайте. Женщина вы неглупая».

– Что, и за других своих баб взялся? – метко спросила Майя. Метко и ревниво. – И зачем он их разыскивает?

– У меня есть только догадки, Майя Ринатовна. Помогите мне разобраться, а я помогу разобраться вам. Меня он обманывает точно так же, как обманул когда-то вас.

Она раздумывала относительно долго. Неспешно докуривала, то и дело потирая распухшее запястье и с прищуром поглядывая на меня.

До сих пор во дворе явно жилого дома никого не было, и пока что мы обходились без свидетелей. Но ситуация вот-вот могла измениться.

– Ладно, – наконец произнесла Майя. – Но говорить будем у меня на квартире, иначе хрен тебе с морковочкой, а не помощь. И, кстати, я Можайская теперь. Отметь там у себя в папочке, бухгалтерша…

Что ж, если Майя Ринатовна возомнила, что ее помощь мне нужнее, чем моя – ей, тем лучше. Но я видела: и она заинтересована во мне.

Я подняла пистолет, быстро разрядила его и бросила ей. Майя удивила: в ответ бросила мне свою сумку.

– На, проверь. Чтоб не фордыбачила лишний раз на мой счет.

И невозмутимо убрала пистолет (одна из некрупных моделей, в самый раз для пожилой женской руки) в карман халата.

Жила она буквально в двух шагах от места работы, и пока мы шли, успела по мобильному проинструктировать Кристину: «Так и так, золотко, у меня тут травма руки, нет, несерьезная, ушибец, но раскидай клиенток на ближайшие два дня. Зайка, будут сильно вонять – отсылай ко мне или на крайняк вот на Сашеньку перебрасывай, она опосля меня – самая лютая мастерица. Умница! Спасибо!»

– Слышь, – окликнула меня Майя, оборачиваясь от двери и зыркая знакомым, как у парикмахера Аллочки, профессиональным взглядом, – а ты не хочешь постригон свой обновить? Кто тебе вот этак затылок накромсал? Выглядишь на сорок с прицепом!

– Нет, спасибо. Вы – и с острыми ножницами у моей шеи? Неа.

– А неплохая мысль, – хмыкнула свежеуточненная Можайская. – И клееночка под боком, чтоб сразу трупешник завернуть… Да не ссы. Я, может, и та еще тварь, но не убийца точно.

Последнее прозвучало устало.

Я тем не менее не выпускала Майю Ринатовну из поля зрения. Она привела меня на кухню и там уже смастерила себе компресс из завернутых в полотняную салфетку кубиков льда. И, грузно осев на стул, кивнула на кухонные шкафчики:

– Давай распоряжайся, если че хочешь, я-то щас инвалид. Блин, реакция у тебя, конечно… Ты суперагент, что ли?

– Я телохранитель. А раньше работала в спецназе, – небрежно ответила я, проверяя воду в электрочайнике.

– И теперь ты, что ли, телохранишь Вальку? Уссаться. Он всегда сам за себя мог постоять. Спуску никому не давал.

– Все стареют, – философски парировала я. – И я в том числе.

– А с чего ты решила, кстать, что мне угрожает опасность? От Вальки-то?

– Вы знали, что трое из пяти членов его банды были найдены мертвыми, а четвертый сдался сам, утверждая, что остальных трех убил Кочетов?

– Че?!

– «Вести Тарасова» не читали? За девяностый год, за сентябрь?

– Так это было-то когда, – вздохнула Можайская. – Детка, страну об то время так перепидорашивало, что тока держись. Где там еще за новостями-то следить.

– Тогда вот, ознакомьтесь… – Я вручила Можайской ксерокопии статей. Она быстро проглядела их, я и чай допить не успела.

– Припоминаю, – неохотно признала она. – Не, ни с хрена ему меня убивать. Киданул знатно, это да. Все наяривал – мол, из Тарасова тебя увезу, будешь актрис с «Мосфильма» стричь да укладывать, зачем тебе эта провинция занюханная-задрипанная. Будешь у меня, мол, как Долорес Кондрашова!

– А вы ему за это что? – посочувствовала я.

– Инфу, конечно. Чтоб ноги раздвинуть – это его не особо интересовало. Вначале-то обхаживал тока так, соловьем разливался. Повалялись, конечно, пару раз, было дело. Я, главное, нюхом чуяла: другая у него баба есть и бегает он к ней чаще. Я – давай следить…

Майя умолкла и выразительно уставилась на меня.

– А дальше? – Я отставила пустую чашку.

– А дальше ты рассказывай. Давай гони рассказ, с чего ты подрядилась на него хрячить-то?

Я скупо и быстро обрисовала общий основняк, без подробностей (Можайская сама уточнит то, что покажется ей неясным, тут я не сомневалась).

– Неплохо он залепил, – растерянно одобрила она. – Горбатый что надо вышел, чистый Квазимодо, мать его. Он и раньше-то так мог, в смысле, дебила сбацать.

Она встала и кинула насквозь мокрую, сочащуюся ледяной влагой салфетку в кухонную раковину. Потом скривилась и плюнула туда же.

– Чайку я кого попросила плеснуть? Совсем вы, молодежь, старость не уважаете, сто раз повторять надо. Дай я сама.

– Сидите, – одернула я Майю в ее стиле. – Разговор у нас больно увлекательный, вот и забыла.

Можайская хотела, видимо, что-то ответить, но уселась обратно.

– Вот про ребенка байка – это он, небось, сердце женское хотел растопить… выдумал же! Я всю «Прядку» поставлю – будь у него реально дите, он б от него только так сдриснул. Оно ему никуда не уперлось по жизни, дите-то. Анонимными писульками Кочета не проймешь.

– И какую же вы ему инфу сливали? – Я поставила перед Майей полную чашку чая. – О подходящих квартирах для грабежа?

– Слила только один раз, цыпа, учти. – Она взяла чашку здоровой рукой и на слове «учти» ткнула в меня пальцем. – Так он меня, в принципе, не интересовал, ну, как мужик. Лишь бы реально вывез, а там я от него свалила бы. Я мужиков отшивать умею.

– Вы же сказали, что следили за ним?

– Так это чтоб он другой бабе мое обещанное не отдал. – Можайская махнула на хлебницу: – Эй, Тимур и его команда, пенсионерке бутер слепишь? С сырком из холодильника? И себе сделай, сырок хороший, фермерский…

Она надкусила бутерброд, прожевала.

– Я вообще так-то с Колькой из его банды мутила. Колька добрый был, тока прижимистый, сволочь. Я, значит, оружие его у себя прячу, он мне обещал с каждого своего грабежа чуть не треть. Шиш там! Совсем чуть-чуть подкидывал, козел. А Валька Кочет – он как-то раз подкатывает ко мне – в статье-то верно указали, кстати, банда всего месяц в Тарасове пробыла, но Кочет, слышь… Подкатывает как-то раз ко мне, я уж домой почти дошла. Ну и – давай окучивать, мол, баба я – золото, а Колька меня не ценит. Не делится, хоть и обещал.

Я налила себе еще чаю, запивать действительно вкусный бутерброд.

– И, значит, с барского плеча мне отстегивает – слышь, это они уже сберкассу тогда взяли-то! – отстегивает мне неслабую такую сумму. Я думаю, не в ущерб себе, я примерно представляла – сколько они там взяли с этого грабежа-то. Я культурно охреневаю, мол, так и так, Валентин Архипович, за что милость-то такая?

– И что он вам сказал? – Я ярко представила себе Кочанова – Кочетова! – галантно подъезжающего к Майе Ринатовне с предложением, от которого невозможно отказаться.

– А то и сказал, что Колька – ненадежный и Валька давно уж от него избавиться вздумал. Но у Кольки – своя тарасовская схронка с добычей была. Не у меня, нет, конечно. Но такая… можно быстро добраться при нужде. Тогда ж еще легавые бдили, проверяли, не всплывет ли где добыча, или, может, кто крупной покупкой деньги будет отмывать… Короче, у каждого из той банды своя схронка была. И Кочет мне предложил сделку. Мол, вот это, что я тебе сейчас даю – это фигня, семечки, это я тебе за Кольку компенсирую. А вот если ты мне Колькину схронку сдашь, то оттудова всю добычу пополам. Поможем друг другу, значит. И захочешь – в Москву рванем, свое дело откроешь, там сейчас самая такая почва, жирная.

– И – кинул? – понимающе кивнула я.

– Кинул, – рубанула без всякого сожаления и горечи Можайская. Доела бутерброд. – В один прекрасный день, бляха-муха, красота необписанная: Кольки нет, у меня на руках пушка бандюганская и бандюганский же от Вальки нехилый аванс. А все эти хлопчики-молодчики как сквозь дырку от нужника провалились.

Майя Ринатовна кивнула на папку с ксерокопиями статей.

– Я-то на газетки тогда внимания не шибко обращала. Понимаешь, подумала, дура: вдруг отвод глаз. Валька-то хитрожопый. Он мне говорил, мол, сначала мы бандой-то из Тарасова отвалим, я тебе только приметку оставлю, типа записку-напоминалку. Выждем месяц-другой, пока вся пурга уляжется, и я за тобой приеду, а ты до тех пор – молчок.

Я заинтересованно вскинулась при словах «записку-напоминалку», но следовало дать договорить Майе Ринатовне. Видно было, что она хранила эту историю в тайне долгие годы.

– Че ты думаешь, не приехал, конечно. У меня-то и деньги, и пушечка в надежном месте были припрятаны, только я знала – где. Но тут еще попер этот мандраж с той бабой домкультуровской, на допрос ее водили и прочее. И я как мышка, ни в Колькину схронку не суюсь, ни свою не навещаю. Выжидаю, стригу себе клиенток потихонечку…

– Вам было страшно? – посочувствовала я.

Сейчас готовность Майи с пистолетом в руках обороняться от вестницы с приветом из прошлого даже вызывала уважение.

– Подристывала маленечко, – согласилась Можайская. – Думала, если все путем пройдет и легавые не гребанут за соучастие – весь этот сраный аванс девкам своим из «Прядки» на премии спущу. Я тогда-то уже, в октябре, управляющей стала.

– И как?

– Ну, девчонки радовались как не в себя, чуть кипятком не ссали с этих премиальных. Веришь, ничего себе из тех денег не оставила, так было тошно. Потом еще вся эта муйня с перестройкой пошла, и я такая – на хрен мне та Москва? Вон тут девки мои в «Прядке» чуть не молятся на меня, и клиентура прикормлена, и связи есть, и мужики, когда хочу, не кобенятся. Пушку-то я потом – улучила момент, выкинула. И схронку Колькину вовсе десятой дорогой обходила. Пустая она, наверняка пустая. А больше у меня с той истории ничего и не осталось… – Она издала несколько скрипучих смешков: будто ржавая машина пыталась завестись. – Вот поэтому – нечего Кочету с меня иметь, и так уж… Ребенок, я не могу! Нужен он ему был бы, тока если б из золота был сделан… Ребенок! Наследство! Ой, не могу!

Она покачала головой, посмеиваясь.

– Значит, ничего он вам и не оставил больше? А что за приметка? То есть записка-напоминалка?

– Че?

– Он вам сказал, – терпеливо напомнила я, – мол, оставлю приметку, записку-напоминалку. Что за приметка? Как выглядела?

Майя Ринатовна наморщила лоб, напряженно вспоминая. Только сейчас стало очевидно, что я разговариваю с пожилой женщиной. До этого ни манера речи, ни манера поведения, ни даже внешность не наводили на мысль о возрастной слабости, старости и прочем подобном. Этим Майя напоминала Кочетова-Кочанова.

– А. Вспомнила, – наконец произнесла она. – Эта штука до сих пор у меня. Такая мелочь, я и забыла совсем. На вещдок-то не тянет, не то что пушка.

– И-и? – Я подалась вперед.

Только затем, чтобы с более близкого расстояния узреть выставленный Майей кукиш.

– Если мои зенки старые меня не обманывают, у нас тут вродь как баш на баш, кисуля. Если тебе эта вещичка нужна, будь лапой – дай наводку на этого ********. Что уставилась? Подумать нужно? Думай, не тороплю. У меня из-за тебя весь график сбился, и времечко свободное появилось.

Я оценила ситуацию. Метод силы тут не годился: Можайская была мне гораздо полезнее лояльной и разговорчивой, вон сколько нужного поведала. И она, очевидно, хотела вмешаться в ситуацию, форсировать ее развитие.

К тому же я не знала, что это за напоминалка, где она спрятана и как ее использовать. А терять время мне было совсем не с руки. Вдобавок… если Майя создаст Кочанову сложности, как-то заставит его раскрыться, спутает карты… это даже интересно.

– Я сообщу вам его координаты, – уступила я. – Но я хочу предупредить, что я не проверяла этого человека на наличие особых примет… пока что. И прямо сейчас не могу стопроцентно гарантировать, что это точно Кочетов.

Майя молча смотрела на меня, ожидая продолжения. На поврежденном запястье наливался фиолетовым цветом синяк.

– Надеюсь, что глупостей вы не наделаете.

– Уже наделала, – сухо и с горечью произнесла она, – да и сейчас делаю: сижу тут, треплюсь с тобой.

Она подтолкнула ко мне блок ядрено-розовых бумажек с липким краем и огрызок карандаша.

– Давай. Я большая девочка и свои проблемы решать умею.

Я крупно и разборчиво написала адрес дома престарелых, фамилию имя и отчество, под которыми Кочетов был там зарегистрирован, и примерное время – когда я заставала его там. И подтолкнула бумажки и карандаш обратно к Майе.

– Там еще есть такой здоровый детина, то ли медбрат, то ли санитар, по имени Дмитрий. Вот он время от времени за ним присматривает.

– Разберемся… – рассеянно отозвалась Можайская, читая и беззвучно шевеля губами. – И сколько он уже так в Тарасове? Вообще?

– Более десяти лет – точно.

Она громко, скрипуче расхохоталась – совсем по-старчески и отнюдь не элегантно.

– Старый дебил! Приподнял бы жопу как следует, меня ж отыскать – раз плюнуть! А он тут на шестерку тратится…

– Погодите, – я вспомнила про Осколкина, – а вас случайно не навещал один молодой человек, не задавал вопросов, тоже о ребенке и всем таком?

– Молодые люди меня иногда посещают, – глумливо и многозначительно ответила Майя. – Но про детей не спрашивают, их обычно интересует кое-что другое…

Я не успела среагировать: она поднялась и направилась вглубь квартиры, я немедленно пошла за ней. Несмотря на установившееся вроде бы хрупкое равновесие между нами, я все не рисковала выпускать Майю из поля зрения.

– У меня тут не прибрано, – только и заметила на это Можайская, активно роясь одной рукой по каким-то своим ящикам, коробочкам и перебирая вещи на туалетном столике.

Памяткой оказалась обычная, шесть на девять, черно-белая фотография. На ней был заснят Валентин Кочетов. Эта фотография отличалась от напечатанной в газете. Человек на ней не выглядел изможденным, не был забрит под карандаш. Он улыбался, глядя куда-то в сторону – создавалось впечатление, что он случайно попал фотографу на объектив, и снимок удался. Лицо занимало почти весь снимок, фон видно не было.

На обороте была подпись – шариковой ручкой, с таким нажимом, что проступило и на лицевой стороне снимка: «Тарасов, 1990 год, Майке от Вальки. Не забудь Южный выезд».

– Почему Южный выезд? – озадачилась я. – Там был сделан снимок?

– Да я тоже не в курсах. – Майя пожала плечами. – Никогда мы там не были, не свиданкались, ничего. Там ваще-то жутко, в двух кэмэ – Старосветское кладбище, ну то, заброшенное-то. Валька козел, но уж с кукухой проблем не имел, не потащился бы к жмурикам с бабой пересекаться.

– Отчего же нет, если по-деловому? – рассудила я. – Место тем и удобное, что непопулярное, разве что практичнее ночью приходить. Не припоминаете, может, для него самого это что-то значило?

– Маловато я с ним шлялась для таких подробностей. Может, и значило. Он баял вроде, что это ему самому напоминалка, типа, увидит – и сразу вспомнит нужное. А кто не знает – не поймет и не найдет. А раз я не знаю, то я не выдам, зато и по карточке он меня сразу опознает. Короче, беспроигрышный вариант. Башка-то у Кочета всегда работала.

– Вам нужна эта карточка? – Я была готова к отказу, но Можайская, напротив, отмахнулась:

– Забирай. Я и так помню, чего там написано, а без Валькиной рожи в моей хате прекрасно обойдусь. И так-то хрен забудешь.

Фотоснимок перекочевал в мою папку.

– И еще одно, Майя Ринатовна. Как вы уже знаете, я пока что поддерживаю иллюзию своей лояльности Кочетову.

– Ага, отчитываться бегаешь, помню, – Майя пошла из комнаты обратно на кухню, – как собачка хозяину.

– Мне сообщать о вас Руслану… то есть предполагаемому Валентину?

– Так там вроде в папке-то про меня все написано? – удивилась она.

– Ваш адрес не указан. Только место работы.

– «Прядку» найти нетрудно, а меня в ней, – в свою очередь рассудила Можайская. – «Прядка», может, и переехала, да я из нее никуда не девалась.

Она допила остывший чай, словно водку, опрокинув чашку как рюмку.

– Знаешь что? Скажи, что я отказалась отвечать на твои вопросы, послала тебя по всем адресам далеко и надолго. Пусть повертится, козлина. Понервничает.

Я усмехнулась: ход наших мыслей совпадал.

Она проводила меня до двери.

– Слышь, а эти, другие его бабы… я-то никого не видела с ним, а ты-то их уже нашла?

– Пока ищу, – аккуратно ответила я. – Всего доброго, и, повторяю, будьте осторожны.

Майя Ринатовна не закрыла дверь за моей спиной, наоборот – проследила, как я спускаюсь по лестнице. Только на первом этаже, у почтовых ящиков, я услышала демонстративно громкий хлопок и звук запираемого замка.

В свете этой встречи я понимала, что выпускаю джинна из бутылки. Иными словами, даю ход событиям, которые не смогу полноценно контролировать. Но я, например, не могла пресечь и новые визиты циркачей к Руслану Осиповичу, ибо он не просил меня об охране.

И пусть пока что Русланом Осиповичем Кочановым и остается, пока я не проверю наличие или отсутствие указанных особых примет. Путаница – последнее, что мне сейчас нужно.

Пистолет у Майи Ринатовны я не забрала. Зачем? Она ведь действительно более чем взрослая дама, и ее дела не моя ответственность.

После таких адреналиновых событий организм требовал восстановления ресурсов. Да и когда там они были, эти кофе с пирожным…

Разнообразия ради (и – я не хотела себе в этом признаваться, но и для спокойствия тоже) я съездила пообедать домой. Милы дома снова не оказалось: меня встретила записка, ее давно знакомым почерком сообщающая – мол, так и так, буду в вязальном кружке до стольки-то, за меня не переживай, я поела, мобильник заряжен, колено не болит, но трость взяла.

От этой записки я внезапно почувствовала себя нудной престарелой родственницей, которая присматривает за молодой.

На аппетите моем, впрочем, это не сказалось. А после обеда настал назначенный час для звонка моему информатору.

– Слушайте, – только и ответили на мое приветствие. – Понадобится записать – повторю.

Дальше мне скупо, в лучших традициях архивных выписок и протоколов, зачитали следующее.

Мытарь Владимир Алексеевич, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, в сентябре тысяча девятьсот девяностого года был задержан при попытке сбыта ворованных вещей в Коломне, Московская область. На допросе утверждал, что его жизнь под угрозой, просил защиты, пошел на сделку со следствием. Получил семь лет колонии строгого режима, где-то под Волоколамском – это учреждение на сегодняшний день уже расформировали. Из назначенного срока отсидел только четыре года. Скончался в тюремном медблоке до оказания ему медицинской помощи. Причина смерти – инфаркт. Похоронен на тюремном кладбище под Волоколамском. Бывшая жена не имела средств на похороны.

– Инфаркт не ножевой ли, случайно? – Все же вклинилась я. – Смерть точно не насильственная?

– Евгения Максимовна, – прошелестели на том конце «провода», – я за что купила, за то и продаю, но товар у меня, вы знаете, всегда высшего качества! Ножевое ранение с инфарктом никто даже в тюрьме не спутает!

– Все-все, продолжайте.

Причина смерти погоды и впрямь не делала. Важнее был сам факт: жив или мертв.

В данном случае пациент однозначно мертв.

– Теперь семья. Жена, Мытарь Мирослава Александровна, шестидесятого года рождения, профессия – инженер. На данный момент живет в городе Железнодорожный, Московская область, ныне на пенсии. После ареста мужа подала на развод, но на свидания к нему ездила до самой его смерти в декабре девяносто четвертого года. При этом после развода вернула девичью фамилию – теперь она Фомичева Мирослава Александровна. Ребенок…

Я вслушалась с особым вниманием.

– Мытарь Михаил Владимирович, восемьдесят девятого года рождения, профессия – цирковой акробат. Образование получил в московском цирковом училище, с матерью не живет. Зарегистрирован и состоит на работе в московской цирковой труппе «Разъездной цирк», внимание – под именем Фомичев Михаил Сергеевич. Взял фамилию матери и отчество деда.

«Маскируется, – подумала я. – Или стыдится? Вон ведь как папаша ославился. Хотя, может, у папаши и выбора не было, поглядел на мертвых „коллег“ и решился».

– В противозаконной деятельности замечен не был ни в юности, ни в зрелом возрасте, равно как и мать. На текущий момент находится в городе Тарасове…

На том конце умозрительного провода замолчали.

– Ну да, – хмыкнула я. – Я тут ходила на его представление. Ничего так, впечатляет. «Не замечен», конечно, не означает, что ничего не было…

– Описание внешности, особые приметы – требуются? – Моя осведомительница пропустила мимо ушей мои хмыканья.

– Еще как!

Чем дальше, тем крепче я убеждалась: он, голубчик, он. Манера речи, внешность, специализация… все совпадало.

Прогадала я только в одном: не попросила заранее уточнить огнестойкую Маргариту и человека-змея Эдуарда. Ладно, если понадобится, справлюсь сама. Эти двое пока что показали себя лишь как соратники Михаила. Вдобавок, похоже, не слишком-то увлеченные его идеей.

– Так, а что с Валентином…

– …Архиповичем Кочетовым, пятьдесят пятого года рождения, – уверенно продолжили за меня. – После серии ограблений в городе Тарасове в августе тысяча девятьсот девяностого года был объявлен в розыск. Обвинялся также в осуществлении организованных ограблений. И убийстве трех человек, если верить Мытарю. До этого уже сидел срок за вооруженное ограбление, но на зоне был замечен только в избиении сокамерника. До Тарасова обвинения в убийстве против него не выдвигали. Крупная бандитская разборка с его участием, с большим количеством жертв, имела место в Иркутске, но не в девяносто шестом, а в девяносто восьмом году. В декабре или ноябре. Точнее, увы, не смогу сказать.

– Он выжил? – снова не вытерпела я.

Параллельно у меня в мозгу щелкнуло: вполне совпадает с уходом Дорошевич из Дома культуры. Ждала-ждала, могла узнать о разборке, подумать, что все, порешили… забрала нычку из подвала – тот зачуханный комодик – да и вернулась на малую родину.

– На разборке имел место взрыв, было много неопознанных тел. Из числа разыскиваемых Кочетова не убрали, но большинство уцелевших и опрошенных склонялись к тому, что он погиб во взрыве. Угодил в самый эпицентр.

– А что, удобно… – пробормотала я.

– После этого о нем ничего не известно. Особые приметы, описание внешности – требуются?

– Давайте, – подтвердила я.

Описание полностью совпало с тем, что было дано в газетной статье. Здесь газетчики не облажались.

– А что насчет его тарасовских связей? Удалось узнать?

– Очень мало. Известно, что он имел непродолжительную связь с Еленой Марковной Дорошевич, администратором центрального тарасовского Дома культуры. Вероятно, она помогала ему прятать награбленное, но это не было доказано. Была составлена тщательная опись украденных вещей, и… – на том краю разговора моя собеседница зашелестела какими-то бумагами, – по информации на сегодняшний день ни одна из вещей найдена не была. По крайней мере, не сдавалась в комиссионные магазины. О частных продажах информации нет. Но точно известно, что в ближайшие три года после ограблений украденное Тарасов не покидало.

Уже что-то. Даже по не слишком информативным газетным статьям было понятно, что добыча немаленькая. Есть за чем возвращаться в Тарасов: такие ценности – стимул похлеще внебрачного ребенка. Существующего, похоже, только в воображении Руслана Осиповича. В последнем я была уверена уже на сто процентов.

– А вот еще, дополнительно… вы не просили, но мой, э-э-э, племянник посчитал это занятным.

– Да-да? – Всю беседу я фиксировала на листках бумаги самое важное. Рука подустала, но я тут же схватила ручку обратно. «Дополнительно» – не значит «не нужно».

– У одного из участников ограблений, убитого, предположительно, Кочетовым, была в Тарасове связь. Николай Дмитриевич Морковин во время своего пребывания сожительствовал с Майей Ринатовной Зинатуллиной, мастером-парикмахером из салона красоты «Прядка». Связь существовала только во время пребывания Морковина в Тарасове. После того как банда покинула город, связь прекратилась.

– Странно, что на допрос ее не вызывали, – удивилась я. – Вроде сожительница, близкое лицо.

Майя Ринатовна этот вопрос тоже не поднимала. Возможно, тогда до этой связи просто не докопались, потом прижимистого Кольку убили, а Майя затихарилась. Очень качественно затихарилась.

– Затрудняюсь ответить. Дело давнее, к сожалению, по этому пункту информации нет. А вот еще один член банды в Тарасове имел не любовницу, а жену.

Двое! Как в «Вестях Тарасова» было указано!

– Константин Васильевич Жуков имел в Тарасове жену, Аглаю Семеновну Жукову. Более того, он единственный из банды – уроженец Тарасова, как и его жена. В восемьдесят пятом и восемьдесят шестом в семье появились дети, две дочери – Елизавета и Светлана, сейчас – журналистки в газете «Вести Тарасова».

«Все дороги ведут в Рим», – ошалело подумала я. Совпадение, блин.

– Аглая Семеновна в делах мужа участия не принимала, предполагала, что муж занимается грузовыми перевозками. Вызывалась на опознание трупа, до этого – на допрос. Допрос результатов не дал. Пять лет назад вышла на пенсию.

Невидимая собеседница выдохлась. Я услышала искаженные расстоянием звуки: питье, слабое шарканье старческих ног – сначала от меня, потом к трубке и вновь в разговор.

– Вам потребуются адреса проживания этих двух женщин? – уточнили у меня формально, как в начале беседы.

– Давайте, – согласилась я. Это займет от силы пару минут. Пояснять, что Майю Ринатовну Зинатуллину, ныне Можайскую, я уже навестила, незачем.

Меня проинформировали не только об адресах, но и так же педантично оповестили обо всех сменах фамилии Майи Ринатовны, о девичьей фамилии Аглаи Семеновны и о том, что одна из ее дочерей, Светлана, вышла замуж и теперь носит фамилию Мурина.

Да, мои информаторы отрабатывали каждую копейку.

Я поблагодарила мою собеседницу, подтвердила, что переведу деньги в самое ближайшее время, и завершила разговор.

Следовало прикинуть, как действовать дальше и что сказать Руслану Осиповичу.

Во-первых, нужно окончательно установить его личность, исключить сомнения.

Во-вторых… черт, эта мысль меня интриговала. А что, если воровская схронка и впрямь еще в Тарасове? И указатель «Южный выезд» – это координаты? Ну, часть координат?

Я, поднявшись было со стула, так на него обратно и опустилась.

Часть координат, и если женщин четыре и Кочанов их всех разыскивает, то, может, и координаты разделены на четыре части, каждая часть – у одной женщины?

Довольно смелое предположение. Если у оставшихся двух женщин будут такие же фотокарточки и там тоже будут указаны координаты… тогда можно считать, что вот он, «ребенок», которого разыскивает Руслан Осипович.

Тарасовская добыча, вынужденно оставленная в девяностые.

Я позвонила Миле – убедиться, что она все там же и что она в порядке.

– Женечка, – прощебетала тетя, – за меня не беспокойся, делай свои дела. Обед в холодильнике нашла? Да, правильно, белая кастрюля, молодец!

Когда Мила вот этак весело чирикала, становилось яснее ясного, что настроение у нее отменное. Вот и хорошо, после больничной скуки такое ей лишь на пользу.

Пора было ехать к Кочанову, отчитываться про Майю Ринатовну. Благо та сама почти что благословила на отчет.

Папки с досье, ксерокопии газетных статей и фотокарточка Кочетова заняли место в сейфе. Я приступила к преображению: договаривались ведь, что приду замаскированная.

Теперь вместо темных волос у меня были белокурые, почти до лопаток. Глаза при помощи цветных контактных линз, наоборот, приобрели черный цвет. Такое необычное сочетание сразу привлекало внимание и запоминалось. А заодно могло здорово отвлечь свидетелей от тех примет, которые подделать было бы труднее – вроде того же размера ноги, например. Специальный маскировочный тональный крем придал моему лицу и шее более светлый оттенок кожи и вдобавок украсил их густыми рыжеватыми веснушками. Обувь я взяла со специальными подошвами: толщину подошвы не увидать и высокий рост человека кажется естественным.

Я и так-то немаленького для женщины роста, а обувь со спецподошвами превратила меня в пожарную каланчу. Кстати, насчет пожара… Красная одежда тут будет очень кстати.

Как это часто случалось, парковочных мест поближе к пансионату не нашлось; но сегодня мне было выгодно припарковаться подальше.

Мой пока еще клиент обретался в саду, в небольшой компании пансионерок. Ввиду ясной и солнечной погоды стол, на котором до этого стояло праздничное деньрожденное угощение, уносить обратно в дом не стали. Его оставили как досуговый. И теперь две из трех присутствующих пожилых дам разложили на нем вязание. Беззвучно бормоча, подсчитывали петли, вовремя останавливая локтями клубки ниток, так и норовящие соскользнуть вниз, в траву.

С третьей пожилой дамой о чем-то неторопливо говорил Руслан Осипович, он же единственный в этой компании джентльмен. На столе перед беседующими была разложена газета. Я прищурилась и увидела, что она раскрыта на статье о недавнем ограблении – том, в которое, как кур в ощип, угодил Арцах.

– А я вам говорю, наверняка кто-то из банковских служащих был здесь замешан… – Собеседница Кочанова категорично постучала ногтем по заголовку статьи.

Она хотела добавить что-то еще, уже открыла рот, одновременно с Русланом Осиповичем. Но оба они ничего не произнесли, молча и непонимающе уставившись на меня.

Их соседки по столу, как по команде, перестали вязать и тоже уставились на рослую черноглазую блондинку в красном летнем пальто.

– Вы что-то хотели? – вежливо и настороженно спросил Кочанов. По его взгляду я поняла, что он не узнал меня, и весьма этому обрадовалась.

Ответила я, как мы и договаривались:

– Руслан Осипович Кочанов? – Голос я тоже изменила, сделала повыше, чем обычно.

– Да…

– Эльвира Петросян, соцфонд «Опека», договаривались на это время для беседы. Помните?

На лице Кочанова мгновенно проступило выражение «А-а-а, точно, вспомнил!».

– Да, конечно! – Он очень резво для своего возраста снялся со стула, задев и уронив в траву трость. Обернулся к своей собеседнице: – Маргарита Николаевна, извините, у меня вот… Но мы с вами обязательно еще обсудим статью! Я с вами не согласен, про служащих-то!

– Ступайте уже, Руслан Осипович… – добродушно проворчала его соседка, подтягивая газету к себе и слюнявя большой палец.

В отличие от нее бабушки-вязальщицы еще повытягивали шеи, провожая взглядами Кочанова и меня.

Мы ушли к его любимой скамейке, поближе к ограде.

– Я вас не признал, ох вы и нарядились, Евгения Максимовна! – одобрил Кочанов.

Судя по его настроению, он надеялся на хорошие новости.

– Ну, как у вас там? Нашли еще кого?

– Нашла! – кивнула я. – Особо и трудиться не пришлось. Странно, что Шурик вас так подвел.

– То есть – подвел? – заволновался Кочанов. – Как это – подвел?

– Про Елену, к примеру, не сказал вам. Не проверяет как следует, не про-ве-ря-ет!

– А… вы? Вы как сегодня? – Ему не терпелось услышать новости, он ерзал и, я заметила, правую ногу слегка берег. Да, как я теперь припомнила, при ходьбе, даже весьма бодрой, старался больше нагружать левую ногу. Память о когда-то случившейся боли тоже может так повлиять.

– Навестила Майю Ринатовну. Вам Шурик про нее вообще отчитывался?

– Он сказал, что мать ребенка – точно не она. Что у нее нет детей.

– Что ж, – нарочито досадливо вздохнула я, – это она, по крайней мере, мне тоже подтвердила. В остальном полный провал, дальше порога меня не пустили.

– Вы были у нее дома?

– Увы, не настолько успешно. Она по-прежнему работает в парикмахерском салоне под названием «Прядка» в центре города. Я пришла туда, вроде разговор у нас пошел…

– Так, так… – Руслан Осипович, жадно вслушиваясь, придвинулся ближе, облизнул пересохшие губы. Я готова была поспорить, что его ладони, сжимавшие рукоять трости, уже вспотели.

– …и стоило мне заикнуться о ребенке, как эту особу прорвало. Как она меня понесла! Я вроде и не фиалка, но та-а-акие выраже-е-ения… Самое невинное: она заявила, что даже забеременей она от вас – бегом побежала бы аборт делать. Повторяла, мол, и сволочь-то вы, и кобель, и изменяли ей чуть не у нее под носом, практически на ее постели!

Я перевела дух. Вышло вполне убедительно: Кочанов сидел, покраснев от шеи и до кончиков ушей. От злости или от смущения?

– Словом, прогнала меня и не стала дальше ничего слушать. Я думаю, двойная проверка не может ошибаться: от Майи Ринатовны у вас детей точно нет. Можете быть уверены!

– Похоже, да… – огорошенно повторил Кочанов. Помолчал и спросил: – А вы, Евгения, не пробовали проследить за ней? Узнать, где она живет?

– Нет. – Я нахмурилась, чуть насторожилась. – Зачем бы? Если уж понятно, что детей нет. У меня знакомые есть, глянули в медицинские архивы. Майя Ринатовна не состояла на учете по беременности и детей не рожала.

– Майка такая, что и наврать может, – нерешительно протянул он.

– А мне она показалась довольно импульсивной, резкой и грубой особой. Такие скрытничать не умеют, все вываливают как есть. – Я не особо и покривила душой. – Оно вам надо? Не баба, а осиное гнездо, я бы ее за километр обходила!

Я рассказывала, а сама смотрела ему в лицо. Там сквозь растерянность проступала напряженная работа мысли. Кочанов слушал меня, одновременно прикидывая что-то свое.

Но в следующую секунду его глаза удивленно и испуганно расширились.

Моя годами наработанная интуиция дала резкий сигнал об опасности.

Я обернулась в ту сторону, куда уставился Кочанов, одновременно прикрывая его собой: сработал инстинкт телохранителя.

Из-за крепкой, но с широкими просветами между прутьев ограды на нас смотрела Майя Ринатовна Можайская, в девичестве Зинатуллина.

Выражение ее лица мне очень не понравилось. А руки, спрятанные в карманах модного пальто молодежного фасона, не понравились еще больше.

– Что, Валька, сука драная, шалаву окучиваешь? – перекошенным от ненависти ртом выговорила Майя.

Меня она, разумеется, не узнала.

Кочанов застыл на секунду, затем высвободился, внезапно очень сильно отпихнув меня в сторону. Лицо его окаменело.

Его попытка уйти от моего прикрытия не повлияла бы на ситуацию – я умею возвращать под свою опеку заметавшихся в панике подопечных.

Точнее, не повлияла бы, будь у меня еще хоть секунда в запасе.

Майя Ринатовна успела раньше.

Пансионерки за столом при звуке выстрела моментально примолкли. Маргарита Николаевна издала какой-то слабый и неубедительный вскрик, будто актриса, плохо отрепетировавшая сцену.

Черт, черт, черт!!

Не попади Майя в Кочанова, я бы, скорее всего, задержала ее. Но Руслан Осипович, бледнея на глазах, оседал со скамейки на траву. Мокрыми от крови пальцами он щупал и щупал левый бок, словно хотел удостовериться, что Майя не промазала.

От старушек в этой ситуации помощи ожидать не приходилось. Но мне и не впервой было в одиночку.

Я отстранила руки старика от раны (он будто пытался прикрыть растущее на застиранной кофте ярко-красное пятно), задрала футболку вместе с кофтой. И прижала к ране свой скомканный летний шарфик.

На левом боку отчетливо виднелись маленькие черные птички. Даже на испачканной кровью коже татуировку было видно хорошо.

Одной рукой я прижимала шарф, другой выхватила мобильник – вызвать «Скорую».

Но не успела я позвонить, как в саду появился Дмитрий и одна из сиделок. Бабки наперебой загалдели, судорожно тыча пальцами в нашу сторону. Дмитрий присел рядом со мной, матюгнулся и занялся Кочановым. Едва ли он обратил внимание на мое встревоженное:

– Я вызвала «Скорую»!

…«вот они, плюсы такого соседства», – устало подумала я, ожидая в приемном покое. Больница впритык к дому престарелых, и доезжать никуда не надо – вон санитары ножками дотопали, оперативно. Да еще попозже занялись бабулечками.

Пожилые дамы отделались испугом и подскочившим давлением. Маргарита Николаевна, едва придя в себя, начала дергать сиделку, пересказывать ей увиденное. Все повторяла, что нужно оформить заявление в полицию и что она готова выступить свидетельницей и что вон та, светленькая, она совсем рядом с Русланосичем сидела – она наверняка видела, кто стрелял!

Вон та светленькая, в лице меня, устало помахала сиделке ручкой, потом отошла к кулеру хлебнуть теплой воды. А потом и вовсе по-партизански быстро и незаметно слиняла из больницы, благодаря себя за маскировку. Искать будут не меня – яркую высокую блондинку с черными глазами. Да и из пожилых дам не самые надежные свидетельницы.

В машину я села уже без маскировки, а до этого тщательно проверила, чтобы за мной не было слежки. Отчего-то это показалось важным.

О состоянии Руслана-Валентина Осиповича-Архиповича я наверняка смогу узнать от того же Дмитрия. Меня в моем настоящем облике он видел и должен быть в курсе, что я-то имею право знать о состоянии Кочанова-Кочетова. Если уж у них такие доверительные отношения, что Дмитрий и полоумный спектакль его поддерживал…

«Интересно, – отвлеченно подумала я, – знал ли Дмитрий, что я приду в маскировке? Или до такого уровня доверия товарищ пансионер и товарищ санитар еще не дотянули?»

А Майя Ринатовна!

И ведь не скрытничала: действовала резко и быстро, говорила громко и стреляла без глушителя. Ее и Кочанова-Кочетова разделяло, по моим запоздалым прикидкам, не больше двенадцати метров. Но все равно, с учетом возраста и обстановки… Да уж, дама умеет обращаться с оружием. Не удивлюсь, если пистолет – все-таки тот, давний, Колькина пушечка. А судя по расположению пулевого отверстия, у Руслана-Валентина вполне мог быть задет нижний край легкого. Черт, а у нее же и рука… какое же запястье я ей повредила, правое или левое? С какой она вообще руки-то стреляла?

Память притормаживала, выводя на поверхность другую информацию.

«Так разве вы не хотите, чтобы ему досталось?

Да не ссы. Я, может, и та еще тварь, но не убийца точно».

Чего я вообще ждала от такой женщины, сообщая ей местонахождение Кочанова-Кочетова? Она и в меня, ей незнакомую, начала целиться – едва речь о Кочете зашла.

Меня от всего произошедшего охватила внезапная, безжалостно-опустошающая усталость. Я доехала до одного из относительно новых районов Тарасова, зашла в первый попавшийся фастфуд. Попросила кофе и картошку фри, хотя есть не хотелось. И еще минут пять таращилась на принесенный заказ, по десятому разу перечитывая состав на запаянных пластиковых лоточках с соусом.

– Вам плохо? – сочувственно пропищала кассирша, по виду студентка-первокурсница. И ростом мелкая – вон, едва над кассой торчит. – Может, водички?

«Что ж они все такие юные-то», – вяло подумала я.

– Это давление, – успокоила я ее. – Я таблетку приняла, сейчас пройдет.

Глава 8

Долго рассиживать я себе не позволила, не те нынче обстоятельства. Припустило, зашевелилось мое задание. Что, Охотникова, этого хотела?

На, получи-распишись.

Я съездила домой, переоделась и повторно поехала в пансионат. Там, убедительно охая и ахая, выслушала отчет бабулечек-свидетельниц. Очень, надо сказать, довольных таким к себе вниманием. Затем – скупое повествование Дмитрия, а после этого – рассказ сиделки, вместе с Дмитрием подоспевшей к раненому.

Ни один из этих свидетельских отчетов не представлял для меня опасности. Только одна из вязальщиц запомнила имя посетительницы, и почти все смогли описать ее внешность. Но никто не обратил внимания на стрелка – так стремительно все произошло. Для верности я даже слегка надавила, якобы в пылу эмоций, но нет: никто даже сказать не мог, мужчина это или женщина.

Сиделка – ее звали Зинаида, и она оказалась старшей сиделкой, то есть непосредственной начальницей Дмитрия и его коллег, – так вот, Зинаида оставалась в больнице еще около двух часов после ухода «Эльвиры Петросян». Она проследила за состоянием Кочанова, и она же вызвала полицию. Заявление о происшествии приняли, но, как в сердцах заметила Зинаида, – с такими непонятками разве кто-то будет возиться?

– Начальству лишь бы скандал замять! – продолжала переживать она, немолодая уже женщина. Вначале она приняла меня весьма недоверчиво, но Дмитрий меня знал и подтвердил, что я имею право знать подробности происшествия. К тому же я, «сотрудница фонда» в затрепанном пиджаке и старомодной блузке, была своей, трудовой косточкой из близкой сферы деятельности.

– Прям как наши, – согласилась я, вживаясь в роль, – трясутся, чтоб кто повыше не придрался. И каждый год какие-то заморочки…

– Вот-вот!

Здоровье Кочанова-Кочетова было уже вне опасности. Навещать его уполномочили Зинаиду и Дмитрия по мере возможности.

– Постарались наших успокоить как могли, – продолжала жаловаться Зинаида. – Вот разве что Маргарита Николаевна неплохо держится, а остальные… стой при них постоянно! Хоть не отходи совсем, но это же невозможно! Понятно, что пожилые люди и нервничают… а у нас и так персонала не хватает, с ног сбиваемся.

– Да, я заметила, – прищурившись, ответила я. – Скажите, а Руслан Осипович… я заметила, что прихрамывает на правую ногу. Это он здесь начал? Или и раньше было?

– Раньше! Он к нам уже поступил – ножка подводила как раз правая.

Зинаида была тертой социальной работницей, моментально почуяла направление разговора.

Я вытащила телефон. Вот теперь-то видео, заснятое во время скандала Милы, пригодится по полной. Тетушкиного лица все равно не видно; зато грубое поведение Дмитрия и тетина ругань создавали вполне однозначное впечатление.

– Я не стала это выкладывать нигде и никому, сами понимаете, не показывала, – вкрадчиво продолжила я. – Для меня лично важно, чтобы за постояльцами осуществляли добросовестный уход, но поведение вашего, эм-м-м, коллеги…

Зинаида ушла в оборону:

– С Дмитрием я обязательно поговорю. Но вы знаете, странно, что Руслан Осипович не жаловался, я его еще расспрошу потом. Он у нас один из самых требовательных постояльцев, но и говорит, что у нас прекрасное обслуживание, лучше, чем где-либо!

Ты смотри куда повернула… Ладно, ладно, оно мне и хорошо…

– Я тоже не вижу смысла скандалить, – я пошла на попятную, – может, это единичный случай. Просто хотела разобраться. Для полной ясности – не подскажете, у Руслана Осиповича отчего нога подводит?

– Травма у него очень давняя. – Зинаида сочувственно вздохнула, почти замаскировав облегчение. – На правой ноге мизинца не хватает. Что-то там по молодости было, пришлось ампутировать.

– А другие следы или травмы? Если есть, то как влияют на здоровье?

Зинаида добросовестно припомнила:

– Шрам под левой лопаткой, разве что… – чуть неуверенно сообщила она. – Руслан Осипович не любит спину показывать, я случайно увидела. Он у нас довольно самостоятельный, даже и помыться сам может. Но если не справляется – в основном Дмитрия требует.

– Прямо требует? – внешне безучастно удивилась я, внутренне хищно подобравшись.

Приметы совпали!

– Да, очень они с Дмитрием сдружились. Знаете, у нас тут общество больше женское, мужчины-то не любят в таком месте… Ой, да сами понимаете, не доживают.

– Или старость не желают признавать, – подбросила я.

– Вот поэтому я думаю, что это был единичный случай! – Зинаида завернула разговор на позитивную сторону. – А так у них даже солидарность мужская, какая-никакая поддержка. Вот был у нас случай, Дмитрий с подружкой расстался…

Я еще около десяти минут слушала словоохотливую Зинаиду. Пусть человек выпустит пар, отойдет от стресса. Все, что нужно, я сейчас узнала.

Да и потом буду узнавать: Зинаида клятвенно обещала держать меня в курсе дела. Я же всячески дала ей понять, что в таком случае сохраню все в тайне от начальства.

Мол, рука руку моет и обе чисты, да?

Она была так рада, что даже не спросила у меня визитку или еще что-то. Еще бы, в таком сонном царстве, как дом престарелых – и вдруг такое происшествие, такое потрясение для всех сотрудников и обитателей. Тут и самому уравновешенному человеку понадобится время, чтоб отойти и начать обращать внимание на вроде бы незначительные детали.

Например, выяснить – существует ли вообще тот фонд, в котором я «работаю».

Мне повезло еще кое в чем. За последний год моя деятельность происходила очень далеко от Тарасова, и этого времени хватило, чтобы известность моя для обывателей сильно ослабла. Предыдущее дело со снимавшимся в Тарасове киноактером вернуло меня на родину, фигурально выражаясь. Но и тогда, повторюсь, обошлось без огласки.

Словом, мирской-светский-некриминальный Тарасов про меня успел подзабыть. Можно было не волноваться, что случайная сиделка из пансионата узнает меня.

Опасность представляла Майя Ринатовна. Конечно, она меня не узнала, значит, не могла предполагать моего присутствия при стрельбе. И я не знала, возьмется ли она довести начатое до конца, возьмется ли вообще хоть что-то узнавать о состоянии Кочанова-Кочетова.

Вряд ли. Персонал больницы проинструктирован – кого именно допускать к раненому. А полицейские ухватятся за малейшего постороннего, ищущего встречи с таким пациентом.

Обратит ли кто внимание на татуировки? Поднимут ли такие древние данные, будет ли Русланосичу грозить разоблачение?

Мое дело сейчас маленькое. Два дела, точнее: «вроде медсестра» Аглая Семеновна Жукова и Нина Антоновна Коваленко. Дам расспросить и предупредить, и все.

А Майя Ринатовна… Ох, что-то мне подсказывало, что лучше ее сейчас не трогать. Я бы и в «Прядку» сейчас не сунулась, не то что домой к Можайской. С милой этой женщины станется подумать, что я в такое неурочное время заявилась потому, что что-то знаю. Нет, пусть уж сначала успокоится. Я не собиралась припирать ее к стенке, но наше с ней недолгое знакомство подсказывало: выворачиваться умеет. Вон, целый салон работниц – все равно что толпа свидетельниц, готовых обеспечить работодательнице прикрытие.

По крайней мере, Можайская предупреждена. И хоть меня за компанию с Кочетовым-Кочановым не попыталась пристрелить, и на том спасибо.

…и, черт, от визитов циркачей мой пока еще клиент теперь тоже застрахован.

Денек выдался более чем насыщенный, так что я с чистой совестью поехала домой. Бурные события вытянули остатки сил: к приходу Милы я валялась на диване, бездумно и отупело пялясь на картину на стене. За картиной был сейф, а в сейфе – фотокарточка Валентина Архиповича Кочетова. Будет ли такая же у Аглаи Семеновны?

«Завтра, все завтра», – утомленно подумала я, сползая с дивана.

Сползла как раз к приходу Милы; сегодня, по счастью, более раннему, чем вчера. Тетя с упоением уписывала остатки разогретого обеда; я ограничилась чаем с печеньем. После сегодняшнего кусок в рот не лез, и хорошо, что не стошнило. А могло бы – от такого стресса, да на полный после обеда желудок.

Пока Мила ела, я рассматривала связанный ею кусок шарфа, отпускала вялые, но искренние комплименты. И подзаряжалась Милиной бодростью. Может, я и телохранитель высшего разряда, но смею верить – еще не закаменелый бесчувственный чурбан. Врать бессмысленно: произошедшее и меня, ко многому привычную, проняло.

Все, Жуковой займусь завтра, повторила я себе. И пристроилась рядом с Милой. Сегодня у тети марафон советских комедий, вполне годится, чтоб отвлечься.

Но даже смеясь над хрестоматийным «Надо, Федя… надо!», я чувствовала смутное и назойливое беспокойство. Нравилось мне это или нет, но факт: без моего визита Майя Ринатовна не рванула бы разбираться с Валентином-Русланом. Стрельба, кровь… я всегда предпочту обойтись без этого. Но тут… да мне просто неприятно в очередной раз наблюдать, что и на старуху бывает проруха. Даже при том, что мое задание не включало в себя именно охрану клиента.

Да, сюрприз: телохранители моего уровня тоже не могут контролировать все и вся. Все, что люди вроде меня могут сделать – это постараться минимизировать количество таких прорух или их последствия.

Но в нынешней ситуации, повторила я себе, хохоча в унисон с Милой, в нынешней ситуации лучше обойтись без лишних телодвижений.

…Мила в свете событий последних дней так ободрилась и преисполнилась жажды деятельности, что, когда я вернулась с утренней пробежки, меня ждал не только свежий завтрак, но и утренние газеты. При том что ближайший газетный киоск находится за две автобусные остановки от нашего дома.

– Ты что, никак пешком сходила? – Я смерила взглядом бодрую и румяную Милу.

– Так ведь и не жарко еще! – беззаботно ответила та, отходя от плиты с полной джезвой кофе. – Тебе с молоком?

– Без… ты бы не напрягала так колено, времени-то всего ничего… Ага, спасибо, нет, погоди, молоко сама достану… времени, говорю, всего ничего прошло. Побереглась бы.

Мила только плечами пожала, разбавляя свой кофе молоком до самого края кружки.

Я украдкой глянула под стол, но под мягкими домашними брюками было не угадать, которое из колен прооперировали.

Тем не менее свежая пресса пришлась очень кстати. Новостные порталы в интернете – спору нет, удобно, оперативно, не надо ждать, пока типография сделает свое дело. Но если на свежую новость еще и бумажно потратились – это, как по мне, придает весу новости.

…Ограблению в квартире Майи Ринатовны Можайской была посвящена половина третьей страницы «Вестей Тарасова».

– А других-то газет у нас и нету, – рассеянно проворчала я, торопливо пролистнув до нужной страницы.

– Так я же в основном ее и читаю! – удивилась Мила, принявшая мое ворчанье на свой счет.

– Да не, порядок… – совсем уж безучастно пробормотала я.

По словам автора статьи, потерпевшая обратилась в полицию сразу, как обнаружила взлом. Произошло это в девятом часу вечера, когда Майя Ринатовна вернулась домой после трудовой смены в салоне «Прядка». Хозяйка квартиры не стала заходить внутрь, поэтому картину произошедшего разглядывала в компании стражей порядка. По результатам осмотра зафиксировали пропажу драгоценностей (ничего особого, украшения с минералами и полудрагоценными камнями, безвкусный советский дизайн). Драгоценности хозяйка держала в ящике туалетного столика – любой не слишком тупой грабитель сообразит в первую очередь порыскать там. Больше, по заверениям хозяйки, «и брать-то нечего, вона, и технику оставили». Но на деле вся квартира оказалась перерыта сверху донизу так, будто грабители искали что-то еще. Спрятанное похитрее советской ювелирки.

Потерпевшая предположила, что грабители рассчитывали на что-то пожирнее, не поверили, что за прочной железной дверью не оказалось ничего дороже «каких-то говноцацек» и «долбились до результата, но все равно хреново кончили».

«Вот оно, алиби», – первым делом подумала я. Официально, в газете: весь день провела на работе. Да еще и удобный статус жертвы: и диван-то ей распотрошили, и вещи из шкафа повыкидывали… любопытно, что делали во время этого раздедеха соседи…

В заключение автор статьи (не Арцах, нет) осторожно провел параллель между этим ограблением и недавним налетом на отделение банка «Областной», того, что на улице имени Советских Партизан.

– Как твоя работа? – Мила тем временем щедро намазала вареньем несколько булочек и придвинула мне тарелку.

– Да потихоньку все…

«Потихоньку, полегоньку, вот уже и клиента подстрелили, угу».

Сомнений не вызывало: за эту халтурку башлей мне не видать. Действую на волонтерских началах. И тут уж не до денег: здорово было бы ноги унести, да не подставить ненароком оставшихся женщин. В чем я сомневалась, так это в том, что они такие же боевые, как Можайская.

Но день рабочий я начала с визита в дом престарелых. Зинаида вышла ко мне с черного хода, сонная после ночного дежурства.

Нет, Русланосич в сознание еще не приходил, и да, договор об обмене информацией в силе. Нет, никаких новостей, увы.

Нет так нет.

При всем несерьезном тоне досье, составленных Шуриком, информации про Жукову хватало, и фотокарточка была. Упоминались и дочери – Елизавета и Светлана, причем Светлана уже с мужниной фамилией.

Я невольно прикинула, сколько обеим девочкам было в девяностом году, когда их батя участвовал в грабежах. Все-таки еще малютки. И ничего не знали о делах отца, как и мать. А что, вполне действенный способ оградить семью от лишних вопросов: ничего не знают – ничего не скажут. Совсем не то Варданян-младший, с малолетства знающий, чем мать его отца промышляла. В смысле, любимая бабуля Гаруник Арамовна.

Елизавета Жукова… где-то я уже видела это имя, совсем недавно, буквально нынешним утром… Так, минуточку!

Я забежала в мини-маркет неподалеку, припала к стойке со свежей прессой. Так, «Вести Тарасова»… Да вот же, имя автора под статьей об ограблении Майи. Елизавета Жукова.

В прошлый раз я на это не обратила внимания, но если она же – автор статьи об ограблении банка и ежели это не совпадение… Курьезно и грустно: папаша грабитель, а дочурка ваяет обличающие статьи. Зуб даю, Аглая Семеновна в свое время рассказала дочерям про подвиги отца. По досье и по рассказам Кочанова-Кочетова у меня сложилось впечатление, что Жукова – женщина тихая, но прямая и бесхитростная. Из тех, что врать не умеют и не желают, и чужого не возьмут.

Но тут, разумеется, следовало сделать поправку на время и возраст. Хотя по Майе Ринатовне у меня было впечатление, что возраст ее не очень-то изменил.

Оставалось надеяться, что вдова грабителя не встретит меня так же горячо, как госпожа парикмахер.

Ехать к Жуковой нужно было на другой конец Тарасова, в восточную его часть. Там еще с советских времен у многих тарасовчан были дачи, да и в черте города попадались частные дома. Некоторые жители держали во дворах домашнюю птицу или кроликов, но тем дело и ограничивалось. Совсем не то что Запокровское или Екатерининск – там-то в оба гляди, чтоб не сбить на дороге козу или овцу.

Аглая Семеновна Жукова обитала в таком частном доме. Совсем небольшой, но в два этажа, с пристройками, с гаражом и обширным двором. И забор приличный, ухоженный, как и все остальное.

Когда я подошла к забору, до меня донеслась музыка. Не то хард-рок, не то метал, не то еще какое средство для вызова головной боли. Кажется, из гаража – вон, по теплой погоде ворота распахнуты.

Из гаража доносились и живые голоса, два: мужской и женский. Что-то орали друг другу, перекрывая музыку. Слов не разобрать, но, кажется, не ругались.

Я нажала на звонок на калитке. Резкий, пронзительный, аж зубы заныли.

Никакой реакции. Ор голосов и музыки продолжался.

Я выждала несколько минут, разглядывая пышные клумбы возле входа в дом. Потом нажала на звонок еще раз и держала его целую минуту.

Ноль реакции. И я сильно сомневалась, что доорусь до находящихся в гараже.

На пробу толкнула дверцу – не заперто. Конечно, эти пыточные звуки тяжеляка хоть кого на расстоянии удержат.

Тем не менее надо было дать знать жильцам о моем визите. Морщась от вонзающихся в уши звуков, я дошла до ворот гаража и заглянула внутрь.

Застала ремонтные работы: полуразобранную машину, торчащие из-под нее явно мужские ноги в обляпанных краской и маслом джинсах и приметное пивное брюшко. Еще из-под машины время от времени появлялась крупная рабочая лапища, то требуя, то возвращая очередной нужный инструмент.

Спиной ко мне, около мужчины, находилась полнотелая женщина в необъятном то ли халате, то ли летнем платье – линялом, по подолу тоже замусоленном. Она, сидя на стуле, подавала инструменты, периодически громко переговариваясь с мужчиной.

Старый музыкальный центр с двумя колонками стоял прямо у входа в гараж, так что я, ни секунды не медля, ткнула в кнопку «Стоп».

Не перекрикивать же эту какофонию, в самом деле.

Женщина медленно выпрямилась, обернулась и громко охнула при виде меня, одновременно придерживая-прикрывая ладонью свой живот – тоже немаленький. Понятно, беременная.

Мужчина, напротив, выкатился из-под машины неожиданно быстро и через пару секунд встал, причем с массивным разводным ключом в руках.

Обеспокоенными они не выглядели. В гараж всего лишь зашла какая-то женщина, судя по одежде – живущая от одной довольно скромной зарплаты до другой. Да еще с папочкой под мышкой, с дешевой сумочкой через плечо.

Я увидела на руках у обоих обручальные кольца. Светлана Мурина и ее муж? Или?…

– Добрый день, – начала я.

– Добрый. – Мужчина вышел вперед, прикрывая беременную.

– Вы по какому вопросу? – Женщина встала и высунулась из-за плеча супруга.

– Здесь живет Аглая Семеновна Жукова? Бывшая медсестра?

– У вас к маме вопрос? – Женщина прытко для своей комплекции выдвинулась вперед, придерживая живот уже обеими пухленькими руками. И цепким взглядом так по мне и забегала. Это и понятно: журналистка.

Да, одна из дочерей. Очень похожа на молодую Аглаю с фотокарточки, приложенной в досье.

– Да, хотелось бы поговорить с Аглаей Семеновной.

– Представьтесь, – с подозрением во взгляде попросил мужчина.

Здесь я решила рубить напрямки, но осторожно, с уместным враньем. А то как еще беременная-то отреагирует.

– Евгения Охотникова. Полицейский архив города Тарасова.

Пыльное-безопасное слово «архив» не сработало, супруги все равно нахмурились.

– Саш, как думаешь, чего это она приперлась? – громко и нестеснительно спросила женщина.

– Не знаю, Свет. Да ты погоди, раз архив – может, ерунда какая. – Мужчина отвечал так же открыто, абсолютно не таясь.

Я растерянно заморгала.

Через секунду, когда женщина с досадой протянула: «A-a-ah, fuck!» – естественно и без малейшего акцента, – до меня дошло. Они говорили по-английски, отсюда и такое открытое обсуждение.

Ну, знаете ли, я хоть и выгляжу сейчас как серая мышь, но и архивистки часто английский знают. Впрочем, мое растерянное выражение лица их подуспокоило.

– И какой у вас вопрос к маме? Я Светлана, кстати, а это мой муж…

– Александр. Лапы не подам, а то извазюкаетесь. – Он отложил разводной ключ на верстак и вытер грязные ладони о штаны. И тут же взял деловой тон: – Случилось что?

Светлана одновременно с вопросом аккуратно опустилась на стул. Вот и хорошо.

– Ничего не произошло, просто уточняем некоторые детали. Относительно некоторых давних дел, происходивших в Тарасове. Сейчас нужно закрыть дело Валентина Архиповича Кочетова – за давностью произошедшего. А ваша мама…

– Знаю я, чего – мама! – перебила меня Светлана. – Ее уж по допросам потаскали в свое время, спасибо, хватит! Сейчас опять потащите? Будете смотреть, какая вещь на что куплена? Мама от всего, что на батькины грязные деньги куплено, от всего избавилась! Будто нам мало, что его за эти деньги пришили!

Жесткий напористый тон: как есть журналистка. Или же хлебнула в свое время при папашиной-то позорной биографии.

– Никаких допросов, – промямлила я. – Я из архива, а не из полицейского участка.

– Брешешь, – припечатала Светлана ледяным тоном. – Наш с Лизкой папка – Жуков Константин Васильевич, с мамани все подозрения сняты. А у тебя – дело Кочета! Он здесь каким боком?

«Ладно, возьмем напрямки. Совсем напрямки».

– Вы уверены, что хотите это услышать? – все же уточнила я. – В вашем-то положении.

– Не мастачь из меня инвалида! – огрызнулась Светлана. Александр положил руку ей на плечо. – У меня с нервами порядок! Давай вываливай.

– Есть основания предполагать, что Кочетов сейчас находится в Тарасове. И хочет вернуть свою добычу. Которую отнял и у вашего отца в том числе.

Вот теперь слушали не перебивая, и она, и он.

– Он недавно был тяжело ранен, я лично видела его в больнице без сознания.

– Слава те господи! – бестактно обрадовалась Светлана. – Допрыгался.

И тем же тоном, без перехода, осведомилась:

– Документы предъявите, пожалуйста. Паспорт там или удостоверение?

Она удовлетворилась паспортом. И не похоже, что прониклась полным доверием.

– Как вас по батюшке-то, чтобы совсем вежливо?

– Максимовна.

– Евгеньмаксиммна, – вступил в разговор Александр, – вы во двор выходите, щас мы тут со Светланой прикроем все и разговорчик организуем.

Я вернулась во двор, Светлана, покряхтывая и уберегая живот от тряски, выдвинулась за мной. Александр присоединился к нам буквально через минуту.

– Светуль, сходи за мамой, а я тут присмотрю, – сообщил Александр.

Футболка сзади на пояснице у него теперь подозрительно оттопыривалась. Крупный нож или пистолет. Поня-а-атно. Жену отправляет в дом, выводит из-под удара. А если бы я с подкреплением?

– Будь осторожен, дорогой, – произнесла Светлана по-английски и ушла.

Я во время этой реплики глуповато-старательно разглядывала свой простенький, за десять минут сделанный маникюр.

– Вон там скамеечка, можно присесть. – Александр и сам присел на пластиковый садовый стул напротив скамейки.

Ладно, если он сел, я тоже присяду. Продемонстрирую мирные намерения: я сюда не драться пришла, а предупредить.

Когда я садилась, мой взгляд зацепился за внушительную, добротно сделанную собачью будку. Цепи или привязи я не заметила, да и расположение будки мне не понравилось: чуть слева и сзади.

– Там Джек, – добродушно пояснил Александр, – наш бультерьер. Вы не бойтесь, он послушный, без команды не бросается.

– Намек понят, – заверила я.

С собаками я имела дело всего пару раз, и оба раза это были тренированные до смертоносной точности особи. Тогда пришлось выбирать – я или они, и пускать в ход огнестрел. Надеюсь, тут до этого не дойдет.

Минуты три прошли в напряженном, молчаливом, липковато-потном ожидании.

– Что-то долго они… – протянул Александр. Встал, дошел до входа в дом и зычно крикнул вверх, в сторону ближайшего окна:

– Глайсеменна!! Све-е-ета!!

– Чего ты кричишь, Саша, чего ты кричишь? – Пожилая женщина, появившаяся в дверях с чайником в руках, выглядела одновременно миролюбивой, тихой и усталой. – Вот она я, никуда не делась. А Светусю тошнит на втором этаже.

Потом она посмотрела на меня – заранее с тоскливым смирением, с ожиданием подвоха в моих новостях.

Я поняла, что врать дальше не получится. Такой женщине – язык не повернется, после того, через что она прошла.

С началом истории мне все же пришлось чуть извернуться, добавив деталей в архивную часть рассказа. Начинать с того, что я изначально к Кочетову и нанялась, казалось неуместным.

Зато дальше, когда можно было вываливать всю правду как есть, пошло гладко. Я и по лицу Светланы это видела: вначале недоверчивое, потом оно удовлетворенно разгладилось. Так успокаиваются волны на море, предвещая штиль. Или лицо напрягшейся по поводу двоечника учительницы, когда она видит: этот оболтус наконец-то хоть что-то выучил и уже благополучно наболтал на трояк в четверти, с чистой совестью.

– …и потом я снова направилась в дом престарелых и там узнала, что поговорить не удастся. Неизвестный подстрелил Кочетова. Я договорилась, чтобы мне сообщили, если придет в сознание. Пока что не приходил.

Аглая Семеновна все время слушала меня спокойно, даже слегка безучастно. Светлана принесла чашки и печенье и следила, чтобы мать («Мама, съешь печенюшку, у тебя низкий сахар!») не отлынивала от чаепития.

Члены семейства пили чай с водой из того же чайника, что и я, так что я не опасалась отравления. Но бультерьер Джек чуток нервировал: несколько раз из будки доносилось глухое ворчание.

Аглая Семеновна приняла из рук дочери снова наполненную чашку.

– И, наконец, буквально вчера было совершено ограбление Майи Ринатовны, одной из бывших Кочетова. Забрали недорогие драгоценности. Но, если хотите знать мое мнение – грабители охотились за чем-то другим.

– Это за чем же? – поинтересовалась Светлана. – Кочет-то в больничке, к тому же, поди, не успел распорядиться.

– Майя упоминала что-то такое, – осторожно, будто ступая по хрупкому льду, начала я, – про записку, или, как она сказала, напоминалку… что-то такое Кочетов ей оставил. Что-то, что поможет ему то ли опознать Майю, то ли найти схрон…

Про «найти схрон» я добавила от себя, на пробу. Про циркачей не сказала. И содержание надписи на обороте фотографии не сообщала. Более того, я не упомянула и о самой фотографии. Представить ценность добычи – ух, за это лучше не браться. Речь могла идти об очень больших деньгах, даже если исключить бесполезные ныне советские деньги из сберкассы. А семья Жуковых, обиженная Кочетовым, пожалуй, могла и права заявить на добычу.

– Вы ее видели? Эту, как вы сказали, напоминалку? – Светлана хищно, заинтересованно вскинулась, подтвердив мои опасения.

– Нет. – Я убедительно сокрушенно покачала головой. – Майя Ринатовна сказала, что не даст какой-то, простите, мымре мимохожей, то есть мне совать нос в ее… простите, не знаю, как бы культурнее выразиться…

Я «пристыженно» замялась, но договаривать и не требовалось. Светлана кивнула, весело хмыкнула:

– Да, эта Можайская, она такая. Лизка вон хотела отдельно у нее вьюху взять, пару строк там, мнение пострадавшей, все дела… Как-к-кой там! О себе зато узнала много занятного!

Светлана хохотнула, хотела что-то добавить еще, но моментально смолкла, едва голос подала мать:

– И почему бы Валентин Архипович стал меня искать? У нас с ним никакой любви не было. Я хранила верность Косте.

– А чего он шлялся к тебе тогда? – удивилась Жукова-дочь. – Как сейчас помню, припирается с тем, не помню названия, дефицитным тортом, на столе конверт с бумажками денежными… То-о-олстенький такой конвертик…

– Он был ранен при налете, – с достоинством парировала Жукова-мать. – Я оказала медицинскую помощь, а он заплатил за молчание.

Глоток чая, затем она продолжила:

– И еще убедил выдать Костину заначку. Я-то ведь как узнала, что Костя вовсе не грузы перевозит – я испугалась. Да, я узнала об этом еще до милиции, и что? Вы у меня с Лизой маленькие на руках, и – а ну как на работе у меня узнают, что ж будет? А он такой спокойный, уверенный – мол, я за главного в банде, позабочусь обо всем. Говорит, не трясись, все в порядке будет. Добычу надо надежно перепрятать, тогда и доказательств не будет. А нет доказательств – нет дела.

Снова глоток чая, медленный, усталый, как все движения этой натерпевшейся страху женщины.

– Потом два раза еще денег дал… Костя-то после тех ограблений с деньгами таился, говорил – надо обождать, не тратить, чтоб не вычислили. И жили мы тогда на мою медсестринскую зарплату.

– Ох как ты тогда на батю-то орала, – припомнила Светлана, – я и не знала, что ты так кричать умеешь! А он такой, как схватит тебя за плечо, как толкнет на стул! Стул до стенки до самой проехался, а он зырит, и лицо такое нервное, страшное… я тогда описалась! А он только молчит, и губы прыгают туда-сюда… А ты поднимаешься и к нам в комнату уходишь, и я все боялась, что вы поймете, что я подслушивала.

– И как это ты все помнишь… – Аглая и на это пылкое высказывание отозвалась смирно. – А потом уже Валентин после всего один раз зашел, занес две сумки продуктов… хорошие продукты, но такие… не привлекающие внимание. Смотрел-смотрел на фотографии наши – где вы с Лизой, и на свадебную нашу тоже посмотрел. Тычет в свадебную и спрашивает, это, мол, где вы? Где снято?

– Да-да, – торопливо подхватила Светлана, поднимаясь со стула, – о-ох, извините, снова-здорово… Ты говорила – он, значит, давай фотку-то из рамки выворачивать, ты и слова не пикнула. А потом посмотрела – а этот баран сзади на вашей с папкой фотке под датой и приписал: «Старосветское кладбище». Ну, та заброшка, что у Южного выезда… У-ух…

Она резво заковыляла, стараясь не нагибаться и прижимая руку ко рту.

– Да, такая странная подпись, непонятно зачем, – подтвердила Аглая Семеновна и осторожно надкусила печенье. – Только фотографию испортил…

«Тарасов, 1990 год, Майке от Вальки. Не забудь Южный выезд».

И указатель «Южный выезд» – это координаты? Ну, часть координат?

Часть координат, и, если женщин четыре и Кочанов их всех разыскивает, то, может, и координаты разделены на четыре части, каждая часть – у одной женщины?

Старосветское кладбище на юге Тарасова, в двух километрах от Южного выезда.

Все эти мысли яркой вспышкой пронеслись в моем мозгу, я чуть не забыла о куске печенья у себя во рту.

Кое-как прожевала и запила чаем, не чувствуя вкуса и температуры.

– Аглая Семеновна, вы, я вижу, женщина честная и прямая. – Я быстро пришла в себя. – Милиция тогда наверняка ведь проверила заначку вашего мужа?

– Я им все сказала! – гордо кивнула Жукова. – Мне чужого и ворованного не надо! А деньги, которые Валентин Архипович давал, – я их молчанием заработала и тайной помощью медицинской! Костя и сам у меня штопался, и товарищей водил. В медпункт-то не обратишься с огнестрельным ранением.

Помолчала и вздохнула:

– Но там и не отвертеться было. Да и двое детей…

– И что, стражи порядка нашли что-нибудь? – Задавая этот вопрос, я внезапно почувствовала себя последней тварью. Аглая Семеновна рассказывала о таком личном, а тут я еще сижу, усугубляю.

– Нет, все было пусто, – вздохнула Жукова, в ответ усугубив мое чувство вины. – Знаете, Валентин Архипович не угрожал мне. Пальцем не тронул ни меня, ни девочек! Спокойно говорил, но я чувствовала: опасен, скажи лишнего – пришибет. Подозревала, что он Костика ради добычи убьет.

– Вы хотели спасти мужа? – посочувствовала я.

– Хотела. Но вот, видите… кто-то из милиционеров даже посочувствовал, тогда, когда я уже Костика опознавала. Сказал, мол, странно, теперь-то за что, обчистил же нычку.

Мне захотелось что-то сделать, сказать, как-то посочувствовать Аглае.

В этот момент Аглая Семеновна подняла на меня взгляд: сухие глаза на окаменевшем лице.

– А вы не знаете, как именно Валентина Архиповича ранили? Какие органы задеты?

– Увы, нет. – Ей-ей, я бы поведала ей такие детали, если бы знала.

– Жаль… я же медсестра, я бы прикинула, какие у него шансы сдохнуть.

От этой фразы, сказанной сухим, безучастным тоном, меня продрало мурашками по спине. Слово «сдохнуть» прозвучало особенно пугающе.

– В любом случае я бы советовала вам быть очень осторожной. Я не знаю, что было бы, если бы Майя застала грабителей. И не знаю, был ли грабеж случайным или это сообщники Кочетова. И не знаю, что он ищет.

– Я приму это к сведению, – спокойно ответила Аглая Семеновна. Выражение лица у нее расслабилось, смягчилось: как прежде – усталое и смиренное.

Совершенно непонятно было, собирается ли она как-либо обезопасить себя.

Две противоположности: Майя оказалась инициативна до крайности, а вот замотивирована ли Аглая – вопрос…

Но по лицу Можайской много чего можно было прочесть, а эта невозмутимая, будто сфинкс.

Что ж, не мне решать. Я свою задачу выполнила: рассказала что знаю и предупредила.

– Ма-а-амик! – раздалось на подходах к калитке – громко, радостно.

– О, Лизонька вернулась. – Аглая Семеновна встрепенулась, ожила.

Не она одна: бультерьер Джек, до сей поры лишь глухо ворчавший во тьме конуры, вынесся наружу, словно небольшая торпеда. Такая скорость невольно наводила на мысль: поди, на непрошеных гостей пес бросается столь же стремительно.

– А кто мой хороший ма-а-альчик? – Елизавета Жукова, старшая из двух дочерей, опустилась на колени, чтобы обнять пса. – Кто у-у-умница?

Я видела, что она приметила меня еще тогда, когда открывала калитку. Но продолжала возиться с псом еще несколько минут. Обдумывает стратегию поведения?

– А вы кто? – бесцеремонно и настороженно спросила она, вытирая рукавом с лица собачьи слюни. – Вы зачем к нам?

– Лизонька, это из полицейского архива, вот уточняют про папу и про Валентина Архиповича. – Аглая приподнялась, собираясь вставать. – Тебе налить чайку или ты сразу обедать?

– Мам, сиди. – Елизавета, не глядя, потрепала по загривку все не унимавшегося Джека. – Это не из архива.

И уже мне, подозрительно, как давеча Светлана:

– Вы знакомая Арцаха Суреновича. И вы стопудово не из архива. Мам, чего она тебе тут наболтала?

– Не волнуйтесь, я уже ухожу. – Я поднялась, перекинула сумочку через плечо, подхватила не пригодившуюся в разговоре папку. – Разговор состоялся.

– Она предупредила, что Кочетов жив, – Аглая Семеновна заговорила успокоительно, медленно, – говорит, чтоб мы были осторожны.

– В смысле – жив?! – заорала Елизавета. Она вышла из себя мгновенно, страшно, в секунду залившись краской.

– Не волнуйтесь, он подстрелен и сейчас без сознания. – Я встала, отступая за пластиковый стул и не сводя взгляда попеременно то с пса, то с Елизаветы.

– Так, – хрипло потребовала Елизавета. – Рассказывайте.

– А как это вы не из архива? – запоздало заволновалась Аглая Семеновна.

«Ну что, Охотникова? Благими намерениями, как говорится…»

Пришлось повторить весь рассказ с самого начала, причем без купюр, с демонстрацией статей и фотографий. Разве что я вновь умолчала о наличии фотографии у Майи и подписях к фотографиям – возможным ключам к воровской добыче. И опять исключила из рассказа Милу: сторонним людям ни к чему знать, что скандалящая на видео пенсионерка у ограды – моя тетя.

– Вот я так и запомнила, что вы че-то там по частной охранке, – удовлетворенно протянула Елизавета. – Суреныч про вас кой-че рассказывал…

– Вы его подружка? – спросила я, просто чтобы она не выглядела так уж победительно.

«Я ведь тебе, дорогуша, рассказываю всю подноготную отнюдь не потому, что ты так уверенно вопросы задаешь и вроде как ситуацию под контроль взяла. А потому что сама нужным считаю проинформировать».

– У Арцаха подружек не бывает. – Елизавету мой бестактный вопрос ничуть не смутил: журналистка! – Он не из этих, просто – между нами – не по подружкам он. Не тот человек, сами у него спросите.

Я оставила фразу Елизаветы без внимания: не до того сейчас.

Аглая Семеновна, узнав о моей маленькой лжи, сперва насупилась, потом махнула рукой.

Я постаралась это компенсировать, отдельно в красках расписав, как Кочетов-Кочанов в пансионате притворялся дебилом и как грубо с ним обращался санитар Дмитрий. Вот эти подробности явно доставили вдове Жукова удовольствие.

Впрочем, не большее, чем известие о ранении Кочетова. Возможно, все три дамы – вдова и дочери – пожали бы руку Майе Ринатовне, узнав о ее решающей роли в этом событии.

– То есть не ясно, ищет ли он что-то, – подытожила Елизавета. – Но нам на всякий случай бдеть, потому что старый хрен еще жив, а маман с ним когда-то контачила.

– Абсолютно верно, – подтвердила я.

Несмотря на свою роль гонца, притащившего дурные вести, мне стало значительно легче. Аглая Семеновна была не одна, ясно соображала. А степень опасности видели и ее родные. Наверняка уж что-то сделают, чтобы уберечься.

– Если понадобится охрана, то – вот. – Я написала на страничке из блокнота координаты Сереги Коваля и название его агентства. – Очень хорошие специалисты.

Моя рука с бумажкой повисла в воздухе.

Елизавета потрепала по загривку лежащего у ног бультерьера Джека, Аглая Семеновна надкусила печенюшку. Александр хозяйничал близ гаража, то и дело посматривая в нашу сторону.

– Спасибо, конечно, но мы дальше сами как-нибудь, Евгения Максимовна, – подмигнула Жукова-дочь.

Вот те раз, а я ведь и не называла свое отчество. Что ж, дама вполне осведомлена.

Я припомнила еще кое-что.

– Это ведь вы писали об ограблении банка на улице Советских Партизан?

– Ага, я, а что?

– Не знаю, связано ли это, но сейчас в Тарасове находится цирк, и там выступает один артист, гимнаст…

Я рассказала ей о семействе Мытарей.

– Вот те раз! – обрадовалась Елизавета. – А Суренычу вы об этом говорили?

– Что, соревнуетесь с ним – кто раньше? – Я вспомнила, что Арцах тоже «копает» дело об ограблении. – Тогда непременно скажу. Чтобы все было по-честному.

– Ла-адно. – Старшая дочь Жуковой не стала спорить. – И так уже подсобили, мама не горюй!

Я глянула на Аглаю Семеновну: горюющей она и впрямь не выглядела. Больше задумчивой.

Что ж, теперь моя задача была выполнена на все двести процентов. Если еще это семейство не будет пытаться мстить валяющемуся в больнице Кочетову – вообще чудесно. Оно, может, простите за цинизм, и неплохо, что Руслан-Валентин не может сейчас лично повлиять на ситуацию; но все же в этом деле смертей мне не хотелось.

Попрощавшись и уже выходя за калитку, я еще услышала обрывок разговора Елизаветы и осторожно, вперевалочку, подошедшей Светланы.

– О, Лизка!

– Здорово, Светусь! Как пузо?

– Да вроде…

Дальше я уже не слышала. Эффект Блюмы Зейгарник: нужные действия завершены, напряженность, нужная для завершения, пропадает, мозг перестает концентрироваться на уже выполненной задаче.

Я переключилась на следующую задачу.

Точнее, персону.

Нина Антоновна Коваленко. Досье у нее было неплохое, пусть и без фотокарточки. Примерно третье место из четырех по степени информативности. Чем дальше, тем больше у меня складывалось впечатление, что про Майю и Аглаю было больше информации просто потому, что Шурик взялся за них раньше. Потом его пыл постепенно угасал, и на Дорошевич Осколкин совсем сдулся. А там и новое дело подвалило, и старое – нашел кому спихнуть…

Кстати, про Шурика я спросила и у Светланы с Аглаей, и позднее у Елизаветы. Нет, никаких визитов. Что и логично: барышни Жуковы родились задолго до означенного Кочановым-Кочетовым «романа» с Аглаей. Чего тут еще выяснять?

Ох, Шурик-Шурик… может, и хорошо, что не ты в это полез.

Я подъехала к книжному магазину «Тарасовский чтец» – одному из старейших, основанных еще при царском режиме. По информации Шурика, Нина Антоновна работала здесь последние лет восемь. Сначала в должности работницы зала, нынче – кассиршей. В начале девяносто третьего года вышла замуж повторно, но про детей информации не было. Фамилия по второму мужу – Ивлевская.

Я зашла внутрь, на пробу игнорируя табличку «Обед». Звякнул колокольчик над дверью. Недалеко от входа, на низенькой стремянке, стояла женщина. Она не сразу отреагировала на мой визит: стоя спиной ко мне, сухой тряпкой проходилась по корешкам книг. И, не отрываясь от своего занятия, громко и добродушно произнесла:

– Проходи, проходи пока, сейчас спущусь. Вот-вот на обед выйду…

Я обмерла.

Даже со спины я моментально узнала эту женщину.

Сиделка Зинаида из пансионата.

Похоже, моя легенда о сотруднице фонда здесь уже не прокатит. Хотя…

– Здравствуйте! – Я солнечно улыбнулась, обращая на себя ее внимание.

– Ой, простите! – произнесла она, все еще спиной ко мне. – Я думала, сын пришел, я его отправляла… не важно, сейчас, погодите секундочку!

Вот, правильно, спустись. Я-то не знаю, как ты сейчас отреагируешь.

«Зинаида» обернулась ко мне, уже прочно стоя обеими ногами на полу.

– О, – произнесла она.

Гамме эмоций на ее лице могла позавидовать любая актриса.

Я перевела взгляд на бейдж на ее объемистой груди.

«Ивлевская Нина Антоновна».

– Так вы Зинаида или Нина Антоновна? – строго спросила я, перехватив инициативу. – Как это так? Вы же работаете с пожилыми людьми, у многих из них – семьи, которые доверяют пансионату своих родных!

Нина только открывала и закрывала рот.

Я продолжала атаковать:

– А я меж тем пришла вас предупредить! Вы же оформляли заявление в полицию? Когда Руслана Осиповича ранили?

– Д… да, оформляла… – растерянно протянула Нина-Зинаида. – Полагается же… оформлять?

– Так вот! В полиции все проверили! Этот человек, Кочанов – не тот, за кого выдает себя! Вы должны держаться от него как можно дальше, потому что он опасный преступник!

И тут уже Ивлевская удивила меня. Тяжело и грузно опустилась на стремянку, прямо на грязноватую ступеньку.

– Да знаю я… – пробормотала она.

– Простите?

– Знаю я, кто он. И знаю, что вас нанял. Что вы не работница фонда, тоже знаю. Телохранитель вы, вот кто. Лучше бы бегали ловили того отморозка, который в него выстрелил. Или ту дуру белобрысую, которая рядом с ним околачивалась, когда в него выстрелили. Это ж свидетельница преступления выходит!

Вот и делай добрые дела, подумала я с внезапно накатившей злостью. Бегаю тут, упредить пытаюсь. Если б не все эти бабы, которых я уберечь стараюсь, давно бы бросила это дело!

Еще и забесплатно стараюсь – вообще шикарно, чтоб вас всех!

– Самим вам надо было лучше за ним присматривать! Я прихожу отчитаться – и что слышу? Что его подстрелили! – Я ринулась в ответную атаку.

На несколько секунд в зале магазина повисла тишина. Нина молча разглядывала меня. Это бесило.

– Ну и что? – грубо осведомилась я. – Есть у него ребенок от вас?

– С чего бы? – Нина-Зинаида уже не выглядела растерянной. – Руслан, то есть, простите…

– Я знаю, что он Валентин! – Я почти рявкнула. Очень захотелось сесть от накатившей усталости. В последние дни – сплошные сюрпризы, без продыху.

– Валентин любил только одну женщину, Лену Дорошевич. А мы с моим первым мужем помогали, прикрывали тайник с добычей.

– Вы не боитесь, что у меня диктофон, скажем? – Я тоже не таилась. Стояла у самого входа: отсюда было удобно и побег пресечь, и перекрыть Нине проход к служебному коридорчику за стойкой в случае чего.

– Запись в суде не доказательство. Да и сроки все прошли. – Она пытливо глянула на меня. – Кочетова уже давно не существует.

– А особые приметы? – упорствовала я.

– Да кто сейчас будет этим заниматься? У нынешних полиционеров работы и так хватает.

– А ваш муж? Тот, работник в Доме культуры?

– Так помер он. – Прямота Нины обескураживала. – В девяносто первом спился.

«Прибью Шурика, – подумала я. – Закончу это дело и так по жопе надаю!»

– Чего ж вы тогда… возле него-то?

Лицо у меня, должно быть, в этот момент было наиглупейшее.

– Должен потому что. Обещал поделиться, как схронку найдет, отблагодарить за помощь и меня, и Диму… Но теперь-то… эх, помрет, поди, как есть – помрет от этого выстрела. А нет добычи, так ведь и доказательств тогда нету, правильно?

Где-то я это уже слышала, ага…

– Мамуль, привет! Задержался немного, прости.

Очередное явление дитяти, будем надеяться, что только одного.

Я медленно повернула голову и встретилась взглядом с санитаром Дмитрием.

Глава 9

– На добычу Кочетова даже не рассчитывайте, – жестко заявила я. – Я так и не узнала, где она. Никто из тех, кого я спрашивала, о ее расположении не слышал.

Мы сидели в зале уже точно закрытого на обед «Тарасовского чтеца». Я устроилась так, чтобы держать в поле зрения и Дмитрия, и Нину Антоновну.

Опасности пока не ощущалось. К тому же оба сообщника Кочетова сейчас обедали, перемежая разговор чаем и макаронами с сыром. Человек в момент питья или еды, за редкими исключениями, хуже сосредоточен на обстановке и потому уязвим. С другой стороны, это был показатель, что Нина с Дмитрием настроены мирно.

Да и я не драться пришла.

– Это и так ясно, – досадливо поморщился Дмитрий. – Старый хрен, только обещалками и кормит. Ни черта у него не добудешься. Нанимал он тут одного шкета, из бывших легавых – ничего тот не раскопал. Нам с мамкой тут все свистел, что вот девку умную нанял, у нее мозги где надо и руки не из жопы. Мол, она нам все разузнает, все найдет.

Однако.

– Что, так и сказал? Х-ха. У меня-то тоже негусто, – повторила я. – Ваш пациент мне наврал с три короба. Мне еще разгребаться пришлось с его враньем. Мол, и с вами-то, Нина Антоновна, у него роман был, и еще с тремя бабами… Нашла я этих дам, перепроверила от и до – врет ваш Валентин Архипович. Не имели они с ним никаких любовных связей и про добычу его не знают ничегошеньки. Дорошевич-то умерла давно – вы это знали?

– Да вы что? Ленка-то? – охнула Ивлевская. – Жалко, такая хорошая.

– Она ближе всех к нему была, а уж теперь не скажет ничего. Остальных двух проверила – нет, не настолько он им доверял. Ничего про добычу не говорил. Да и лет-то прошло уж сколько.

И мать, и сын прекратили жевать и внимательно меня слушали.

– Кочетов мне врал и с вами нехорошо обходится. Тем его женщинам, что еще живы, я сказала, чтобы остерегались его. Чтоб были осторожны. И вам то же повторю – остерегайтесь.

– Сейчас-то чего? – удивилась Нина. – Вон он до сих пор без сознания валяется.

– А я тебе говорю, – резко возразил Дмитрий, – что в полицию его надо сдавать!

– В архиве, в «Вестях Тарасова», есть его особые приметы, – поддакнула я.

– Татуха, – подхватил Дмитрий, – шрам на спине, и пальца нет на правой оглобле. Мать, надо сдавать его. Вдруг тебя загребут за соучастие? А так – отбрехаешься. Вон и Охотникова поможет, если че.

Он с надеждой зыркнул на меня:

– Поможете ведь? Мама-то в опасности тоже. Вон скажи ей – ты пробовала как-то соскочить, так этот хмырь уперся – типа, сдаст тебя тоже, на*****ит, что ты в его делах участвовала. Да и про гада того рыжего можно сказать.

– Про того, который якобы его сын? – догадалась я. – Который приходил к нему, до того как меня Кочетов нанял?

– Угу. – Дмитрий обнял за плечо заволновавшуюся мать. – Да не трясись ты. Тот козел – он просто от Кочетова чего-то хотел, а не от нас с тобой. Тоже до нычки его, небось, хотел добраться. Не боись ты, ни его, ни Кочетова.

– А вы, Нина Антоновна, что-нибудь вообще знаете про эту схронку? Мне-то, главное – женщин всех предупредить. И я не из полиции, вас не сдам.

– Не знаю ничего! – нервно ответила Ивлевская, бывшая Коваленко. – В основном Валентин с мужем моим разговаривал, с Никитой. Он с ним дела крутил, я-то что – на хозяйстве тогда сидела. А Никита мне только и сказал как-то раз, как пьяный был: мол, запомни, Нинка, имя: Ангелина Потаповна Цыганюк. Говорил, к этой бабе в случае чего и иди, у нее все, чего пожелаешь, все найдется. Я-то так и запомнила, а потом все завертелось, мы развелись, потом я второй раз замуж вышла, Димка родился, Никита умер от алкоголизма… А я все послеживала потихонечку. Не хотела, чтоб он вернулся, Кочетов-то… И как услышала, что он вродь в Иркутске помер, решила: можно.

– И пошла искать эту Ангелину, значит, Потаповну. – Дмитрий хохотнул, но сочувственно. – Знаете, кто это оказался? Постебался Кочет: Цыганюк эта на Старосветке лежит. Бабка какая-то, под девяносто, в войну еще померла, в Великую Отечественную.

– Это не Кочетов, – зло и расстроено возразила Нина, с усилием вытирая выступившие слезы. – Это все муж мой первый, сволочь пьяная. Шутник хренов, извините. Я чего и развелась: мало того, что закладывал за воротник, стращал, что бить будет – еще и спелся с уголовщиной! Пошутил, называется! А Кочет мне, когда только-то все завертелось, говорил: надо было мне с тобой вести дела, ты вон умная баба, не то что Никита, мужик твой. Хоть молчит, но алкаш при этом. Позже говорил, мол, если бы ты тогда попросила, я б тебе помог развод оформить со всеми гарантиями. Не подкопался бы никто.

– Больше слушайте его, – фыркнула я, и Дмитрий согласно кивнул. – Он и другим женщинам лапшу вешал, что они самые расчудесные, лишь бы они делали, что ему нужно.

– А хорошо, что его подстрелили, – цинично одобрил Дмитрий. – Ты, мам, теперь можешь не скрываться. Сдадим его – нам никто и слова не скажет.

Похоже, мои убеждения не претендовать на воровскую добычу, этот опасный клад, оправдались. Мать и сын переключились на собственную безопасность.

– А вы так и работаете в пансионате – под другим именем? – удивилась я. – Зачем?

– Это я вам сдуру так сказала, Зинаидой назвалась, – призналась Нина. Она уже не плакала, попивала чай и облегченно вздыхала. – Само вырвалось, подумала, вдруг на имя-то схожее потянетесь, копать под меня начнете. А фотокарточки в моей папке не было, я это точно знала. Заглянула как-то раз, когда тот шкет из полиции отвлекся, улучила момент. Фамилия-то у меня нынче другая, а дело давнее. А две работы иметь сейчас никому не запрещено. В книжном-то я так, подхалтуриваю. В пансионате платят не очень, но с пенсией вместе – нормально.

– Жить можно. Я ж помогаю, – добавил Дмитрий. – Точно чаю не хотите?

– Нет, спасибо. – Я призадумалась.

Итак, что имеем: Тарасов, Южный выезд, Старосветское кладбище – это по оставленным Кочетовым заметкам на фотографиях. И похороненная на этом кладбище некая Ангелина Потаповна Цыганюк. Похороненная во время Отечественной войны, что логично: после войны Старосветское кладбище закрыли. Чем-то, похоже, могила сей дамы выделялась, что Кочетов выбрал ее для перепрятывания добычи.

Хорошо, хорошо – мог выбрать, исходя из того, что я успела узнать.

В любом случае других координатных зацепок у меня нет. А сложившуюся картинку проверить несложно. Что касается обезвреживания самого Кочетова… тут пока без меня управились.

– Так вы-то что думаете? – Нина Антоновна выдернула меня из размышлений. – Все? Кончилось это дело треклятое?

– Я думаю, кончилось, – согласилась я. – Для вас уже точно кончилось. Не беспокойтесь, вы же не знали ничего. То есть, можно представить это так, чтобы вас не привлекли к ответственности. Сами говорили – Кочетов самостоятельный, особо обихаживать его надобности не было. Где ж вам тогда было углядеть ногу покалеченную или татуировку? А Дмитрий и вовсе его примет не знал.

Мысленную пометочку я себе все же сделала. Просто проверю, чтобы Нина Антоновна Ивлевская и в пансионате трудилась как Нина Антоновна Ивлевская. В этом деле я столкнулась с таким количеством вранья, какого давненько не видала. Начать с того, что я предпочитаю знать настоящее имя клиента изначально, а не выяснять по ходу дела, прорываясь через груды лжи.

Радовало то, что, похоже, нынче цельную картину видела лишь я. Полноценное владение информацией – преимущество, как ни крути.

Можно было бы и откланяться, но меня интересовало еще кое-что, уже не для дела.

– Скажите-ка, Дмитрий, – полюбопытствовала я, – я наблюдала, как вы довольно грубо обращаетесь с Кочетовым. Когда я его спросила, он заявил, что у вас вроде как сговор такой, для окружающих. Чтоб убедительнее выглядело, что он весь такой дохлый дебил.

Дмитрий поперхнулся чаем и закашлялся.

– Вам че, реально интересно? – спросил он с видом человека, которого вопрошают о не слишком пристойной домашней привычке.

– Вообще-то да. Что, и тут соврал?

– Да не. Это он попросил, чтоб я его типа как на крепость проверял. Он вродь как в молодости крутой дядька был, как броненосец или танк, хрен сдвинешь. И просил иногда пихать его или еще что такое делать, а сам прислушивался – наскока устоять смог. По мне, так туфта это все. Сколько ни тужься, старость догонит. Бабка у нас одна была, так она…

– Про бабку не надо, – остановила я. – Спасибо. А мне насвистел, что циркачом был в молодости…

– Это он умеет, – подтвердил Дмитрий.

Ивлевская настояла на том, чтобы обменяться телефонами: ее рабочий телефон у меня уже был, теперь имелся и личный – и ее, и Дмитрия.

– Он только пусть дернется у себя в больничке, – заверила она, – я вам сразу и звякну.

Что ж, очень удобно, что именно Дмитрия с Ниной единственных пускали навещать Кочетова-Кочанова.

– Только сами ничего с ним не вытворяйте, понятно? – предупредила я напоследок. – Иначе я не смогу вас прикрыть.

Нина Антоновна и Дмитрий переглянулись.

– Что? – понимающе усмехнулась я. – Была такая мыслишка?

– Не. – Ивлевская наморщила лоб. – Я вот щас припомнила, у нас возле пансионата крутился один странный парень. Мне показалось, он все высматривал Валентина.

Она расстаралась, описывая наблюдателя, Дмитрий тоже подкинул деталей… я узнала Эдика, «человека-змея».

– Я не смогу привлечь его к ответственности только за то, что он, как вы говорите, крутился возле пансионата. Но хорошо, что сказали. Буду иметь в виду.

Вот теперь можно было и откланяться. Несмотря на некоторые сюрпризы, эта встреча прошла вполне удовлетворительно. Свое дело я сделала: предупредила. А дальше пускай сами. Тем более что за эту деятельность гонорара мне не видать. Чистое волонтерство. А, стало быть, и выше головы прыгать не надобно, ибо никто мне за это не доплачивает.

«Тарасовский чтец» располагался в большом круглом проходном дворе старинного дома. Один из двух высоких и длинных арочных проходов вел в маленький скверик. Второй, через который я и пришла, выводил на улицу, к пешеходным дорожкам и проезжей части. К нему я и направилась.

Но едва я вступила под арку, меня охватило чувство опасности. Нахлынуло, будто в прорубь окунулась. Все тело изготовилось к активным действиям.

А затем, не отдавая себе отчета, я резко отпрыгнула назад, во двор, к «Чтецу».

Прямо передо мной откуда-то сверху приземлился совсем недавно упомянутый «человек-змей».

Я увернулась от струи из перцового баллончика и выбила баллончик из руки Эдика.

Прямо напротив входа под арку, со стороны улицы, затормозила машина.

– В машину ее тащи! – проорала файерщица Рита.

Фраза относилась к выскочившему из машины рыжему Михаилу.

Эдик сначала попытался поднять перцовый баллончик (не удалось), потом атаковать. Довольно неплохой удар с левой ноги, но я была быстрее. И не церемонилась: врезала ему в солнечное сплетение так, что Эдика отбросило к стене. Вложилась от души, понимая, с кем имею дело.

А затем к стене отбросило меня – смачным хуком справа, от Михаила. Хрустнули зубы, во рту стало солоно от крови. Я увернулась от второго хука, поднырнула под руку Михаила и оказалась у него за спиной. Но не успела увеличить дистанцию – времени едва хватило, чтобы вновь уйти в сторону. Оттого ручища Михаила задела меня по плечу не так сильно, как могла бы.

Я отступила дальше во двор: больше места, дальше от машины и потенциальные свидетели – в магазине.

Эдик еще валялся на тротуаре, Рита застыла, наполовину высунувшись из машины.

Я сосредоточилась на Михаиле. Пропустила скользящий удар по уху, чтобы подпустить его поближе, и изо всех сил врезала ногой в пах.

А затем еще раз, потому что с первого раза рыжий гимнаст еще попытался достать меня, задев кулаком нос и подбородок.

После второго удара Михаил согнулся, но остался стоять на ногах. Пришлось добавить ему по затылку, и вот это наконец отправило его в нокаут.

Картина маслом: Эдик хрипел, словно креветка, скрючившись на асфальте, Михаил пребывал в отрубе. Файерщицы Риты и след простыл. К ее же пользе, а то я была на таком адреналине, что хотелось продолжить драку.

Постепенно адреналин схлынул. Я подобрала свою сумочку, кое-как собрала высыпавшиеся из отброшенной папки ксерокопии. И отпрыгнула в сторону метра на два, когда Нина Антоновна протянула мне пропущенную ксерокопию.

Выглядела Ивлевская очень испуганной, руки ее подрагивали. Она оглядела поле боя.

– Дима вызвал полицию, – пролепетала она.

Ага, молодец. Герой – спасу нет, и где только раньше был?

Я сглотнула накопившуюся во рту кровь и поморщилась: несколько задних зубов в нижнем ряду слева и, по крайней мере, один в левом верхнем угрожающе сильно шатались. Пломбе точно конец, а ведь поставила всего месяц назад.

– Тащите веревку. Пусть Дима поможет связать.

Дмитрий не замедлил явиться и нападавших скрутил как следует. Я проследила, чтобы Эдика он связал особенно заковыристо: вдруг этот «густоперченый мальчик» вывернется.

Я, наблюдая, ожидала: вот бы дернулись. Был бы повод добавить: драка отпускала меня медленно.

Челюсть, ухо, плечо, подбородок, нос – все обретало прежнюю чувствительность после драки и спада адреналина, все вспыхивало от боли. Из-за вынужденно мощных ударов болели и руки, и ноги.

После неосторожного касания языком пломба с верхней челюсти на языке у меня и оказалась. Я вынула ее изо рта и не глядя запихнула в карман под почему-то уважительным взглядом Дмитрия.

– Чего?! – рявкнула я.

Дмитрий смутился и перевел взгляд на нокаутированного гимнаста.

– Вот этот рыжий к Кочету припирался, скандалил и утверждал, что он его ребенок. – Сын Ивлевской повернулся к Эдику. – А вот этот как раз терся возле пансионата, вынюхивал всякое.

И без паузы:

– Давайте, что ли, компресс вам пока, а то морда лица у вас…

– Это у тебя морда, – огрызнулась я. – Погоди.

Я прошла под арку и задрала голову. Только сейчас, на отходняке, вспомнилось, как «змей» Эдик чуть не сверзился мне на голову.

Заранее затаился в засаде?

Морщась от пульсирующей боли, я задрала голову.

Арка была высокая, метров пятнадцать-шестнадцать в высоту. И где-то за полтора метра от «потолка» арки на обеих стенах был узкий декоративный каменный карниз. Выше над карнизом оказалась лепнина, довольно выпуклая. Что-то советское, рабочие с колхозницами.

Тренированный человек вполне мог бы раскорячиться и затаиться в засаде на этом выступе. Например, вон за ту руку и голову рабочего вполне можно держаться.

Что ж, Эдик и раскорячился, и затаился.

Циркачи, чтоб их…

Я прошлась до конца арки, выглянула.

Никого.

Зато – камеры на стенах дома со стороны улицы, уже кое-что. При соответствующем ракурсе съемки и номер машины можно будет увидеть.

Вся драка не заняла и пяти минут. Случайно или намеренно, но циркачи попали в промежуток времени, когда на улице не оказалось случайных свидетелей или они были далеко.

Зато теперь народ подтягивался: заглядывали и со стороны сквера, и со стороны улицы, ага, вот и на втором этаже над магазином распахнулось окно…

– Придется полицейских ждать, – посетовал Дмитрий. – Я один не дотащу.

Нина Антоновна только охала, поглядывая то на одного связанного парня, то на другого.

Я старалась не трогать языком остальные зубы. Очень не хотелось положить в карман еще один, и еще…

Вызванные на место происшествия товарищи в форме (парни и одна деваха) загребли всех: связанных циркачей (все еще в отрубе), побитую меня и обоих Ивлевских как свидетелей.

Это шло в плюс ситуации. Дмитрий знал, что рыжий Михаил интересовался наследством, то есть добычей Кочетова. И вот это жестокое нападение, а скорее, попытка похищения – лишний раз доказали опасность притязаний на эту добычу. Где бы она ни была.

В машине меня начало укачивать, и едва патрульный «уазик» доехал до отделения, я выскочила и метнулась к ближайшей мусорной урне. Рвало интенсивно, до победного, до сухих спазмов.

Патрульная деваха протянула пачку влажных салфеток.

– Может, вас того… в больницу? – посочувствовал ее коллега.

– Не надо. Сначала показания дам, – упрямо возразила я.

Задетые зубы в нижней челюсти угрожающе шатались от каждого слова. Ну и мерзость.

Мое лицо в зеркале понравилось мне еще меньше. Челюсть слева распухла и начала синеть, по рту и подбородку размазалась кровь: из носа накапало. Синяки наливались и на подбородке, и на носу, и на ухе. Костяшки на руках оказались ободраны. Ноги выглядели прилично только потому, что были скрыты обувью и запылившимися брюками.

Отвратительно, одним словом.

Зато капитан Алехин, старый знакомец, оказался на месте.

– Кэп, – я с момента знакомства называю Алехина именно так, – вот эти два гаврика – циркачи. Реально циркачи, вот этот гимнаст, всякие трюки-прыжки. А вот этот, дылда – гибкий, как удав. И вообще, где-то на потолке в арке висел, сверху на меня свалился. Так что рекомендую их по разным камерам и глаз не спускать.

Михаил понемногу приходил в себя. По коридору в камеру его протащили волоком двое дюжих молодцов. И уже у отпертой двери он вскинулся, протестующе замычал (Дмитрий перестарался, запихал кляп ему в рот), начал вырываться.

Подбежала подмога, его затолкали в камеру и заперли, дополнив веревки на руках наручниками.

Ни его, ни пока еще бессознательного Эдика не бросались развязывать, зато сцепили им запястья наручниками.

Не то чтобы я была против: у меня только что выпал еще один зуб. Уже свой, не пломба.

Мила будет в восторге.

Один из полицейских вызвал медиков. Та еще парочка: пожилой лысый мужик (я про себя сразу обозвала его Бывалым – ни малейшей эмоции на одновременно обрюзглом и приятном лице) и дерганый какой-то практикант (к этому моментально прилипло «Трус» – на Балбеса он не тянул).

– А били вы их, значит, куда? – привычно безучастно уточнил Бывалый, когда пришла пора заняться задержанными.

На все мои пояснения Бывалый только угукал, будто я рассказывала о банальной простуде. Трус смотрел недоверчиво, но работу свою знал и тот же укол обезболивающего мне в руку сделал быстро и ловко.

Капитан Алехин в это время брал показания у Ивлевских. Настоял-таки, чтобы я сначала получила медицинскую помощь, а сам занялся свидетелями.

– …ну и как? – спросила я, пристраиваясь на еще теплый стул в кабинете Кэпа.

Нина Антоновна поднялась с этого стула буквально минуту назад и страшным шепотом сообщила: «Мы в коридоре подождем».

– Да вот, оба в один голос заявили следующее: ты пришла в книжный магазин, хотела что-то купить, но не успела. Потому что магазин закрывался на обед, и тебе эта женщина…

– Нина Антоновна, Кэп, я знаю, как ее зовут.

– Ладно, вот эта Нина Антоновна сказала, что они уже закрыты на обед. Подошел ее сын…

– Дмитрий, – опять дополнила я.

– …принес маме обед. Ты извинилась, пошла обратно, и тут на тебя напали. Пытались не то избить, не то похитить, я так и не понял. Но ты всем героически наваляла, а свидетели вызвали наших. – Алехин скептически глянул на меня. – Звучит неплохо, но чего-то не хватает. Знакомые товарищи? Есть что добавить?

Я щелкнула языком, и еще один зуб перекочевал в карман. Выглядело, должно быть, по-идиотски брутально, как во второсортном боевике. Но теперь это ощущалось не так сильно, как до обезболивающего.

– Не совсем. Приготовься, рассказ долгий.

И снова я не рассказала совсем всего. Пришлось ориентироваться на ходу, но я справилась, помня, о чем умолчать.

По моей версии все выглядело так: у меня было свободное время (да, Кэп, Мила все еще восстанавливается, чувствует себя неплохо, спасибо). И я немного помогла знакомому журналисту, который расследует недавнее ограбление в банке «Областной», помнишь это, Кэп? Кое-что пораскопала).

Из моего рассказа следовало, что я узнала историю Кочетова по советским газетам, а до этого раскопала всю подноготную по истории Мытарей. Одно за другим: я узнала, что Мытарь Михаил Владимирович как раз и есть этот гимнаст, только он выступает под другим именем. А когда я увидела в старых газетах фотографии Валентина Архиповича Кочетова, то припомнила, что видела очень похожего дедка в саду дома престарелых, что рядом с больницей, где Милу лечили.

А там расспросила работавших в пансионате Ивлевских, назвала приметы, они мне все и подтвердили.

– А их послушать, – впервые с начала рассказа подал голос капитан Алехин, – так ты первый раз к ним только сегодня пришла.

– Они сказали, что в книжном магазине меня в первый раз в жизни увидели? – пытливо уточнила я.

– Нет, – сдал Алехин. – Но по их рассказу у меня сложилось именно такое впечатление.

– Кэп, ты пойми, они просто очень напуганы. Простые люди, ухаживают за стариками… и тут оказывается, что один из стариков – опасный преступник! Грабитель, орудовавший в Тарасове…

– …лет этак цать назад. Это я понял. И ты считаешь, что вот этот Фомичев, который Мытарь, – он хочет отомстить вот этому Кочетову, который Кочанов?

– Я думаю, да. Ты Дмитрия расспроси, он расскажет – этот Мытарь к Кочетову приходил, угрожал ему, вымогал что-то. Потом ведь Кочетова кто-то подстрелил. И этот Эдик долговязый тоже возле пансионата отирался.

– А на тебя-то они чего напали? – Видно было, что Алехин еще сомневался.

– Может, думали, что я с Ивлевскими заодно. А Ивлевские заодно с Кочетовым. Типа, вражину прикрывают. Они же имеют право навещать Кочетова, он им пациент. Может, этот Мытарь хотел и в больнице до него добраться, а никак.

– Этих «может» многовато у тебя, – проворчал Алехин.

– Так ты меня спрашиваешь про то, чего я не знаю! – Несмотря на травмы от драки, мозг мой работал как надо. – Я не они, я не знаю, чего на меня нападать надо было!

Вообще-то кое-какие мысли у меня появились. Но они касались того, о чем я не рассказала.

Кэп покачал головой, но дальше допытываться не стал. Вместо этого вызвал Ивлевских повторно, попросил меня повторить весь мой рассказ (как и положено, уже зафиксированный в протоколе).

Нина Антоновна, окончательно пришедшая в себя, моментально врубилась в суть моего рассказа. Дополнила по мелочам, припомнив и хромоту Кочетова. А Дмитрий сообщил про татуировки и другие приметы, пояснив, что как-то раз помогал Кочетову (про которого не знал, что это скрывающийся преступник) обмываться, когда тому спину прихватило.

В целом вышло вполне достойно. Никаких упоминаний других женщин, воровской добычи и прочих опасных сведений.

Весьма вероятно, что про добычу придется сказать; но позднее, когда я все проверю и у меня на руках будут доказательства.

Пока что Кочетова и обвинить толком было не в чем, особенно при такой давности тарасовских ограблений.

В дверь постучали: один из подчиненных сообщил, что рыжий шкаф очнулся и не против поговорить.

– Он прям даже настаивает, – добавил подчиненный, хмыкнув. – Привести?

– Давай его в отдельную комнату, для допросов, – согласился капитан.

Потом повернулся ко мне, смерил взглядом – жалостливым впервые за все время.

– Ты как, Жень? Слушать будешь?

– Спрашиваешь, – фыркнула я.

Я сидела за тонированным стеклом в другом помещении, и гимнаст Михаил не знал, что я здесь. Что и хорошо: мне не хотелось видеть его вероятное довольство при виде моих травм. Зато я сама, не скрою, позлорадствовала: он болезненно морщился, потирая ушибленный затылок. И на жестком стуле он долго ерзал, стараясь сесть, не причиняя дискомфорта ушибленным причиндалам.

Возможно, я бы посочувствовала ему. Но двойная доза обезбола и, в частности, выбитые зубы безжалостно напоминали о том, что Михаил напал первым.

Капитан Алехин перед допросом еще успел запросить материалы по делу об ограблении в «Областном». Он счел мое предположение о причастности Михаила к этому ограблению стоящим рассмотрения. У капитана среди своих был достаточный авторитет, он мог и перехватить это дело у ведшего его следователя.

Оставалось надеяться, что бездоказательно вешать на Михаила всех собак он не станет.

Иначе я вмешаюсь, решила я. По праву человека, опять сделавшего за кого-то всю работу.

Бесплатно.

…да, сначала Алехин давил, въедливо расспрашивая Михаила о вечере, когда было совершено ограбление. Причем давил профессионально, постепенно. Расспрашивал незаинтересованно, в стиле «Нет, я не считаю вас подозреваемым, и никто не считает, просто хочу убедиться, что вы непричастны». Зуб даю (да не один, и хоть сейчас!): вдвоем Михаила и «змея» Эдика допрашивать не будут. Это чтобы подловить на несостыковках. Может, и потерпевших повторно вызовут.

Н-да, а мы с Арцахом будем теперь гармонично смотреться вместе. При условии, что его макияж еще не поблек.

Я мрачно глянула на обработанные зеленкой костяшки пальцев.

Михаил сначала себя вел уверенно: на вопросы отвечал без запинки, сообщил контакты менеджера их труппы, перечислил имена коллег, которые могли подтвердить присутствие али неприсутствие на местах.

Когда капитан спросил его о царапинах на лице (коротких, по краям лица, будто на излете зацепило ветками), я напряглась и вгляделась. С близкого расстояния, пусть и через стекло, было видно, что царапины успели подзажить.

«Выбросился сквозь закрытое окно, головой вперед», – вспомнилось мне.

Михаил и тут не спасовал, отбрехался небрежно:

– У нас там в труппе девка есть, Ритка, с огнем работает… поцапались мы с ней. Она мне когтями-то по роже и залепила. Вы ее спросите, она подтвердит.

– Причина ссоры? – Алехин поскучнел. Но еще не сдался, нет.

– Дак вот, сказала мне, типа я ей с парнем ейным мешаю встречаться. – Кивок в сторону коридора и камер временного заключения. – С этим, которого вы со мной повязали. А я и поржал, сказал, что это она просто баба никакущая и что Эдик сам рад бы от нее сбегать.

Михаил – я заметила это сразу – сейчас почти не «жевал» слова. Проговаривал полностью. Не иначе как сосредоточился, не желая допустить какое-либо недопонимание.

Поведение его можно было трактовать двояко: либо он был невиновен в ограблении банка и потому и вел себя как невиновный. Либо он был крепко-накрепко уверен, что никто ничего не докажет.

Капитан Алехин вздохнул с видом «Да и бог с вами, чего это я к вам прицепился». И, захлопнув папку с делом об ограблении, рассеянно отпихнул ее в сторону.

В его руках появилась новенькая папка со свидетельскими показаниями по сегодняшнему нападению.

– А как насчет сегодня? Что это было, у книжного? А? – обманчиво кротко поинтересовался он. И сразу же рявкнул: – А?!

Михаил скривился, будто надкусил лимон.

– Я скажу, что это было. Вы напали на женщину, Михаил Владимирович. Да не один, а с напарником.

– Сергеевич, – только и ответил Михаил. Он уже не выглядел таким уверенным. Поерзал.

– Что, простите?

– Я Михаил Сергеевич, а не… как вы там сказали.

– Вы. Мытарь. Михаил. Владимирович, – отчеканил Алехин, каждым словом будто втыкая гимнасту в руку горящий окурок.

Смотреть на это было неприятно; но мне случалось видеть допросы и пожестче. Кроме того, нужда в информации диктовала свое.

– Ладно, и дальше че? – уступил Михаил.

– Да ниче! – в тон ему ответил Алехин, нетерпеливо откидываясь назад, на спинку стула. – За каким хреном напали на потерпевшую?

Ответ на этот животрепещущий вопрос я не услышала.

В комнату для допросов постучались, вошел дежурный и очень коротко попросил Алехина. Михаил проводил обоих полицейских угрюмым и растерянным взглядом.

– Капитан, там какая-то сумасшедшая звонит… говорит, заложника взяла.

– Чего?! – Алехин раздраженно вытаращился на подчиненного.

– Да вы сходите, сами послушайте.

Капитан выругался себе под нос и последовал за дежурным, оставив двух служак пониже рангом сторожить Михаила.

Я, отчего-то с дурным предчувствием, последовала за ними. На месте обозначенной сумасшедшей мне слишком четко представилась бросившая коллег файерщица Ритка. И, вроде бы совсем не к месту, я ощутила сильнейшее желание позвонить Миле. Услышать ее голос, удостовериться, что все в порядке.

– Капитан Алехин слушает, – командным тоном произнес Кэп.

– З-з-здарова, – громко и нервно произнесла женщина. – Я знаю, что у вас мои друзья. Э-э-эдик и Миха.

Ритка!

– Девушка, вы о чем вообще? – невозмутимо уточнил Алехин. – Пьяная, что ли?

Он ведь не знал, что файерщица заикается, а Рита сильно заикалась, потому что нервничала.

– А эта су-су-сука. Ох-х-хо…

– Сука слушает, – произнесла я, забрав трубку из рук капитана. Нервы мои были на пределе. – Охотникова, то есть.

– Т-тетка твоя, Лю-людмила Охотникова, у меня, – заявила Рита. – Я хату твою подожгла. Мы знаем, что ты знаешь, где нычка Вальки Кочетова. Скажешь, где ны-нычка – получишь свою тетку.

– Нашла дуру, – тем же безжизненным тоном отозвалась я. Чисто робот-автоответчик: здорово сбивает собеседника с толку.

– Н-нашла, конечно, – вдруг едко и спокойно ответила Ритка. – Я же следила з-за-за тобой.

– Допустим. – Так, не сбавлять обороты. – А ты дай-ка трубочку Людмиле Сергеевне, да побыстрее, *****!

Пока я говорила, один из офицеров уже отслеживал звонок.

– Женя! – Мила, судя по голосу, была больше озадаченна, чем испуганна. – Женя, тут эта молодая особа утверждает, что она меня похитила! Говорит, что если ты выполнишь ее условия, то я не пострадаю.

– Мила, послушай меня. Все будет хорошо. – Я говорила и чувствовала расплывающиеся под мышками пятна пота. – Не нервничай. Я тебя вытащу. Все будет хорошо, слышишь? Как ты там?

– Колено болит. Другое, не титановое, – пожаловалась Мила. – Меня довольно бесцеремонно затолкали в машину…

– Там только она? – Вряд ли Миле дадут правдиво ответить на этот вопрос, но все же. Да и для пожилой женщины хватило бы одного крепкого похитителя.

– Да. – Снова озадаченный тон. – Я сначала даже и не заподозрила ничего, девушка же…

– Але, х-хорош болтать! – Рита завладела трубкой. – Убедилась?

– Ага. – Наш разговор записывали. – Что за нычка, детка? Ты о чем?

– М-миха…

– Какой Миха? – Перебью, пусть помечется.

– Рыжий Миха, гимнаст, Миха Мытарь, я знаю, что он у вас! – рявкнула Рита.

– Ага, есть такой, – кротко подтвердила я. – И что он?

– Он сказал, что ты на В-Вальку Кочетова работала, искала его нычку по старым адресам в Тарасове и нашла. Скажешь, где искать, и забирай свою тетку!

Они не планировали это похищение, поняла я. Спонтанная, от отчаяния, попытка шантажа, да еще такая палевная: какой подготовленный похититель будет звонить в полицейское отделение? Это все равно что сразу признаться в преступлении!

Капитан Алехин, судя по донесшимся до меня словам, уже вызвал пожарных по нашему с Милой адресу.

– Рита… Ты же Рита, да? Какая нычка, Рита? А Миха твой знает, что ты затеяла? Дать тебе Миху?

– З-зачем? – опешила Ритка.

– Чтобы дал добро на твои действия. Может, еще и похвалит.

– Але? Ритк?! – Телефонный аппарат перекочевал в комнату для допросов, к взвинченному от неизвестности Михаилу. – Ты где?!

– Женя, чего эта девчонка про нычку говорила? Что еще за нычка у Кочетова? – нахмурился Алехин.

– Подожди… – Я не сводила взгляда с Михаила.

Вначале напряженный, он успокаивался на глазах. Он говорил с Ритой по громкой связи, она не сообщила ему ничего нового для нас. Просто пересказала, что похитила мою тетю, Людмилу Охотникову.

Это Михаила полностью устроило, а заодно, похоже, избавило от необходимости объясняться.

– Давай и дальше так, – успел одобрить он, прежде чем разговор по непонятной причине оборвался с Маргаритиной стороны. Вряд ли потому, что Мила с ноги вырубила свою похитительницу и перехватила контроль над ситуацией.

– Че, не сказала легавым? – Михаил нагло уставился на меня, с явным удовольствием обозревая мое опухшее лицо и поврежденные руки. Он расслабился, опять «жевал» слова. – Или обманул тя Кочет, как папку мово?

Он откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники.

– Кароч, эта чикса начала контачить с Кочетовым… знаете, кто такой Валька Кочет?

– В курсе, – отчеканил Алехин.

– Пощпал у вас в Тарасове курей жирных вместе с моим папкой. А птом, значица, киданул его, весь навар себе забрал, да не вывез, не успел. В Тарасове нычку сделал да и отвалил. А он не тока с моим папкой контачил, у него бабы в Тарасове были. И он по этим бабам приметки оставил, чтоб потом схронку свою отскать, значица… А эта – Ритка смотрела – она по бабам-то по его прошлась. Сукой буду, вызнала у них усе! Как есть вызнала! Мой папка – его Кочет сдал, мой папка за эти башли на зоне сгнил и нас с мамкой запозорил! Бабло мое по праву!

Михаил, как и Рита, действовал наобум, нагло, нахраписто.

– Может, ты и Кочетова подстрелил? – хищно подался вперед Алехин. Михаил инстинктивно дернулся в сторону от Кэпа.

– А вот те хрен, – парировал гимнаст. – Я-то знаю, когда Кочета подстрелили, мы все об этот день на манеже пхали, три выступления, манагера нашего спроси!

– И ты, значит, поэтому на нее напал? – Алехин кивнул на меня.

– Не собирался я ее бить… так тока, сперли бы, поспрошали, пусть бы нычку показала, да и все…

– А ты чего скажешь? – Капитан, не шибко довольный замолчанными деталями (ведь и я ему соврала, выходит), повернулся ко мне.

– Женщин тех я искала, Кэп. Но только чтобы предупредить, что Кочетов их разыскивает. Вдруг он еще кого-нибудь подключил бы к поискам, кроме меня. Человеческая жизнь и безопасность превыше всего.

Я перевела взгляд на Михаила и смотрела ему в глаза очень пристально. Он не выдержал и отвел взгляд.

– Никаких приметок, дружок, у этих баб не было. Они ничего не знали – с чего бы Кочетов с ними делился? Он трех своих подельников замочил из-за добычи! А вот тетю мою вы зря тронули. Сейчас звоночек отследили. Если с тетиной головы хоть волос упадет, или я там у нее синячок где найду… а я буду очень, очень хорошо искать…

Я угрожающе примолкла. Михаил выпрямился и вскинул голову.

– …то я твои причиндалы на гриле зажарю и тебе скормлю, понял?

Несмотря на обезболивающее, челюсть ныла. Говорить было некомфортно – во всех смыслах.

На этой ноте мы с Алехиным отвалили из допросной.

– …там пожар-то потушили уже. – Дежурный опасливо косился на меня. – Говорят, соседние квартиры не пострадали. Только вашу не сразу отперли, поэтому, ну, сильно все обгорело.

Эта новость оставила меня равнодушной. Сейчас надо было спасать Милу.

– Кэп. – Я притормозила Алехина в его кабинете. – Сейчас – зуб даю! – не вру. Пятьдесят на пятьдесят, что схронка существует. Но сведения непроверенные. Выделишь надежных ребят, а я дам адресок, пусть съездят, проверят. И в больницу я бы человека отправила, чтоб Кочетова постерег. Это ж тебе шанс дело закрыть! Потом еще и в «Вестях Тарасова» про тебя статейку тиснут…

– Все, не уговаривай, – остановил Алехин, в свое время тоже бывший учеником моей тети. – Пошли, дадим прикурить этим козлам! Пушка нужна?

– Да!

Всунулся дежурный:

– Капитан, там опять… эта. Просит Охотникову.

– …Н-ну че? – спросила Рита уже гораздо спокойнее. – Убедилась? П-подумала?

– Подумала, – произнесла я. – Запиши-ка мой номерочек, нечего служивых попусту отвлекать. Где гарантии, что я Людмилу живой получу?

– А на… на хрена она мне? Дохлая тем б-более? – резонно удивилась Маргарита. – Мне нычка нужна. Скажешь координаты, я все з-за-заберу, а через часик получишь свою т-тетку. Я тебе и звякну по твоему номеру, как можно будет забирать.

«Мне». Возможно, Рита решила бросить обоих «пидарасов» и рвануть в счастливое обеспеченное будущее с чужими деньгами. Одна.

– Давай записывай, – решила я.

– У-учти, кинешь – я твоей тетке…

– Не стоит угрожать, – холодно оборвала я. – Ты, наверное, видела, чего я с твоими друзьями сделала. Одна против двоих. А с тобой один на один я твои кишки на бревно намотаю, если будешь ***********. Поняла?

Моя собеседница замолчала. Видимо, дошло. Я выждала пару секунд и продиктовала номер. Рита подтвердила, что записала, и оборвала разговор.

Даже если она успеет добраться до нужного места, ее там уже будет ждать отряд полицейских. За мной было железное преимущество: дело происходило на знакомой мне территории. Если только Маргарита не местная уроженка, ей понадобится больше времени, чтобы сориентироваться. Тогда как подчиненные Алехина по долгу службы отлично ориентировались в Тарасове и его окрестностях.

Впрочем, оставалась вероятность, что Маргариту перехватит та небольшая группа, что сейчас выехала по адресу, определенному при отслеживании звонка.

А адрес оказался более чем знакомый: из окон некоторых квартир в этом доме можно было вести наблюдение и за домом престарелых, и за больницей.

Я ознакомила капитана со своим разговором. Продиктовала координаты схронки, будь она неладна.

– Нычку проверять поедешь или за группой на адрес? – Алехин достал бронежилет и протянул мне, джентльмен.

– Угадай с одного раза, – съязвила я, волнуясь и застегивая броник. Он был великоват, но уж лучше, чем ничего. – На адрес, конечно!

– Нателла Яковлевна! – окликнул Алехин, высунувшись в коридор.

– Здесь. – Из ближайшего кабинета вынырнула полицейская, щуплая лопоухая дамочка в возрасте, на ходу застегивая на себе бронежилет и цепляя кобуру.

– Прихватите Евгению.

Нателла Яковлевна, судя по навыкам вождения, родилась в семье Шумахера или Сенны: меньше чем через пять минут мы уже были на месте. Часть группы прикрывала, часть собиралась брать квартиру. Я настояла на том, чтобы отправиться со вторыми.

– А если что, мы с ребятками туточки, прикроем, – заверила Нателла Яковлевна и ушла к своим на «позицию»: одну из ближайших крыш, весьма для снайперов удобную.

Побитая, взопревшая, с подступающим вновь адреналином, сейчас я особенно остро осознавала, как мне не хочется терять Милу. Ни в каком смысле, включая, к примеру, потерю разума в результате пережитого от похищения шока.

Дело это выходило хреновое по всем статьям, вот уже и семью задело.

…замок в двери взломали в секунду, группа мгновенно рассредоточилась по небольшой захламленной квартире. Нигде никого не было, через окна – с четвертого-то этажа – без травм, пожалуй, разве что Маргарита и вылезла бы.

Но Маргариты, как и Милы, не оказалось ни в одной комнате.

За исключением туалета, в дверь которого сейчас целились сразу пять человек.

Раздался звук спускаемой воды.

– Мила? – на пробу позвала я. Затем громче: – Мила!

– Женя? – раздалось радостно из-за двери. – Подожди, я вытрусь…

Мужики из группы захвата опустили винтовки, я убрала пистолет в кобуру.

– Мила, только аккуратно. И не пугайся, я тут не одна, а с отрядом спасателей. – Меня охватило мощное чувство облегчения.

Такое мощное, что я совершенно не подумала, как Мила отреагирует на мой, мягко говоря, непрезентабельный вид.

– Что с тобой случилось?! – вскрикнула она. – Кто этот мерзавец?!

– Ну, их было два. – Я взяла Милу под локоток. – Не волнуйся, они оба получили по жопе. Ты-то как? В порядке? Тебя здесь, э-э-э, не обижали?

– Я в порядке. Только вот колено болит. А так все очень пристойно, мне даже чаю предложили. Я-то не сразу и поняла, что это похищение. – Мила рассказывала, пока мы с ней под бдительным приглядом бойцов покидали здание. – Я была в кружке вязания, а тут наша соседка по этажу, Элеонора Аристарховна, звонит и говорит, что из-под нашей двери валит дым, что у нас что-то загорелось и что она пожарных вызвала. Я срываюсь с места, сумку там оставила, думала, вернусь – заберу… а там во дворе уже и пожарные, и «Скорая помощь». Только машина «Скорой» какая-то маленькая была. Я начинаю пожарных спрашивать, мол, я в такой-то квартире, и прочее. Потом ко мне девушка в форме, из этой машины, подошла, сказала, мол, присядьте, а то у вас шок от происходящего. И на машину свою показывает. Она, девушка-то, еще заикалась сильно.

– И ты села, – слабым от облегчения голосом произнесла я без малейшего осуждения.

– Присела ненадолго, колени разболелись от быстрой ходьбы. – Мила, похоже, просто не успела испугаться или проникнуться ситуацией. – А девушка захлопывает дверь, садится на водительское и как даст по газам! А потом говорит, мол, не волнуйтесь, я вас через пару часов отпущу. Мне от вашей племянницы кое-что надо. А потом она меня сюда привезла, заперла и уехала куда-то. А потом и ты приехала. Женечка, ты что, плачешь?

– Да, – произнесла я, громко шмыгая и не пытаясь вытирать капающие на броник слезы. – Имею право.

Эпилог

– Вам, Евгения, водки, коньяка, текилы, ликера или абсента? – подробно осведомился Арцах, доставая пару объемистых граненых стаканов.

– Есть еще абрикосовый самогон, – напомнила Гаруник Арамовна.

Почтенная глава рода Варданян, она сейчас наводила последний лоск: растушевала по морщинистым щекам рыжеватые румяна, подровняла помаду и нацепила брошь поверх шарфа.

– Все, детки, веселитесь, – напутствовала она.

– Бабуль, шокер взяла?

– Даже не вынимала. Ты же знаешь, кто меня тронет…

Арцах только хмыкнул.

Я, когда поднимались к нему, приметила возле подъезда здоровенный черный джип, одновременно понтовый и угрожающий. Возле джипа дежурил здоровяга в кожанке – не то браток, не то водила.

Я выглянула в окно, только чтобы убедиться. Ага, точно: здоровяга распахнул дверцу джипа перед сухонькой армянкой, но внутрь она забралась без всякой помощи.

– Даже не спрашивайте, Евгения, куда она поехала. Этого и мои родители не знают, а она уж так который год ездит. – Арцах тоже понаблюдал за этой картиной.

– Ну, для оргий она еще не так стара, – неуклюже пошутила я. – Самогон, пожалуйста.

Варданян извлек из холодильника большую пузатую бутыль. Постучал ногтем по донышку:

– На дно бабушка кладет миндальные орехи. Видите? Говорит, это придает особый аромат.

Налил до половины в оба стакана, поставил их на стол. И впервые за сегодняшний вечер спросил:

– Вы-то сейчас как, Евгения?

– Мила вне опасности, это главное. А я… зубы новые вставлю, а остальное заживет. Поверьте, прежде и хуже бывало. Не во взрыв ведь угодила. Ваше здоровье.

– И ваше.

Абрикосовый самогон пошел мягко, но чувствовалось: штука крепкая.

– Статья о грабителях «Областного» выходит завтра, – поделился Варданян, когда мы не только выпили, но и закусили.

– Автор вы или Елизавета Жукова?

– А мы, знаете, дуэтом. Я, как-никак, и свидетель тоже, а это ценно. Придает перцу, знаете ли, когда автор статьи огреб непосредственно от героев репортажа. А Елизавета начала раньше. Так что мы объединились и засобачили общую статью.

Он отпил еще и покачал головой, посмеиваясь:

– Подумать только, на чем погорели – на камерах слежения…

– Похищение Милы им тоже плохо удалось, – добавила я. – Хотя попытка была неплохая.

– А Мила точно не хотела бы дать интервью? – заинтересованно вскинулся он.

– Нет, и вы уже спрашивали, – отрезала я. – Хватит с нее и дачи свидетельских показаний.

Да, случилось одно из совпадений, которые при всей своей невероятности все-таки случаются. А именно – та самая цирковая троица, гимнаст Михаил, «человек-змей» Эдик и огнеупорная Рита оказались теми самыми грабителями, обнесшими отделение банка «Областной». Тщательная проверка всех камер слежения в радиусе километра от места ограбления дала плоды: грабители, без масок, на том же автомобиле, на каком уезжали, с добычей – попались на одну из них. Плюс, по намекам Арцаха, не обошлось без скромного вклада Гаруник Арамовны.

Словом, грабительская карьера Михаила свернулась еще раньше, чем у его отца.

Ограбление, похищение, поджог, причинение телесных повреждений средней степени тяжести – набор более чем впечатляющий, так что господа циркачи в скором времени обоснуются отнюдь не в «Цирк дю Солей».

К слову, о воровской добыче: обследование могилы Ангелины Потаповны Цыганюк на Старосветском кладбище дало результат. Сама не ожидала, что нехитрая логика оставленных пометок сработает, но все сошлось. На глубине пятнадцати метров, под давно сгнившим гробом, был найден небольшой стальной ящик, заполненный деньгами и драгоценностями.

Капитан Алехин немедленно взял дело Кочанова-Кочетова под свой контроль. В грядущем судебном процессе добыча пройдет как вещественные доказательства. При том Кэпу хватает совести, и, согласно давним заявлениям об ограблении, после украденное будет возвращено владельцам. Благо еще одно счастливое (а на мой взгляд, более чем справедливое) совпадение: семьи, когда-то в девяностых ограбленные Кочетовым сотоварищи, еще живут в Тарасове.

Женщины, которых я навещала и предупреждала, и не думают претендовать на обнаруженные ценности. Аглая Семеновна Жукова просто рада, что вся история наконец-то завершилась. Нина Антоновна Ивлевская тоже вздохнула свободнее, как и ее сын Дмитрий. Им еще предстоит выступить со свидетельскими показаниями в суде, но после всего случившегося их это не пугает.

«Темную лошадку» Майю Ринатовну Можайскую в отличие от других женщин я повторно навещать не стала. Из своих источников знаю, что она продолжает работать в салоне «Прядка» и вроде бы развелась в третий раз. А остальное – не мое дело.

Тем более что Руслан Осипович Кочанов (теперь уже окончательно и бесповоротно Валентин Архипович Кочетов) сумел оправиться от полученного ранения. Он вновь находится в твердом уме и ясной памяти, как и раньше. Тарасовскому суду это будет очень кстати.

Шурик, как и обещал, поставил мне бутылку и даже не ворчал о дороговизне и экзотичности моего заказа. Вероятно, брутальный мой вид (синяки еще не до конца зажили на момент нашей встречи, зубами я тоже пока не занималась) отшибал всякое желание возражать, хоть бы и для виду.

– Знаешь, Жень, – не без цинизма признал Осколкин, – от меня на твоем месте наверняка и мокрого места не оставили бы. Так что хорошо, что ты в это влезла, а не я.

– Я сейчас вторую бутылку попрошу, вот такого же, – грозно пообещала я. – За особую вредность работы!

– Да пошутил я…

Что интересно, при всем громком выступлении Майи Ринатовны Кочетов не ответил на допросе, кто же в него стрелял. То ли память подвела после длительной потери сознания, то ли ранение показалось пустяком по сравнению с новостями о потере добычи и о грядущем тюремном заключении. Гимнаст Михаил пытался добиться встречи с Кочетовым, чтобы «взглянуть в глаза этой суке», но, насколько мне известно, безуспешно.

Зато в глаза Валентину Архиповичу взглянула я. Его мой битый-трепаный вид тоже напряг, но взгляда бывший грабитель не отводил.

– Зря вы так, Валентин Архипович, – заметила я. – Вам же говорил Шурик, что я умная. Неужто думали, что не докопаюсь? Хотя Шурик и сам неплох – подкинул намеков, вызвал у меня подозрения.

Разоблаченный Кочетов был мрачен. Никакого больше расслабленного добродушия, никакой фальшивой беспомощности.

– Если бы не Майка, – наконец произнес он, – я бы свое получил. Если б только она меня не подстрелила!

– Если бы да кабы… Но получалось у вас хорошо, даже я сначала поверила. Очень убедительно. Вам, Валентин Архипыч, надо было в театральный на актерское поступать.

– Вот видите, – криво ухмыльнулся он, – хорошо же получалось? Могло выгореть, могло…

Я криво улыбнулась в ответ. Не нарочно: временные дырки на месте зубов портят даже самую ровную улыбку. И хотя положенное время для разговора еще не истекло, я молча встала и ушла. С этим человеком у меня больше тоже никаких дел не было.

Наша с Милой квартира и впрямь нешуточно пострадала при пожаре. Предстоит долгий ремонт, с обновлением мебели, с попыткой восстановить прежний быт и уют.

Мила держится молодцом. Я серьезно опасалась, что пожар ее подкосит, но охотниковская порода: Мила восприняла эту новость с олимпийской невозмутимостью. Я бы даже сказала – с изрядным достоинством, как только она умеет.

И вот теперь она временно поселилась у одной из своих учениц – в пятикомнатной квартире, с самой ученицей, двумя ее детьми и мужем. Ученица, сама женщина за сорок, отвергала любую мою попытку как-то возместить за неудобства. После шестого отказа я и сама махнула рукой, не стала мешать ей бескорыстно протягивать руку помощи. Но настояла на некоторых устройствах против слежки и прослушки. Что касается физического состояния моей тетушки, то Мила все еще ходит с тростью, так, для подстраховки. Но очень бодро. Что и хорошо: расставаться с Милой так скоро я не собираюсь.

Сама я, правда, отказалась делить с Милой этот щедрый приют беженца. Работа телохранителем плохо сочетается с детьми.

Зато Арцах чисто по-товарищески предложил кинуть кости на его хате. У него была одна свободная комната, в которой во время нечастых родственных визитов ночевали или родители, или бабушка.

А теперь там окопалась я со своим небогатым скарбом. И теперь мы сидели вдвоем на его кухне и пили абрикосовый самогон. Сними кто фильм по этой истории, финал в виде мирного распития алкоголя выглядел вполне бы логично.

Но некоторые вопросы личного свойства меня все еще беспокоили, требуя прояснения.

– А вас не смутит мое присутствие? – Я крутила в пальцах стакан с недопитым самогоном, Арцах возился у плиты: мастерил какие-то затейливые гренки.

– В каком смысле?

– Вдруг вам личная жизнь понадобится, а тут я. Нет, конечно, ради вас я могу соврать и сказать, что у меня, скажем, ориентация другая. – Вышло как-то криво, но разговоры о личном я не очень-то умею. Вот когда от сказанного зависит жизнь, как на переговорах с бандитами, – это да, мозги как надо работают. А тут… не, не умею. – Короче, как вы женщину будете приводить в дом при моем-то присутствии?

– Никак, – коротко и непонятно ответил Арцах.

– Арцах Суренович, ни черта не прояснили! Как это – никак? Вы же, в концов, иногда, ну… встречаетесь?

– Слава богу, что в моем возрасте я могу просто сказать, что я уже старый импотент, – напрямую рубанул Арцах, ставя на стол тарелку с гренками. – Сказать и не волноваться. Раньше-то, бывало, до неловкого доходило. Не всегда тебя люди правильно понимают, когда им говоришь, что ты асексуал.

Я подумала, что ослышалась.

– Кто, простите?

– Знаете, Евгения, есть такая штука – половое влечение?

– Ага, – насторожилась я. – И?

Арцах с хрустом надкусил гренку, прожевал кусок. И произнес с тем же привычно-равнодушным видом, с каким люди говорят о давней хронической болячке:

– Так вот у меня его нет. Какая-то наследственная проблема с гормонами. Несколько лет потратил, пытаясь понять, что это такое и что делать. И надо ли делать.

Должно быть, мое выражение лица свидетельствовало о том, что до меня не дошло. Арцах открыл было рот – еще что-то пояснить, когда я отреагировала:

– Извините, если грубо, но то есть не встает и не хочется?

– Если в целом – то да. А быть импотентом – это когда не встает, а хочется, если по-вашему выражаться.

– Какой разрыв шаблона для всех любителей анекдотов про армян, – философски заметила я. – Ваше здоровье.

– Ваше здоровье, Евгения.

Что ж, облом в наметившейся было личной жизни вполне вписывался в тот хаос, которым ненадолго стала моя жизнь в этом мае. Бесплатная работа на заказчика с двойным дном, притом – нетипичная, детективная, без стрельбы и почти без мордобоя. Неторопливое путешествие по чужим жизням, осознание крепости родственной связи (надеюсь, дальше получится уделять больше внимания Миле). Мысли о смерти – и, более неприятные – о старости и пенсии.

Ну да ладно. Жива, цела (зубы не в счет), в руке стакан крепкого – все еще не так плохо.

И после более тяжелых передряг выкарабкивалась.

Content

Марина Сергеевна Серова
Фокус с поличным

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог