Эдуард Лукоянов

Отец шатунов

Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после

Не пиши жутких книг, смотри на жуть веселее.

Юрий Мамлеев. Другой

Права на изображения принадлежат следующим авторам:

Эдуард Лимонов, Василий Шапошников/Коммерсантъ, Владимир Пятницкий, Владимир Ковенацкий, Валентин Серов, Алексей Беляев-Гинтовт, Максим Авдеев, Ирина Дудина, Александр Повзнер.

© Эдуард Лукоянов, 2023.

© ООО «Индивидуум Принт», 2023.

Пролог

В меру прохладным майским днем 201… года в меру одаренный студент Анцетонов уверенно переступил порог своего дома. Столь же уверенно светило солнце через пену облаков, асфальт покрывали разноглубокие лужицы вчерашнего дождя. Среди подернутых зеленью кустов и деревьев произносили нескладные звуки городские подобия птиц: тут и там переливался их цок-перецок. Тут же на асфальте кривлялась мокрая кошка, напрягавшая злые желто-коричневые глаза.

Первым делом Анцетонов заглянул в магазин у подъезда, чтобы унять не очень беспокоящее, но все же гудение в его коротко остриженной голове. Взял банку крепкого сладкого пива и одним глотком опустошил наполовину. Вздохнув, в два глотка закончил начатое, смял банку, бросил в зеленую урну, где слепились между собой, будто сладострастные мертвецы, коричневые окурки и какие-то обертки, похожие на позавчерашние объявления. Анцетонов закурил в раздумьях, затем сходил еще за одной.

Настроение на душе у Анцетонова было двоякое, обоюдоострое. Однако проглоченное пиво жарко разливалось по внутренностям, и он смело зашагал в сторону метро.

Москва же в тот день была самая обыкновенная, послепраздничная. Под ногами кисли мокрые черно-оранжевые ленты, одинокие пьяницы суетились между разнообразными киосками, толстогрудая тетка вела за руку дочь, на которую одновременно кричала матом. Анцетонов заметил, что сейчас двухголовая плачуще-кричащая фигура эта угодит под стальное колесо трамвая. Трамвай звякнул, женщина с ребенком отскочили, студент Анцетонов швырнул очередной окурок и спустился под землю.

Путь предстоял долгий — от «Сокольников» до «Проспекта Вернадского»: через всю Москву, но хотя бы без пересадок. Анцетонов, принципиально писавший от руки, достал из рюкзака записную книжку, повертел, полистал, открыл на странице, где набрасывал вопросы, которые хотел бы, если удастся, задать там, куда он едет. Впрочем, были это не вопросы, а просто обрывки как будто случайных слов: «незримое и зримое», «запредел», «Америка», «начало» и так далее — только ему одному было понятно значение этих чернильных знаков.

В вагоне было практически пусто, но Анцетонов все равно стал в него вглядываться, ожидая подсказок. Напротив сидели двое одинаковых мужчин, похожих на депутатов. На лацканах их одинаковых пиджаков блестели значки с триколором, а в руках они держали одинаковые пакеты с символикой правящей партии. Возможно, они возвращались с собрания. Возможно, они были наемными убийцами под прикрытием.

Поодаль от них сидела женщина, похожая на старуху, ее кое-как перебинтованные ноги были подвержены гниению. Глядя на желтые и белые струпья, местами кровоточащие, Анцетонов вдруг исполнился жалостью к этому пожилому существу, ему захотелось, чтобы ноги гнили и пахли гноем с марлей у него, а не у этой пассажирки; чтобы ноги его отрезали и превратили в сувенир для иностранцев, расписав под гжель или более узнаваемую хохлому. Однако мечта эта тут же сменилась страхом заразиться. Анцетонов сделал вид, что ему выходить на следующей станции, а когда двери открылись, перешел в соседний вагон.

Поезд ехал неспешно, останавливаясь и подолгу стоя на каждом перегоне. Похмельный пот выступал на коротких, почти невидимых волосах Анцетонова. Он придумал, чем заняться, пока поезд везет его в гости.

Анцетонов нажал на кнопки домофона — липкие от прошедшего дождя и людей. Сперва ничего не происходило, потом, когда прошло минуты две-три, домофон то ли ласково, то ли издевательски пропищал: «Кто там? Кто там?» Анцетонов представился и сообщил, что он договаривался о встрече. Домофон пропищал что-то такое же издевательски-ласковое, тяжелая дверь едва заметно приоткрылась, и Анцетонов поднялся на одиннадцатый этаж в лифте, наружность которого говорила о том, что в нем нередко застревают люди.

— Здравствуйте, Мария Александровна, — поздоровался Анцетонов с открывшей ему дверь хозяйкой. Та подслеповато глядела, силясь понять, кто это пришел.

— Маша, кто там? Маша! — донесся из квартиры тихий крик.

Уже немало пожившая хозяйка Мария Александровна на крик не ответила, но сделала вид, будто узнала псевдонежданного гостя, и аккуратно пригласила его войти, видимо оценив незначительность исходившей от него угрозы. Разувшись, Анцетонов прошел через тесный и откровенно темный коридор в одну из комнат, где на диване устало сидел хозяин квартиры на Мичуринском проспекте. Весь вид его говорил о переутомлении: желтые линзы очков подчеркивали бледную желтизну лица, на котором топорщилась щеточка коротких неопрятных усиков. Такой же щеткой топорщились на голове совершенно белые волосы.

— Здравствуйте, Юрий Витальевич, — сказал Анцетонов, не дожидаясь, когда Юрий Витальевич его узнает. На всякий случай он, впрочем, добавил, что его зовут так-то и так-то.

— Маша! Маша! Ну что ты стоишь? Чай ставь, гости пришли, — скомандовал хозяин квартиры совсем не командирским тоном. Мария Александровна засуетилась, неожиданно ловко ушагав на кухню.

Анцетонов протиснулся к дивану и уселся поодаль от Юрия Витальевича. Поспрашивал о здоровье, о том, над чем он сейчас работает. Юрий Витальевич, приободрившийся от чужого присутствия, уверенно шептал в ответ. На стене глухо тикали часы, они показывали правильное время.

Мария Александровна вернулась с жидким чаем и то ли сушками, то ли баранками. Притворяясь, будто суетится, накрыла стол, принялась что-то предлагать, но Анцетонов почти от всего благодарно отказывался.

— На параде не были? — спросила Мария Александровна.

— Нет, не был, — грубовато отрезал Анцетонов, прячась за чашкой чая.

— А мы по телевизору смотрели, — настаивала Мария Александровна, — так красиво!

— Да, очень красиво, — сдался Анцетонов. — А я вам музыку принес послушать, о которой в прошлый раз рассказывал.

И Мария Александровна, и даже Юрий Витальевич с интересом проследили, как Анцетонов открывает рюкзак и достает из него две пластмассовые коробочки портативных колонок. Вскоре они загудели, потом защелкали и затрещали, будто сломанные, но это была обещанная музыка. Анцетонов объяснил:

— Группа Coil, альбом Musick to Play in the Dark, «Музыка для прослушивания в темноте»… Может, шторы завесим? — предложил он.

— Да я и так ничего не вижу, — возразил Юрий Витальевич потрескивающим, но внятным гортанным шепотком.

Остались при свете. Еще несколько минут слушали, как трещат и заунывно посвистывают колонки, исторгающие из себя песню о важности правильного питания. Теперь она уже не казалась Анцетонову такой хорошей, как обычно. Казалось, она никогда не кончится, а ему придется целую вечность сидеть и смотреть, как Юрий Витальевич слушает эти гудения, больше напоминающие то, что творится в голове у кота. Анцетонов прервал это музыкальное молчание рассказом:

— Это английская группа мистиков-эзотериков. Они изучали Телему, Алистера Кроули, сексуальную магию и выражали свои исследования в музыке. С ними Берроуз, например, общался плотно.

Юрий Витальевич внимательно слушал и согласно кивал. Анцетонов, одновременно рассказывая про английских мистиков, незаметно переключал музыку, чтобы никто не обратил внимания, как долго она длится и какие странные, откровенно нелепые звуки в ней встречаются. На ладонях его выступило что-то вроде пота.

— Вы Кроули читали? — спросил Анцетонов.

— Да, да, читал, — кивнул Юрий Витальевич.

— И что по этому поводу думаете?

Хозяин в желтых очках задумался, будто подбирая какие-то слова. Мария Александровна залепетала было о том, что ему нельзя напрягаться, но Юрий Витальевич был непреклонен. Пока он размышлял, чуть морща сухие губы, карнавальная музыка, принесенная Анцетоновым, не унималась, гудя теперь чем-то вроде труб.

Юрий Витальевич наконец произнес с неожиданным для Анцетонова восхищением:

— Музыка такая, будто ты уже умер!

Анцетонов нервно, но тоже восторженно засмеялся. Мария Александровна помрачнела с явным неудовольствием:

— Юрочка, ну ты как скажешь! Музыка как музыка. Красивая музыка! Необычная.

— Нет, — возразил Юрий Витальевич. — Музыка эта такая, будто ты уже умер и уже мертвый слушаешь пение мертвецов, которые прибыли в мир иной куда раньше тебя.

— А вы из какого издания? — перебила супруга Мария Александровна.

— «Тверской бульвар, 25», — сказал студент Анцетонов.

Мария Александровна нахмурилась, прикидывая, знает ли она что-нибудь о таком «издании».

— Это альманах Литературного института имени Горького, — прекратил ее мучения студент Анцетонов.

— А! — воскликнула хозяйка дома. — У Юрочки там полно друзей! Эта, как ее… Олеся…

— Николаева, — встрял Анцетонов в не успевший толком начаться монолог Марии Александровны.

— Да-да-да! — явно обиделась, но все же изобразила благодарность Мария Александровна. — Олеся Николаева! У нее муж еще такой интересный… Вы его не знаете?

Анцетонов сделал вид, будто задумался, но тут же поймал себя на неискренности этой задумчивости и просто отрицательно помотал головой. Пришлось Марии Александровне рассказать о муже Олеси Николаевой, а Анцетонову, в свою очередь, пришлось пропустить этот рассказ мимо ушей.

— Понимаете, — раздался наконец голос Юрия Витальевича, когда Мария Александровна закончила, — есть разные уровни понимания. Вот это нижний уровень понимания — оккультизм без Традиции, голая оккультная наука, которая в таком виде не отличается от науки материалистической. Это нижние воды, контрпосвящение, которое закрывает путь в небо на семь печатей. Далее следует понимание оккультное, но уже замешанное на Традиции. Это второй уровень. За ним идет уровень третий — Женевская конвенция.

— Женевская конвенция? — переспросил Анцетонов.

— Женевская конвенция, — подтвердил Юрий Витальевич. — Ну а потом начинаются уже истинные уровни понимания: религиозное, метафизическое, Рене Генон, «Начала» Оригена, Майстер Экхарт, а на вершине всего этого — индийская метафизика, метафизика Веданты. Конечно, человек может проделать весь этот путь, от первого уровня до вершины, но это не каждому дано, можно сказать — единицам. Английские вот эти мистики, они на первом уровне остались. Понимаете, вот есть йога как глубинная метафизическая практика, а есть йога оздоровительная, в которой ничего нет от той традиции, от той практики, которой она была и есть изначально. Профанация, профанация…

«Надо было хоть тортик взять», — подумал вдруг Анцетонов, заметив, как Мария Александровна двигает туда-сюда по столу вазон с баранками.

— Ну а как вам музыка? — сказал вслух Анцетонов, сложив пальцы замком. Тем временем в колонках звучал аккордеон, исполняющий нечто вроде того, что иногда ошибочно принимают за русское народное.

— Музыка такая, будто ты уже умер, — ответил Юрий Витальевич. — Похоже на музыканта одного петербургского. Как его? Не от мира сего такой… Как же его…

— Каравайчук?

— То ли Каравайчук, да, то ли Ковальчук, — задумался Юрий Витальевич, нахмурив не очень тяжелые брови, — то ли Куройчук. Маша должна знать… Маша, как звали того музыканта петербургского, который такую вот музыку играл? В очках такой.

Мария Александровна приложила палец не то к подбородку, не то ко рту, явно что-то вспоминая. На диван молча прыгнул похожий на подсолнечное масло кот Василий. Анцетонов окинул взглядом книжные шкафы, на которых, впрочем, не обнаруживалось ничего паранормального: собрания Достоевского и Льва Толстого, некоторое количество Максима Горького, Чехов, русская классическая поэзия, скромные, почти нищенские издания философов, которые можно встретить в любом сетевом магазине. Несколько обособленно чернели мягкие корешки Бориса Акунина и каких-то писателей, имена которых гостю ничего не говорили: видимо, попали сюда эти безвестные книжки из рук самих авторов, их написавших.

— Курехин! — воскликнула Мария Александровна. — Сережа Курехин! Он Юру очень любил. Юра, скажи — на Курехина похоже?

— Да, да, — снова закивал Юрий Витальевич, — очень похоже.

Анцетонов достал записную книжку, полистал, вернул обратно. Спросил, как научиться различать незримое в зримом. Юрий Витальевич как будто не понял вопроса и ушел от ответа, вместо этого потребовав еще чаю. Только Мария Александровна вышла, как хозяин дома обратился к гостю, переменив тон с устало-благостного на приободренный, но оттого менее понятный:

— Ну ты бы хоть цветочков ей принес, — сказал он, кивнув в сторону кухни. И тут же добавил: — Да хоть бы и картошки мешок.

— В следующий раз, — ответил Анцетонов. — В следующий раз обязательно принесу…

Юрий Витальевич подмигнул сразу двумя обмельчавшими и почти незрячими глазами. «Хоть бы картошки мешок», — повторил он полушепотом. От этой словно невзначай оброненной реплики в душе у Анцетонова что-то щелкнуло, на лбу и ладонях появились моментальные капельки пота, даже в ногах зябко похолодело. Он вспомнил, чем занял себя, пока ехал в метро, и сказал:

— Юрий Витальевич, не знаю, как бы вам это получше объяснить, но…

На этом «но» Анцетонов осекся. К счастью, вернулась Мария Александровна. Никакого чая она не принесла, однако вторжение ее помогло переменить тему беседы. Анцетонов попросил рассказать, как им жилось в Америке, про Южинский кружок и, в конце концов, о том, как зовут кота Василия, который все это время сверлил гостя злыми немигающими блюдечками глаз. Анцетонов заметил на своих брюках бело-рыжие клочочки шерсти, хотя он не мог вспомнить, чтобы Василий об него терся. Мария Александровна, будто вторя коту, ласково-безучастно смотрела на него блеклыми зрачками.

— А что вы думаете о фильмах Дэвида Линча? — спросил Анцетонов.

— Кого? — не понял Мамлеев.

— Дэвида Линча, — настаивал Анцетонов. — «Синий бархат», «Малхолланд Драйв»… Не смотрели? Вас иногда называют русским Дэвидом Линчем.

— Ой, Юра, надо обязательно посмотреть, с кем это тебя сравнивают, — заметила Мария Александровна.

Юрий Витальевич, однако, задумался о чем-то своем, и даже он сам не мог бы сказать, о чем именно: о жизни в Америке, необходимости просмотра фильмов Дэвида Линча, коте Василии и том, как он научился оставлять свою шерсть на людях, не прикасаясь к ним, или о мешке картошки. В спрятанных за желтыми линзами глазах его читалось, что все эти вещи и явления обладали для него равной ценностью.

— А Юфита не смотрели? — не унимался гость.

— Кого?

— Евгения Юфита, некрореалиста.

О некрореалисте Евгении Юфите хозяин впервые слышал.

— Может, вы нам как-нибудь кинопоказ устроите? — спросила Мария Александровна то ли искренне, то ли изощренно издеваясь — Анцетонов перестал различать.

— Это мысль, — сказал он. — Проектор, думаю, найдем. А расскажите, пожалуйста, как вы писали «Шатунов»?

— В бане, — невозмутимо ответил Юрий Витальевич. — «Шатунов» я писал в бане.

Мария Александровна вдруг расхохоталась — то ли словам мужа, то ли чему-то своему, не касающемуся никого из присутствующих. Анцетонов посмотрел на хозяйку дома, но та ничего не сказала в ответ на его взгляд. Мария Александровна вновь спросила, для какого журнала пишется интервью. Анцетонов ответил. «Экземпляр нам передадите, когда выйдет?» — спросила Мария Александровна. Анцетонов, кажется, ответил согласием.

— Маша, — сказал Юрий Витальевич, — покажи тот журнал, где статья Жака Катто была опубликована… Вы знаете Жака Катто? Это самый главный французский специалист по Достоевскому…

Через мгновение на покрытом белой скатертью столе появился французский журнал с крикливой обложкой: на ярко-красном фоне был изображен взбесившийся автомобиль (что-то вроде американского «бьюика»), который давил абстрактную мешанину из кругов, спиралей и разноцветных линий. Здесь же крупными буквами сообщалось что-то про апокалипсис и атомную бомбу.

— На Стивена Кинга похоже, — заметил Анцетонов.

— Вот тут вот написано, — прокомментировала Мария Александровна, грассируя: — «Мэтр де гротеск», мэтр гротеска.

— А можно сфотографировать? — сказал Анцетонов и достал фотоаппарат.

Сфотографировав все, что нужно, разговорились об эзотерике и оккультизме. Анцетонов опять вцепился в записную книжку и потребовал, чтобы Юрий Витальевич продиктовал, с какими книгами ему надо ознакомиться для лучшего понимания мамлеевского творчества.

— В первую очередь, конечно же, классика русской поэзии: Блок, Есенин, Тютчев, Хлебников, Андрей Белый, — принялся диктовать Юрий Витальевич. — Конечно же, Гоголь и Достоевский, Булгаков Михаил Афанасьевич. В меньшей степени — Толстой, в большей — Платонов. Платонова я прочитал уже в эмиграции, но поразился тому, о сколь схожих проблемах мы пишем, как и с Чеховым.

— А из философов?

— О, философов, — воспрял Юрий Витальевич. — Это мы с вами до утра будем перечислять. Рене Генон, «Человек и его осуществление согласно Веданте» для начала. Потом, конечно, христианские мистики: «Начала» Оригена, Майстер Экхарт… Вот это вот начальные уровни, от которых уже потом можно отталкиваться, чтобы работать с уровнями самыми высшими.

Студент Анцетонов выжидающе смотрел, но Юрий Витальевич Мамлеев никак не продолжал.

— А вот, скажем, «Пламень» Пимена Карпова, — сказал Анцетонов, — вы бы к какому направлению отнесли: к художественной литературе или философии?

— Понимаете, — ответил Юрий Мамлеев, — русское сектантство, русское народное христианство — это ключ ко многим вещам, но отнюдь не замок. Конечно, в нем ярко проявлены народные богоискательские силы, но это все бушующая стихия, которую можно направить как в позитивное, так и в крайне негативное русло. Мы видели примеры и того и другого. В негативном русле это выразилось во время революции, величайшей катастрофы в истории России, а может, и всего мира. Позитивные же преобразования, на которые способна эта живая энергия, правильно направленная, уверен, нам еще только предстоит увидеть. Это, очевидно, будет бездна, но и носители этой стихии не дети малые: быть может, они окажутся больше любой бездны.

— Ну а конкретно про Карпова что можете сказать? Вас часто с ним сравнивают, особенно «Шатуны».

— Его творчество, конечно, не клюевский или есенинский уровень… — шептал Мамлеев, — но в нем захватывающе воздействует сам материал, который Карпов, видимо, черпал из бездны народного богомильства (уже в переработанном виде), того богомильства, которое с ужасом признаёт торжество дьявола над миром и необычайное сплетение и становление двух начал: светлого и темного… Но все это переработано и подано в ином виде, и, кроме того, сами бездноносители (то есть персонажи его романа) пугающе огромны[1].

Анцетонов подскочил от внезапного испуга, но тут же сел обратно, поняв, что это мамлеевский кот напугал его, без предупреждения вспрыгнув тяжелыми лапами на колени. Анцетонов попытался примирительно погладить обидчика, но тот, вопреки тяжелому весу, уже куда-то ускользнул, так что пришлось Анцетонову погладить пустой, нагревающийся от чая и дыхания воздух (Анцетонову почему-то до того момента казалось, будто весь чай был уже выпит, а новый еще не принесли).

— А кота как зовут? — пробормотал Анцетонов.

— Кота? — переспросил Мамлеев. — Это Вася.

— Василий, значит, — сказал молодой гость, но тут же переменил направление разговора: — А вот вас часто сравнивают с Уильямом Берроузом… Как вам кажется, такое сравнение вообще уместно?

— С Берроузом мы были знакомы. Он читал «Шатунов» и был в абсолютном восторге.

— Серьезно? — недоверчиво поднял белую бровь Анцетонов.

— Правда, в сильно сокращенном виде, — подтвердил Мамлеев. — Выходил в Америке сборник с предисловием признанного писателя Джеймса Макконки, и там были «Шатуны», укороченные, наверное, на треть, если не больше. Но вообще, конечно, Америка и американская литература далеко не самая глубокая, все-таки для них это по большей части бизнес, даже для самых одаренных и независимых.

Мария Александровна подтвердила слова супруга и предложила еще чаю (гость вновь удивился: он не помнил, как выпил предыдущую порцию жидкого, но отчего-то особенно, по-русски сладкого кипятка с редкими чаинками). Пока наливали, Анцетонов все спрашивал, подогревая беседу, словно чайник — с присвистом. Поскольку Анцетонов любил разную необычную музыку, разговор зашел о том, какую слушают Мамлеевы.

— Нам очень нравится группа The Matrixx, — ответила за мужа Мария Александровна. — Вы Глеба Самойлова не знаете?

— Лично нет, — сказал Анцетонов, — а так-то конечно… А знаете, была такая группа Coil?

— Как? — переспросил Юрий Витальевич.

— Coil, — вновь сказал Анцетонов, на этот раз с вызовом и напором. — Ко-ил. Это английская группа такая, очень замешанная на эзотерике. И они оккультные практики свои распространяли и передавали посредством звука.

— А к какой традиции они принадлежат? — поинтересовался Мамлеев.

— Они с разными традициями работали, — с удовольствием принялся объяснять Анцетонов. — Вообще, изначально они собрались вокруг «Храма душевной юности» Дженезиса Брейера Пи-Орриджа, это было такое синкретическое контркультурное течение, вобравшее в себя самые разные оккультные практики XX века. И вот там были два персонажа интересных — Питер Кристоферсон и Джон Бэланс, и они создали группу Coil. В основном они интересовались алхимией и сексуальной магией, в первую очередь — Остином Османом Спейром и его учением Зос Киа. Если кратко, Киа в его терминологии — это Я, которое одновременно Бог, и это Я заполняет собой все бытие и мироздание. Мне кажется, это в чем-то похоже на то, о чем вы пишете и в художественной прозе, и в философских трудах.

— Очень интересно, — согласился Мамлеев. — Солипсическая «религия Я». Хотя слово «солипсический» у меня, конечно, используется в несколько ином ключе, чем принято в видимой повседневности. Речь скорее идет о самобытии, самобытийности. Как там у меня было? «Это не было религией эгоизма (ибо эгоизм — предательство по отношению к высшему Я) или религией обожествления человека или личности (так как высшее Я как трансцендентное, запредельное выходило за круг человеческого существования). Но эта религия (точнее, метафизика) не соответствовала и учениям, основанным на идее Бога, включая и тот их вариант, когда под Богом понималось высшее Я: ибо в этом случае абсолютизировалась только та сторона Я, которая тождественна Богу, в то время как религия Я, связанная с особым видом солипсизма, шла гораздо дальше»[2]. Не находите, что в чем-то похоже на то, о чем вы рассказываете? Интересно было бы послушать, как они это посредством музыки передали. Как, говорите, называется?

— Coil, — сказал Анцетонов и пометил себе в книжке очередную пометку.

В таких разговорах у них прошел весь день, и почти уже начинался вечер. Пришла пора Анцетонову возвращаться в московскую подземку. Юрий Витальевич, одетый в советского кроя свитер, приподнялся с дивана и, несмотря на возражения Марии Александровны, взялся провожать молодого гостя. Анцетонов, впрочем, понял, что от него требуется настоять на том, чтобы хозяин дома оставался на своем чуть продавленном месте.

— Сидите-сидите, — сказал Анцетонов, — я еще приду.

— Приходите, конечно, в любое время, — радушно заявил хозяин. — Я же телевизор не смотрю, да и книги читаю с трудом, а вот от вас, молодых, хоть узнаю разные вещи.

— Хорошо. Ну, я тогда в следующий раз приду, принесу вам журнал в коллекцию и музыку послушаем, — пообещал Анцетонов, натягивая куртку и рюкзак.

— И непременно прочитайте Женевскую конвенцию, — добавил Юрий Витальевич Мамлеев.

I. Смерть

Кругом валялись кирпичи. И ни одной души не было. Вдруг около меня появилась жалобная, брюхатая кошка. Она не испугалась, а прямо стала тереться мордой о мои ноги.

Я чуть не расплакался.

— Одна ты меня жалеешь, кисынька, — прошептал я, пощекотав ее за ухом. — Никого у меня нет, кроме тебя. Все мы, если не люди, то животные, — прослезился я. — И все смертные. Дай мне тебя чмокнуть, милая.

Но вдруг точно молния осветила мой мозг, и я мысленно завопил:

— Как!.. Она меня переживет!.. Я умру от рака, а эта тварь будет жить… Вместе с котятами… Негодяйство!

И не долго думая, я хватил большим кирпичом по ее животу. Что тут было! Нелепые сгустки крови, кишок и маленьких, разорванных зародышей звучно хлюпнули мне по плащу и лицу. Меня всего точно облили. Ошалев, я вскочил и изумленно посмотрел на кошку.

Умирая, она чуть копошилась. Какой-то невзрачный, как красный глист, зародыш лежал около ее рта[3].

Рассказ Юрия Мамлеева «Смерть рядом с нами», из которого взят этот пассаж, датирован 1962 годом и обычно сопровождается ироничным подзаголовком: «Записки нехорошего человека». В черновой редакции[4] дано более четкое жанровое определение: «Юмористический рассказ юмористической личности».

Зоосадизм и вообще дурашливое отношение к мучительной смерти всякого живого существа — неотъемлемая составляющая мамлеевского юмора. Так что и повествование о нем стоит начать с такой комической сценки.

В одной из палат клиники при Онкологическом институте имени Петра Александровича Герцена умирал писатель Мамлеев. Из туловища литератора торчала трубка, по которой стекала коричневатая моча. Когда Юрию Витальевичу вставляли катетер, он настаивал, что еще в состоянии управиться с уткой, но медсестра даже не пыталась делать вид, будто слушает его причитания. Врач сказал катетер — значит, катетер.

— У-у-у, как неприятно! — взвыл Юрий Витальевич, когда в самое его естество резко вошла тонкая и чрезвычайно холодная трубка.

Круглолицая непонятного возраста сестра скривила недовольную физиономию — из вежливости, чтобы хоть как-то проявить участие. Ей вторила городская природа за большим и совершенно прозрачным окном: посреди теплого летнего дня вдруг налились синюшные тучи, где-то близко ударил гром, но молния не сверкнула, и дождь не пошел, лишь тяжелые листья надоевших деревьев помаячили на порывах ветра и успокоили сами себя, словно кошка.

На соседней койке утробно охнул не такой уж старый пациент, который вечно начинал так раскатисто кричать, когда прекращало действовать обезболивающее. Юрий Витальевич беззвучно захохотал: мучения соседа его ничуть не раздражали, а скорее веселили. Особенно ему приятна была мысль о том, что бедолага этот значительно моложе его, а следовательно, и жизнь его на этом свете оказалась существенно короче, чем жизнь Юрия Витальевича, но завершалась так же страшно.

— Покричи, покричи, голубчик, — пробормотал Юрий Витальевич, издевательски хихикая, — чай, полегче станет.

Сосед понимал, что ему не сочувствуют, а смеются над его болью, и потому плотно сжал побелевшие губы, пока из него не вырвался следующий тяжелый и круглый, как школьный глобус, стон, за которым последовал довольный хохоток Юрия Витальевича.

— Ты покричи, покричи, — снова хихикнул разболевшийся писатель. — Сейчас сестра тебя услышит, укольчик сделает. А там и смертушка-матушка придет, расцелует.

Последние слова он произнес, кривляясь, изображая говорок несуществующей русской деревеньки: «А там и смяртушка-матушка прядет, расцалуеть». Довольно причмокнув, он перевел маленькие серые глаза на прикроватную тумбу, где лежали для него гостинцы: разнообразные йогурты и кефиры. К гостинцам он, впрочем, не притрагивался, кисломолочные продукты он ненавидел так, будто они были живыми людьми. Но ему приятно было, что кто-то тратил свои деньги, а главное — время, чтобы принести ему эти йогурты и кефиры, которые так и пропадут, никем не съеденные, напрасно произведенные, упакованные и доставленные прямиком к нему на созерцание и соседу на зависть.

В коридоре послышались знакомые шаги, медленные, но энергичные. В палату вошла Машенька, Мария Александровна — востроносая старушка, сохранившая молодые черты одним только душевным усилием и страхом перед старением и смертью. Давала знать о себе и узбекская кровь, текшая по ее высушенному временем телу.

— Сообщили? — моментально посерьезнел Юрий Витальевич.

— Сообщили, — ответила Мария Александровна, усаживаясь на край постели. — Вот, распечатали мне придурки твои.

— Какие придурки?

— Димка с Юркой.

— Чего это они придурки? — обиделся Юрий Витальевич. — Они мне матрас привезли, постелили.

— Угу. — Мария Александровна зло блеснула стеклами очков. — Тебе матрас привезли, а мне чего привезли?

Мария Александровна поморщилась и извлекла из кожаного мешка ворох листков, на которых огромными черными буквами был набран взволновавший Юрия Витальевича текст. Ему не терпелось послушать, однако он все же спросил беспокойно забрюзжавшим голосом:

— А по телевизору сообщили?

Мария Александровна недовольно покачала головой.

— Ты скажи, чтоб сообщили, обязательно сообщили по телевидению.

Супруга Юрия Витальевича ничего не ответила на это, лишь поправила очки с толстыми линзами и принялась читать, медленно, спотыкаясь и раздражаясь от этих своих спотыканий:

— Писатель Мамлеев серьезно болен, ему нужна помощь, — прочитала Мария Александровна.

— Это кто пишет? Какое издание?

— «Аргументы и факты» это.

— Ага, газета такая, — кивнул Юрий Витальевич.

Сосед по палате вдруг заорал одно отчетливое слово: «Сестра!» Он набрал воздух в грудь и вновь крикнул как в последний раз: «Сестра!»

Юрий Витальевич и Мария Александровна тихонько улыбнулись друг другу, как молодые любовники, пойманные за поцелуем советской пенсионеркой. Для пущего удовольствия они удерживали смех в себе, позволяя ему раскатываться жгучим теплом по внутренностям.

— Ладно, ладно, читай давай, читай, — поторопил жену Мамлеев.

— Писатель Мамлеев серьезно болен, ему нужна помощь. Тире. Политолог Белковский, — прочитала Мария Александрова. — Белковский это пишет.

— Кто? — не понял Мамлеев.

— Стасик Белковский, — пояснила Мария Александровна. — Стасик, помнишь?

— А, Белка, — понял наконец Юрий Витальевич. — Ну, читай уже.

И Мария Александровна стала читать:

— Москва, третье июля. Политолог Станислав Белковский заявил, что не разворачивал кампанию по сбору средств Юрию Мамлееву…

Юрий Витальевич побелел:

— Как не разворачивал?

— Подожди ты, — ответила Мария Александровна. — Тут дальше. Станислав Белковский заявил, что не разворачивал кампанию по сбору средств Юрию Мамлееву, а просто «напомнил обществу, что есть такой писатель и что у него большие проблемы».

Мамлеев вроде бы уяснил, что хотел сказать политолог Белковский, но менее тревожным его лицо с проросшими тонкими, как у турецкого бандита, усами не стало.

— Юрий Мамлеев болен раком, — читала жена Мамлеева, пока он то согласно кивал, то вновь сосредотачивался в ожидании подвоха. — Мне кажется, что это один из ведущих русских писателей и дефицит общественного внимания к его фигуре и его судьбе неправилен.

— Неправилен, это точно.

— Нельзя сказать, что прямо вот начали сбор средств. Просто многим небезразличен Юрий Мамлеев, многие знают его супругу. Не надо думать, что я развернул кампанию по этому поводу. Просто я напомнил обществу, что есть такой писатель и что у него большие проблемы.

— Очень большие, — подтвердил Юрий Витальевич. — Большие проблемы у нас, Машенька.

Сосед Мамлеева по палате еще раз истошно завыл. Ко всеобщему удивлению, в белую холодную палату вернулась медсестра. Она приказала молчать и повернуться на бок. Больной с неожиданной прытью подтянулся на поручнях над койкой и плюхнулся обратно, оголив большую желтовато-бурую ягодицу.

— Вы не видите, что тут женщина? — высоким и подчеркнуто обиженным голоском возмутилась Мария Александровна.

Медсестра сделала свое дело, равнодушно воткнув иглу в лоснящуюся задницу, приложила к месту укола ватку и ушла, даже не посмотрев на раздосадованное семейство Мамлеевых.

— Безобразие какое, — сказала Мамлеева.

— Они не понимают, кто к ним попал! — воскликнул Юрий Витальевич, однако не забыл о чтении газеты и велел продолжать.

Машенька вернулась к бумажкам, на которых заботливые «придурки» распечатали заметку, принятую супругами Мамлеевыми за газетную статью.

— И вместо того чтобы переживать за всяких людей, которые, как, например, Гуриев, едят устрицы в Париже…

— Кто? — спросил Юрий Витальевич. — Кто ест устрицы в Париже?

— Гуриев, — ответила Мамлеева.

— Это еще кто такой и почему он ест устрицы в Париже?

— Не знаю, Юрочка, — вздохнула Мария Александровна, заразившись мужниным возмущением. — Чиновник какой-то[5]. Так, я читаю. «И вместо того чтобы переживать за всяких людей, которые, как, например, Гуриев, едят устрицы в Париже, надо бы озаботиться судьбой великого русского писателя, который страдает, потому что завтра может быть уже поздно», рассказал Белковский корреспонденту такому-то.

Мария Александровна послюнявила зачем-то палец, достала новый листок и хотела было читать еще, но Юрий Витальевич ее остановил:

— Машенька.

Мамлеева посмотрела на супруга, в глазах ее опять появился злой блеск.

— Машенька. А мы в Париже устриц ели?

— Дай Бог памяти.

Она в задумчивости закатила глаза и нахмурила брови, пытаясь вспомнить, бывало ли такое, чтобы во время французской эмиграции они с Юрочкой ели устрицы. Лицо ее выражало работу мысли такой силы, будто речь шла о чем-то действительно важном.

— По-моему, ели, — сказала она где-то через минуту. — Точно, ели! На Boulevard Saint-Germain, помнишь?

— Мне кажется, не ели, — возразил Юрий Витальевич. — Мы, Машенька, в годы тяжелой эмиграции, оторванные от России и всего, что нас с нею связывало, ни разу не ели устрицы. А теперь, когда выдающийся российский писатель, достойный продолжатель Гоголя и Достоевского, находится в больнице, нуждаясь в дорогостоящей операции, соотечественники наши обсуждают, как кто-то ест устрицы в Париже.

Когда Юрия Витальевича что-то по-настоящему волновало, он всегда начинал говорить сложными предложениями, полными штампов, как средней руки бюрократ, прикидывающий, куда ему отправиться в отпуск, чтобы в конечном счете остановиться на Феодосии.

— Так, — прервала его шершавую речь Мария Александровна. — Тут про тебя пишут.

— Что пишут? — с искреннейшим интересом спросил Юрий Витальевич и больше не перебивал.

— Юрий Мамлеев — русский писатель, драматург, поэт и философ, лауреат литературной премии Андрея Белого. Из-за невозможности публикации своих произведений он вместе с женой эмигрировал в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году в США, где преподавал и работал в Корнельском университете. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году Мамлеев переехал в Париж, где преподавал русскую литературу и язык в Медонском институте русской культуры, а потом в Институте восточных цивилизаций в Париже. В начале девяностых годов он вернулся в Россию, после чего опубликовал несколько книг по философии. Помимо этого, Мамлеев преподавал индийскую философию в МГУ имени Ломоносова[6].

На этом чтение заметки завершилось. Мария Александровна положила охапку листов на прикроватную тумбу, но затем подумала и положила бумагу обратно: дома пригодится.

— Да, неубедительно, — проворчал Юрий Витальевич.

С лица его исчезли все, какие были, следы угрюмого веселья. На соседа явно подействовало обезболивающее, теперь он тихо сопел в долгожданном сне. Это причиняло Юрию Витальевичу явное неудовольствие, он думал было как-то разбудить задремавшего урода, но вскоре отказался от этой затеи, решив оставить ее на потом. Мария Александровна заметила, что что-то очень тревожит супруга.

— Машенька, — прошептал он. — Машенька, вот что я решил. Если Господом суждено мне умереть, то делать надо следующее. Запоминай.

— Юрочка, не говори глупости, — запоздало перебила его Мамлеева. — Ты не умрешь, мы тебя обязательно вылечим, и ты будешь дальше писать книги, которые принесут тебе всероссийскую известность.

Видно было, что далеко не в первый раз ей приходилось произносить эту когда-то тщательно выученную речь.

— Слушай, Машенька. Поскольку я достойный продолжатель Гоголя, то я чувствую, что и смерть моя может наступить при тех же обстоятельствах, что и у Николая Васильевича. Тебе ведь известно, что его похоронили живьем. Когда через много лет его гроб раскопали, он был весь исцарапан изнутри, а Гоголь лежал на боку. Его похоронили, решив, что он умер, а он очнулся в кромешной тьме и принялся выбираться из могилы, но безуспешно. В итоге он погиб от удушья и в полном одиночестве. Он не умер, он лишь впал в летаргический сон, но врачи приняли это за смерть, потому что следовали учению о материализме и за смерть приняли отсутствие признаков жизни. Но мы с тобой люди духовно просвещенные и понимаем, что все происходит иначе. Смерть наступает тогда, когда падает единственный от нее заслон — любовь. Кроме того, ты же помнишь мой рассказ «Прыжок в гроб». Если помнишь, то тебе известно, что там одна старуха, Катерина Петровна, все никак не хотела умирать, и тогда ее сородичи начали убеждать ее в том, что она все-таки мертва. И похоронили ее заживо в земле, хотя была она не мертвой, а всего-навсего лжепокойницей. Вспомни, как у меня это было описано. «Дунул дикий порыв ветра, потом еще и еще. Показалось, что он вот-вот сбросит гроб в могилу. Но гроб спокойно опустили туда могильщики, и посыпалась мать-земля в яму, стуча о гроб. Словно кто-то бился в него как в забитую дверь»[7]. А что, если я тем самым предсказал собственную смерть, как Леня Губанов или Николай Рубцов? Так вот, слушай же меня внимательно.

— Слушаю, Юрочка, — прошептала Мария Александровна.

— Мария, — заговорил опять Мамлеев, — проследи, чтобы, когда меня похоронили, в гроб мой положили веревку, а к ней привязали колокольчик, а колокольчик этот пусть висит у сторожа. И если я вдруг в гробу очнусь, обнаружив, что душа моя не отправилась на великую встречу с Творцом, я за веревочку эту подергаю, чтобы меня выкопали обратно и я продолжил свое существование. Запомнила?

Мария Александровна покачала головой:

— Даже если ты не умрешь, твою кровь заменят формальдегидом, и тогда ты точно перестанешь жить.

Эти слова привели Юрия Витальевича в неописуемый ужас. Он даже чуть подскочил с постели и схватил супругу за рукав.

— Как формальдегид? — даже не сказал, а прохрипел Юрий Витальевич. — Как заменят? Кровь мою заменят?

— Заменят, — подтвердила Мария Александровна. — Кровушку твою сольют, а вместо нее формальдегидом тебя накачают. Чтобы в гробу не очухался и не обнаружил, что живой. Это для твоего же блага.

— Я протестую! — взвизгнул Юрий Витальевич, тут же поперхнувшись слюной. — Я протестую! Наслаждаться бытием — вот благо[8], вот удовольствие, ради которого мы здесь существуем. А как можно наслаждаться небытием? Впрочем, если небытием наслаждаться невозможно, то и нет никакого бытия.

— Верно, Юрочка, верно, — закивала Мария Александровна. — Этим себя и утешай.

От этих разговоров Юрий Витальевич осознал, что проголодался. Он всегда испытывал неимоверный, почти нечеловеческий голод, когда думал о смерти и том, что за ней следует. Привычка эта у него развилась довольно давно. Способствовал этому рассказ одного молодого журналиста. Юный на тот момент журналист этот поделился с Юрием Витальевичем таким наблюдением, что ему всегда очень хотелось пообедать, когда он видел мертвое тело. Особенно его однажды впечатлил недельный труп старушки, скончавшейся в тесном кресле перед телевизором. На жаре она разбухла и почернела, а с кожи ее капала прямо на ковер серовато-черная жижа. Написав заметку об этом любопытном происшествии, журналист пошел в столовую, где тут же съел большую тарелку борща, котлету по-киевски с картофельным пюре, свиную отбивную, гречку с подливой, салат и запил все это тремя гранеными стаканами компота с водкой. Воспоминание это так возбудило Юрия Витальевича, что он заканючил, требуя у супруги, дабы она принесла все перечисленное, за исключением, естественно, водки. Он знал, что ответом будет отказ, но не смог удержаться от того, чтобы хотя бы в виде слов не поперекатывать во рту все эти излишества из столовой.

— Белковского надо бы поблагодарить, — сменил тему Юрий Витальевич. — В интернете, чтобы все видели… Ты Дуде скажи, он умеет, пусть напишет.

Мария Александровна явно устала от монологов мужа и принялась собирать йогурты и кефиры, чтобы унести их в сумке.

— Оставь, — резко сказал Юрий Витальевич, — пусть здесь стоит, пока не прокиснет. А как прокиснет — на сестру наругаюсь, почему вонь стоит на всю палату. Ты иди и скажи Дуде, чтобы Белковскому благодарность от меня передал.

— От нас, — поправила Мария Александровна.

— От нас, — неожиданно легко сдался Юрий Витальевич. — И по телевизору пусть сообщат обязательно.

Мария Александровна в ответ ласково улыбнулась и сообщила озарившую ее мысль:

— А знаешь, Юрочка, мне кажется, ты не умрешь.

Она озорно хлопнула по его колену, спрятанному простыней и одеялом.

— Почему? — спросил Юрий Витальевич, готовясь к предстоящему утешению.

— Интуиция подсказывает, — созналась Мария Александровна.

Этого для Мамлеева оказалось достаточно. Теперь он мог спокойно закрыть глаза и представлять, что будет, когда он отправится в мир иной. Соберутся все друзья, но это ладно, главное, что придут все его почитатели. Будет произнесено немало дежурных слов, и чем менее искренние и более дежурные речи представлял Юрий Витальевич, тем приятнее ему было. Ведь от души сожалеть и говорить о смерти можно лишь в случае заурядностей. А вот по-настоящему великие люди удостаиваются холодных, протокольных слов. По этому поводу он вспомнил выученную наизусть телеграмму от главы российского правительства, которую ему направили в позапрошлом году и которую он никому не показывал, даже супруге, объясняя это тем, что в ней содержится некая «секретная часть».

— Вас по праву считают талантливым, глубоким писателем и философом, а ваше творчество — значительным явлением в отечественной и мировой литературе. Созданные вами произведения всегда отличаются особым, узнаваемым авторским почерком[9], — нараспев проговорил Мамлеев.

— Юрочка, — Мария Александровна переменила тон на совершенно заискивающий, — что же там было дальше, в «секретной части»?

Мамлеев захохотал с неожиданной для его состояния силою.

— Любопытно тебе? Ну уж даже не надейся, это знание я унесу с собой в могилу. Но однажды весь мир узнает эту великую тайну и содрогнется от ужаса и восхищения.

Мария Александровна стиснула рот, сжала маленькие кулаки, но ничего предпринимать не стала, видимо вспомнив, что находится в общественном месте, где в любую минуту могут появиться нечаянные свидетели.

— А как хорошо было бы умереть прямо сейчас, одномоментно, — переменил вдруг тему своего монолога Юрий Витальевич. — Чтобы — хлоп! — и слился с Абсолютом в своем бессмертии.

— Нет, Юрочка, — повторяла все свое Мария Александровна, — не умрешь ты. Я так чувствую.

Интуиция не подвела Марию Александровну: в этот раз писатель Мамлеев не умер. Когда опустилась ночь, он заметил, что что-то в палате переменилось, будто стало меньше на одну душу, воспринимающую бытие. Почти слепыми глазами он всматривался в красную темноту, где под белой простыней лежало тело его соседа, и через полчаса или час наконец удостоверился в том, что он — недышащий труп.

Юрий Витальевич нажал на кнопку у кровати, загорелся рыжий огонек. Нажал снова, но никто не шел и даже не собирался.

— С мертвецом придется спать, — пробухтел себе в коротенькие белесые усы Мамлеев. — Страшно.

Сказав, а вернее прошептав это замечание, он уснул крепким и почти здоровым сном.

* * *

Кто бы ни утверждал обратное, но смерть и сводящий с ума страх перед ней — центральное, если не единственное содержание всех книг Мамлеева. «Субъект, которого описывает Мамлеев, либо мертв, либо субституирует мертвое, либо заполняет интересом к смерти все свое бытие»[10], — пишет один анонимный читатель его ранней прозы[11].

Даже в романе «Московский гамбит», этой шизофренично-идеалистической картинке из жизни советского культурного андеграунда, ни с того ни с сего появляется смертельно больной персонаж: в книге он кажется чужеродным элементом, но без него сама книга оказалась бы чужеродным элементом в библиографии Мамлеева.

Сам Мамлеев к концу жизни стал категорически отрицать свой некроцентризм. Читатель еще не раз заметит, что Юрий Витальевич вообще любил переписывать собственную биографию, как творческую, так и личную, но сейчас хотелось бы привести такое его симптоматичное высказывание: «Однажды два человека сказали мне, что роман „Шатуны“ спас их от самоубийства. Сквозь кромешную тьму прорывается свет. Он — в подтексте. Получилось так, что даже в „Шатунах“, самом страшном моем произведении, нет смерти, но есть бессмертие»[12]. «Мои произведения не оставляют впечатления безысходности: в них нет смерти»[13], — настаивает Мамлеев в другом интервью.

Посвятив первую половину жизни созданию собственной мифологии с соответствующим мироощущением, вторую ее половину Мамлеев потратил на то, чтобы наполнить ее абсолютно посторонними смыслами, делая вид, будто для него неочевидно то, что очевидно анонимному автору, процитированному чуть выше.

Именно поэтому поздний Мамлеев замешан на бессчетных самоповторах — и в книгах, и в интервью (в беседах с журналистами он в прямом смысле слова повторяет одно и то же, будто заучив наизусть некоторые формулы): в уже созданной художественной вселенной не должно появляться ничего, что нарушило бы эту безумную герменевтику, наполняющую литературные первоисточники противоположным содержанием. Хотя друзья и приближенные Мамлеева оставили многочисленные свидетельства того, что Юрий Витальевич был предельно искренним в своих порывах, не стоит отметать и такие наблюдения:

Однажды, в году 93-м, собрались выпустить книгу рассказов Мамлеева. Он их правил на заляпанном столе по парижско-нью-йоркскому изданию, пытаясь предугадать претензии нравственной, патриотической, религиозной и какой-то еще цензуры. Правил безжалостно, густо замазывая чернилами строки.

Мы ему говорили по какому-нибудь конкретному случаю, заглядывая через его руку: «Но ведь это пройдет, зачем вы», или «Да это сейчас можно», или «Здесь же ничего страшного…» А он, поднимая голову, каждый раз отвечал: «А вдруг не пройдет? Не будем рисковать, вполне без этой фразы обойтись можно».

И вычеркивал. Я думаю, что он без всего текста мог бы обойтись, кроме своего имени на обложке, которое все-таки хотелось бы явить как свидетельство[14].

Подобной «редактуре» подвергся в конечном счете весь корпус мамлеевских текстов: даже если речь идет не о буквальном цензурировании его произведений, то совершенно точно полному переформатированию подверглась их идеологическая огранка — трансгрессивная проза, в которой шок обладал самодостаточной культурно-философской ценностью, посредством многочисленных и в высшей степени однообразных автокомментариев мутировала в дидактическую литературу о поисках бессмертия. Под воздействием внешних и в куда большей степени внутренних факторов Мамлеев провел операцию по предельному упрощению своего художественного мира. Это может легко заметить читатель многих его поздних романов, одним из самых забавных и одновременно отталкивающих свойств которых является откровенно ходульное построение сюжетов с обязательным квазифилософским хеппи-эндом. Так Мамлеев оказался одним из редких авторов, чьи автокомментарии ничуть не облегчают работу критика или исследователя, но лишь направляют его по самому неверному пути. Юрий Витальевич выступил в роли недостоверного рассказчика о собственной жизни, ее недостоверного комментатора. Но с какой целью? На мой взгляд, она очевидна и заключается в том, что Мамлеев на последнем этапе жизненного пути стремился представить свое наследие не как противоестественную аномалию в истории русской и советской литературы, но как вполне закономерную часть ее «естественного» развития. Если все же допустить, что у литературы и правда есть какое-то «естественное» развитие, то, конечно, встраивая себя в общее направление, Юрий Витальевич занимался откровенным ревизионизмом, а главнейшей фальсификацией было изъятие из его произведений их стержня.

«Главная героиня Мамлеева — смерть, — совершенно справедливо замечает Виктор Ерофеев. — Это всепоглощающая обсессия, восторг открытия табуированного сюжета (для марксизма проблемы смерти не существовало), черная дыра, куда всасываются любые мысли»[15].

Патологический интерес мамлеевских героев к смерти в ее наиболее зловещих проявлениях обнаруживается уже в неопубликованном рассказе 1953 года «Иронька (Рассказ тихого человека)» — по-видимому, самом раннем из дошедших до нас текстов Мамлеева. Несмотря на юный возраст автора, это сочинение никак нельзя назвать ученическим: в нем отчетливо видны многие мотивы и чисто технические средства письма, которые затем составят основу более зрелого творчества писателя.

Большую часть «Ироньки» занимает подробное и нарочито многословное описание заглавной героини — студентки, обладательницы «беленького, жирненького личика с томными, очень печальными глазами»[16]. Иронька живет с матерью в двухкомнатной, со вкусом обставленной квартире, часто влюбляется, предается смутным лирическим фантазиям, и вообще она «робкая застенчивая культурная девочка, читающая по ночам Метерлинка и Гауптмана». За пространным описанием следует внезапная кульминация — рассказчик материализуется в жизни Ироньки, и в этот момент текст и образ героини переворачиваются с ног на голову:

Я приходил к ней после обеда, убегая от своего нервного, дисгармон<ичного> мирка, предвкушая возможность рассказать ей нечто «глубокое», специально сочиненное мной, ради нее взлелеянное.

Я заранее уже воображал, как она оценит это «глубокое», как она меня поймет и воспламенится. Она встречала меня в халате, усталая от скуки, от хождений из одной комнаты в другую, от нервных чисто женских раздражений на какой-нибудь вздор. Вялая, она садилась против меня, вся согнувшись, постарев, то настойчиво ощупывала свою шейку, то с таким же скучным выражением лица тупо и внимательно чертила какие-то фигурки, позевывала. Я сбивался, робел, с досадой обнаруживал, что то «глубокое», что я хотел сказать, точно испарилось и было вовсе не глубоким, и говорить было не о чем.

Незаметно мы переходили на тему о подлости и садизме, теперь мы начинали разговаривать в унисон, но я больше возбуждался и теоретизировал, а она выслушивала спокойно, покачивала головой, посмеивалась и добавляла от себя, что это большое удовольствие — сделать подлость кому-нибудь. Впрочем, она не так уж много это делала, а когда делала, то часто не находила в этом удовольствия, а наоборот, отпиралась и не понимала, в чем дело.

Развивая дальше наш разговор, я подводил известные выводы, и образовывалась настоящая метафизика, которой я очень гордился. Особенно приятно — учила эта метафизика — продать кого-нибудь (лучше каких-нибудь), юркнуть и спрятаться в какой-нибудь уголочек, съежиться и самонаслаждаться. Ты хорошо знаешь (обязательное, конечно, условие), что «их» уже пытают, тебе тепло и уютно, мысль о том, что, если бы они могли отомстить — они разорвали твое (милое, родное) тело на куски, придает наслаждению новые, невыразимо нежные и темные изгибы. (Сладкая, пронизывающая все существо, какая-то внутренняя дрожь при мысли, что вот «их» пытают, а тебе тепло и покойно, а могло бы быть так же жутко и безнадежно…) Хотя все это имело свою прелесть, может быть, только в теории, Иронька сейчас же переходила к фактам и заявляла, что она боится делать крупные подлости.

— Покоя тогда не дадут, загрызут, — вздыхала она.

Вскоре наши грезы прерывались, приходила Иронькина maman и приносила нам пухлые пирожки и чай с сахаром. Поставив все это перед нами, она нежно целовала Ироньку в лобик и уходила.

Иронька приободрялась, разговаривалась, веселела, пила чай вприкуску, болтала, рассказывала что-то смешное. Между прочим рассказывала о том, как ей удалось путем ловкой симуляции провести всех врачей и незаконно получить путевку в хороший санаторий, за которой стояла очередь тяжелобольных. Потом наш разговор переходил на Метерлинка, она очень любила его, «Сестру Беатрису» знала почти наизусть.

По сути, сюжет «Ироньки» определяется методом, которым написан рассказ: автор тщательно конструирует ширму из пятидесятнической романтики со свойственным ей культом молодости, студенчества и платонической влюбленности на фоне возрожденной после войны Москвы, чтобы затем свалить ее и показать, какие, скажем так, выродки за ней скрываются. Этот метод впоследствии довел до совершенства Владимир Сорокин, и сейчас «Иронька» вряд ли удивит читателя, мало-мальски знакомого с традициями советской подпольной прозы; впрочем, можно не сомневаться, что на первых слушателей Мамлеева подобное производило ошеломляющее впечатление.

Но интересно в «Ироньке» не столько «антисоветское» (читай «направленное против повседневного обывательского лицемерия») начало, сколько то, что в этом небольшом произведении заложены ключевые моменты будущего «южинского» мировоззрения. Зная, что трансгрессивные беседы были обязательным ритуалом в доме Мамлеева, мы обнаруживаем в этом почти дебютном рассказе иное измерение, скрытое от непосвященных. «Иронька» оказывается вовсе не сатирическим изображением героев, характерных для того времени. Напротив, если принять, что рассказ носит в известной степени автобиографический характер, то станет явной пусть и своеобразная, но все же симпатия Мамлеева к его персонажам, рассуждающим о том, как, должно быть, приятно мастурбировать, думая о причиненных другим мучениях. В этом смысле мама Ироньки — не объект сатиры, а необходимый штрих, подчеркивающий ненормальность героев, которая воспринимается как их исключительно положительное качество.

Прибегнув к такой трансгрессивной оптике, Мамлеев, до того момента написавший «два рассказа <…> под Мопассана», получил первое читательское признание и утвердился в вере в свой литературный талант:

В 1953 году произошел своеобразный взрыв в моем сознании, благодаря которому я получил возможность заниматься настоящим творчеством, то есть создавать свой собственный мир, собственный космос и видеть людей так, как до этого их не видел никто. Это был, конечно, переворот, и когда я показал свои первые рассказы, еще очень неумелые, Толе Чиликину[17], он, погруженный в психологию творчества, сразу просек, что это «то». И он сказал мне:

— Ты — писатель[18].

Несмотря на обнадеживающий старт, до самого начала 1960-х писалось Мамлееву явно тяжело — по его собственному признанию, ему «трудно было войти в определенное состояние»[19], без которого невозможно создавать мамлеевские тексты. От периода, который начался с «озарения» 1953 года и завершился концом того же десятилетия, сохранились в основном стихи — написанные под сильнейшим влиянием русского символизма (в первую очередь Александра Блока), они были откровенно слабыми, в них сложно найти даже тень самостоятельности, явственно ощутимой в ранней прозе Мамлеева. Однако эти неуклюжие по форме и содержанию строки все же позволяют понять, что сам молодой писатель считал идеалом, достойным подражания. Приведу одно восьмистишие, датированное августом 1954 года:

Я смотрю в полоумно-слезливые глазки:

Из-под беглых глядят морщин

Хитро прыгают чертики-сказки

Уводя в беспредельность долин

Ах, какая истома и ласка!

Убегу я и спрячусь в кусты

Сумасшедше-слезливые глазки

Нежат скрытно-родные мечты![20]

На той же странице тетради находим четверостишие, датированное тем же месяцем, которое можно прочитать как логическое завершение процитированного текста:

Никуда не уйти мне от криков

И не спрятаться даже в мечту

Красновато-тоскливые лики…

Хохочу, хохочу, хохочу…[21]

В этих и им подобных строках видно, что Мамлеев довольно поверхностно усвоил формальные приемы Серебряного века и символистский культ высокой неопределенности. Впрочем, вскоре ему удалось наполнить их собственным макабрическим содержанием: героями его юношеской лирики становятся нищие, калеки, сумасшедшие, испытывающие глубинный ужас перед мертвецки холодными, опустошенными городскими пейзажами.

— Стихи Мамлеева интересны не столько как литературный продукт, сколько тем, что являются довольно хорошей подсказкой к пониманию его мировоззрения, — справедливо замечает Дмитрий Канаев, переводчик испаноязычной поэзии и близкий знакомый Юрия Витальевича. — В стихах, если ты пишешь их искренне, довольно трудно надевать маску, потому что, когда ты пишешь стихи, тебя уносит. Я спрашивал у Марии Александровны, за что они с Мамлеевым не любили Бродского. Маша говорит, что с Бродским они несколько раз встречались, но Юра считал, что стихи не пишутся в бухгалтерской манере. Его друг Леонид Губанов для него был величиной, а Бродского он все время обходил. Мамлеевские стихи, как мне кажется, — это некоторая шифровка. Если по двум-трем десяткам стихотворений взять и смоделировать некие направления его воззрений, то они будут довольно неплохо прослеживаться в рассказах, в философских произведениях, но это все равно не будет точкой входа, это будет лишь приближением к ней.

Проиллюстрировать это наблюдение можно, например, таким текстом, написанным в ноябре 1954 года:

На кровати худая, ничтожная

Говорит сама с собой и лежит

Что-то в позе холодно-восторженное

За нее говорит, говорит

Скоро жутью тоска разольется

Уничтожит и тельце и мозг

И из окон клубами польется

И повиснет чудовищный мост[22]

О чем говорит сама с собой и одновременно чужими словами безымянная и почти бестелесная героиня этого стихотворения? О том же, о чем и все будущие персонажи книг Мамлеева.

Смерть, а вернее, «смертушка», как выражаются вечно сюсюкающие мамлеевские уродцы, и ее познание, невозможное с «обывательской» точки зрения, становятся единственной целью существования в том виде, в каком его описывает Юрий Витальевич. Вновь и вновь они приходят к выводу, что смерть есть отсутствие всяких чувств и способностей, первейшей из которых является способность мыслить и, соответственно, воспринимать бытие. Мысль о смерти способна свести с ума, следовательно, между ней и рассудком есть нерушимая связь. И здесь монстры Мамлеева подходят к опасному для них и окружающих вопросу: не является ли безумие ключом к постижению великой тайны конца всякого физического существования?

Поэтическая фантазия «На кровати худая, ничтожная…» через несколько лет получит развитие в рассказе «Счастье» (1962), которым теперь часто открываются сборники малой прозы Мамлеева. Сюжет этой забавной и по-своему очаровательной миниатюры незамысловат: двое обитателей подмосковной деревушки с несуществующим названием Блюднево пьют пиво и беседуют о высоких материях на фоне гоголевской идиллии. Один из них, Гриша, спрашивает у своего товарища, гротескного здоровяка по прозвищу Михайло, что есть счастье, взамен обещая подарить корову. Тот намекает, что счастье, по его мнению, заключается в плотских удовольствиях, для которых у него есть сразу три партнерши «на все случаи: одна, с которой я сплю завсегда после грозы, другая лунная (при луне, значит), с третьей — я только после баньки»[23].

Толкование счастья, которое предлагает Михайло, Гришу не устраивает. Между собутыльниками завязывается вялый спор, в ходе которого мы узнаём, что недавно обварилась кипятком Гришина дочь (ее судьба останется загадкой), но печалит его совсем не это, а то, что он испытал метафизический ужас, увидев елочку, покрытую чьими-то рвотными массами. Наконец он заявляет, что собирается уйти в некую секту, чем вдруг возмущает флегматичного собеседника. Михайло упрекает Гришу в том, что он мыслит «не по-научному», и рассказывает, что в Москве якобы есть специалисты, которые «почти все мозги вырезают» и лечат людей, у которых «мысли», но для этого им надо дать взятку свининой. Завершается их спор, а вместе с ним и весь рассказ следующим образом:

— Ишь до чего дошло, — мечтательно умиляется Гриша. — Прогресс.

— То-то. Это тебе не секта, — строго повторяет Михайло. Гриша задумывается. Его глазки совсем растапливаются от печали, и он вдруг начинает по-слоновьи подсюсюкивать что-то полублатное, полудетское.

— Все-таки нехорошо так, по-научному. Ножами, — говорит он. — Лучше в секту пойду. Благообразнее как-то. По-духовному.

Михайло машет рукой и отворачивается от него[24].

Эта микроновелла — хороший пролог ко всей ранней прозе Мамлеева, она в концентрированном виде представляет его художественный метод, основанный на абсурдных парадоксах и демонстрации трансгрессивных практик в самом низовом быту. «Из его рассказов полезла мелкая, смердящая, коммунальная нечисть, — пишут Петр Вайль и Александр Генис в посвященном Мамлееву эссе «С точки зрения грибов». — Вылезла и заняла свое законное место на амфитеатре жизни. Нечисть причащается за исписанными похабщиной дверями и мажет мерзким потом знамена борьбы за светлое, но безвестное будущее — Смерть»[25].

* * *

Смерть очень рано вошла в жизнь Юрия Мамлеева и прочно в ней обосновалась, став ее полноправной хозяйкой. Для поколения, к которому принадлежал Мамлеев, в этом не было, в общем-то, ничего экстраординарного: детство будущего писателя пришлось на эпоху сталинского террора, отрочество — на годы Великой Отечественной войны. Однако первая же из предельно близких для него смертей задала интонацию всем его дальнейшим отношениям с закономерным итогом человеческого существования. Отец Мамлеева, Виталий Иванович Мамлеев, стал жертвой репрессий, но не просто погиб, а буквально исчез из жизни единственного сына и его матери. По словам Юрия Витальевича, мать держала от него в секрете причину исчезновения[26] отца — таинственного и непостижимого для маленького ребенка. Как ни странно, несмотря на то что Виталий Мамлеев внес ощутимый вклад в психиатрическую науку, на данный момент невозможно установить ни дату его ареста, ни лагерь, в который он был отправлен: в открытых списках жертв политических репрессий его имя не значится. Известно лишь, что сообщение о смерти мужа Зинаида Мамлеева получила в 1943 году[27].

В 1955 году Мамлеев осиротел — смерть матери (опять же, по его собственным словам) стала для него большим горем. Но тогда же, если верить легенде, которую неоднократно воспроизводил в том или ином виде Юрий Витальевич[28], он узнал и о собственном угрожающем диагнозе:

Я остался один. И почти одновременно с этим произошло событие, которое определило мою дальнейшую жизнь, вернее, оно послужило неким внешним толчком, который определил мою жизнь и повел ее в том направлении, в каком мне действительно было нужно — мне и моему внутреннему человеку (тому невидимому, который бессмертен). Это событие, казалось, было внешне незначительным. Оно было связано с моей болезнью — болезнью почек. Но поскольку врачи диагностировали хронический нефрит, это во многом сразу разрубило все проблемы, которые стояли передо мной, и они решились в том ключе, что я просто решил оборвать все мои связи с миром в социальном плане и быть одному.

Просто обозначился рубеж. Та жизнь кончилась, началась другая. Проблема заключалась в том, что эта болезнь, если здесь не было врачебной ошибки, могла значительно укоротить мою жизнь. Теперь все принимаемые решения так или иначе были привязаны к этому событию[29].

Даже если относиться к этим словам как к драматическому преувеличению, смерть матери и последовавшее за ней осознание собственной смертности долго не отпускали Мамлеева. Неприкрытые следы этой мучительной рефлексии можно обнаружить в рассказе «Смерть матери (рассказ инфернального молодого человека)», написанном в 1962 году, через семь лет после ухода Зинаиды Мамлеевой в мир иной. На автобиографический характер этого текста, на мой взгляд, однозначно указывает то, что в оригинальной машинописи[30] он носил немного иное заглавие: «Смерть моей матери» — по всей видимости, такое уточнение показалось Юрию Витальевичу слишком личным и даже интимным.

Эта «сюрреальная», как предпочитал говорить Мамлеев, новелла — несомненный шедевр его ранней прозы. Герои рассказа — школьный учитель (еще одна деталь, указывающая на автобиографический характер произведения), его умирающая от рака мать, «тетя Катя» и некая «отравительница», демоническая сущность, которую рассказчик называет «убийцей матери», заразившей ее смертельной болезнью. Вместе они образуют «Святое» (в машинописи) или просто «доброе» (в официальных публикациях) семейство. Рассказчик вступает в сексуальную связь с «отравительницей», ходит по школе голым, мочится в «открытые, тронутые любовью и вечностью» глаза умирающей матери и мечтает «изнасиловать всех женщин на земле». Впрочем, его гротескные психопатии служат лишь шокирующе-комическим фоном, оттеняющим основное, уже действительно трагическое высказывание. Заключается оно в том, что рассказчик отождествляет смерть матери с собственной смертью, причем патологически боится ее, но столь же патологически ее жаждет. Плоть текста, дублирующая измученный рассудок «инфернального молодого человека», в своем рубленом ритме будто агонизирует вместе с матерью, лицо которой каждую ночь орошает моча сына:

Скорей бы умерла моя мать, и я продал бы ее одинокие, опустевшие платья. <…> О, моя бедная, бедная мамочка! Тоскливо ли тебе смотреть на глухой, отодвинутый мир?! <…> Буду ли я икать перед своей смертью? Выдержит ли моя нежность этот кошмар? <…> Никто не знает, как я люблю маму. <…> Я вдавливаюсь в гнусное белое порочное тело отравительницы; она стонет и бормочет, но я не отличаю ее стоны от хрипа умирающей за стеной матери… Так прошла эта ночь. Наутро я сказал ей, что закопаю ее живьем, если умрет моя мать. <…> У мамы грустные, печальные глаза, и она все время с любовью смотрит на меня. Подает кушать отравительница. Из ее халата выглядывают пухлые, нежные груди. Мы все очень внимательны друг к другу; солнышко заглядывает в наши окна. Да, да, я их всех очень люблю… <…> Мне не хочется быть с отравительницей. Я хочу быть свободным. <…> Почему на улице так весело и солнечно? Я вхожу в свой дом. Меня встречает тетя Катя. «Конец», — шепчет она. Я прохожу в комнату… Мамочка, мама умерла… Ее могила растет в моем рту[31].

Впечатляющая, загадочная, рассчитанная на суггестивное воздействие финальная фраза «Смерти матери» перекликается с одним мотивом из другого мамлеевского рассказа, написанного в том же 1962 году. В «Тетради индивидуалиста», представляющей собой прозрачный оммаж «Запискам из подполья» Достоевского, рассказчик делится таким наблюдением: «Начну с того, что смерть вошла в мою душу вместе с первым поцелуем матери. Причем смерть жестокая, „атеистическая“ — обрыв в ничто»[32]. Эта мысль настолько ценна для повествователя, что он с нажимом повторяет ее всего через три абзаца: «Много было потом теорий, книг, диссертаций, как будто бы победоносно и навсегда освобождающих от этого тупого кошмара, но — не забудьте! — такое представление о смерти впустили в наши души вместе с первым поцелуем матери, вместе с первым утренним светом, — с детства»[33].

Чувство противоестественно раннего познания смерти напрямую отрефлексировано Мамлеевым в его автомифологии:

Был, например, случай, когда я играл на даче в саду и вдруг почувствовал спиной, что на меня что-то надвигается. Это что-то была смерть. Я заплакал и ринулся в сторону, буквально на четвереньках, и тут прямо на то место в песочнице, где я только что копался, упало огромное дерево. Почему оно упало, я уж не знаю. Может, была непогода, ветер, а может, что-то в самом дереве подгнило… <…> Я тогда ощутил, что в природе есть что-то враждебное человеку, а не только хорошее. Я почувствовал, что нечто странное есть в мире[34].

Несложно заметить, что для Мамлеева раннее понимание феномена смерти и осознание того, что за пределами осязаемого мира есть нечто большее, было таким же поводом для гордости, как раннее овладение грамотой и переход от чтения к творческому письму — свой первый рассказ, по утверждению Юрия Витальевича, он сочинил в шесть или семь лет[35]. Тогда же он начал изучать первый для себя иностранный язык — немецкий[36]. Таким образом, осознанное чтение, письмо и речь сцепились у Мамлеева с чувством того, что помимо жизни есть и нечто иное, пускай с колоссальным трудом, но все же поддающееся пониманию.

И, кажется, вполне закономерно, что культ тайны и уверенность в собственном эксклюзивном доступе к ней в Южинском кружке, символическим центром которого стал Мамлеев, развились в культ персональной гениальности (и гениальности каждого, кто входит в этот элитарный клуб), а затем оформились в радикальное отрицание европейского гуманизма. Именно антигуманизм[37], замешанный на осознании собственной исключительности, стал ведущей идеей «неконформизма» Мамлеева и его единомышленников. Эту позицию по-разному формулировали в разные эпохи и в разных контекстах Гейдар Джемаль и Евгений Головин, однако наиболее примечательна, по-моему, неожиданно искренняя формулировка антигуманистического кредо южинцев, предложенная самим Мамлеевым:

Другого человека нет необходимости ненавидеть именно потому, что он не стоит этого, как призрак[38].

Это признание сделано Юрием Витальевичем в эссе «Судьба бытия», начало которого было впервые опубликовано на русском в 1993 году в тематическом номере журнала «Вопросы философии», посвященном философии техники. Программная статья Мамлеева, не имеющая отношения к теме выпуска, почему-то оказалась[39] под одной обложкой с каноническими текстами Мартина Хайдеггера, Хосе Ортеги-и-Гассета и Ханса Блюменберга. Впрочем, мамлеевский текст со ссылками на Рене Генона, Елену Блаватскую и Георгия Гурджиева смотрится одновременно дико и уместно на общем ультраконсервативном фоне этого номера журнала.

В этом чрезвычайно запутанном сочинении, претендующем на роль основополагающего текста новой религии, Мамлеев так заявляет о своем отношении к человеку как объекту восприятия:

Совершенно очевидно, что банальный, «видимый» человек не может представлять интереса для писателя-метафизика. Кроме того, такой человек (т. е. социально-психологическая сторона человека) прекрасно описан в литературе XIX в. Кажущаяся сложность такого человека является богатством на недуховном уровне, т. е. на уровне душевных переживаний, и по существу лучшее, что могла сделать такая литература — это показать ничтожество такого человека, что она блестяще и сделала. Привязанная иногда к такому человеку, к таким ситуациям, философия являлась чаще всего просто интеллектуальным обыгрыванием житейских ситуаций и не более напоминала философию, чем обычная человеческая речь[40].

Итак, «банальный», «видимый» человек исчерпан и не представляет ни малейшего интереса. Внимания заслуживает лишь некий глубинный «духовный уровень», скрытый за ничтожностью внешнего существования. Подобное пренебрежение человеческой жизнью в ее «суетных» проявлениях закономерно влечет за собой и отрицание смерти, которую Мамлеев в конечном счете низводит до, прямо скажем, вульгарной поучительно-эзотерической формулы:

Жить только узко-материальными, повседневными интересами, целиком подчиняя себя низшим инстинктам и плоскому рационализму (как бы ни было это распространено в современном мире) — противоречит подлинной природе человека, его стремлению понять самого себя, его внутреннему несогласию с собственной «смертностью» и ничтожеством[41].

Впоследствии Юрий Витальевич шлифовал эти свои суждения в многочисленных интервью, будто доказывая (хотя никто с ним особо и не спорил), что он имел в виду совсем другое, а не презрение к «обычному», «банальному» человеку, которому Мамлеев отказывает в праве на существование (по крайней мере, в онтологической полноте — в том виде, в каком ее понимал писатель):

«Видимый» человек, которого мы знаем из нашего общения, это только маленькая часть всего человека. Вот в эти скрытые стороны я и пытался проникнуть и, исходя из неожиданных, странных, темных сторон человеческой души, творить характеры. <…> В русской литературе есть такая особенность — творить характеры из потаенных сторон человеческой души; в частности, это было чертой творчества Достоевского[42].

Надо признать: если что и удалось Мамлееву в его мессианском литературно-философском проекте по-настоящему, так это повторить своей личной судьбой коллективную судьбу той части русской культурной традиции, которая занималась последовательным нигилистическим самоотрицанием, невротическим разрушением всего прежде созданного и обесцениванием порожденных ею же смыслов — то есть ровно того, что в публицистике именуется предельно общим, но интуитивно понятным словом «достоевщина». В исполнении Мамлеева, некоторых его товарищей по Южинскому кружку и их бесчисленных эпигонов бесы очистились от оков социального, политического и всего прочего «видимого», закономерно став просто нечистью.

* * *

О смерти Мамлеева мы узнали 25 октября 2015 года. По случайности я хорошо запомнил тот день, а точнее, вечер. Проводил я его вместе с Феликсом Сандаловым, человеком, которому годы спустя и пришла в голову светлая идея написать первую и, видимо, последнюю биографию Юрия Витальевича. Мы встретились в месте со вполне мамлеевским антуражем — за железным столиком одной московской рюмочной. Феликс тогда уезжал в Индию, самую любимую страну Мамлеева после России, но перед этим хотел избавиться от коробки семидюймовых пластинок с разным английским панком, а у меня как раз откуда-то взялись лишние деньги, так что мы решили провести обмен.

Телефон коротко прожужжал, Феликс прочитал сообщение и заметно усложнился в лице. Он вздохнул, напряг желваки и сказал:

— Мамлеев умер.

Признаться, известие это оставило меня почти равнодушным.

— Ну, он старенький уже был, — пожал я плечами, скорее удивившись тому, откуда в моей речи вдруг проскочило это умильно-ласковенькое «еньк».

Тогда я действительно не особо понимал, что произошло. Естественно, я читал «Шатунов», помнил несколько рассказов из «Задумчивого киллера», учился вместе с любимой ученицей Мамлеева, женщиной весьма, скажем так, необычных взглядов, но этим мои знания о Юрии Витальевиче, пожалуй, исчерпывались. Даже остальных южинцев я почему-то воспринимал как угодно, но не через фигуру Мамлеева.

— Пойдем покурим, — добавил я после некоторого молчания.

Так мы и сделали. С тех пор слова «Мамлеев», «смерть» и их производные, идущие вместе, крепко связаны в моем сознании с темной осенней Москвой, холодным моросящим дождем и белыми отсветами от вывески рюмочной, поблескивающими в неглубоких лужах. В общем, ничего особенного.

Каково же было мое удивление, когда прошли годы и все тот же Сандалов предложил мне написать биографию Мамлеева.

— Кто, если не ты? — так он поставил вопрос.

Я согласился не думая, скрыв удивление точно так же, как когда-то скрыл равнодушное отношение к смерти писателя. После этого я все же пытался самостоятельно ответить на вопрос: кто, если не я, а главное — почему именно я? Обманывая себя, я приходил к выводу, что это, наверное, из-за моего повышенного интереса ко всевозможной чертовщине, эстетическому радикализму, психологическим патологиям и тому подобным крайностям человеческой жизни. Но удовлетворивший меня ответ на этот вопрос пришел случайно: это было некое подобие озарения, когда происходит вспышка совершенно очевидной мысли, которая до этого почему-то не приходила в голову.

Биографию Мамлеева должен был написать я, потому что именно я находился с автором этой идеи в тот момент, когда он узнал о смерти центрального персонажа книги. Удивительным образом все, связанное с Мамлеевым, рождается из смерти или по крайней мере несет на себе явный ее отпечаток. Кто-то может решить, что для Юрия Витальевича такое заключение было бы высшей похвалой. Скорее всего, именно так бы он и принял мою мысль. Вот только в случае Мамлеева рождение из смерти едва ли соотносится с евангельской притчей о семени, что приносит плод, когда умирает, — напротив, мамлеевские философствования и писания кажутся мне зловещей пародией на этот образ: непрерывно умирая само, его семя плодит лишь мертворожденные сущности. При этом проявляющие поразительное подобие живучести.

Такова, например, его доктрина «России Вечной», замешанная на осознании уникальности русского языка и культуры, которая должна стать плавильным котлом для тех, кто готов принять эту идею. Высшей моральной наградой для ревнителя этой веры станет, видимо, признание его русским, «ибо само понятие русскости выходит за рамки планетарной жизни»[43]. Подробнее об этой книге я расскажу в отдельной главе, пока же ограничусь лишь одним замечанием. Всякий услышанный мной разговор о «России Вечной» непременно сопровождается упоминанием о том, что эта вещь принесла Мамлееву премию Правительства Российской Федерации за 2012 год. Как правило, больше сказать об этой книге нечего. И весьма симптоматично, что из всего наследия Мамлеева, пусть и небольшого по объему, но богатого на подлинные прорывы, государство выделило произведение наиболее беспомощное как с художественной, так и с интеллектуальной точки зрения.

Наиболее точную, на мой взгляд, оценку этой «доктрине», столь благожелательно принятой российским руководством, дал друг Мамлеева, мистик и радикальный политик Гейдар Джемаль:

Мамлеев — в Южинском центровая фигура — мне кажется, после Америки просто перестал соображать. Он не стал «ватой» в том смысле, который мы сейчас в это вкладываем, он не стал человеком, сознательно вставшим на позиции гадости, зная при этом, что он стоит на позиции гадости. Мамлеев просто спятил. Он написал «Россия [В]ечная» с березками — а он же ненавидел это, он был не просто антисоветчик, он был русофоб. Когда он начинает писать или излагать какие-то ватные бредни со ссылками на Есенина, это просто невозможно слушать[44].

И далее:

Мамлеев <…> нес бред. Какая «вечная Россия»?

После своего приезда из Америки он мне как-то сказал:

— Я бы очень хотел перенести Россию на Луну. Чтобы была только одна Россия, и больше никаких других стран.

Он сказал это очень задумчиво, очень честно. Мы сидели около какого-то пруда.

— Очень жаль, что мы существуем в пространстве, где есть еще кто-то. Я хочу, чтобы Россия была на Луне[45].

Пройдут годы, и вот уже эти вроде бы забавные идеи, типичный мамлеевский «бредок», в совершенно ином и по-настоящему зловещем контексте слово в слово повторяет Александр Проханов, один из ярчайших публичных выразителей настроений правящей элиты России: «Я думаю, что, конечно, скорее всего, Россия вырежет себя из Земли и улетит на орбиту какую-нибудь далекую — нам [глава Роскосмоса Дмитрий] Рогозин поможет в этом или [основатель компании SpaceX Илон] Маск — и мы переместимся, и будем жить отдельной такой русской Луной — и это будет русский путь»[46].

Пока я собирал материал для книги и общался с ее героями, мое отношение к Мамлееву менялось от снисходительного к восторженному, а искренняя симпатия легко сменялась незамутненной ненавистью. В этом я совсем не одинок, и, вероятно, это самое естественное восприятие Юрия Витальевича как художника и человека. Схожее ощущение хорошо передал нацбол Александр Титков:

Для меня Мамлеев — совершенная загадка. Вчитываясь в его тексты снова и снова, я многократно убеждался в противоречивой правоте как хулителей Мамлеева, отказывающих ему в праве носить звание писателя, так и его поклонников, с почтением именующих Юрия Витальевича мэтром метафизического реализма.

С одной стороны — провалы, недопустимые не то что для профессионального писателя, но для любого человека, мало-мальски смыслящего в законах литературы; удручающая скудость фантазии и убийственная корявость языка. С другой — несомненный пророческий дар, способность порождать целые литературные направления <…> В общем, как сказал Ленин о Толстом, «противоречия кричащие». И в самих текстах Мамлеева, и в оценках его творчества критиками.

Логика этого мира и здравый смысл учат, что верным может быть только одно из этих двух утверждений: либо Мамлеев графоман, либо он гений. Хотел написать: «разрешить это противоречие может только время, которое даст окончательную оценку творчеству Мамлеева», да спохватился — время никому никаких оценок не дает, все оценки в нашем мире дают только люди.

Но в одном обожатели и хулители Мамлеева сходятся: его тексты — это не совсем литература[47].

Случай Мамлеева показателен тем, что он наглядно демонстрирует, что даже самые отважные и решительные некронавты иногда не выдерживают вглядывания в бездну и в итоге, преисполнившись безграничного ужаса, вновь и вновь производят в мир «агрессивные формы пустоты»[48].

Именно эта пустотность стала идеологическим фундаментом наиболее реакционных течений в политике и общественной мысли современного российского государства, просочившись во все его уровни, вплоть до официальной риторики властей и федеральных средств массовой информации[49]. Конечно, велик соблазн возложить ответственность за происходящие в наши дни катастрофы на те или иные ячейки русской интеллигенции, будь то методологи или адепты неоевразийства, но подобные стратегии поиска виновных не выдерживают никакой критики. Тем не менее невозможно отрицать, что наследие Южинского кружка с его воинственным нигилизмом, агрессивно отрицающим собственное нигилистическое начало, нашло своих адресатов в кругах, претендующих на интеллектуальную и даже политическую власть.

На страницах этой книги мы еще не раз обратимся к тому, как психотические методы письма и мышления Мамлеева и других южинцев формировали русскую фрик-политику, в какой-то момент ловко и практически незаметно проникшую в мейнстрим. Пока же ограничусь наблюдением журналиста Максима Семеляка:

У него в «Московском гамбите» есть хорошее выражение — «хозяин похмелья». Это как будто про самого Мамлеева и сказано. В этом смысле ситуация, в которой мы очутились, и есть такое мамлеевское похмелье: одно следует за другим, шатуны бродят по Россиюшке. Похмелье, пожалуй, затянулось, ну так и напиток был крепче некуда.

* * *

Пасмурным днем 28 октября 2015 года на Троекуровское кладбище привезли гроб с Юрием Витальевичем Мамлеевым, которого перед этим как следует отпели в Домовом храме мученицы Татианы, что обслуживает студентов и преподавателей МГУ, бывших и нынешних.

Гроб был простой, но крепкий — под стать своему ныне покойному содержимому. Груз доверили темно-синему микроавтобусу с белой надписью ГУП «Ритуал» на блестяще вымытом борту. Служащие этого самого «Ритуала» были тактичны, но досадно безразличны к производимой ими священной работе, словно не понимая, отправку чьего тела в последний вечный путь им доверила судьба.

Копали ловко, с многоопытным знанием дела. Все собраться не успели, как уже чернела в мокрой зелени свежохонькая, чуть подмороженная осенним холодком могилка. Между соседними могилами потерянно бродил Юрасик Пятницкий, сын-переросток художника Владимира Пятницкого. Его белое округлившееся лицо со скорбными уголками бровей выражало будто направленную вовнутрь муку — казалось, это ему отныне и навсегда лежать в промозглой земле, а не дедушке Мамлею. Юрасика спокойно-равнодушно утешал начавший пить с самого утра Игорь Ильич Дудинский, которого с того дня будут называть последним свидетелем Южинского кружка.

Основную массу пришедших и приехавших на Троекуровское составляли непонятного происхождения и бездомного вида пьянчуги — по всей видимости, ученики, поклонники и почитатели таланта новопреставленного. Чуть особняком, но не слишком отстраненно скучились староверы — любимцы Юрия Витальевича. Они негромко перешучивались о чем-то своем и время от времени угождали Марии Александровне в ее мелких, но многочисленных просьбах: разузнать, к примеру, где венок, хотя Мария Александровна своими глазами видела и прекрасно знала, что он ждет своей торжественной минуты все в том же микроавтобусе, на котором привезли Юрочку. Староверы хоть и посмеивались, но во всем вдове угождали.

Тут же с необычайно мрачным видом сновал философ Дугов[50] в чернющем полупальто. Было свежо и по-осеннему прозрачно, несмотря на густые московские тучи. Погода, впрочем, хоть и должна была внушать спокойствие, скорее омрачала и без того горькое и по-русски тревожное прощание.

— Как вы смеете снимать таинство на фотокамеру? — вдруг засвистела криком какая-то взъерошенная полукликуша в куртке маскировочного цвета. Лицо ее сильно опухло, видимо, от слез и сопутствующих им истерических кривляний. — Как вы смеете снимать наше таинство?

Не всем было понятно, к кому обращалась полукликуша, по крайней мере никто не заметил, чтобы присутствовали журналисты с фотокамерами, которым было бы интересно это частично пьяненькое скорбящее собрание. Возможно, ругалась она либо с кем-то из бездомного облика учеников, принятых ею за корреспондентов желтых газет, либо и вовсе померещилось ей некое существо, оригинальной плоти у которого в объективной действительности не было.

Поняв, что никто на ее благородный гнев не обращает ни малейшего внимания, полукликуша одернула воротник пуховика маскировочного цвета и отправилась выпрашивать автограф у писателя Сергея Сибирцева, несмотря на погоду отказавшегося снять солнцезащитные очки, придававшие ему немного необходимой метафизической отчужденности.

Наконец стали прощаться. Первыми пошли вдова и другие женщины. Традиционных для таких случаев причитаний, надо заметить, не было: все чувствовали большую ответственность, поскольку об этом дне наверняка напишут не только в районной газете. Исключением стал Дудинский. Он, как паук, облепил мертвое лицо Юрия Михайловича, даже не целуя его, а как будто всасываясь в натянутую тонкую кожу, слюнявя ее и отбивая мелкие дробные поклоны — честное слово, не знаменитый журналист, а терзаемая бесами сельская дурочка.

— Дуда, ты аккуратнее, сейчас лоб у покойника лопнет от твоих поцелуев, — прервал его кто-то особенно возмущенный.

Когда все желающие прикоснулись губами к усопшему, могильщики быстро закрутили крышку гроба новомодными болтами вместо гвоздей и бесшумно отправили его на канатах в яму, после чего отошли покурить. Остальные же сгрудились вокруг могилы, уставившись в ее зияющую бездну, которая была не такой уж зияющей и, признаться, не такой уж бездной: напротив, дыра эта оказалась какой-то невероятно будничной, как будто хоронили не великого писателя, продолжившего труды Гоголя и Достоевского, а застрелившегося начальника кондитерской фабрики, объявленной банкротом.

На земляной горке у мамлеевской могилы откуда-то возникла белая тарелка с хорошей, лежащей крупными кусками, как сахар, землицей. Собравшихся охватило оцепенение, никто не решался взять на себя роль первопроходца в деле закапывания Юрия Витальевича Мамлеева. Так бы и стояли до следующего утра скорбящие ублюдины, если б не окрикнул их нервный могильщик:

— Ну что, прощаться будем или до утра будем стоять?

— Да-да-да, конечно, надо прощаться, — застрекотало все вокруг.

Философ Дугов сделал решительный шаг к тарелке, схватил щедрый кусок земли и как-то неожиданно резко швырнул его на гроб. Дерево глухо стукнуло, и даже могло показаться, будто это покойник стукнул кулаком по крышке, то ли проклиная своих могильщиков, то ли обещая скорую с ними встречу. Следом посыпалась еще одна горстка влажной земли, за ней еще и еще…

Решил выступить крепко уже захмелевший Дудинский. Шатаясь, он ступил на край могилы и обратился к присутствующим, едва не дравшимся за землю, как голуби за кусок прокисшего хлеба.

— Господа! — сказал он громко, но так, чтобы слышали его только самые близстоящие. — Господа метафизики! Что ж вы ему землю кидаете? Вы б лучше ему туда подрочили на дорожку!

Услышавшие отчасти ахнули, отчасти вздохнули. По счастью, Мария Александровна этой сцены не застала, поскольку вновь спохватилась насчет венка. Дудинский же не устоял полностью на ногах и все же ступил одним ботинком на землю у гроба с Мамлеевым. Кто-то захохотал, кто-то заметил, что в данных обстоятельствах это очень даже хорошая примета.

— Да-да-да, очень хорошая примета, очень, — закачал согласно бородой философ Дугов.

— Очень хорошая примета, очень хорошая примета, — пустилась в пляс полукликуша, приглашая желающих станцевать вместе с ней, пока радушно дырявилась в земле могилка.

Почти все дружно захохотали.

— Вот видите, — заметил Дугов, — только истинно русские люди могут искренне ликовать на похоронах самого близкого человека.

— И индусы еще! — добавил кто-то из толпы в черных куртках.

Не успели глазом моргнуть, как на месте ямы образовался аккуратный бугорок, который со временем выровняется и будет умощен плиткой. Над бугром высился крепкий деревянный крест, а на нем черно-золотая табличка: «Мамлеев Юрий Витальевич. 11.12.1931 — 25.10.2015».

— Крепкий, — дернул за крест Дудинский, — можно и памятник не ставить, и так нормально будет.

— Венок, венок несите, — запричитала Мария Александровна, но ее команды не требовалось, потому что могильщики уже бухнули на курган венок и обложили его принесенными разноцветными цветами.

Мария Александровна оправила ленту на венке, чтобы всем было видно, что на ней написано. А написаны на ней были такие слова: «Дорогому Юрочке от любящей жены».

— Не надо памятник ставить, и так сойдет, — повторил Дудинский.

* * *

На девятый день гости собрались в квартире Мамлеевых на Мичуринском проспекте. Староверы привезли угощения: разнообразные колбасы, сыры, икра, запеченный бараний бок, опоясанный застывшим салом, моченые яблоки, капуста, овощи по мелочам, караваи хлеба, кутья с медом, соленые грибы и огурцы, всякая каша, водка, вина, коньяки, грандиозная бутылка вермута, сладости, орехи, разнообразная рыба, какие-то банки, соусы и прочее по мелочи. Уселись на диванах, стульях и табуретах, в центре стола разместили белую фотографию в рамке с ленточкой.

— Юре налейте рюмочку, — сказал бородатый гость мамлеевской квартиры.

— Да он же не пьет, — сказала Мария Александровна.

Некоторые засмеялись, рука с бутылкой потянулась наливать покойнику.

— Юрочка не пьет, — настаивала на своем Мария Александровна, и стало почти понятно, что она ничуть не шутила.

— Ладно, не пьет так не пьет. Мы зато пока еще пьем.

Те метафизики, что помоложе, собрались было чокнуться, чтоб было наоборот, по-метафизически, а не как полагается, но их прервали жестами, указав на неуместность подобных штудий при скорбящей вдове.

Пили молча, угрюмо, без гитары. Что-то бормотал со своей стороны дивана философ Дугов, староверы ухаживали за вдовой, потягивавшей коньяк мелкими глоточками.

— Ну скажите, что ли, хоть слово кто, — скомандовал Сибирцев в темных очках.

Ко всеобщему ужасу, захрипел неугомонный Дуда:

— Я тут речь написал специально.

— Давайте послушаем, — закатил скучающие печальные глаза философ Дугов.

Молча переглянувшись и столь же молча коротко поспорив между собой, решили послушать. Дудинский достал из кармана штанов несколько свежих листов бумаги, прокашлялся и захрипел слова:

— Живой гений изрядно мешает своим биографам и исследователям, самим фактом своего существования вмешиваясь в исследовательский процесс. То ли дело гений ушедший. Тут уже ничто не препятствует развернуться во всю ширь своего интеллекта. Жаль, что сегодня мыслителей, способных по достоинству оценить, понять и раскрыть на Мамлеева глаза более-менее «своей» аудитории, — раз и обчелся.

Дудинский сделал вид, что кашляет, отпил немного компота из стакана, воспользовавшись этим как поводом для того, чтобы отследить реакцию публики. Философ Дугов внимательно слушал.

— В чем значение Мамлеева? — спросил сам себя Игорь Ильич и сам же себе принялся отвечать с выражением: — Наша эра, как известно, начинается с Евангелия. До того была великая античность, которая необратимо шла к своему финалу. Подведя под античностью жирную черту, христианство впитало в себя все лучшее, что было у классиков язычества, и положило начало новой цивилизации. Тем самым христианство спасло и даже актуализировало античность — недаром греческо-римские сюжеты на многие столетия стали основой европейской культуры. Спустя два тысячелетия после появления Евангелия скромный учитель математики из Москвы Юрий Мамлеев написал текст, который он назвал романом «Шатуны». Текст подвел жирную черту под двумя тысячелетиями существования современной цивилизации и обозначил рождение новой эры, в которую пустят далеко не всех подряд, а исключительно достойных. Так на глазах многих из нас родилась эра абсолютной метафизической свободы, или метафизического плюрализма, а проще говоря — Эра Мамлеева.

Игорь Ильич выпил еще немного компоту, о чем-то как будто задумался и перелистнул страницу, стараясь больше не смотреть в глаза собравшимся.

— Евангелие и «Шатуны» — две основные и принципиальные вехи на пути человечества к высшему (тайному) знанию и обретенной благодаря ему абсолютной свободе. Отношения Мамлеева и христианства — проблема, которая смущает многих современных фарисеев. На самом деле никаких противоречий нет. Мамлеев — будучи абсолютно русским православным мыслителем — резко расширил границы христианской мысли, распространив ее на некоторые области, о существовании которых традиционные богословы даже не подозревали, а потому многие из них восприняли откровения Мамлеева как апологетику чуть ли не сатанизма.

Мария Александровна недовольно зашевелилась, но отпила коньяку и продолжила слушать. Староверы о чем-то перешептывались, философ Дугов внимал, явно запоминая каждое слово, которое проникало в его уши, прикрытые стальными, как гаубица, локонами.

— Однако глубокое метафизическое исследование тьмы и зла вовсе не означает, что исследователь — «сатанист». Тьма и зло — одновременно и неотъемлемые категории христианской теологии, и конкретные области потустороннего мира. Поэтому хотелось бы посоветовать руководству духовных академий незамедлительно включить в образовательный курс такую дисциплину, как мамлееведение. Предмет позволил бы резко расширить кругозор будущих ученых-богословов и придал бы им дополнительные аргументы в противостоянии силам ада — тем более что кругозор паствы постоянно расширяется и у мыслящей части аудитории с каждым отрезком времени возникает все больше неудобных вопросов, уходить от которых становится все труднее.

Один из староверов хохотнул, его поддержали братья, и даже непроницаемый философ Дугов улыбнулся. Дудинский обиделся и закапризничал:

— Если неинтересно, я могу не читать. А если кому интересно, могу ссылку потом написать…

К сожалению Игоря Ильича, никто не запротестовал, поэтому ему пришлось самому убедить себя сделать любезность и дочитать речь:

— «Шатуны» не отменили Новый Завет, а всего лишь расширили и обогатили великое откровение, придав ему новое качество — адекватное наступившей эре. Мамлеев не отрицает ни одно из философских, религиозных или метафизических учений — в первую очередь авраамических — и даже, заметьте, ни с кем и ни с чем не полемизирует. Будучи метафизическим плюралистом, он, напротив, старается примирить всех — за исключением материалистов и атеистов, которые для него просто не существуют. А главное, что Мамлеев ничему не учит — он просто показывает, что мир в миллионы и миллионы раз шире и многообразнее, чем наши представления о нем, и простирается бесконечно далеко во всех направлениях и измерениях. И надо всего лишь быть готовым принять все, что нас ждет на бесконечном пути к Абсолюту, и по возможности уметь ориентироваться в будущей неизвестности[51].

Дудинский еще раз от души прокашлялся, никого не спрашивая, влил в узкий рот рюмку водки, нахмурился, будто прикидывая: еще покапризничать или спокойно закончить выступление. Склонился, похоже, ко второму:

— Продолжу свою тему прощального слова о том, что живой гений мешает биографам рассказать правду. Слава Богу — теперь у нас в какой-то степени развязаны языки. Я видел весь мир. Я познал устройство и механизм мироздания. Уж поверьте. Я проник даже туда, куда не в состоянии проникнуть человеческий разум. И вот главное, что хотелось бы сказать.

Повисла драматическая пауза. В тишине слышно было одно: как некий неприметный бородач, неизвестно кем приглашенный, воевал редкими зубами с предательски пищащим масленком.

— Юрий Витальевич Мамлеев познал и увидел гораздо больше меня и всех нас вместе взятых — возможно, в миллионы раз больше, — продолжал свое Дудинский. — Но тут дело не в количестве. Просто слишком много людей во всем мире сегодня выдают себя за тех, кто что-то смыслит в метафизике. На самом деле метафизика — исключительно русское явление. Причем русское и только русское. Вот что главное. Никакой метафизики, кроме русской, в принципе быть не может.

Дугов притворно кивнул, но настолько подчеркнуто притворно, что все приняли его согласие за абсолютную искренность.

— Дело в том, что русские, — уточнил Дудинский, — все поголовно носители романтического мироощущения и люди верующие, то есть идеалисты. Социологи давно выяснили, что среднестатистический русский — единственный в мире, кто мастурбирует, представляя в своем воображении образ Прекрасной Дамы, а среднестатистические европейцы и американцы все поголовно давно уже мастурбируют на пачку долларов[52].

— Чтоб козла этого здесь больше не было, — отчетливо сказала Мария Александровна, все это время хранившая молчание.

II. Рождение

Мамлеев уже при жизни стал мифом. Его биография? Да, официальная есть, конечно. Но за ней — такая бездна всего, что даже смешно говорить обо всех этих «родился», «учился», «уехал», «приехал»… Не надо так — о Мамлееве. Обо всех нас — только так, а о нем — нет. Самим-то не странно — так писать о Мамлееве?

Наталья Макеева. На смерть Юрия Мамлеева

Аномально теплой ночью 11 февраля 1998 года радиоволны донесли до неспящих москвичей известие. Граф Хортица, ведущий передачи «Трансильвания беспокоит», объявил о том, что скоро в Музее Маяковского состоится встреча из цикла «Конец Кали-юги», а гостем станет Юрий Витальевич Мамлеев.

«Тот, кто никогда не рождался, предвечный хаос, повелитель шатунов» — так Граф в своей характерной манере представил великого писателя-метафизика[53].

Сказанное Хортицей невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, но мы все же будем исходить из официальной версии того, как пришел в этот мир один из главных авторов советского культурного подполья и новейшей русской литературы. В конце концов, даже у Федора Соннова, самого мамлеевского из монстров Мамлеева, были родители. «Но сначала о детстве, о том, кто я такой и откудава я взялся. То есть о радетелях», — сказал однажды Соннов только что убитому им прохожему[54]. Последуем и мы его примеру, начав рассказ о рождении нашего героя с истории отца и матери Мамлеева.

По отцовской линии будущий писатель принадлежал к прерванному революцией дворянскому роду, одним из последних представителей которого стал Виталий Иванович Мамлеев, родившийся в 1902 году в Москве. В 1924 году он получил диплом выпускника МГУ, где обучался на правовом отделении факультета общественных наук. По специальности Виталий Иванович не работал: незадолго до выпуска он заинтересовался другими областями знания и обучение продолжил в аспирантуре Психологического института, а именно в социологической секции, которой руководил Михаил Андреевич Рейснер, соучредитель Русского психоаналитического общества.

«Его профессия была <…> экзотической — он был психопатологом. Не психиатром, а именно психопатологом»[55], — напишет Юрий Мамлеев об отце[56]. Это важное для него различие Юрий Витальевич неоднократно подчеркивал и в автобиографических заметках, и в интервью[57], особо, впрочем, не распространяясь о том, чем именно занимался его отец как ученый, и упоминая лишь, что Виталий Иванович изучал Фрейда, когда «фрейдизм еще только входил в моду»[58].

Между тем круг научных интересов Виталия Ивановича был вполне конкретным и полностью соответствовал академическому духу раннесоветского времени. Он действительно интересовался психоанализом, но отнюдь не в романтическо-мистическом разрезе, как можно было бы подумать. В 1930 году в издательстве «Безбожник» вышла написанная Виталием Мамлеевым восьмидесятивосьмистраничная брошюра «Фрейдизм и религия. Критический очерк»[59], в которой он выступил против попыток коллег поставить психоанализ на марксистские рельсы. Религиовед Давид Дамте так описывает эту работу:

Мамлеев прямо — вопреки многочисленным попыткам своего времени — заявляет, что какое-либо совмещение или объединение марксистского, который считает единственно последовательно материалистическим, и психоаналитического подходов невозможно. Фрейдистское понимание бессознательного, по его мнению, является идеалистическим[60].

Судя по немногочисленным архивным документам, дошедшим до наших дней, Виталий Мамлеев намеревался последовательно развивать свой пессимистичный взгляд на совместное будущее психоанализа и советской науки. Об этом свидетельствует, например, сохранившийся план доклада «Проблема изучения психологии отхода от религии». Это была «одна из первых попыток (если не первая) исследовать не обращение, конверсию, а обратный процесс — деконверсию в отечественной науке»[61].

У нас есть все основания предполагать, что за туманным понятием «психопатология» Юрий Мамлеев, скептически относившийся ко всему материальному, стремился если не скрыть, то отодвинуть на второй план весьма приземленный характер отцовских изысканий, равно как и тот факт, что в книгах и журналах рядом с его фамилией громоздился аляповатый словесный кадавр: «Центральный совет Союза воинствующих безбожников СССР». Более того, Виталий Мамлеев был, пусть и косвенно, связан с НКВД: после аспирантуры он получил место в основанном чекистами Государственном институте по изучению преступности и преступника (ныне Институт законодательства и сравнительного правоведения).

Всякий художник стремится подлатать реальность в соответствии со своим художественным видением мира, и потому неудивительно, что вместо обыденных фактов в рассказах Юрия Мамлеева о семье возникал скорее полуфантомный образ отца — эдакого булгаковского профессора, обладавшего почти сверхъестественным даром исцеления душевных недугов:

Как-то мы шли с ним по Тверскому бульвару. Я разоткровенничался и рассказал ему о своих фантастических снах. Эти страшные ночные приключения одолевали меня. Я старался проснуться и как бы просыпался, но сон во сне все еще продолжался какими-то двойными или даже тройными циклами, и лишь к утру я из них наконец выходил.

И вот на Тверском отец выслушал мой рассказ о ночных историях, где появлялись всякие чудовища, преследовавшие меня, я от них спасался, они вновь и вновь пытались достать меня своими щупальцами. Рассказывал я отцу про все это весело, а он взял меня за плечи и, глядя мне в глаза, мощным гипнотизирующим, каким-то убийственным тоном приказал: «Больше тебе это никогда не будет сниться!» И действительно, пугающие детские сновидения прекратились. Как рукой сняло![62]

Как бы то ни было, академическая карьера старшего Мамлеева продлилась недолго. В самом конце 1920-х психологическая наука попадает под идеологический пресс, и даже критические упоминания фрейдизма становятся более чем нежелательными. Дело в том, что ранняя история советского психоанализа была тесно связана с именем Льва Троцкого, который не только не замечал[63] очевидного для многих противоречия между фрейдистскими идеями и материалистическими догматами, но и считал психоанализ одним из средств создания нового человека, лишенного индивидуалистических пережитков. В 1930 году закрывается Русское психоаналитическое общество, а к 1933-му на психоанализ налагается официальный запрет, и его ведущие представители попадают под каток государственного террора.

Виталию Мамлееву удалось избежать первой волны репрессий: отойдя от психоаналитических исследований, он благоразумно сосредотачивается на преподавательской работе, чтобы уже накануне войны оказаться под арестом по 58-й статье УК РСФСР («Контрреволюционная деятельность»). В 1943 году семья Мамлеева получит известие о том, что Виталий Иванович погиб в лагерях. Когда в Советском Союзе психологические исследования станут легальными, ученые вновь обратятся к идеям Мамлеева в области психологии религии, но сам он нигде не будет упомянут — имя талантливого специалиста окажется вычеркнутым из истории отечественной науки. Впрочем, судьба отца ничуть не помешает Юрию Витальевичу в XXI веке восхищаться Сталиным, поскольку вождь народов спас страну от фашизма, да и «ГУЛАГ возник при Ленине, а не при Сталине»[64].

О матери писателя, Зинаиде Петровне Мамлеевой, известно еще меньше и лишь со слов ее сына. Родилась она «около 1900 года»[65] в купеческой семье староверов Романовых, получила классическое образование в царской гимназии, поступила на кафедру экономгеографии МГУ, где и стала потом работать. Несмотря на свое происхождение, Зинаида Петровна была, как выразились бы сегодня, совершенно европейским человеком, спокойно принявшим революцию. Сам Мамлеев, рассказывая о том, чем жила его мать, дает такой исчерпывающий образ:

Помню, мне было лет десять, я сидел в садике (не в детском, а в смысле зелени) и воображал жизнь дореволюционной России, когда люди верили в Бога. Что же произошло сейчас, почему ситуация столь радикально изменилась и такая бездна отделяет советский мир от мира Российской империи? Я подумал, если люди верили в Бога и в бессмертие души, то жизнь должна быть совершенно другой. И взгляд на нее должен быть другим — более нормальным, более жизненным, более возвышенным, соответствующим душе человека. И меня поразило, насколько во времена неверия все переменилось: человек вдруг стал обречен на короткую, жалкую жизнь, а потом — небытие, полное, окончательное и бесповоротное. Меня поразила эта чудовищная разница, этот разрыв… Но тогда всей глубины этой катастрофы я не постигал — мол, еще вся жизнь впереди, что-нибудь придумаю. Мать моя сторонилась подобных вопросов и больше занималась своими нежными чувствами, охраной моей жизни и обучением меня иностранным языкам[66].

В такой, совершенно типической для того времени семье 11 декабря 1931 года начал свой жизненный путь Юрий Витальевич Мамлеев.

Московское детство Мамлеева и его же юность прошли в доме № 3 в Южинском переулке (до революции и в наши дни — Большой Палашевский), в нескольких шагах от Патриарших прудов. Тогда это был деревянный барак на шесть квартир, стоявший сразу за домом актера Александра Сумбатова-Южина, в честь которого в советские годы и назвали переулок.

Сейчас на месте дома, где жили Мамлеевы, стоит безликая двенадцатиэтажка, построенная в начале 1970-х, типичное детище брежневской застройки: коричневатый кирпич, угнетающе прямые линии, маленький, но неуютный дворик. Случайному прохожему она может быть интересна лишь тем, что некоторое время здесь обитала актриса Фаина Раневская.

Быт Мамлеевых был скромным, однако супругам с маленьким ребенком жилось привольнее, чем многим в 1930-е годы: по крайней мере у них было две комнаты на троих. В квартире хранилась солидная отцовская библиотека с книгами по психологии и психиатрии — они станут излюбленным чтением юного Юрия Витальевича, которое скажется и на его собственных книгах. «Для психиатров творчество Мамлеева — море разливанное, потому что Юрий Витальевич как сын великого психиатра и сам глубокий знаток человеческих психических глубин писал не фантазии, а изнутри чувствовал реальную органику психопатологии», — скажет об этом увлечении его многолетний друг, писатель и мистик Гейдар Джемаль[67].

Из предыдущей главы вы уже могли узнать, что в Мамлееве рано проснулся интерес к литературе в самом широком смысле слова: «Я рано начал читать, и прежде всего, конечно, Пушкина. Я сказал отцу, что Пушкин — мой любимый поэт. Отец стал возражать — мол, ты лучше читай Тютчева, Тютчев — поэт, гораздо более глубокий, чем Пушкин»[68]. О том, насколько художественное слово было для Мамлеева ценно, говорит хотя бы то, что он, в отличие от многих авторов, хорошо помнил свой первый осознанный опыт письма: в семь лет он пишет рассказ «Волшебный фонарь», в котором речь шла «об обыкновенном фонаре, который перенесли в заколдованное место, и с ним начали происходить всякие чудеса»[69].

Поскольку биография писателя — это в немалой степени история прочитанных им книг, то нелишним будет упомянуть о нескольких вещах, от которых сам Мамлеев отсчитывал свою личную историю чтения. Это стихи Блока и Есенина, любовь к которым он пронесет через всю жизнь и которые составят поэтический костяк трактата «Россия Вечная». Это «Записки из подполья» Достоевского и «Смерть Ивана Ильича» Толстого, чьи мрачные, граничащие все с той же психопатологией тени выстроятся над всей библиографией Мамлеева. Но это еще и куда менее очевидные «Городок Окуров», «Жизнь Матвея Кожемякина» и «По Руси» Максима Горького, в наше время безнадежно выпавшие из литературного канона.

У читателя может возникнуть резонный вопрос: как Мамлеев, ненавидевший коммунизм и вообще любого рода эгалитаризм, мог ставить в один ряд с Толстым и Достоевским писателя, имя которого прочно рифмуется прежде всего с малокровной соцреалистической утопией? Ответ Юрий Витальевич дает по-мамлеевски неожиданный, если не сказать эксцентричный, и, на наш взгляд, крайне важный для понимания того, как он видел мир и место художника в нем:

Помню, кто-то из мальчишек как-то спросил меня:

— А кто верил в Бога?

Я ответил:

— Ну, многие писатели.

И почему-то в числе других упомянул Горького. Ведь Горький действительно, пусть и по-своему, но в Бога верил[70].

В еще большей полноте подобное неординарное представление Мамлеева о человеческой религиозности раскрывается в его словах о Сталине:

Я не очень пристально изучал личность Сталина, но знаю, что в разговорах с де Голлем он, например, часто употреблял слово «смерть», касаясь жизни, человеческого существования. Он понимал, что смерть все земное уничтожает, что главный победитель — смерть. То есть Сталин, по крайней мере, относился к этому явлению серьезно. А с этого и начинаются религиозные переживания[71].

— Самая главная для него книга была «История сектантства» Бонч-Бруевича, про скопцов, хлыстов, — вспоминает Игорь Дудинский. — Мамлеев это очень смаковал. И еще — «Клинический архив гениальности и одаренности», сотни тетрадок, в которых описаны все извращения великих людей. Мамлеев весь из этого вышел.

Если Дудинский не преувеличивает, то его слова объясняют многое в становлении мамлеевской личности. «Клинический архив гениальности и одаренности» — это цикл брошюр, выходивший крошечным тиражом в Свердловске с 1925 по 1930 годы. Его редактором был Григорий Владимирович Сегалин, отец эвропатологии — сомнительной дисциплины, исследующей влияние различных болезней на творческие способности. На страницах «Клинического архива» можно было прочитать, например, о футфетишизме Пушкина и «суицидомании» Горького. Выходили и откровенно курьезные статьи, авторы которых обнаруживали связь между музыкальной одаренностью и наличием в семье людей с болезнями щитовидной железы. Также некоторые авторы «Архива» пропагандировали учение немецкого психиатра Эрнста Кречмера, искавшего корреляцию между психическими расстройствами и телосложением. Кречмер внес ощутимый вклад не только в науку и лженауку, но и в печально известную программу «Т-4», при реализации которой были уничтожены тысячи нетрудоспособных граждан Третьего рейха и жителей территорий, оккупированных нацистами во время Второй мировой войны. Значительная часть материалов «Клинического архива гениальности и одаренности» была посвящена евгенике, в 1920-е годы признававшейся официальной наукой и в «демократических» странах.

Несложно представить, с каким удовольствием Мамлеев обнаруживал сходства между собой и великими писателями прошлого, зачитываясь этими опытами в психиатрическом литературоведении, нередко напоминающими хиромантию или астрологию — «науку», к которой он, к слову, относился совершенно серьезно, несмотря на свою публично декларируемую воцерковленность.

* * *

22 июня 1941 года девятилетний Юра Мамлеев встретил на подмосковной даче неподалеку от Истры. Ближе к полудню он, заспавшийся и еще мучимый каким-то тревожным кошмаром, побежал на почту за газетой — чтение узеньких колонок с недавних пор вошло у него в привычку, которая придавала ему солидности и в собственных глазах, и во взглядах некоторых окружающих.

Небо было почти что пасмурное, воздух даже будто подмораживало. От мороси Юрино тело приятно поеживало, а разбитые ботиночки мгновенно намокли, весело похлюпывая. Шагал быстрым шагом, лишь однажды встал помочиться в зарослях крапивы: не столько из-за настоящего желания, сколько от того, что ему сладко было проводить рукою по жгучим листьям, влажным одновременно от небесного дождя и от его собственной переработанной воды. Опорожняясь, он прицельно намочил небольшую, но сочную муху, плюхнувшуюся оземь, где и принялась помирать, удерживаемая собственными вдруг отягощенными крылышками.

По проселку он вскоре прошагал к почтамту — утлому деревянному строеньицу, державшемуся на честном слове. Несмотря на воскресный день, было тут многолюдно: вероятно, всем истринским новоиерусалимцам вдруг захотелось что-то написать или прочитать. Мужчины что-то рявкали большими ртами, женщины, преимущественно старухи, им поддакивали. Юра остановился в стороне и вслушался в мрачно-праздничные разговоры настоящих взрослых.

Слово взял обгоревший на солнце парень в синей, похожей на парадную рубахе. Он взобрался на занозистый табурет, но мебель не выдержала его жирного веса и едва не треснула со скрипом. Парень, однако, настаивал на своем и громко заговорил неожиданно писклявым голосом:

— Ребята! Вы, наверное, уже все знаете, что нам объявлена война, война, начатая без предупреждения и нечестно. Мы с вами находимся, может быть, далеко от тех мест, в которых идут кровопролитные сражения, но мы не должны оставаться в стороне от таких исторических событий. В связи с этим мы должны себе назначить будущий план развития будущей деятельности. Мы должны немедленно овладевать военной техникой, несмотря на наш возраст, мы кой-чего да можем сделать для ускорения победы, в которой мы с вами не должны сомневаться, как в этом не сомневаются люди, с которых мы должны брать пример. Война только что началась, и неизвестно, когда она кончится, но в последнем вы не должны сомневаться. Мы не должны ослаблять свою бдительность, а надо ее только лишь усилить. Наш лагерь от имени нашего триумвирата объявляется на военном положении. Все трусы и малодушные будут изгнаны. Сегодня же ночью триумвират назначит командиров и проверит личный состав, выявив неблагонадежных[72].

«Война?» — подумал Юра, а вслух радостно заорал:

— Война! Война!

Оторвав от пола несколько листов вчерашней или позавчерашней газеты, положенные, чтобы всасывать грязь, прижал их к животу, сквозь детский жирок которого приятно проходило волнение, и не пошел, а побежал обратно на дачу, не остановившись даже посмотреть, в каком состоянии пребывает с полчаса назад намоченная муха.

— Мама! Мама! Германия на нас напала! — вбежал Юра Мамлеев в дачный домик.

Зинаида Петровна посмотрела на него и сказала:

— Не говори чушь. Этого не может быть[73].

— Может! Германия на нас напала и мы ее сейчас убьем!

С этими словами Юра отковырял от стола заранее засушенную соплю, осмотрел ее, отправил в карман брючек и побежал в садик у дома. Там, в палисаднике с красными маками, он обустроил себе «кабинет» в виде колченогого стула и неотесанного табурета, служившего ему бюро и кофейным столиком.

Прежде чем приступить к чтению газет, следовало заварить кофейный напиток, как это делают эксплуататоры в кино. Сквозь листву липы сверкнул худой, как труп, солнечный лучик — и тут же скрылся обратно за парализованные тучи. Юра достал жестяную кружку, припрятанную в маках, зачерпнул воды из лужицы. В мутную воду добавил махонькую пригоршню земли, размешал веточкой, подул на свой напиток, глотнул. Добавил землицы, попробовал еще — вот теперь в самый раз.

К его неудовольствию, в позавчерашней газете ни слова не было про войну. Заметив, что на него смотрит божья коровка, присевшая в траве, он все же стал делать вид, будто читает узкие колонки, размазавшиеся от влаги и советских пальцев.

Из домика доносились крики и всхлипы Зинаиды Петровны. На шум прибежала соседка, и вскоре крики и слезы сделались громче ровно в два раза. Юру этот шум веселил, он неискренне прихохатывал, читая грязные обрывки газеты и поправляя воображаемые очки. Когда Юрочке наскучило чтение, он бросил кружку с недопитым кофе в кусты, туда же отправил скомканную газету и неспешно вошел в дом.

— Над чем вы смеетесь? — строго обратился он к заплаканным женщинам и, не дождавшись ответа, которого бы и не последовало, пробрался в свой закуток, где лежали некоторые книги, тетрадки, карандаш и набор географических карт. Взяв самую большую из них, где показана была почти вся Европа, он взялся чертить план дальнейших действий.

— Сейчас немец здесь, — прошептал Юра, ткнув карандашом в Берлин. — Мы на них наступаем вот так.

Юра уверенно провел три жирные линии от Москвы, Ленинграда и Киева в сторону немецкой границы. Подумав, он увенчал эти линии стрелками.

— По пути, конечно, немало падет героической смертью, — воображал Юра. — Но их имена вечно будут звучать в сердце каждого отечественного человека.

Потеряв миллионы воображаемых солдат в битве за Берлин и ожесточенно продырявив острием карандаша половину Германии, он задумался о том, что делать дальше. А дальше советские войска под командованием генерала Мамлеева двинулись на Париж, на подводных лодках высадились в Лондоне, взяв штурмом дворец короля и повесив на нем красный флаг, после чего оккупировали Иберию и Аппенины, а там уж было собрались продвигаться вглубь Африки, но карта предательски оборвалась на самой интересной точке предстоящей экспансии.

С этим планом он пошел обратно к матери, но не застал ее на прежнем месте — видимо, в церковь пошла, подумал Юра. Ему сделалось невыносимо скучно, если не сказать тоскливо, но делать было решительно нечего: схватив томик Гоголя и большой ломоть твердого хлеба, он вернулся в сад — показывать божьей коровке, что Юра Мамлеев умеет читать.

Книжка оказалась неожиданно увлекательной, хотя сперва казалось, что она не взрослая. Дочитав до того, как малоросский кузнец Вакула хитростью оседлал черта, Юра обнаружил, что почти стемнело — первый день войны близился к закату. Читать уже было почти невозможно, да и глаза вместе с мыслями утомились за время чтения. Как же хотелось продолжать, читая хоть бы на ощупь, но зареванная мать грубо звала в дом, чтобы влить в него холодный суп с разваренными клецками и отправить в грязную, пропахшую салом, пылью и потом постель.

Пока что очень далеко громыхала артиллерия, ей поддакивала фашистская авиация. В муках умирали уцелевшие в первые часы защитники Брестской крепости. Студенты превращались в добровольцев, женщины — в зенитчиц; инвалиды пытались доказать, что все руки, ноги, глаза и рассудок у них находятся там, где их изначально расположила природа. На улицы выползали противотанковые ежи, обычные песни спешно переделывались в героические.

Юре не спалось.

Он встал с кровати. Посмотрел на луну. Представил, как мимо нее пролетает черт, погрозил ему пальцами, сжатыми в кулак. Осенил себя крестным знамением, а заодно помолился своими словами, попросив у Господа, чтобы сегодня ему приснилось, чем закончилась «Ночь перед Рождеством».

* * *

«В рассказах Ю. Мамлеева дети живут в ином онтологическом измерении, нежели взрослые. Они — существа другой природы, обладающие бесконечной метафизической мощью»[74]. При желании детские образы в мамлеевской прозе можно толковать и так. В самом деле, довольно очевидно, что в мистической системе Юрия Витальевича ребенок — это тот, кто ближе к небытию, в котором он еще недавно не существовал, чем взрослый человек. Это позволяет «младенцу» трех с половиной лет Никифору из рассказа «Прыжок в гроб» (1997) единственному адекватно контактировать со старухой Екатериной Петровной, которая никак не может умереть.

В большом количестве в прозе Мамлеева присутствуют и характерные девочки: полувоздушные, нездешние существа, служащие проводницами между миром живых и миром мертвых. Такова, например, тринадцатилетняя Наташа, внезапно возникающая в финале рассказа «Дикая история» (1997), чтобы поцеловать отрезанную трамваем голову монстра Андрея Павловича Куренкова:

То ли задумался Андрюшенька о чем-то, может быть, о судьбе, то ли просто замешкался, но сшибло его трамваем и отрезало голову. Оцепенели все видевшие, а бабы завизжали. Среди видевших была и девочка Наташа. Вдруг перебежала она улицу, наклонилась над головой монстра и приподняла ее. Голова вся в крови и пыли, пол-уха слоновьего тоже как не было, но глаза будто открыты. Наташа наклонилась и с нежностью поцеловала эту голову три раза, как будто прощалась.

— Прощай, прощай, Андрюша, — как бы невидимо сказала она ему. Приподнялась — все детское личико в крови перепачкано, а в глазах слезы.

Такова вот оказалась свадьба у Андрюшеньки.

Люди подошли к Наташе.

— Ты кто такая? Ты его дочка?! — кричат на нее в полубезумии.

— Никакая я не дочка, — спокойно ответила Наташа, и голубые глаза ее засветились. — Просто я его люблю.

— Как любишь?!

— А я вас всех люблю, всех, всех, и Никитича из нашей коммунальной квартиры, и Ведьму Петровну.

А потом посмотрела на людей грустно и тихо добавила:

— И даже чертей люблю немного. Они ведь тоже творения…

Голова монстра валялась в пыли у ее детских ног, а далеко вдали уже раздавался свисток милиционера[75].

Генеалогию «мамлеевских девочек» литературовед Роза Семыкина возводит к «Сну смешного человека» Достоевского, в котором встреча с девочкой «лет восьми, в платочке и в одном платьишке» предотвращает самоубийство главного героя. Позволю себе напомнить, как она была изображена у Федора Михайловича:

Она вдруг стала дергать меня за локоть и звать. Она не плакала, но как-то отрывисто выкрикивала какие-то слова, которые не могла хорошо выговорить, потому что вся дрожала мелкой дрожью в ознобе. Она была отчего-то в ужасе и кричала отчаянно: «Мамочка! Мамочка!» Я обернул было к ней лицо, но не сказал ни слова и продолжал идти, но она бежала и дергала меня, и в голосе ее прозвучал тот звук, который у очень испуганных детей означает отчаяние. Я знаю этот звук. Хоть она и не договаривала слова, но я понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то, найти что-то, чтоб помочь маме. Но я не пошел за ней, и, напротив, у меня явилась вдруг мысль прогнать ее. Я сначала ей сказал, чтоб она отыскала городового. Но она вдруг сложила ручки и, всхлипывая, задыхаясь, все бежала сбоку и не покидала меня[76].

Доппельгангеры, злые (а скорее имморальные) двойники этой девочки не раз возникают здесь и там у Мамлеева. Наиболее яркое из подобных появлений — маленький рассказ «Простой человек», герой которого совершает самоубийство после того, как увидел выходящую из леса «девочку лет четырнадцати»:

Она была избита, под глазом синяк, немного крови, нога волочилась. Может быть, ее изнасиловали (а такое случается везде) или избили. Но она не испугалась меня — здоровенного мужчину лет сорока, одного посреди леса. Быстро посмотрев в мою сторону, подошла поближе. И заглянула мне в глаза. Это был взгляд, от которого мое сердце замерло и словно превратилось в комок бесконечной любви, отчаяния и… отрешенности. Она простила меня этим взглядом. Простила за все, что есть бездонно-мерзкого в человеке, за все зло, и ад, и за ее кровь, и эти побои. Она ничего не сказала. И пошла дальше тропинкой, уходящей к горизонту. Она была словно воскресшая Русь[77].

И все же куда заметнее не этот умильно-«метафизический» флер, а то, что, по замечанию довольно одиозного православного литературоведа Михаила Михайловича Дунаева, «дети у Мамлеева показаны всегда с несомненной неприязнью»[78]. Правда, в подтверждение своих категоричных слов он приводит лишь один пример из рассказа «Серые дни»:

В сумасшедшем, деревянном чреве дома живут еще дети. Все они садисты и до безумия злы. Кажется, если бы не их относительная рахитическая слабость, то они разнесли бы дом, двор, улицу, и если бы могли, весь мир. Но они не могут даже выбить все стекла в своем дворе[79].

Итак, мы видим две противоположные интерпретации того, что старорежимные литературоведы назвали бы «мотивом детства в творчестве Ю. В. Мамлеева». Одна из них гласит, что дети в прозе Юрия Витальевича — метафизические сущности, носители святости в мире повседневного ада. Другая же заключается в том, что человеконенавистничество Мамлеева закономерно распространилось и на ребенка как на наиболее неконвенциональный объект мизантропии. Михаил Михайлович склонен объяснять это общим «безбожием» самого Юрия Витальевича и его персонажей.

Если из двух этих интерпретаций нужно будет выбрать ту, которая мне кажется более справедливой, я предпочту этого не делать. И вот почему.

Редкий писатель так способствует интеллектуальной разнузданности и литературоведческой нечистоплотности, как Мамлеев. Порой это приводит к совершенно трагикомическим опытам. Так, несколько лет назад один чрезмерно усердный толкователь Мамлеева обнаружил, что рассказ «Счастье», о котором мы уже говорили в предыдущей главе, представляет собой не что иное, как отображение «хайдеггеровской системы философствования»: косный здоровяк с кружкой пива при таком прочтении оказывается не каким-то Михаилом из подмосковной деревни Блюднево, а «Das man-Михайло»[80]. Поскольку мамлеевская проза навязчиво заявляет о своей философской сути, она становится привлекательной ловушкой для исследователей, склонных к герменевтическим упражнениям.

Между тем, как Мамлеева читает Роза Семыкина (ее статьи и книги заслужили высочайшую похвалу Юрия Витальевича, поскольку они ему совершенно бесстыдно льстили), и тем, как его же читает Михаил Дунаев, по сути, нет принципиальной разницы. Одна исследовательница ищет у него бесспорное развитие литературно-философских традиций Достоевского и с удовольствием находит, вынося далеко за скобки все, что не соответствует этой линии; другой же фокусируется на мамлеевской оптике как подчеркнуто антиправославной, безбожной, порожденной постмодернистской тягой к амбивалентности — и тоже получает то, чего хотел.

Вот только все эти упражнения в интерпретации ничуть не приближают нас к пониманию текстов Мамлеева. Напротив, скорее из-за них читатель безнадежно застревает в области эстетической и моральной вкусовщины. Дело в том, что в действительности мамлеевская проза не подчиняется тем законам, по которым организована «большая» литература, знакомая нам со школьной скамьи. В книгах Мамлеева нет второго, третьего, десятого слоя, в них бесполезно искать скрытый смысл. В мамлеевском тексте все абсолютно буквально и самоценно, и все в нем требует соответствующего отношения: если нерожденному ребенку пробили голову членом, это значит, что нерожденному ребенку пробили голову членом; если у смертного одра старухи стоит младенец трех с половиной лет, то это значит лишь то, что кто-то, появившись на свет и прожив три с половиной года, по-прежнему остается младенцем. Таковы правила самодостаточной реальности, сконструированной Мамлеевым. Если традиционные литературные забавы вроде аллюзий в ней и возникают, то они настолько прямолинейны, что перестают быть аллюзиями: читатель, обладающий минимальным культурным багажом, удивится разве что тому, насколько беззастенчиво и потому чрезвычайно забавно присваивает базовые коды русской классики Юрий Витальевич.

При таком прочтении мамлеевские детки оказываются монстрами и жертвами монстров в той же степени, что и остальные участники этой метафизической мистерии, будь то люди, животные или мертвецы. Они — равноправные подданные большого паноптикума, в котором все бесконечно ест, убивает и философствует. Единственное их качественное отличие, вероятно, заключается лишь в том, что доверчивый читатель чуть болезненнее реагирует на трансгрессивные сцены с участием детей. Выше я упомянул нечаянное убийство ребенка, головку которого проткнул член Павла Краснорукова, совокуплявшегося с беременной Лидочкой. На этой гротескной сценке из третьей главы «Шатунов» знакомство многих читателей и читательниц с наследием Мамлеева часто завершается — при всей нелепости и даже невозможности описываемого автором подобное воспринимается как циничное нарушение табу на изображение (или просто упоминание) детской смертности, которая к тому же помещена здесь в агрессивно-сексуальный контекст. Ну а если составлять рейтинг пассажей из Мамлеева, воспринимаемых как самые «отвратительные», то верхнюю строчку в нем займет, пожалуй, описание дорожного происшествия из рассказа «Жених» (1964):

Лето было жаркое, и он ехал на непомерно большом, точно разваливающийся дом, грузовике в одной майке и трусиках. Ваня думал о том, как он купит себе новые штаны.

Услышав что-то неладное, вроде писка мыши сквозь грохот мотора, он резко притормозил и, с папиросой в зубах, выглянул из кабины.

Дите уже представляло собой ком жижи, как будто на дороге испражнилась большая, но невидимо-необычная лошадь[81].

Нехитрость и вместе с тем ловкость трюка, который демонстрирует Мамлеев, заключается в эмоциональной подмене: нас шокирует не факт гибели ребенка, но сравнение его с лошадиным дерьмом. (Любопытно, что в попытке экранизации «Жениха», предпринятой в 2019 году режиссером Лоренсом Энрикесом, возраст жертвы существенно увеличен, а ее труп — эффект Кулешова — сравнивается с ложкой ягодного джема, и в результате получается полная противоположность образу из литературного первоисточника.) Ребенок и детство как феномены, имеющие чрезвычайную социальную значимость, выполняют у Мамлеева сугубо утилитарную функцию — выбить почву из-под ног «обывателя» и заставить его усомниться в том, справедливо ли считаются незыблемыми те ценности, что определяют его картину мира. Собственно, этот моральный шок и принимается многими за некие мистические откровения, на которые якобы богата мамлеевская проза. Если совсем радикальничать, то можно заявить: художественная ценность прозы Мамлеева заключается в возможности понаблюдать за работой уличного гипнотизера, который вводит жертву в транс и при этом поясняет зевакам, какие именно приемы применяются им в тот или иной момент. О том, какое гипнотическое воздействие оказывали на слушателей рассказы Мамлеева, мы еще поговорим, а пока вернемся к его безобразным деткам.

Изо всех «детских» рассказов Юрия Витальевича хочется подробнее остановиться на одном — на хрестоматийном «Ковре-самолете» (1970). Этот рассказ разворачивается из бытовой зарисовки.

Некая Раиса Михайловна с большим трудом покупает ковер и вешает его на стену. Ее муж находится в командировке, в квартире только маленький сын Раисы Михайловны и «полуродственница Марья — толстая и головой жабообразная». Главная героиня уходит на кухню, а по возвращении в комнату видит ужасное: мальчик Андрюша изрезал новый ковер ножницами. Выхватив у него ножницы, она многократно бьет ими нашалившего сына по рукам, пока они не превращаются в красную «растекающуюся жижу». «Полуродственница Марья» все это время спит на диване и во сне строит на своем животе дом из детских кубиков. Наконец, отойдя от шока, мать везет ребенка в больницу, где ему ампутируют руки. После этого история принимает дешевый мелодраматический оборот: мальчик Андрюша спрашивает, где его ручки, а Раиса Михайловна вешается в туалете коммунальной квартиры. Является некая старуха и сообщает, что на самом деле в случившемся нет ничего страшного[82]. Коммуналка продолжила жить своей жизнью, «только плач Андрюши был оторван от всего существующего» и «Га-га-га! — кричала на всю квартиру Марья»[83].

На первый взгляд «Ковер-самолет» кажется банальным дидактическим произведением о том, что бывает, когда материальные ценности заменяют у обывателя ценности подлинные, моральные. Отчасти так оно и есть. Но художественные качества «Ковра-самолета» все же заключаются в чисто технической составляющей повествования, благодаря которой коммунальный быт, показанный через сюрреально-абсурдистскую, будто бы позаимствованную у Хармса оптику[84], производит впечатление абсолютно гипнотическое, отправляя читателя в кошмарный сон наяву и заставляя его самого стать невменяемой полуродственницей Марьей, расставляющей на животе кубики.

На то, что именно гротескная и не совсем существующая, призрачная Марья, а не участники кроваво-мелодраматических перипетий является на самом деле главной героиней рассказа, проницательно указывает британский славист, бывший руководитель оксфордской программы Russkiy Mir Оливер Джеймс Реди:

«Метафизическую» оптику [в «Ковре-самолете»] передает очевидно слабоумная родственница Марья, одна из множества инфантильных взрослых персонажей Мамлеева. Ее непредсказуемая реакция на происходящие события, судя по всему, делает ее ключом к интерпретации всего рассказа; это предположение подтверждается заключительным пассажем, в котором предлагается качественно иное восприятие реальности:

«— Ничего, ничего в этом нету страшного, — твердила она.

Но в ее глазах явственно отражался какой-то иной, высший страх, который, однако, не имел никакого отношения ни к этому миру, ни к происшедшему. Но для земного этот мрак, этот страх, возможно, был светом. И, выделяясь от бездонного ужаса в ее глазах, этот свет очищал окружающее»[85].

Это замечание кажется мне крайне важным по двум причинам. Во-первых, Оливер Реди справедливо указывает на то, что «взрослые» персонажи Мамлеева в массе своей отнюдь не следуют евангельскому императиву «будьте как дети», но являются, в общем-то, людьми, страдающими инфантилизмом — в самом клиническом, патологическом смысле этого слова. Как бы благожелательным критикам вроде Розы Семыкиной ни хотелось видеть обратное, в ранней мамлеевской прозе очевидна психиатрическая и физиологическая, а вовсе не «божественная» основа неадекватных поступков его странных героев.

Во-вторых, наблюдение Реди впечатляет меня тем, что в нем содержится весьма показательная ошибка, которую легко мог бы допустить даже читатель, для которого русский язык является родным. Исследователь ошибочно приписывает «метафизическую оптику» полуродственнице Марье, тогда как в действительности она принадлежит совсем другому персонажу. Да простит меня читатель за навязчивость, но придется вновь обратиться к той же сцене:

Марья шушукалась с Бесшумовым. И опять откуда-то появилась черненькая старушка с круглыми глазами. Она говорила, что ничего, ничего нету страшного ни в том, что у Андрюшеньки исчезли руки, ни в том, что его мать умерла…

— Ничего, ничего в этом нету страшного, — твердила она.

Но в ее глазах явственно отражался какой-то иной, высший страх, который, однако, не имел никакого отношения ни к этому миру, ни к происшедшему. Но для земного этот мрак, этот страх, возможно, был светом. И, выделяясь от бездонного ужаса в ее глазах, этот свет очищал окружающее[86].

Немудрено, что от британского исследователя ускользнуло появление черненькой хармсовской старушки, ведь, как отметил анонимный критик, спрятавшийся за псевдонимом Феникс Хортан, мамлеевские герои «не подростки, не дети, не матери. Они не имеют ни возрастных, ни семейных особенностей. У них нет четко выраженных социальных черт, поскольку за фальшивками навеш[а]нных автором штампов просматриваются образы, литературно идентичные друг другу»[87].

К слову, детей у четы Мамлеевых не было. «Бог не дал», — говорит Мария Александровна. «Кто знает, вдруг еще будут», — добавлю от себя я.

* * *

Затрещина была такой силы, что на несколько секунд в глазах потемнело.

— Доставай бугатыря, показывай, — повторил Жарок.

Тупые глаза его не выражали ничего: ни ненависти, ни злобы, ни даже угрозы. Абсолютно пустыми были не только глаза хулигана, но все его лицо, похожее на вспотевшую маску. Это и напугало Юру больше всего. Он понял, что никогда еще в жизни ему не было так страшно.

— Покажи бугатыря, — настаивал Жарок. В голосе его вместо безразличного требования вдруг появились какие-то умоляющие нотки, будто от вопроса демонстрации Юриного богатыря зависели его шестнадцатилетняя жизнь и ее ровесница-смерть.

Юра сдался. Спустив штаны, он дал Жарку посмотреть на белый безволосый член, на свежем лесном воздухе сжавшийся до совсем детских пропорций. Взгляд Жарка выпучился, углы длинных тонких губ заострились, устремившись вниз. Он расстегнул ширинку и вытащил наружу своего «богатыря» — по-взрослому коричневого, с белыми припухлостями жировиков на яйцах.

— От такой-та уот дожжен быть, — деловито сказал Жарок.

Все так же молча он опустился на колени и начал водить взад-вперед тазом и членом, будто насилуя воздух. Член его рос и твердел с каждым коротким движением.

— От такой-та дожжен быть, — бубнил Жарок, глядя прямо в глаза Юре Мамлееву, но слова, произнесенные его ртом, возвращались обратно, разрезая череп, покрытый по-младенчески голой кожей. Юра чувствовал, как эти слова стучались о стены пустого черепа Жарка и отлетали уже в его, Юрину, голову.

Юре перестало быть страшно. Гипнотизирующие мысли хулигана по прозвищу Жарок, облик его бурого члена, общая бессмысленность его глаз и лица примирили Юру с тем, что его, одиннадцатилетнего отрока, сперва заманили, а затем утащили в лесопарк на окраине Пензы, куда его и мать эвакуировали по протекции родственников из благонадежного ответвления рода Романовых-Мамлеевых.

Юрины глаза снова начали видеть. Он рассмотрел, что его окружили пятеро или шестеро подростков, отцы которых еще не вернулись или уже не вернутся с фронтов Великой Отечественной войны.

— Шлем с бугатыря сыми, — прошептал Жарок.

Хранившие молчание головы загалдели. Юра перестал понимать, что от него требуется.

— Сыми шлем-та, мыленький, — все твердил свое непонятное затвердевший Жарок.

— Жарок, — подал кто-то голос. — Да у него детская боязнь открывать залупу. Хай роман лучше толкнет, и то дело.

— Хай роман тоукает, — прошептал себе под нос Жарок. — Хай роман тоукнет.

Глаза его завращались по двум орбитам; казалось, что у хулиганствующего подростка начинается припадок. Остальные взялись нервно одергивать полы безразмерных ватников. «Толкай роман», — изрек наконец вслух Жарок, подтягивая к жилистому пузу почти твердые от грязи штаны.

Юра очнулся как от щелчка по лбу. Возможно, это и был щелчок по лбу. Он понял, что у него вдруг возникла возможность уйти целым, невредимым и даже не сильно избитым. Сделав глубокий вдох, он высказался:

— Сейчас вам чего-нибудь расскажу, дайте подумать.

В ответ на сырую землю лесополосы попрыгали плевочки густой желтой подростковой слюны. Местами проглядывались мелкие кусочки табака.

— Значит, так, — изволил толкать роман Юрка Мамлеев. — Моряки плыли на подводной лодке…

— Какие такие муряки? — нахмурился Жарок.

— Наши, советские, — ответил Юрка. — Советские моряки плыли на подводной лодке.

Хулиганы захохотали, наблюдая целиком помрачневшую морду Жарка. Всем, кроме, кажется, Юрка было известно, что Жарок уже с полгода не получал известий от отца с морфлота, а недавно наловчился насиловать мачеху. Сперва это вышло в полусне и как будто почти естественно, однако со временем, научившись совершению этого акта в извращенных манерах, Жарок все больше тревожился: вдруг батя живой и еще не дай Бог вернется и все обнаружит. На этот случай Жарок раздобыл крепкий нож, который отныне всегда держал при себе.

— Советские моряки плыли на подводной лодке. Они отважно пересекали Берингов пролив. По воде плыли льдины, непрерывно гаркали чайки… — Юрка замешкался, но молчать было нельзя, поэтому он добавил еще несколько слов: — Непрерывно гаркали чайки и какие-то другие морские птицы. И плыли в сторону Норвегии…

Ребята, которые вовсе не были ребятами, а были хулиганами, будто отлитыми из чугуна, начинали заметно скучать. Юркина кожа вся взмокла и стала неприятно теплой, как только что родившийся котенок. Мозги его подчеркнуто закипели, в животе появилась некоторая свинцовая тяжесть. Молчать было нельзя.

— Моряки плыли на подводной лодке и пили водку. Вдруг появился вурдалак, всех убил, выпил водку и уплыл. Конец.

Жарок сплюнул и грозно посмотрел на Юрка, пока остальные пытались засмеяться. Он схватился за штаны и чуть их приспустил, выпустив наружу ржавые волосы. В таком виде он зашел за спину к Юрку, чье мягкое лицо с сахарно-красными щеками сжалось в кожано-мясное подобие плевка слюны. Раздался глухой, но отчетливый хлопок: чугунный хулиган ударил по круглой Юркиной заднице так, что толком не зашнурованный ботинок слетел с ноги Жарка, сделал в воздухе несколько медленных сальто, приземлился на затылок упавшего лицом в лужу Юрка и как-то жалко свалился рядом. Вот это уже взаправду развеселило «странных, разных, интересных, фактически взрослых уголовников»[88].

Юрка встал на колени в луже, с губ его закапала жидкая грязь. Едва успел он выпрямиться, как тут же отправился обратно, ловко сбитый с ног разутой жарковской ногой. Обувшись, он повторил эту мышечную шараду, и теперь уже Юрке пришлось так несладко, что ему на миг показалось, будто одно ухо у него выросло неправильно. Оба отдышались. Юрка заныл, но скоро перестал — застеснялся диких елок окрест происходящих событий.

— Тоукай роман давай, чтоб настоячый, — цыкнул сквозь зубы Жарок, тут же вставив в те же зубы двумя пальцами скрученную цигарку. — И чтоб матяков побоуше.

Будущий писатель глубоко выдохнул, раздув изнутри поверхности щек. В елях и частично лиственных, хоть и полысевших по осени деревьях что-то черно чирикало и щебетало. В ноздри бил цигаретный дымок, походивший на адские васильки или жареные семена подсолнухов. Он не знал, за что зацепиться. Овладевшее им чувство он тут же решил исследовать. Это не было чем-то паническим. Но это и не было спокойствием, умиротворением. Скорее чувство, захватившее его полудетский рассудок, напоминало углубление ямы посредством лопаты. Он словно погружался на полтора-два вершка, вскапывал нечто увесистое и рассыпчатое в душе своей, чтобы затем положить обратно. Мысли его, честно говоря, путались. Как в ненаписанных древнегреческих трагедиях, в эту минуту явилось спасение, которого не ждали.

— Ю-ю-ю-у-у-а-а-а-а-а-а! Ю-ю-ю-у-у-а-а-а-а-а-а! Юочка! — заслышался вдалеке картавый голос матери, вопившей как мать, потерявшая ребенка. — Юочка! Юасик!

Мамлеев воспрял. Он открыл рот и почти что закричал, но на самом деле заговорил почти без остановки:

— Я видел, будучи еще на даче, первые картинки войны. Вдруг неожиданно… я сидел на террасе, кто-то был рядом, пудель, кажется, и вдруг — такой неимоверный грохот над нашей крышей! Как будто сам гром небесный падал на нашу дачу. Я закричал, схватился за голову… Все вокруг тоже были в каком-то взрыве эмоций. Но не успели по-настоящему проникнуться ужасом, как все это пролетело над нами и упало недалеко, там, где обрыв, где река Истренка. А вдали виднелся Новоиерусалимский храм. Этот храм — чудо православной веры, я его видел из окна и до войны, и он завораживал меня своей мистической красотой. Я сразу увидел, еще не осознавая вполне, что значит храм. Я понял, что это другой мир, что это то, что возносит человека до состояния, с которым он не знаком на земле. Храм этот был невиданной красоты и стоял, окруженный русской природой, такой глубокой, с ее нежными и тихими тайнами, изгибами, с ее аурой, отвечающей русской душе, — это был потрясающий пейзаж. И вот именно на эту землю, среди этого пейзажа, упал первый увиденный мной немецкий самолет, сбитый нашими зенитчиками[89].

Хулиганы стояли — отчасти потрясенные, отчасти открыв рты, чтобы было удобнее зевать. «Ю-у-у-а-а-а-а! Юочка!» — все картавила издалека мать. Юрка вроде бы сказал все, что хотел, и, к несчастью своему, понял, что мамин крик уходит не туда, куда следовало, мама явно не шла сюда, к этой громоздкой луже из воды и грязи, вокруг которой собрались те, кто только и ждал удобного случая загрызть Юру насмерть. От заводилы этой кошмарной сцены неожиданно поспешила подсказка:

— И шо данные немецкие соудаты? — спросил Жарок. — Выебали их наши соуетские дети?

— Выебали, — процедил сквозь зубы приободрившийся и тут же покрывшийся красной нервной сыпью Юра. — Наши советские дети подошли к горящему телу сбитого летчика с целью потушить пожар, охвативший его одежду и распространявший запах горелой кожи. Тот был почти без сознания, а потому было решено привести его в чувство. Сбегали к кривой бабке за самогоном, отпоили, привели в подобие чувства. Дети отдали ему последний приказ перед казнью: пусть фриц перекрестится. Тот покорно согласился, так что приступили к наказанию. Откуда-то тут же взялся острый нож вроде как у Жарка, поднесли к горлу летчика, стали резать. Кожа на шее его весело захрустела, словно подмороженное сало.

Жарок уже не скрывал, что не может удерживать своего богатыря. Он взял из лужи ком грязи и стал усердно втирать ее в жировики на члене и яйцах. «Ю-а-а-а!» — уже едва слышался голос мамы, ставшей в ту минуту матерью. «Ю-а! Ю-а!» — кратко вторили ей повечеревшие истерички-стрижи.

— Кровь полилась из его окровавленной глотки, — вошел в раж Юра, переставший думать о матери, или о «мамке», как его заставляли говорить знакомые подростки. — Под кровью забелел позвоночник. С ним ножик совсем плохо справлялся, так что дети поочередно попытались оторвать пленному голову. Тот хрипел, плевался, но уже смирился со своей участью и как будто находил в этом действе нечто приятное. По крайней мере, ужимки его почти улыбающегося лица свидетельствовали об этом. Насиловать пленного летчика сперва пытались по причине неопытности через его штаны. Затем их спустили, для приличия поводили детородными органами по заду, пока полуотрубленная голова его кивала в знак согласия. Из горла уже торчал не один позвоночник, но еще и трахея, ловко выдернутая одним из пионеров-естествоиспытателей, но так, чтоб она не оборвалась, а продолжала помогать получившемуся труженику мук сохранять дыхание, а вместе с ним и мысли о происходящем. Кто-то приспособил туда свое самое естество, чтобы помочиться. Белобрысая струя потекла в соленое горло, а потом полилась обратно, соприкоснувшаяся с черной кровью и комками блева. Хохот стоял — как на пригорке колокольня в Троицын день! То есть золотой и какой-то божественный. Летчик пузырился всем своим телом, а не одной только кровью, в которую особо лихие придумали сморкаться и плевать. Наконец голову его доотрывали, хлестко, как футбольный мяч, лопнул последний огрызок кожи, соединявший затылок головы и остальное туловище. Дети преисполнились экстазом.

Только теперь Юрка заметил, насколько темно вдруг сделалось и как затруднительно ему будет возвращаться домой — к матери и тетке.

— Уот ты Пушкин! — деловито сказал Жарок, отправляя в рот грязь, которой только что обтирал свой член с кожными новообразованиями.

— Летчик тот, между прочим, очень хорошо говорил по-русски, — добавил Юрка Мамлеев, сделав вид, будто совсем не обратил внимания на похвалу.

Другие, впрочем, как будто и не оценили Юркиного дарования. Сплюнули свои впечатления желтой мокротой.

* * *

Детская часть «Воспоминаний» Юрия Витальевича заканчивается Днем Победы — 9 мая 1945 года, когда «все были бесконечно рады окончанию войны и главное — победе»[90]. Тогда тринадцатилетний Мамлеев еще «не мог, так сказать, ощутить всю грандиозность этого события для истории, для будущего России, которое будет уже на уровне некоммунистической, Новой России, России XXI, XXII, XXIII веков, когда свершится то, что говорилось в пророчествах»[91].

Чуть больше места в своих мемуарах Юрий Витальевич отвел не самому очевидному событию из советского детства своих современников — маршу пленных немецких солдат, который торжественно провели в Москве 17 июля 1944 года. «Сегодня по Москве вели 56 700 пленных немцев и в том числе несколько генералов. Было специальное предупреждение милиции с указанием необходимости воздержаться от каких-либо эксцессов. Их таки и не было, но народу было масса, бежали толпы мальчишек. Многие ездили специально смотреть на это действительно довольно занятное зрелище»[92], — сухо описывает произошедшее советский инженер и дайарист Сергей Юров.

Менее сдержан актер и режиссер Николай Мордвинов, также ставший свидетелем этого причудливого шествия:

Сегодня мимо нашего дома провели тысяч десять пленных немцев… Рослые все, черти… сильные, но грязные, оборванные и даже без обуви некоторые…

Ненависть, смешанная с жалостью…

Противная славянская мягкость…

Хотелось бросить буханку хлеба… «На, жри…»[93]

Гневно-презрительное отношение Мордвинова разделяет еще один очевидец позорного парада, генетик Николай Дубинин:

С чувством отвращения я смотрел на эту серую реку плененных гитлеровцев, текущую бесконечным медленным потоком по Садовому кольцу Москвы. Давно ли немецко-фашистское командование обращалось к ним с такими словами:

«Солдаты! Перед вами Москва. За два года войны все столицы континента склонились перед вами, вы прошагали по улицам лучших городов. Вам осталась Москва. Заставьте ее склониться, покажите ей силу вашего оружия, пройдитесь по ее площадям. Москва — это конец войны. Москва — это отдых. Вперед!»

Они хотели надругаться над Москвой, предать ее позору, отдать ее на разграбление. Они хотели пролить в Москве реки крови.

И вот настало время, когда по Москве пошли эти «непобедимые» дивизии фюрера, но они вошли в Москву совсем не так, как им обещал фюрер. Они шли, склонив головы, потеряв свое обличье мировых разбойников и свои надежды на тысячелетний рейх, зная, что Гитлер и фашизм стали на край пропасти. Советские армии наступали[94].

Событие это и правда было, судя по всему, скорее печальным, нежели историческим: тысячи пленных, кое-как одетые, не особо сытые, а многие и увечные, прошлись нестройными шеренгами по улицам Москвы — унижение, безусловно, заслуженное, но не имевшее какого-то серьезного значения помимо рядовой военной агитации. Тем удивительнее, что этому случаю в мемуарах Мамлеева отведено пусть и немного, но едва ли не больше места, чем воспоминаниям о родной матери. Исказившись в волнах памяти, оно удостоилось от Юрия Витальевича такого малодостоверного описания:

Выбежало смотреть много людей — мальчишек, девчонок и взрослых. Пленные шли колоннами, народ глазел на них, но не агрессивно. Какой-то мальчишка подбежал вплотную к колонне и закричал:

— Гитлер капут!

И неожиданно немец из колонны выкрикнул:

— Зер гут!

Я видел, как на него бросил взгляд идущий сзади — это был взгляд глубинного фанатика. Я тоже всматривался в лица, и мне казалось странным, что эти люди, с которыми мы воевали, — люди как люди, некоторые красивые, даже добродушные, другие явно злые. Часть была в понуром состоянии, а часть, наоборот, в оживленном… Эти вторые, видимо, были рады тому, что они выжили в этой смертоубийственной войне. Я удивлялся, что эти довольно обычные люди могли превратить в пепел Москву, здания, людей, уничтожить все то, чем я жил, чем был окружен, смести всю мою реальность… Они проходили и проходили, мерным шагом, как-то спокойно. И, видимо, только у самых фанатичных внутри горел сжигающий их самих огонь ненависти. Остальные, как мне казалось, были рады[95].

Пройдет год — и для подростка Мамлеева парады калек станут частью повседневности. С фронта вернутся десятки тысяч изувеченных, рядом с которыми Юрочке Мамлееву придется жить, пока в силу не вступит закон «О мерах борьбы с антиобщественными, паразитическими элементами». Это произойдет 23 июля 1951 года. Через два года умрет Сталин, а еще через два — Юрина мама Зинаида Петровна. Сам же Юрий Мамлеев, незаметно проскочив через пятилетку Лесотехнического института, давшего ему диплом инженера лесного хозяйства[96], вдруг обнаружит себя антиобщественным, паразитическим элементом, что живет по адресу: Москва, Южинский переулок, дом 3.

III. На Южинском

Известный ныне кружок писателя Юрия Мамлеева в Южинском переулке включал безвестных ныне людей.

Николай Митрохин. Советская интеллигенция в поисках чуда

Все было готово, но пока никто не пришел. Мамлеев ходил туда-сюда между двумя молчащими и почти пустыми комнатами. Пыль и сор скрипели под его ботинками, из пола лезли какие-то щепочки. Подняв одну, он спрятал ее за губу, послюнявил, сплюнул. Прокрался в коридор, к «Вестям с того света», стенгазете Ковенацкого, посмотрел на давно выученные наизусть изгибы пухлого женского тела в чулках — голых женщин он почти всегда одевал в одни лишь высокие чулки, если, конечно, действие непристойной сценки происходило не в бане: в таких случаях женщины оказывались целиком голые и от полной своей обнаженности немыслимо растолстевшие, лоснящиеся.

Мамлеев схватил руками свой большой рыхлый живот, напоминающий коричневый овощ, помял его у основания, удовлетворенно чихнул и для разнообразия прочитал стихотворение, которым сопровождался портрет женского тела:

Вот весна пришла опять,

Расцвела природа.

Снова некого обнять

В это время года.

Скоро стану все равно

Лысым как коленка.

Жизнь похожа на кино

Студии Довженко[97].

Хотя никто за ним не наблюдал, он сделал вид, будто смеется, но тут же переменился в лице, как будто разозлясь. Мамлееву хотелось пива, водки и вина, причем именно в этой последовательности и в равных количествах, а друзья и тому подобные гости все не шли, несмотря на то что уже смеркалось и даже советские соседи по бараку начинали подленько, тайком пьянствовать, уютно громыхая бутылками и стаканами. Естественно, без гитары или хотя бы патефона: всякая музыка в этом советском доме пользовалась неблагонадежной славой. Размышляя об этом, Мамлеев смотрел, как лучи солнца скользили по переулку и были не такими уж отвратительными, однако у хозяина двух комнат на душе было не весело и не печально, он скорее не мог определиться, чего теперь хочет сильнее: выпить побольше самых разных напитков или убить жильцов дома.

Чтобы хоть чем-то заняться, он принялся искать спиртное, хотя прекрасно знал, что ничего подобного в квартире его не осталось. Открыл помятый портфель, достал пустую бутылку от молока, но в ней не было ни капли, поэтому она тут же отправилась в угол к остальным опустошенным банкам и бутылкам. Отодвинул кресло, посмотрел, что за ним, однако за ним ничего не было, если не считать вездесущего сора и щепок, среди которых валялась старая монетка, настолько грязная, что невозможно было установить ее номинал.

Никто не шел в мамлеевскую квартиру, хотя все было готово: лежали аккуратной стопкой рассказы для чтения, всюду были художественно расставлены самодельные свечи из банок от кильки, в сумерках белели как бы нечаянно разбросанные собачьи, а также человеческие косточки, даже откуда-то взялась солидная, хотя и немного пожухлая луковица, получившая сразу два предназначения: во-первых, ее можно было съесть, а во-вторых, ею можно было дразнить грешниц.

Мамлеев потрогал луковицу, от нее отвалилось немного шелухи. Ее он растер вдруг вспотевшими пальцами, получился пахнущий луковой шелухой комочек. Мамлеев положил этот комочек себе глубоко в ноздрю и пошел к зеркалу полюбоваться собой. Оттепельная шевелюра его липким волосатым комом обволакивала бесформенное лицо, отдаленно напоминающее кожаный круг, рядом с маленьким заплывшим глазом маленькой бурой сосулькой свисала бородавка. Залюбовавшись, он начал проваливаться в зеркало, одновременно проваливаясь внутрь себя, опускаясь в бездну, которая, как ему показалось, была сокрыта в нем, Мамлееве Юрии Витальевиче 1931 года рождения. Бездна эта, подобная вселенной, была надежно спрятана за непроницаемой спиной человеческого сала, мяса и кожи, обвивавших, словно тяжелая ткань, костяной сундук скелета и позвоночника. Лицо его обмякло, он прижался большим шарообразным животом и цилиндрическими ляжками к зеркалу, из которого на него смотрел уже не человек из плоти и крови, а сам свет — даже не солнечный, а какой-то божественный.

Эротико-философские фантазии Мамлеева прервал звонок, за которым последовал еще один, затем еще один, и еще, и еще, и еще, и еще — всего шесть. Это к нему. Мамлеев побежал через длинный общий коридор к двери. По пути он споткнулся об одну особенную половицу, которую называл Кошкой, послушал, как она воображаемо зашипела в ответ на спотыкание его ноги, и засеменил далее к двери, которую тут же открыл, бесновато перекрестив круглое брюхо — снизу вверх и слева направо.

На пороге стоял красногубый молодой человек, похожий на прейскурант парикмахерской. На не очень красивом и весело-угрюмом лице его топорщились чрезвычайно развратные губы, голова его была кое-как острижена, глаза смотрели тщательно выпестованной смесью коричневой бессмысленности и глубокомыслия. От него пахло портвейном и мадерой, в руках он держал что-то вроде мешка, в котором округло лежало пойло. Человек-прейскурант даже не сказал, а буркнул:

— Здравствуйте.

Тихо звякнули бутылки в мешке. В Мамлееве закралось смутное и радостное подозрение, что там было не только стекло, а и что-то жестяное, содержащее в себе куски рыбьего мяса, хрящей и овощной жижи.

— Ах, Игорь Ильич! — Мамлеев притворно хлопнул в пухлые ладоши, несмотря на их с молодым человеком пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. — Игорь Ильич, дядюшка мой милый!

И они обнялись, как два полоумных вурдалака.

Игорь Дудинский: триумф торжества

Тебе предстоит узнать, как жили мы, старые волки, в шестидесятые, с чего мы начинали свое посвящение и свой трагический путь. В этой связи обрати внимание, что Ты читаешь роман документальный, в котором не придумано ни одного эпизода, ни одного действующего лица.

Игорь Дудинский. Из предисловия к первому изданию «Шатунов»

Писателя, поэта, журналиста, драматурга, художника, коллекционера, искусствоведа, культуртрегера и арт-критика Игоря Дудинского в прессе называли «последним живым из Южинского», имея в виду «классический» период мамлеевского кружка. На самом деле этим титулом его наградили преждевременно — иногда он осторожно напоминал, что еще вполне себе жив Сергей Гражданкин. Но поскольку имя Гражданкина мало кому о чем-то говорит, а публицистика требует штампов, Дудинский так и остался последним из южинских.

Родился Игорь Ильич спустя два года после завершения Великой Отечественной войны. Классово принадлежал к партийной номенклатуре — его отец, Илья Владимирович Дудинский, был экономистом и членом КПСС, писал книги с исчерпывающими заглавиями: «Мировая система социализма и закономерности ее развития» (1961), «Рост экономического могущества мировой системы социализма» (1963), «Закономерности развития мировой системы социализма» (1968), «Ленин и развитие социалистического содружества» (1969). Факт этот примечателен потому, что отцом Ильи Владимировича и, соответственно, дедушкой Игоря Ильича был Владимир Николаевич Дудинский — участник Белого движения, последний глава Томской губернии, после Гражданской войны бежавший во Францию, а затем совершивший déménagement на Балканы.

Игорь Ильич пошел скорее в дедушку. Неприятие социалистического строя, несмотря на все блага, которые тот дал его семье, довело его до того, что он даже не доучился в советской школе. Бросив ее после семи классов, он посвятил себя богемной жизни, участвовал в диссидентском движении, кое-как получил аттестат зрелости и поступил на журфак МГУ, где ему до поры до времени удавалось совмещать разгульный образ жизни с учебой. Закончилось это все, впрочем, не лучшим образом — ссылкой в Магадан, где молодой Дудинский два года проработал в Областном комитете по телевидению и радиовещанию. На память о ссылке в архиве Игоря Ильича сохранились несколько писем от Мамлеева, и по ним можно приблизительно судить об их тогдашних отношениях, которые, очевидно, не были равноправными: в интонациях Юрия Витальевича чувствуется превосходство старшего над младшим, чего последний и не думал оспаривать, и это напоминает скорее снисходительную дружбу, которую иной учитель дарит особенно усердному ученику:

Мой дорогой друг!

Получил твое письмо. Должен сказать — еще не то будет. Будь то в Магадане, будь то в Париже, будь то в аду — но топор судьбы неминуемо нас всех коснется. Это уж точно. Так что нечего хныкать (хотя это до умиления естественно), если у тебя оторвало ногу, выбили зубы или… все кончено. Есть два пути, два выхода (об аде пока не говорим): один — реализовывать в себе аспект высшего Я, знаменитого «внутреннего человека» всех христиан, тот аспект, который не относится ни к миру сему, да и ни ко всему существующему как таковому и который, конечно, по принципу не реагирует на все страдания, да и радости тем более, которые происходят с внешним человеком, т. е. с Игорем Дудинским и т. д. Если есть хотя бы отблеск этого высшего Я, то свершилось: ты победил мир. Дальнейшее раскрытие этого Я покажет, что победа эта даже смешна, ибо это то же, что глотнуть воздух, т. к. в действительности очевидно, что мир с его зловонием, ракетами, полетами на Луну, кастратами, крикунами — лишь ничтожный пласт, который будет стерт как пыль, в то время как даже отблеск высшего Я — вечен и всеподавляющ. Но иное дело — просто «знать» это формально, другое дело — реализация внутри себя. Между ними — огромная пропасть, и перед этой пропастью может быть бессильна воля.

Я не удивлюсь, если «внутренний человек» Христа хохотал, когда Его вели на казнь, и там была обратная задача: заставить внешнего человека, т. е. Иисуса во плоти, искренне плакать и страдать во время комедии Голгофы, ибо без этого Дух не смог бы вочеловечиться. Перед тобой, как ты сам понимаешь, такая задача пока не стоит, но если «внутренний человек» появится, то обрати внимание на такую деталь-с: он должен быть так же холоден (холоден от непостижимой бездны, от которой Он произошел) и безразличен к тому, что происходит с тобой, как Игорем Дудинским, не только в горе, но и в радости[98].

И так далее в том же духе.

Вернувшись в Москву, Дудинский продолжил работу в Гостелерадио, а с началом перестройки получил должность ответственного секретаря общества «Знание». Полагаю, именно это мерцающее положение в обществе позволило Дудинскому одновременно присутствовать в самом похабном официозе и быть одним из самых безбашенных (его любимое словечко) публикаторов самиздата: его и копировальной машины стараниями увидели подпольный свет «Ориентация — Север» Гейдара Джемаля, первый посмертный сборник Леонида Губанова «Ангел в снегу» и, разумеется, «Шатуны» Юрия Мамлеева.

Широкая (и во многом скандальная) известность пришла к Дудинскому в 1990-е, когда он начал работать в таблоиде «Мегаполис-экспресс» и стал одним из самых ярких хроникеров светской жизни. При нем в газете вполне в духе времени объединились черты желтой прессы и арт-проекта. Фирменным знаком «Мегаполиса» стали крикливые, издевательские и в чем-то мамлеевские заголовки в диапазоне от «чернушных» («Школьники открыли вытрезвитель», «Бомжи льют кровь в боях за город», «Летов в утробе подхватил радиацию») до поистине метафизических («Язычники нарисовали электрического бизона», «Родину-мать можно носить в кармане»).

В апреле 2008 года в газете «Московский корреспондент» вышла статья о свадьбе президента Владимира Путина и гимнастки Алины Кабаевой, после которой издание было закрыто. Впоследствии Дудинский, занимавший в таблоиде пост заместителя главного редактора, признался, что был одним из авторов материала[99]. Но хорошим штрихом к общему портрету Игоря Ильича служит не этот секрет Полишинеля, а то, в каких выражениях он отрицал свою причастность к скандалу в дни, когда решалась судьба «Москора»:

О том, что на редколе все выпивали и придумали эту новость, — это полный бред, придумал это Лева Рыжков, мразь и редакционная крыса (так и напишите), который подставил своих товарищей. Он не то чтобы заслуживает пощечины, но заслуживает, чтобы его под гусеницы танка положили[100].

Надо ли говорить, что в «Московском корреспонденте» никогда не числился сотрудник Лев Рыжков, чьим именем была подписана та самая статья.

Репутацией Игорь Ильич особо не дорожил — по крайней мере репутацией среди широких масс, то есть «обывателей». Так, он с удовольствием участвовал в процессе превращения в фарс суда над Евгенией Васильевой, фигуранткой дела о масштабных хищениях в Министерстве обороны Российской Федерации. Тогда Васильева откровенно издевалась над возмущенной общественностью: находясь под домашним арестом, она записывала песни, снимала на них клипы и рисовала картины. Игорь Дудинский формально числился ее консультантом и с удовольствием рассказывал прессе о феноменальном художественном даровании Васильевой. Ее в итоге приговорили к пяти годам колонии, из которых Васильева отсидела считаные дни, моментально получив постановление об условно-досрочном освобождении.

Если бы меня попросили описать Игоря Ильича одной образной фразой, я бы выполнил эту просьбу так: больше всего Игорь Ильич напоминал долларового миллионера, который вышел на Тверской бульвар, облаченный в ростовую куклу розовой крысы, чтобы попытаться продать какому-нибудь прохожему собственноручно написанную репродукцию картины Кандинского.

Когда вышел «Остров», я учился в школе, и нас всем классом повели на него вместо урока истории. Фильм я помню весьма о[б]рывочно, но очень хорошо помню, что рядом со мной сидел мальчик из многодетной православной семьи и на весь зал кинотеатра «40-й Октябрь» два часа беспрерывно орал матерные частушки. До сих пор я так и не понял, что это было, но чувствую, что мне это еще предстоит осознать.

Такой комментарий я однажды оставил к посту Игоря Ильича, посвященному величию фильма Павла Лунгина «Остров». Он в ответ поставил этому комментарию лайк, известный русскоязычным пользователям фейсбука под названием «Мы вместе».

Дудинский не был «последним из Южинского», зато он был первым человеком, которому позвонил Мамлеев, вернувшийся в Россию почти через двадцать лет после отъезда в эмиграцию.

* * *

С Игорем Ильичом мы встречаемся в его квартире неподалеку от Даниловского рынка. Стены заполнены картинами явно мистического толка и самых невероятных красок. Здесь же — несколько православных икон, на полу разбросаны детские безделушки, куклы, фантики, наклейки (у Игоря Ильича маленькая дочь София), а на комоде лежит толстая тетрадь, густо исписанная телефонными номерами. Ее «последний тусовщик оттепели», как прозвал Дудинского канал «Культура», время от времени берет в большие ладони и с явным удовольствием перелистывает страницы, указывая, какие номера должны появиться и в моей телефонной книжке.

В жизни голос у него удивительный: говорит он будто тихо и хрипло, но при этом совершенно стройно и отчетливо.

— Смотрю, интересуется сейчас молодежь Мамлеевым, — начинает Игорь Ильич.

— Как думаете почему?

— Мир-то в тупик зашел материалистический, — с ходу отвечает Дудинский. — Хочется чего-то идеалистического, мистического, анархического. Но я все равно не могу понять, что ваше поколение видит в Мамлееве. Ваш психотип совсем другой. Тип, описанный в «Московском гамбите», — это одержимые люди, которые жили идеей потустороннего. Тот свет для них был выше, чем этот свет. Они мерили все тем светом, своими фантазиями, своим бредом, а на этот свет смотрели как на нечто вторичное. А сейчас у людей, мне кажется, оборваны все нити, связывавшие их с романтическим миром, в котором купался Серебряный век. Но молодые видят в Мамлееве что-то мистическое…

— Сатанизм, — естественно, вырвалось у меня.

— На Южинском очень не любили слово «сатанизм». Во-первых, там был Генмих, Геннадий Михайлович Шиманов, абсолютно православный ортодокс, до фанатизма преданный церкви — до того, что даже пеленки ребенку-младенцу только в святой воде стирал. Эти люди были экстатичные романтики, каждую идею доводили до конца, до абсурда.

Игорь Ильич на секунду задумался. Он сидит за большим белым столом и то ли от скуки, то ли стараясь сосредоточиться, что-то непрерывно чертит на листке бумаги. Впрочем, сразу продолжает:

— Вообще, не знаю, как ты собираешься писать биографию Мамлеева. Он же сам про себя повторял: «Я многолик, я многолик». И он действительно был многоликим. С одной стороны, он был полностью открыт, до последнего нерва — что хочешь с ним делай. С другой стороны, он считал себя человеком тайны и говорил, что он еще в каком-то ордене состоит, кроме Южинского. Борису Козлову он рассказывал, что перед отъездом давал какие-то подписки, но связанные не с органами, а с потусторонними делами. А ты читал Джемаля книжку «Сады и пустоши»? Где он рассказывает про Унибрагилью и ее концентры?

Дудинский смеется, довольно слышно постукивая зубами, а я пока процитирую этот действительно забавный эпизод из мемуаров Джемаля, о котором вспомнил Игорь Ильич. Гейдар Джахидович излагает этот случай так:

Мамлеев как-то пришел ко мне встревоженный, торжественный и внутренне притихший, и сказал, обращаясь ко мне, как всегда он делал в нашей среде:

— Дарюша, вы слышали что-нибудь об Унибрагилье?

Я посмотрел на него и сделал вид, что жду продолжения.

Он сказал:

— Да, Унибрагилья и ее концентры.

Естественно, я слышал это в первый раз, но что-то толкнуло меня, и я сказал:

— Да, Юрий Витальевич, наконец-то вы вышли на тот уровень, на котором я могу с вами говорить. Я знаю про Унибрагилью и ее концентры.

Он затрясся и спросил:

— Что? Что вы знаете?

<…>.

— Это особая тема, но я вам могу сказать. Концентры Унибрагильи покрывают всю реальность, но эти концентры связаны с тем, что находится вне их, за их пределами. Представьте себе, что в центре есть некая точка. Точка в центре бесконечности. В этой бесконечности, естественно, нет никакого центра, ни ориентира, ничего, чтобы это как-то дефинировало. В любой точке вы находитесь здесь. Но любая точка равна другой. И вот вы внезапно ставите решительную, реальную точку и протыкаете этот лист бумаги. У вас появляется центр.

В этом центре бесконечность кончается. Вы ограничиваете ее этой точкой. И тем самым в этой точке концентрируется весь потенциал той протяженности, идущий вокруг нее концентрами, все схвачено. Есть 12 концентров вокруг этой точки, они полностью исчерпывают весь потенциал этой бесконечности. Но важен только 13-й концентр, невидимый концентр, находящийся вне этой протяженности. Вы не уязвили эту протяженность, поставив точку. Лист бумаги, который был абсолютно незапятнан, гладок, бесконечен, а вы поставили точку и пробили этот лист бумаги, вы овладели им. Но 13-й концентр — это то, что не ранено этим центром, то, что находилось за пределами этого. И он тем самым тайным образом вступил в связь с этими концентрами. Это обращение, это апелляция к тому, чего в этом листе бумаги не было и быть не может.

Юрий Витальевич меня внимательно выслушал и сказал:

— Да, я знал. Я знал, что это именно так, именно в эту сторону. Это именно сюда должно быть. Речь идет о том, что по ту сторону Абсолюта, за пределами Абсолюта, вне его.

<…>.

В этот момент Юрий Витальевич стал абсолютным адептом Унибрагильи, для него все стало на свои места[101].

— …и вот так Мамлеев один принадлежал к учению об Унибрагилье, — продолжает Дудинский. — Мы тогда иронизировали над этой темой. Но, в принципе, вполне может, что так все и было. По крайней мере, в КГБ его очень любили, считали мощным человеком. В шестидесятые в КГБ было много мистиков, которые пытались исследовать иные миры.

Тут Игорь Ильич вновь смеется, вроде бы давая понять, что шутит. Но, разумеется, лишь с известной долей шутки. К слову, сам Мамлеев в одном из интервью на прямой вопрос об отношениях с госорганами ответил скупо, но весьма доходчиво: «Мои произведения все знали… там не было никакой политики, поэтому не было претензий по поводу политики, и я просто был зачислен в список нежелательных писателей»[102]. И далее: «Мы хотели остаться в Советском Союзе и передать мои вещи, но дело в том, что тогда вышел закон, что передача любых произведений на Запад помимо официального пути — это уголовное преступление. И у нас не было иного пути: или в лагерь, или на Запад. Или сжечь все свои произведения».

— Гэбэшники делали вид, что хотели его спасти, — рассказывает Игорь Ильич. — Но советская власть потрясала тем, что ее система была выше даже тех людей, которые делали эту систему. Допустим, сидит в органах самый главный идеолог, который любит Мамлеева, но ничего не может поделать, потому что присутствие Мамлеева в этой системе координат неуместно. Он не вписывается в эту систему. Но не потому, что делает что-то плохое. Почему так долго не признавали, например, абстракционистов? Они же никакого вреда не приносили. И вроде придраться не к чему, но лучше их не афишировать и даже изолировать. И такие люди из органов очень многих отправили «туда», чтобы спасти и дать им развиваться, исключив из этой системы. Такой вот маразм.

Слова Дудинского об отношениях Мамлеева с чекистами меня не шокируют — скорее меня шокирует то, с каким спокойствием он предъявляет, в общем-то, тяжкие обвинения, даже не моргнув водянистыми глазами. Именно это спокойствие на секунду убеждает меня в том, что Игорь Ильич в данном случае говорит чистую правду и, более того, не видит ничего предосудительного в сношениях главного «неконформиста» Москвы с гражданами в погонах. С другой стороны, я далеко не первый, кому Дудинский рассказывает о доброжелательном отношении КГБ к Мамлееву[103]. Но нет ли в этом пресловутого южинско-мамлеевского мифотворчества — маниакального желания объявить себя причастным к некоему высшему и чрезвычайно тайному знанию, к Унибрагилье и ее концентрам? Обсуждая с разными людьми тех же «Шатунов», я неизбежно приходил к тому, что мои собеседники задавались вопросом: почему этим не интересовался КГБ? Сейчас у меня, кажется, есть ответ. Звучит он приблизительно так: Комитет государственной безопасности не интересовался Мамлеевым, потому что Мамлеев не представлял интереса для Комитета государственной безопасности. Ну да ладно, давайте пока вернемся в квартирку Дудинского.

— На Южинский я пришел в шестьдесят третьем или шестьдесят четвертом, — возобновляет свой рассказ Игорь Ильич. — Он существовал и до меня, но я тогда находился в кругу, где о Южинском ничего не знали. Мой учитель Леонид Талочкин знал лианозовцев: Игоря Холина, Генриха Сапгира. Он привел меня к Боре Козлову. Это было супер — настоящий салон, где собирались все лучшие люди. В один день я там сразу познакомился с художником Анатолием Зверевым, Александром Харитоновым — там человек двадцать сидело, один гений на другом: Володя Буковский, смогисты, Леонид Губанов. После этого я в школу больше не ходил — запил. О Мамлееве там пока не знали. Впервые я это имя услышал, кажется, от смогиста Владимира Батшева. Он сказал: «Знаешь, есть такой Мамлеев? Такие рассказы читает — ты умрешь!» И Талочкин мне потом говорит: «Есть один человек, его называют советским Кафкой».

Но здесь мне вновь не терпится перебить Игоря Ильича, чтобы дать слово Мамлееву. По его словам, сравнением с Кафкой он обязан художнику Борису Свешникову. Юрий Витальевич от таких аналогий был далеко не в восторге:

Сравнение с Кафкой я сразу признал несостоятельным, поскольку хотя мне и нравился этот писатель, но я считал его весьма односторонним, потому что его вещи отличала абсолютная безысходность; такой безысходности я вообще никогда и ни у кого не встречал. На мой взгляд, это весьма односторонняя, субъективная интерпретация мира. В моих произведениях, например, никакой безысходности нет. В них присутствует фантастический мир (земной мир можно признать фантастическим), потому что жизнь в Кали-Юге, в эпохе падения, по сравнению с другими мирами, где нет вообще никакого зла, кажется фантастической. Мы этого не осознаём, но на самом деле жизнь, которую мы ведем, — это фантастическая жизнь; такое, как у нас, редко бывает во вселенной. Я не беру ад, конечно.

Итак, сравнение с Кафкой я отверг[104].

В статье «Кафка и ситуация современного мира» (1983) Мамлеев еще более четко проговаривает свое неприятие тревожного австрийского абсурдиста, и это неприятие не самого автора «Процесса» и «Превращения», а той модели мировосприятия, которую он так убедительно описал:

[Чтобы понять трагедию Кафки], проведем аналогию с Платоновой пещерой (как известно, пещера у Платона символизировала наш физический мир, где живут люди, а возникающие тени у пещеры — проекция высших сверхчувственных миров: «боги — призраки у тьмы», как писал гениальный Хлебников). <…> Дело в том, что в «наше» время, то есть в современную эпоху, «тени» у пещеры давно превратились для нас или в монстров, или (что гораздо чаще) — исчезли вообще. Иными словами, почти полностью утрачена связь с окружающей физический мир сверхчувственной реальностью; наступил век тотального агностицизма, и человек оказался не в состоянии понять (и увидеть) хотя бы тень того, что находится за пределами физического мира. При этом, разумеется, некоторые современные люди интуитивно продолжали чувствовать, что этот мир — не единственный и что за пределами наших ограниченных ощущений, за сценой этого мира, стоят более тонкие стихии и смыслы, воздействие которых все-таки ощутимо и даже неотвратимо. Но так как «тени» тех миров, точнее, их смысл был уже утерян — естественно, сама жизнь в пещере (то есть физическом мире) стала ощущаться как абсурд, и характер воздействия сил за сценой стал совершенно непонятен. Таким образом, говоря более просто, ситуация героев Кафки — это фактически ситуация духовного тупика XX века с его торжеством агностицизма и атеизма, то есть с признанием бессилия человека понять высшие миры[105].

Очевидно, что в этом публицистическом пассаже Юрий Витальевич куда более откровенен, чем в ранее процитированном отрывке из «Воспоминаний». Полагаю, здесь он дает понять (не самому ли себе в первую очередь?), что сравнения с Кафкой его уязвляют не из-за косвенных обвинений в подражательстве (новаторство вообще никогда не было для Мамлеева самоцелью), а из-за того, что его, носителя особой русской духовной прозорливости, ставят в один ряд с тем, кто, по сути, капитулировал перед бытием, расписавшись в собственной метафизической слепоте. Вроде бы незначительная деталь, но она, как мне кажется, многое сообщает о внутренней логике Мамлеева и его почти анекдотическом «эгоизме». И довольно забавно, что служащие аукционного дома «Литфонд», в апреле 2019 года распродававшие рукописи и фотографии из архива Юрия Витальевича, в каталоге так и написали, будто издеваясь: «Советский Кафка Мамлеев. Лот из 8 предметов».

— Как Мамлеев читал свои тексты? — спрашиваю я. — Мне приходилось читать о том, что уже в постюжинский период, в 1980-е, неофитам давали послушать записи его голоса и люди чуть ли не сходили с ума, такой гипнотический эффект на них производил Юрий Витальевич даже в виде катушки с пленкой.

— Это так и было, — отвечает Дудинский. — Как-то мы собрались в каморке на территории Зачатьевского монастыря — там уже никакого монастыря, естественно, не было, были коммуналки. Собралась компания: Козлов, Талочкин, хозяйка квартиры, похожая на Галю Волчек, — какой-то функционер с телевидения, такая толстая, богемная. Тут же сидит какой-то хмырь Веня Мошкин. И хозяйка говорит: «Вот у нас литературный вечер, все собрались, пусть Веня почитает». И Веня начинает читать прозу чисто смогистскую. У него персонаж был — Человек, вырезанный из газеты, такая комсомольская символика. Читает он, читает, так скучно. И Лорик говорит: «Почему вы нам это читаете? Вы же можете это спокойно напечатать в „Юности“, там и прочтем. Что вы нам мозги ебете». Он так смутился, прекратил читать, а Лорик говорит Мамлееву: «Давай, папуль, покажи класс». Тот достал тетрадочки из школьного портфеля и начал читать: «Дневник молодого человека», «Человек с лошадиным бегом», «Смерть эротомана». Рассказов десять прочел. Это был шок. Истерик Козлов заорал: «Пусть все удавятся после такого. Надо удавиться, удавиться, удавиться!» Всех охватил восторг совершенно противоестественный, все впали в прелесть. Перед нами распахнулись какие-то бездны, порталы! Мы вышли на улицу. Была зима — пальто нараспашку, поддатые немного, полный восторг. Так мы дошли до Пушкинской и попрощались. А через день мне позвонила Лорик и пригласила на Южинский.

— Уймитесь!.. А ну, тишина!.. Кто пикнет, вырву язык!.. Папочка к чтению приступает!.. — Этот визгливый крик издала молодая круглолицая женщина с белой, бурно дышащей шеей, рыжими глазами неистовой кошки, с пуком волос, который мотался у нее на затылке, когда она бросалась во все стороны, цапая когтями соседей, заставляя их замолчать. Ее называли «Дщерь», ибо она почитала себя духовной дочерью инфернального писателя Малеева, «Учителя Тьмы», кочующего по московским богемным домам.

Толпа гостей расступилась, и на середину комнаты вынесли огромное старое кресло с продавленным седалищем, высокой готической спинкой, напоминавшее трон средневекового короля. В это кресло удобно уселся толстеньким упитанным задом улыбчивый человечек в поношенном пиджаке и нечистой рубашке, ласково озирая обступивших гостей. В его руках оказалась школьная тетрадка, исписанная каллиграфическим почерком.

Розовые губки Малеева шевелились, словно толстенькие, поедающие лист гусеницы. Глазки хитро и медоточиво блестели, с удовольствием оглядывая почитателей, как если бы те были пищей.

— Папочка, начинай читать свою восхитительную гадость, свою светоносную мерзость!.. Поведи нас за собой в адову бездну! — восторженно воскликнула Дщерь, обнимая Малеева худой рукой с голубыми загнутыми когтями, жадно и мокро целуя в шевелящиеся губы. Тот легонько пнул назойливую ведьму. Та с урчанием, изгибая бедра, отскочила, потирая ушибленную ногу. Встала рядом с Коробейниковым, и тот почувствовал исходящий от нее мускусный звериный запах.

Александр Проханов. Надпись

Рассказ Дудинского прерывают звуки суеты из смежной комнаты. Открывается дверь, за ней видна беспокойная супруга Игоря Ильича — кажется, Екатерина[106], почти молодой врач-эндокринолог со смуглой кожей взволнованного лица. На ней сине-фиолетовая форма медика.

— Добрый день, — не говорю, а почему-то цежу я сквозь зубы.

— Здравствуйте, — не отвечает, а вздыхает Екатерина, безразличная к моему присутствию.

Что-то сказав мужу, она уходит и запирает за собой стальную входную дверь.

Дудинский ловко достает откуда-то двухлитровую пластиковую бутылку пива и наливает в огромную керамическую кружку-миску, больше бы подошедшую для хлопьев с молоком — наверняка, пока жена рядом, она и служит посудой для завтраков маленькой Софии. Он делает несколько больших глотков и добавляет что-то в рисунок на лежащем перед ним листочке бумаги. Я же пока замечу: история, рассказанная Игорем Ильичом, может показаться читателю, скажем так, экстатической и, быть может, подверженной влиянию времени. Однако это лишь кажется. На самом деле рассказ Дудинского вполне типический, и он совсем не одинок в своем восприятии.

Так, например, о своей первой встрече с Мамлеевым вспоминал Илья Бокштейн: «День знакомства с Мамлеевым я считаю днем моего рождения как homo sapiens’a. Моя духовная биография началась с этого дня. Сразу стали понятны искусство, литература — все»[107]. Или вот, даже пугающая своим сходством с воспоминаниями Дудинского история от Гейдара Джемаля:

Это были потрясающие рассказы, потрясающая проза, потрясающее исполнение. Я даже не знал, с чем это можно сравнить. <…> Так я оказался в знаменитом сакральном месте, известном теперь как «Южинский». <…> Там я остался недели на полторы, позвонил домой, чтобы не беспокоились, а на работу уже не появился[108].

— Тогда Москва была небольшая, все друг друга знали, — добавляет Дудинский. — И если ты зажигал свечку, о чем-то объявлял, тут же на тебя летели. И на нее полетели какие-то совершенно оголтелые девки, абсолютно отвязные. Но отвязные не просто ради отвязности. Они хотели узнать, что будет на том свете. Специфика и прелесть Южинского была в его совершенно адской свободе, физической, нравственной и эстетической, что называется, «жажда иного берега его свела с ума»[109]. И Лорик Пятницкая, ранняя муза Мамлеева и половины московской богемы (клитор у нее был как член, вот такой — сантиметров десять!), и вот Лорик этим девушкам говорит: «Я выдвигаю вам лозунг — „Отсоси у бомжа!“ Вы должны принести эту сакральную жертву, отдать себя, унизиться, чтобы войти в Царство небесное». Такие вот совершенно адские были вещи. Но, понимаешь, тут есть один важный момент. Я застал Южинский, когда в нем уже было царство девок, вовсю все трахались, влюблялись, но ничего такого не было из того, про что ходят легенды  .

Слово Александру Проханову:

Вот эти мамлеевские «радения» — в них существовал один нерв, одна болезненная синусоида все время у них пульсировала. Поскольку все они были вне закона (все они были безработные, все они были лоботрясы, все они нигде не работали, они не хотели служить системе — а тогда за тунеядство можно было угодить в тюрьму), все они так или иначе получали справки в психиатрических лечебницах, что они, дескать, психически ненормальные, что они на учете и поэтому не подлежат трудоустройству. И поэтому сама атмосфера была несколько шизофреничная: они играли в шизофреников — и заигрывались. Вот эта атмосфера камланий и безумств носила характер постоянно действующего обучения шизофрении. Там была водка, там было безумие, там было чтение мамлеевских рассказов инфернальных — про каких-то чудовищ, про каких-то извращенцев, населявших кварталы пятиэтажек, живших как бы среди нас. Это были мистические эзотерические рассказы, которые бросали вызов существующим нормативам советским. Это был такой эзотерический вызов всему советскому. И совершались поразительные дела — очень часто непристойные, как правило — веселые[110].

А вот что пишет по этому поводу журналист Алексей Челноков:

На Южинском у Мамлеева собиралась московская богема, но не та, которую принято называть «золотой», составленной из элиты артистического мира, а «чернушно-подпольная». Здесь не знали предела ничему: ни портвейну, ни наркотикам, ни сексу. Самые безумные выходки только приветствовались, ибо считались кратчайшим путем «заглянуть за черту».

<…>.

Подобные выходки только на первый взгляд казались безумием белогорячечников. Нет, то были и стиль жизни, и, если хотите, идеология южинской богемы. «Человек, не побывавший в психушке, — неполноценный человек» — один из ее девизов. Мамлеева называли Главным Психиатром богемы. Он со знанием дела расставлял ловушки душам своих приятелей, провоцировал их на безумные поступки, внимательно, как под микроскопом, разглядывал и затем садился писать рассказы[111].

— Это были всего лишь разговоры, пусть и полные извращений, — уверяет Дудинский. — Например, сидели и обсуждали, что будет, если в матку засунуть дождевых червей. Предполагали, что они будут там копошиться и ты достигнешь вечного оргазма. Но оргазм воспринимали не на физиологическом уровне, а как вход в Царство небесное. Не думаю, что сейчас молодежь это поняла бы. Тогда мы считали, что любовь — это вход в потустороннее. Это было настолько чисто, стерильно, безо всякой пошлости. И вот такой человек, Мамлеев, абсолютно святой, говорит об извращениях, и он верит, что это часть святости. Все это было под колпаком святости, романтики. Секс воспринимали не как порок, а как счастье. С оттепелью люди накинулись друг на друга. В других салонах люди просто трахались и слушали Окуджаву. На Южинском все это культивировали, усиливали в миллион раз духовными способами. Причем это не имело никакого отношения к нью-эйджу, тантрическому сексу, вообще ненавидели это все. Там были люди совершенно стихийные, посвященные, которые не шли к каким-то аферистам-гуру. Южинский дал закваску, в которую ты входил и понимал, что для тебя этого нью-эйджа, какой-то йоги, блядь, не существует, ты уже в родной своей хтони сидишь, в астрале пребываешь.

Поразительно, что Игорь Ильич несет в себе весь этот мистико-половой бред уже более полувека и ни разу, насколько мне известно, не угодил в психушку. На закате оттепельной эпохи у советской власти, полагаю, были все основания применить к Дудинскому спецсредства карательной психиатрии. Хотя бы потому, что Игорь Ильич так описывает политические настроения и своего рода акции того времени:

— В либеральной Москве советскую власть ненавидели. Но как ее ненавидели на Южинском — это ни в сказке сказать, ни пером описать. Это было брезгливое отношение: какая за окном гадость, какое это все говно. Возникли две площадки для антисоветчины: Южинский и Маяковка. Маяковка — это широкие слои либеральной интеллигенции, там каша была полная. Заправляли этим Володя Буковский, Юрий Галансков. Они ругали советскую власть вслух, их сажали за это. Они орали у памятника: «Говно! Ленин — обезьяна! Всех коммунистов повесить!» Иногда и я расходился и говорил: «Коммунисты не умирают? Дайте мне, блядь, автомат — я покажу, как они не умирают». Это один экстаз был. А в Южинском был другой экстаз антисоветчины. На Маяковке кричали: «Даешь свободу!» А на Южинском этим брезговали. Они считали, что вести любые разговоры о советской власти — значит осквернять свой рот. Для них этого не существовало, для них имели значение только тот свет и их миры, по которым они путешествовали. Потом на Маяковской начали аресты: первым пошел Володя Осипов, потом взяли Илью Бокштейна — совершенно юродивого шизофреника посадили вместо того, чтобы в дурку отправить на три дня. А ему то ли пять, то ли семь лет дали за призывы[112].

Все советское диссидентское движение 1960-х Игорь Ильич сводит к двум микроскопическим точкам на карте Москвы — пятачку у памятника Маяковскому и деревянному бараку в Южинском переулке. Эту мысль он воспроизводил в разном виде на протяжении десятилетий, утверждая, что у оппозиции советскому строю было якобы лишь два лидера — Юрий Мамлеев и Владимир Буковский[113]. Эта точка зрения едва ли близка к объективной действительности. В середине 1960-х годов диссидентское движение было крайне пестрым — как идеологически, так и географически. Заметную роль в нем играли люди религии (священники Александр Мень, Глеб Якунин, Николай Эшлиман, православный публицист Феликс Карелин), многочисленные сторонники национально-освободительных движений в УССР, республиках Балтии и Кавказа, Шестидневная война 1967 года привела к всплеску национального самосознания у многих советских евреев, в самиздате распространялась документальная литература о ГУЛАГе (например, «Мои показания» Анатолия Марченко) — и это лишь некоторые из диссидентских кругов, добившихся огласки своего существования. В общем, работы сотрудникам КГБ хватало и за пределами Садового кольца.

Что же касается фигуры Мамлеева-вождя, то весьма показательна, на мой взгляд, реплика Андрея Монастырского: «С Мамлеевым иногда встречались случайно, я его знал как великолепного писателя, но не как идеолога»[114]. Если Юрий Витальевич и имел какое-то «политическое» влияние, то только в рамках своего тесного круга.

— Рукопись «Шатунов» Мамлеев перед отъездом оставил мистику Вале Провоторову, — вспоминает Дудинский. — Вернее, он много кому оставил копии, но он был хитрый и каждому говорил, что его экземпляр единственный. Жигалкин потом сделал несколько сотен копий на ксероксе: пока Мамлеев за границей был, он работал в КГБ, настраивал технику и заодно печатал самиздат. К концу шестидесятых Южинский сходил на нет — все меньше было философии, все больше богемы, разнузданности: ссали в чайники, чтоб из них кто-нибудь пьяный выпил, пиздец что творилось. Дом на Южинском сломали в 1968 году, Мамлеев водил уже совсем узкие круги в квартиру на Карбышева, так что эти пять лет до отъезда Мамлеева в 1973-м мы больше шастали по салонам: художник Борис Козлов купил кооперативную квартиру на окраине Москвы, в Колошино[115], — там был центр богемы. Мамлеев очень любил нашу компанию, но большую часть времени предпочитал проводить у Козлова. Там были очень интеллигентные разговоры, пронзительные люди, настоящие эзотерики, романтики.

И вновь Игорь Ильич сжимает целую вселенную московского андеграунда до масштабов одной-двух локаций. Естественно, центры притяжения «богемы» не ограничивались квартирой шестидесятника Козлова в Колошино и мамлеевским домом, стоявшим в очереди на снос. К тому времени, о котором говорит Дудинский, формировались или уже были сформированы мастерская Ильи Кабакова, из которой впоследствии выйдет московский романтический концептуализм, Лианозовская школа «барачных поэтов», с квартиры на квартиру перемещались многочисленные «смогисты» (Леонид Губанов, Вадим Делоне, Саша Соколов, Юрий Кублановский и так далее). Огромной популярностью пользовался «салон» (а по факту — обычная коммуналка в Борисоглебском переулке) Екатерины Фриде, «монархическая» квартира Елены Строевой и Юрия Титова, постоянно принимали гостей у себя дома Гейдар и Елена Джемаль, перечислять можно долго. Но Дудинский все же уверенно делает выбор в пользу одной из множества площадок — судя по всему, лишь на том основании, что ее хозяин глубоко симпатизировал Юрию Мамлееву и его духовным детям. Сам же Мамлеев дает в «Московском гамбите» следующий собирательный образ подобных салонов с их отчетливо мещанским душком:

Салон Омаровых был одним из самых популярных в неконформистском художественном мире; он даже пустил корни в официальный артистический мир. Сам Владимир Александрович был блестящий иллюстратор легально издаваемых книг классической литературы. В то же время это не мешало ему создавать свою живопись, довольно модернистскую, и даже участвовать в полупризнанных выставках — в Москве, Киеве, Ленинграде и Новосибирске. <…> Квартира его на Речном вокзале была почти сказочная и могла вместить необъятное число гостей. Она напоминала дворянские дома 19-го века: столько в ней было умело и художественно расставленной антикварной мебели. Каждая такая «вещичка» — по западным ценам — стоила сотни тысяч долларов. На стенках висели старинные портреты — русских государственных деятелей 18-го и начала 19-го века. В одном углу — богатый иконостас: Омаров был церковно-верующим человеком, хотя и без особого углубления в духовные вопросы.

Его супруга, Алла Николаевна, пышная дама тридцать пяти лет, милая, мягкая, но соблюдающая интеллигентское достоинство, работала в библиотеке научным сотрудником.

<…>.

Водка целиком изгонялась из этого хозяйства, но только потому, что на этой почве бывали эксцессы. Зато ликерам и наливкам — в маленьких драгоценных хрустальных рюмочках — отдавалось безграничное предпочтение: ни в одном «подпольном» салоне Москвы не подавали к столу столько разнообразных и бесчисленных видов ликеров и наливочек. Ликеры доставлялись из лучших магазинов Москвы, а вот наливочка, к которой Алла Николаевна питала расположение, изготовлялась по-домашнему, в чем Алле Николаевне усердно помогала ее мать-старушка, тоже большая охотница наливок и умеющая их по-старинному и весьма качественно приготовлять.

Две полные, розовощекие дочки Омаровых завершали благополучную картину этого семейства[116].

— В общем, пиздец, — ностальгически вздыхает Дудинский. — Экстаз полнейший.

— Если это был такой экстаз, — спрашиваю я, — и вас никто не трогал, то почему же Мамлеевы уехали, как только появилась возможность?

«А хуй его знает», — читаю я в глазах Игоря Ильича, забегавших по столу в поисках несуществующей подсказки. Он долго и жадно глотает пиво, его острый кадык завораживающе двигается в тонком, почти пергаментном цилиндре шеи. Я оглядываюсь по сторонам и, к слову, замечаю хорошо известную мне по фотографиям картину Дудинского — «Торжество торжеств» (также известна как «Триумф торжества»): розово-краплачная аппликация из разных тканей с цветочным орнаментом. Похоже на прямоугольный лоскут метафизической пижамы или пиратскую копию пластинки с югославским психоделическим роком. Пока длится неожиданное от Дудинского молчание, я подмечаю одну тревожную деталь. На стенах висят всевозможные «Триумфы торжества», на диване лежит громоздкий черный ноутбук, по полу разбросаны фантики — видно, что в доме живут вполне живые люди, но чего-то как будто не хватает. И тут я понимаю, чего именно: в квартире нет ни одной книги. С осознанием этого на ум мне приходит такое воспоминание поэта Михаила Гробмана, описывающего библиотеку Мамлеева времен заката Южинского кружка:

Из книг там была только одна малая Советская Энциклопедия 30-х годов, которая, видимо, сильно мешала Мамлееву, он ее позже подарил мне. <…> После того как он отдал эту энциклопедию, там наступила полная советская чистота[117].

— Со временем стало понятно, что все изменилось, — возвращается Игорь Ильич из глубоких раздумий. — Начались разговоры, что делать с Мамлеевым. Я уверен, что обыск у Лорика был инсценирован. Я уверен: либо обыска настоящего не было, либо она вообще все это придумала и убедила Мамлеева в том, что чекисты прочитали его рассказы. В итоге он сдался и сказал: «Да, надо валить». При этом Запад он ненавидел так же, как ненавидел большевиков. Он считал, что на Западе великий грех и достаточно было одной английской королевской дивизии, чтобы прекратить революцию. Для него Серебряный век с его в хорошем смысле мракобесием был идеальной формой существования России, для него это был прообраз Небесной России. Но все это было разрушено в том числе по вине Запада, который предал Россию, отдав ее на растерзание большевикам. В 1972 году меня сослали в Магадан, я со всеми попрощался и уехал. Через два года вернулся — уже никого нету…

В этом рассказе Дудинского, не заставшего отъезда Мамлеевых в эмиграцию, видимо, смешались реальные факты и художественный вымысел. Игорь Ильич утверждает, будто Лариса Пятницкая якобы инсценировала обыск в своей квартире и сообщила, что у нее изъяли мамлеевские рукописи. «Меня никто не заставлял уехать», — настаивал сам Мамлеев[118]. Причина отъезда, по его словам, была проста: «Поначалу мы думали жить в Советском Союзе и печататься на Западе, но тогда вышел закон, согласно которому любая передача манускриптов неофициальной культуры на Запад без ведома официальных писательских органов считалась уголовным преступлением. Кстати, этот закон мало выполнялся, но, когда он вышел, это уже было последней точкой, то есть мы решили с женой, что писатель должен все-таки публиковаться при жизни»[119]. Так что, когда некоторые публицисты пишут, будто Мамлеева «преследовали в Советском Союзе почище всех Аксеновых и Войновичей» и его «взашей вытолкали в вынужденную эмиграцию»[120], знайте: это либо аберрация, либо бессовестная ложь.

Слова Игоря Ильича о том, что уже в СССР Мамлеев ненавидел Запад «так же, как ненавидел большевиков», тоже трудно подтвердить. Напротив, судя по воспоминаниям людей, заставших отъезд Юрия Витальевича, об эмиграции он говорил с воодушевлением: «Господа, жизнь на Западе — это сплошной карнавал, нам трудно себе даже представить, что нас там ждет, мы ведь до сих пор еще не жили… Мы едем на Запад, чтобы открыть ему тайну, которую знаем только мы. Это тайна последней бездны, тайна глубочайшего ада»[121]. Воодушевление это сохранялось как минимум в первые годы эмиграции, когда он писал в Москву, что у него «все хорошо, замечательно, что он в эзотерическом обществе, в масонской ложе, среди крутых людей, исполинов, которых в России отродясь не водилось»[122].

Судя по всему, лакуны в памяти Дудинского заполнили некоторые эпизоды из «Московского гамбита», законченного уже во французской эмиграции и носящего явный отпечаток ностальгии по России и разочарования в западном мире (по крайней мере, в его американской версии). В этом романе Мамлеев, например, так задним числом переосмысляет собственные мотивы отъезда:

— Хорошо, предположим, — и дядя полез вилкой за селедкой. — Что же ты думаешь делать со своими рассказами? Как можно быть писателем и не опубликовать ни одного слова? И так до конца жизни?! Может быть, ты хочешь сунуться со своими рассказами за границу? Передать их туда, чтоб там напечатали?

— Да, но дело вот в чем. — Муромцев даже слегка побледнел. — Мое творчество — вне политики. Это — свободное, незавербованное, независимое искусство. Такой и была всегда настоящая великая литература. Но многие говорят, что на Западе, а больше всего в Америке, тоже господствует политика и коммерция, особенно последняя. Но если это так, то… политики у меня нет, а коммерческий подход к искусству не лучше, он попросту снимает вопрос об искусстве вообще.

<…>.

— Отлично! — радостно закричал дядя. — <…> Предположим, — продолжал он, — там, за границей, скажем, в Америке, тебя случайно напечатают. Но поверь мне, вряд ли тебя будут продвигать, а без поддержки твои вещи окажутся в пустоте. На настоящее искусство теперь наплевать… И ничего тебе такая публикация не даст, если не считать всяких неприятностей. Сам задумаешь выбраться туда — трудно тебе будет пробиться…[123]

— Дальше началось триумфальное возвращение, — перескакивает Дудинский почти через двадцать лет жизни Мамлеева, в которых не было Дудинского. — Я начал всех обзванивать и спрашивать, есть ли у кого-нибудь большая квартира, в которой мы все могли бы встретиться с Мамлеевым. Советской власти тогда уже по факту не было, но официальную встречу еще проводить не стоило. В итоге нашли квартиру, в которой никто не жил. Я всех обзвонил, пригласил, фотографов нагнал. И он явился на готовое. Весь Южинский в сборе: вот Джемаль, вот Дугов, который все трепетно мечтал встретиться с Мамлеевым и наконец, блядь, встретился.

Письмо Юрия Мамлеева на имя мэра Москвы Гавриила Попова от 24 сентября 1991 года:

Уважаемый Гавриил Харитонович!

К Вам обращается русский писатель, член Международного Пен-клуба Мамлеев Юрий Витальевич. В 1974 году мы вместе с женой Мамлеевой Ф. Ш.[124] были вынуждены покинуть Родину. Восемь лет прожили в США, сейчас живем в Париже. С началом демократических процессов в СССР все наши помыслы и чаяния были обращены к Родине, и как только представилась возможность, мы приехали в Москву.

За границей мои произведения переведены на многие европейские языки. С 1990 года я стал публиковаться в газетах и журналах СССР, выступать по телевидению. В Москве изданы две моих книги (одну из них, с предисловием писателя Юрия Нагибина, преподношу вам[125]), готовится к печати еще пять книг прозы и философии. Я являюсь главным редактором готовящегося к изданию нового свободного московского журнала «Универсум», выход первого номера которого ожидается в ближайшее время[126]. Работа эта требует постоянного нахождения в Москве.

За годы пребывания за границей я понял, что русский писатель должен жить на Родине, в стихии родного языка и родной психологии. Вот почему мы с женой подали документы на возвращение гражданства. Оформление документов в стадии завершения.

Уезжая в эмиграцию из Москвы, я и моя жена отдали государству свои квартиры. Сейчас же нам в Москве жить негде. Никаких средств для покупки квартиры за валюту мы не скопили.

Уважаемый Гавриил Харитонович!

Учитывая вышеизложенное, мы решили обратиться к Вам с настоятельной просьбой о возможности предоставления нам жилой площади в Москве (государственной или кооперативной).

— Головин, Жигалкин, Серебров, Провоторов, — перечисляет Дудинский. — Я не могу представить себе Южинский без кого-то из них. Южинский к тому времени переместился к Жигалкину на дачу на Клязьме. Там Женя Головин устраивал оргии, и это был уже абсолютный алкогольный угар с божественными откровениями. Мы там все посвящение проходили: ссали в миски, ели окрошку на моче, кровавый пиздец творился. А Мамлеев приехал совершенно другим человеком. Я все думал, что же с ним случилось. И Дугов верно сказал: «Он потерял жало». Он раньше жалил и впрыскивал, а теперь сидит, а жала нет. Cтал диким патриотом, начал заигрывать с властями, квартиру получил на Мичуринском. Во-первых, он перестал пить. Алкоголь играл огромную роль на Южинском, на Южинском представить непьющего человека было невозможно. Мне до сих пор трудно говорить с людьми трезвым.

(В подтверждение своих слов Игорь Ильич делает еще один большой глоток, от которого в моем животе пробуждается тревожная резь. Удивительное дело: пьет он, а внутренности сводит у меня. От нахлынувших мыслей псевдомистического свойства у меня еще и пот выступает на лбу.)

— Ну и потом — что за романы он начал выпускать? — сокрушается Дудинский, которого уже хочется панибратски звать просто Дудой. — Нам казалось, что он не превзошел «Шатуны», а только тиражировал старые идеи. Придумал «Россию потустороннюю», получил премию[127].

— Джемаль жалуется, что Мария Александровна сократила «Шатунов» чуть ли не на четверть[128]. Можете подтвердить или опровергнуть?

— Это все сам Мамлеев убрал, — хлюпает пивными губами Дуда. — Я не думаю, что тут был какой-то коварный умысел, просто хотел как лучше. Это ерунда, что что-то там изъято. Я даже как-то поспорил в Париже с Толстым[129], который вообще раннего Мамлеева не читал. Мы с ним сидим, и я говорю: «А вот помнишь, как у Мамлеева написано? „Она щекотала себе матку хвостом, выросшим из-под земли“»[130]. Он говорит: «Это у Мамлеева написано?» Я говорю: «Да, в рассказе „Титаны“». Толстый говорит: «Этого не может быть, Маша это вычеркнула бы». Я говорю: «Да вот книга, читай». Он: «Во дает Мамлеев, какие образы!» А это типично южинский образ. Лорик вечно культивировала щекотание матки, это ее идея. Но вообще, это все единое целое представляло для меня, я не знал, где заканчивается Головин и начинается Мамлеев или Джемаль. Это было единое многоликое существо, которое я не могу представить без каких-то людей. Мы все время что-то придумывали, фантазировали. Об этом даже у Игоря Холина в дневниках есть. Уже не помню, что я ему рассказал.

Из дневника Игоря Холина, запись от 12 июля 1970 года:

Вот история, которую рассказал Дудочка — так ласкательно называют Игоря Дудинского, а ему, в свою очередь, рассказал Мамлеич, а тому рассказал Дарюша (Дарий Джемаль) и Леночка, конечно же. «После того как при Хрущеве поднялась цена на мясо, в одном доме, в Москве, разумеется, — о ней, о матушке, речь — рабочие убили и (с целью протеста) съели одну женщину, которая была проститутка <…>». Ну и история! Только у них, у Дарюши и у Леночки, могли такую историю сочинить[131].

— Понимаешь, с «Шатунами» такая штука. Вот пишут, что это документальная вещь… Да, это документ Южинского, но с привнесенными персонажами из его рассказов. Он же кого описывал? Троих: Женю Головина, себя и Лорика — остальных он не признавал. Лорик там сначала появляется в образе Анны Барской, а потом, в «Московском гамбите», в виде Кати Корниловой. А «Гамбит» — это уже чисто документальная вещь. Ее же никто печатать не хотел, там же нет дичи и экшена «Шатунов», одни какие-то разговоры и споры.

— Очень недооцененная, по-моему, вещь, — метко замечаю я. — Психику вскрывает, что называется, на тоненького.

— Да, да, конечно! Он все переживал, что никто ничего не читает после «Шатунов», а ведь «Гамбит» — это тоже настоящий уровень, запредельный.

На этом наш разговор прерывается: Дудинский все это время поглядывал на часы, теперь ему нужно забрать дочь из детсада.

София — ласковая красивая девочка с черными волосами и, кажется, такими же черными большими глазами. Она улыбается, непрестанно прыгает, как и положено ребенку ее лет, требует кормить голубей и очень хорошо изображает мяуканье. «Через две недели день рождения, котенка просит», — поясняет ее семидесятичетырехлетний на данный момент отец.

Мы сидим под палящим солнцем на скамейке у метро. Игорь Ильич щедро советует мне, что посмотреть и почитать, я слушаю, время от времени записываю и смотрю по сторонам. София накрошила хлеба, слетелась огромная стая чрезвычайно безобразных голубей. Тут же явилась какая-то дворничиха и подняла крик, что птицы ей здесь все засирают. Кричит она на какую-то случайную прохожую с какой-то булкой в руках, та, естественно, ничего не понимает и кричит в ответ, пока София, не осознавая себя виновницей происходящего, подбегает к отцу за новой порцией хлеба.

На скамейке напротив еще интереснее. Сидевшая на ней относительно чинная пара вдруг преобразилась в совершенно опустившихся алкоголиков мужского и женского пола. Существо мужского пола сняло футболку и подставило солнцу и без того обожженную красную кожу; его груди свисают двумя шматами сала, увенчанными бесформенными коричневыми сосками. Его спутница тоже закричала, как дворничиха, и теперь они кричат все вместе, но слов их не различить.

Слушая одновременно злобные крики, тихий голос Игоря Ильича и убаюкивающий топот детских босоножек, я вспоминаю, о чем мы говорили все эти часы. Обрывки разговоров сами проносятся в голове — то совершенно безобидные, то смешные, то жутковатые: перед глазами маячит облик пьяного Головина, полное хохочущее лицо молодого Мамлеева, фотографии Пятницкой — сперва молодой и гламурной, потом — старой, тучной, с изменившимися до неузнаваемости чертами лица. Эти образы, как в старомодном фильме, наслаиваются друг на друга и на окружающую, тотально пугающую действительность, и я вижу дождевых червей. Но нет, это даже не черви, это глисты, пробравшиеся из кишечника в матку через свищи, которыми испещрены тела южинских девиц. По животу разливается острая тягучая боль, которая ползет жирным слизнем в грудь, в самое сердце, а затем поднимается в голову, в глаза, ослепленные белым диском над советской станцией метро.

— Извините, мне пора, — говорю я Игорю Ильичу.

Тот кивает и протягивает руку на прощание — видно, что Дудинский полностью осознаёт мой ужас и то, насколько он для меня непривычен.

Я чувствую, что в метро мне станет еще хуже, поэтому иду куда глаза глядят, чтобы вызвать такси. Стоило мне пройти несколько дворов, как солнце гаснет за неизвестно откуда взявшимися тучами. С неба на пыльную дорогу падают большие теплые капли, и мне становится значительно легче.

(Где-то через месяц.)

Нечто сломанное, что служит столом, заставлено пепельницами и бутылками, на стене — гиперреалистический портрет Сергея Пахомова в образе кровавого домового. На неопределенного рода мебели — то ли диване, то ли кровати, то ли диване-кровати, то ли попросту тахте — сидят уже подвыпившие, несмотря на довольно раннее время, гости, одни из которых почти приятные, другие откровенно отталкивающие, но в большинстве своем будто безликие, лишенные всяких свойств, кроме опьянения. Вообще-то они даже не подвыпили, а просто не протрезвели со вчерашнего дня.

К ним пристает художник Виктор Рибас — сомнамбула с неопределенным психиатрическим статусом. Он показывает свои фотографии, сделанные в темной комнате с использованием специальной лазерной машины, которая обстреливает лучами обнаженных моделей. На выходе получается что-то вроде фотореалистичной графики.

— Они думают, что я их в темноте не вижу, и раскрепощаются, — хихикает Рибас, показывая очередную голую женщину, которую он заманил в свою студию.

Мы в квартире, где обитает Гордей Петрик — совсем юный, почти несовершеннолетний, но уже пьющий наравне с учителем друг-поклонник Дудинского. Здесь сегодня пройдет читка новой пьесы Игоря Ильича, которая называется «Религия Это. Беседы о смысле жизни перед и после конца света в трех действиях».

Дудинский бродит между комнатой с тахтой, где ему приготовили стул с лампой, и кухней, на которой он припивает виски с коньяком. «Ну что? Когда уже начинаем?» — каждые пять минут спрашивает Игорь Ильич, нервничая, будто близится какое-то поистине важное событие. Гордей, худой, будто из него высосали всю жизнь вместе с мясом и жиром, осовевший, взъерошенный, почти взмыленный, объясняет, что все ждут Пахома, он должен прийти с минуты на минуту, но почему-то задерживается.

— Ждем еще десять минут и начинаем, — капризничает Дудинский.

Все это время не утихает какая-то советская эстрада. Поскольку дверь в квартиру открыта нараспашку, ее слушает весь подъезд — во всяком случае, я заслышал это пение еще на первом этаже. Наконец в открытую дверь вваливается Пахом — в руке трость-костыль, на ногах громадные сандалии, туловище и ноги его укрывает что-то вроде тонкой льняной пижамы. «Здравствуйте, я уебище сраное», — объявляет артист, после чего начинает торопливо материться, гримасничать, ничуть не гримасничая, и рассказывать о том, как его только что чуть не сбил насмерть велосипедист, на которого Пахом в качестве возмездия наложил проклятье, помахав тростью-костылем и произнеся необходимые в таких случаях колдовские слова.

— Но вообще гораздо приятнее убивать людей просто голыми руками, — заключает он и смотрит мне прямо в глаза, чтобы тут же добавить не требующий ответа вопрос: — Ты ведь голыми руками ебешься? Вот и убивать надо голыми руками.

Удовлетворившись этой сентенцией, он плюхается на тахту и готовится внимать чтению новой пьесы Дудинского. Тот взгромоздился на стул-табурет, потребовал высокий стакан воды, дежурно покапризничал, попросив соблюдать абсолютную тишину, и монотонно захрипел:

— Религия Это. Беседы о смысле жизни перед и после конца света в трех действиях. Действующие лица: Он, Она, Оно, Это. Действие первое[132].

ОН. Почему люди творческие делают не то, чего от них ждут, а что-то такое, что вообще никому не нужно. Видно, что им скучно, противно, но они набрали инерцию и не могут остановиться.

ОНА. Они убеждают себя, что еще не умерли. По принципу если человек оставляет следы — даже в виде экскрементов, он остается в истории.

ОНО. Искусство нужно для того, чтобы было где тусоваться. Представьте себе, что нет никаких вернисажей и презентаций. Куда прикажете идти, чтобы пообщаться с прогрессивно мыслящей публикой?

ЭТО. Согласитесь, что распивать спиртные напитки куда приятнее среди картин, скульптур и объектов, чем среди голых стен.

ОНО. Ты как всегда в своем репертуаре. Тебя волнует только собственный комфорт. Тебе лишь бы было где зависнуть и кайфовать, а качество и прорывы для тебя давно не имеют значения.

ОНА. Это деградирует в унисон со всем мирозданием. А что ему остается? Вместо того чтобы вдохновлять художников на высокий полет, оно напивается и идет на поводу у дремучих самоутверждающихся бездарностей.

ОН. У Это просто нет стимула в виде конкурентов. Он такой единственный. Мы его придумали, истратили на его создание всю свою фантазию и воображение, потом постепенно поверили в его вездесущность, и в результате он раздулся, зазнался и решил, что может положить на нас с прибором.

ЭТО. Не будьте так строги ко мне. Ведь если я вселяюсь в чью-то музыку, картину или текст, они мгновенно обретают статус шедевра.

………………..

ОНО. Печально, что люди деградировали настолько, что им уже никогда не подняться до уровня животных. А значит, не спастись. Потому что для животных конца света не будет.

ЭТО. В ад пойдут только те животные, которые перешли на службу людям и стали жить с ними под одной крышей. Высшие силы расценивают их выбор как предательство своей сущности. Все равно что ангел решил пресуществиться в гастарбайтера.

ОНА. Люди думают, что если им удалось избежать опасности, то они победили. На самом деле, как только что-то появляется, оно уже приговорено. Вот, допустим, плод. Внутри него рано или поздно заводится червяк. Он съедает некоторую часть мякоти. Вы хотите убить червяка, извлекаете его с помощью того же ножа. И тем самым уничтожаете плод. Так что приговор можно отсрочить, но отменить его невозможно.

К этому моменту слушатели разделились на тех, кто все понимает, и на тех, кто не понимает ровным счетом ничего из того, что хрипит Дудинский. С ужасом я осознал, что отношусь ко вторым, в то время как первые внимательно слушали и даже умудрялись смеяться в местах, которые, видимо, должны были смешить. Я же чувствовал, как голова моя стремительно пустеет и чья-то невидимая рука набивает ее медицинской ватой или скомканным экземпляром газеты «Известия». Стараясь не производить звуков, я стал наливать себе вино — стакан за стаканом, чтобы тут же этот стакан опрокидывать и наливать новый. Удовольствия от этого я не получал никакого, даже не чувствовал винный вкус, но мне показалось, будто самое разумное, что можно делать в ситуации, в которой я очутился, — пить, чтобы протрезветь, чтобы вытащить из головы этот ватный шар, вложенный чтением Дудинского. Он же все не прекращал, продолжая размеренно хрипеть.

Игорь Ильич так увлекся собственным произведением, что не заметил, как задевает ногой провод от освещавшей его белой лампы. Она зловеще наклонялась, обещая в любую секунду обрушиться на гипсовую голову чтеца. К моему удивлению, никто не замечал этого обстоятельства, и вполне возможно, что если кто-то все-таки замечал, то втайне надеялся, что это происшествие случится, привнеся в эрзац южинских вечеров необходимый элемент кровожадной мистики.

Через полчаса слушатели все же начали перешептываться о чем-то своем. Игорь Ильич возмущается, совершенно недовольный гостями, но сипит своим ртом дальше:

— Она. Если зайти в интернет, то можно обнаружить некие контуры и очертания прошлого и настоящего, которые не имеют никакого значения. Народ смирился со своей участью, но делает вид, что ему чего-то не хватает. — Дудинский прервался: — Если вам неинтересно, я вас мучить не буду. Если кому надо, я пришлю текст, сами почитаете.

— Читай-читай, — сказал музыкант Вороновский. — Читай.

— Читай, — подтвердил Сергей Пахомов.

Уговоры, надо заметить, подействовали.

ОНА. С человечеством вообще давно пора завязывать. Мы еще поздно подключились к сворачиванию проекта. Надо было тогда, когда фаворский свет впервые получили с помощью электричества.

ЭТО. Способ избежать смерти простой. Когда она за кем-то приходит, нужно начать рассказывать ей о своих творческих планах. Постарайтесь доказать ей свою гениальность и незаменимость. Объясните, что если вы что-то не сделаете, то вообще настанет конец всему и вся. И чем убедительнее окажутся ваши доводы, тем выше шансы на отсрочку приговора. И так может повторяться сколько угодно раз. Смерть — особа понимающая и гуманная. Она ни за что не решится помешать талантливому человеку завершить начатое. Но увы — для сегодняшнего поколения отважиться на такой диалог не под силу.

ОНО. А Это — самая гуманная религия. С ее помощью мы подарим миллиардам заблудших душ возможность избежать апокалипсиса и вместо ада с его нечеловеческими мучениями оказаться в небытии.

ОНА. Сами виноваты. А то всех достали бесконечными абортами и отходами своей жизнедеятельности. Сами себя утопили в собственном говне.

ОН. Ну вот, вызывают черт знает куда. Просят минут пятнадцать постоять на коленях.

ОНО. Перед чем? Или перед кем?

ОН. Откуда я знаю. Наверняка каких-то очередных монстров раскручивают. Придется тащиться на край географии. Ради чего? Наверное, внедряют новый всеобщий ритуал, черт бы их побрал. Смена курса. И ведь ничего не возразишь. Вы как? Готовы?

— Давайте перерыв на антракт сделаем, выпьем, покурим, — сказал Дудинский, дав понять, что это далеко не конец.

(Час спустя.)

ЭТО. Согласно религии Это, все, что может быть уничтожено, не существует. И наоборот. Существует только то, что неуничтожимо. Вот мы, например.

ОНО. Нам бы еще освободиться из-под диктатуры вертикали. Впрочем, я вам ничего не говорил.

ОН. Когда-то давно, в далеком детстве, меня круто подставили. Мне предстояла дуэль на волшебных палочках с одним дебилом. Он мне смертельно завидовал, потому что сам ничего не мог. И не нашел ничего умнее, как тайком подменить мою волшебную палочку на обыкновенную дирижерскую. Я был уверен, что уничтожу его с первого взмаха. Но когда сражение началось, я понял, что мне придется рассчитывать исключительно на свои внутренние силы. Я сосредоточился, мгновенно отыскал в своем сердце тайный огонь, раздул его и направил пламя в сторону ненавистного ублюдка. Он сгорел, как комар под струей напалма. С тех пор для меня все изменилось. Я выбрал свой путь.

ОНА. Что может быть прекраснее вот таких воспоминаний. Ладно. Нам пора. Встали, собрались. Давно мы не пели хором. Вспомним студенческие времена.

— Вставайте, петь будем, — прохрипел Игорь Ильич, и все действительно встали. Заиграла гимнообразная, едва ли не соцреалистическая музыка, гости принялись петь и подпевать, читая текст, появившийся на экране за спиной Дудинского. Да и сам он поднялся со стула, чтобы активнее участвовать в этом бесноватом караоке:

Мы все подошвы истопчем,

блуждая в поисках Тьмы.

Мы жрать хотим, но не ропщем —

отвязные дети войны.

Божья гвардия — черти.

Веером — от груди.

Интеллектуалы смерти,

ледовых утопий вожди.

Мы весь небосвод обрушили,

отняли у солнца лучи,

и наши эфирные души

ищут друг друга в ночи.

Зачем мы затеяли Это?

Зачем презрели комфорт?

Да просто чтоб не было Света —

чтоб все было наоборот.

Наш космос — прицел автомата.

Загадочна наша цель.

Мы — зомби, пока из ада

не будет выпущен Зверь.

* * *

На встречу с Божьей гвардией Игорь Ильич Дудинский отправился поздно вечером 11 июня 2022 года, полчаса не дожив до полуночи. Дудинскому было семьдесят пять лет — прожил он не так уж и долго по современным меркам, но целую вечность для человека, выбравшего гедонистический образ жизни. В последние годы алкоголь, конечно, сильно подорвал его здоровье, но, несмотря на требования врачей, среди которых была его последняя супруга, Игорь Ильич скорее предпочел бы умереть, чем отказаться от удовольствий опьянения.

Сейчас меня, конечно, мучают угрызения совести за то, что Игорь Ильич относился ко мне чрезвычайно доброжелательно, хотя почти меня не знал, но я не мог ответить ему взаимностью, да и не особо этого хотел: мировоззренческая дистанция между нами все-таки была поистине космической. И все же довольно обидно было читать сообщения в прессе о человеке, оставшемся для ненавистных ему обывателей «отцом Гай Германики», который женился тринадцать раз. Кажется, единственный полноценный некролог Дудинскому подарил Борис Куприянов:

Несмотря на то что Дудинский много рассказывал, с охотой давал интервью, жизнь его была настолько широкой и многогранной, что ее нельзя зафиксировать, нельзя измерить никаким аршином — ни русским, ни заграничным. Игорь Ильич не может быть изучен, препарирован, он, как сказочная ящерица, выворачивается из-под любого исследовательского прибора. Как мифотворец, он лепил из своей жизни все что угодно. Наверное, и врал, да, скорее всего, так и было, но реальная его биография и вправду была причудливей и фантастичней любого вымысла. Грешно и нам лепить из его земного пути какую-то «генеральную линию», не выйдет. Дуда был всегда одинаковым и разным. За его видимой легкостью и даже беспечностью скрывалось глубокое понимание как людей, так и процессов. Окружив себя множеством мифов, Дудинский защитился от любой попытки интерпретации. С ним можно было только дружить и слушать его, хотя как раз слушать, отделяя зерна от плевел, было непросто. Фонтанирующая модель разговора не давала собеседнику возможности вставить вопрос. Собственно, его разговор и был самостоятельным произведением искусства[133].

Впрочем, я выдаю желаемое за действительное. Был еще один, куда более показательный некролог — в «Литературной России». Его автор, Лев Алабин, настолько ценил покойного, что дал своему тексту самый оригинальный заголовок, который только можно было придумать, — «Человек из подполья». Заканчивается его текст так:

Последнее время он писал о войне, о метафизике войны, его тексты необыкновенно перекликаются с бердяевскими работами по эсхатологии войны. Так никто не писал, даже самый штатный патриот никогда не говорил так звонко, уверенно и страшно.

Он умер неожиданно, хотя нет ничего более ожидаемого, чем смерть, все в жизни неожиданно и непредсказуемо, кроме смерти. Натер ногу, получилось заражение крови, и умер в три дня. А буквально накануне он писал мне в личку социальной сети «ВКонтакте»:

«Лева, нам негде печататься. Осталось два органа — газета „Завтра“ и „Литературная Россия“».

Да, он был многолетним автором газеты «Завтра», но печатать его предпочитали не в бумажном варианте, а виртуальном. Патриотам нет места в России — такую печальную весть нес он последнее время. Да, он хотел стать постоянным автором «Литературной России». И я еще при его жизни стал готовить, отбирать тексты. И вот что получилось. Страшно подумать, ведь это будет первая публикация Дудинского в «литературном» русском органе, хотя опять «не бумажном»[134].

Этой первой и на данный момент последней публикацией Дудинского в «литературном русском органе» оказалась подборка поздних записей из его блога «По ту сторону Москвы-реки», в которой Игорь Ильич размышляет о том, что «война — это чистая метафизика» и «спасение из ада бездуховности»[135]. Насколько конкретно эти, не особо оригинальные, размышления Дудинского относятся к литературе — вопрос дискуссионный. Однако, пожалуй, будет печально, если остальное его писательское наследие окажется погребенным под завалами эволианских фантазий скучающего старика с заметно испортившимся в последние годы жизни характером.

* * *

— Поросенком его! Поросенком! — орал впавший в совершенное безумие метафизик. Он не мог ни сесть, ни привести себя в вертикальное положение, ни стоять на месте, ни ходить кругами. — Того, кто огульно пляшет на пустом картоне, это он смывается в порядочные тетрадки, он рассыпчато глотает парус небес. Поросенком его, родимые мои! Поросенком его, пока не слишком поздно! Это исключительно синяя роза заката и высмеять изотопы.

Одни метались по темной комнате, ища огрызок карандаша или что-нибудь вроде того, чтобы записать речи изображающего помешательство метафизика и затем попытаться разобрать их смысл, руководствуясь словарем символов. Некоторые из этих объектов договорились между собой, что не первой свежести огрызок огурца — это пишущий инструмент, и начали записывать им мысли псевдобезумца, пачкая вольтеровские кресла, обитые коричневой кожей, стол с пишущей машинкой и банальным портретом Достоевского, стены, расхристанный паркет и даже собачью шкуру, висевшую для чего-то на двери. Другие же, напротив, обеспокоились, что симулянт так вжился в роль безумного, что сам поверил в то, что спятил, и действительно сошел с ума. Эти, к которым относился, например, брат-близнец сбрендившего метафизика, взялись кричать, что нужно вызывать скорую помощь, и пробовали самостоятельно скрутить буйного, перешедшего на поросячий визг.

— Кайфует человек в экстазе, — строго пролепетала Лариса Пятницкая. — Оставьте его покайфовать спокойно.

— Вот же машинка, — подал голос Мамлеев, — записывайте великие тайны небытия.

Из самого темного угла выполз Владимир Ковенацкий. Вид у него был мрачный, но спокойный, даже отчужденный: хоть и далеко не свежая, но, впрочем, белая сорочка под черным потертым пиджаком, студенческие очки о толстых линзах, вихор задумчивых волос. Плавно пройдя к столу с банальным портретом Достоевского, он мягко достал руки из карманов и стал неспешно стучать по клавишам, дословно, между прочим, воспроизводя бред симулянта-метафизика — так буквально, будто этот бред был его собственный. Возможно, в эту минуту сам он думал о самоубийстве.

— Папочка, а почитайте еще чего-нибудь адского! — взмолилась выпукло-худосочная наркоманка, которую, кажется, звали Алисой.

Лорик посмотрела на нее со скрыто-очевидным неодобрением, как только женщины могут тайно, но при этом совершенно открыто смотреть на других женщин, чем-то им сиюминутно не угодивших. Мамлееву, впрочем, предложение понравилось, но при одном условии:

— Сейчас я в уборную сбегаю по самой-самой маленькой нужде и кое-чего еще вам прочитаю из своего уже ставшего классическим. — Подумав немного, он добавил: — В неконформистской части Москвы.

Произнеся это с загадочным взглядом мелких, часто мигающих глазок, он покатился в сторону клозета, при этом как-то громоздко жестикулируя, будто отмахиваясь от незримой нечисти. Метафизический симулянт к тому времени притих и забился в угол. В тяжело упавшей, как мертвая корова, тишине слышались только тихие стуки Ковенацкого, что-то все еще медленно печатавшего на машинке, которая производила на непосвященных впечатление блаженной старицы.

В туалете, где ласково светила желтая лампочка и густо желтел вместе с ней в подобии унитаза разнообразный человеческий кал, он извлек из внутреннего кармана гигантского, будто на двойного покойника шитого пиджака четвертинку теплой водки — для вдохновения и дальнейшего экстаза. Спроси кто у Мамлеева, зачем он прячется в сортире, чтобы выпить, он бы и сам вряд ли ответил. По всей видимости, теплая водка была особенно для него приятна, когда несло хлоркой, гниющими тряпками, а на фаянсе чернели жирные мазки различной длины и ширины, оставленные явно нездоровыми кишечниками и дырчатыми желудками. Глядя на них, Мамлеев всякий раз жалел, что пошел учиться в Лесотехнический, а не на гастроэнтеролога.

Водку он вливал вертикально, для лучшей проходимости отодвинув пальцем кадык, невидимый под толстым слоем жира и белой кожи. Водка обожгла горло, как спирт. Мамлеев поперхнулся и спешно зажал пальцами нос, чтобы драгоценный напиток не попер из ноздрей.

Закуски ему не требовалось, но в порядке вежливости перед самим собой он облизал ладоши — соленые, моментально сделавшиеся жаркими от четвертинки, после чего высушил руки о скомканную от сна наяву шевелюру. Мамлеев почувствовал, что именно в этот миг и в этом месте сейчас можно поймать вдохновение. Он поднял свои жирные ручки в воздух, изобразил пальцами подобие клешней и немедленно заклацал ими, будто хватая несуществующих мух — хотя как раз мухи давали знать о своем существовании, карабкаясь по гнилым доскам, которыми обколочен был со всех сторон мнимый «унитаз».

— Молодой человек входит в зал зеркал, — зашептал Мамлеев, цокая мокрыми губами, — подобный тому, что описал в своем бессмертном романе гениальный Гастон Леру. Фамилия его, молодого человека, Никтохин… Или Никтоев? — хлопал ладонями-клешнями Мамлеев. — Он входил в зал зеркал, который отныне становится залом тысячи Никтоевых. Никтоев смотрит на свои отражения и понимает, что влюбился. Но как только он это осознаёт, отражения в зеркалах меняются, в них больше не Никтоев, а кто-то другой, незнакомый…

Запах хлорки и человеческих выделений как будто усилился, став чрезвычайно сладким, будто сгнившие цветы. Где-то громко хлопнула дверь, заслышались звуки то ли мужских, то ли женских каблуков по деревянному настилу коридора. Мамлеев замер в ужасе — кто-то явно шел в уборную, чтобы прервать его творческий процесс. Так и случилось: дверь дернули, а затем принялись зачем-то по ней стучать. Рассказу про Никтоева в зеркальном зале, по всей видимости, не суждено было родиться.

— Опять выкидыш зародыша, — вздохнул Мамлеев. — Ну ничего, всегда есть вероятность, что вселенная, а то и мироздание подхватит эту преждевременную схватку и кто-нибудь другой разовьет ее до чего-то заслуживающего внимания.

Он открыл дверь, за которой никого не было, и прошел обратно в свои темные комнаты. Силуэты молодых ублюдин и ублюдин средних лет хранили гробовое молчание. Метафизик и его близнец сидели на полу, сложив ноги по-турецки и пусто глядя перед собой, а тем временем Пятницкая и некоторые другие побулькивали теплыми напитками — не чокаясь. Мамлеев подумал, как привлечь общее внимание и придать позднему вечеру немного чистосердечного людоедства.

— Не буду ничего читать, не мамлеевское у меня настроение, — объявил Мамлеев. — Приходите завтра, завтра, может, почитаю.

Мамлеев ожидал, что после этих слов все гости немедленно уйдут, ведь какие у них тут могут оставаться дела, кроме как слушать хозяина квартиры, отданной под снос. К его изумлению, никто не стал возражать, хотя подобный ритуал вроде бы напрашивался. Он подошел к столу и отправил в рот хвостатую шляпку от огурца.

— Видать, и правда сбрендили, — прошептал он в глухой тишине. — Володенька, что вы там написали? Прочитайте нам, будьте добры.

Ковенацкий не сразу, но все же понял, что обращаются к нему, а не к какому-то другому Володеньке. Он вытащил желтый тонкий лист из машинки, откашлялся и зачитал умеренно замогильным голосом то, что настучал за бредящим метафизиком. «Исключительно синяя роза заката и высмеять изотопы», — заключил он через некоторое время под общие аплодисменты всех гостей, включая автора. Этого им оказалось мало, поэтому они, не прекращая хлопать, забарабанили каблуками по продавленному паркету, от которого здесь и там весело заотлетали деревяшки, как от гроба, в котором проснулся чемпион города по самозащите без оружия. В грохоте этом вдруг зазвучал еле слышный чужеродный элемент с явным налетом казенной советчины. Кто-то молотил что есть сил в дверь мамлеевских двух комнат.

— Олег, я тебя посажу, Олег, я тебя посажу[136]! — надрывался за дверью все-таки знакомый голос милиционера, жившего по соседству.

— Скажите, драгоценные, — с умильной полуулыбкой пробормотал Мамлеев, открывая дверь и приглашая милиционера проникнуть в жилище, — есть среди вас какой-нибудь нездешний Олег?

— Тьфу, то есть Юрка, — выпалил смущенный милиционер.

Дабы укрепиться в своем общественном статусе, подорванном замечанием какого-то сексуального мистика, сосед осмотрелся кругом, выискивая что-нибудь, что ему, а значит, и всей отечественной власти могло показаться особенно неприятным и потому предосудительным. Или же наоборот — предосудительным и потому неприятным.

— Юра, почему у тебя висят картины с голыми бабами[137]? Почему вы голых баб рисуете[138]? — угодил в ловушку милиционер. — Баб голых почему рисуют[139]?!!

— Это не бабы, — уверенно возразил Мамлеев. — Это гробы.

— Ну я же вижу, что это баба голая в одних чулках стоит, — настаивал милиционер.

— Это вам мерещится, — успокоил его хозяин двух комнат. — Оптический обман, игра светотени.

Кому-то в особо темном углу отчетливо захотелось блевать. Почти невидимое, но оттого особенно осязаемое существо издало надменный булькающий звук, но, видимо, справилось со своим желудком, по крайней мере временно удержав в его замкнутом пространстве огуречные шляпки и розовую пенистую мешанину из водки, пива и вина. Милиционер, мгновенно утомившийся от созерцания общей картины с женщиной-гробом, невнятными булькающими силуэтами, бессмысленно лупящимися в пустоту близнецами и хозяином всего этого безобразия в гигантском костюме-двойке, ни разу не пользовавшемся услугами химической чистки и потому покрытом хрустящими пятнами пота и разводами мочи, утомившийся от созерцания всего этого милиционер вспомнил, что ему надо бы побриться, и, не сообщив об этом никому, затаив это нехитрое знание, словно великий секрет, побрел в свою часть барака.

— Ну что ж, давайте вернемся к нашему метафизическому бредку, — заговорил незаплетающимся языком Мамлеев. — У кого-нибудь есть предположения, что хотел сообщить нам наш несомненно обладающий сверхсенсорными возможностями нетоварищ и друг? Быть может, вы способны растолковать эту грандиозную тайну?

Эти слова Мамлеев обратил к мужчине приблизительно возраста Христа, все это время молча сидевшему в кресле и, как и полагается в таких случаях, не подававшему признаков мирской жизни. Наружности он был интернациональной — не то кубинец, не то турок, зависело это исключительно от политических воззрений того, кто смотрел на его большое лицо с выпуклым лбом, обрамленное снизу густой бородой. По задумчивым, серым, как небесный пепел, глазам его видно было, что он не из тех мистиков, кто будет целовать, скажем, Пятницкой руки или пальцы. Беззвучно хмыкнув, он заговорил складно, неспешно, словно по сожженной бумажке, голосом, расположенным где-то за пределами ординарных диапазонов:

— Все предельно понятно. На дне Вселенной лежит Люцифер ничком, точнее, на спине. У него эрегированный фаллос, это ось мира. На этой оси находится наш космос, фаллос пробивает его насквозь и поднимается вверх, к небесам. Там расположена Роза Коэли, небесная роза. Понимаете сами, что такое роза. Вам мне не надо объяснять. Естественно, это богоматерь. И вот фаллос Люцифера устремлен прямо к ней[140]. Вот и вся тайна.

— Браво, Дарик! Браво! — захлопал в ладоши Мамлеев.

После чего предложил всем желающим почитать хором Евангелие от Марка.

Гейдар Джемаль: радикальный экстремизм

Чем выше интенсивность жизни, тем беспощадней порабощенность роком.

Гейдар Джемаль. Сады и пустоши

Когда я пишу эти строки, из Азербайджана одно за другим приходят сообщения о том, что по всей стране ветераны Второй карабахской войны кончают с собой в знак протеста против невыносимых условий жизни. Вот, например, «Кавказский узел» пишет:

В ожоговом центре скончался участник карабахской войны Эльвин Джафаров, госпитализированный после попытки суицида перед зданием районной власти в Азербайджане. Родственники назвали причиной самоубийства невнимание властей к проблемам ветерана, чиновники отвергли эту версию[141].

Гейдар Джемаль не увидел войны, которую так долго ждал. Вероятно, последние события навеяли бы ему воспоминания о всесоюзных героях его молодости: о Яне Палахе, вспыхнувшем в оккупированной Праге, о его соотечественнике Яне Зайице, «факеле № 2», о литовском тинейджере Ромасе Каланте, который сжег себя в 1972 году на весенней улице в центре Каунаса.

Родился Джемаль в Москве, в годовалом возрасте мать увезла его в Карабах, где дед Гейдара Джахидовича трудился в НКВД, борясь с «бандитизмом», послевоенные ячейки которого присутствовали на Кавказе вплоть до конца 1970-х годов. Несмотря на московско-чекистское происхождение, Джемаль с юности настаивал на том, что его идентичность сугубо азербайджанская. Впоследствии к «буржуазному национализму», из-за которого ему не давали проходу в официальных советских институциях, прибавилась самоисламизация, приобретшая характер специфический и едва ли понятный для посторонних: доходило до того, что ультраправые патриоты России (по крайней мере, из числа исламоненавистников) обвиняли его в шайтанизме[142].

Недоброжелатели Джемаля при всяком удобном случае напоминают, что в военном билете у него стояла отметка «7б» — «умеренная психопатия». Это, впрочем, мало что значит: многие советские диссиденты, к которым можно отнести и некоторых участников Южинского кружка, либо успешно симулировали безумие, либо получали соответствующие справки через знакомство с врачами. По словам Гейдара Джемаля, благодаря одному психиатру, поклоннику Мамлеева, ему удалось переквалифицироваться из «умеренных психопатов» в «шизофреники» — это как минимум освобождало его от преследований за тунеядство, как максимум — от ответственности за всякого рода антисоветчину[143]. Правда, потом из-за такого диагноза он не смог устроиться на «нормальную» работу — диктором радио ВДНХ[144].

Во время перестройки Джемаль зачем-то вступил в общество «Память», ультраправую организацию антисемитского толка, которой руководил национал-монархист Дмитрий Васильев. Всякий, кто интересовался позднесоветской историей, наверняка видел забавные кадры, на которых запечатлены участники «Памяти» образца 1988 года: пока философ Дугов в характерной дуговской манере бредит о подлинном интернационализме, каким его видел Ленин, и о необходимости наказать всех, кто навязал народу интернационализм неподлинный, Джемаль с отрешенным и как будто печальным видом смотрит куда-то далеко-далеко, в серый московский туман. Из «Памяти» их обоих вскоре выгнали — к слову, за контакты с «диссидентом» Мамлеевым[145].

В середине 1990-х Гейдар Джахидович посвятил себя работе Исламского комитета России, задачей которого было продвижение идей политического ислама. Репутация у организации была неоднозначная как среди самих мусульман, так и среди их светских оппонентов. С одной стороны, Джемалю постоянно припоминали косвенную или прямую поддержку чеченских радикалов — в материалах, посвященных Гейдару Джахидовичу, с высочайшей степенью вероятности можно встретить знаменитую фотографию, где он запечатлен с полевыми командирами Хаттабом и Шамилем Басаевым. С другой стороны, в какой-то момент Джемаль стал немил и наиболее активным радикалам, намекавшим на его сотрудничество с федеральными властями. Так, весной 2010 года сайт «Кавказ-центр» сообщил, что некоторые члены Исламского комитета (их имена, впрочем, не назывались) покинули организацию в знак протеста против резких слов Джемаля в адрес лидера чеченских сепаратистов Доку Умарова[146].

Параллельно Гейдар Джахидович участвовал в создании общественного движения «Левый фронт», а также некоторое время плотно контактировал с «Другой Россией» Эдуарда Лимонова, образовавшейся на обломках НБП[147]. В общем, симпатизанты Джемаля, объясняя его противоречивые интересы и взгляды, могут прийти к логичному выводу, что Гейдару Джахидовичу нравилось все воинственное, революционное и антибуржуазное — даже о своих политических и военных врагах, армянских подпольщиках, он отзывался с нескрываемой симпатией, когда речь заходила об их силовых акциях против советского режима[148].

И все же — есть ли что-то более буржуазное, чем советский или постсоветский гражданин, восторгающийся Эволой? Итальянский ультрафашист, вероятно, оторопел бы, увидев своих сторонников в некоторых странах с ликвидированным институтом аристократии, на смену которому пришла сперва красная и чекистская номенклатура, затем эволюционировавшая в ушлых коррупционеров-материалистов — полную противоположность его идеалов общественного устройства. Или, что еще хуже в глазах Эволы, в борющихся за политическую власть философствующих потомков рабочих и крестьян.

В поисках разгадки этого парадокса я отправился к Максиму Леонардовичу Шевченко — журналисту, телеведущему, депутату, ученику Гейдара Джемаля и просто крайне яркому персонажу общественно-политической жизни постсоветской России, если можно так выразиться.

— Максим Леонардович, как вы считаете, есть ли что-то более буржуазное, чем советский или постсоветский гражданин, восторгающийся Эволой?

— Не ищите в этом идеологию. — Максим Леонардович смотрит на меня как на придурка, кем я, признаться, себя и чувствую под его стальным взглядом. — Ищите в этом форму сопротивления. Гейдар воспринимал мир как пространство войны, войны в смысле личностном, эстетическом и этическом. Он ненавидел пошлую систему совка и постсовка каждой клеточкой своей души. И он выбирал такие контркультурные ходы, которые были бы максимально антагонистичны тому, что называлось «общественное согласие». Такой же была его позиция и в Исламском комитете. С одной стороны, он был мусульманином — и сам про себя говорил, что мусульманином он был с детства, но лишь со временем пришел к осознанному религиозному исламу с соблюдением правил, после этого он не пил, не курил, не сквернословил, молился. Для него стала органичной эта самодисциплина. В этом он был похож на Дугова, который тоже соблюдает довольно строгие старообрядческие правила и не садится за стол без молитвы и из-за стола без молитвы не встает…

— Может, в «Память» Гейдара Джахидовича привела их антисемитская или, если угодно, антисионистская позиция? Тогда же, в конце 1980-х, как раз началась первая интифада, — поднимаю я палестинский вопрос, наивно надеясь таким дешевым трюком подкупить хитреца Шевченко.

— Он с невероятной иронией рассказывал про Васильева, лидера «Памяти». Просто на тот момент этого [радикального русского национализма] боялись все. Это был максимальный политический панк. «Память» же — это фашисты, нацисты, монархисты! Естественно, Гейдар всерьез это не воспринимал, но ему очень импонировало то, какой дикий страх черные мундиры вызывают у обывателей. К тому же тогда возникла идея союза русских патриотов-националистов с мусульманами — казалось, что на развалинах агонизирующего совка возникла новая сила, которая возьмет будущее в свои руки. Он общался и с Баркашовым[149], и с Васильевым. Но о Димдимыче он рассказывал просто как про анекдот ходячий, а Баркашова считал сотрудником спецслужб, но при этом более деловым человеком, чем Васильев. Интифада, может, и повлияла, но вообще для Гейдара это не имело значения. Он считал, что, например, рок-культура 1980-х годов выражает не то что революционные, а скорее просто разрушительные энергии. Он считал, что все связанное с совком и его эманациями должно быть разрушено и уничтожено — и пока этот морок не исчезнет, ничего нового построено быть не может. Конечно, он был на миллион процентов контркультурный человек, он никогда не пытался встроиться во власть — в отличие, кстати, от Алексея Германовича с его «Зарей в сапогах»[150] и тому подобной хренью.

Политический панк — это отторжение истеблишмента. В этом отторжении — суть панк-культуры. Конечно, Гейдар был контркультурен по отношению к той культуре, которая доминировала. Он великолепно знал диссидентскую культуру, был знаком с Эшлиманом, Якуниным[151], Красновым-Левитиным[152]. Вряд ли эти фамилии о чем-то говорят вашему поколению, но поверьте: в 1960–1970-е годы это были ключевые люди, столпы диссидентского подполья, причем религиозного. Он пришел к необходимости занять такую точку оппозиции по отношению к реальности, которая не имела бы никакого внутреннего соглашения ни с чем. И это подлинная политическая контркультура. Он искал такую точку, которая воспринималась бы всей этой реальностью — и совком, и диссидентским антисовком — как нечто вызывающее ужас, как нечто, что нельзя адаптировать. И он нашел эту точку в политическом исламе. Словосочетание «политический ислам» неадаптируемо ни совком, ни путинизмом. Наверное, вы правы, слово «панк» не совсем точно, если воспринимать его в культурном контексте. А в политическом смысле — это тотальное отторжение реальности.

— И Эвола — из области этого самого отторжения?

— «Оседлать тигра» Гейдар ценил как одну из книг, обязательных к прочтению для современного интеллектуала и вообще для человека, который хочет ощутить себя свободным, и я с ним согласен в этом вопросе. Я вот, например, Эволу или Генона не потянул в таком масштабе, как Гейдар. «Оседлать тигра» в переводе Виктории Ванюшкиной[153] он считал важнейшей, фундаментальной работой, которая открывает человеку понимание самого себя. Эволу он ставил даже выше Генона. Он считал, что Генон дал платформу описания, дал метод, но Эвола был более радикален. А что радикальнее, то и привлекало Гейдара Джемаля.

— «Я не фашист, потому что фашизм слишком демократичен»[154].

— Да, Гейдар считал фашизм разновидностью либерализма. Для многих это парадокс, но я понимаю, как он к этому пришел. Он очень четко сформулировал — есть три глобальных взгляда на мир, три клуба: традиционалистский, либеральный и радикальный[155]. Традиционалисты воспринимают и описывают мир как символы; Генон — воплощение традиционализма. Либералы хотят мир благоустроить, сделать его более комфортным; сюда Джемаль относил как раз фашизм и коммунизм как крайние проявления левого и правого либерализма. А радикал считает, что мир — это ошибка, которую надо исправить. И Эвола, как он считал, выходит на уровень радикализма. Потому что «Оседлать тигра» — это работа об ошибке, которой является человечество. Мы принимаем себя за реальность, но на самом деле мы — это ошибка. А что делать с ошибкой? В частности, ее надо осознать.

— Через радикальный ислам?

— В 1993 году Джемаль участвовал в Хартумской конференции[156], где познакомился с Хасаном Абдуллахом ат-Тураби[157]. Туда приехали мусульмане со всего мира: английские лорды, принявшие ислам, была большая группа западных интеллектуалов, например Роже Гароди[158]. Встреча с Гароди[159] имела для Гейдара огромное значение, он отзывался о нем как о совершенно невероятном человеке[160]. Вернувшись из Хартума, он основал Исламский комитет России. Что такое Исламский комитет? Это не организация. Исламский комитет — это собрание людей, которые проявляют волю двигаться по пути политического ислама. Фактически Исламский комитет — это Гейдар Джемаль, который формулировал смыслы, его сын Орхан и те люди, которые идеологически, ментально присоединялись к нему… Я был членом Исламского комитета, кстати. Просто я был другом и учеником Гейдара Джемаля, хотя я же не мусульманин. Но я понимал, что идея радикального политического ислама, радикального политического действия — это правильная идея, будь это действие исламское, большевистское или национал-большевистское. Гейдар однажды прочитал в бункере[161] лекцию по просьбе Лимонова, «Неоленинизм в XXI веке», ознакомьтесь обязательно. Он очень высоко оценивал Ленина как личность, считал его абсолютным радикалом, он считал уникальным явлением то, что в России родился такой человек — напрочь лишенный точек согласия с так называемой реальностью. Сталина он, наоборот, считал человеком, который проделал путь от Ленина к выстраиванию некой «реальности», и это, по мнению Гейдара, не могло не привести к гибели большевистского проекта. Именно когда большевистский проект опустился на землю, связался с «построением социализма», он превратился из мечты об Аэлите в колбасу по два двадцать и сосиски по рубль восемьдесят, которые можно было купить два раза в месяц. Сталинизм, по мнению Гейдара, стал смертью мечты. Исламского комитета просто не было бы без его интеллекта, без его способности презентовать собственное «Я».

— То есть Джемаль был полной противоположностью Мамлеева, который всегда боялся, как бы чего не вышло. Как же они сохраняли отношения, допустим, после 2000 года, когда «наши танки» снова едут по Грозному, а Юрий Витальевич поддерживает Путина[162]?

— Гейдар Джахидович очень любил Юрия Витальевича Мамлеева. Очень любил. Он прощал ему все слабости, потому что Мамлеев сыграл в юности Гейдара фундаментальную роль в определении его пути, в становлении личности. Гейдар постоянно цитировал «Шатунов», особенно эпизод про куротрупа, который так боялся смерти, что вообразил себя курицей. — На этих словах Максим Леонардович засмеялся так искренне, как может смеяться только человек, которому искренне смешон куротруп. — Когда он говорил про Мамлеева, было видно, что он говорит про человека, который живет в его сердце. Но при этом он его критиковал и шутил над ним. Гейдар вообще был человеком очень ироничным. Он его никогда не называл Юрой, Юриком, Юрочкой — только Юрием Витальевичем. Когда Юрий Витальевич уехал в Америку, рассказывал Джемаль, он уезжал таким суровым бойцом; но Америка, по мнению Гейдара, сломала Мамлеева. Он понял, что это не страна свободы, а страна тупых обывателей и мещан, покруче совка. Плюс он не получил того успеха, который у Мамлеева был здесь, в контркультурном пространстве России. Его гиперинтеллектуальная метафизическая проза в Америке была абсолютно непонятна — ни эмиграции, ни самим американцам. Мамлеев — это же не Стивен Кинг, хотя Стивена Кинга Джемаль тоже очень высоко ценил…

— Да ладно?

— Очень высоко ценил. Я ему говорил: как вы можете читать эту хрень? Он отвечал: вы не понимаете, перечитайте еще раз другими глазами. «Темную башню» он считал обязательным чтением, он занимался ее интерпретацией через методологию Генона, которая сразу всех этих Алых Королей оживляла и делала чем-то совершенно иным. Так вот. Гейдар мне рассказывал, что очень ждал, когда Мамлеев вернется из Америки. Он ждал, волновался, и вот открылась дверь, и я увидел, говорит Джемаль, живой труп. Просто ревенанта, умершего не до конца, абсолютно сломанного человека с бегающими глазами, потухшим взглядом. Он подумал, что это мертвый Мамлеев, который решил не гнить, а вернуться сюда, в эту реальность. Поэтому Гейдар вообще не относился всерьез к шашням Мамлеева с Путиным и так далее. Юрий Витальевич приходил ко мне, когда я в «Независимой газете» работал. Для меня это было честью, я относился к нему как к тому, кем он и является, — как к мэтру, наделенному тайным знанием о человеке, знанием, недоступным профанам. Но мне тоже казалось, что это не тот гигант, которого описывал Гейдар, говоря о Мамлееве 1970-х годов. Тогда передо мной вставал такой пронизывающий человеческое психополе монстр, от которого не уклонится ничто. А я видел человека, который мне звонил по поводу каких-то гонораров, которому задолжали тридцать рублей. Но когда Юрий Витальевич умер, Гейдар очень переживал. У Гейдара было очень правильное, чистое сердце. Если он считал человека другом, любил его, он никогда на нем не ставил крест, пока тот не совершал какую-нибудь уж совсем дикую подлость. Мамлеев, естественно, ничего такого в жизни не совершал, а просто сломался. Гейдар сравнивал его с куротрупом. Он говорил: Юрий Витальевич испугался тех высот, которых он достиг, и тех глубин, в которые он заглянул.

— Наверное, именно поэтому в него так вцепился Алексей Германович Дугов, чтобы хоть одним глазочком заглянуть туда и присвоить это себе.

— Дугов искал алхимического брака с властью, Дугов строил метафизическую империю, в которой он хотел быть Мерлином, а всякая гэбня должна была быть рыцарями короля Артура. И, естественно, Мамлеев был оправданием для Дугова. Когда Мамлеев начал искать в русской идее оправдание существующей реальности, Дугов перестал пребывать в одиночестве, потому что Гейдар и Головин очень издевались над Дуговым из-за этого всего. И Мамлеев стал для него поддержкой, потому что авторитет Юрия Витальевича был безусловен, несмотря на его экстравагантное поведение (выражаюсь так мягко, потому что я не тот человек, который имеет право критически высказываться о Мамлееве, который, повторюсь, для меня абсолютный мэтр).

На этом моменте нашей беседы я цитирую по памяти один пассаж из «Садов и пустошей», который веселит Максима Леонардовича не хуже куротрупа, но о котором читателю знать вовсе не обязательно.

— Да, Гейдар очень иронично к этому относился, — отвечает на это Шевченко, посмеиваясь. — Алексея Германовича он воспринимал как млад-ше-го, — добавляет он с нажимом на последнее слово и по-интеллигентски правильно разбивая слово на слоги. — Как младшего.

— Наш младшенький, — поддакиваю я, хотя едва ли кто-то, кроме одного человека из ныне живущих, поймет смысл моей издевки.

— Но при этом как необычного младшего. Не как того младшего, которого посылают за пивом, а как вундеркинда, которым, безусловно, является Алексей Германович — человек незаурядных взглядов. Но Джемаль считал Дугова прежде всего доктринером, он считал, что Алексей Германович всю жизнь эксплуатирует и прокачивает только одну тему Генона, не выходя за нее. Он очень радостно воспринял книгу Дугова «В поисках темного Логоса», сказав: «Наконец-то Леша написал что-то стоящее; наконец-то он по-другому посмотрел на реальность». За их диалогами можно было наблюдать бесконечно. Как-то в Тегеране они говорили несколько часов: о Канте, о Геноне — этот диалог можно было слушать затаив дыхание. Они, два удивительных человека, понимали друг друга с полуслова. В какой-то момент последним человеком, еще понимавшим Гейдара, оказался Дугов. И то же самое можно сказать про Алексея Германовича: Джемаль был последним человеком, который понимал его душу и его ум…

В совершенно пустую прохладную комнату, в которой мы беседовали, спешно, но в то же время чинно и плавно вошел карлик с обритой головой. Вида он был такого элегантного и все же экзотического, что невольно подумалось: ему не хватает кумачовой ливреи. Вместо этого его тело было спрятано в китайский френч с металлической эмблемой НАТО в петлице. Элегантный карлик что-то прошептал на ухо Максиму Леонардовичу, тот сделал вид, будто не изменился в лице, однако ясно было: услышанное его встревожило.

— Простите, мне правда надо уходить, — сказал он мне уже совсем без улыбки. И добавил: — Думаю, вы понимаете.

Я кивнул, сделав вид, что и правда все понимаю. Максим Леонардович и карлик в суньятсеновке вместе кивнули в ответ и зашагали прочь, видимо, по каким-то депутатским делам. Немного досадно, что мы поговорили так недолго: впрочем, я увидел и услышал вполне достаточно для понимания того, кем мог быть Гейдар Джахидович.

Дело в том, что всякий раз, когда Максим Леонардович произносил имя Джемаля, выражение глаз его менялось, приобретая какой-то лучащийся блеск. Обычно именно так ветхозаветные, почти филистимлянские романисты вроде Жана Жене описывали то, что называется любовью. Не нужно обладать феноменальной проницательностью, чтобы понять: Максим Леонардович, вспоминая Джемаля, говорил о человеке, который давно умер, но продолжает жить в его заковыристом сердце.

Ориентация — обскурантизм

В начале 2019 года в магазинах появилась книга с кислотной обложкой и названием «Запрещенный Союз. Хиппи, мистики и диссиденты», от которого попахивало газетным стилем. Вещь эта, посвященная советскому андеграунду, была написана Владимиром Видеманном — журналистом эстонского происхождения, который теперь живет в Великобритании и чрезвычайно охотно делится воспоминаниями о своей контркультурной молодости: с момента выхода первого тома «Запрещенного Союза» он издал еще с десяток книг о своих духовных и психоделических опытах. В первой из них есть небольшой, но по-своему интригующий рассказ о Южинском кружке постмамлеевского периода. Однажды я позвонил Марии Александровне и зачитал ей такой абзац из Видеманна:

Наиболее инфернальным регионом нашей планеты южинцы считали именно СССР, с Москвой как центром ада. Все самое отвратительное, что можно себе вообще представить в человеческой природе и породе, собралось, по их абсолютному убеждению, именно здесь — в столице империи зла. Советский человек воспринимался членами ордена пренепременно как глубокий выродок, даун, просто биомусор, годящийся разве что, по терминологии Гурджиева, в пищу Луне. Единственный плюс пребывания в центре ада состоял в том, что именно в этой точке онтологии в наибольшей степени проявлял себя парадоксальный дух Иного[163].

— Это правда так было? — спросил я у Марии Александровны.

— Хрен его знает, мало ли что там могло быть, — уклонилась от ответа вдова Мамлеева.

Она действительно не могла знать, что происходило с Южинским в годы их с Юрием Витальевичем эмиграции: Мамлеев продолжал переписываться с Ларисой Пятницкой, но остальные связи были разорваны.

Так что я обратился к самому Видеманну, чтобы расспросить подробнее о том, чему не нашлось места в той части его книги, которая посвящена жизни московской богемы на фоне Олимпиады-80 и сопутствовавшей ей зачистки столицы от нежелательных элементов.

Владимир оказался таким, каким я его и представлял: приятный моложавый старик в растафарианской шапочке и «на своей волне», как говорили в прежние времена. Общаться с ним познавательно, но не очень просто, потому что, глядя на мир с высоты прожитых лет и trip’ов, он предпочитает говорить длинными монологами, будто начитывая текст из еще не написанной книги. Поэтому для начала я обратился к нему со следующей просьбой, требующей незамедлительного ответа:

— Владимир, расскажите, пожалуйста, что-нибудь интересное.

— Еще школьником я примкнул к движению хиппи. И где-то, наверное, году в 1976-м я познакомился в Таллинне с двумя девушками из Москвы, тоже такими хиппушками, и поскольку у меня тогда была свободная пустая квартира, они у меня жили. Потом они пригласили меня к себе в Москву — оторваться, потусоваться. У меня как раз были каникулы зимой (я был студентом), и я поехал к ним. Одну из этих девушек звали Ирина; у нее была большая квартира на Щелковской, и за это ее звали Ира Щелковская. У нее в этой квартире было нечто вроде небольшой коммуны. Там жило несколько человек: хипповые, богемные — такого рода. В это время Ирина была типа girlfriend Гейдара Джемаля. И Гейдар тоже у нее периодически появлялся.

В 1980 или 1981 году мы с Гейдаром Джемалем запаслись Коранами и поехали в Душанбе заниматься кораническим бизнесом. У нас были тяжелые рюкзаки, нам с ними помогали друзья. Среди провожающих был Алексей Дугов — еще совсем молодой парень, по-офицерски гладко выбритый, подтянутый[164]. Я его тогда впервые увидел, но дело было на вокзале, и там как-то было не особенно до разговоров. Гейдар же был мой хороший знакомый, он неоднократно бывал у меня в Эстонии. Я его познакомил с азиатскими кругами — не просто с какими-то интеллигентами, которые интересовались ориентализмом, а реальными мусульманами. Там были подпольные школы ислама: не такие, как нынешние ребята, запрещенные на территории Российской Федерации, а реальные мусульмане, люди, которые читали Коран, практиковали суфизм. Они были народными мистиками — не какой-то официоз из медресе (там в то время учились в основном выдвиженцы номенклатуры для контроля над ситуацией). Они исповедовали народный ислам со своими муллами, подпольными мечетями, образовательными центрами, где людей учили читать Коран. У них была большая потребность в такого рода литературе.

Тогда я, можно сказать, чисто случайно открыл для себя этот способ заработка. Мне нужны были деньги, поскольку в то время мой гуру как раз уехал: он получил разрешение на выезд из Советского Союза и отправился на Запад. Тогда уехать было сложно, это требовало денег. Мне нужны были средства на выезд и на первое время, и я организовал этот бизнес. Надо сказать, он шел успешно, цены на Коран были бешеные. И я научил Гейдара этому бизнесу. Но прежде, чем посвятить в дело, я предложил ему съездить в Среднюю Азию. А он тогда еще был с волосами и с бородой, как у Че Гевары. Я ему говорю: «Гейдар, вот ты сидишь в Москве, общаешься с книжными людьми, а есть реальная Азия, там реальные бабаи, мистики и все такое, там всякие святыни. Вот где реальный ислам. А Москва — это так, „культур-мультур“». Он в это втянулся, тем более что он знал таджикский. И нашел общий язык с этими ребятами, тоже стал их снабжать коранической литературой и параллельно завел отношения, попал в аутентичную исламскую среду.

С моей точки зрения, и Гейдар, и Алексей, то есть и Джемаль, и Дугов, занимались политикой вынужденно, желая продвинуть какие-то свои идеологемы, свои мистические представления о вещах, а политика — это такая галерка, где много разного народа. Я не скажу, что они были меркантильные, что Гейдар, что Алексей. На мой взгляд, они совершенные бессребреники. Они ни копейки не заработали. Ну, может быть, спонсоры покрывали им какие-то поездки, конференции, но они сами по себе на этом денег не сделали: ни на книжках, ни на лекциях. Тем не менее, как я понимаю, тогда в России политика была чем-то непривычным, все было в новинку. Вдруг неожиданно можно было начать строить какие-то свои совершенно безумные проекты. Мы видим это на примере Жириновского: человек с нуля вошел в Госдуму с бешеным результатом, и казалось, что это возможно для всех. И тот же Дугов не считал же себя глупее Жирика, который совершенно откровенный шарлатан; Джемаль тоже был знаком со многими политиками. С Гейдаром мы общались буквально до его кончины, он приезжал ко мне в гости в Германию. Мы не переписывались, а созванивались иногда, но именно по линии мистических опытов, не касаясь политических проектов.

Помню, однажды было интервью с Гейдаром у Владимира Познера. Познер спрашивает его: «Скажите, какие достижения в своей жизни вы считаете наиболее важными?» Типа, чем можете похвастаться. На что Гейдар ему ответил: «Самым важным для себя в жизни я считаю решение некоторых чисто философских проблем», — что для Познера было, как мне кажется, совершенно удивительно, неожиданно[165]. А я как раз Гейдара понимаю: в самом деле, он жил именно этим — и это для него куда важнее, чем какая-то карьера или успехи. Этим он совершенно не интересовался. Его друзья все время подталкивали. Даже книжки он не сам писал: он просто диктовал, а секретари записывали.

Мне интересен именно аскетизм, отшельничество, уход в глубинную мистерию — это то, что меня реально занимает. И я в своих книгах стараюсь эту тему раскрывать. В последнее десятилетие я, может, чуть поменьше свой мистический опыт излагаю, описываю: не тусовочный по разным местам, а именно мистические обобщения, касающиеся гностицизма, эзотерики, йоги, различных мистических созерцаний, упражнений, техник. Если взять русскую мистику, то меня больше всего привлекает, например, традиция христоверов или так называемых хлыстов, где люди действительно были движимы инспирацией, что они и есть настоящие Христы и Богородицы, что Святой Дух непосредственно сходит на них. Их практики были очень близки к восточным мистическим учениям: суфийские камлания, тантрические дервиши и все такое. То есть тут шла речь о реальной инспирации, когда люди не просто обсуждали канонику или мнения древних философов, а непосредственно вдруг охватывались Святым Духом: это мистическая практика из народа[166]. В этом плане они мне интересны. Я пытался найти их, кстати говоря, — так и не нашел. Связывался со специалистами, со знатоками, но хлыстов, похоже, в России не осталось. Хотя людей, которые обладают аналогичной инспирацией, я встречал: такие есть. Один из таких людей, на мой взгляд, это Порфирий Корнеевич Иванов: знаете, наверное, да, — который голый ходил. Ну, не голый: в трусах. В трусах, босиком. Я его знал до перестройки. Мои друзья к нему ездили неоднократно в Красный Сулин.

Здесь мне все-таки хочется прервать Владимира Видеманна, потому что перед глазами у меня возникла картина из моего раннего детства.

Я иду с еще совсем молодой матерью по февральскому морозу. Воскресный день. Мы шагаем в сторону церкви, которая до сих пор находится в «старом парке», как это место называют в моем родном городе. Когда мы проходим по улице Белинского мимо еще не открывшегося продуктового магазина «Пингвин», я замечаю мужскую фигуру: почти что старик в одних трусах-плавках ступает по снегу, оставляя за собой крупные черные следы на разбитом асфальте. За его невероятно бледным телом я вижу большой магазин, на фасаде которого краснеют каменные буквы: «СОЮЗПЕЧАТЬ».

— Кто это? — спрашиваю я у своей родительницы.

— Закаляется, — отвечает она вместо того, чтобы объяснить мне, совсем ребенку, кто такие сектанты, следующие за Порфирием Ивановым.

Годы спустя исследователь позднесоветской культуры Алексей Конаков проницательно объяснит, почему секта Иванова пользовалась популярностью именно в городской среде, вроде бы предельно удаленной от обещанного ее вожаком «единения с природой»:

Воспитываемый таким образом здоровый советский человек уже не готов расходовать свое здоровье и свои внутренние резервы на благо страны и общества; его давно не влекут ни космос, ни океан, ни тайга, ни целина. Если раньше «советское невероятное» было практически бездомным и легким на подъем, запросто едущим с рюкзаком в обсерваторию для наблюдения Марса, с палаткой в горы на поиски йети, то теперь оно комфортно располагается в двухкомнатной квартире, ужимается до размеров кухни и спальни, приспосабливается к нуждам сугубо городского человека. Недаром Порфирий Иванов в своем тексте «Детка» (написанном в ответ на вопросы читателей «Огонька» в 1982 году, за год до смерти) советует ходить босиком по земле именно «в 12 часов дня воскресенья» — то есть в выходной день, когда горожанину удобно выбраться на природу[167].

Немало исследований посвящено тому, как в эпоху перестройки и в первые годы после распада Советского Союза квазинаучные теории с эзотерическим оттенком завоевали невиданную популярность среди жителей бывших социалистических стран. В четвертой главе этой книги мы еще узнаем, что «тайные московские круги», к которым принадлежал и Мамлеев с «мамлеевцами», были прекрасно осведомлены не только о «высокой» мистической традиции, но и о вульгарных ее производных, которые впоследствии стали ходовым товаром широкого народного потребления. Пока же мне хочется понять логику людей, которые, в отличие от большинства своих сограждан, имели доступ к большим массивам «тайных знаний», но предпочтение все равно отдавали самым обскурантистским из них.

— С Порфирием Ивановым я лично не общался, но мне этот архетип, как мне кажется, понятен, — объясняет Владимир Видеманн. — Он говорил, что он Бог. Он говорил, что он бессмертный, что он никогда не умрет. И люди верили ему. Его божественность была христоверческого или хлыстовского типа. Христос говорил: «Разрушьте сей храм, и я в три дня его воздвигну!» Люди думали, что он говорит про Иерусалимский храм. «Ну как же так? Мы сейчас взорвем его, а как же ты его воздвигнешь? У тебя же не хватит мускульной силы!» Казалось, он городит полный абсурд. А он говорил аллегорически. Так и Иванов говорил: «Мое тело бессмертно!» Но не его бренное тело из костей и мяса бессмертно: бессмертно его небесное, космическое тело. Он не делал разницы между своим физическим и космическим телом. Он говорил: «Я бессмертен». Но бессмертно его «Я», это говорило его высшее «Я». Это говорил Парабрахман его устами, а не вот этот самый Иванов, который родился на Земле, потому что с точки зрения высшего знания, как я его себе представляю, человек, скажем аллегорически, как бы ниспадает из небесного рая, из мира высших божественных сфер — он ниспадает в материю, но это ниспадение не останавливается здесь и теперь, на нашем нынешнем состоянии: оно продолжается после смерти. Ниспадает душа и через транзитные пути задерживается в физическом теле, как мы сейчас, но это только транзит души. И дальше душа продолжает свое падение, свое снижение до самых глубин ада — до дантовского дна. И там на дне она уже обращается, идет обратным путем, если ей квалификация позволит это сделать, и начинается вознесение. Поэтому смерть — это естественное продолжение нашей жизни. И более того, после смерти начинается финальная стадия ниспадения души, а дальше происходит ее вознесение в эмпиреи.

Но возвращаясь к Мамлееву, — вдруг говорит Видеманн, хотя мы беседуем уже почти час, ни разу даже не упомянув Юрия Витальевича. — Я увидел в Мамлееве ясную духовную инспирацию, подозрение. Уже после его смерти я нашел в его рассуждениях про Льва Толстого вопрос о божественности человека, божественном присутствии в самом человеке. И понимание того, что субъектность человека не является субъектностью Бога-творца. Есть исихастское богословие, где целью ставится обожение: мы боги по энергии, но не боги по существу. А тут вопрос Бога по существу. Но это вопрос во многом схоластический, а мистическое решение этих вопросов дает ответы, которые с точки зрения схоластического или рационального воображения не вкладываются, потому что там другие совсем интуиции. Мы во сне можем что-то видеть и что-то понять, а когда мы просыпаемся, мы об этом забываем и не можем разобраться: кажется, ну, какой-то абсурд приснился. Но наша другая, более глубокая, сновидная сущность знает, что это не так. А бодрствующая отчуждена от нее, и она уже этому не верит. Но если человек культивирует внутреннее единство, то он начинает понимать и инспирации сновидной сущности, и той сущности, которая стоит за пределами сновидений в еще более глубоком измерении, как тот же Григорий Палама писал: «Внемли себе. Но всему себе, а не чему-то „да“, чему-то „нет“». То есть надо внять себе как целостной фигуре. Не как фигуре, которая раздирается противоречиями и делит все на добро и зло, на белое и черное, а как фигуре целостной. А как достичь целостности? Вот тут и начинается мистическая практика: специальное дыхание, специальный режим, пост, воздержание, особые упражнения, медитации.

То есть, говоря языком современной науки, нужно научиться оперировать дельта-ритмами мозга. Судя по медицинским материалам, они как раз связывают человеческую психику человека в единую, интегральную фигуру. Эти дельта-ритмы, во-первых, преобладают в глубоком сне, во-вторых, они усиливаются, когда человек постится, занимается воздержанием, находится в состоянии сексуального возбуждения в результате воздержания, когда человек долго молчит. То есть все эти аскетические практики с точки зрения современной нейрофизиологии тоже ведут к усилению дельта-ритмов.

Здесь следует пояснить, почему я не прерываю Видеманна с его монологом, вроде бы не имеющим никакого отношения к теме нашего разговора. Дело в том, что Владимир, осознанно или нет, проговаривает другими словами ровно те же идеи, которыми был одержим поздний Мамлеев. В философских трактатах, к которым Юрий Витальевич относился со всей серьезностью, полагая их главнейшим своим наследием, мы видим не только ультрасолипсические мотивы, о которых говорит Видеманн в своих интерпретациях Григория Паламы, но и мысль о том, что добиться единения с бездной Абсолюта, как выражался Мамлеев, можно через сугубо телесные практики, главнейшей из которых является медитация.

«Несмотря на то что прямой контакт с Бездной, „путь“ к которому не дан, естественно, невозможен, ибо ключ к этому контакту „не дан“, — полагал Мамлеев, — но косвенный контакт — с помощью интеллектуальной интуиции и медитативного опыта — вполне вероятен. Поскольку внереальностью нельзя обладать, метафизическая тоска сама по себе приобретает позитивную окраску. Негативное может стать позитивным»[168].

По этому поводу Видеманн прямо проговаривает то, что Мамлеев предпочитал упаковывать в вежливо-обтекаемые формы:

— Люди чисто интеллектуальные — не скажу, что они мне неинтересны, но вот мы с вами сейчас болтаем, и наш разговор меня не инспирирует на решение интересующих меня вопросов, а вот мой гуру Рам Михаэль Тамм меня проинспирировал, причем проинспирировал круто, с первого взгляда. Я сразу в нем почувствовал человека, который на самом деле всем этим владеет и знает, за которым стоит сам Парабрахман, живой Бог. Джемаль к нему ездил тоже. Я потом спросил Рама, что он про Гейдара скажет. А он Гейдара так охарактеризовал: «Очень сильный интеллект. Я вообще редко людей с таким интеллектом встречал», — но при этом он сказал дальше, что сильный интеллект блокирует интуицию. И это в Гейдаре было. У него был сильный интеллект, он мог формулировать очень каверзные вопросы — с точки зрения схоластики, риторики, тонкости интеллектуального аппарата и интуиции. Но к некоторым фундаментальным вещам он не подступал, иначе он бы погружался в мистические практики: в созерцание, в трансовые состояния, — но он этого не делал. Свою инспирацию он искал на пике интеллектуального напряжения. Мне кажется, излишнее умственное напряжение в человеке блокирует тонкие ответы. Если человек напряжен, он противопоставляет себя окружению, а не находится с ним в гармоничных соотношениях. А Гейдар себя в этом отношении все время противопоставлял. Он говорил: «Даже мое тело, мой собственный мозг, даже мои собственные мысли являются смертельными врагами моего духа».

— Мне казалось, что в «Ориентации — Север» сугубо мистические откровения как раз будто придавливают интеллектуальное начало, — возразил я.

— «Ориентация — Север» была написана до активного исламского периода. Она была ориентацией на Север, что называется, а не на Восток и не на Мекку, хотя потом Гейдар сказал, что переосмыслил название: дескать, с точки зрения Мекки Медина находится на севере. Но на самом деле это не совсем так. Но уже там исламские влияния, конечно, были, потому что книгу он писал, когда находился под сильным воздействием Генона. Он считал, что Генон адекватно изложил некую универсальную метафизику. Про Генона я говорил, что это просто католический схоласт. Гейдар мне не верил. Ну, не то что не верил: не соглашался с моим мнением. А потом уже Марк Сэджвик[169] писал, что Генона во Франции многие считали именно католическим философом, в Сорбонне его считали представителем французской католической мысли, а никак не исламской. Нашим, российским почитателям Генона, которые не владеют в достаточной степени европейской культурой, не понять его католического бэкграунда в полной мере.

— Мамлеев бы точно не оценил такой трактовки, — пытаюсь я все-таки развернуть беседу в сторону Юрия Витальевича. — Он, конечно, демонстративно уважал самые древние формы католичества, но в восторге от западного христианства явно не был.

— Может быть, — продолжает настаивать на своем Видеманн. — Но у нас в Эстонии и Генона, и Эволу, и других авторов знали отдельно от того контекста, который был в Москве. Надо понимать, что наши эстонские мистики вошли в состав Советского Союза фактически только после 1945 года. Многие люди старшего поколения, как мой гуру, жили в еще довоенной Европе: они путешествовали, ходили на лекции, были связаны с европейскими оккультными, богемными и мистическими традициями, — с Геноном, Гурджиевым, Кришнамурти и Рамакришной. То, что в Москве лежало в секретных библиотеках, у нас было хорошо известно. У нас была совершенно, можно сказать, автономная мистическая традиция, если говорить о связях с Западом, да и не только с Западом. Не слышали про эстонского буддиста Карла Тыниссона?

— Признаться, я вообще очень темный по части балтийских эзотериков и философов.

— Он был настоятелем питерского дацана одно время и еще был связным лицом между Далай-ламой и бароном Унгерном.

— Даже так?

— Да, да. Сначала он был в Питере, а после революции уехал в Эстонию, потом в Латвию, потом жил на Западе, а затем, когда война закончилась, он через Германию пробрался на пароход и уехал в Бирму, где был признан святым. В Бирме эстонское телевидение даже сделало репортаж уже после перестройки: туда специально приехали корреспонденты и снимали материал. И он был признан святым. Это один из буддистских святых в Бирме.

— Эстонского происхождения?

— Эстонского происхождения, да, — подтвердил Видеманн.

— Удивительно.

Все-таки прав был упомянутый в нашей беседе Марк Сэджвик, когда говорил, что традиционализм — это ранняя форма постмодернизма[170]. Если вдуматься, на фоне эстонского буддиста, почитаемого в Мьянме как святой, теория Мамлеева о плотной связи православия с индийской метафизикой уже не кажется чрезмерно эксцентричной.

* * *

Следующий мой собеседник, как и Владимир Видеманн, родился в Советском Союзе, но теперь живет в Великобритании. Зовут его Александр Гунин, он журналист и писатель — судя по тому, что я у него читал, он довольно любопытным образом наследует одновременно традициям русского модернизма вроде Булгакова и психоделической контркультуры. Про него мне рассказывали интересную вещь: по слухам, именно Гунин обратил в ислам издателя и поэта Илью Кормильцева. Полагаю, ему есть что рассказать про Гейдара Джемаля, а то и про Юрия Мамлеева.

— Южинский кружок был кружок демонический, — считает Гунин. — Он актуализировал довольно стремные, низкие аспекты демонического мира. Все эти алкогольные возлияния и другие практики выхода из стандартной логической системы повседневного мира… Ни о какой духовности там речи не шло. Конечно, посредством практик, задействовавших психическую энергию, можно было пролезать в таинства мироздания. Но, задействуя их вне определенной школы, человек моментально попадает в демоническое. В данном случае под «демоническим» я не имею в виду что-то плохое или хорошее. Скорее это напоминает человека, который, не зная правил дорожного движения, садится за руль и тут же попадает в аварию. Гейдар Джемаль начинал именно с такого.

— Еще, насколько я понимаю, Гейдар Джахидович исповедовал не совсем обычный ислам, не относил себя к какой-то одной конкретной ветви.

— Да, я не уверен, что суфизм, с которым столкнулся Гейдар, был аутентичным, — частично соглашается Гунин. — Внутри ислама суфизм имел некоторые деградационные направления. Поскольку суфизм — это путь в невидимые регионы, всегда есть соблазн отойти от шариата. Были многочисленные попытки восстановить суфизм в пространстве шариата, но Гейдар, судя по всему, встретился не с ними. В последние годы жизни Гейдара мы прекратили с ним общение, потому что я считаю политический ислам созданием совершенно неуместным и чуждым исламу. Ислам является полноценной холистической системой, где, безусловно, существует политический дискурс, но Гейдар объявил политическую составляющую центральной осью. Любой человек, изучавший ислам в его классическом понимании, поймет, что ислам Гейдара — это его собственная конструкция, «джемализм». У Джемаля его имагинальное, фантазийное пространство было совершенно сумасшедшим (в хорошем смысле слова), и он этим заряжал все, к чему он прикасался. Если говорить о классическом исламе и том, каким его видел Джемаль, то это, увы, разные вещи… Я сейчас боюсь уйти в метафизические дебри… Вы знакомы с идеями Платона?

— Немного.

— Наш мир — всего лишь отражение мира идей, — напомнил Александр Гунин. — Есть эрос профанический, который ведет к гедонизму, а есть эрос инициатический, который ведет к внутренней трансформации человека — до той степени, что он способен подняться над восприятием органов чувств в то пространство, где может созерцать идеи. Это считалось высшей целью существования человека, истина была постигаема; это лежит в основе языческих мистерий, где определенные силы персонифицировались и использовались для внутренней трансформации. Согласно доктрине монотеизма, без Откровения и пророков человек своими силами или с помощью джиннов может достигнуть лишь определенного уровня, дальше которого не прыгнет. Он может догадаться, что есть что-то за пределами бытия, но приближение к этому запредельному и его познание ограничены. Они были возможны, лишь когда Всевышний решал дать человеку такой дар. Таким образом, согласно исламской метафизике космоса, идеи находятся у подножия трона Всевышнего. У Гейдара критика суфизма была модулирована зороастрийскими темами, тем, что из зороастризма перешло в шиизм. Гейдар не избавился от видения мира через призму шиизма, потому что шиизм во много раз мистериальнее и метафизичнее суннизма — в нем есть интересные суждения о пространстве, времени, и политический ислам, как я считаю, пришел из шиизма. Гейдар считал, что суфизм есть не что иное, как новый формат языческих мистерий, и он каким-то странным образом критиковал Ибн Араби, но практически не обращался к индийскому имаму XVI века Раббани, считающемуся обновителем религии, который восстановил суфизм в Индии и забрал его в пространство шариата. Не хочу ни в коем случае критиковать Гейдара публично, но в частных беседах я говорил ему, что он значительно отошел от классического ислама. Он никогда не ссылается, например, на одного из величайших исламских философов аль-Газали и его фундаментальную работу «Возрождение религиозных наук»; Джемаль создает свое возрождение ислама. Я лично считаю, что это неуместно, потому что Гейдар не имел классического исламского образования.

— Я бы еще добавил, — замечаю я, — что Джемаль постоянно указывал на свою азербайджанскую идентичность и отталкивался от нее в конструировании своей версии ислама. Это, если называть вещи своими именами, национализм, вроде бы совершенно чуждый исламу в его традиционном виде.

— Ох, — вздохнул, печально улыбнувшись, Гунин. — Это непростая тема. Гейдар особое значение придавал России и ее мировой функции. Безусловно, у него присутствовал и азербайджанский национализм. Критиковать Гейдара, на мой взгляд, нужно и можно, но с другой стороны — нельзя. Все-таки та интеллектуальная мощь, которую он представлял… Приведу пример — теракт 11 сентября. Гейдар верил в то, что его организовал Усама бен Ладен. Джемаль как-то позвонил мне — он собирался на какое-то ток-шоу и хотел узнать о моем понимании 9/11. Я сказал, что, по-моему, это однозначная inside job, никакие бен Ладены не имели к ней никакого отношения, о чем он сам прямо говорил в интервью пакистанским газетам. Если любому арабу сказать, что другие арабы захватили самолет, вооружившись ножами для резки бумаги, он рассмеется: трех арабов трудно собрать в одном месте в одно время, надо пять попыток сделать, а тут такую операцию сложную провели. Ну это нонсенс. Чуваки, не прошедшие спецподготовку, бухали в казино, устроили теракт, а потом нашли их паспорта, когда остальное все сгорело, — совершенно что-то иррациональное. А Гейдар в это верил. Потом, когда была серия взрывов в Лондоне, Гейдар выдвинул гипотезу о противостоянии британской и американской разведок. Звучало это правдоподобно, но все это полностью было из его имагинального пространства: американцы заложили бомбы, англичане узнали об этом, но не хотели обвинять американцев и потом нашли сторонних людей, на которых свалили ответственность. И Гейдар постоянно создавал вокруг себя такой фантасмагорический театр…

Александр вдруг замолчал, будто пытаясь подобрать слова, чтобы сообщить мне нечто важное, но не до конца понимая, можно ли мне это важное доверить. Признаться, перед этой тягостной паузой я сам оказался сбит с толку его неожиданными рассуждениями об 11 сентября. Неожиданны они были не конспирологической позицией — она-то как раз вполне естественна для многих мусульман по всему миру. Удивило меня скорее то, что я не заметил, как вообще речь зашла об угоне самолетов, которые затем врезались во Всемирный торговый центр. Однако этот внезапный рассказ Гунина действительно хорошо характеризует некоторые аспекты джемалевской логики. Гейдар Джахидович любил конспирологию, в чем с удовольствием сам признавался[171]. Почему же он не поддерживал наиболее распространенную конспирологическую теорию, объясняющую атаку на символ могущества США? Полагаю, именно потому, что она не занимала маргинальную позицию в контексте политического ислама. В данном случае Джемаль выступает как конспиролог внутри конспирологии: если в его сообществе приемлемой считается конспирологическая версия события, то он будет отстаивать официальную — кажущуюся конспирологам нелепой, абсурдной, смешной. В этом обскурантистском желании видеть мир из любой точки «не таким, какой он есть на самом деле» заключается, пожалуй, одно из важнейших качеств философии Южинского кружка, доведенное до самодостаточного идеала в постмамлеевский период.

Александр Гунин тем временем наконец сформулировал свою мысль, прервав затянувшееся молчание:

— Смотрите. Человека можно сравнить с компьютером. Экран — это наше сознание. Клавиатура, мышь и так далее — это средства ввода информации. Жесткий диск — это бессознательное. А интернет — коллективное бессознательное. Человек имеет доступ к своему бессознательному, но не понимает его структуру, если никогда не изучал ее через инициатические практики. Разум человека является промежуточной станцией между миром материальным и миром коллективного бессознательного. Из коллективного бессознательного в человека могут входить идеи, образы, концепты, а человек может посылать информацию в коллективное бессознательное. Но один человек ограничен в создании концептов, а вот десять тысяч людей — совсем другое дело. В современной России основой коллективного бессознательного является идея нацизма, которая была закинута в него после Второй мировой войны. Эта идея теплилась, теплилась, а потом ее подключили к людям, чтобы их перепрограммировать. Те, кто этим занимался, прекрасно понимают эту механику, они такие неоколдуны. В России они сейчас обращаются, например, к образу нациста, против которого можно мобилизовать людей. То же самое мы наблюдаем в коллективном бессознательном Запада, где такой идеей служит образ террориста. Человек, который работает с имагинальным пространством, подвержен влиянию всевозможных концептов и идей, которые улавливает его сознание. Гейдар мог подключаться ко множеству концептов, но всегда нужно под этим иметь какую-то основу, иначе можно «погнать».

Спасибо Александру Гунину за то, что он взял на себя смелость произнести вслух это грубоватое, но емкое слово, так и витавшее в воздухе во время всех моих бесед с друзьями, коллегами и поклонниками Гейдара Джемаля. «Погнать» в данном случае значит не справиться с полетом своей мысли, не имеющей конкретной цели, кроме того, чтобы просто лететь туда, куда ведет тебя перевозбужденная фантазия.

После отъезда Мамлеева его кружок превратился в нечто совершенно иное и чрезвычайно разнородное. Однако сама по себе южинская философия «гона» продемонстрировала удивительную живучесть, разойдясь по множеству ветвей, из которых джемалевская, на мой вкус, отличается наибольшей интеллектуальной чистоплотностью, особенно на фоне многостраничных, многословных и далеко не всегда осмысленных трудов постюжинца Дугова. Впрочем, делать из Джемаля без пяти минут святого, которого ни в коем случае нельзя критиковать публично, мне тоже не хочется, поэтому рассказ о нем я по уже сложившейся традиции закончу небольшой порцией яда. В этом мне поможет мой последний британский собеседник.

* * *

Зовут его Раймонд Крумгольд, свою активную контркультурную деятельность он начал в латвийском отделении НБП. В Латвии нацболы запомнились тем, что ловко смешали декадентскую богемность лимоновских «москвичей» с деятельным радикализмом, граничащим с отбитостью, который был свойственен некоторым лимоновским «провинциалам». Как итог — в 2002 году Раймонд вместе с несколькими своими товарищами был задержан, а затем и арестован по подозрению в «попытке срыва вступления Латвии в НАТО, подготовке покушения на президента Вайру Вике-Фрейбергу, хранении, приобретении и реализации оружия и взрывоопасных веществ»[172]. К счастью, обвинения были сняты из-за нехватки прямых улик, но перед этим Раймонду пришлось провести семь месяцев[173] в латвийской тюрьме.

Позднее Крумгольд примкнул к партии Владимира Линдермана «За родной язык!» — своего рода умеренному клону разгромленной к тому моменту НБП; идеология ее строилась вокруг характерных для постсоветской Балтии проблем русскоязычного населения — как вполне реальных, так и надуманных. В начале 2010-х Раймонд благоразумно эмигрировал в Великобританию «по экономическим причинам»[174].

Сейчас он относится к довольно распространенному, по моим наблюдениям, типажу нацболов старого призыва, которые со временем пересмотрели взгляды в сторону противоположных и, мягко говоря, не понимают своих бывших соратников, которые ныне с оружием в руках защищают русскую власть, когда-то раскидывавшую их по тюрьмам, а порой и убивавшую.

— Среди нацболов Джемаль стал в 2000-е самым популярным из южинских, — вспоминает Раймонд Крумгольд. — Когда Дугов ушел, он пытался занять его место учителя. Он передавал в газету «Лимонка» заявления Исламского комитета — например, в поддержку ваххабитов, которые захватывали села в Дагестане в самом начале Второй чеченской войны, в 1999 году. Это заявление было напечатано на первой странице «Лимонки» и выглядело впечатляюще, если учесть, что это было задолго до поворота НБП к либералам. Дед[175] с Джемалем вообще дружил, они много общались. Но в целом мамлеевщина и южиновщина была для партии частью культурного бэкграунда, который достался ей в наследство от Дугова и никуда не делся. Если ты читал «Харьковскую трилогию» Лимонова, то можешь помнить, как там Мамлеев описан — просто как человек, который восхищенно смотрит, как молодой Эд пьет водку.

— Ну а тебя, латвийского нацбола, росшего в другом контексте, что могло сподвигнуть ходить на лекции Мамлеева, когда ты приезжал в Москву?

— Скорее вопрос в том, что могло меня не сподвигнуть на то, чтобы ходить на Мамлеева, — возражает Раймонд. — Тогда все находились в одном контексте: нацболы, нацдемы, евразийцы — на Мамлееве возродился Вавилон абсолютного смешения политических субкультур с соответствующими Содомом и Гоморрой. Но это все фигня в сравнении с тем, что я году в 2005-м под влиянием Джемаля чуть не принял ислам. Тогда в «Ультра. Культуре» вышла его книга «Революция пророков» — Джемаля активно продвигал Илья Кормильцев, он кроме «Революции пророков» издал еще книгу его стихов (абсолютно чудовищных).

— Ты как-то рассказывал мне историю о том, как Гейдар Джемаль с Максимом Шевченко нацболов ментам сдавали, но я не до конца уследил, в чем там самая соль была. Можешь повторить под запись, чтобы я потом переслушивал долгими зимними вечерами?

— Эта история попала в открытый доступ благодаря Деду, который написал о ней в одной из «Книг мертвых». Он написал дико искаженно, но откровенно. Была в НБП такая яркая девушка — Таня Тарасова, чрезвычайно пассионарная звезда филфака МГУ. Лимонов пишет, что она плакала, когда Дугов от нас ушел, потому что не понимала, как же нам быть без философа. В итоге она нашла себе другого философа — как раз Джемаля; приняла ислам и стала совмещать участие в НБП с Исламским комитетом, ходила в хиджабе с партийным значком — очень хорошее сочетание для Москвы 2000-х. Тарасова и еще одна русская мусульманка (тоже околопартийная) фактически составляли весь Исламский комитет, потому что больше никто к Джемалю не пошел. Да и сам Джемаль тогда активнее окучивал «Левый фронт»: ему было близко сочетание ислама с коммунистическими темами. Лимонов пишет, что девушки эти помогали с жильем каким-то радикальным единоверцам[176], но я лично слышал только историю про уголовное дело об оправдании терроризма из-за статьи на сайте Исламского комитета. Тогда к Джемалю и Шевченко пришли из «конторы» с вопросом: «Что за хуйня?» И они под копирку написали показания о том, что экстремисты-нацболы пробрались в миролюбивый Исламский комитет и, пользуясь доступом к сайту, разместили статью, о которой мы ничего не знаем. В общем, повели себя по-мудацки. То есть рассуждения Джемаля о Севере и всем таком с его жизнью не совпадали.

Цитата по Российскому агентству правовой и судебной информации (РАПСИ):

Согласно материалам следствия, Тарасова, этнически не будучи мусульманкой, приняла ислам. Она была сторонницей идей исламского фундаментализма и придерживалась радикальных исламистских взглядов, допускающих совершение насильственных действий в отношении представителей других конфессий в рамках борьбы, целью которой является объединение всех мусульман вне зависимости от их национальной принадлежности и создание теократического унитарного государства «Всемирный исламский Халифат».

В 2005 году она вступила в межрегиональное общественное движение «Исламский комитет», заняла должность помощника его председателя и стала администратором сайта, который был зарегистрирован на имя Джемаля Орхана Гейдара оглы. Следствие считает, что этот сайт Тарасова использовала для пропаганды своих убеждений, публикуя материалы, призывающие к осуществлению террористической деятельности.

<…>.

Тарасова окончила религиоведческое отделение философского факультета МГУ и, по версии следствия, должна была понимать последствия своих действий[177].

Татьяна Тарасова пошла на сделку со следствием, признала вину и раскаялась в содеянном. В итоге она была приговорена к полутора годам лишения свободы условно с испытательным сроком три года.

— Насколько я знаю, — продолжает Раймонд, — Тарасова потом уехала в Дагестан. Не знаю, где она сейчас и что с ней, но можно представить ее чувства: она оказалась в такой неприятной ситуации, когда человек, который тебя всему научил, сам же тебя и сдал.

— Довольно примечательно, что после этой истории Джемаль сменил риторику и стал решительно осуждать акты терроризма, которые совершались в Москве. Я ни на что, конечно, не намекаю…

— Тут уже ничего сказать не могу, не вникал.

— Тогда не будем об этом говорить, — меняю я тему, чтобы не принуждать никого к клевете. — Лучше расскажи, что молодой радикальный нацбол, каким ты был, увидел ценного в прозе Мамлеева.

— Мне в свое время понравилось само название — «Шатуны». Но на самом деле я начал читать Мамлеева, потому что его активно пиарил Дугов, когда я не знал, в какую сторону податься. Потом мне это очень мешало увидеть Мамлеева как реальную фигуру — слишком плотными были политическо-субкультурные наслоения. Но я представляю, как мамлеевские идеи могли повлиять на некоторых моих соратников, особенно его «Россия Вечная». К сожалению, были случаи, когда эта книга попадала в руки людям, находившимся в состоянии острого психоза…

Веселые ребята: Пятницкий, Ковенацкий, Головин

20 ноября 1978 года один из московских загсов выписал свидетельство о смерти одного советского гражданина, имя которого вряд ли о чем-то говорило тому, кто подписал этот документ хладнокровной бюрократической рукой заведующего отделом записи актов гражданского состояния. В документе этом сообщается:

Гражданин Пятницкий Владимир Павлович умер семнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в возрасте 40 лет, о чем в книге регистрации актов о смерти 1978 года ноября месяца 20 числа произведена надпись за № 3590. Причина смерти: отравление четыреххлористым углеродом. Место смерти: Москва, РСФСР.

Сейчас имя Владимира Пятницкого только начинает выходить из забвения, и для многих становится открытием, что едва ли не каждый русскоязычный читатель знаком с его небольшим, но запоминающимся литературным наследием. Речь идет о сборнике «литературных анекдотов» под названием «Веселые ребята», который Пятницкий сочинил в соавторстве с коллегой по детскому журналу «Пионер» Натальей Доброхотовой-Майковой. Миниатюры, вошедшие в эту книжку, ошибочно приписываются Даниилу Хармсу, который, естественно, служил для Пятницкого и Доброхотовой-Майковой источником вдохновения, когда они писали, например, такое:

Однажды у Достоевского засорилась ноздря. Стал продувать — лопнула перепонка в ухе. Заткнул пробкой — оказалась велика, череп треснул. Связал веревочкой — смотрит, рот не открывается. Тут он проснулся в недоумении, царство ему небесное[178].

После перестройки «Веселые ребята» начали регулярно появляться в изданиях Хармса без указания подлинного авторства, но с пометкой «приписываемые»[179]. Затем «анекдоты» Пятницкого и Доброхотовой-Майковой стали заметной частью российской интернет-культуры: уже в 1996 году[180] появился отдельный сайт, на котором был опубликован рукописный оригинал сборника, который сейчас хранится в архиве «Мемориала».

В советской традиции анекдот как жанр, по определению филолога и антрополога Вадима Михайлина, играл роль «главной коммуникативной скрепы»:

Все советские люди не только читали в школе одни и те же обязательные литературные тексты, но и затем на протяжении всей своей жизни смотрели те же фильмы, что и все их сограждане. Каждый сюжет, каждый удачно найденный образ, каждая броская реплика были всеобщим достоянием, активно обсуждались и неизбежно превращались в элемент кода, прозрачного — и предсказуемого — для всех. Анекдотическая переработка любого такого элемента — вне зависимости от того, обладал человек чувством юмора или нет, одобрял он конкретную модель деконструкции исходного пафоса или нет (анекдоты о концлагерях многим предсказуемо не нравились), — автоматически апеллировала ко всем советским людям как к единому полю[181].

Нетрудно заметить, что комический эффект в «Веселых ребятах» достигается именно за счет апелляции к универсальным культурным знакам, известным каждому, кто в детстве посещал общеобразовательную школу. Если в приведенном выше примере Достоевского заменить на условного «человека», весь комический эффект моментально испарится, а текст из «приписываемого» Хармсу станет очевидным и чудовищно неловким подражанием мастеру абсурдной миниатюры. В этом смысле понятно критическое отношение к опытам Пятницкого и Доброхотовой-Майковой со стороны Михаила Мейлаха, выдающегося литературоведа, внесшего неоценимый вклад в изучение творчества обэриутов. Михаил Борисович так прокомментировал подготовку издания «Веселых ребят» 2020 года:

То, что эти тексты печатали под фамилией Хармса в 1990-е годы, конечно, раздражало и вызывало протест. <…> Я считаю эти анекдоты и весь последующий городской фольклор несущественными. Их неизбежное существование, на мой взгляд, должно ограничиваться частной сферой. <…> Каждый, конечно, имеет право писать и печатать что хочет, но мне не очень нравится идея добавлять апокрифы в тот чудовищный хаос, который создали вокруг Хармса Умка-Герасимова и прежде всего [хармсовед Валерий] Сажин[182].

У меня же некоторое раздражение вызывает то, что литературное наследие Пятницкого почти не рассматривается в контексте Южинского кружка — на мой взгляд, оно имеет на это едва ли не больше прав, чем сочинения Джемаля или Головина. При этом Мамлеев в разговорах о Пятницком всякий раз упоминается будто бы случайно, мимоходом — мол, соавторка «Веселых ребят» Доброхотова-Майкова «убеждена, что влияние на него Мамлеева не было благотворным»[183], причем безо всяких пояснений, каково было это влияние и в чем заключалась его неблаготворность. Не проясняет дела и тот факт, что сам Юрий Витальевич нигде не упоминал Пятницкого по имени — тем больше иронии в том, что картинами Пятницкого в настоящее время регулярно оформляют обложки книг Мамлеева; полагаю, не слишком погрешу против истины, если предположу, что аляповатые уродцы, порожденные Владимиром Павловичем, составляют основу визуального ряда, с которым мамлеевская проза ассоциируется у читателей начиная с 2010-х годов.

«Веселые ребята» создавались в 1971–1972 годах, накануне распада Южинского кружка в его «классическом» виде. Первое, что бросается в глаза при чтении этого сборника, если мы ищем в нем «мамлеевщину», — это не очевидный садизм и физиологизм некоторых фрагментов, но то, что постоянным и полноценным героем этих текстов становится узнаваемая для советского читателя городская среда, в которой сталкиваются самое низкое и возвышенное. Хотя «Веселых ребят» населяют Толстой, Пушкин, Герцен, Гоголь и так далее, это сугубо московский текст, причем Москва здесь именно советская. «Лев Толстой жил на площади Пушкина», — прямо говорится в одной из миниатюр, и эта вроде бы незначительная деталь сразу указывает на то, в какой именно «Москве» жил автор «Войны и мира», потому что свое нынешнее название Пушкинская площадь получила лишь в сталинскую эпоху. Постоянным «героем» этих микроповествований также становится Тверской бульвар, который, как мы уже знаем, занимает особое место в мамлеевско-южинской мифологии.

Наконец, главнейшее отличие «Веселых ребят» от хармсовских текстов заключается в том, что у Хармса персонажи пребывают в некой абстракции, условности. У Пятницкого и Доброхотовой-Майковой, напротив, они погружены в отчетливо бытовое пространство перенаселенной коммуналки, где все Толстые, Вяземские, Пушкины и Достоевские будто ходят друг другу по головам, активно работая локтями; их активность сводится к постоянному толканию, игре в карты, выбрасыванию окурков в окно. От всей этой толкотни и уплотнения даже сами их имена начинают сокращаться самым непредсказуемым образом:

Однажды Лермонтов купил яблок и пришел на Тверской бульвар и стал угощать присутствующих дам. Все брали и говорили «Merçi»[184]. Когда же подошла Наталья Николаевна с сестрой Александриной, от волнения он так задрожал, что яблоко упало к ее ногам (Нат. Ник., а не Алекс.). Одна из собак схватила яблоко и бросилась бежать. Александрина, конечно, побежала за ней. Они были одни впервые в жизни (Лерм., конечно, с Нат. Ник., а не Алекс. с собачкой). Кстати, она (Алекс.) ее не догнала[185].

Собственное, без соавторства, литературное творчество Пятницкого измеряется обрывочно сохранившимися стихами, «Поэмой о Пушкине» и «романом» под названием «Место в строю». Последний из перечисленных текстов вопреки своему жанровому определению занимает лишь несколько страничек густого и с трудом поддающегося пониманию текста. Начинается «Место в строю» следующим образом:

— Тут мы его и закопали, не будь я полковник. Вот рябина, у которой он разувался, а вот и след проволоки, ведущий вниз. Но может, не будь Вы майор, объясните мне, откуда ведут следы ноги, босой от кожи и мяса?

— Нам удалось доказать, что все это слева; действительно: обратите внимание — где пятка, а где носок, хоть я и майор, елки зеленые!

— А почему, не будь я полковник, линия носок-пятка направлена от?

— Но обращение сути в не-суть, елки мои, конечно влечет отрицательный множитель к вектору перемещения.

— Означает ли это, что все левое будет справа и, не будь я полковник, наоборот?

— Безусловно, но мой доклад составлен в терминах мортальной геометрии, и то что там кажется справа — на самом деле вверху, а почти все остальное — слева; ось же гиперболоида неизвестности горизонтальна.

— Этого я не понимаю, хоть я полковник[186].

Далее «главный герой», если его можно так назвать, убивает человека и ест его мясо, после чего сажает мать себе на плечи и поет песню:

Мы России не предали

На грудях блестят медали

Ах медали-ордена

Поскорее бы война![187]

Ну а завершается это суггестивное произведение характерной ремаркой: «Звонок телефона вернул ему ощущение действительности, теперь непонятной».

Звонок, пробуждающий персонажа ото сна, — сложно подобрать более затасканное «сюрреальное» клише, говорящее о том, что все описанное было лишь ночным кошмаром. Но последние слова последнего предложения переводят этот заурядный сюрреализм в поистине мамлеевский регистр метафизического реализма: отныне явь — это навь, бытие — это небытие, а тождество это добыто через убийство и поедание плоти жертвы, то есть самыми трансгрессивными средствами. Или «демоническими», если использовать терминологию Александра Гунина.

И все же самый прямолинейный вклад в наследие Южинского кружка Пятницкий внес посредством живописи. «Пятница» постоянно нуждался в деньгах — долгое время на жизнь он зарабатывал оформлением сельских клубов[188]; во многом из-за нищеты и нехватки материалов безусловно талантливый, но столь же безусловно не приспособленный к советской жизни художник и оставил после себя так мало полотен. Впрочем, одна его картина все же снискала культовую славу еще при жизни Владимира Пятницкого.

Это портрет обнаженной девушки, обрамленный городским сюжетом: брусчатая улочка ведет к церкви, вдоль нее тянется тротуар, за которым громоздятся неуклюжие дома и бараки. Во двориках и домах мы видим людей: одни о чем-то шепчутся при свечах, пока этажом выше кто-то громко музицирует на трубе, другие душат своих сожителей тряпками с хлороформом. Но на переднем плане — обнаженная девушка; в ее руке книжка, на корешке которой написано «Мамлеев». Обложка этой книги сливается с лицом девушки и со всей окружающей средой: картон обложки служит продолжением реальности, а реальность тем временем проваливается в бумагу книги. Художник сообщает нам: проза Мамлеева — это сама реальность, действительность. Но и намекает на то, что действительность может конструироваться вымыслом. Причем вымыслом отдельно взятого человека, за силой воображения которого последуют его читатели.

По словам философа Алексея Дугова, Пятницкий — это ни много ни мало «Мамлеев в облачении живописца. Он не просто иллюстрировал что-то мамлеевское или околомамлеевское. Он принадлежал к той же реальности»[189]. По его же словам, очевидно являющимся пересказом со слов старших товарищей, заставших живого Пятницкого, написанная в 1960-е картина «Девочка, читающая Мамлеева» занимала особое место в его наследии: «Смотреть на нее когда-то водили целые делегации метафизиков. Это казалось невероятным парадоксом: Мамлеева — и читают! Книжка его. Мир перевернулся»[190].

Напрашивается вопрос: если Владимир Пятницкий создавал художественные продолжения мамлеевских литературных опытов, то почему он был постфактум будто бы вычеркнут Юрием Витальевичем из пантеона метафизических реалистов? Полагаю, одной ревностью к Ларисе Пятницкой, которая была «как бы женой»[191] Владимира, этот жест все-таки не исчерпывается. Поздний Мамлеев с легкостью вычеркивает из своей биографии прежде близких людей по двум причинам: либо из-за личного разлада в отношениях, либо из-за того, что они не вписываются в пересобранный после эмиграции большой мамлеевский миф. Владимир Пятницкий в этот миф никак не вписывался.

Пятницкий был феноменальным неудачником — знакомясь с его биографией, невольно задумаешься о том, что на нем лежало какое-то тяжелое проклятье. Талантливый и чрезвычайно трудолюбивый рисовальщик, он постоянно существовал в режиме крайней нищеты, пугающей даже по меркам советской послевоенной действительности: жил то в каких-то подвалах, то в арендованной избе и даже зимой ходил без верхней одежды[192]. И после выпуска из Московского полиграфического института, который он окончил с отличием, Пятницкий не мог найти постоянную работу: обожаемый всеми знакомыми ценителями искусства, он перебивался гонорарами за мелкие иллюстрации для периодики; «в „Худлите“ заказали [иллюстрации для] „Кентавра“ Апдайка — большая честь, но после бесконечных мучений и переделок пошла только обложка»[193]. Многие советовали ему заниматься всегда востребованной абстрактной живописью, но он решительно протестовал, развивая собственный стиль, в котором все же ясно чувствуется влияние Гойи, Шагала, Пикассо: действие большинства его значимых полотен разворачивается в московских дворах и на задворках, населенных разнообразными монстрами и пьяницами, буквально утрачивающими человеческий облик.

Общая жизненная неустроенность Пятницкого усиливалась деструктивным поведением, тягой к саморазрушению и специфическим фатализмом, больше напоминающим безразличие к своей судьбе. «С идеей самоубийства он баловался всю жизнь, она была у него на кончике языка, — свидетельствует Надежда Доброхотова-Майкова. — Однажды мы сочиняли рассказ по кругу, втроем или вчетвером — модное было развлечение, кто-то произносит первую фразу, второй — следующую, без всякой связи, и так далее. Иногда получалось смешно, или казалось. Так вот, Володя должен был начинать, и он произнес: „Самоубийство мне, во всяком случае, не помешает…“»[194].

Это подтверждает Михаил Гробман, многолетний приятель Пятницкого, всячески продвигавший творчество товарища в мире нонконформистского искусства. В дневнике Гробмана за 22 июля 1967 года (Пятницкому на тот момент нет и тридцати) обнаруживаем такое горькое наблюдение:

Встретил на улице Володю Пятницкого, он с девицей и еще парнем шли в поисках „дури“, т. е. гашиша. Володька грязен и небрит. Я говорил с ним о том, что он опустился и что надо покончить с таким существованием, но он настроен очень пессимистически и скептически. Но все же хочет снять комнату и поработать, т. е. порисовать[195].

Регулярно употреблять наркотики (помимо само собой разумеющегося алкоголя) Пятницкий начал не позднее весны 1966 года[196] и не переставал до своей гибели в 1977-м. Опыты художника в этом направлении не ограничивались курением гашиша, особенный интерес он проявлял к употреблению (в том числе инъекционному) различных токсичных веществ, включая промышленные растворители вроде ацетона. Но в поздней мамлеевской интерпретации Южинского кружка ему не находится места даже не из-за этого, а из-за того, что «он был художником совершенно психоделического плана, он мог работать только под воздействием наркотика или алкоголя»[197]. Основной инструмент, с которым работал психоделизированный Пятницкий, — хаос; легко поверить, что он действительно писал в измененном состоянии сознания, и совершенно точно полотна его носят характер импровизации — фигуры, изображенные на них, постоянно наползают друг на друга, а порой даже написаны в совершенно разных манерах в пределах одного холста: «то ясный и простой профиль русского молодца, то скопище монстров в нерешительности митинга, то группа парней с глупыми до гениальности мордами, в которых, однако, чувствуется некая осовелая нездешность»[198]. «Художника В. Пятницкого, умершего в 1978 году от over-dose, можно считать воплощением (на русской почве) самодеструктивных тенденций в духе beat generation (Керуак и другие). Сонмы коммунальных уродцев, населяющих его сюрреально-абсурдистские фантазии, подчинены психоделической логике, которая не чужда и героям рассказов подпольного писателя Ю. Мамлеева», — резюмирует историк культуры Виктор Тупицын[199].

Сам Мамлеев, впрочем, многократно и со всей настойчивостью утверждал, что психоактивные вещества никак не могут способствовать проникновению художника в иные материи, а лишь мешают этому (есть многочисленные свидетельства того, что Юрий Витальевич лукавит, а на фотографиях времен работы над «Шатунами» его попросту не узнать: «Отекшее от пьянства лицо, бессмысленные глаза, взгляд в никуда. Не в мистическом смысле, а просто в никуда»[200]). Естественно, Владимир Пятницкий, в итоге погибший от передозировки химическими веществами, введенными внутривенно (есть альтернативная версия о неудачной попытке опохмелиться ацетоном[201]), не вписывался в миф о Южинском кружке как собрании мистиков высшей степени посвящения, где «ни наркотиков, ни оргий, ни эротических приключений не было», а «была любовь, поскольку все были молоды»[202].

Если б не «Веселые ребята», для широкой аудитории Пятницкий был бы утрачен безвозвратно, оставаясь сугубо в сфере интересов исследователей и коллекционеров неофициального искусства 1960–1970-х годов да особенно внимательных слушателей Дугова, запомнивших со слов своего пастыря «Девочку, читающую Мамлеева». Даже могила Пятницкого на данный момент считается утраченной: по документам он вроде бы должен покоиться на двадцать пятом участке Долгопрудненского кладбища, однако могила его, без креста и надгробия, судя по всему, безвозвратно затерялась среди сотен таких же — поросших бурьяном на подмосковном погосте.

Куда больше повезло другому художнику, постоянно заходившему в Южинский переулок, чтобы запечатлеть мамлеевский мирок в рисунках и стихах:

И вот в один из тех сумбурных дней

Мы очутились в логове Мамлея.

Здесь опишу я, красок не жалея,

Тот странный восковых фигур музей,

Где собирались, чтоб развеселиться,

Угрюмые шизоиды столицы.

Жил в переулке Южинском Мамлей.

Соседей ненавидящие взгляды

Впивались, точно пули из засады,

И прошмыгнуть хотелось поскорей

Туда, откуда в гулкость коридора

Неслось глухое завыванье хора[203].

От Владимира Абрамовича Ковенацкого Мамлеев никогда не открещивался, вспоминал о нем с теплом и даже написал небольшое предисловие к посмертному собранию его стихов и графики, в котором, впрочем, описал скорее себя самого, чем давно умершего друга:

Что же искал он в этом падшем мире? Я не имею в виду его сложные философские искания, но в его творчестве, прежде всего в поэзии, отразилось то, что он желал для себя, к чему стремилась его душа. На мой взгляд, он искал уюта, даже метафизического уюта — уголка, в котором можно было бы отдохнуть, очнуться от «бредограда» современного мира[204].

Не буду скрывать: из всех южинских Владимир Ковенацкий мне наиболее симпатичен. Все его вещи, даже самые чернушно-уморительные вроде ушедшего в народ «Боя топорами», носят ясный отпечаток искренней и какой-то выстраданной печали, возносящей его высоко над метафизическим самолюбованием, которым так часто грешит южинское культурное наследие и из которого возникает его пресловутая инфернальщина. Вероятно, такое отношение возникает на расстоянии, потому что, например, Гейдар Джемаль не проводил различий между Владимиром Ковенацким и его тезкой Пятницким, обоих называя художниками, своим творчеством передающими знание о том, что «метафизическое зло является питательной средой сверхдуховности»[205].

Жизнь Ковенацкого начиналась относительно благополучно по меркам эпохи, хотя он и не был выходцем из привилегированной семьи, как Дудинский или Джемаль: родился в 1938 году в Харькове в семье сотрудника недавно созданной ГАИ, детство провел в Перми, а затем в московском пролетарском районе Лихоборы, тоскливый антураж которого потом не раз возникнет в его стихах, прозе, картинах и рисунках. В одиннадцать лет поступил в лицей при Суриковском институте (был отчислен за хулиганство, но не особо переживал по этому поводу), а затем — и в саму Суриковку, причем без экзаменов, а под поручительство лучших официальных графиков того времени, включая Кукрыниксов, которые увидели в его иллюстрациях, напечатанных в журнале «Юность», руку, что называется, не по годам зрелого художника. По воспоминаниям сестры Ковенацкого Ноны Григорьевой, в то время (последние годы 1950-х) он был «вполне советский человек»[206]: оформлял стенгазеты, писал стихи в честь юбилея ВЛКСМ.

Все изменилось, когда ему досталась в наследство комната в коммуналке. Ее он тут же переоборудовал в мастерскую, постоянными гостями которой стали самые разные персонажи — от молодого Юрия Мамлеева до каких-то откровенных проходимцев. На одной частой гостье Ковенацкий вскоре женился, поначалу не подозревая, что «основным достоинством Володи в глазах молодой жены было наличие у него комнаты»[207]. Брак продлился немногим больше года — после него у Ковенацкого появился ребенок, но сам он остался без жилья.

Полагаю, из-за такого поворота событий Ковенацкий, от рождения склонный к меланхолии, окончательно провалился в творчество и околобогемные искания. «Владимир Ковенацкий был полностью наш <…>, — вспоминает Мамлеев. — Но в его глазах почти постоянно стояли слезы. Очень часто. Это были незримые, внутренние слезы, иными словами, он был слишком чувствительным, чтобы жить в XX веке. Тем не менее художник и поэт крайне удачно соединились в нем; и его стихи, и его картины говорят об одном: мы все на земле живем в сюрреальном, полубредовом мире, в котором пребывать интересно, загадочно, но весьма опасно. И не дай Бог лучший мир, в который мы все уйдем рано или поздно, будет похож на этот»[208].

Поэт Генрих Сапгир идет дальше, давая такую нелестную для Юрия Витальевича характеристику творчеству Ковенацкого: «В отличие от Мамлеева Володя изображал в своих рисунках и стихах реальный жуткий мир и делал это с большой убедительностью»[209]. А критик Игорь Шевелев и вовсе утверждает: «„Надо мной цветет природа. / Тесен гроб и вглубь, и вширь. / Я не дам тебе развода, / Потому что я упырь“ — из этого стихотворения вышел весь ранний Мамлеев»[210].

Куда менее категоричной и более близкой к правде мне кажется точка зрения, высказанная в беседе со мной Дмитрием Канаевым, близким знакомым позднего Мамлеева и по совместительству поклонником Ковенацкого-графика: «Ковенацкий, наверное, единственный, кто адекватно иллюстрировал Мамлеева. Иллюстрировал не сами рассказы, но их дух, пространство. Могла бы получиться отличная книжка: возьмите шесть-семь мамлеевских рассказов, добавьте туда десяток иллюстраций Ковенацкого, напечатайте на желтой бумаге дешевенькое издание с мягкой обложкой в совковом стиле, и вы увидите — будет эффект». Действительно, в творческих отношениях Ковенацкого и Мамлеева нет никакой состязательности, но есть взаимное влияние и дополнение. В Южинском переулке даже хранилась отдельная тетрадь: на левой части разворота Мамлеев писал стихи, а на правой Ковенацкий рисовал иллюстрации.

Разрыв между ними произошел незадолго до отъезда Мамлеевых из Советского Союза. Причины разрыва Юрий Витальевич описывает в самых общих чертах: «Он <…> отдалился от нашего круга <…>. Он попал под влияние каких-то людей, которые, может быть, пообещали ему золотые горы за его замечательные произведения…»[211] Что за люди? Какие золотые горы? Об этом Мамлеев не распространяется.

В большинстве биографических справок непременно упоминается тот факт, что в 1973-м, в год, предшествовавший мамлеевской эмиграции, Ковенацкий был уволен со студии «Диафильм»[212] из-за публикации его стихов в «тамиздате», а именно — в ФРГ, где русская эмигрантская печать была в то время надежно оккупирована Народно-трудовым союзом солидаристов, сомнительными персонажами правого толка — как впоследствии выяснилось, бывшими на зарплате у ЦРУ. Но с Мамлеевым он не мог продолжать общаться не только из-за внимания «начальства» (во всех смыслах слова) — он попросту физически не находился в Москве в последние годы перед эмиграцией Юрия Витальевича. Оставшись без средств к существованию, он отправился на Алтай, где перебивался халтурой, расписывая здания школ[213].

И все же — что за «какие-то люди», от которых Мамлеев подозрительно отмахивается? Ответ на этот вопрос дает близкий друг Ковенацкого Виктор Олсуфьев (Холодков, 1948–2015). Согласно Олсуфьеву, Владимир стал жертвой некоего Бориса Кердимуна — судя по рассказам, крайне сомнительного персонажа, вроде бы продвигавшего в московской богеме инициатические практики гурджиевского «четвертого пути», но на деле создавшего нечто вроде культа имени себя: «Из своего опыта „работы“ с Головиным и другими Борис вынес очень важный урок. Он понял, что существует способ неправдоподобно легкого манипулирования людьми. Причем люди эти могут подчиняться и работать не по принуждению, а добровольно»[214].

От воспоминаний Олсуфьева про бытность Ковенацкого в «группе Кердимуна», как это объединение называют в профильной литературе, становится не по себе. Ковенацкий постоянно подвергался унижениям: «гуру» заставлял его танцевать, чтобы заслужить еду, устраивал «товарищеские суды», портил его картины («Однажды Борис, приехав туда и в очередной раз придя в раздражение от Вовиной неаккуратности, взял только что сделанную Вовой работу, наложил на нее кучу дерьма и оставил с запиской типа: „Как ты, Вова, срешь на то, о чем я тебя прошу, так и я…“ Володя тяжело пережил эту „педагогическую“ выходку. Для него это был сильный шок»[215]).

Нездоровое влияние «методики Кердимуна» на психику Ковенацкого подтверждает его сестра, которая, однако, не могла наблюдать за жизнью брата в полной мере. «Он перестал общаться с прежними друзьями, с родителями и со мной тоже виделся все реже, в основном по делу или по большим праздникам, — вспоминает Нора Григорьева-Ковенацкая. — Жил на съемных квартирах, все больше времени проводил с Кердимуном, пока не поселился вместе с его семьей»[216].

В последние лет пятнадцать жизни (не стало Ковенацкого в 1986 году) художник бесконечно болел — психически и физически. Виктор Олсуфьев в дополнение ко всем неприятностям существования Владимира в «Казарме», как называли квартиру Кердимуна, добавляет, что у художника был крайне негативный опыт употребления психоактивных веществ — по версии Олсуфьева, наставник привел его в лабораторию, где проводились исследования свойств псилоцибина: якобы у Ковенацкого случилась передозировка, после которой его душевное здоровье было окончательно подорвано. «И хотя после „эксперимента“ остальные функции восстановились, механизм был поврежден. Это проявлялось, например, в том, что, когда Володя волновался, его движения становились неуверенными, у него менялась мимика, появлялись непроизвольные движения (в том числе „топтание“), затруднялась речь, являющаяся, как известно, также функцией этого центра. (Это напоминало паркинсонизм, хотя им не являлось.) Ну и волевая сфера <…> тоже пострадала»[217].

А вот что об этом инциденте писал сам Владимир Ковенацкий:

Это была странная лаборатория. Занимались там черт знает чем, а по-научному — парапсихологией. Там было много всякой техники, отовсюду таращились страшноватые приборы и приспособления. После опытов по телепатии и ясновидению подопытные и экспериментаторы подолгу распивали чаи и обсуждали результаты экспериментов. В этот диковинный подвал на Таганке я попал в тот момент, когда там появилось несколько доз псилоцибина. Это нечто вроде ЛСД, сильнодействующее средство, вызывающее обильные галлюцинации. Двое парней попробовали его до меня, но ничего особенно интересного не увидели. Тогда-то и вызвали меня, как человека, наделенного некоторым воображением и к тому же умеющего рисовать.

В назначенный час я в сопровождении своего близкого друга явился в лабораторию. Друг был со мной не просто так, а как необходимое условие эксперимента. Было известно, что присутствие близкого человека делает эксперимент более безопасным[218].

На этом рассказ Ковенацкого обрывается. Хотя Кердимун и не назван здесь по имени, нет никаких сомнений в том, что именно он тот самый «близкий друг», чье присутствие должно было сделать эксперимент «более безопасным». Косвенно на сильнейшую психологическую зависимость Ковенацкого от наставника указывает тот факт, что в «группе Кердимуна» состоял уже упоминавшийся в этой главе Михаил Мейлах, который также подвергался жестоким «гурджиевским» методам просветления, однако, как и многие другие кердимуновские ученики, покинул «Казарму» и пошел своей дорогой. А вот Ковенацкий и Кердимун в самых разных источниках всегда идут вместе — так, будто это один человек. Например, в архиве писателя и антологиста Константина Кузьминского они неоднократно упоминаются через косую черту: «ковенацкий/кердимун»[219]. Через запятую их упоминает и Аркадий Ровнер: «Другой московской группой „четвертого пути“ в течение более десяти лет руководил Борис Кердемун[220], работавший в паре с поэтом и художником Владимиром Ковенацким. <…> он оказался властным и волевым человеком, под влиянием которого оказались окружавшие его люди и в первую очередь его друг Владимир Ковенацкий»[221]. В архивах «Диафильма» Кердимун также нигде не фигурирует по отдельности — что неудивительно, поскольку сам он не умел рисовать, хотя с помощью своего друга и вступил в Московский горком художников.

Последней каплей для Ковенацкого стал случай, произошедший в 1978 году. Ему под влиянием «духовного учителя» захотелось покинуть Советский Союз — целью были США. Из страны, однако, его не выпустили не соответствующие органы, а первая жена (та самая, которая, по версии сестры Ковенацкого, вышла за него ради комнаты в коммуналке): по словам Норы Григорьевой-Ковенацкой, бывшая супруга стала вымогать у него некую сумму взамен алиментов[222] (Олсуфьев называет точную цифру — две тысячи долларов). Кончилось все тем, что Кердимун уехал в Штаты один, а у Ковенацкого случился тяжелейший нервный срыв, который привел его в печально известную больницу имени Кащенко (ныне Алексеева). «После выписки приступы возбуждения прекратились, — пишет доцент Института ментальной медицины Северного государственного медицинского университета Игорь Якушев. — Художнику было назначено поддерживающее психотропное лечение. Ковенацкий по-прежнему жил у родителей, но он смог возобновить работу»[223].

За два года до смерти состояние Ковенацкого резко ухудшилось — после очередного стационара ему диагностировали лекарственный паркинсонизм, он практически не мог двигаться. Отмучился Ковенацкий в 1986 году. Если верить Олсуфьеву, умирал он тяжело. Это свидетельство невозможно подтвердить или опровергнуть, но Виктор так описывает последние дни нежнейшего из московских метафизиков:

Володи почти уже не было. Он страшно исхудал. Вова был крупным мужчиной, в теле. Неизвестно, что с ним делали, но за короткое время его превратили в обтянутый кожей скелет. Половина головы обрита, на ней были следы электродов. Следы от датчиков на нервных узлах. Руки страшно исколоты <…>. Временами он начинал бредить и что-то бормотать. А когда он приходил в себя, им владело одно только чувство: ужас. Он снова и снова шептал: «Забери меня… Забери меня отсюда…»[224]

Господь забрал Ковенацкого 25 мая 1986 года и отправил его прах в колумбарий Ваганьковского кладбища. «Его нет, а в памяти встает задумчивый юноша в очках, рисующий коня, лилового, как куст сирени, как закатное небо… А рисунок был черно-белым»[225], — написали его друзья в некрологе в газете «Московский художник», который одновременно служил приглашением на его персональную выставку.

Вообще, на мой вкус, в посмертном существовании Ковенацкому повезло куда больше, чем в жизни: песни на его стихи исполняют блэк-н-рольная группа «Шлем», ростовский минималвейв-ансамбль «Лето в городе», «Церковь Детства» Дениса Третьякова. Существуют в оцифрованном виде и песенки Ковенацкого в его собственном исполнении — камерно-непритязательном и почти нестерпимо печальном.

Но есть в его посмертии один сюжет, кажущийся мне, несмотря на всю его незначительность, самым забавным и потому заслуживающим внимания. В 2015 году бизнесмен-литератор Дмитрий Мизгулин начал выпуск антологии «Война и мир» со стихами разных поэтов, посвященными понятно какой тематике. В седьмом томе мы обнаруживаем следующие стихи Владимира Абрамовича Ковенацкого:

Я жил в задымленном бараке,

В туманном мире детских грез.

Сквозь песни пьяные во мраке

Стонал далекий паровоз.

Плыла колючая ограда

В закатной тусклой полосе.

Солдаты рейха и микадо

Маршировали по шоссе.

Кружились вихри снежной пыли,

Мерцали джунгли на окне…

И слышал я: того убили,

А ту раздели при луне[226].

Публикация сопровождается любезным комментарием: «Микадо — редко употребляемый после Второй мировой войны титул для обозначения императора Японии. Термин означал не только самого монарха, но его дом, двор и даже государство». Текст при этом приводится с изменениями — седьмая строка в оригинале выглядит так: «Солдаты Райха и Микадо». Наверное, сам Ковенацкий очень удивился бы попаданию в такой контекст, а составители антологии, полагаю, удивились бы, узнав, что у отмеченного ими автора есть и вот такие стихи на ту же тему:

Песня японских военнопленных

Дождя поволока косая

Мерещится в темном окне.

Гравюрка висит Хокусая

На скользкой барачной стене.

И руки над печкою грея,

Стоит перед темным окном

Вдова инженера-еврея,

Убитого в тридцать восьмом.

А там за окном буераки,

Заборы, канавы, столбы,

Посты, фонари и собаки,

Охранников низкие лбы.

Как свечки оплывший огарок,

Над вышкой мерцает луна.

Сквозь лай караульных овчарок

Японская песня слышна.

Московское зарево хмуро,

А где-то у милых ворот

Колышется ветка сакуры,

И колокол в храме поет…

Ворон пролетающих стая

Как будто застыла в окне.

Гравюрка висит Хокусая

На скользкой барачной стене[227].

Состав Южинского кружка постоянно менялся и, уверен, продолжит меняться, если будут находиться желающие осмыслить опыт этого объединения, границы которого были на самом деле совершенно условными: люди появлялись и исчезали, одни задерживались, другие — нет, одни оставляли что-то после себя, другие и сами уходили ни с чем. Пожалуй, если бы надо было установить некие самые базовые основания этого сообщества, то я бы предложил упростить фигуру Южинского до Южинского треугольника: прозаик Мамлеев — художник Пятницкий — поэт Ковенацкий. И все же нельзя закончить рассказ о главных метафизических шестидесятниках, не упомянув одного человека, а скорее персонажа, который после мамлеевского демарша на Запад в некотором смысле занял его место, но создал нечто абсолютно свое, весьма удаленное от идеалов Мамлеева и его товарищей, — это Евгений Всеволодович Головин, в 1963 году примкнувший к метафизикам по приглашению Ковенацкого и вскоре ставший, как сейчас принято считать[228], Анатолием Падовым — одним из главных героев романа «Шатуны».

«Движения у него были быстрые и веселье полное, но нервно-истерическое»[229]; «у него было худое, с угрюмым, воспаленным взглядом, лицо; тяжесть кошмаров на нем совсем подавляла любое другое выражение; виднелась небольшая лысина; говорили, что Падов полысел от страха перед загробной жизнью»[230]; «ко всем религиозно-философским идеям и системам, даже, казалось, и самым близким ему, он относился с утробным негативизмом»[231] — такие характеристики дает рассказчик «Шатунов» этому герою.

С годами из невротической фигуры Головина будет выточена настоящая глыба, обросшая, словно мхом, всевозможными мифами, ужасами, домыслами и, конечно, культовым почитанием. «Черный орден СС», «духовный фашизм» и «инфернальная стихия сатанизма», алхимические опыты, «зомбирование» адептов, трансгрессивные песенки про «последний путь по Via Dolorosa» — все это темная вселенная Головина по прозвищу «Адмирал»[232]. Оккультист Аркадий Ровнер довольно точно описывает мрачную головинскую эклектику как «классическое сочетание эстетического снобизма, эзотерической мизантропии и алкогольных озарений плюс острый перчик из „черной“ фантастики и американских horror movies»[233]. По поводу последнего пункта вспоминается характерная история, которую мне рассказал младший товарищ Мамлеева Юрий Бондарчук. Привожу его слова:

— Был у нас в компании такой человек — Серега Морозов. Когда он общался с Дуговым, тот время от времени посылал его на лекции домой к Головину — проследить, чтобы ученики его сильно не спаивали. Серега не верит ни в Бога, ни в черта, но после первого же визита, весь дрожа, рассказывал: «Блядь, я там всех этих существ, каких-то гомункулов видел в пробирках, вся эта нечисть трепетала, и я охуевал!» Прошло уже много лет, а Серега до сих пор, если его чуть-чуть напоить, разогреть, а потом просто напомнить о Головине, будет грязно ругаться в ужасе.

Вокруг Евгения Всеволодовича родилось немало легенд, из которых можно составить целую антологию. Большую часть из них трудно подтвердить или опровергнуть: к мистификациям Головин подходил с удовольствием и, главное, умением. Так, лично меня поражает полумифическая история, связанная со сборником Рильке, который вышел в 1971 году в издательстве «Искусство». Головин выступил составителем этого тома, в который вошли избранные стихи и письма австрийского модерниста в переводах Владимира Микушевича, Сергея Хоружего, Марины Баранович и Ивана Рожанского, по совместительству ставшего научным редактором сборника. На первый взгляд — добротно изданная книга одного из крупнейший издательств того времени, в которой не может быть никакого подвоха. А он есть:

Поскольку Рильке никогда не был для него чем-то значительным и работа эта была Головину скучна, он взял да и написал по-немецки пару писем от лица поэта, которые поместил в этот сборнике в обратном переводе с немецкого! Появление неизвестных ранее писем вроде бы изученного вдоль и поперек автора произвело фурор в рядах германоведов. Серьезные люди один за другим звонили Головину и спрашивали: где и при каких обстоятельствах ему удалось найти эти письма?

Никто не заподозрил подделки, а Головин спокойно отправлял любопытствующих изучать вопрос по неизвестным адресам. Когда обман вскрылся, книга уже была издана. Разразился страшный скандал, масштаб которого характеризует потенциал Головина. Ведь таким образом Головин плюнул не столько в Рильке, сколько в академическое сообщество — профанов в очках и со степенями. Им двигала не страсть к мистификации, а желание вытереть ноги о научный мир, который он презирал. Что ему в полной мере и удалось[234].

Против этой легенды говорит то, что имя Головина не значится в списке переводчиков книги. В пользу — такая реплика из редакционного предисловия: «Литературные достоинства и культурно-историческая ценность корреспонденции Рильке делают ее частью общего наследия поэта, далеко выходящей по своему значению за рамки узкобиографических материалов. Объем этой корреспонденции огромен, причем окончательно установить этот объем все еще невозможно: ежегодно обнаруживаются и публикуются новые письма, ранее остававшиеся неизвестными»[235].

Рассказать о том, насколько правдиво это предание, мог бы как минимум один из тех, кто работал над книгой, — переводчик и мистик Владимир Борисович Микушевич. Но некоторые загадки, особенно в случае Головина, лучше оставить без разгадки.

Мне же из всего жизнетворческого наследия Евгения Всеволодовича чаще всего вспоминается страшилка, которую он рассказывал с таким хладнокровием, что невольно задумаешься, не случилось ли это на самом деле:

Я ночевал на мельнице. Вдруг вижу: входят два человека — очень темных. Был неверный свет: тучи, немного луна светила. Они вошли и не обратили на меня никакого внимания. Я ночевал, кажется, в спальном мешке, а они прошли в другой угол и начали долго о чем-то говорить, а потом ушли. Ясно было по ощущению (это ощущение никогда не обманывает), что это не люди. Это не шестое чувство, как пишет Гумилев, а чувство потустороннего, чувство, что это не отсюда. Тут надо быть на большом стреме. Это можно сравнить с тем, как человек идет по земле, а потом проваливается в лужу или болото: особого страха нет, но ясно, что это другая среда.

Эти два молодца пошептались и ушли. Потом я то ли заснул, то ли не спал — до сих пор не понимаю. Выходит какая-то старуха голая из озера. Для особых любителей была девка: кое-где у нее кости торчали, кое-где плоть на ней висела, как на бомже висит тряпье — пиджак подранный или штаны дырявые. Только это было ее тело. Она угрюмо подошла ко мне, за ногу схватила и потащила. Освободиться было нельзя — как будто тисками взяли. Тут я, конечно, понял: «Видать, пиздец наступил». Страх был уже очень сильный. Одно дело, когда потусторонний мир в тебе не заинтересован и занимается своими делами. Тогда страшновато, но спокойно. Но когда идет прямая агрессия, то это дело очень тяжкое. Старуха орала, а потом начала своей лохматой ладонью бить по воде. Тут же выскочило штук пять женских субстанций. Но это были уже совсем молодые женщины, совершенно нормальные. Я даже очень сильно на них загляделся. А старуха свое дело делает — тащит меня. Я стал отчаянно кричать, выбиваться и потерял сознание. А когда пришел в сознание, я почему-то был уже не на мельнице, а за ней, очнулся где-то в бурьяне без мешка, в котором я спал. Мешок я потом нашел в другом месте[236].

Здесь я бы хотел предостеречь будущих биографов Евгения Головина от малейших попыток воплотить свои замыслы в жизнь. Вне всяких сомнений, тот, кто захочет составить головинское жизнеописание, раскрыть все его алхимические мистификации, будет проклят и предан забвению. И не только он. Я уверен, что решившийся на это наложит Каинову печать на всех своих потомков до десятого колена, а все, к чему он прикоснется с любовью, будет тут же обращено в прах.

Надеюсь, этого предостережения будет достаточно для тех, кто осознаёт всю ответственность за вхождение в тонкие миры, по которым бродил Евгений Всеволодович Головин и все наиболее одаренные представители кружка, собиравшегося в барачном доме номер три по Южинскому переулку.

IV. Америка, она же Франция

В один из последних дней 1974 года пузатый «Боинг» с шумом сел в аэропорту имени Джона Кеннеди. Несколько долгих минут он стоял неподвижно, в полной тишине, будто его захватили террористы. Наконец к нему подъехал трап, по которому начали спускаться, поправляя на ходу пальто, куртки и шубы, разнообразные люди: угрюмое семейство евреев, какие-то невозмутимые австрийцы, убийственно жизнерадостный американский священник и так далее и тому подобное.

Была в этой пестрой зимней толпе одна пара: мужчина лет сорока с лицом худеющего человека и модной шапкой на голове, которую он, кажется, не снимал во время всего перелета, и его жена — чем-то то ли расстроенная, то ли попросту недовольная. Человек в шапке и его супруга торопливо скрылись в одном из многочисленных терминалов, но уже через час или полтора мчались в такси с водителем-итальянцем по просторно-расшатанным авеню семидесятнического Нью-Йорка, этого бетонно-кирпичного спрута, вытаскивающего свое циклопическое тело из болота социальных потрясений в сторону гедонистической противоположности бунта.

Итальянец (с профилем Данте, как отметил про себя Мамлеев, хотя ничего даже близко напоминающего итальянского гения в его облике не было) привез их к отелю, а вернее, гостинице, где метрдотелем служил его кузен: почерневшее здание с высокими узкими окнами явно непросторных номеров, расположенное где-то в предбаннике большого города, не внушало доверия, но и не слишком пугало. Да и чета Мамлеевых, одуревшая от долгого перелета, пока не придавала значения деталям. Расплатившись, вышли.

— Скажи, Машенька, — сказал Мамлеев, выдохнув густое облако крутого пара, — воздух совсем другой: не Москва и не Европа.

Машенька угрюмо посмотрела на мужа, но ничего необычного в воздухе не заметила. По правде говоря, ничего необычного в нью-йоркском воздухе и не было: самый рядовой холодок, глушивший запах мусора и как будто чего-то рыбного. «Возможно, телесная оболочка китайца», — подумал Мамлеев, где-то слышавший или читавший, что в Нью-Йорке полным-полно китайцев, переселившихся из Гонконга, чтобы, как и он, нести Западу великую тайну Востока в обмен на демократические права и свободы.

— How are you? — спросил он метрдотеля на цокольном этаже, но тот, кажется, не сразу понял, чего от него хочет этот улыбающийся сразу всем ртом человек.

В номере стояла кровать с пахнущими химической свежестью простынями и новенький японский телевизор. Машенька отправилась принимать ванну, которой, впрочем, не оказалось, вместо нее мыться предлагалось под струей душа. Мамлеев же разобрался с телевизором и улегся в несвежей одежде на чистую и бесконечно чужую постель.

На маленьком экране происходило что-то интересное. Бригада рабочих раздобыла бочку с веществом и решила надышаться его парами, как это в теперь уже бесконечно далекой несвободной Москве прямо сейчас, вероятно, делал Пятница в поисках ядовитого кайфа. Да, это вам не производственные мелодрамы, которыми развлекали полоумного советского обывателя, вот она — правда жизни как она есть, искусство, свободное от политической диктатуры. Мамлеев даже перекатился от удовольствия на живот и устроился так, чтобы глаза его маленькие поближе пялились в телевизионную установку.

В bathroom’е шумела вода, а из телевизора шумели крики, приведшие Юрия Витальевича в необычайный восторг. Оказалось, что кинофильм этот посвящен не только и не столько рабочим, сколько мертвецам, которые, как понял Мамлеев, под воздействием отравляющего вещества приступили к подъему из могил. Облик их был так полон реализма, что, если бы Юрий Витальевич не имел представления о том, как работает современная западная киноиндустрия, он бы, верно, решил, что это документальная хроника кладбищенского погрома, учиненного его постояльцами. От удовольствия он застучал пятками в шерстяных носках.

— Это еще что такое? — сказала вышедшая из bathroom’а Машенька. — Это что за ужас?

Мамлеев попытался было объяснить ей, в чем сюжет кинофильма, но супруга не разделила его восторгов, объявив это зрелище ужасом и пошлостью, а когда на экране мелькнула белая женская грудь, тут же потребовала остановить показ этой дряни. Покраснев от неожиданности и стыда, Юрий Витальевич попытался объяснить философию, которую хотели вложить создатели фильма в свое произведение, но бесполезно: просмотр американского кино был безнадежно испорчен. Мамлеев даже обозвал жену мещанкой, но, конечно, про себя, вслух он этого произносить не стал бы — хотя бы потому, что это определение, отпущенное в адрес супруги, могло бы бросить тень и на него самого.

Очень хотелось еще посмотреть что-нибудь подобное и прогуляться по авеню и стритам, но усталость одолела духовные порывы Мамлеевых.

— Посмотрим еще кино твое, — примирительно сказала Мария.

Но Мамлеев не ответил — делал вид, будто уснул, а сам думал о мертвецах-токсикоманах, грызущих белоснежные и как будто рассыпчатые груди американок.

Маша, словно мучимая тем, что обидела мужа, на следующий день разрешила им вдвоем сходить в кино. Мамлеева потянуло в порнографический театр, но тут уж Машенька совсем запротестовала, поэтому отправились в театр ужасов. Но там Юрий Витальевич, огорченный новым отказом в зрелищах, сказал, что в фильме, на который они купили билеты, нет и доли философской глубины, увиденной им вчера, так что ушли с середины сеанса, даже хлопнув дверью — чтобы чернокожие курильщики, разместившиеся в задних рядах, поняли, какого мнения были Мамлеевы об этом аттракционе.

И они побрели дальше по Бродвею — искать каких-нибудь русских, которые бы помогли с обустройством и публикациями.

— Тебя надо крестить, — вдруг сказала Мария Александровна, когда они проходили мимо очередной витрины клуба со стриптизом. — Все влиятельные русские люди, живущие в Америке, крещеные.

* * *

Да, я изображаю мир как ад. Изображаю низость жизни. Причем не только советской. Мои «американские» рассказы, написанные в эмиграции, еще более «черные».

Юрий Мамлеев. Из интервью

Американский цикл рассказов Мамлеева составляют тринадцать текстов различного объема: «Чарли», «Золотые волосы», «Семга», «Лицо», «Кэрол», «Оно», «Сморчок», «Вечная женственность», «Иное», «Новое рождение», «Кругляш, или Богиня трупов», «Отражение», «Здравствуйте, друзья!». В такой последовательности они были опубликованы отдельной книгой при жизни автора[237], этот порядок я и предлагаю считать каноничным. Также замечу: название цикла не должно вводить читателя в заблуждение; вошедшие в него тексты соотносятся с США лишь тематически, но все они были написаны уже в ходе второго этапа мамлеевской эмиграции — в Париже[238].

В «Американских рассказах» при первом чтении удивляет то, что они вроде бы ничем не отличаются от написанных в советской России: их уродцы-герои все так же пьют пиво и водку, замогильно хохочут и бредят смертью — разве что уютный московский ад сменился на совсем уж бесчеловечный антураж нью-йоркских трущоб с их гетто, городскими сумасшедшими и орущими из каждого окна телевизорами.

Наиболее цельным кажется рассказ «Чарли», открывающий цикл. Его главный герой — лишенный особых свойств, почти беккетовский[239] персонаж по имени Грегори Крэк. Когда-то он был священником — «энергичный, бодрый, в меру начитанный и с необъятной белозубой улыбкой на лице»[240]. В духовенство он пошел не по зову сердца, а по совету знакомого, сообщившего, что в церкви можно делать хороший бизнес — продавать людям бессмертие.

Грегори подобрал некоторые ключики к сердцам прихожан. Самый верный ключик — это упор на то, что с молитвой бизнес идет успешней. Грегори и сам верил в это и порой убеждал других. Гораздо реже он прибегал к другому средству — к страху перед смертью. Средний класс о смерти вообще не догадывался, но Грегори упирал на то, что, мол, «вы со своими автомобилями в рай не въедете». Эта фраза, правда, немного озадачила и его самого и даже настораживала — свой автомобиль он очень любил[241].

Пока церковный бизнес шел хорошо, Грегори ни о чем не заботился — даже о смерти единственного сына. Попутно он научился испытывать микрооргазм при мыслях о деньгах, это стало неотъемлемой, а затем и доминирующей частью его сексуальной жизни.

Все изменилось в одночасье, когда Крэк потерял работу: «Грегори совершил ужасную, непоправимую ошибку, которая повлекла за собой цепь других. И виной всему были его эмоциональность, провалы в наивность, которые никогда себе не позволяли его коллеги. <…> Дальше все пошло как полагается, когда американцы теряют работу (с вариациями, конечно) и не могут найти другую. Ступенька за ступенькой — вниз (к тому же он попал в черный список)»[242]. Эти строки стоит сравнить с тем, как Мамлеев годы спустя рассказывал реальную историю художника-эмигранта Якова Ароновича Виньковецкого (1938–1984):

Он трудоустроился в каком-то мощном институте и сразу стал представителем зажиточного среднего класса. В скором времени он получил субсидию на издание небольшого литературного журнала на русском языке. И в этом журнале он опубликовал стихи своей жены. В результате на него написали донос, суть которого сводилась к тому, что он злоупотребил доверием и использовал государственные деньги в личных интересах. Личные интересы — это как раз публикация стихов жены, поскольку муж и жена — одна сатана и прочее. Другими словами, он стал вором в глазах пуритан. И это «воровство» стоило Виньковецкому жизни, потому что в итоге он лишился работы и стремительно пошел ко дну, лишенный всего. У него было двое детей, и его семья теперь жила на велфер. Сам он попал в черный список, его нигде не принимали на работу[243].

На дно американского общества (по крайней мере, таким его представлял себе Мамлеев) отправился и Грегори Крэк. Отныне он бесцельно бродит по улицам Нью-Йорка, смотрит фильмы ужасов, пьет самое дешевое вино, подглядывает за едоками пиццы, наблюдает, как мочится старуха (еще один типично беккетовский мотив), и так далее. Периодически он хохочет, представляя, что он умер и его хоронят в гробу с кондиционером. Крэк шатается по Нью-Йорку в поисках человека, который его убьет, и наконец, после долгих страниц подчеркнуто бессмысленных перемещений, он встречает Чарли — трехрукого мутанта, «потенциального убийцу с горбом на лбу»[244]. От трех его рук и погибает Крэк, перед смертью успев необъяснимым образом на мгновение превратиться в Грегори Дутта.

В этом рассказе впервые возникает диалог, разнообразные (и не очень) вариации которого мы увидим практически в каждом тексте американского цикла:

Озираясь на подозрительных людей, он вошел в местный бар, неотличимый от домов-коробочек на улице.

— Хау а ю (How are you)? — спросил он.

— Хау а ю (How are you)? — ответили ему[245].

Сам Мамлеев явно дорожил рассказом «Чарли» — в первую очередь, думаю, потому, что он понравился Евгению Головину, заметно охладевшему к Юрию Витальевичу за время отсутствия Мамлеевых. И действительно, если закрыть глаза на многократно повторенную и чрезвычайно навязчивую мораль истории, эта новелла, изображающая изнанку американского (да и любого другого) мегаполиса, представляет собой образец подлинного мамлеевского ужаса в его лучшей форме.

Чего нельзя сказать о следующем тексте, миниатюре «Золотые волосы», единственный герой которой — некий писатель-нарцисс, «всемыслитель, автор сорока книг, каждая из которых на уровне Шекспира и Достоевского (так писали газеты), лауреат всех высших мировых премий, визионер (не уступающий Блейку), властитель самых утонченных женщин и вообще доступный сверхчеловек»[246]. Писатель этот читает газетные статьи о себе, а затем их сжигает, чтобы уже через несколько дней вновь прочитать о себе: «Его бунт против несправедливости превзошел всякое понимание. Он — революционер! Он — адепт современного восстания! Его нарциссизм — это синтез революции и контрреволюции. Его мятеж — полет в двадцать первый век»[247]. Заканчивается миниатюра тем, что знаменитый писатель сочиняет «переведенное на восемнадцать языков, прогремевшее на весь мир <…> эссе о мастурбации младенцев в утробе матери». Хоть имя героя и не указывается, нет никаких сомнений, что в «Золотых волосах» Мамлеев весьма неталантливо изобразил Эдуарда Лимонова.

Рассказ «Семга» возвращает нас в нью-йоркские трущобы, куда добровольно отправился герой, не желающий жить в мире мейнстрима, где царят «скука, гомосексуализм, порнография», а некие «педофилы» предлагают «респектабельное существование типа „хау а ю“»[248]. «Бессмысленность доконала меня. И вот тогда я и бросил работу (два моих знакомых, один из штата Техас, другой — с Бостона, покончили с собой, когда их выгнали с работы). Но я плевал на все, в том числе и на трупы моих знакомых»[249], — сообщает рассказчик «Семги».

Здесь вновь видна перекличка с представлениями Мамлеева о собственной биографии — повторную эмиграцию, отъезд из США во Францию, он считал поистине вселенским, героическим жестом, на который способен только исключительный человек: «Когда мы намекнули о своих „французских“ планах друзьям-эмигрантам, да и американцам, они покрутили пальцем у виска. Зачем вам это? — в один голос говорили все. Действительно, побег во Францию выглядел в высшей степени нелогично. Мы оба были прекрасно устроены в социальном плане; у нас было все, что положено среднему классу. И бросить целых две работы, бросить все, что с таким трудом устраивалось, и ехать в неизвестную страну, чтобы начинать все заново»[250]. Герой же «Семги», сам превращаясь в семгу, чтобы быть убитым и съеденным, не просто начинает все заново, он обретает некую веру и прощается с обывателем-читателем, остающимся в нашем бессмысленном мирке.

«Лицо» — фантасмагорическая миниатюра, в которой получает развитие уже знакомый нам диалог:

Он слышал только:

— How are you?

— How are you?

— How are you?

<…>.

— How are you?

— How are you?

— How are you?

— Is it nice weather?[251]

Фраза «How are you?» в тринадцати «Американских рассказах» повторяется в общей сложности двадцать пять раз. Вероятно, когда-то Мамлеева поразило, что эта стандартная реплика из повседневного речевого этикета не предполагает честного и тем более развернутого на нее ответа. Нетрудно вообразить обстоятельства, при которых осознание этого факта его сильно раздосадовало.

Неопределенного пола существо из рассказа «Кэрол» дублирует «Семгу»: оно умирает «на углу у храма и банка» (снова, как в «Чарли», сталкиваются религия и финансы), чтобы сознание вернулось к нему в гробу, чтобы трансформироваться, «так же как трансформировалось его тело»[252]. Можно предположить, что эту трансформацию мы наблюдаем в «Оно», следующем тексте, где окончательно переставшее походить на человека создание совокупляется с тараканом, приговаривая сакраментальное «how are you». Эта фраза перетекает в миниатюру «Сморчок», в которой сквозной диалог «Американских рассказов» продолжает медленно мутировать, обрастая новыми бессмысленными щупальцами:

— How are you?

— I am OK.

— Вы профессор русской литературы?

— Yes.

— И я тоже.

— Is it nice weather?

— Погода хорошая.

— Вот встреча коллег!

— I am OK.

<…>.

— How are you?

— I am OK.

<…>.

— Деньги — это власть. А у меня нет власти.

<…>.

— Но я есть, и ты есть — и ведь мы не от денег?

<…>.

— How are you?

— I am OK.

— I make money.

— I make love.

— Love is money. Money is love[253].

В этот диалог между неким Сморчком и столь же условным «дегенератом» неожиданно, но закономерно вклинивается упоминание «профессора русской литературы». Думаю, это не только и не столько указание на род деятельности автора, преподававшего в Корнеллском университете, сколько ключ к тому, как читать этот и соседние рассказы. «В „Американском цикле“ Мамлеев часто обращается к английскому языку, чтобы показать жутковатую, картонную сущность американского общения»[254], — замечает по этому поводу исследователь и переводчик Мамлеева с кажущимся в таком контексте невероятным именем Бен Хуйман (Колумбийский университет в городе Нью-Йорк). Очевидно, это так. Но мне в этих «хау а ю» все же видится нечто большее.

Диалог — основа структуры той части русской прозы, которую особенно ценил Юрий Витальевич и достойным продолжателем которой себя видел. На диалогах построены и все его собственные романы, густо населенные философствующими персонажами, которые бесконечно спорят друг с другом. В «Американских рассказах», наоборот, любая коммуникация между персонажами обречена на провал, да они и не предпринимают попыток завязать беседу. Если же это чудо все-таки происходит, то оборачивается пародией на коммуникацию, как в рассказе «Вечная женственность»:

Вот и сорок первый этаж. В черное окно дохнуло прохладой: из дыры. Он уже подошел к ней, как вдруг из тьмы вынырнула туша.

— Я ждала тебя, мой ангел! — закричала туша. — Я ждала тебя много дней!

И огромная старая женщина поцеловала Гарри М. в ухо. Он заорал:

— Кто ты?!

Туша ответила:

— Я женщина. Я знаю эту дыру. Не ты один. Но я ждала тебя. Почему тебе опротивела жизнь?

— Отвяжись, старая дура!

— Родной, не лезь в дыру. У тебя есть член. Дай мне только минуту, минуту твоей любви. Я хочу делать любовь с тобой! Дай!

— Старая, безденежная дура!

<…>.

Вонь, пот и широта тела поглотили Гарри. А старуха шептала:

— Если бы я была богатая, я бы приказала врачам вырастить на моей ляжке огромный живой член. И у меня не было бы проблем в любом возрасте, мой любимый. А сейчас ты мне так нужен![255]

После этой абсурдистской перебранки в духе Гарольда Пинтера старуха отгрызает член несчастного Гарри М.: рот из части речевого аппарата, не справившись со своей задачей, превращается в орудие казни. Гарри М. прыгает с сорок первого этажа небоскреба, а на его похоронах священник сообщает: «Он ушел от нас, потому что обанкротился, а деньги для него были путем к Богу, материализацией исканий и надежд, прямой дорогой к раю на земле»[256].

Некое подобие диалога можно найти в новелле «Иной», центральный персонаж которой, эмигрант Григорий, пытается разговаривать с синим существом — то ли реальным, то ли его галлюцинацией. В ответ на «How are you» чудовище предлагает Григорию обменяться смертями, что они и делают, несмотря на протесты главного героя. «И Григорий внезапно стал иным, потеряв свое имя, <…> страну и свою смерть»[257], — заключает автор рассказа. Финал заставляет вернуться в начало рассказа, в котором дается такой пейзаж:

Все было странно иным и в какой-то мере непонятно зловещим: в конце концов дома как дома, земля как земля и люди тоже не с двумя головами, но почему же постоянно ощущается присутствие чего-то скрыто-зловещего, распростертого во всем: от природы, трав, деревьев и цвета неба до городов и движений обитателей, точно земля и город этот навеки прокляты?[258]

Пожалуй, именно в «Ином» Мамлеев начинает в полной мере фиксировать охватившую его манию, заключавшуюся в попытках «понять, почему ностальгия у эмигрантов так остра, почему некоторые в свое время возвращались в Россию, зная, что идут на верную смерть или на ГУЛАГ»[259]. Юрия Витальевича не могли удовлетворить «банальные», «обывательские» объяснения феномена ностальгии, и «это был толчок к перепониманию России, и это перепонимание уже было качественно иного уровня, чем оно было прежде»[260]. Результат этого «перепонимания» известен — книга «Россия Вечная», под завязку набитая экзальтированными трюизмами, которые поклонниками писателя были приняты за откровение. Пока же Мамлеев лишь фиксирует свое эмоциональное состояние в не лишенной литературного изящества новелле.

Отвращение к «иному» западному миру на физиологическом уровне развивается в рассказе с обманчиво обнадеживающим заглавием «Новое рождение», герой которого живет в населенном тараканами и «зловеще-обугленном — на самом деле такой был дизайн — здании на углу Сто девяносто восьмой улицы Манхэттена»[261]. Герой повествования изнывает от скуки, которую разбавляет разве что самоубийство его жены, при жизни твердившей: «Деньги, деньги превыше всего»[262]. Постепенно и сам он, университетский преподаватель литературы, превращается в труп — правда, живой.

На следующей странице «Американского цикла» возникает его двойник, давший название рассказу «Кругляш, или Богиня трупов». В этой микроновелле некий умирающий «кругляш» спасается тем, что сходит с ума: «Некий мутный свет ударил в сознание, и кругляш перестал быть кругляшом. Он превратился в бред богини трупов»[263]. Эта сама по себе замечательная миниатюра интересна еще и тем, что она снабжена эпиграфом — довольно редкий случай в обширной мамлеевской библиографии. Открывается «Кругляш» строчкой из Валентина Провоторова: «…В мире нужда по причудливой твари». Поэтическое наблюдение Провоторова, по всей видимости, много значило для Мамлеева образца 1980-х, потому что это же стихотворение более пространно цитируется без указания авторства в «Московском гамбите»:

Скоро, ах скоро, на теплое ложе,

Скинув на время бесовские хари,

Духи тебя для зачатья уложат —

В мире нужда по причудливой твари![264]

В предпоследнем рассказе «Американского цикла», который называется «Отражение», мы вновь сталкиваемся с уже знакомыми сюжетами и образами. Живущий в Нью-Йорке эмигрант Виктор Заядлов состоит в фактическом браке со старухой, постоянно спрашивающей его «How are you?». Он целыми днями бродит по Нью-Йорку, где обращается к прохожим с этой же репликой, а в финале рассказа невольно производит метафизический обмен телами с собственным отражением: он проваливается в зеркало, а его отражение продолжает жить за него.

Наконец, в закрывающем цикл рассказе «Здравствуйте, друзья!» персонаж по имени Гарри Клук (почти что Грегори Крэк из «Чарли» и Гарри М. из «Вечной женственности») мучительно хочет с кем-нибудь подружиться и в итоге заводит дружбу с собственным трупом. Он целует свое мертвое тело, не забыв перед этим поинтересоваться, как у него дела.

«Американский цикл» вполне можно читать как полноценную повесть, объединенную общим сюжетом и сквозной идеей, пусть и не самой замысловатой: западная цивилизация — это мир, в котором у всего есть денежный эквивалент, а то, что не включено в экономические отношения, не имеет ровно никакой ценности. Может показаться странным, но для постижения этой мудрости Мамлееву потребовалось озарение, сопоставимое с тем, которое настигло его в 1953 году, когда он шел по Тверскому бульвару и вдруг начал видеть мир совершенно иначе. Свой «американский ужас» Юрий Витальевич описывает следующим образом:

Помню, однажды мы — я, Маша и Тони Дамиани с супругой — прогуливались; был прекрасный вечер. Жена Тони сказала мне:

— Юрий, в этом мире действуют две основные силы, которые ведут между собой непрерывную борьбу. Эти силы — деньги и дух.

Я был поражен таким откровением. Конечно, Тони Дамиани так бы не сказал, но его жена была женщиной, причем женщиной очень хорошей, глубоко чувствующей драму мира сего, и она так вот сильно и по-женски эмоционально выразила это поистине страшное явление — болезнь поклонения золотому тельцу, которая поразила весь западный мир. И тем не менее — поставить на одну планку презренный металл, который после смерти человека не значит вообще ничего, просто пыль, и дух, который определяет вечную жизнь человека, — это все равно что сравнить яичницу с божьим даром или поэму Данте с ночным горшком. Я еще согласился бы с противопоставлением демонической власти, которой Диавол искушал Христа, и Духа; это еще куда ни шло, потому что власть — это несколько иная категория, чем даже деньги. Я имею в виду чистую власть, чистую — в смысле опирающуюся исключительно на самое себя. Но деньги и Дух — это уж слишком…[265]

Признаться, не понимаю, чем поразила Юрия Витальевича настолько неглубокая мысль, но поразила она его в самое сердце. Понадобилось несколько лет и переезд через океан, чтобы он смог выразить ее в художественной форме.

Да, в «Американских рассказах» полно проблесков того, что однажды ввело Мамлеева в историю русской литературы, но с философской, скажем так, точки зрения это все равно вещь провальная. Навязчиво повторяя религиозного характера тезис о греховности жажды денег (с которым я всячески соглашаюсь, но не вижу в нем повода для большого художественного высказывания), он остается в рамках сугубо религиозной парадигмы, тем самым как будто подтверждая то, что сам же стремится опровергнуть.

Мамлеев изображает человека, уничтоженного как личность капиталистическим обществом, но делает это совершенно антигуманистически, он выносит ему приговор, но не предлагает никакой альтернативы, кроме превращения в семгу, обретающую веру. Иного средства, чтобы поднять бунт против «современного мира», у Мамлеева нет: левые теории переустройства общества он, естественно, отвергает[266] в пользу экстатического белогвардейства, бессмысленного и даже уродливого, как посиделки эмигрантов-монархистов, вызывающих при свечах призрак Григория Распутина.

Этот антикапитализм, пронзительно наивный и не подкрепленный ничем, кроме чувства собственной уязвленности, которое притворяется чувством негодования по поводу всеобщей несправедливости, Мамлеев пронес до самой смерти, вновь и вновь сообщая о нем как о неком мистическом откровении.

У меня даже есть отдельный блокнот, в котором я собрал для личного пользования цитаты из статей, интервью и прозы Юрия Витальевича, посвященные тому, что сегодня принято называть неолиберализмом. Приведу лишь некоторые из них.

Ю. В. Мамлеев о мире голого чистогана

Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана».

Карл Маркс, Фридрих Энгельс. Манифест Коммунистической партии

«В Америке комфорт — важнейшая бытийная категория. Казалось, что даже похороны близких там хотят сделать комфортабельными — настолько идея комфорта обуяла людей в этой странной философской системе голого чистогана. Ничего подобного никогда не было в истории рода человеческого»[267].

«В современном мире голого чистогана все духовные реалии самым решительным и грубым образом отодвигаются на задний план, и антидуховная тотальность XX столетия создавала ощущение, что люди обитают в замкнутом пространстве, где со смертью заканчивается все»[268].

«Если говорить о Западе, то приходилось признать тот факт, что интерес к поэзии постепенно уходил из западного мира, потому что, как мне сказал один человек, — какая к черту поэзия в мире голого чистогана?»[269]

«В Индии считается, что именно Россия создаст новую духовную цивилизацию, которая придет на смену теперешней цивилизации голого чистогана, крах которой неизбежен в ближайшие столетия»[270].

«„Обезьяний проект“[271] в человеке оказался выгоден как идеологии марксистского тоталитаризма, так и не менее тоталитарной, замаскированной и соперничающей с первой идеологией цивилизации „голого чистогана“, переживающей сейчас серьезный и, вероятно, предфинальный кризис»[272].

«Идеология голого чистогана, расизм, фашизм и тоталитарный марксизм оказались господствующими в ХХ веке, представляя собой фактически три стороны одной и той же реальности, называемой современным миром»[273].

«Самодовлеющая цивилизация голого чистогана обречена, ибо она преграждает человеку путь к спасению, к реализации его духовных возможностей и, следовательно, к вечной жизни»[274].

«…в душе всего российского народа лежит какое-то сокровище, благодаря которому России предназначено великое духовное будущее. А именно духовное будущее и определяет отношение высших сил, потому что высшие силы не интересуют эта убогая экономика, эта жратва и цивилизация голого чистогана. Бога не интересует такая чушь»[275].

«Могу высказать такую парадоксальную мысль: не были ли Высшие силы <…> на стороне фашистской Германии, дав ей проиграть, показав всему Человечеству, что стремление человека к чему-то большему (так же, как в случае с коммунистическим проектом), чем либеральный утробный рынок, ненавистно хозяевам мира сего. Стремление к чему-то большему, к идее Сверхчеловека, к генетическому преображению природы. Там же было много интересных течений, в том числе никак не связанных с идеями геноцида или чего-то в этом роде. Можно вспомнить и Германа Вирта, и Отто Рана, и братьев Штрассеров. И вот у меня складывается такое впечатление, что та война была как раз великой трагедией, что воевали два великих проекта, которые как раз давали альтернативные взгляды на некапиталистическое развитие, на, скажем так, возможность уйти от царства чистого чистогана. Именно царство чистого чистогана эти два духовных проекта и столкнуло лбами, чтобы из этого получить свою выгоду. Так, собственно говоря, и получилось, потому что англосаксонский мир вышел из этой войны, по гамбургскому счету, даже большим победителем, чем Советский Союз»[276].

«В будущем снова будет легче — когда кончится эта чудовищная цивилизация голого чистогана, чистого материализма, которая обрекла человека на чисто внешнее существование, бессмысленное и просто бредовое»[277].

«[Беспокоит] часть молодежи, описанная в романе Пелевина Generation P, находящаяся в подвешенном состоянии… в мире голого чистогана»[278].

«Исторически это [перестройка] был период надежд — надежд на перемены, но такие перемены, которые принесли бы человеку подлинную свободу, духовную свободу, свободу становления личности, а не такую формальную свободу, которая легко может превратиться в новый деспотизм — деспотизм денежного мешка, голого чистогана, подавляющего человеческое в человеке»[279].

«Это общество голого чистогана, где в центре — не человек, а презренный металл. Это современное постчеловеческое общество потребления, доллара и т. д. Иными словами — это прямая дорога в ад, без обратного билета»[280].

«Радикальная смена цивилизаций, более чем вероятно, осуществится в этом тысячелетии, скорее всего, в его первой половине. Эта смена связана не только с разного рода катаклизмами, но и с неизбежным разрушением тех основ, на которых держится современная, по сути, материалистическая цивилизация голого чистогана»[281].

«Глубинная самобытность России и ее духа скоординируется с движением мировой цивилизации, с ее изменением в сторону от этой бездушной цивилизации голого чистогана и бессмысленного материализма, что как раз и соответствует русскому духу и традиции»[282].

«Видите эти ряды одинаковых громадных зданий в центре города? Это фактически кладбище замороженных. Они лежат там рядками в своих отсеках. Им прислуживают. Их много. Они все в своих прозрачных гробах, расположены в зависимости от их доходов, от суммы их денег. Даже гробы правителей этой страны расположили ниже, чем тех, кто богаче их. Власть чистогана у них абсолютна, даже если это касается трупов»[283].

«Души человеческие, отравленные смрадом, лицемерием, лживостью, финансовым фашизмом и его кровавыми войнами, духовным идиотизмом этой материалистической цивилизации голого чистогана <…> рекой сливаются в безысходные слои низших, адовых миров»[284].

«Может тряхануть так, что эта глобальная цивилизация голого чистогана, финансового диктата и пищевого отравления рухнет, и это будет хорошо для всех, а для России особенно»[285].

* * *

— В богему! Хочу в богему! — высокопарно кричал писатель Мамлеев, глядя в окно, за которым бушевала метель.

После Москвы, а тем более Нью-Йорка тихая университетская Итака и вправду могла показаться тоскливой. В теплое время года она напоминала коллекцию кукольных домиков или декорации к очередному фильму, предназначенному для показа на восточной стороне Бродвея. Зимой же, как сейчас, проходил снежный буран — и городок оказался не просто отрезан от мира, а парализован, как респектабельный парализованный старик. Сильнее, чем сам городок, на нервы действовали только его обитатели: постоянно улыбающиеся студенты и их туповатые профессора — никогда нельзя было точно определить, улыбаются они потому, что на душе у них разливался малиновый звон, потому ли, что фальшиво выражали свое расположение, или потому, что где-то спрятался фотограф, которого видят все, кроме мистера Мамлеева. И все как на подбор — одно лицо. За исключением разве что той привлекательной клуши, что постоянно улыбалась, завидев его в библиотечном коридоре.

Городок парализовало. Бесполезно громыхала снегоуборочная техника на Трипхаммер-роуд, размахивали лопатами улыбчивые обитатели Итаки — на оказавшиеся в белом аду улицы вышел весь город, кроме Марии Мамлеевой и ее супруга, нараспев голосившего: «Богема! Хочу в богему!»

— Займись уже делом, пиши реалистический роман, — сказала Мария Александровна. — Пиши реалистический роман, чтобы его издали. Ты же сам видишь: американцы ничего не смыслят в духовной литературе, они не видят наших озарений. Напиши реалистический роман, чтобы его опубликовали сначала в газете или журнале, а потом в виде книги. Чтобы за труд твой дали два гонорара, как он того заслуживает.

— Не могу я, — сказал Мамлеев. — Не могу писать на заказ, да еще и реалистический роман.

— Что ты не можешь? — повысила голос Машенька.

— Не знаю, о чем писать, — доложил Юрий Витальевич. — В Москве столько сюжетов было, столько личностей, а здесь только профессора в пиджаках.

— Вот про них и напиши, — заявила Мария Александровна. — Набоков написал — и ты напиши.

Мамлеев побледнел до серости своей пористой кожи. Слова супруги вселили в него такой ужас, будто она сообщила, что беременна от пришельца, — видел он такой сюжет недавно по телевидению и потом несколько ночей бредил вместо сна. Вволю поиграв желваками начавших иссушаться щек, он наконец громко и отчетливо сказал:

— Ты в своем уме? Или дважды с ума сошла? Нельзя такое писать ни при каких обстоятельствах. — Он выдержал задумчивую паузу. — Здесь, по крайней мере. Попадет не в те руки, прочитают — и все, пиши пропало. Уволят: меня уволят, тебя уволят, и мы останемся без двух работ. Еще в черные списки внесут, чтобы никто потом работу не давал. Опустимся на самое дно общество, как те негры из Бронкса. Помнишь?

Мария Александровна согласно кивнула — она помнила.

— Но что-то писать тебе надо, — настаивала она. — Ты писатель и должен писать.

— То, что я способен написать, — возразил Мамлеев, — категорически нельзя писать в этой части мира. Я будто в ГУЛАГе, если и сочинять — то только в уме, запоминая, чтобы потом записать, когда вырвусь на свободу. Как Солженицын… Да и он, нобелевский лауреат, сейчас в том же духовном состоянии, что и я.

Мамлеев отвернулся от жены, обратно уставившись в окно, где все громыхала машина, тщетно убиравшая бесполезный американский снег.

— Ты же знаешь, что его хотели сделать почетным гражданином Америки? — спросил у оконного стекла Юрий Витальевич. — Передумали. А из-за чего передумали? Из-за его позиции — религиозной и прославляющей не только дореволюционную Россию, но и вообще Святую Русь как таковую. Хотели сначала сделать Александра Исаевича почетным гражданином США за его глубокий антикоммунизм, а в итоге поставили ему на лбу страшное для эмигранта клеймо: «Он любит Россию»[286]. И мне такое поставят клеймо и включат в черный список. Любить Россию, Машенька, это гарантированный волчий билет, неизбежная Каинова печать.

На этих словах он даже потер свой лоб, будто проверяя, не появилось ли на нем что-то, чего прежде не было и не подразумевалось божественным замыслом. Лоб был чист и почти свеж, разве что надбровные дуги как будто утяжелились от мысли, образовав сиюминутное подобие горба.

— Ищи сюжеты в газетах, — посоветовала Мария Александровна. — Тут что ни день — убийство, изнасилование.

— Это все не то, — махнул рукой Юрий Витальевич. — Убийства здесь могут несведущему показаться чем-то удивительным в своей бесчеловечности, но в этом нет ни грамма духа. В передовице коммунистической «Правды» больше метафизики, чем во всех маньяках Америки вместе взятых. У нас даже когда свинью в деревне режут, кажется, будто из нее кровь Христова льется. А здесь что? Приносили сегодня газеты? Ну давай хоть вчерашние. Что это такое? Одна реклама. «Холодное пиво и минералка, доставка бесплатно…» «Приходите в наш мексиканский ресторан…» «Студенты требуют освободить кенийского узника совести…» Да какое представление вы имеете о свободе? Узник этот ваш в африканской тюрьме свободнее, чем я в Итаке, штат Нью-Йорк.

— Это правда, — подтвердила Мария Александровна.

— Мне уже сорок семь лет, — пробормотал Мамлеев, — а я не Лермонтов, не Булгаков…

Он всегда произносил эту фразу в этот день календаря, прибавляя к своим годам еще по году.

* * *

Итак, Юрий и Мария Мамлеевы уехали в США из Советского Союза, потому что не могли легально публиковать прозу Юрия Витальевича при коммунистическом режиме. Сумел ли Мамлеев за границей удовлетворить здоровое писательское тщеславие? Скорее нет, чем да.

Литературные публикации Мамлеева за первый эмигрантский период можно пересчитать по пальцам. В первую очередь это несколько появлений на страницах нью-йоркского «Нового журнала» — в 1975 и 1976 годах там выходят рассказы «Полет», «Набег сильфид», «Не те отношения» (1975, № 120), «Голубой» (1976, № 122), «Ерема-дурак и смерть» (1976, № 125). С этой серией публикаций связана забавная деталь: в краткой биографической справке, которой сопровождается первая подборка Мамлеева в «Новом журнале», сообщается, что по профессии он математик (видимо, ему казалось, что диплом инженера, полученный в Лесотехническом институте, слишком отдает советчиной).

В 1977 году в парижском эмигрантском альманахе Михаила Шемякина «Аполлон’77» появляется целый блок, посвященный Мамлееву: большую подборку рассказов предваряет совершенно экстатическое предисловие некоего Владимира Петрова с апологией писателя. Петров (Мамлеев утверждал, что это псевдоним Шемякина[287]), в частности, пишет:

Все попытки понять Мамлеева, исходя из внешне-сюжетных аналогий, просто нелепы. Классическое литературоведение с его набором традиционных «отмычек» к писателям обречено остановиться перед Мамлеевым в недоумении. Между его вампирами и «Упырем» А. К. Толстого, между сценариями его рассказов и докуками-сказками Ремизова, между мертвецами его и Достоевского («Бобок») только очень плоское, не ступенчатое сознание способно искать какое-то эфемерное «продолжение традиций». Как постыдна эта безответственная легкость поверхностных аналогий![288]

Далее следует краткая автобиография Мамлеева, в которой он сообщает: «Свое назначение (социальное, как писателя) я вижу <…> в продолжении и развитии прерванных традиций нашей высшей культуры и искусства»[289]. Не знаю, заметил ли Юрий Витальевич, что издатель назвал его носителем «очень плоского, не ступенчатого сознания», но эссе Шемякина-Петрова ему в целом понравилось:

Статья была настолько глубокая, настолько в ней было мощно проникновение в мое творчество, что меня это просто поразило; я был в восхищении, что он просек такие этажи глубин[290].

Первой переводной публикацией Юрия Витальевича стало появление двух рассказов в недолго просуществовавшем австрийском журнале Die Pestsäule (1974, № 12). Издавал его Рейнгард Федерман — редактор высоко оценил тексты Мамлеева, которые, по словам Юрия Витальевича, «вызвали бурю восторгов даже среди наборщиков»[291] — совсем как Гоголь, из-за чьих «Вечеров на хуторе близ Диканьки» петербургские «наборщики помирали со смеху»[292].

Несомненную радость Мамлееву принесла и серия публикаций в некоммерческом журнале Epoch, одним из редакторов которого был Джеймс Макконки: в этом издании вышел рассказ «Смерть матери» и, что более важно, первые отрывки из «Шатунов» в переводе Билла Чалсмы — довольно интересного деятеля тамиздата, специалиста по акмеизму, переводчика Венедикта Ерофеева, Иосифа Бродского, Евгения Рейна. В 1960-е Чалсма работал в Ленинграде по программе культурного обмена, но в 1969 году был выслан из страны — по официальной версии, из-за участия в поставках наркотиков в Советский Союз.

В 1980 году в палп-издательстве Taplinger выходит The Sky Above Hell and Other Stories — сборник произведений Мамлеева, в который вошли урезанные на треть «Шатуны» и семь рассказов в переводах Чалсмы, в общей сложности сто шестьдесят страничек. А в 1982 году в издательстве «Третья волна» вышел русскоязычный сборник рассказов «Изнанка Гогена». Эту книжицу предваряют сразу два предисловия: первое, совсем краткое и дежурное, написал издатель Александр Глезер, второе, более обстоятельное и чрезвычайно вредное для понимания Мамлеева, принадлежит Джеймсу Макконки, до этого опубликовавшему Юрия Витальевича в своем Epoch. Общаясь с Марией Александровной, я пришел к выводу, что именно эти три странички за авторством Макконки убедили и самого Юрия Витальевича, и некоторых его читателей в том, что он христианский писатель, а «Шатуны» — большой русский роман о поисках Бога. «Произведения Мамлеева, — льет елей американский профессор, — наводят на мысль, что наше неверие в христианство и в концепцию Божественной справедливости настолько глубоко, что — даже хотя мы можем кукарекать наподобие домашней птицы, убивать друг друга в безнадежной попытке заработать личное спасение, пожирать собственную плоть или упрямо повторять любое действие, которое усиливает наше чувство бессмысленности, — мы не отдаем себе отчета в том, что в настоящее время мы, люди, просто подвергаемся страданиям проклятых и отверженных. Виденье, лежащее здесь в основе, — религиозное; и комедия этой книги — смертельна по своей серьезности»[293].

Конечно, все это прекрасно и до поры до времени приносит всякому пишущему человеку моральное удовлетворение, но лично мне больше интересны журнальные публикации Мамлеева того времени, о которых вряд ли напишут в учебниках по истории русской литературы. Хотя бы потому, что Юрий Витальевич сам не спешил свидетельствовать о них ни в биографических справках, ни где-либо еще.

«В древности существовали так называемые тайные науки: астрология, алхимия, предсказательство и другие. Это были традиционные герметические науки, основанные на простом факте контакта с невидимым миром, который легко достигался в древнем мире. Потом наступил период, когда занавес опустился по целому ряду причин. И ключи к этим наукам были потеряны. Оккультизм же родился позже, в XVII–XVIII веках, и означал увлечение этими тайными науками. Оккультизм — это, попросту говоря, профанация, хотя и там были какие-то проблески истины. Мы никогда не занимались оккультизмом»[294], — заявит Мамлеев в одном из поздних интервью.

Видимо, в тот момент он забудет собственные слова из уже упомянутой автобиографии, написанной для альманаха «Аполлон’77»:

Во второй половине шестидесятых годов, помимо прежней такой необычной и таинственной стихии русской жизни, отраженной в моем творчестве, меня стал увлекать (и в жизни, и в творчестве) эзотерический оккультизм. <…> В плане творчества это внесло следующие изменения: в прежнюю гротескную и иррациональную тематику и стихию был внесен сознательный эзотеризм[295].

Сейчас я держу в руках замечательный артефакт — шестьдесят третий выпуск альманаха «Оккультизм и йога», выпущенный в 1976 году в Асунсьоне, столице Парагвая. Основал издание Александр Михайлович Асеев, многолетний руководитель югославской группы почитателей Николая Константиновича Рериха. Печать альманаха Асеев начал по указанию «Владыки», как называли и называют мастера духовного китча его поклонники. Жена Рериха, наблюдая за работой молодого адепта их учения, отмечала, что он «вырабатывается в прекрасного сотрудника»[296]. После войны Асеев бежал из социалистической Югославии в Южную Америку, с ним переехал и его альманах. Шестьдесят третий номер, привлекший мое внимание, стал одним из последних выпусков «Оккультизма и йоги», который редактировал сам Асеев, — всего через год издание перейдет Русскому эзотерическому обществу (Нью-Йорк).

На белой обложке с опрокинутой набок шриватсой рыхло чернеют буквы: «ОККУЛЬТИЗМ И IОГА. Книга шестьдесят третья <,> посвященная России и Славянству». Открывает номер пестрая подборка стихотворений и цитат: рядом с предсказуемым Тютчевым — дипломат и поэт-невозвращенец Иван Наумов, здесь же — автор духовной лирики В. Утренев (Василий Николаевич Азбукин), патриарх Гермоген и, абсолютно неожиданно, Петр Алексеевич Кропоткин, докладывающий: «Вне общественности нет прогресса. Народ, у которого совершенно не развита общественная жизнь, у которого личность подавлена, обречен на разложение и утрату своей самостоятельности». Можно только гадать, почему эти слова подписаны именем князя-анархиста — на самом деле это цитата из статьи психиатра Владимира Бехтерева «Личность и условия ее развития и здоровья» (1908)[297].

Затем нам предлагают прочитать несколько текстов об особом предназначении русского народа: статью главного редактора «Дух русского народа и его миссия»; «Лицо России» Георгия Федотова, «Русскую идею» А. К. Горностаева (псевдоним космиста Александра Константиновича Горского); «О России» какой-то парижской эмигрантки Людмилы Башкировой («Передавала мне нянюшка, есть в народе слух, да и я что-то смутно слыхала, будто указаны в предсказаниях какие-то сроки о нашем освобождении у святителей Серафима Саровского и Иоанна Кронштадтского. <…> Жаждет чего-то народ, особенно молодежь, ищет она ответа на вопросы, на которые нет ответа в сухих материалистических трактатах наших заправил. Набили оскомину всем жалкие суррогаты»[298]); еще один текст Георгия Федотова; «Пророческое письмо И. С. Шмелева» и предсказание Серафима Саровского о судьбе России. Уже по этим страницам можно судить, насколько неразборчив был журнал «Оккультизм и йога» при отборе материалов: классики здесь сталкиваются с полубезумными современниками, а какая-никакая, но философия — с народным христианством и гаданием на житиях святых.

И вот на двадцать девятой странице обнаруживается то, ради чего я и раздобыл этот бесценный экземпляр, — статья Юрия Мамлеева «Оккультизм в Советской России». Статью Мамлеев начинает в своей фирменной манере с жалоб на мировую профанацию сакральных знаний и засилье в эзотерических кругах тех, кого он называет «кайфистами». Попутно Юрий Витальевич сообщает читателю, что маршала Тухачевского репрессировали в 1937 году за его занятия оккультными науками. С пятой страницы статьи Юрий Витальевич наконец переходит к сути дела, и это действительно любопытно для человека нашего времени, интересующегося послевоенной советской повседневностью. Мамлеев приводит перечень эзотерических и оккультных книг, которые вскоре после смерти Сталина массово появились в самиздате (и с которыми, соответственно, был знаком Юрий Витальевич): «Тайная доктрина» Блаватской, «Аврора» Якова (sic!) Беме, оккультные труды Папюса, Элифаса Леви, Карла Дю-Преля, Рудольфа Штейнера, Гурджиева и Успенского, а также «Великие Посвященные» Эдуарда Шюре и «Психология и алхимия» Карла Густава Юнга. Кратко описав идею Четвертого пути Гурджиева, Мамлеев сообщает, что через него в СССР получил широкое распространение суфизм. Среди других течений, популярных в советском эзотерическом подполье, он называет, естественно, теософию Блаватской, антропософию в изложении Андрея Белого, учение Джидду Кришнамурти, каббалу, в значительно меньшей степени — «китайские религии» (буддизм, «таотизм») и спиритизм (впрочем, замечая, что «это течение считается сейчас наивным и практически не распространено»[299]).

В заключительной части статьи Юрий Витальевич предсказывает «возрождение России, охватывающее почти все сферы: искусство, религию, оккультизм»[300]. Вечно избегающий политических заявлений Мамлеев также намекает на то, что мистикам, оккультистам и эзотерикам стоило бы влиять на власть, но, увы, «сам уровень современных правящих „элит“ препятствует всяким контактам с ней людей высших планов»[301].

Журнал, в котором опубликована эта мамлеевская статья, — лишь один из бесчисленного множества артефактов, иллюстрирующих, какому разложению подверглось сознание людей, склонных к религиозности или мистицизму, когда на остатки христианской веры наложились рериховщина, Блаватская и прочий нью-эйдж. Этот распад идеально отображен на одной из последних страничек альманаха, где приводится, например, такое послание от благодарного читателя — Н. К. из Йоханнесбурга:

Христос Воскресе, дорогие Друзья, дай Бог вам силы и здоровья продолжать ваше чудное и полезное дело. Вы даете такую информацию, которую нельзя найти в других органах периодической печати (газетах и журналах). Хвала всем сотрудникам «Оккультизма и Иоги»! Каждое воскресенье, ровно в полдень, я и мои друзья думаем о вас[302].

До конца жизни Мамлеев будет настаивать на духовной важности «истинной астрологической науки»[303], на неоспоримом превосходстве православия над западными церквями[304], на родстве православия и индуизма, на том, что «многие эзотерические моменты православия имеют параллели и в восточной духовности»[305] и так далее. Само собой, ни один христианский священнослужитель не поддержал бы его в этом, что многое говорит либо о специфической воцерковленности Юрия Витальевича, либо об искренности его христианских порывов. «Ему было тесно в рамках ортодоксального христианства», — вот и все, что сказала мне по этому поводу Мария Александровна.

Впрочем, в текстах Мамлеева, обычно не попадающих в фокус исследователей его творчества, есть зацепки, позволяющие приблизиться к пониманию того, что именно питало столь самобытное мировоззрение. Так, в первом номере нью-йоркского журнала «Гнозис» (1978) обнаруживается в целом бессодержательная статья Юрия Витальевича «Опыт восстановления». Текст этот представляет собой типичный образец мамлеевской патриотической публицистики, где он переливает из пустого в порожнее фантомные образы России, Абсолюта, профанности материалистического мира и купания в холоде Ничто. Однако есть в ней любопытный абзац:

Один православный священник в России говорил мне: «Большевики научили нас думать. До революции многие из нас были как сонные мухи; ходили, исполняли обряд, но душа была в глубоком сне. Те страдания, то чудовищное, что выпало на нашу долю, заставило тех, кто остался в живых, проснуться, при[й]ти к Христу уже не в букве, а в духе…»[306].

Речь, по всей видимости, идет о Дмитрии Сергеевиче Дудко (1922–2004) — диссиденте, в сталинские годы приговоренном к десяти годам лагерей, а впоследствии ставшем фактически лицом «сталинистского» крыла РПЦ. В 1980 году он был повторно арестован за «антисоветскую агитацию», но выступил с «покаянием» на телевидении и в газете «Известия», после чего дело было закрыто.

После распада СССР Дудко оказался в «красно-коричневом» патриотическом лагере, в частности публиковался в газете «Завтра», духовником которой его называли. Позиция Дмитрия Сергеевича тогда была, мягко говоря, маргинальной, а его эпохальная статья «Из мыслей священника о Сталине» содержала, например, такие замечания:

Я никогда не забуду, как один высокопоставленный атеист-коммунист мне сказал, что, хотя он и коммунист-атеист, но воспитан на православной традиции. Да, как ни покажется странным, но в русском атеизме-социализме есть и православная традиция, поэтому коммунистическое движение в России вписывается в русскую историю. Это часть нашей истории, которой не вычеркнуть. А вот будет ли сегодняшняя демократия частью нашей истории, хотя бы потому, что она, не посоветовавшись с Западом, ничего не предпринимает? Это чуждое явление для России!

Сталин был деспот, да, но он был ближе к Богу. Хотя бы потому, что атеизм — дверь с черного хода. Демократы, как ни объявляют себя верующими… они верующие, только в Золотого тельца, в бизнес, в мамону… А в Евангелии прямо сказано: не можете служить одновременно Богу и Мамоне![307]

Кроме того, Дудко требовал причислить к лику святых русских классиков: Пушкина, Достоевского, Василия Розанова и даже Льва Толстого — и это в годы, когда полуанафема Льва Николаевича была одной из любимых тем околоправославной публики. Для меня несомненно, что образ его мысли определил, например, метод Александра Проханова как публициста и отчасти повлиял на Юрия Мамлеева как автора «России Вечной».

Именно отец Дмитрий крестил Фариду Мамлееву, взявшую себе после этого имя Мария. Влияние его на чету Мамлеевых было несомненным — иначе просто невозможно объяснить, почему Мария Александровна и Юрий Витальевич с такой симпатией и уважением отзывались о Сталине — человеке, виновном в гибели их отцов.

В Америке же пастырем Мамлеевых стал уже упомянутый Энтони Дамиани, тот самый Тони, жена которого так поразила Юрия Витальевича замечанием о всемирной борьбе между двумя великими силами — деньгами и духом. Это был карикатурный гуру из числа тех, что расплодились как грибы после дождя в послевоенных Штатах: с его фотографий на нас смотрит какой-то конферансье передвижного цирка с черной мефистофельской бородкой на масляной физиономии шарлатана среднего пошиба. Творческая биография у него тоже была вполне шаржевая. В малолетнем возрасте он освоил всю классическую философию, которая его, разумеется, не удовлетворила, после чего обратился к Востоку и его западным проводникам: Рене Генону, Рудольфу Штейнеру и Карлу Густаву Юнгу, а через них причастился одновременно суфизма, буддизма, индуизма, каббалы, алхимии, астрологии, платонизма и неоплатонизма, глубоко изучив каждую из этих традиций.

Тони Дамиани был другом Далай-ламы XIV, с которым познакомился во время визита духовного и политического лидера Тибета в Нью-Йорк. В биографических справках о Дамиани можно прочитать, что Далай-лама называл его одним из своих самых близких духовных братьев. Правда, факт этот упоминается преимущественно на сайтах учеников и последователей Дамиани и в ими же написанных книгах[308]. Главным трудом гуру из Итаки стала книга «Астроноэзис (Мудрость звезд). Эмпирический контекст философии, трансцендентальное основание астрологии» (Astronoesis (Star Wisdom): Philosophy’s Empirical Context, Astrology’s Transcendental Ground). «Дамиани написал удивительную книгу, касающуюся Божественного Ничто, то есть самого глубинного уровня Абсолюта, если так можно выразиться. За упоминание об этом в Древней Греции могли казнить. Греки не терпели таких прорывов в самое сакральное. Это было запрещено», — расскажет Мамлеев в одном из первых интервью после возвращения в Россию[309].

В 1968 году Дамиани открыл в Итаке книжный магазин American Brahman Bookstore, по факту оказавшийся центром по изучению астрологии и трудов Поля Брантона — одного из прославленных гуру неоиндуизма. Сплотив вокруг себя большую группу учеников, через два года Дамиани основал центр медитации, или, как называл его Мамлеев, «ашрам» Wisdom’s Goldenrod, действующий и поныне. Юрий Витальевич так описывает этот центр, вроде бы ничем не отличающийся от десятков и сотен подобных эзотерических кружков той поры:

Дамиани пытался обучить своих «прихожан» принципам медитации, и вот что он говорил по этому поводу:

— Увы, эти люди спят. Когда я начинаю направлять их сознание в сторону погружения в самих себя, я вижу, что они не могут этого сделать, они просто засыпают.

Однако в этом ашраме был «внутренний круг», состоящий, может быть, человек из десяти, которые обладали истинными метафизическими и богословскими знаниями[310].

В общем, «ашрам» был организован по традиционной модели множества аналогичных религиозно-философских групп: широкий круг неофитов стремится (или нет) попасть в особый круг «особо посвященных», приближенных к харизматическому лидеру. Не так ли был когда-то организован и Южинский кружок, который, по сути, был таким же проходным двором (ну или «ашрамом»): «прихожан» в нем было несчетное количество, но мало кто по-настоящему оставался в мамлеевской квартирке. Не видел ли Юрий Витальевич в пастыре Дамиани и его пристанище респектабельную версию собственного опыта бытового сектантства, которой не стоит опасаться преследований со стороны властей и которая даже способна получить социальное одобрение? И не поселилась ли тогда в нем идея самому «облагородиться», очистив свою философию от элементов, вызывающих шоковое состояние, чтобы уйти с ней в массы, а если повезет — то и достучаться до кого-нибудь из «элит», закосневших в своем материализме? Такие размышления легко могут привести к упражнениям в конспирологии.

Пусть это и кажется безобидной блажью, но лично я не могу не думать о вышедшей недавно книжке экс-губернатора Белгородской области Евгения Савченко, в которой он рассказывает удивительную историю о том, как через одну женщину-«боговидицу» и ее промоутера научился общаться с Господом, а заодно с духами Марины Цветаевой, Антона Павловича Чехова и Владимира Высоцкого. Они поведали ему, что он, многолетний руководитель самого православного региона России, не просто один из сотен чиновников, нашедших себе теплое место после развала Советского Союза, а чуть ли не новый мессия, которому открыты самые сокровенные тайны будущего, настоящего и прошлого. Конечно, пока на свете есть честолюбивые, но недалекие люди, всегда найдутся те, кто захочет воспользоваться их тщеславием и элементарной необразованностью — не столько даже интеллектуальным, сколько моральным невежеством. И все же мне становится не по себе, когда я вспоминаю православно-эзотерического губернатора Савченко и жалобы Мамлеева на то, что «уровень современных правящих „элит“ препятствует всяким контактам с ней людей высших планов».

* * *

Стол накрыли в старинном российском духе, конечно, насколько это было возможно: ждала своей минуты завернутая в полотенце кастрюля с крупными отварными картофелинами, дышавшими паром, как ребенок с ингалятором, рядом стояла такая же с неким подобием борща, хлеб к нему был подан нечерствеющий, но уж какой есть, и, конечно же, на белоснежной скатерти сверкал множеством граней хрустальный графин с раскаленно-ледяной водкой.

За столом сидели трое: Юрий Витальевич Мамлеев, супруга его Мария Александровна и человек немного моложе, но значительно моложавее. На Юрии Витальевиче хрустела белая рубашка, надежно заправленная в тугой ремень на брюках, супруга его нарядилась в темную вечернюю блузу, а вот на моложавом госте был залихватски мятый пиджак, а под ним футболка с невообразимым рисунком: то ли герб спортивного клуба, то ли абстрактная живопись, которую еще называют поп-артом. Образ его неожиданно дополняли в нескольких местах подклеенные квадратные очки с чрезвычайно толстыми линзами.

В окне желтели дубы Трипхаммер-роуд, пересекавшейся с другой роуд, которая называлась куда менее замысловато — Ок-Хилл-роуд, словно именно на этом доме завершилась фантазия, а то и все остальные мыслительные процессы у существа, дававшего наименования улицам Итаки, штат Нью-Йорк.

— Ну что, Эдинька, по одной? — учтиво спросил белорубашечный хозяин дома, кивая на графин.

Мятый моложавый гость с дерзким взглядом, но застенчивыми манерами из вежливости помялся.

— Мне вина, — сказала, улыбнувшись с закрытым ртом, Мария Александровна. Кокетливо взглянув на гостя, она добавила: — Эдик, будете любезны?

— Далось вам это вино американское, — возразил Эдинька-Эдик. — Водочки с нами лучше хряпните.

Увидев перемену в лице Марии Александровны, он тут же сообразил:

— По-нашему, по-русски!

Мария Александровна моментально вернула веселое выражение на свое лицо и даже расхохоталась, показав зубы:

— Ах, ну если по-русски, то конечно! Правда, Юрочка?

Юрий Витальевич быстро закивал, но заметно было, что думал он о чем-то своем, а кивал лишь потому, что уловил интонацию, требующую от него подтверждения. Моложавый гость улыбнулся, явно довольный тем, что одной краткой репликой внес неразбериху в сценарий, сочинявшийся не один час, а то и день. Тем временем Юрий Витальевич вышел из оцепенения и принялся наливать водку в миниатюрные рюмочки на высоких элегантных ножках — первым делом гостю, потом уж и себе.

— Машенька, тебе вина? — ляпнул Юрий Витальевич.

— Давайте налью, — выручил хозяина Эдуард, выхватив графин, — что вы через стол тянуться будете.

— И то верно, — хмыкнул Юрий Витальевич, обрадованный ласковым, почти семейно-родственным тоном гостя.

Мамлеевская жена поджала губу, которой сию же минуту улыбнулась, затараторив: «Все-все-все, мне хватит». Само собой, наливающий гость налил до краев, несколько прозрачных капель упали на скатерть, растеклись небольшими кругами и почти моментально то ли испарились, то ли впитались в рационально тонкий, почти бутафорский хлопок из супермаркета.

— Ну? За что выпьем, — Мамлеева подмигнула, — по-русски?

— За Россию! — звякнул столовыми приборами Юрий Витальевич.

Эдуард улыбнулся сладострастными чуть мокрыми губами.

— За Советский Союз, — выступил он с поправкой, — за нашу с вами общую родину — СССР.

Мамлеевы переглянулись, замерев с поднятыми рюмками, но Юрий Витальевич нашелся:

— Давайте компромиссный вариант: за Советскую Россию!

Все вроде бы согласились: Эдуард и Юрий Витальевич чокнулись, Мария Александровна замешкалась, но успела стукнуть своей рюмкой о рюмку гостя, уже летевшую в рот. Влив в себя глоток водки, Эдинька-Эдик закусил красным супом, толстые стекла очков его моментально запотели. Раздражившись на это обстоятельство, он как-то по-детски исказил лицо в сиюминутном недовольстве, после чего снял очки и отложил их чуть в сторону — на короткое время, пока заправлял свои моложавые внутренности ложками борща по-американски.

— Ну, рассказывайте же, — пристала Мария Александровна с расспросами. — Как вам Париж?

— Да, да, — заподдакивал Юрий Витальевич, — как вам Париж?

— Стоит, — отрезал Эдик.

— Ха-ха-ха, — сказала Мария Александровна. — А подробнее? Где живете? И на что, если не секрет.

— Живу я, как и прежде, в ле Марэ, — нехотя зафальцетил Эдинька, предварительно вздохнув и напялив очки-квадраты. — Перебиваюсь, как у вас говорят, гонорарами, но по большей части занимаюсь попрошайничеством.

Мария Александровна захохотала, видимо, решив, что гость их пошутил какую-то элегантную французскую шутку. Шутник тем временем что-то сосредоточенно рассматривал в супе, будто ожидал увидеть в нем голову мушиного человека. Чтобы притупить это рассматривание, выпили еще по одной — на этот раз решили обойтись без тостов.

— Ну а как вообще Париж? — настаивала, немного поморщившись от водки, Мария Александровна. — Мы с Юрочкой от Парижа остались в восторге полнейшем!

— Есть от чего восторгаться, — нежно промолвил Эдик. — Случился у нас тут на днях террористический акт — полнейший восторг! Семь погибших! Двадцать раненых!

Мамлеева ахнула.

— Господи ты Боже мой, — дополнила она словами свой «ах». — Никто не пострадал?

— Говорю же: семеро убитых! — почти рассердился Эдик и задергал руками в ораторских вскриках. — Палестинские террористы! Еврейский квартал! Этот, как его, Рю-де-Розье! Ворвались в ресторан и всех там перестреляли! Кричали: «Аллах акбар! Фри Палестайн! Либерте пур Палестин!» Какой восторг!

Лицо Марии Александровны перестало понимать, что ему делать. Оно изобразило картинный ужас, но по глазам Эдуарда было ясно, что его как будто и вправду восхищают кажущиеся ужасными вещи, о которых он говорит. Остановилась она в конечном счете на вопросах безопасности:

— А нам там безопасно будет? Юрочка, ты слышал, что творится в нашем прекрасном Париже? Нас там не убьют? Эдик, нас там не убьют?

— Не бойтесь. Вас, — Эдик произнес это местоимение с нажимом, глядя прямо в почерневшие глаза Марии Александровны, — никто убивать не будет.

— Весь мир сошел с ума, — вдруг подал голос хозяин дома. — Но в самом вульгарном, профаническом, а отнюдь не высшем смысле.

— Почему же? — хлюпнул сквозь суп Эдинька. — По-моему, так наоборот, наконец-то возвращается к норме, к своему естественному виду.

— Давайте не будем про политику, — перебила его Мария Александровна. — Скажите лучше, Эдик, только между нами: на родину возвращаться не думаете?

— Пока нет, — не раздумывая ответил Эдуард.

— Отчего же? — удивилась Мария Александровна. — Мы вот с Юрочкой постоянно ностальгируем по родине. У вас нет такого? Ну это вы просто молодой еще совсем…

— В метафизическом плане, — пояснил Юрий Витальевич.

— В России кабаре нет, — сказал на это гость по имени Эдуард. — Вот когда кабаре появятся со стриптизом, тогда и подумаем. А чеснока нет?

— Ах! — снова заахала Мария Александровна. — А вы борщ с чесноком едите? Я про чеснок забыла, про этот, как его… garlic. — Английские слова Мария Александровна старалась произносить с манерным подвывертом, растягивая гласные и утяжеляя согласные: так ей казалось, что она походит на диктора из телевизионной рекламы. — Давайте я в магазин схожу.

— Если не затруднит, — к совершенному изумлению Марии Александровны, ответил Эдуард.

Повисла абсолютная тишина, густая, как могила, выкопанная в болоте. Проехала за окном молодежь на «бьюике», из которого доносились звуки современной музыки. Возможно, это был рок-н-ролл. Но и этот автомобиль промчался слишком быстро, вернув сидящих за столом к своему молчанию. Эдик держал стратегическую паузу, вглядываясь в Марию Александровну, будто оценивая ее как женщину.

— Дурака не валяйте, — встрял в тишину Мамлеев. — Чеснок, равно как и его эссенция, смертельно опасен для упырей, вурдалаков и вампиров, которыми мы с вами несомненно являемся. Эдинька, скажите лучше вот что. Есть у вас сейчас цель какая-то? Большая, может, мечта какая.

— Есть у меня одна мечта, — сообщил Эдинька. — Мечтаю стать распорядителем похоронных процессий.

— Ну мы с вами серьезно, а вы все шутки шутите, — в самом деле уже сердилась Мария Александровна.

— Ну почему же, — возразил жене белорубашечный Мамлеев. — Профессия хорошая, всегда нужная, пользующаяся особым уважением. Почтением, я бы даже сказал. Было так по крайней мере, насколько помню. Так что? В Россию возвращаться не думаете?

Эдуард непонятно и как будто потусторонне захохотал, разве что не стуча кулаком по столу, на который, впрочем, замахнулся. Чему смеялся — непонятно. Но Мария и Юрий засмеялись в ответ: Мария — задрав голову с черными волосами, забранными в пучок, Юрий — плечами и верхней частью своей груди, то есть он даже не хохотал, а скорее смеялся внутрь себя, сохраняя бесценную жизненную силу.

— А мы вот с Юрочкой все время думаем, как бы в Россию вернуться, — отсмеялась Машенька. — Ностальгируем по родине, сил уже никаких нет.

— Да, — сообразил сказать Юрочка, — тоска метафизическая.

— Почему же? — выдавил из себя Эдинька, одновременно высасывая языком из зубов жесткие волокна мяса.

Мария Александровна отложила так и не испорченную супом ложку, на полминуты замолчала, при этом показывая всем лицом, что имеет немало заготовленных фраз, отвечающих на этот вопрос. Когда пауза показалась даже ей изрядно затянувшейся, она заговорила.

— Я работаю в библиотеке, — сказала она. — А кто со мной? Молодые девочки, американки. Мы все дружим.

Голос у нее задрожал и захрустел, как бумажный пакет с булками, намокшими от нездешнего дождя.

— И когда у нас кофе-брейк — пятнадцать минут. — Она опять сбилась, но уже не так заметно. — Шестнадцать уже нельзя. Я фильм видела… Он меня взволновал. На реальной основе: пароход в океане и катастрофа, пароход тонет. И что делать? Почему-то шлюпки какие-то тоже потонули, их не хватало. Всем спастись невозможно. Капитан принял решение — спасать только сильных и молодых, а слабых выкидывать в море. Для меня это непонятно. В СССР женщины, дети, старики — прежде всего. Если пожар, слабых в первую очередь спасают. А там рациональный подход. А что слабых спасать? Все равно погибнут или им мало жить осталось. Спасать только здоровых. Даже не в возрасте дело. Одна женщина активно помогала, а другая ныла: «Я хочу… ах, помогите, я хочу пить», — очень достоверно изобразила актерскую игру Мария Александровна. — А ее раз, и за борт выкинули. Слабая. Боже мой!

— Да что вы говорите? — вздернул русые брови Эдинька. — Кошмар какой!

— Меня это так взволновало, — не унималась Мария Александровна. — Я девочкам на кофе-брейке говорю, как меня это взволновало. Капитана судили и дали ему шесть месяцев…

— Так мало? — поразился Эдик.

— Да-да-да, шесть месяцев, — подтвердила Мария Александровна. — А девочки молча, удивленно на меня уставились: «Ой, Мэри, какой у тебя интересный рисунок на платочке». Понимаете, говорить можно только на такие темы. На серьезные темы неприлично. Ну а нам это скучно.

— Мы говорим только о самом главном, — подтвердил Юрий Витальевич, громко стуча ложкой, которой силился оторвать прилипший ко дну тарелки капустный лист.

— А покажете платочек?

— Ой, конечно, сейчас принесу. — Мария Александровна вскочила из-за стола и побежала в комнату, где у нее в стенном шкафу хранились разнообразные блузы, платья и платочки.

Мамлеев немного сдался, деловито лязгнув ложкой, которая, вторя собственному звуку, заблестела падающим космическим кораблем. Собравшись с мыслями и словами, он сказал гостю:

— А в литературной жизни у вас какие успехи? Тяжело, наверное, продолжать творить после оглушительного успеха первой книги? Пишете сейчас что-нибудь?

— Да, набрасываю потихоньку.

— Повесть? Второй роман?

— Третий или четвертый, — ответил Эдинька. Мамлеевские глаза часто заморгали, едва заметно округлившись.

— И как же он называется, если не секрет? — спросил Юрий Витальевич голосом морского чудовища.

— «Подросток».

— Но ведь был уже такой роман, — недоуменно заморгал Мамлеев, — у Достоевского Федора Михайловича.

— Ну а теперь будет у Лимонова Эдуарда Вениаминовича, — спокойно ответил мамлеевский гость и налил себе рюмку водки, которую тут же выпил.

Губы Мамлеева сжались, в глазах и лбу сгустилось черное напряжение. Он не понимал, как понимать слова гостя. В голове его моментально родилась безумная фантазия, которую он тут же усвоил как реальность: в Европе теперь организовался заговор писателей и издателей, которые берут великие романы прошлого, вычищают всю информацию о них из журналов, газет, учебников и университетских лекционных курсов, чтобы заново опубликовать их, но уже с новыми именами на обложках. Сейчас во Франции выйдет «Подросток» Достоевского, но обывателям скажут, что написал этот роман Эдуард Лимонов. Надо бы выяснить, получил ли Эдинька эксклюзивные права на всего Достоевского или, может, как-то получится издать, скажем, «Братьев Карамазовых», убедив всех, что книгу эту сотворил Юрий Витальевич Мамлеев. А если нет? Чей шедевр тогда похитить? Чехова? Платонова? Андрея Белого?..

— А в каком издательстве выйдет «ваш» роман «Подросток»? — сказал Мамлеев деланым безразличным тоном.

— В «Синтаксисе» вроде бы, — ответил Эдинька. — У Синявского.

— Может, посоветуете Юрочку своему издателю? — В столовую вошла Мария Александровна с платочком. — Не прямо сейчас, а когда удобно будет.

— Обязательно.

— Спасибо, спасибо вам огромное, Эдинька, — заворковала Мария Александровна.

— Скажите, а чего это вы меня Эдинькой все зовете? — резко заметил Эдуард.

Мамлеевы, как говорится, обомлели. Мария Александровна прижала к губам платочек, Юрий Витальевич сосредоточенно зашамкал ртом — чтобы сохранить спокойствие, он представил, будто его прямо сейчас фотографируют. Убедив себя в этом, он даже поправил пятерней немного взлохмаченные волосы.

— Ну как… — забормотала Машенька. — Вы же Эдуард — Эдинька, Эдичка, Эдик…

— И на такой еще вопрос ответьте мне, — обратился Лимонов к Мамлееву.

Юрий Витальевич пытался найти, куда ему спрятать глаза. Скатерть вся была давно изучена, кастрюля с картошкой — тоже. Деваться было некуда.

— Что же вы хотите знать? — мокро проговорил Мамлеев.

— Сколько вы весите? — задал прямой вопрос Эдуард Вениаминович Лимонов.

— Юрочка у нас заметно похудел… — затрещала зачем-то Мария Александровна.

— Я не вас спрашиваю, — по-чекистски топнул каблуком Лимонов так, что стул под ним сдвинулся с царапающим скрипом. — Юрий… как вас там по батюшке?

— Витальевич, — подсказала перепуганная Мария Александровна.

— Юрий Витальевич. — Эдинька-Эдик снял очки и вонзил в Юрия Витальевича невыносимо злой взгляд. — Юрий Витальевич, ответьте, будьте добры, на прямо поставленный вопрос: сколько вы весите?

— Не знаю, — тихо сказал Мамлеев. Мысли его были сосредоточены в эту минуту не на весе его физического тела, а на понимании того, чем он мог заслужить такую жестокость и даже бессердечие. — Фунтов двести, может, двести десять.

— Это по-нашему сколько? — продолжал сверлить злыми глазами Эдинька-Эдик. — Килограммов сто?

— Кажется, да, — сказал влажным голосом Юрий Витальевич. — Да, килограммов сто, около того.

— Ну вот, — расплылся в улыбке Эдуард. — Так бы сразу и сказали. Эх… Но нет, надо вола ебать, как выражаются у нас в Париже.

Рот Марии Александровны открылся и не стал закрываться, щеки задрожали мелкой частой дрожью. Все русское в ней как рукой сняло, остальные даже ощутили кожей, как закипела в ней азиатская кровь. Рука ее сжала интересный платочек, так стиснула, что пальцы сделались белыми, как пудра, которой украшают покойников перед отправкой в могилку.

— К-к-как ты смеешь? Да к-к-как ты смеешь так выражаться в нашем доме? — выдавила из себя Мария Александровна.

— К-к-к, — передразнил Эдуард и как ни в чем не бывало взялся за ложку.

— Эдуард Викторович, — примирительно и вкрадчиво забубнил Мамлеев, — давайте не будем устраивать менниповы сатуры. Мы же с вами русские люди, объединенные трагедией эмиграции, а теперь еще разделенные целым Атлантическим океаном.

— Ваша правда, — снова улыбнулся мягкой улыбкой Эдуард Лимонов, — Давайте выпьем по одной.

Мамлеев заспешил налить, на этот раз не забыв про Машеньку, которая, однако, смотрела с недоверием — то на рюмку, то на Лимонова. Видно было, как она держит в себе глубочайшую обиду, готовую расплескаться по всему столу, по мятому пиджаку глумливого гостя, а затем затопить весь дом, всю Итаку с ее поганеньким ансамблем «Пибоди бэнд», весь проклятый штат Нью-Йорк и всю проклятую Америку, в которой Бог присутствует лишь в виде девиза на хрустящей зеленоватой купюре.

— А помните, Юрий Витальевич, — ласково залепетал Эдуард Лимонов, — как мы с вами впервые встретились у Сапгира? Я тогда еще совсем мальчишка был, только перебрался в Москву, и я читал свои стихи.

— Да-да-да, — закивал Мамлеев.

— Помните? — Эдуард продекламировал напевно: — Вот я вечером гуляю взаперти, на стене моей гуляю взором. Что я делаю, прости меня, прости, что я делаю с собою за забором…

— Да-да-да, конечно, — зашептал Мамлеев, — очень хорошие стихи, настоящие, очень русские…

— И вы тогда подошли ко мне и долго-долго жали руку, — продолжал Лимонов. — И помните, что вы мне тогда сказали? Вы сказали: «Эдуард, вы своими стихами доказали, что у нас даже дети умеют летать»[311].

— Именно так, — подтвердил Мамлеев, перекатывая в голове когда-то сказанные им слова, рассматривая их с разных сторон и находя слова эти чрезвычайно удачными. — Даже дети у нас умеют летать.

Лимонов мечтательно покивал в ответ, вдохнул воздух ноздрями, выдохнул и, все так же мягко улыбаясь, сказал:

— Что вы сказать-то хотели этой высокопарной хуйней?

— Убирайся! Убирайся, подонок! — закричал рассвирипевший Мамлеев, у которого все волосы на голове устремились в сторону чужого невидимого затылка. — Вон отсюда! Вон из моего… из нашего дома!

Эдуард начал возражать, что не надо русским людям устраивать между собой какие-то там сатуры, когда мы и без того разделены целым океаном, но, говоря все это, он ничуть не останавливался в своем направлении к двери, на ходу вальяжно оправляя пиджак и иронически приподымая квадратные очки.

— Каков подонок, — сказала наконец сдавленным горлом Мария Александровна, когда дверь за Эдинькой закрылась. — Говнюк, блядь.

— Хохол, — заключил успокоившийся Мамлеев, наливая себе потеплевшую водку. — Хохлы нас всю жизнь ненавидели.

— А не еврей разве?

— Да ну, какой еврей, — фыркнул, выпив, Мамлеев.

— Имя как будто еврейское, — пожала плечами Мария Александровна.

— Подонок, конечно, страшный, прямо-таки ублюдок, — вздохнул Мамлеев. И добавил: — Зато писатель талантливый.

Так никем и не тронутая, переставала дышать в своей кастрюле вареная картошка, прикрытая теперь уже не только полотенцем, но и платочком со все так же интересным рисунком.

* * *

В 1978 году уже известный нам нью-йоркский журнал «Гнозис» попросил десять писателей-эмигрантов, среди которых был Юрий Мамлеев, ответить на вопросы «литературной анкеты». Всего вопросов было три:

I. Ваши литературные учителя?

II. Ваша эстетическая концепция?

III. Ваше отношение к собственному творчеству?[312]

Почти все респонденты ответили на эти вопросы односложно. Вот, например, ответы Генриха Худякова: «I. Я самоучка. II. Не желай себе того, чего ты желаешь другим. III. Я да ты, да мы с тобой». А вот — Анри Волохонского: «1. Не говоря о классиках, — Хлебников и Хвостенко. 2. Она противолитературная — желательно, чтобы живая интонация происходила от музыки сфер, а не от душевных неудовольствий. Претензии на истинное писательство только удваивают ложь. 3. Если речь идет о моменте исполнения, то, чем меньше я его понимаю, тем лучше». Или вот признание Николая Бокова, издателя журнала «Ковчег»: «I. Опытные. II. Правильная. III. Глубокое».

Так бы эта «литературная анкета» и осталась куцым огрызком на половину журнальной странички, если бы не Юрий Витальевич, подошедший к делу со всей обстоятельностью. Для меня как биографа его развернутые ответы на туповатые вопросы необязательной анкеты — ценнейший документ, в котором запечатлен Мамлеев именно в том виде и в то время, когда он окончательно оформился как писатель, как мыслитель и, пожалуй, как личность:

I. В прямом смысле этого слова у меня не было литературных учителей. Но, видимо, были стихийные («подсознательные») влияния, исходящие ото всей русской литературы, причем писателем, который больше всего меня поразил (еще до того, как я сам стал писать), был Достоевский. Однако это не значит, что Достоевский оказал на меня сильное влияние как на писателя. Центральный момент его творчества — религиозный антропоморфизм — мне чужд.

Выделю еще одного писателя (из тех, которых я читал до того, как начал писать) — как ни странно, Чехова. Но здесь, естественно, идет речь о влиянии в формальном смысле, в плане возможностей рассказа, предельной концентрации в нем.

Уже после того, как я «сформировался» как писатель, я сделал удивительное для себя открытие: у Ф. Сологуба, Ремизова и Платонова есть некоторые отдельные черты, близкие мне, хотя раньше я никогда не читал их прозы. Очевидно, существуют какие-то импульсы, образы, астральное поле целой литературы, которые могут быть воспринимаемы разными писателями. Но это касается только отдельных черт.

В целом я вижу свое творчество и связанным с прошлым русской литературы, и в то же время резко особенным.

II. Моя эстетическая концепция близка к метафизическому реализму. Метафизический реализм означает описание и познание реальности, которая включает в себя метафизическую сферу. Разумеется, кроме этой сферы, могут присутствовать любые другие слои реальности (от эротической до «мелкоповседневной»). Но все эти слои должны быть связаны между собой.

Два момента при этом имеют большое значение:

1. Проникновение в метафизическую сферу — путем интуиции, знания, созерцания — должно быть свободным от фантазии (и следов психики вообще), и это проникновение должно быть в определенном эстетическом соответствии с неизбежным описанием низших слоев реальности. Иными словами, это должен быть реализм, хотя и метафизический. 2. Наличие метафизических элементов обязывает к краткости. Поэтому лучшая форма — рассказ или небольшой роман. Но в том и другом случае важна предельная концентрация образов, мыслей, ассоциаций; на мой взгляд, немыслимо, например, произведение метафизического реализма сделать столь же растянутым, как бытовой или исторический роман.

Метафизический реализм вовсе не исключает, а часто предполагает наличие парадоксов, сюрреалистических элементов, неожиданных поворотов и даже описаний безобразных сторон жизни.

<…>.

Высокое состояние, в которое ушел герой, нельзя выразить только «высокими» символами (скажем, стариками со скрипками и их игрой), так как оно включает негативизм героя по отношению к этой жизни. Следовательно, для выражения этого негативизма необходим также «негативный» или внешне «низкий» образ-символ (и чем резче, тем лучше) — и появление такого символа совершенно оправдано с эстетической точки зрения.

III. Я остановлюсь лишь на той черте своего творчества, которую я бы выделил как одну из основных. Эта черта: «нечеловеческое» представляет для меня явный интерес. Конечно, под «нечеловеческим» можно подразумевать и то, что находится только по ту сторону «современного» человека (т. е. человека как он дан в очень ограниченном опыте), но содержится в неизмеримо более широкой и скрытой природе человека. <…> Но меня интересует не только такое «нечеловеческое», но и принципиально, метафизически нечеловеческое, т. е. то, что лежит по ту сторону трансцендентной природы человека.

Здесь, конечно, заключен парадокс (в смысле возможности познания такого рода бытия) — но мне кажется, что здесь это нормальный парадокс, т. е. тот, который открывает двери в реальное…

В этом не лишенном лукавства откровении обращает на себя внимание прежде всего то, как Мамлеев отмежевывается от Достоевского, влияние которого на мамлеевскую прозу не просто очевидно, оно неоднократно декларировалось самим писателем (например, как я уже указывал, в жанровых подзаголовках: «Записки нехорошего человека», «Рассказ тихого человека», «Рассказ инфернального молодого человека» и так далее). Для этого отмежевания Мамлеев придумывает неожиданный повод — дескать, его смущает некий «религиозный антропоморфизм» Федора Михайловича. Какое бы значение он ни вкладывал в это сочетание слов, видно, что ему становится душно в тени классика и Мамлеев стремится преодолеть столь явное влияние. Это неуютное чувство сомнения в собственной уникальности усиливается: Юрию Витальевичу необходимо подчеркнуть, что он знает Сологуба, Платонова и Ремизова, но прочитал их лишь после того, как сформировал собственный авторский почерк, — как будто этот факт должен волновать его читателя. Точно так же, словно опасаясь обвинений в эпигонстве, он отмахивается от Чехова, признавая, правда, влияние Антона Павловича — но сугубо формальное, а не содержательное.

Еще интереснее следующий риторический поворот: «Моя эстетическая концепция близка к метафизическому реализму» (курсив мой). Здесь Мамлеев говорит о «метафизическом реализме» не как о литературном течении имени одного человека, которым оно на тот момент являлось (да и является до сих пор), но как о чем-то грандиозном, имеющем всемирное течение, чем-то, к чему Юрий Витальевич имеет лишь некоторое отношение. Сперва сделав вид, будто речь идет об общеизвестных вещах, Мамлеев довольно подробно излагает эстетические принципы «метафизического реализма», словно бы обращаясь к человеку, впервые услышавшему этот термин. Вполне понятная гипнотизерская (ну или скорее маркетинговая) уловка.

Наконец, наиважнейшим для меня в этом тексте является такой пассаж: «…для выражения этого негативизма необходим также „негативный“ или внешне „низкий“ образ-символ (и чем резче, тем лучше) — и появление такого символа совершенно оправдано с эстетической точки зрения». Претендуя на новаторство, на создание целого литературного направления, Мамлеев одновременно демонстрирует, что остается в рамках катастрофически упрощенных представлений о тексте как системе символов, пересказывающих действительность (пускай и «метафизическую»). Это даже не классическая, а школярская эстетика, опирающаяся всего лишь на два вопроса: «Что хотел сказать автор?» и «Какими техническими средствами он это сделал?»

Если читать Мамлеева таким незамысловатым образом, то придется полностью согласиться, например, со злой рецензией Никиты Елисеева на роман «Блуждающее время», в которой говорится: «Благодаря <…> писательской бездарности Мамлеева становится понятна глубина пропасти, в которую с мистическим присвистом летит вся гуманитария России»[313]. Не буду оспаривать тот факт, что гуманитарная Россия улетела уже не в пропасть, а прямо-таки в мамлеевское запредельное, но приговор Елисеева, на мой взгляд, имеет юридическую силу только в русле, повторюсь, школярской эстетики.

Однако не меньшим заблуждением было бы рассматривать Мамлеева как писателя-постмодерниста — хотя именно таков сейчас наиболее распространенный литературоведческий подход к прозе Юрия Витальевича («Постмодернистская версия антигероя в рассказах Юрия Мамлеева», «Сновидения в постмодернистской прозе», «Образ монстра в прозе русского постмодернизма» — довольно типические заглавия статей, авторы которых обращаются к мамлеевскому письму[314]; полагаю, не последнюю роль в этом сыграло появление «Тетради индивидуалиста» в антологии Виктора Ерофеева «Русские цветы зла»). Сам Мамлеев категорически отказывался признавать свою причастность к этому направлению: «Я ни в коем случае не отношу себя к постмодернистам или к чистому авангарду. У меня свой метод». И даже Алексей Дугов, самый постмодернистский из всех русских постмодернистов, сетовал: «Особенно нервируют постмодернисты, копирующие некоторые узнаваемые интимные мамлеевские мотивы, но разбавленные китчем, желанием поразить, тупой саморекламой, несдержанным арривизмом, полной глухотой к национальной стихии — как в ее „сонновском“, так и в ее „падовском“ аспекте. Понятно, что остановить гадов никак не получится. А хочется»[315].

Как же тогда читать Мамлеева? С одной стороны, я уже указал на то, что если относиться к его литературному наследию с позиций «обывательского» литературоведения (с символами, тропами и прочими психологическими параллелизмами), то проще сразу отнести его книги на помойку, чтобы их жевали крысы. С другой стороны, так называемая постмодернистская чувствительность тоже оказывается ненадежным инструментом для понимания Мамлеева (если, конечно, мы хотим получить от его прозы нечто большее, чем заурядное гедонистическое наслаждение странным артефактом неконвенционального искусства). Да, «метод Мамлеева», благодаря которому те же «Шатуны» впечатляют и спустя десятилетия, заключается в помещении традиционной литературы в катастрофически нетрадиционный для нее контекст, причем это смещение происходит абсолютно неосознанно и не носит характера циничной «интеллектуальной игры». В конце концов, и сам Юрий Витальевич, словно бы понимая свою беспомощность как теоретика, забросил попытки концептуализировать задачи, которые он перед собой ставит, и предложил сойтись на том, что творческий процесс его сугубо интуитивен:

Метафизический реализм предполагает интуитивное проникновение в самые парадоксальные, скрытые, неведомые пока стороны человеческой души и самого мира в целом. Человек как психо-био-социальное существо достаточно изучен в мировой литературе — метафизический реализм предполагает проникновение в неизведанные, тайные глубины человеческой души, которые способны изменить даже наше представление о человеке[316].

В другом месте, но примерно в то же время он говорит:

Многие мои герои взяты из жизни. Это самый простой способ написания художественных произведений. Но второй способ ни в коем случае не включает фантазию. Я вообще не люблю никаких фантазий. Второй способ, принятый в Традиции, заключается в использовании того, что Рене Генон называет «интеллектуальной интуицией». Это возможность интуитивного постижения самых темных или, наоборот, светлых сторон человеческой души[317].

Хоть обскурантизм подобных заявлений очевиден, он по-своему симпатичен и, что уж греха таить, соблазнителен. Интуитивный характер мамлеевского письма, принятый за аксиому, открывает поле для множества интерпретаций, изящность или топорность которых зависит исключительно от интерпретатора. Есть у Мамлеева одно большое произведение, в котором этот метод предельно обнажен: текст этот начинается с загадки и ею же завершается, но ответа на нее автор ни за что не даст. Называется он «Московский гамбит».

Этот роман эмигрантского периода занимает особое место в мамлеевской библиографии. В первую очередь важно то, что он почти лишен «мистического», «фантастического» или, как выражался сам писатель, «сюрреального» начала. «Московский гамбит» — это попытка написать простой реалистический роман, которая не удалась. «Гамбиту» попросту не на чем держаться: у него нет внятного сюжета или хотя бы ярко прописанных персонажей, а типично мамлеевские диалоги, составляющие суть текста, едва ли могут зацепить читателя, если не сопровождаются трансгрессивными сценками. Эта книга — легкая мишень для критиков, злобно пинавших «Московский гамбит»:

Есть пассионарная личность, пламенный борец с инородной нечистью и либералами, и есть эзотерический писатель, то есть как мастер слова он (см. роман «Московский гамбит») беспомощен откровенно[318].

Лично я не разделяю столь категоричных оценок и предлагаю свою — не претендующую на истину, но единственно верную — интерпретацию «Московского гамбита» — романа, главным действующим лицом которого является не кто-то из возмутительно одинаковых персонажей-«метафизиков», а сам читатель: ему предлагается занять позицию самого радикального из обывателей — заурядного советского мента, в чьи руки попадает потенциально неблагонадежная, но абсолютно непонятная рукопись.

Подробно об этом я однажды написал в заметке, над которой работал, чтобы развлечься в долгой и неимоверно утомительной поездке из Москвы в Улан-Батор. Она озаглавлена «Герметический подвал» — отсылка к графическому роману Жана Жиро Le garage hermétique, мир которого строится на том, чтобы ускользать от понимания ради самого процесса этого ускользания. Приведу ее с незначительными изменениями и сокращениями.

Знакомство с Мамлеевым у всех происходит одинаково. Сперва читатель узнаёт, что жил в Советском Союзе писатель, в сравнении с которым Сорокин — автор сентиментальных романов. Затем тот же самый читатель берется за «Шатунов» и наслаждается (или нет) всевозможными трансгрессивными явлениями: кровь на страницах книги льется в относительно небольших объемах, но способы ее добычи едва ли кого-то оставят равнодушным. А если держать в уме, что написан роман был в 1960-е, можно и вовсе повредиться рассудком вслед за некоторыми его героями. Далее следуют «Центральный цикл» и «Американские рассказы», в которых матери уничтожают руки своих детей за испорченный ковер, у бани № 666 грызут головы мокрых кошек, а по стритам и авеню бродит человек-семга.

Но после этого Юрия Витальевича как будто подменили. Из американско-французской эмиграции он приходит совершенно иным — и внешне, и внутренне; возвращается он в пламенно-патриотическом настроении, апофеозом которого станет дидактический трактат «Россия Вечная». Есть немало свидетельств того, как тогда удивились мамлеевские товарищи по Южинскому кружку, но сейчас хочется привести лишь один гротескный, хотя и весьма красочный апокриф:

На нем был роскошный желтый спортивный костюм с крупным логотипом Lonsdale, поверх которого писатель надел свой неизменный советский пиджак, в котором когда-то покинул отчизну.

Из замершей толпы встречающих отделился Евгений Головин. В застиранной майке-алкашке и растянутых тренировочных штанах он босиком подошел к Мамлееву и, схватив его за лацканы, глухо произнес: «Да ты же мертвец!»

И немедленно покинул квартиру, не простив советскому эмигранту столь постыдный синкретизм, хотя бы и в одежде[319].

Даже в недавней статье Игоря Гулина[320], приуроченной к девяностолетию Мамлеева и полной проницательных наблюдений, мерцает белым пятном все тот же вопрос: где же по пути между Южинским переулком, Нью-Йорком, Парижем и Москвой затерялся метафизический отец куротрупа? Серебряный ключ[321] к ответу на этот вопрос прячется в самом вроде бы простом и одновременно самом герметичном из мамлеевских романов — в «Московском гамбите».

Открыв его, читатель «Шатунов», вероятно, подумает, что его разыгрывают, подсунув повесть из какого-нибудь толстого журнала позднеперестроечных времен. В нем нет ни смертушки, ни кровушки, ни изломов речи — наоборот, каждая по-газетному выточенная фраза будто многократно переписана жилистым старичком-редактором, давно потерявшим нюх на живую речь, но твердо помнящим, что деепричастные обороты в начале предложения — это смертный грех, а в диалогах можно использовать не более одного из тысяч глаголов говорения на авторский лист. Это впечатление ложное, но вместе с тем верное — парадоксальная вселенная Мамлеева вообще часто провоцирует взаимоисключающие аффекты, не вступающие при этом ни в какое противоречие друг с другом.

Первые строки этого по-европейски миниатюрного романа были написаны в конце 1970-х, когда Мамлеев вместе с женой Марией находился в американской эмиграции, а завершен он был в 1985-м, уже в Париже. «По приезде в Штаты и по прошествии некоторого времени после публикации „Шатунов“ Маша заявила, что я должен написать роман. В Америке к этому времени из-под моего пера вышло несколько рассказов, которые были опубликованы в русскоязычной прессе. Говоря о романе, Маша имела в виду, что я должен сдержать слово, данное нашим московским друзьям, и написать роман о неконформистской Москве 60-х годов», — рассказывает Мамлеев в «Воспоминаниях»[322].

В интонациях этого пассажа заметно, что к написанию «Московского гамбита» Юрий Витальевич приступил с явной неохотой, едва ли не по принуждению. Работа над романом шла со скрипом — Мамлеев признавался[323], что ему непривычно было создавать «реалистическое» произведение, в котором, пусть и под вымышленными именами, фигурируют жившие в действительности люди. Впрочем, со временем «Московский гамбит» станет одной из его любимых вещей и будет перечисляться через запятую с «Шатунами».

Сюжет «Московского гамбита», если это слово в данном случае применимо, можно пересказать следующим образом. На дворе — брежневский застой. В коммуналке на Патриарших прудах поэт Олег Сабуров и его друг Боря Берков пьют пиво и обсуждают некоего «алхимика», «тайного человека с Востока», который, как они подозревают, «владеет ключами от жизни и смерти». Поведал им о нем Саша Трепетов, их товарищ, вокруг которого умирают все, с кем он близко общается. Постепенно коммуналка, по сути тождественная книге, наполняется самыми разными гостями: богемными поэтами, художниками, коллекционерами, пьянствующими философами и философствующими пьяницами. Они разговаривают о бессмертии, пьют водку, поют песни про мертвецов и называют себя адожителями. Это целая армия эстетствующих полудемонов, которые предпочитают уменьшительно-ласкательные формы имен: Валя Муромцев, Верочка Тимофеева, Леня Терехов, Глебушка Луканов, Веничка Дорофеев, Тоня Ларионова — и даже самый внимательный читатель вскоре перестанет отличать их друг от друга.

Тем временем в больнице от неизвестной болезни умирает друг адожителей — молодой художник Максим Радов. Одни герои навещают его, другие снуют по салонам и пивным, продолжая свои малопонятные беседы, пытаются договориться о полулегальной квартирной выставке. Самые странные хлопоты — у писателя Вали Муромцева. Он ходит по городу и бесконечно перепрятывает свои рукописи, чтобы те, кому не следует, не прочитали его рассказы и сказки о гробах. Но больше всего героев «Гамбита» и читателя вместе с ними озадачивает Саша Трепетов, требующий написать сочинение на тему «Я, обретший бессмертие, ухожу в ночь».

Писатель Дорофеев теряет рукопись, поэт Терехов впутывается в «какое-то политическое дело», исчезает Трепетов, исчезает Радов, адожители бредят о Богореализации, искусстве и России. Муромцев приходит к выводу: «Подлинно великое искусство — при жуткой ситуации двадцатого века — может существовать только в подполье! Мы должны целовать властям руки за то, что они нас не печатают»[324]. В Москве начинается утро.

Неудивительно, что на Западе этот роман, или, скорее, антироман, Мамлееву издать не удалось и даже лояльные ему публикаторы попросту ничего не поняли. Этому равнодушию Юрий Витальевич нашел такое объяснение:

Прочитав «Московский гамбит», она [университетская коллега Мамлеева] заявила, что это произведение абсолютно не годится для публикации не только в Соединенных Штатах, но и вообще на Западе. Я был в высшей степени удивлен:

— Почему?!

— Потому что таких людей, которых вы описали в своем, как вы говорите, реалистическом романе, не бывает и быть не может. Я бы назвала ваш роман скорее фантастическим.

<…>.

Я тщательно воплощал на бумаге своих живых героев, людей, которых знал лично, моих друзей, описывал реальные жизненные ситуации — и что же? Выяснилось, что в хрупкие рамки американского восприятия эти герои не вписывались — оно было способно лишь наделить их статусом фантастичности. А ведь это были настоящие русские люди из плоти и крови, которые пели песни и читали стихи, пили водку и «плакали под забором», а не только витали в небесах. И меня несказанно обрадовал тот неожиданный факт, что обычные люди (хотя, конечно, обычные для нас), причем мои друзья, кажутся здесь, в Америке, фантастическими существами. Меня даже обуяла гордость — вот, оказывается, какие мы на самом деле! Мы были здесь инопланетянами[325].

Сохраняя за Юрием Витальевичем право на некоторое лукавство, осмелюсь предположить, что все было несколько сложнее. Естественно, после «Шатунов» от Мамлеева ожидали чего-то столь же «диссидентского», видимо, не подозревая, что никаким диссидентом в привычном смысле этого слова он не был. Но и одними идеологическими причинами неприятие «Гамбита» западной (и не только) публикой не ограничивается.

В «Московском гамбите» соблюдены все формальные признаки романа, но в виде совершенно гипертрофированном и как будто вывернутом наизнанку. Здесь есть пресловутая полифония — персонажей даже слишком много, а за их разноголосицей практически невозможно уследить. Здесь есть тайна, Человек с Востока, и загадка Александра Трепетова — но ни то, ни другое не находит ответа, удовлетворяющего читателя. Есть в «Московском гамбите» и мелодрама (болезнь Максима Радова), элементы плутовского романа (приключения рукописей Муромцева и Дорофеева), но все эти сюжетные линии начинаются лишь для того, чтобы не оборваться, но раствориться в нарративе. Даже бесконечные и кажущиеся бесцельными передвижения персонажей, которые могли бы маркировать роман как модернистский или абсурдистский, в итоге устремлены к вполне конкретным целям, пусть и тривиальным: они стремятся попасть в пивную или посмотреть картины в салоне.

Конечно, все это в той или иной степени уже присутствовало в «Шатунах», но дебютный роман Мамлеева, как это ни странно, оказывается более дружелюбным или, если угодно, снисходительным к читателю, нежели «Московский гамбит». В «Шатунах» вязко-рваная форма продиктована их «чудовищным», нездешним содержанием, а читателя уверенно затягивают в болото текста всевозможные аффекты, будь то ужас, шок или хохот. «Гамбит» же, если читать его как традиционный роман, напоминает «Шатунов», из которых высосали кровь, гной и жир, оставив только перемолотый скелет.

Быть может, стоит читать его как мемуарную прозу? Это уже более плодотворная стратегия, но и в этом случае «Московский гамбит» отказывается работать в привычных регистрах. Во-первых, как Валя Муровцев с неизвестной целью перемещает свои рукописи по Москве, так и Мамлеев постоянно смещает реальность в сторону фантазии, причем с не самыми понятными целями. Например, в первой главе приводится точный адрес, по которому расположена коммуналка адожителей: Спиридоньевский переулок, дом 3. В реальности мамлеевский кружок собирался в доме № 3 по Южинскому переулку (ныне Большой Палашевский) — это в пяти минутах ходьбы от адреса, указанного в книге. Действие «Гамбита» разворачивается, если верить рассказчику, в 197… году. Однако в реальности барак, в котором собирался мамлеевский кружок, был снесен в конце 60-х. Таким образом, уже с первой страницы правила «Московского гамбита» становятся более-менее понятными: это книга документальная, но прочитать ее как документ может лишь тот, кто уже знает все, что в этом документе изложено. Постороннему же остается догадываться об истинном содержании романа: читателю отводится роль туповатого милиционера, а то и чекиста, изучающего рукопись на предмет антисоветчины. Роль, пожалуй, не самая приятная, а ее осознание способно вызвать тревогу не меньшую, чем штудирование тех же «Шатунов».

По мере погружения в текст это неуютное чувство лишь усиливается, когда читатель знакомится с целым войском адожителей. Обычный автор обычной мемуарной прозы, как правило, указывает реальные имена своих героев или хотя бы дает намеки, позволяющие без труда понять, о ком идет речь. Мамлеев же, напротив, награждает персонажей далеко не всегда прозрачными псевдонимами, а при их описании ограничивается чуть ли не анкетными данными: имя, фамилия, рост, цвет волос, особые приметы (если есть). В итоге на страницах «Московского гамбита» обитают десятки персонажей, но достоверно установить их прототипы можно лишь в нескольких случаях.

Так, Катя Корнилова, «подпольная царевна московских кружков, женщина лет двадцати семи с мягкими золотистыми волосами и лицом смелым и нежным», — это, несомненно, Лариса «Лорик» Пятницкая, журналистка и диссидентка, которая, по словам Мамлеева, была «вдохновительницей и аккумулятором всех тех идей, включая эзотерические, которые, как шаровая молния, проходили по Южинскому»[326]. Совершенно очевидно, кто скрывается под именем Венички Дорофеева, «автора прославленного мистического романа про алкоголиков», который «потерял единственную рукопись своей второй книги». Можно также с известной долей уверенности сказать, что прототипом эпизодического персонажа Сергея Потанина стал Игорь Холин. Об этом свидетельствуют намеки на то, что он участвовал в Великой Отечественной войне, а также описание его творческого метода:

Его поэзия <…> была оригинальна и доступна: в ней изображалась повседневная жизнь, но так, что она превращалась в гротеск, в сюрреализм. Точнее, сама жизнь была сюрреализмом, а не стихи. Стихи только с точностью часового механизма отмечали это — просто, экономно и выразительно. Такую поэзию, однако (ее окрестили «помойной» в официальной прессе), трудно было опубликовать: хотя она, как всякое искусство, скорее выводила из помойки, чем вводила в нее[327].

Куда сложнее идентифицировать, например, Глебушку Луканова, «пьяницу, который рисовал фантастические картины, напоминающие древние сказки». Под это расплывчатое определение подходят как минимум два художника-нонкоформиста: Александр Харитонов (я лично склоняюсь к этой версии) и Владимир Пятницкий, известный широкому читателю как соавтор «Веселых ребят» Псевдо-Хармса. Вполне возможно, что в одном персонаже Мамлеев изобразил обоих, и вполне возможно, что никого из них.

Другими героями «Московского гамбита» стали поэты Леонид Губанов и Валентин Провоторов, Елена Джемаль, мистик Владимир Степанов и многие другие звезды московского андеграунда. Однако Мамлеев вводит в повествование и тех, кто не оставил никакого следа даже в южинском микрокосме. Один из них, некто Константин Пучков — прототип Виктора Пахомова, бездомного эстета без паспорта и определенного рода занятий.

Сам же Мамлеев явлен сразу в нескольких персонажах, самый выпуклый из которых — Валя Муромцев, прячущий рукописи (весьма симптоматично, что Юрий Витальевич отрицал свою тождественность этому герою, тем самым вынуждая еще более в ней увериться). Вот как он описывается: «Валя Муромцев, который писал рассказы о покойниках и гробах, был полненький, в некотором смысле жизнерадостный, обладал завидным здоровьем и мог выпить за один присест пол-литра водки»[328].

В другом месте Мамлеев подтверждает читательскую догадку, прибегая к самопародии, чтобы тут же стать собственным адвокатом в лице Олега Сабурова:

Он прибавил, чуть передразнивая манеру Муромцева:

— Вчера с мусенькой поймали черного кота. Все сделали как полагается: время, луна и прочее. Стали его стричь, а он так заорал, замяукал, а мы с мусенькой сели на диван и стали расшифровывать. Он орет, а мы расшифровываем и расшифровываем… И такое расшифровали, что волосы встанут дыбом.

Ларион хохотнул, заключив:

— Вот в этом и весь Муромцев.

Олег вдруг разозлился:

— Извините, но вовсе не весь. Ты берешь только негативную сторону, карикатуришь ее и создаешь не реальное лицо, а его черную тень. Это остроумно, зло, но далеко от сути…[329]

При поверхностном прочтении подобные сцены могут показаться небольшой литературной игрой, своего рода пасхальным яйцом. Но эта игра необходима Мамлееву, чтобы четко маркировать авторскую принадлежность, скажем, такого наблюдения:

Мое творчество — вне политики. Это — свободное, незавербованное, независимое искусство. Такой и была всегда настоящая великая литература. Но многие говорят, что на Западе, а больше всего в Америке, тоже господствует политика и коммерция, особенно последняя. Но если это так, то… политики у меня нет, а коммерческий подход к искусству не лучше, он попросту снимает вопрос об искусстве вообще. Чтобы стать преуспевающим писателем, автор должен превратиться тогда в полуидиота, чтобы штамповать свои «произведения». Это целая ментальная операция: и я еще не готов к ней[330].

И, что важнее, вкладывая в уста персонажа ударную речь о том, что художники должны целовать руки властям, которые их запрещают, Мамлеев ясно дает понять: это его искренняя позиция, и ее следует особенно выделить среди других бурных потоков мыслей разной степени «безумности».

Однако «Московский гамбит», напоминающий хитроустроенный квазифилософский трактат, ценен не только и не столько подобными озарениями. Подлинная художественная красота этой вещи заключается в том, что Мамлеев на этот раз пишет не роман о людях, пытающихся познать непознаваемое: он с помощью своего произведения конструирует это самое непознаваемое.

Читатель знает, что «Гамбит» содержит тайну и что эта тайна действительно существует, а не мерцает в бытии на правах симулякра, или, выражаясь языком теории кино, макгаффина. Москва 1960-х действительно была, в ней действительно жили люди, описанные в этом романе, и эти люди искали знание, которым могли овладеть лишь немногие избранные. «Бывают сказки поглубже и пострашней жизни, особенно если они выражают кое-что существующее, но скрытое»[331], — ни с того ни с сего и будто бы мимоходом замечает Валя Муромцев явно по этому поводу.

Потому вновь и вновь повторяющиеся в «Московском гамбите» эпитеты «неконформный», «подпольный» становятся синонимами слов «хороший», «заслуживающий внимания», как в «России Вечной» их же синонимами станут слова «наш», «русский». Мир «Гамбита» — это мир виртуального государства, проводящего политику радикальной изоляции от мира внешнего, враждебного и (в первую очередь) вульгарного, приземленного, конформистского.

Выше я уже говорил, что читатель «Московского гамбита» оказывается в позиции милиционера, который изучает непонятную рукопись, подозрительно напоминающую шифровку для отправки на Запад. Но из этой позиции есть выход или, скорее, решительный ход, словно на шахматной доске. Заключается он в том, чтобы войти в эту реальность, пусть ее и невозможно познать, и заявить: «Я здесь свой, а по ту сторону — чужие».

В этом и заключается подлинный сюжет романа, действие которого разворачивается внутри читателя. Поэтому он и остался непонятым не только на условном «Западе», но и в нашей с вами России. Но именно поэтому «Московский гамбит» всегда будет самым очаровательным антишедевром нашего великого антиклассика[332].

Вот такие интеллектуальные завихрения порой рождаются в голове, желающей оправдать Юрия Витальевича Мамлеева перед лицом жестоких, но по большей части справедливых книжных критиков. Вообще же «Московский гамбит», писавшийся тяжело и не принесший автору успеха, — это не столько художественное произведение, сколько значимый штрих к образу Мамлеева. Другой бы спокойно забыл о нем и больше не возвращался — в конце концов, у каждого писателя случаются неудачи, а у некоторых из них состоит вся библиография. Но Юрию Витальевичу явно не давало покоя это фиаско, и впоследствии он раз за разом будет пытаться написать что-нибудь в духе «Московского гамбита», но уже в «своем стиле»: по атмосфере поздние мамлеевские романы вроде «Блуждающего времени» ближе скорее к «Гамбиту», нежели к «Шатунам». Официально работу над «Московским гамбитом» Мамлеев завершит лишь в 2014 году, за год до смерти, когда выйдет сборник «Невиданная быль», содержащий цикл «Стихи Александра Трепетова». Это пятьдесят пять небольших поэтических текстов, среди которых есть, например, следующее шестистишие, которое, мне кажется, послужило бы хорошей эпитафией не только Александру Трепетову, но и описавшему его Юрию Мамлееву:

Гроба исчезнут.

Дух бессмертный

Войдет в людей и будет мир иной.

А этот мир, смешной и жуткий,

Падет в небытие,

Рассеется как дым[333].

* * *

Переезд во Францию, несомненно, принес Мамлеевым облегчение. Сперва уехала Мария Александровна: хотя Юрий Витальевич, как я уже писал, будет бравировать резким разрывом с Америкой, уезжать совсем в никуда супруги явно не стремились. В Париже она устроилась корректором в газету «Русская мысль»; изданием тогда руководила Ирина Иловайская-Альберти, которая «была для эмигрантов как мать родная»[334]. Ирина Алексеевна похлопотала о том, чтобы Марии Мамлеевой выделили комнату в Медоне, пригороде Парижа, ставшем в XX веке французским центром русской эмиграции. До этого Марии Александровне приходилось снимать комнату на чердаке, где ее соседкой была Татьяна Горичева — религиозный философ и феминистка, которая еще сыграет заметную роль в писательской биографии Мамлеева. Вскоре Юрий Витальевич отправился вслед за супругой, и его определили все тем же «носителем русского языка»[335] при иезуитском Интернате святого Георгия.

Мамлеев был в восторге от духа старого католичества, противостоящего современному миру золотого мешка и голого чистогана. Однако сложно сказать, насколько это чувство было взаимным; приведу лишь такое свидетельство священника-иезуита Алексея Стричека:

Два года провел у нас писатель Юрий Мамлеев с женой. Он любил говорить мне об индийских учениях. Как раз в это время мне пришлось писать статью на эту тему, и меня, лингвиста, просто удручала сложная терминология, которой в Индии придают некое мистическое всесилие. Диалога в этой области у нас с ним не получалось. В его рассказах меня смущало, что его персонаж-мертвец описывался[336].

Юрий Витальевич так описывал свое пребывание в Сен-Жорже: «В своих действиях иезуиты были очень лояльны — никакой русофобии. У них был скорее изучающий подход, и они никому не навязывали своих идей. <…> Священники давали преподавателям возможность совершенно свободно говорить на такие сложные темы, как Толстой, Достоевский и прочие. <…> Я думаю, они просто хотели понять, кто такие русские, как они мыслят и насколько глубоки их религиозные воззрения. И одновременно это был профессиональный институт, который обучал русскому языку и литературе»[337]. В принципе, неудивительно, что преподавание в «институте», как его называет Мамлеев, велось в свободной форме, а иезуиты не особо вмешивались в учебный процесс, поскольку на деле, если верить Алексею Стричеку, это были всего лишь интенсивные курсы русского языка для начинающих[338].

Жизнь Мамлеевых более-менее наладилась: у обоих была постоянная и не очень тяжелая, а в случае Юрия Витальевича еще и интересная работа, комната в особняке с живописным видом, но одно их все-таки тревожило — во Франции они находились полулегально и в любой момент могли быть депортированы. По крайней мере, так считали они сами. С этой бюрократической коллизией в биографии Мамлеева связан один момент, кажущийся мне чрезвычайно забавным.

Вы, наверное, уже заметили, что Юрий Витальевич в разговорах о себе был склонен к самоповторам и бесконечному пересказыванию одних и тех же фактов и мыслей. Возможно, это не очень заметно для незаинтересованного читателя, поскольку обычно паттерны мамлеевской мысли разнесены по множеству текстов, будь то статьи или интервью разных лет. Но в случае с историей получения французского вида на жительство Юрий Витальевич превзошел себя. В «Воспоминаниях» он рассказывает:

Шла весна 1983 года. Мы с Машей по-прежнему были нелегалами, и главной проблемой оставалось получить право официально жить во Франции. Казалось, что это подвешенное состояние никогда не закончится, и вдруг свершилось… И, конечно (как, впрочем, и всегда), не обошлось без литературы, и в данном случае — без французского ПЕН-клуба. Дело в том, что Рене Тавернье наконец прочитал «Шатунов». Он заявил, что это исключительный роман, и добавил:

— Такой писатель должен жить здесь, в центре европейской культуры.

Затем он написал письмо Жаку Лангу, министру культуры Франции на тот момент, в котором сообщил, что я — писатель с большой буквы, а коль скоро так, то я просто обязан жить в Париже. <…> Это обстоятельство повернуло ситуацию на сто восемьдесят градусов — из нелегалов мы превратились в полноправных жителей Франции, причем у меня был еще статус писателя с большой буквы…[339]

Несомненно, поэт Рене Тавернье был человеком в высшей степени благостным и умел высоко ценить уникальные способности других людей к литературному труду. Думаю, Мамлеев, жаловавшийся на то, что эмигранты в Европе находились «под плитой американской идеологии», сильно удивился бы, узнав, чем занимался скромный функционер ПЕН-клуба до того, как поместил Юрия Витальевича в центр европейской культуры. Тавернье долгие годы входил в руководящий орган Конгресса за свободу культуры, штаб-квартира которого располагалась в Париже. Главным делом Конгресса была пропаганда антиавторитарных ценностей и поддержка интеллектуалов, их разделявших. Эта организация оказывала помощь писателям и другим деятелям культуры по всему миру, спонсировала выпуск независимых журналов и проведение художественных выставок. Кроме того, в числе успехов Конгресса за свободу культуры нередко называют организацию хорошо спланированной травли чилийского поэта-коммуниста Пабло Неруды. Кампания по дискредитации поэта-левака сперва велась в испаноязычной прессе, была рассчитана скорее на латиноамериканскую, чем мировую аудиторию, и на этой стадии не привела к положительным результатам. Генсек Коммунистической партии Чили Володя Тейтельбойм напишет по этому поводу:

Журнал «Куадернос», выпускаемый Конгрессом за свободу культуры, исподтишка покусывает поэта, заметки эти пишут Хулиан Горкин, Хавьер Абриль и Рикардо Пасейро. Они не пытаются скрыть то, что Макс Шеллер назвал «экзистенциальной досадой» и что медиевист Рамон Менендес Пидаль обозначит как «тоску по чужому благу», то есть, попросту говоря, зависть. Он вспоминал, как на встрече писателей в Консепсьоне критик Марио Оссес заявил: «…величие Неруды состоит в том, что его можно ощипывать как угодно».

За всей этой прекрасно организованной и весьма доходной литературной травлей ясно проглядывалась политическая подоплека.

Конгресс за свободу культуры наносит удары, а Неруда отражает их безо всяких расшаркиваний. Поэт никогда не уступает давлению извне. «Я был и останусь коммунистом», — демонстративно заявляет он в Муниципальном театре на лекции в воскресенье 15 июня 1958 года. На похоронах Гало Гонсалеса, генерального секретаря партии, он держит речь от имени коммунистов-интеллигентов. В мае его избирают президентом Общества писателей Чили[340].

Конгрессу пришлось действовать активнее в 1963 году, когда поползли слухи, что Неруде собираются вручить Нобелевскую премию по литературе. Присуждение настолько высокой награды одному из самых бескомпромиссных левых интеллектуалов стало бы серьезной победой коммунистов на культурном фронте холодной войны. Предотвратить это кураторы Конгресса доверили тому самому Рене Тавернье. Ему поручили составить «отчет» о Неруде, который затем был передан в высшие инстанции, близкие к Шведской академии[341]. Судя по всему, операция увенчалась успехом: в тот раз чилиец остался без награды. Вместо него Нобеля присудили другому коммунисту — Жан-Полю Сартру.

Ну а через несколько лет журналисты выяснили, кто финансировал Конгресс за свободу культуры, и разразился скандал. Оказалось, что организацию контролировал даже не Госдеп, а ЦРУ, да еще и наладив какие-то совершенно непрозрачные схемы распределения денег между антиавторитарными интеллектуалами. «Средства, при помощи которых поддерживали антитоталитаризм и демократию, сами не подлежали демократическому контролю»[342].

Теперь уже не выяснить, знал ли Мамлеев о бэкграунде своего благодетеля, но, наверное, он был не в том положении, чтобы изображать принципиальность в подобных вещах. Да и приятные слова о статусе писателя с большой буквы всегда звучали для Юрия Витальевича куда громче и яснее, чем шум любой политической возни.

Как бы то ни было, писательская карьера Мамлеева, которому было уже за пятьдесят, наконец-то сдвинулась с мертвой точки. Стараниями литературного агента Бориса Гофмана вышел полноценный перевод «Шатунов» — пусть не в «Галлимаре», где роман якобы сочли слишком шокирующим, а в более скромном, но все же не заштатном «Робере Лафоне». В «Воспоминаниях» Мамлеев почему-то настаивает на том, что во французскую печать его шедевр протолкнул писатель Петр Равич. Эта версия звучит невероятно, учитывая, что «Робер Лафон» выпустил Chatouny в 1986 году, а Равич покончил с собой весной 1982-го. Куда убедительнее версия переводчицы Анн Кольдефи-Фокар, согласно которой она получила копию «Шатунов» от Гофмана и пристроила ее в «Робер Лафон»[343].

И вот удивительное дело: Мамлеевы ничуть не прогадали, променяв Америку на Францию. Фамилия писателя теперь появлялась не в малокровных университетских журналах или эмигрантских вестниках эзотерического бреда, но в самых разных и, главное, читаемых живыми людьми изданиях. Материалы о «Шатунах» напечатали благочинный Le Monde и хулиганский Le Canard enchaîné; в специальном номере Le Magazine Littéraire, посвященном апокалипсису, вышла статья Жака Котто Un maître du grotesque (в ней впервые прозвучал запавший в душу Мамлеева тезис о том, что он — достойный продолжатель Гоголя и Достоевского); в гости к Юрию Витальевичу стали заходить товарищи из Actuel — контркультурного журнала, внешне напоминавшего панковский зин, но с тиражом в четыреста тысяч экземпляров.

Из унылой прохлады иезуитской кельи Мамлеевы перебрались на Монмартр; Юрий Витальевич пошел на повышение, став «носителем» теперь уже в Национальном институте восточных языков и цивилизаций. Следом за «Шатунами» в том же «Робере Лафоне» выходит французский перевод повести «Последняя комедия», знаменующей возврат к ранней мамлеевской эстетике перверсивно-богоискательских половых актов на фоне сельской идиллии — ко всему прочему, это едва ли не единственное опубликованное произведение Юрия Витальевича, в котором появляется слово «хуй». «Последняя комедия» полностью оправдывает свое название. Этот текст, частично составленный из некоторых ранних рассказов, — действительно забавный спин-офф дебютного романа Мамлеева, ближе к финалу которого рождается новая инкарнация всеми любимого куротрупа; на этот раз его зовут Саня Моев:

К ужасу его члена, вдруг из толчка раздался голос. Если бы затем появилось видение, Саня бы не выдержал: упал в обморок, и, вероятно, член бы его оторвался (по инерции страха) и, окровавленный, свалился в толчок — в этот черный алтарь. Странный гул и бульканье воды сопровождали голос. Слова были: «Дам вечное, но только куриное», и так было повторено два раза. Смысл этих слов под конец неожиданно вернул Саню к реальности и к своим желаниям. Он даже завизжал, хотя где-то был совсем остолбеневши.

— А душу… душу?! Душа-то моя останется или куриная?!? — завопил он, упал на колени перед толчком. Голос оттуда надменно молчал. Внеземная тишина охватила Саню. Душа была отлетевшая и точно не здесь. Внезапно он почувствовал, что вызов окончен. Тогда дико захохотал. — Не куриное, а голубиное!! — закричал он, вскочив на ноги.

В глазах виделся только угол с паутиною, у потолка клозета.

— Не куриное, а голубиное! — застонал он, леденея.

«Ко-ко-ко», — почудилось ему в глубине какое-то женственное кудахтанье. Не в себе, он вылетел из клозета в коридор. Там, из другого конца, навстречу ему на четвереньках полз Семен Петрович.

— Голубчик мой… голубчик! — по-бабьи, рыдая, выкрикнул Саня, выбежав во двор, в окружающую распростертую ночь. — Вот она, вечность! — закричал он, схватившись за голову и осматриваясь кругом.

Везде была бездонная тьма.

Лично меня привлекает в этой повести то, что здесь Мамлеев решает вновь обратиться к трансгрессивным возможностям не образов, но самого языка и того, как мы его воспринимаем. Реализовано это в заключительной главе «Боль № 2», в которой читателю вслед за героем придется смириться с непостижимостью этой самой «боли № 2», пришедшей на смену «боли № 1». «Боль № 2 сокрушала любовь, не давала ей опомниться, не оставляла ни минуты передышки, жгучим, смрадным гвоздем засев в душу Ильи. Все счастье рушилось»[344], — в этой и подобных ей строках наконец приходят в равновесие метафизические поиски Мамлеева и его высокое косноязычие, через которое он силится сообщить миру то, что хотя бы в общих чертах известно единственному человеку из когда-либо живших — ему самому. Собственно, это, по моему убеждению, и есть то, что принято называть литературой, да и вообще искусством.

«Последняя комедия» могла бы стать одновременно откатом к наиболее удачным находкам прошлого Мамлеева и поворотной точкой в его писательской биографии. К сожалению, и здесь Юрий Витальевич поддался искушению покрыть свою безумную прозу мертвецким лаком церковного подобострастия. Вдвойне досадно, что случилось это с подачи Татьяны Горичевой — мыслительницы, которую я ценю в первую очередь за вклад в зоозащитную философию, а в последнюю — за пассажи вроде того, которым она наградила в своей рецензии «Последнюю комедию»: «Одержимые злой волей, сами себя наказывают, не в силах перенести силу более мощную, которая светится на дне сколь угодно глубокого кенозиса, пробивается через последнюю человеческую нелепость»[345].

В этом вся мощь и сила высокодуховной мысли, высказанной не к месту: была тильуленшпигелевского уровня сцена с демоном, вещающим из толчка общественного туалета, а стало постное, как чечевичная похлебка, «дно сколь угодно глубокого кенозиса».

* * *

— Поразительное скотство, — забухтел, усердно скрипя голосом, Юрий Витальевич, — русского писателя с большой буквы не пускают к какому-то певуну.

Мамлеевы возвращались в пропахшем табаком, вином и рвотой такси из Ле-Бурже, куда они ездили познакомиться с какими-то музыкантами из СССР, о которых люди знающие сказали, что они становятся всемирно известными. Не сумев пробраться через мрачную французскую охрану, Юрий Витальевич теперь высказывал отрепетированное восхищение своей супруге. От громкой музыки она, впрочем, подоглохла, воспринимая лишь какие-то невнятные обрывки его речи: «Поразительное, магическое исполнение, зачаровывающее единством мысли, образа и звука… песни вызывают из глубины души ее родное, но без этого вызова спящее… самое сокровенное, причем в драматической социальной ситуации, невиданной ранее… весенний, очищающий дождь во время апокалиптической жары…»[346]

Мария Александровна совсем заскучала от мужниных причитаний и сделала вид, что не может больше ехать в этом смердящем всеми человеческими пороками авто. Благо до дома оставалось недалеко, она приказала водителю остановиться, оскорбленно швырнула ему мятые франки (почти на треть меньше, чем договаривались, но затюканный шофер-араб замолчал после двух-трех робких попыток возразить), выползла сама и потащила за собой мужа, все что-то бормотавшего про свои апокалиптические дожди. Моросил поганенький парижский дождик, фонари сверкали на мокрой помеси асфальта и брусчатки, Мари духовно заряжалась бодлеровским сплином. «Это проклятый гений, — вдруг пояснил Юрий Витальевич, — Бодлер, Рембо… Ле жени моди… Ле жени моди…»

Так бы он и твердил свое «ле жени моди», если б вдруг совсем рядом, но как будто в то же время бесконечно далеко не заслышалось некое подобие живой русской речи, переходящей в пение. Возможно, говорили по-французски, но какие-то иные силы заставляли Мамлеевых воспринимать чужой язык как родной. И, возможно, в самом деле кто-то просто говорил по-русски, но размеренный говор был понят ими как пение. Юрий и Мария огляделись и увидели двух высоких молодых мужчин, жадно куривших сигареты и что-то активно обсуждавших. Обменявшись взглядами, Мамлеевы решили подойти.

Это были двое элегантных люберов — одетые в одинаковые черные рубашки, одинаково подстриженные на офицерский манер, от них так и веяло новой, теперь уже навсегда свободной Россией. Они что-то не очень возбужденно обсуждали — Юрий Витальевич не понял, что именно, но ему показалось, что обсуждали они то, как будут лить крутой кипяток на лицо обнаженной пионерки.

— Здравствуйте, — наконец решилась заговорить Мария Александровна. — Бонсуар.

Любера затихли и кивнули в ответ, в то же время посмотрев скорее вопросительно, чем дружелюбно. Мамлеевы представились.

— Мамлеев, Мамлеев, — защелкал пальцами любер покрупнее, будто что-то вспоминая. — Ах, да! Юрий Мамлеев, роман «Шатун». Мне Борис про вас рассказывал.

— Какой Борис? — тут же прострекотала Мария Александровна на манер какой-то хитро-любопытной птицы. Ее вопрос остался не только без ответа, но даже без внимания.

Люберов звали почти так же одинаково, как они выглядели: один был Алексей, другой представился Андреем. Тут же выяснилось, что они патриотические художники, которые прибыли в Париж со специальным заданием от министерства обороны. Мамлеевы ахнули и тут же забыли обо всех неприятностях, случившихся с ними в Ле-Бурже и по дороге обратно, на Монмартр.

Вчетвером они прошли в дом, у которого встретились с люберами. Это было огромное заброшенное здание, походившее то ли на завод, то ли на разбомбленную многоэтажку, то ли на бесхозное депо.

— Вот здесь у нас проходит выставка, — сказал Алексей. — Бессрочная, как забастовка.

Мария Александровна и Юрий Витальевич огляделись, но не поняли, куда именно им надо смотреть в этом огромном сыром и грязном зале, в котором стоял острый запах дождя, плесени и бетона — как в советском подвале. Всюду валялись кирпичи, какие-то доски, в конце зала-ангара торчала крутая деревянная лестница на второй этаж. Посреди еще был какой-то столб. Разгадав недоумение супружеской пары, Алексей повел их к этому самому столбу, который оказался вовсе не каким-то столбом, а пятиметровым бревном настоящего русского дерева — самым грубым образом обтесанного, чтобы подчеркнуть естественную красоту и величие материала. К вершине его был привязан огромный, метров трех в диаметре, металлический предмет конусообразной формы. Для пущей убедительности художник, фамилия которого, к слову, была Беляев, простер к объекту руку в жесте, характерном для статуй Аполлона. Жест этот, который при иных обстоятельствах мог бы показаться вычурным, Мамлеев нашел совершенно уместным, о чем тут же сообщил художнику Беляеву. Тот, в свою очередь, поняв, что гости его выставки так и не поняли, что они с коллегой собирались сообщить миру, был вынужден пояснить:

— Это макет боеголовки стратегического ракетного комплекса СС-22 «Сатана».

Мария Александровна исступленно и почти ужаснувшись хлопнула белыми ладонями и хотела было перекреститься, но осеклась. Юрий Витальевич внимательно смотрел мигающими глазками.

— Инсталляцию мы назвали «Копье Вотана»[347], — довольно и при этом утробно засмеялся Беляев. — В честь скандинавского бога Вотана, языческого аналога Христа, принесшего себя в жертву в обмен на мудрость рун. «Копьем Вотана» после провозглашения доктрины тотальной войны в Третьем рейхе называли оружие возмездия. И вот этот ствол русского тысячелетнего древа, увенчанный ядерной боеголовкой, станет нашим оружием возмездия, которое мы используем, если страны НАТО не прекратят расширение на восток. Более того, даже если атлантисты остановятся, у нас все равно будет много работы. Мы все вернем назад. Верно, Андре?

Андре что-то согласно промычал в ответ и отошел в сторону, где на крохотном столике размещались хлеб и немного водки. Всем сразу стало понятно, что ему не очень интересны ни речи коллеги, которые он, вероятно, слышал уже много раз, ни странноватые посетители выставки, один из которых представился выдающимся русским писателем-метафизиком.

— Эх, Кострома, — упрекнул скучного коллегу художник Беляев и расхохотался своему упреку.

— Скажите, — заговорила Мария Александровна, — а у вас проблем с законом нет? Все-таки мы сейчас находимся в такой стране, где подобное инакомыслие легко может быть пресечено на корню, а последствия могут быть самыми ужасными.

— Да-да, — закивал быстро головой Мамлеев, — подобное инакомыслие здесь не приветствуется, мягко говоря.

— Так в этом весь смысл! — воскликнул художник Беляев, даже не разозлившись на непонятливых гостей. — Вы вот только что разминулись на пять минут с этими, как их… Андрей, как тайная полиция во Франции называется?

— Сюрте, — отозвался Андрей из темного угла, в котором он, забыв о вежливости, спрятался от гостей и теперь что-то вырезал ножичком.

Поблагодарив кивком недовольно-угрюмую тень своего товарища, художник Беляев возвратился к рассказу:

— И вот можете представить — полчаса назад пришли к нам двое таких сюрте в штатском. Стали расспрашивать: кто, зачем, почему, кто денег дал? И ужас такой в глазах — последняя степень потрясения. Я сделал вид, что языка не знаю. Они мне говорят: «Ле Пен, Ле Пен». А я сделал вид, что ничего не понимаю, взял вот хлеба буханку, протянул им, мол, вот вам le pain.

Беляев все так же утробно захохотал.

— Юрочка у нас член ПЕН-центра, — вставила ремарку Мария Александровна, но слова ее то ли потерялись в беляевском хохоте, то ли не были приняты к сведению.

— Давайте на второй этаж поднимемся, там посидим, чтобы лучше видно было, — предложил Беляев.

Все подчинились его воле.

— А вы в Бога верите? — спросила Мария Александровна, проходя мимо громадного изображения креста с приставленной к нему стремянкой, которое, судя по всему, тоже было частью экспозиции.

Беляев ответил, что в Бога он верит, но добавил к этому своему утверждению еще что-то патриотическое и даже традиционалистское. Пока поднимались по крутейшей, почти отвесной лестнице, чуть не свалились, но, к счастью, удержались на ногах. Вид открылся и правда замечательный: копье Вотана теперь было видно во всей своей деревянно-металлической ядерной красе. Дощатый пол заброшенного здания случайным, но самым естественным образом дополнял инсталляцию.

— Когда-нибудь это все покроют паркетом, а скорее даже ламинатом, — вздохнул Беляев. — Стены покрасят в белый цвет, повесят буржуазные картины, поставят евроатлантистские скульптуры. Впрочем, евроатлантистские скульптуры они не поставят: европейский обыватель боится даже того, что ему навязано как норма. Но пока никто не пришел, мы здесь с Андреем будем закладывать бомбу под все их западное мироздание.

Мамлеевы смотрели с абсолютным восхищением, не в состоянии поверить в возможность настолько счастливой встречи с представителями новой и одновременно древней России, России подлинной традиции.

— Скажите, — алчно зашептал Юрий Витальевич, — скажите, дорогой Алексей, а какие еще смыслы вы вложили в свое произведение, кроме того, чтобы запугать французского обывателя и его заокеанских владык?

Беляев вздохнул, одновременно поглаживая себя по лысой части белого черепа. Немного подумал.

— Ну, — сказал он наконец, — я художник, мне проще нарисовать, чем объяснить словами. Это вы, писатели, больше по этой части. Чтобы вам было понятнее, попробую все-таки объяснить немного через литературу. Вы читали Владимира Набокова? Так вот. В русской литературе девятнадцатого века все было сосредоточено вокруг маленького человека, так? А Набоков еще больше уменьшил этого маленького человека, его маленький человек — это уже человек масштабом с атом. Уменьшен до размеров атома он был для того, чтобы пройти сквозь читателя с увеличением масштаба, но потерей материальности, с единовременным присутствием бесконечно далекого и предельно близкого. Точно так же и копье Вотана, когда пробьет его час, пронзит не только наших врагов, но и нас самих, и через это великое жертвоприношение будет явлено миру то, о чем мы сейчас даже приблизительно помыслить не можем.

Юрий Витальевич и Мария Александровна запереглядывались. Было в словах художника что-то такое, что отзывалось в их сердцах самым мощным, практически атомным звоном. Мамлеевы посмотрели на «копье Вотана» и увидели не бревно с куском металла, а нечто экстатическое, высшего религиозного плана.

— И ведь действительно, — тревожно забормотал Юрий Витальевич, — отчего бы не отправить такую вот красотку в какое-нибудь пустынное место на территории Соединенных Штатов? Тогда можно будет, с одной стороны, избежать жертв среди мирного населения, а с другой стороны — дать американцам понять, что мы не собираемся жить по их законам золотого мешка и голого чистогана.

— Позвольте не согласиться. — Тупое лицо Беляева осенила спокойная улыбка психопата. — Во-первых, если уж использовать ядерное оружие, то нужно добиваться как можно большего количества жертв среди гражданского населения…

— На Нью-Йорк! — завопила Мария Александровна, явно обрадованная оригинальностью хода собственной мысли. — Надо отправить русскую ядерную ракету на Нью-Йорк!

— Нет, — возразил художник с ухмылкой психопата. — Вы почему-то думаете, что правительство США вздрогнет, если умертвить сотню-другую тысяч жителей их самой большой помойки. Это не так. Америка, как и Россия, никогда бы не стала великой державой, если бы ее занимало количество жизней собственных граждан. Америка и Россия тогда имели бы на политической карте мира примерно такое же место, как какой-нибудь Китай в его нынешнем виде. Бомбардировка Нью-Йорка никого бы не удивила, да к тому же была бы жестом невыносимо предсказуемым, банальным, жалким и слабым. Полагаю, куда более эффектным было бы нанести ядерный удар по Кишиневу.

— Но ведь Кишинев — это, это… — Мария Александровна захлебывалась горлом, словно и вправду ошарашенная словами Беляева. — Но ведь Кишинев — это Советский Союз, Молдавская ССР.

— Именно так, — возразил художник Беляев. — И именно поэтому надо сделать его третьим после Хиросимы и Нагасаки городом, ставшим жертвой военного атома. Это очень хорошо для международного престижа: мировая закулиса любит жертв колоссальных катастроф. Кроме того, это позволит в корне пресечь националистическую угрозу, исходящую от молдавских поклонников румынского фашизма.

— И такое есть? — охнула Мария Александровна.

— Да-да, — закивал Юрий Витальевич, — слышал о таком. Там есть подпольные фашистские ячейки, потомки коллаборантов, фашисты.

— Какой кошмар! — засмеялась Мария Александровна Мамлеева.

— А через сто лет, — продолжал Беляев, — когда Советский Союз займет самый последний и никому уже не нужный остров на окраинах Тихого океана, предварительно истребив его незначительное население, никогда не контактировавшее с внешним миром, — это будут наши кумачовые конкистадоры с атомными пулями, — Всепланетный комитет КГБ обнародует секретные документы, из которых полностью контролируемой общественности станет известно, что ядерная бомбардировка Кишинева носила кодовое название «Операция ЈЮденрат“».

— Ах, Юрочка, ты это слышал? — захохотала Мария Александровна. — Какой восторг! Какой восторг!

Юрий Витальевич сосредоточенно смотрел в деревянный пол. Казалось, что от его взгляда ступени крутой лестницы, на которой они сидели, тикали, как старые деревянные часы. Не скрипели, а именно тикали и даже чуть-чуть картавили на французский манер, будто это не деревяшки лестницы, а, например, Лотреамон, лишь для этого вечера выбравшийся из ада, обретя хоть какую-нибудь материальную форму.

— Это чистый кайф, — наконец вымолвил он.

Очнувшись от видений, открывшихся перед ним стараниями Беляева, он добавил, что идеи художника перекликаются, пусть и в сильно упрощенном виде, с его статьей, которая скоро увидит свет во французской прессе и, как он надеется, дойдет и до советского читателя. Тем более что с этим сейчас вроде бы стало полегче.

V. Россия

Право России быть собой, ее право на национальную самобытность может быть осуществлено только в условиях многополярного мира.

Юрий Мамлеев. У роковой черты

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОБЕРНУЛОСЬ ТРИУМФОМ

Это свершилось. После десятилетий скитаний в Россию вернулся тот самый Юрий Мамлеев, автор гротескового романа «Шатуны», изменившего сознание не одного поколения ведущих русских интеллектуалов.

Торжественная встреча-прием живого классика прошла на самой престижной литературной площадке Москвы, в Центральном доме литераторов. В этот вечер в ЦДЛ было не протолкнуться. Сотни поклонников пытались прорваться в здание, чтобы посмотреть на великого современника, имя которого намертво связано с именами Гоголя и Достоевского. Собралась не только молодежь, особой популярностью у которой пользуется Мамлеев, но и весь цвет столичного бомонда. С трудом прорвавшись к трибуне, одетый по парижской моде писатель и философ сперва рассказал немного о себе.

Родился Юрий Мамлеев в 1931 году в семье профессора психопатологии. Отец его стал жертвой сталинских репрессий. В 1956 году выпустился из Лесного института, на жизнь зарабатывал преподаванием математики. В то же время основал новое литературное течение, получившее название «метафизический реализм». В 1974 году вместе с женой Марией эмигрировал, «не имея возможности официально печататься при советском строе». Супруги выехали по израильской визе, сперва обосновавшись в Вене, а затем переехав в США. В отличие от многих эмигрантов «третьей волны», Мамлеев не разделяет распространенного сейчас представления о Соединенных Штатах как о царстве свободы и демократии. В 1983 году было принято судьбоносное решение отправиться во Францию, поскольку «она духовно ближе к России». Произведения Мамлеева, включая легендарных «Шатунов», переведены на основные мировые языки, включая английский, французский и немецкий. Свое возвращение на родину мыслитель объяснил стремлением находиться с Россией в минуту тяжелых исторических испытаний.

Пожелаем Юрию Витальевичу, чтобы его возвращение стало лишь первым в ряду триумфов, которые ему еще предстоит испытать вместе со всей страной, вновь ставшей его родным домом.

Такую заметку весной 1993 года могли бы прочитать Юрий Витальевич и Мария Александровна Мамлеевы, если бы ее кто-нибудь написал. В этот год они въехали в московскую квартиру на Мичуринском проспекте, которая перешла к ним от «одного писателя-невозвращенца»[348]. Как бы ни мучила Мамлеевых тоска по родине, бросать парижскую жизнь они не спешили, решив сперва прощупать почву, как иногда выражаются русские люди.

Первый визит Юрия Витальевича в разваливающийся СССР состоялся в 1988 году. Тогда он за несколько дней обошел старых знакомых, большинство из которых не признали в Мамлееве «того самого» ходока в иные миры, принесшего из них «Шатунов». О холодке, которым повеяло от южинцев, рассказывает и сам Юрий Витальевич:

Все дивились, глядя на меня… Как мне говорили, впечатление было такое, что да, это, конечно, Мамлеев, но на поверхности что-то в нем было уже другое[349].

Возможно, читатель помнит, что Игорь Дудинский совершенно иначе описывал первый приезд Юрия Витальевича. По версии Мамлеева, на вечер, проходивший в одной московской квартире, не явились ни Головин, ни Джемаль, «из центрального круга присутствовали только Лариса Пятницкая и Валентин Провоторов»[350]. Через год Юрий Витальевич вновь посетил Советский Союз, но уже более официально: осенью 1989 года в ЦДЛ прошла его встреча с читателями, любопытный отчет о которой опубликовала газета «Панорама». Автор злющего фельетона «Живой Мамлеев» Вен. Ников[351] с первой же строчки изливает на Юрия Витальевича желчь в немыслимых масштабах: «Юрий Мамлеев, легендарная в своей неизвестности фигура русского пишущего зарубежья, подвизался 22 октября на сцене ЦДЛ»[352]. Как докладывает корреспондент «Панорамы», на вечер не пришел даже заявленный ведущий Владимир Маканин, а Мамлеев развлекал слушателей чтением рассказа «Полет»:

Рассказ был убогим, никаким сюрреализмом и не пахло. Пахло примитивом. В любой редакции любого нашего журнала такими рассказами забиты все углы. Митя Волчек[353] не взял бы такой рассказ себе в журнал даже за 150 рублей в дни самого крутого безденежья (то есть 150 рублей бы он взял, а рассказ — нет).

Завершается отчет о вечере сценкой, не только и не столько замечательно описывающей публику, которая ждала Мамлеева на родине, сколько передающей саму интеллектуальную атмосферу советской Москвы на излете советской эпохи:

Мамлееву задали вопрос об инфернальности Москвы, а он стал что-то объяснять об инфернальности Петербурга, параллельно забираясь в Веданту. В достаточной степени вразумив публику в области религии и философии индуизма, Мамлеев поведал всем, какое огромное влияние оказало на него знакомство с живыми индусами в Америке. После чего Мамлеев объявил публично, что является православным христианином.

Как и полагается в сюрреализме, окончание вечера было фантасмагорическим:

— Э! — встрепенулся вдруг ведущий. — Да что же мы… Что у нас сегодня в 21:40?

— Кашпиро-о-о-овский… — нестройно проблеял зал.

— Вот! — сказал веско ведущий. — Ну что же, поблагодарим Юрия Витальевича…

Занавес.

Увы, ехидный московский журналист был не одинок в своей оценке увиденного и услышанного. Конечно, дурного сюрреализма той встрече придала невзыскательная публика, для которой и писатель Мамлеев, и экстрасенс Кашпировский одним миром мазаны. Однако и более осведомленные гости ЦДЛ тогда остались скорее в недоумении, увидев «живого» Юрия Витальевича.

«Как-то Сорокин сообщил всем в тусовке, что в Москву заехал Мамлеев и у него будет творческий вечер в ЦДЛ, всем нужно на него посмотреть — неизвестно, надолго ли тот в наши края», — вспоминает писательница А. Нуне (Нуне Барсегян).

Я в тот день была страшно занята, пришла с большим опозданием, вечер уже закончился. Застала Сорокина, с кем-то разговаривающего. Он мне сказал: «Мамлеев еще не ушел. Тебе непременно надо на него взглянуть, может, он скоро уедет и никогда больше не появится в России. Тем более что отец у него был психиатр и все свои книги он написал под впечатлением от чтения специальной литературы. Он должен быть сейчас в холле. Иди туда скорее, а я вас подойду представлю». Я прошла в холл — там совершенно пусто. Возвращаюсь к Сорокину: «Он уже ушел, я тоже пойду тогда, у меня дела». «Нет-нет, он не мог уйти без меня — мы собирались вместе пойти. Он должен быть в холле. Дождись, я скоро приду». Иду опять в совершенно пустой холл и в полном одиночестве стою там минут пятнадцать. Наконец появляется Сорокин, начинает озираться по сторонам и вдруг уверенно идет к одному из пустых углов с восклицанием: «Вот вы где!» Я подхожу ближе и вижу, что Сорокин уже не один, а с небольшим мужичком, которому сообщает: «Хочу представить вам психолога бла-бла-бла». Я немею — во-первых, так и не удосужилась к тому времени прочитать Мамлеева и не знаю, что сказать, во-вторых, внезапная материализация Мамлеева сбила меня с толку, в-третьих, он выглядел совсем не так, как, по моим представлениям, должен был выглядеть «известный русский писатель только что из Америки»: весь всклокоченный, в мятом бесформенном костюме — как будто он несколько ночей прямо в нем ночевал на вокзале, с огромным портфелем, из которого — видимо, поверх рукописей положенный — торчал хвост воблы, завернутой в газету. Довершал бомжовый вид огромный фингал вокруг глаза. Поэтому я не помню, что промямлила. Мамлеева, судя по всему, вид юного психолога женского полу привел в не меньшее смятение — он тоже что-то пробормотал, упорно глядя на свои давно не чищенные ботинки[354].

И если Барсегян оттолкнул внешний вид Юрия Витальевича, то, скажем, журналист «Огонька» Георгий Елин крайне низко оценил куда более важные для писателя качества:

Говорили весь вечер, и чем дальше — тем ощутимее, что зашли в тупик. Не то чтобы я не воспринимал такую прозу, просто Юрий Витальевич — «певец вампиров и патологических ситуаций» — показался человеком малоталантливым и абсолютно пустым. Мировосприятие Мамлеева — патриархально-народническое: не окажись он волею судьбы в эмиграции, где понахватал буржуазной якобы культуры, так преспокойно обрел бы у нас свою скромную нишу и писал что-нибудь назидательное, вроде «деревенских детективов»[355].

Та злополучная встреча с читателями произвела на знавших Мамлеева столь удручающее впечатление, что ей нашлось место даже в предисловии Юрия Нагибина к сборнику «Утопи мою голову», в котором советскому писателю пришлось заступаться за коллегу:

На встрече в ЦДЛ его спросили из зала с тем откровенным хамством, которое сейчас стало хорошим тоном у некоторой части советского общества и в литературе: уверен ли Мамлеев, что он писатель?

И прижав кулаки к груди, он ответил с той глубокой, чуть грустной и проникновенной серьезностью, которой и вообще защищается от грубости жизни:

— Я это знаю[356].

Как бы то ни было, но Мамлеев начал возвращаться в Россию, пусть невероятные перемены произошли и в нем самом, и в его стране, переставшей воспринимать писателей почти как небожителей — отныне литераторы стали такими же рядовыми участниками индустрии развлечений, как фокусники-гипнотизеры или телевизионные клоуны из передачи «АБВГДейка».

В том же 1989 году, впрочем, происходит радостное для Юрия Витальевича событие: наконец-то в Советском Союзе официально выходит книга, на обложке которой значится его имя. Речь идет о выпущенном ленинградским[357] издательством «Беседа» сборнике «Новый град Китеж», по большей части состоявшем из статей философа Татьяны Горичевой, которая вскользь упоминалась в предыдущей главе.

Мамлеев вообще многим обязан Татьяне Михайловне, которая на протяжении всех 1980-х годов упорно продвигала его в достаточно высоколобых журналах, понуждая говорить и мыслить о мамлеевской прозе на языке Ролана Барта и Мишеля Фуко — вслед за ней этим с разной степенью интенсивности займутся Борис Гройс и Михаил Рыклин.

Если в русской контркультуре есть что-то действительно уникальное, то это, несомненно, Татьяна Горичева, совместившая феминистскую и экологическую повестку с глубоким религиозным пафосом без примеси эзотерики. Как и Мамлеевы, она тяжело переносила эмиграцию, в которую безвозвратно отправилась в 1980 году. Душевные тяготы ее не ограничивались эфемерной тоской по родине, скорее тревогу ее вызывало то, что для европейских феминисток того времени религиозность была целиком исключена из контекста борьбы за права женщин. Другая область ее интересов — защита животных. Эту сферу человеческой деятельности она существенно обогатила все тем же религиозным взглядом, расширяющим традиционную и завязанную на прагматизме идеологическую базу экоактивистов. Не удивлюсь, если именно на почве любви к кошкам (а Юрий Витальевич объявился во Франции сразу с двумя кошками, которых не оставил в Америке) и произошло странное, а то и противоестественное сближение этой чрезвычайно набожной и в то же время прогрессивной женщины с адептом мрачнейшего оккультного традиционализма. «Мы встретились с Юрой Мамлеевым в 80-е годы прошлого века. В Париже. Встретились „случайно“ в доме известного диссидента Л. П. Когда сказали, что „пришли Мамлеевы“, мне стало плохо. Я ни за что на свете не хотела бы встретиться с „монстром“, наглым и агрессивным»[358], — вспоминает Горичева о своей первой встрече с будущим соавтором.

Вклад Юрия Витальевича в их совместный труд заключается в водянистой статье, озаглавленной «Философия русской патриотической поэзии» — тема, больше подходящая для курсовой студента-троечника, чем для автора с претензией на что-то фундаментальное. В отредактированном виде она превратится в первую главу «России Вечной», а пока же представляла собой образец того, каким Юрий Витальевич видел язык научного труда: типично мамлеевская неряшливость мысли и слога забавно компенсируется в «данной работе» наукообразными штампами: «Таким образом, мы можем утверждать, на основании опыта поэтов и писателей, их интуиции, но, главное, на основании опыта практически всех русских людей, что Россия предстает как сфинкс, разгадать загадки которого еще никому не дано»[359]; «Проза Толстого, Гоголя, Достоевского, Гончарова, Лескова, Горького („Городок Окуров“), Андрея Платонова, Ремизова, Пришвина и некоторых других образует универсум русского бытия, вселенную национального экзистенциализма, но его исследование уже выходит, конечно, за рамки этой публикации»[360]; «Итак, уже из вышеизложенного исследования, которое связано с духовным рассмотрением русской патриотической лирики, следует, что в России можно различить ее исторический аспект, космологический и метафизический»[361] и так далее.

В этой статье больше всего удивляет то, как много слов понадобилось Мамлееву, чтобы донести не самую сложную и при этом крайне спорную мысль:

Любовь к России не является для русских только естественным патриотическим чувством, а в ней, кроме того, заложено нечто большее, чем просто любовь к Родине. Иными словами, Россия — и Родина, и чудо, и тайна, выходящая за пределы ведомого, и поэтому она к себе так притягивает. <…> Чувство тайны России <…> стало краеугольным камнем русской поэзии, камнем, на котором может быть построен храм[362].

Эту мысль Юрий Витальевич повторяет на разные лады сорок страниц, обращаясь за ее подтверждением к текстам русских классиков — даже не хрестоматийным, а прямо-таки навязшим в зубах: «Умом Россию не понять…»; «Если крикнет рать святая…»; «Но я люблю — за что, не знаю сам…»

За статьей Мамлеева следует подборка стихотворений русских поэтов, посвященных России, — точно так же когда-то стихами о России перебивались материалы в номере журнала «Оккультизм и йога» с мамлеевским очерком об эзотерических практиках в Советском Союзе. Несложный анализ этой подборки сообщает, что самым отечестволюбивым русским поэтом по версии Мамлеева был Сергей Есенин, тексты которого встречаются в ней двенадцать раз; далее следует Александр Блок с девятью стихотворениями, неожиданный Максимилиан Волошин с пятью текстами, и по одному разу выступают Пушкин, Хомяков, Тютчев, Лермонтов, Бальмонт и Цветаева.

Упорное нежелание выходить за пределы школьного учебника станет частью фирменного стиля Юрия Витальевича как философа-метафизика. Вопиющие недостатки его системы мышления признавали даже самые верные последователи и ученики. Однако они оговаривались: «Критика [философской доктрины Мамлеева] <…> ни к чему не ведет, поскольку главное — не интеллектуальная корректность понятий и рассуждений, а стоящая за ними инспирация»[363].

Здесь я хочу забежать немного вперед и обратить внимание читателей на небольшую, но чрезвычайно характерную статью Мамлеева «Розанов сегодня», опубликованную в 1995 году и посвященную выходу двухтомного собрания сочинений Василия Розанова. В ней Мамлеев пересказывает некоторые идеи философа и вступает с ним в крайне наивную полемику: хотя Юрия Витальевича восхищает решительный розановский национализм, противостоящий либеральной смердяковщине, он, например, не может принять антихристианских настроений автора «Апокалипсиса нашего времени». Приведу такой пример обезоруживающей аргументации Мамлеева:

Не раз уже писалось, например, о пристрастии Розанова к «теплому язычеству» и о его критике христианства, которая фактически, я думаю, сводилась к тому, что христианство слишком высоко для человечества и предъявляет таким образом невыполнимые требования к человеку. Отсюда вывод Розанова о том, что христианство ничего не может изменить в мире, что оно не смогло предотвратить, в частности, мировые катаклизмы двадцатого века.

На это, однако, напрашиваются возражения: во-первых, без христианства и без религиозной морали могло быть еще хуже; во-вторых, христианство, как и любая трансцендентная религия, исходит из наличия в человеке реального Божественного начала и на этом строит свои требования, и не вина христианства, что это Божественное начало стало все более и более затемняться в человеке[364].

Есть в этой небольшой статье еще один симптоматичный момент, многое говорящий о том, как Мамлеев читал книги: «Розанов напоминает о словах, которые высказал император Вильгельм: „Славяне — это вовсе не нация, это только удобрение для настоящей нации“. Что-то знакомое, не правда ли, и вполне в духе Гитлера?»[365] То есть изо всех розановских наблюдений Юрия Витальевича заинтриговал только необязательный исторический анекдот, в достоверности которого сомневается сам автор.

Однако напомню: «Главное — не интеллектуальная корректность понятий и рассуждений, а стоящая за ними инспирация».

* * *

Итак, литературное сообщество позднеперестроечной России оказалось в затруднительном положении. С одной стороны, такие разные авторитеты, как Владимир Сорокин и Юрий Нагибин, хором уверяли, что из Парижа приехал абсолютный гений, равных которому в русской литературе нет и не предвидится: ради Мамлеева даже реанимировали шуточную на тот момент премию Андрея Белого (испытываю ни с чем не сравнимое садистское наслаждение, представляя, как Мария Александровна интересуется ее денежным фондом). С другой стороны — все своими глазами видели этого гения и слышали его ничем не примечательные речи. Я не вижу вины Мамлеева в этом противоречии, скорее оно возникло как следствие устройства литературного процесса того времени — коррумпированного от официозных вершин вроде Союза писателей до самых глубинных, подпольных своих оснований.

Приведу яркий пример беспринципности русской книжной критики — как конформистской, так и претендующей на правдорубство. Я уже цитировал мимоходом статью Олега Дарка «Маска Мамлеева», опубликованную в 2000 году журналом «Знамя». Напомню ее общее содержание в нескольких репликах:

В портфеле [у Юрия Витальевича] рецензии и отклики западной печати на произведения Мамлеева. Потому что у нас о нем пишут мало. Он широко неинтересен, можно сказать и так. И так было всегда, хотя и по разным причинам.

Отклики Мамлеев любит доставать и показывать в буфете ЦДЛ, разложив их и любовно разглаживая на заляпанном столе, по-детски радуясь своей известности, но и немного подсмеиваясь над критиками.

Они опять написали банальность, спрямили и упростили. Представили продолжателем то Горького, то Достоевского, разоблачителем то советского мещанства, то современной безрелигиозности. Мамлеев не то что прощает человеческую глупость, он ей немного радуется, потому что ее давно ждал.

Далее:

Однажды, в году, что ли, 90-м, меня попросили в редакции журнала «Октябрь» принести подборку рассказов Мамлеева, потому что где-то слышали о нем. Я принес.

Потом редактор, молодой человек и эстет, не знал, как себя со мной вести, чувствуя вину, озадаченность, разочарование и смущение одновременно. Он мне сказал: «Нет, ну мы, конечно, не можем этого напечатать». Подумал и добавил: «По-моему, это же просто плохо». И он был прав.

И наконец:

После нашей либеральной революции 1989 года, когда все взапуски принялись печатать самые шоковые русские и западноевропейские сочинения, Мамлеев был неинтересен потому, что его проза казалась слишком неестественной, а значит — для нас — и малохудожественной <…>. Сейчас Мамлеев неинтересен, потому что кажется уже устаревшим, хорошо усвоенным и переваренным в произведениях его молодых и более талантливых наследников, тоже имеющих дело с разного рода демонической нечистью, но лучше управляющихся с фразой и сюжетом[366].

Олег Ильич пишет категорично и убедительно. Но так ли уж неинтересен был Мамлеев после «нашей либеральной революции 1989 года»? Открываем рижский журнал «Родник», второй номер за 1990 год, и обнаруживаем там подборку из трех рассказов Юрия Мамлеева: «Нежность», «Ваня Кирпичиков в ванне», «Хозяин своего горла». Предваряет публикацию восторженное предисловие:

Ю. Мамлеев — один из интереснейших современных писателей русского Зарубежья… Написал и сразу же почувствовал двойную неточность формулы. Значение Мамлеева давно переросло масштабы и русской «колонии», и русской литературы в целом. Его с полным правом можно назвать писателем с мировым именем.

<…>.

Мамлеев продолжает традиции Достоевского, но и полемизирует с ним. Основа идеологической концепции Достоевского — традиционный дуализм: Человек и Бог, их противостояние и параллельность. Судьбы героев определяются их отношением к Пути, извне благословленному внеположенным Богом. Задача Мамлеева, метафизика и художника, и его героя — преодолеть дуализм, слиться и отождествиться с Богом.

<…>.

О мамлеевской иронии, постоянно создающей стилистическую двусмысленность, следует сказать особо. Она, кажется, направлена и на героя, и на его метафизические искания. На самом деле Мамлеев крайне серьезно относится и к тому, и к другому. Ирония воплощает некую «высшую» точку зрения Абсолюта, перед которой все человеческие метания и страдания, вплоть до завершающей смерти, так «комично» противоречащей бесконечности духовной жажды человека, в равной степени смешны и забавны.

Подпись: Олег Дарк[367].

Эти две статьи, написанные в разное время одним и тем же автором, демонстрируют драматичные ошибки читательского восприятия, которые сопровождали Юрия Витальевича при жизни и теперь уже сопровождают в вечности. Для одних он был безусловным гением, постигшим все тайны мироздания и передавшим их простым смертным, для других — жалкой графоманствующей персоной, досадным анекдотом. Вторых со временем стало несоизмеримо больше, но адекватнее наши представления о Мамлееве от этого не стали. Никто не хочет воспринимать его как некогда живого автора, в равной степени способного на создание подлинной литературы и столь же феноменально провальных вещей. Полагаю, первостепенную роль в изгнании Юрия Витальевича из еще вчера привечавшего его мейнстрима сыграла как раз «Россия Вечная» и последовавшая за ней канонизация Мамлеева как духовного лидера гротескных патриотов, постмодернистских реакционеров, квазиправославных мракобесов.

Каждый русский культурно-политический лагерь относился к Юрию Витальевичу по-своему. Для охранителей он стал свадебным генералом, сверкающим желтыми стеклами очков на собраниях бунтовщиков против современного мира, а для либералов — мальчиком для битья, через художественные недостатки произведений которого легко и удобно обличать каннибальствующих консерваторов, не вникая в истинную и действительно зловещую природу их идей.

Поэтому пришло время рассказать немного о том, что же собой представляет «Россия Вечная» — книга, читать которую никто в здравом уме не станет, хотя всякий считает своим долгом обожать ее или ненавидеть.

«Россия Вечная»

Философский трактат «Россия Вечная» не может вызвать сильных эмоций вроде ненависти или обожания у любого человека, имеющего минимальные представления о классической русской культуре.

Стилистически и тематически эта книга выполнена в жанре «Как нам обустроить Россию», и едва ли не каждая ее страница пестрит глубокомысленными трюизмами, поданными с соответствующим апломбом: «Необходимо, как воздух, доверие между государством и народом, доверие, которое основано на правде»[368]; «Любовь и единство — одна из дорог к нашему национальному спасению»[369]; «Именно в культуре в самом широчайшем смысле отражена душа нации, ибо культура охватывает все: все стороны бытия народа и человечества, спасительные, погибельные, скрыто-неразгаданные, метафизические, конкретно жизненные и так далее — все, все, ибо ее смысл — раскрыть, обнажить пред взором человека»[370].

Впервые полный текст «России Вечной» был опубликован в книжной серии «Русь многоликая», которую выпускала деградировавшая к тому времени газета «Аргументы и факты». Соседом Мамлеева по этой серии оказался, например, Вадим Бурлак — «историк», до сих пор выступающий на российском телевидении с экспертным мнением по самым разным вопросам: от психотронного оружия и таинственной Арктиды до происхождения котлеты по-киевски. Другими авторами недолговременной «Руси многоликой» стали замечательные специалисты по магнитным бурям Юрий и Юлия Мазуны, написавшие книгу «Русь ведическая». В общем, трудно было найти более неподходящее место для выпуска трактата, который «является итогом длительного, напряженного философского поиска, основанного на ясном внутреннем ощущении собственной неразрывной связи с Абсолютом»[371].

Отдельного внимания заслуживает обложка мамлеевского трактата: в болотно-зеленом градиенте, как в чане с серной кислотой из фантастических боевиков, растворяется березовая роща, а последние три буквы в фамилии «Мамлеев», выполненные в «русском» стиле, походят на три шестерки. Помещение этого труда в подобный контекст, думаю, много говорит о том, какого мнения о нем были великие ученики гениального Мамлеева вроде Алексея Дугова, отдавших opus magnum своего мастера на копеечное увеселение обывателей, скучающих в электричке до Раменского.

У «России Вечной» есть одно качество, которое меня интригует. Конечно, это не серые мыслишки об уникальности Есенина и Блока, хотя меня и увлекают догадки о том, почему Юрий Витальевич упорно исключает из блоковского канона поэму «Возмездие» — не особо стыкующееся с мамлеевскими фантазиями произведение, художественная ценность которого куда более несомненна, чем его же «в кружеве березки». Качество же «России Вечной», которое меня увлекает, заключается в том, как ясно видна в этом трактате неспособность Мамлеева сделать что-то большое и законченное. Каждый роман Юрия Витальевича — это цикл рассказов, насильственно и зачастую просто кое-как сшитый в якобы единое повествование. Мамлеев и сам это прекрасно осознавал — помните, как в анкете журнала «Гнозис» он говорил: «Наличие метафизических элементов обязывает к краткости. Поэтому лучшая форма — рассказ или небольшой роман»?

Так же и в «России Вечной» он с упорством Плюшкина собирает каждый лоскуток бумажки, на котором записана какая-нибудь его мысль, чтобы слепить из этого нечто несусветное и наспех склеенное общей идеей.

В первой части трактата Мамлеев доказывает, что главным носителем русской национальной идеи является литература. Полагаю, если бы Юрий Витальевич хотя бы день проработал по специальности, он был бы столь же уверен в том, что главными носителями русской национальной идеи являются инженеры-лесотехники (и был бы, к слову, значительно ближе к истине). Здесь он отмечает, что Индия и Россия — сестры. «По какой причине? Начнем с того, что мы — индоевропейцы, точнее, арии, как и индусы»[372].

Тут же обнаруживается любопытный парадокс «России Вечной», который при понимании мамлеевской логики перестает быть парадоксом. Юрий Витальевич страница за страницей воспроизводит ультраортодоксальную националистическую риторику образца XIX века, воспевая несомненную уникальность России и русских людей, однако умудряется одновременно выступать против национализма и националистов: «Националисты преднамеренно искажают духовное развитие народов в угоду дикому и отвратительному стремлению доминировать над другими нациями и извлекать из этого огромную материальную выгоду»[373]. Или вот: «России глубоко чужд национализм; уважение к другим народам и даже жертвенность — вот черты русской нации»[374]. Можно предположить, что идеалы интернационализма вполне естественны для русского человека, женатого на Фариде Шарафовне (пусть и отрекшейся от своих корней), но на самом деле Мамлеев лишь повторяет формулы официального национализма, разработанные накануне краха Советского Союза и легшие в основу государственной идеологии ельцинской, а затем и путинской России. Если говорить максимально упрощенно, само слово «национализм» в современном мире имеет отчетливую негативную окраску. Поскольку уникальная русская нация не может иметь отрицательных черт, то и национализм как идея ей глубоко чужд. Логика здесь работает примерно такая же, как в новогоднем тосте, звучащем в каждой российской семье: «Лишь бы не было войны!» В переводе с официально-идеологического на русский разговорный это значит: «Лишь бы не было войны против России!»

Подобная логика освобождает его от ответственности за самые безответственные утверждения:

Помню, как-то после лекции в начале 80-х годов я сказал два-три слова о России моим слушателям, и вдруг меня поразило высказывание одного из них, англичанина. Он сказал приблизительно следующее: «Самое удивительное в русских то, что они задают, притом с такой страстью и с таким интересом, вопрос самим себе: что такое Россия? У нас никто не задает себе вопрос, что такое Англия? Это звучало бы полным абсурдом. Все знают, что Англия — просто страна с парламентом»[375].

Неудивительно, что именно подобные благоглупости, а не литературно-философские штудии принесли Мамлееву определенный успех среди тех наших патриотов, которые сводят национальный вопрос к проблеме великой загадки русской души[376].

Забавное и в то же время трагическое свойство подобной логики заключается в том, что ее носители, декларируя «идею невместимости России в мир»[377] и ее тотальной самодостаточности, постоянно и болезненно-невротически на этот самый мир оглядываются, ожидая безусловного признания: «Есенин, писавший почти исключительно о России, является одновременно и наряду, например, с Блоком мировым поэтом»[378]; «„Европа — остров мертвых“ — таково определение А. Блока, и сейчас это звучит совершенно „нормально“ и признается лучшими из умов самого Запада»[379]; «Сущность русской патриотической лирики плохо понимается на Западе, ибо она вне западного уровня и ума вообще»[380]; «Вся эта метафизическая реальность теснейшим образом связана с другими хорошо известными качествами России, о которых, преодолевая обычную западную слепоту в отношении Востока, писали и наиболее чуткие западные писатели»[381] — продолжать цитировать можно очень и очень долго.

И все же есть за всеми этими слоями квазифилософской коросты, бесконечно льстящей недалекому читателю, если не интригующие, то по крайней мере интересные страницы. Правда, начинаются они лишь там, где Мамлеев заканчивает примерять столь не идущий ему образ секретаря регионального отделения какой-нибудь парламентской партии. Происходит это, когда Юрий Витальевич заходит на свою законную территорию — туда, где обитают русские религиозные сектанты.

В этом моменте Мамлеев позволяет себе дерзость — учитывая контекст, в котором создавалась «Россия Вечная»: в конце 1990-х и начале 2000-х моральная паника, связанная с разнообразными сектами, пожалуй, достигла в нашей стране апогея. Но Юрий Витальевич не просто спокойно рассуждает о глубинном сектантстве (правда, оговариваясь насчет его «очевидной религиозной несостоятельности»[382]), но вписывает его в «Древо России» и делает такой же полноправной частью русской идентичности, как православие и великая русская литература. С точки зрения Мамлеева, все эти скопцы, бегуны, скрытники, нетовцы и хлысты, вселяющие ужас в обывателя, суть носители подлинно русского духа, устремленного в бездну.

«Весьма характерной была малоизвестная секта „бессмертников“ (конец XIX — начало XX в.). Это, видимо, была довольно странная секта „солипсистов“, хотя и относительно нетрудно представить себе их существование даже в глухой русской провинции, посреди кривых улочек и заброшенно-уютных домов, среди „обывателей“, многие из которых и сами-то втайне, в глубине души ни во что не верили, кроме как в собственное полусонное бытие. И „отпечаток“ этого странного, но таинственного в своей „простоте“ миросозерцания явно обнаруживается и в ауре заброшенных городков, и в русской литературе — в этом великом русском зеркале»[383], — пишет Мамлеев, концом этой фразы явно намекая в том числе на «Шатунов».

И здесь Юрий Витальевич временно оставляет в покое формат учебника, чтобы рассказать читателю о Пимене Карпове — авторе еретического романа «Пламень», который был «посвящен в самые дремучие дебри народного сектантства»[384]. К сожалению, это просветление (или помрачение, если угодно) длится недолго: далее Юрий Витальевич до самого конца книги продолжает как ни в чем не бывало пытать читателя смесью из Конституции Российской Федерации, школьного курса литературы и основ православия, а также конспектов по истории философии, изредка разбавляя этот поток банальностей ссылками на Дугова, Головина и нежно любимого им Валентина Провоторова.

Если проводить аналогии, то ближайшим родственником мамлеевской «России Вечной» я бы назвал «Вечную Россию» (1988) — монументальное полотно художника Ильи Глазунова, к сожалению, пережившего блокаду Ленинграда. Эта картина, висящая теперь в галерее Глазунова в самом сердце постлужковской Москвы, представляет собой поистине всемирный триумф самого низкопробного китча: на восемнадцати квадратных метрах холста кое-как изображены идущие крестным ходом фигуры примерно двухсот выдающихся деятелей российской истории — от Петра I и Ивана Грозного до патриарха Тихона и Владимира Маяковского. Слева на фоне виднеется гора Хараити, справа — рейхстаг с шуховской телебашней. На передний план художник поместил Алексея Николаевича — сынишку императора Николая II, расстрелянного со всей царской семьей. Мальчик, одетый в костюм матросика, для особой жалости прикрывает ладошкой огонек свечи.

Илья Сергеевич Глазунов был, пожалуй, одним из самых успешных советских циников от культуры. Он уверенно малевал портреты чилийских коммунистов, когда их можно было выгодно обменять на звание народного художника, и той же самой рукой принялся выписывать многострадальность Руси на монументальных полотнах, когда за них начали выдавать особняки XIX века, расположенные в центре столицы.

Именно Илья Сергеевич Глазунов предложил Юрию Витальевичу Мамлееву первую официальную работу в Российской Федерации: автор «Вечной России» позвал автора «России Вечной» «читать курс лекций по философии в его знаменитом художественном институте»[385]. В Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова Мамлеев трудился около года, «после чего перешел в МГУ, где преподавал индийскую философию».

У читателя может возникнуть вопрос, кто именно придумал столь меткое сочетание слов — «Вечная Россия», «Россия Вечная» — Мамлеев или Глазунов? Впервые его использовал навеки забытый философ Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), белоэмигрант и коллаборационист, приветствовавший Гитлера, который опубликовал статью «Россия Вечная» в тридцатом номере уже знакомого нам журнала «Оккультизм и йога».

* * *

Нерадивый студент-первокурсник философского факультета МГУ Вадик Внутриглядов — черная рубашка в тонкую белую полоску, вихрастая шевелюра, смуглое, округлое на подростковый манер лицо, отчетливый запах вчерашнего вина — ввалился в аудиторию, в который раз не успев на лекцию по Индии. Он не слишком переживал на этот счет, поскольку знал, что лектор либо не видит, либо, что более вероятно, делает вид, будто не видит, что происходит в аудитории, пока он пытается передать свои во многом сакральные знания.

Лектор из Мамлеева был своеобразный. Он мог бы достать из портфеля пухлую тетрадь, испещренную мелким почерком, и вслух зачитывать неряшливо изложенный в ней текст, как делают многие профессора без особых амбиций. Этого он не делал. Он не доставал пухлую коленкоровую тетрадь, однако никого из слушателей ни на секунду не покидало чувство, будто он читал готовый, но при этом неотредактированный текст — лекторская речь его удивительным образом сочетала монотонность и косноязычие.

Лишь один человек во всей аудитории записывал за профессором — противная староста Поля Потеряева, которая замечательно знала, что никто не любит ее прыщавое розовое лицо, но все бросятся угождать ей в обмен на малопонятные записи, сделанные за углубленным в себя лектором, которого никто не боялся из-за его тихого нрава, но который невольно всех пугал каким-то жутковатым холодом, просвечивающим из-под фланелевой рубашки-курткобейновки, на которую сверху был накинут неприметный серый пиджак. Внутриглядов плюхнулся за парту к Потеряевой и шепотом спросил, о чем речь. Та в ответ скривила недовольную рожу и молча ткнула в заглавие конспекта: «Рэнэ Генон (?)».

Вадик Внутриглядов кивнул с преувеличенной благодарностью и попытался слушать[386]:

— Этот текст представляет собой предварительное введение. Основные пункты этого введения следующие, они довольно простые. Первое: Генон проводит принципиальное различие между западным методом мышления и восточным. Восточное более метафизично, западное более ограничено. Второе: он проводит огромное различие между метафизикой, религией и философией. Чисто религиозное сознание является… является… реальностью Запада, европейской цивилизации…

Неожиданно для всех и себя самого Юрий Витальевич немыслимо громко стукнул очками об стол, будто на что-то разозлившись. Все вздрогнули и помрачнели от неожиданности. Профессор неловко покрутил источник звука, сам явно не ожидая от себя такого неподобающего шума. Оправившись от первого потрясения, он все же решил продолжать:

— Различие состоит в том, что религия, религия отличается… Является таким специфическим явлением, при котором Бог открывает людям то знание и тот путь и дает ту защиту, которую считает нужной для спасения людей. Это не абсолютное знание, как мы знаем из Евангелия: Христос говорит такие вещи, которые мы не вместим. В религиозном сознании дается специальное знание, специальный путь, который должен вести к спасению. Но это не абсолютное знание. Что касается философии — Генон считает, что философия является следствием, так сказать, чисто человеческого проявления и часто сводится к системе… системе знаний… философская система…

Поля Потеряева внимательно строчила за профессором, будто понимала хотя бы слово из того, что он говорит. Внутриглядов признался себе, что не понимает ровным счетом ничего, и потому просто любовался тем, как бежит синяя строка из-под Полиной шариковой ручки.

— То есть неизбежная печать рационализма лежит на философии в западном понимании этого слова. Генон ясно проводит различие между системой и метафизикой. Система — это ограниченный взгляд индивидуума на целое. Что касается метафизики, то это, по Генону, божественное знание, которое исходит непосредственно из первоисточника и не носит характер откровения, ограниченного целью спасения людей, а является передачей некоего абсолютного знания, которое не ограничено целью спасения людей, а кроме того, что оно дает пути к спасению и освобождение, оно дает также широкое знание о самом первоначальном метафизическом смысле. В связи с этим Генон упоминает об Упанишадах. Он критикует чисто западное понимание индуизма, которое заключается в том, что Упанишады как часть Вед понимаются как откровение в религиозном смысле слова. Но Генон подчеркивает, что об Упанишадах нельзя говорить как об откровении в европейском смысле слова, это просто широкое знание, которое передавалось непосредственно — как и через кого, даже точно не установлено, поскольку оно является некой рекой, потоком, которое передавалось человечеству через аватар, своего рода боговоплощение или интуицию. Или вовсе каким-то неизвестным нам образом — из глубокой древности, когда существовал контакт между материальным миром и высшим миром. И, наконец, он подчеркивает самое важное в метафизике — то, что она идет гораздо дальше идеи спасения или освобождения, она говорит о глубоких общих метафизических принципах. В связи с этим он касается очень важного различия — того, что в славянской традиции называется Чернобогом и Белобогом, то есть проявленным Абсолютом и его непроявленной, сокрытой частью.

На этих словах вдруг возмущенно встала девушка вопиюще православного вида. Она демонстративно сложила тетрадь, в которой ничего не писала, и с чувством дурно понятого собственного достоинства прошагала к выходу из аудитории, где ее уже заждался дружок азиатской наружности — но походивший не столько на живого человека, сколько на мертвеца-отщепенца, только что вылезшего из мусульманского гроба, потому что братья от него по каким-то своим причинам навеки отреклись. Мамлеев мысленно плюнул в сторону парочки, столь же мысленно кинув горсть соли в их полубесстыжие глаза.

— Когда он говорит слово ишвара… — Юрий Витальевич замялся, подыскивая подходящее слово. — Ишвара по-индийски значит «проявленный Бог-Творец, свет, высший разум, логос, который исходит из глубин Абсолюта». А когда говорят брахма или брахман — это не Бог-Творец, это Абсолют. Поэтому вводится понятие сагуна брахман и ниргуна брахман. Сагуна брахман — это те проявления Абсолюта, которые могут быть проявлены — как проявился, скажем, наш Бог-Отец, Бог-Творец, ишвара. А сагуна брахман — это гораздо шире, чем то, что еще не проявлено, что находится по ту сторону описания, это Бог в самом себе, Абсолют, о котором говорит Майстер Экхарт в своих прозрениях. Это некая божественная пустота. Пустота в том смысле, что она проницаема для человеческого разума, но ее нужно…

Профессор умолк и взволнованно, часто-часто закряхтел, будто на невидимой тетради закончилась исписанная страница, а у него не было сил, чтобы ее перевернуть. Он все кряхтел и кряхтел, для разнообразия причмокивая, пока наконец не сумел перевернуть злосчастную страницу в своей коленкоровой голове, увенчанной седыми перьями коротких волос.

— В нее можно каким-то образом войти, — уверенно забормотал Мамлеев. — Но это уже другой вопрос, касающийся богореализации; здесь об этом не говорится, здесь говорится об огромном различии между Абсолютом как таковым, который включает в себя божественное Ничто. То, что не может проявиться, но является принципом по отношению к проявленному.

— Да еб твою мать! — крикнул кто-то на задних рядах. Но никто даже не засмеялся.

— То есть последние уровни Абсолюта. И ниргуна брахман, и сагуна брахман есть проявления Абсолюта в виде, так сказать, Бога. Это очень важно, потому что метафизика говорит не только о проявленных в огромном бесконечном. Что представляет собой ниргуна брахман? Неописуемое. Надо сказать, что, когда Генон говорит об этом абсолютном знании, на которое претендует метафизика, нужно внести существенную поправку: дело в том, что то знание, которое содержится в Упанишадах, давалось метафизическим путем, но совершенно очевидно, что даже в таком виде, более широком, не может быть речи об абсолютном знании в полном смысле этого слова. Постольку поскольку передалось более широкое непосредственное божественное знание, но в силу того, что Абсолют и ниргуна брахман бесконечно шире того, что передано, опять совершенно очевидно, что это не может быть абсолютным знанием, это часть абсолютного знания, которая передана человечеству, но это не абсолютное знание в полном смысле этого слова. Генон говорит, что за пределами самого высшего, самого тайного человеческого знания о метафизическом порядке имеется предел и то, что лежит за этими пределами, может быть частично раскрыто человечеством. И таким образом может раскрыться новое знание, которое будет существенно менять некоторые ситуации человечества. Вот. Или оставаться всегда нераскрытым. В этом смысле надо вспомнить Оригена, который говорил о том, что Бог не может быть бесконечным, и не может быть бесконечным знание, и даже Бог не может познать самого себя. Но это его метафизическое мнение. Очень сложно говорить об этом, но очевидно, что об абсолютном знании может говорить только существо, которое осуществило полную реализацию Абсолюта. Для нас самое главное — то, что Генон здесь проводит четкую границу между метафизическим знанием и любым другим знанием, которым является, скажем, философия, искусство или религия. Еще одна деталь: он говорит, что Упанишады являются метафизической передачей через целый ряд древнейших мудрецов Индии. Но он также говорит о том, что Брахма-сутры уже являются вторичным знанием, то есть уже интеллектуальным обобщением того, что дано в Упанишадах. И потом уже комментарии Шанкарачарьи. Он следует его комментариями к Веданте. Он говорит о том, что все течения Веданты согласуются между собой и с Упанишадами. Если Упанишады рассматривать как реку метафизики, пролившуюся из тьмы Абсолюта, то…

Мозговое и физическое истощение взяли верх над Вадиком Внутриглядовым. Он понял, что уснул, хотя не подавал виду. Сидел он все с такими же бессмысленными глазами студента, занимающего чужое место до первой сессии, все так же чуть подымались складки его полосатой черно-белой рубашки, когда он медленно дышал, все так же шевелились в его косматой голове жирные мыслишки, которые теперь, впрочем, окончательно сменились образами сна.

Мерещилось Внутриглядову, будто стоит он на мосту через железную дорогу и больше он никакой не Внутриглядов, а какой-то уже совсем другой человек. На мосту этом стоит профессор в клетчатой рубахе, поверх которой мятый пиджак, и все бормочет: «Брахман такой, брахман сякой, метафизический поток, река Абсолюта». Было по-осеннему светло, как в тот день, когда Вадик Внутриглядов, еще бывший Вадиком Внутриглядовым, опоздал на лекцию по индийской философии и уселся рядом с противной старостой, не обладавшей особыми способностями, но притворявшейся усердной студенткой. Тот, кто когда-то являлся студентом Внутриглядовым, не выдержал, быстро прошагал к профессору и отчетливо сказал:

— Юрий Витальевич, давайте драться.

Во сне он сам подивился тому, что каким-то образом запомнил имя лектора. Не менее удивило его то, что Юрий Витальевич уверенно встал в боксерскую стойку, тем самым приняв бой. Сцепились.

Не ожидал экс-Внутриглядов такой прыти от тихого старичка, знатока Веданты. Юрий Витальевич снова и снова выползал из крепких объятий оппонента и даже наносил удары, не отличавшиеся мощью, но чрезвычайно точные. И все же молодость победила опыт: экс-Внутриглядов обхватил живот Юрия Витальевича, крепко сжал, да так, что что-то в Юрии Витальевиче хрустнуло, и сбросил его тело с железнодорожного моста. Он увидел, как Юрий Витальевич упал на щебень прямо головой, в то же мгновение безнадежно сломалась его шея, и специалист по индийской метафизике успел только сказать с укором:

— За что же вы так со мной?

Вадик Внутриглядов проснулся, ошпаренный чувством стыда. Сонливости как не бывало: на круглом лбу его высыпали крупные градины пота, влагой пропиталась и его вискозная рубашка. Невероятно жалко ему стало убитого во сне профессора, который не сделал ему ничего плохого, а напротив — пытался, как мог, приобщить его к тайнам восточной философии, которая и философией-то не является, а называем мы ее так лишь из-за ограниченности западного мышления.

— Совершенно очевидно, что в растении существуют следы присутствия Бога, — все говорил Мамлеев, успевший избавиться от пиджака и теперь сидевший в одной клетчатой рубахе. — Но он не осознается как живое существо. А в человеке Бог осознается как живой, как живое существо внутри него. Бог присутствует везде, но только в человеке он становится ясным. С другой стороны, станет понятна мусульманская притча об учениках Христа, Исы. О том, как группа людей спросила Христа: «Учитель, скажи нам подробно, как попасть в Царство Божие». А Христос ответил: «Почему вы все время думаете о тварном?» Здесь есть указание на то, что человек состоит не только из тварного, но и из нетварного и человеку стоит подумать о нетварном, потому что это достижимо для него. Христос говорил: «Почему вы все время думаете о тварном?» То есть Царство Божие — это тоже творение. Атман — это не творение, это сам Бог. Этот принцип очень важен для понимания того, что есть человек и как присутствует Бог в других космических иерархиях, в богах, полубогах и других существах, о которых говорит восточная традиция. В человеке он присутствует особым образом, он живет в нем, и поэтому Рене Генон, выступая от имени традиции, говорит, что человек занимает центральное положение. Почему? Потому что только из него главным образом, из центрального положения, где находится человек, реализация Абсолюта более вероятна в силу разных причин и в силу того, что Атман присутствует в человеке. Но традиция подчеркивает, что после смерти многие люди отпадают от центрального положения, превращаются в разного вида существ. При всем этом падении существует вариация через миллионы жизней, через миллионы страданий попасть опять в центральное положение. Генон не говорит о том, что человек…

— Пизда! Гусеничная пизда! Бормотание! — все орал на задних рядах студент, будто свихнувшийся от того, что ему сегодня довелось услышать.

Тут-то уж все, включая даже Юрия Витальевича, решили посмотреть, кто производит настолько неуместные звуки. Это был Володя Коепятов. Зимнюю сессию он завалит по всем предметам, а потом его отправят в армию, где он подорвет себя гранатой, чтобы не попасть в плен к вооруженным сторонникам государственного суверенитета Чеченской Республики. Володины останки сгребут с землею в гроб и отправят вечно всем недовольной мамаше, а фотографию с черной лентой повесят в университете на специальной доске. «Умер и умер, — пожмет плечами вечно пьяненький Володин сосед Василий Васильевич, потом сплюнет и добавит: — Был бы жив — киллером стал бы». Василий Васильевич сам не поймет, из чего он сделает такой вывод, потому что парнем Володя Коепятов был со странностями, но не из кровопийц.

— Когда Генон говорит «центральное положение», он, может быть, имеет в виду, что где-то есть некие аналоги человеческого существа совершенно другого плана. Эти существа как-то связаны с нашей Солнечной системой, с нашим тонким миром. В буддизме говорят: существо, которое не закончило свое кармическое существование в аду этого мира… Так вот, если этот мир уничтожается и превращается в другой, но существо еще не исчерпало свою карму, оно, это существо, попадает в ад другого мира…

— Не досидел еще в собственном аду! — крикнул Володя Коепятов.

— Не досидел, — подтвердил Юрий Витальевич. — Имеются в виду разные варианты. Это может быть ад другого цикла человеческих состояний, человек может попасть в ад других существ. Итак, мы выяснили, что такое человек метафизический…

— Как тогда относиться к Оригенову учению предсуществования душ? — не унимался Коепятов.

— Предсуществование душ… — задумался профессор. — Ну, Ориген это взял из восточных учений. Он имел в виду предсуществование человеческих душ в другом человеке. То есть, например, человек Икс родился в современном мире. Некоторые считают, что все-таки возможно существование этой души в человеке античного времени или, скорее, в человеке другого человеческого цикла. Если Ориген имел в виду это, то он просто излагал восточную доктрину о цепочке существования индивидуальностей. Он, видимо, имел в виду существование человеческих душ в некоем идеальном мире, а потом эти души спускаются в реальный мир. Он сделал прыжок в сторону начала творения всего…

На этих словах до Вадика Внутриглядова вдруг дошло, что он и не думал просыпаться и никогда уже не перейдет в состояние, которое многие, в том числе и он, когда-то называли явью.

* * *

Увязнув в разработке двух доктрин, «России Вечной» и «Судьбы бытия», Мамлеев как создатель художественной прозы отнял у себя целое десятилетие, лишь периодически публикуя небольшие рассказы. Их у Юрия Витальевича за 1990-е накопилось полторы сотни страничек, которые в 1999 году вместе с «Американскими рассказами» и «Центральным циклом» составили книжку «Черное зеркало». В новый цикл, получивший название «Конец века», вошли девятнадцать текстов, в которых Мамлеев отправляет своих шатунов выживать в новых рыночных условиях.

«Шел 1994-й год. Зарплату в этом небольшом, но шумном учреждении выдавали гробами»[387] — таков характерный для «Конца века» зачин рассказа «Валюта». По начальным строкам можно подумать, будто это сатирическое произведение. Таковым оно и является.

В России 1994 года зарплату выдают либо чайниками, либо гробами. Гробы считаются твердой международной валютой, потому что люди умирают во всем мире. Служащие неназванного учреждения обнаруживают, что гробы им стали выдавать подержанные вместо новеньких, но начальство уверяет, будто все честно, ибо у них демократия. И так далее и тому подобное — одну незамысловатую метафору Мамлеев разворачивает до размеров фельетона, в конце которого дух старика является, чтобы отнять гроб, которым выдали зарплату главному герою. Пожалуй, меньше всего ожидаешь от большого писателя-метафизика столь плоского изображения новой действительности. «Валюта», написанная с интонациями умудренного человека, видящего самую суть вещей, на деле оказывается рассказом чудовищно неловким, а его сюжет изложен языком журнала «Крокодил», переживающего не лучшие свои годы:

Соня показала глазами на гроб, стоящий около обеденного стола.

— Его бы хорошо тоже поскорей сбагрить, — продолжала Соня, попивая чай. — Неприятно, правда. Может быть, покойник был какой-нибудь раковый или холерный. Завтра выходной — снеси-ка на базар втихую, незаметно. Хоть на кусок мяса сменяй.

— Да куда ж я его попру на базар?! — рассердился Сучков и даже стукнул кулаком по тарелке. — Что я тебе, новый русский, что ли, все время торговать и барышничать?![388]

Конечно, Юрий Витальевич еще по жизни в Нью-Йорке образца 1970-х должен был помнить, что такое социальное неравенство и преступность, которые теперь настигли его и на родине, однако к подобному развитию событий он все равно не был готов:

На улицах появились подозрительные люди в банально-криминальном смысле. Ничего подобного никогда не было в советской Москве. Эти странные личности возникали, исчезали, снова появлялись, и неожиданно около меня притормозила машина. Из нее выскочил человек нерусской внешности и бросился на меня. В этот момент остановилась другая машина, и из нее тоже выскочил человек, но уже русский. Он бросился на нерусского, оттеснил его и начал ему что-то объяснять. Нерусский оцепенел, сел в машину и уехал[389].

Понятно, что Мамлеев старался как-то осмыслить шоковое состояние общества, в котором он очутился, но содержательно его проза осталась прежней, лишь сменились декорации: все те же колдуны и упыри все так же пьют пиво, беспокоят обывателей и шагают в бесконечность, но теперь они еще сетуют на «тяжелые девяностые», попутно становясь профессиональными убийцами и ворами. Именно коммерциализация, скажем так, трансгрессивных практик больше всего заботит Мамлеева на закате тысячелетия: если раньше кого-то убивали ради прикосновения к великой тайне смерти, то теперь даже самый запредельный человеческий опыт оказался вписан в рыночную экономику под флагом демократизации.

И, конечно, неспроста название всему сборнику дал рассказ «Черное зеркало», повествующий о нью-йоркском эмигранте Семене Ильиче. В этом флешбеке из «Американского цикла» Мамлеев конспективно напоминает: «деньги в Нью-Йорке, и на Западе вообще, — это, как известно, эквивалент божества»; «скука — это суть современной цивилизации, ибо если нет Бога внутри, то что остается»; «такая цивилизация — рано или поздно — обречена»[390].

В общем-то, все рассказы, вошедшие в «Черное зеркало», представляют собой повторение пройденного: Мамлеев в этой книге суммирует знания, полученные и переданные им читателю за почти полвека, посвященных сочинительству. И все же благодаря этому сборнику и последовавшему за ним «Бунту луны» (2000) Мамлееву и его издателям удалось провернуть наизабавнейший трюк: не написав почти ничего стоящего в 1990-е годы, он умудрился стать одним из ведущих авторов этого десятилетия, пусть и оказавшись в одном ряду с создателями того, что у нас называли совершенно идиотским словом «чернуха». Это как будто подтвердило его мистические представления о времени как иллюзии, благодаря которой существует наш мир, но которая не должна сбивать нас с толку своим «прошлым», «будущим» и сопутствующими фикциями.

В завершение этой главы хотелось бы рассказать об одном вкладе Мамлеева в российскую культуру 1990-х, о котором он сам вряд ли знал. В ночь со 2 на 3 июня 1995 года в морг московской Городской клинической больницы № 50 пробралась группа молодых людей, называвших себя «Сектой абсолютной любви». Там они провели перформанс «Люби меня насмерть» с такой вот экспликацией:

«Сектанты» закрываются на всю ночь в морге клинической больницы, делают там фото- и видеосессию, пьют водку с дежурным санитаром, танцуют с мертвецами под музыку «И эта свадьба, свадьба пела и плясала». Смысл действа — оптимистический, мы считали, что каждый человек после посещения подобного заведения изнутри и увидев все своими глазами наполняется дополнительной жизненной энергией. Акция навеяна произведениями Юрия Мамлеева и является рефлексией на «черные» клише в кино, литературе и изобразительном искусстве[391].

Из фотографий, вошедших в документацию перформанса, мне нравится одна: на ней художник Олег Мавроматти стоит в иронично-победной позе над трупом то ли старика, то ли старухи. Косматая седая голова трупа поразительно напоминает одну из голов на классическом снимке Джоэла-Питера Уиткина «Поцелуй» (1982). Выглядит все это и впрямь жизнеутверждающе. Полагаю, если бы акцию проводили не оптимисты из «Секты абсолютной любви», а какая-нибудь арт-злыдота, и содержание, и исполнение ее были бы совсем другими. Кто-нибудь наверняка занялся бы расчленением и умыкнул бы хоть одну конечность — скорее всего, руку. Ее бы злыдота подарила встречному ребенку или даже подкупила бы какого-нибудь церковного сторожа, чтобы спрятать мертвую руку где-нибудь среди икон, а ничего не ведающие прихожане потом отбивали бы ей поклоны. Возможно, при удачном стечении обстоятельств, окажись, например, настоятель храма тоже злыдотой, он бы не стал вызывать милицию, а крестил бы эту руку во имя Отца, Сына и Святого Духа, дал бы ей имя по святцам и взял бы ее себе в попадьи, а прихожане звали бы ее почтительно — матушка.

* * *

«Тот, кто никогда не рождался, предвечный хаос, повелитель шатунов» Юрий Мамлеев скучал на своем вечере в музее Маяковского — поэта, чье раннее творчество он ставил в один ряд с Хлебниковым и Цветаевой. Только что бездомного вида художник Александр Элмар показал оккультный танец, превратившись из человека в паранормального коня, теперь настала очередь молодого философа Дугова воздавать почести тому, ради которого на Лубянку съехались всевозможные интеллектуалы: сосредоточенные очкарики, лысые как коленка борцы с психотронным оружием, вихрастые реакционеры и коротко стриженные революционеры, Лариса Пятницкая со своим Юрасиком, члены Союза художников Москвы и их безнадежно молодые любовницы, студент Литературного института Данила Давыдов, несколько суровых староверов и просто случайные бездельники, которые ходят по всем литературным вечерам, надеясь встретить Евгения Рейна.

Дугов, неотличимый от молодого Мамлеева — весь как будто нарочно оплывший, с гладко бритым мякишем овальных щек, — взял серебристый микрофон:

— Юрия Витальевича вы все прекрасно знаете, это величайший современный русский писатель. Это все равно что представлять Достоевского. Ну, вот Федор Михайлович Достоевский, а вот Юрий Витальевич Мамлеев, наш гений…

После этого философ Дугов, словно герой сериала «Путешествия в параллельные миры», телепортировался в какие-то свои дебри, выражая равный восторг в адрес революционеров-большевиков и героических монархистов. Юрию Витальевичу это было не особо интересно, он достал красную дерматиновую папочку, развязал ее шнуровку и взялся нежно перебирать машинописные листки с рассказами, которые намеревался прочитать. «Магма глубочайших интуиций! Гиперхлыстовство! Бездны национального духа! Оператор трансцендентных интуиций!» — восторгался гладко бритый конферансье.

Когда тот угомонился, Мамлеев, отказавшийся от микрофона, приступил к чтению рассказов — как хорошо всем известных, так и не опубликованных еще в России: «Однажды одна маленькая изощренная старушонка со спрятанными внутрь глазами нагадала мне по ладони, что у меня оторвется нога…»[392]

На третьем или четвертом неопубликованном рассказе Юрасик Пятницкий пошел посикать и не вернулся. В остальном же публика слушала внимательно, хотя многие ничего не понимали — не только из-за густоты мамлеевского слога, но и по причине того, как он читал: полушепотом, порой интонируя в самых неожиданных местах.

Данила Давыдов подумал о чем-то своем и нечаянно хохотнул, успев прикрыть рот изысканной ладонью. Его жест смотрелся вполне естественно, поэтому соседи его тоже захихикали, полагая, будто в прозе Мамлеева случилось что-то забавное, но ускользнувшее от их внимания, растворенного по залу, где висели картины и фотографии с выставки «Потаенная Москва».

— Вот еще рассказ хотелось бы вам прочесть маленький, из американской жизни. — На этих словах убаюканный зал напряженно очухался. — Это социальный рассказ из цикла «Американские рассказы», а называется он «Золотые волосы».

И Юрий Витальевич прочитал рассказ о писателе-нарциссе, которым овладело постмодернистское озорство. Некоторые слушатели хихикнули дважды: на словах о младенцах, мастурбирующих в материнской утробе, и на истории возникновения поэмы «Бе-бе-бе». Большинство, впрочем, никак не отреагировало на эти провокации, но все единогласно и громко захлопали в ладоши, когда Мамлеев завершил чтение и лукаво снял очки, чтобы посмотреть на слушателей невидящими глазами.

Поскольку прибавить к этому было нечего, перешли к вопросам из зала:

— Как вы относитесь к творчеству Бродского?

— Общемировой уровень поэзии во второй половине нашего века существенно понизился. По моему мнению, единственный русский поэт второй половины двадцатого века, оригинальный на общем уровне нашей поэзии, это Леонид Губанов[393]. Сам я встречался с Бродским раза два, не больше, и оба раза в пределах университета. Первая встреча была поэтической, дружеской и приятной. Под конец я направил беседу в русло метафизики, Индии и прочего. Бродский довольно резко сказал, что в таких делах не сечет. На второй встрече помимо нас с Бродским присутствовал еще профессор Корнельского университета, тоже эмигрант, мрачный, но приятный человек. Помню, Иосиф сказал, что его самым любимым поэтом всегда была Цветаева. Он выделял ее из классиков двадцатого века и очень высоко ценил ее творчество[394]. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

Поднялась рука в черном рукаве рубашки:

— Что такое, по-вашему, страх? Заранее спасибо.

Юрий Витальевич, словно ожидая этот вопрос, задумался лишь на секунду, будто вспоминая какой-то латинский афоризм, и размеренно высказался:

— Страх — это одна из основ человеческого бытия и одно из его главных бедствий. Страх сопровождает человека со дня рождения до конца его жизни. Сначала — кошмарные сны, потом — страх перед смертью. Все-таки главное в человеческом страхе — это страх перед смертью. Все остальные страхи, может быть, исключая страх перед физической болью, страданиями такого рода, так или иначе связаны со страхом перед смертью (страх перед болезнью, войнами, несчастными случаями, потерей близких и так далее). Таким образом, страх может быть преодолен только победой над смертью. Эта победа возможна только благодаря вере или мудрости. Вера уничтожает страх, тем более — она связана с любовью. Мудрость идет еще дальше, благодаря ей познаются причины смерти и конкретный путь к бессмертию[395].

— Расскажите, пожалуйста, о своем психоделическом опыте. Вы когда-нибудь пробовали, к примеру, ЛСД? — спросила, явно стесняясь, худенькая девочка в белом свитере из ангоры. Зал разделился поровну: одни захохотали, скорее даже искренне, чем смущенно, другие насупили брови и бровушки. Юрий Витальевич, однако, ничуть не возмутился:

— ЛСД ведет в мир субъективных переживаний и субъективных галлюцинаций. Это разрушение самопознания. Я никогда не пользовался наркотиками, хотя алкоголь любил. Но и писал я всегда исключительно трезвым[396].

— А вы читали Уильяма Берроуза? — не унималась застенчивая девушка с повышенным интересом к психоделической культуре.

— Он был в восторге от моего романа и, несмотря на жуткий перевод и купюры, почувствовал подтекст, почувствовал, что за этим стоит, — все так же спокойно возразил Юрий Витальевич. — Берроуз хвалил меня, и его окружал ореол мистического писателя. Это объяснялось тем, что многое в его творчестве было основано на наркотическом опыте, и этот опыт был, безусловно, глубок. Но вот что касается его визионерства, оно как раз было весьма ограниченно. В газетах, которые пишут всякую чушь, особенно касательно литературы, его визионерство сравнивали с визионерством Данте. При всем моем уважении, подобное сравнение — просто нелепость. Визионерство Данте было основано на традиционализме, на глубинной религиозной медитации, прорывах в тот мир, а у Берроуза… Конечно, это были прекрасные прорывы, но они не выходили за рамки сферы психического[397].

Все это время ведущий вечера Дугов кивал так настойчиво, будто соглашается не с Мамлеевым, а с самим собой. Он осмотрел аудиторию и взглядом обратился к тощему, как половина жерди, юноше в тонких стеклянных очках, который явно хотел что-то спросить, но мешкался. Тот наконец проговорил невыносимо дрожащим высоким голосом:

— Прочтя какую книгу, вы испытали острое сожаление, что не вы ее написали?

— Поэзия Александра Блока, — отрезал Юрий Витальевич.

— А кому бы лично вы дали Нобелевскую премию? — парировал дребезжащий юноша.

— Прежде чем перейти к нобелевским лауреатам, приведу имена великих писателей, не получивших этой премии, но определивших основное направление литературы двадцатого века, — сосредоточенно промолвил Юрий Витальевич. — Вот некоторые из них: Пруст, Джойс, Кафка, Музиль, Толстой, Чехов, Набоков. Из русской литературы двадцатого века приблизительно десять писателей и поэтов могли бы получить Нобелевскую премию и при этом не быть забытыми, как многие нобелевские лауреаты. Это такие писатели, как Андрей Белый, Алексей Ремизов, Андрей Платонов, Михаил Булгаков, и несколько поэтов.

— Ваше любимое стихотворение? — сдался вопрошающий.

— «По вечерам над ресторанами…» Александра Блока, — торжествующе объявил Мамлеев[398].

Но не тут-то было. У поклонника нобелиатов вдруг открылось второе дыхание. Теперь он сам уверенно поднял белоснежную руку и, не дожидаясь разрешительного сигнала, выпалил: «Как вы относитесь к творчеству Салмана Рушди? Считаете его достойным Нобелевской премии?» Тут уж весь зал расхохотался в едином воодушевленном порыве. Казалось, даже московские пейзажи на фотографиях Вилли Мельникова захихикали, позабыв о своей мамлеевско-булгаковской загадочной природе.

— К творчеству Салмана Рушди я лично отношусь резко отрицательно, — без злобы, но с явным нажимом сообщил Мамлеев. — Его я расцениваю не как писателя в подлинном смысле этого слова, но как пропагандиста западных ценностей[399].

Наступила тишина. Слушатели переглядывались, покашливали и, покашливая, смотрели друг на друга, делая вид, будто не рассматривают друг друга, а просто смотрят куда-то, разглядев вроде бы незначительную, но о многом говорящую деталь. Если бы вы спросили у присутствующих, как они покинули в тот вечер музей Маяковского на Лубянке, то каждый сперва бы крепко задумался, а потом бы честно ответил, что не помнит.

VI. Россиюшка

От нас зависит сейчас, продолжится ли мамлеевское время, которое и есть настоящее русское время, ведущее не обязательно в вечность… Но куда-то точно ведущее. Нам надо именно туда.

Алексей Дугов. Отценачальник изумления

Третьего августа 2021 года в Москве был обычный московский день: жарко, душно и пыльно, но не настолько, чтобы падать в обморок; деревья уже собрались желтеть, но не настолько, чтобы вдруг вспомнилось о скором приходе осени.

В этот самый заурядный день, который, если мне не изменяет память, пришелся на вторник, мы с теперь уже бывшим математиком Романом Михайловым сидели на траве у стен Кремля. Роману хотелось говорить про кино и театр, но прежде я настоял, чтобы он рассказал мне обещанный сон, в котором ему явился Юрий Витальевич Мамлеев. Тем более что сновидениям Михайлов всегда придавал особое значение — как, увы, и я.

— Это было 24 февраля 2017 года, я тогда жил в Мумбаи, — сдался Роман, пока я тушил очередной окурок о кремлевскую лужайку. — Был как раз праздник Махашиваратри, в соседних трущобах всю ночь играла музыка, массовая дискотека, народ праздновал. Для многих это главная ночь в году. И вот увидел яркий сон. Скорее даже вход в слои, нежели сон. Иное пространство и старенький Мамлеев, он сидел и смотрел в себя. Он увидел меня и попросил передать всем, кто его знал, что он там, где предполагалось. Сказал: «У меня все хорошо». Там была еще вторая строчка, но она вылетела у меня из памяти.

Только я хотел ненавязчиво убедить Романа если не вспомнить, то хотя бы сочинить выпавшую строчку, как задребезжал, будто студентик Мамлеева, телефон.

— Да, Мария Александровна, — залопотал я, подражая ее манере телефонной беседы. — Здравствуйте. А мы тут Юрия Витальевича обсуждаем, да.

Через час или полтора мы с Михайловым собрались расставаться. Мы шли по Тверской в сторону метро и проходили уже поворот на Малый Гнездниковский (кто хорошо помнит топонимику российской столицы, понимает: я намекаю на то, что до метро оставалось два-три шага, не более), когда Роман вдруг сказал:

— А зачем ты с официозом всем этим общаешься? Что они тебе про Мамлеева нового скажут? Давай я тебя с друзьями его лучше познакомлю. Ты Сашу Грушицына знаешь?

Сказал он это с таким выражением, будто я действительно мог знать Александра Степановича Грушицына, профессора прикладной математики.

— Давай я ему напишу, расскажу про тебя, — сказал Роман, — а вы с ним сами там договоритесь, он много интересного про Мамлеева знает.

— А откуда? — поднял я брови, одновременно поджав губу.

— Он старовер, — ответил Роман, и мы с ним исчезли друг для друга: он — в метро, я — в другую сторону.

«Старовер, значит», — подумал я, силясь понять, почему это должно мне о чем-то говорить. Да, Мамлеев не без гордости писал, что семья его происходила из купцов-староверов, а в «России Вечной» разговор о сектах Юрий Витальевич начал с того, что «болезненной темы старообрядчества» он касаться не будет. Самый же видный его ученик Алексей Дугов исповедует и распространяет единоверие — форму старообрядчества, сторонники которой приветствуют обратное сближение с РПЦ. Вот, собственно, и все, что я на тот момент знал о связях Мамлеева со староверами, представление о которых у русского обывателя, как правило, сводится к стандартному набору стереотипов: выбрасывают кружку, из которой попил чужак, не ругаются матом, успешны в торговле.

Тут раздался еще один звонок от Марии Александровны, что-то вспомнившей.

— Вот что я вспомнила, — сказала Мария Александровна. — Вы Диму Канаева знаете? Запишите обязательно номер Димы Канаева, я вам сейчас продиктую. Это старообрядец, он Юрочку все время в больнице навещал.

От второго такого совпадения подряд мне стало неуютно — как будто большая ледяная капля упала с крыши на затылок.

Тут надо прояснить один момент. Параноидальное мышление, свойственное персонажам Мамлеева, может быть очень заразным. Валя из «Московского гамбита», бесконечно перепрятывающий свои рукописи, — самый безобидный из мамлеевских параноиков. Ипохондрия Достоевского в прозе Юрия Витальевича расплескалась по несчетному множеству героев, вечно подозревающих, что у них рак, либо сходящих с ума от мнимого приближения беспричинной, но скорой смерти. Это непрерывное ожидание какого-то подвоха от вселенной, помноженное на традиционную русскую любовь ко всему жуткому, образует один из самых толстых нервов всего мамлеевского творчества. Неудивительно, что именно куротруп стал символом, квинтэссенцией мамлеевщины — безусловно, это самый бредовый и в то же время самый достоверный монстр, порожденный Юрием Витальевичем.

Неудивительно, что периодически эта параноидальность овладевала и моим умом, тронутым южинским наследием. Подобно героям Лавкрафта, проводившим слишком много времени за нечестивым «Некрономиконом», я стал замечать вторжение в этот мир каких-то сущностей и явлений, неподвластных здравому рассудку. Чувство это не из приятных. Так, я заметил, что стоило мне написать в своих тетрадях что-нибудь нелицеприятное про Мамлеева, как тут же звонила Мария Александровна и опровергала мои суждения, знать о которых она могла бы лишь в том случае, если бы стояла за моим плечом, пока я пишу. О сопровождавших эти совпадения штампах из классических фильмов ужасов вроде удара молнии посреди ясного неба я и вовсе промолчу.

В таких ситуациях главное — помнить то, чему учит нас христианская вера: все, что несовершенный человеческий разум принимает за паранормальные явления, суть проделки чертей, не имеющие никакого отношения к зримому Творению Божьему.

В таких раздумьях я дошел до своего дома и, чтобы поскорее прогнать бесовский морок, позвонил этому самому Диме Канаеву, предвкушая тяжелый разговор со смурным бородатым купцом.

— Да, здравствуйте, — услышал я неожиданно мягкий, даже певучий голос. — Мне Мария про вас рассказывала.

Не могу сказать, что от доброжелательности моего собеседника мне стало хоть немного спокойнее, но я все же попытался сосредоточенно слушать. Оказалось, что он не ждал от меня вопросов, которые я наспех подготовил, ему интереснее было мое мнение касательно одной проблемы из области мамлееведения.

— Вы ведь читали «Воспоминания»? — спросил невидимый Канаев.

— Да, конечно.

— А помните фотографию на обложке?

Я очень хорошо помнил фотографию на обложке и потому ответил: «Да, конечно. Замечательная фотография».

— Как думаете, какую эмоцию выражает лицо Мамлеева на этой фотографии?

После этого вопроса я понял, что не так уж хорошо помню фотографию на обложке «Воспоминаний». Подойдя к книжному шкафу, я принялся перебирать светлые корешки в поисках нужного. Нашел: не очень похожий здесь на себя Юрий Витальевич неопределенного возраста оглядывается в камеру, будто его кто-то окликнул, а сам он куда-то очень спешит по самым неотложным делам. Снимок этот был сделан при неизвестных мне обстоятельствах и похож на едва ли не случайный. Его автор — Владимир Сычев, друг Михаила Шемякина, начинавший с тревожных городских пейзажей и уличных сцен, а затем переключившийся на стереотипный глянец. Кадр с Мамлеевым был по всем признакам сделан в Париже середины 1980-х.

— Какую? — спросил я.

— Мне интересно, что вы скажете, — настаивал Дмитрий Канаев. — Какую эмоцию на этой фотографии выражает лицо Мамлеева?

Я понял, что попал на экзамен, который не планировал сдавать. Внимательно посмотрев в картонные глаза Юрия Витальевича, я сказал: «Недоверие».

— Да, есть такое, — согласился мой что-то замысливший собеседник. — Но есть на этой фотографии еще одна эмоция, еще более сильная.

— Какая же?

— Страх.

Следующие двадцать минут старовер Дмитрий Канаев, оказавшийся по профессии психологом, рассказывал, что Юрий Витальевич Мамлеев относился к довольно распространенному тревожному психотипу, а страх был ведущей темой его творчества, прямиком пришедшей в книги из его отношения к жизни.

— А вы Юру Бондарчука знаете? — сказал он в завершение своего монолога.

Никакого Юру Бондарчука я, разумеется, не знал. Одновременно встревоженный и умиротворенный, я сел отсматривать архивные записи выступлений академика-колдуна Николая Левашова.

* * *

Душно-дождливым полувечером на закате того же августа я встретился с Александром Степановичем Грушицыным, имя которого я никогда не встречал в связи с Мамлеевым, но которого так настоятельно рекомендовал Роман Михайлов.

— Как я вас узнаю? — спросил я за полчаса до встречи.

— Меня трудно не узнать, — лаконично возразил Александр Степанович.

И не слукавил. На подходе к гостинице «Пекин» я издалека заметил плотную фигуру с седой окладистой бородой и волосами достаточно религиозной длины и мягкости. Однако я сделал вид, будто не понял, кто это, и прошел мимо, чтобы между нами сразу установилось определенное недоверие, переходящее в подозрительность, — иначе никак не проникнуть в те слои реальности, в которых можно всерьез говорить о Юрии Витальевиче Мамлееве, его жизни и книгах.

Ходя туда-сюда вдоль «Пекина», мы наконец нашлись и проследовали в двухэтажную прохладную квартиру Александра Степановича на каком-то верхнем этаже стоящей рядом новостройки.

— Мой старый товарищ дал мне книжку, во Франции изданную, — «Веселая смерть», по-моему, я уж не помню[400], — и сказал: «Вот, почитай! Достоевский — мальчик по сравнению с этим!» Я почитал и сразу нарвался на совершенно отвратительный рассказ «Ковер-самолет». Он у меня вызвал такое омерзение, что я захлопнул и отложил книгу, а достал только через год, в 1995-м, и стал читать другие рассказы. И вдруг понял, что этот человек, во-первых, близкий мне по духу, а во-вторых, он знает то, чего я не знаю. И я понял, что как-то надо с ним пересечься, а вот как, я не знал. И я попал в 1998 году в музей Маяковского. Никогда там не бывали, нет?

— Бывал, — ответил я и вздрогнул: когда мне в последний раз довелось побывать в музее Маяковского, а было это лет пятнадцать назад, я почти до мордобоя поругался с работниками тамошней книжной лавки, после чего поклялся, что ноги моей не будет в этом учреждении, пока его не сожгут вместе со всеми экспозициями, книжными лавками и прочим культурным мусором. Мои пожелания явно были кем-то услышаны, потому что через несколько лет музей начали планомерно уничтожать, и, насколько я понимаю, теперь о нем можно благополучно забыть. За этими воспоминаниями я благополучно прослушал, что Александр Степанович рассказывал о том вечере на Лубянке, которым завершилась предыдущая глава этой книги.

— У Мамлеева была дача в Загорянке, это за Мытищами. И я туда приехал с Димой Канаевым (я ему буду благодарен всю оставшуюся жизнь), он привел меня туда, и я понял, что это шанс: надо вцепляться в человека. Я ему задал, конечно, ряд вопросов. Ну, Мамлеев так отреагировал: «А вы кто? Ко мне много людей ходит всяких: приходят, потом уходят». Вокруг него, кстати, много аферистов вилось и до сих пор вьется всяких, так что не стоит на всех обращать внимание. И мы потом такой вот группой в три человека приходили снова и снова к нему — уже в квартиру на Мичуринском. Он очень деликатный всегда был. И я как-то попросил его наедине поговорить. Он упирался. Кстати, упирался очень сильно, года два: «Что ты ко мне пристал? Что ты ко мне ходишь?» Но в силу своей деликатности не мог меня выгнать. И поэтому я вцепился в него. Я говорю: «Слушайте, дорогой, я просто так не уйду! Вы мне расскажете то, чего я не знаю. Рассказывайте!» И он мне сказал: «Хрен с тобой. Ну ладно». Буквально так и сказал: «Хрен с тобой». И потом говорит: «Ты, значит, христианских мировоззрений, ты православный человек. Вот давай: у вас есть такое течение, как исихазм. Вот я тебе дам пару заданий на дом чисто практических…» Что такое исихазм, знаете, да?

— Каждый раз, когда узнаю, тут же забываю, — сказал я, хватая кусок поданного мне торта, а про себя думая, что Рома Михайлов — большой молодец, не обманул такого же простого русского человека, как он сам.

— Ну, священное безмолвие, — почти незаметно, но все же возмутился Александр Степанович, — это такая практика тишины. То есть человек не молится словами конкретными, он просто делает голову пустой. Это, кстати, очень трудно сделать. И там была задача: «Попробуй избавиться от мыслей». Как? Человек каждую секунду о чем-нибудь ведь думает. Я попробовал. Это произвело такой фурор! Я просто не предполагал никогда, что значит отсутствие мыслей. Это очень сложно, но если потренироваться, если каждый день долбить постоянно одно и то же упражнение, хоть что-то да получится. Произошел взрыв изнутри. Как мне потом говорили, это просто чакры открылись. Вы с индийской практикой немножко знакомы? Семь чакр у человека… Такое ощущение было, что где-то от живота примерно и до горла в тебя залили нектар! От меня даже запахи стали исходить, как от святых православных. Я не святой, конечно, но просто я понял тогда, почему мощи… Там последствия открытых чакр — с человека что-то начинает выходить. И у меня это держалось несколько лет. Мне люди говорили: «Ты что, духами душился?» Я говорю: «Да нет, никогда!» Я Мамлееву рассказал все это, а он говорит: «О, брат, у тебя, оказывается, есть дар! Давай тогда начнем работать!» И он взял несколько книг: сначала «Человека и его становление согласно Веданте» Рене Генона, а потом он растолковывал Шри Раману Махарши — «Будь тем, кто ты есть».

«Ни хрена себе, — подумал я. — Вот сидит передо мной солидный человек, старовер, профессор математики, и разгоняет про чакры святых мощей. Может, в этом и правда что-то есть? Вероятно, то, что все религии по-своему приходят к пониманию одной и той же сущности бытия? Но это радикальный экуменизм, а любой экуменизм — это ересь, как вроде бы давно постановила Московская патриархия, владыки которой, возможно, со времен Никона исповедуют сатанизм и целуют задницу черной кошки, чтобы осквернить свои губы, после каждого причастия. С другой стороны, вполне возможно, что всякая религия, будь то православие или индуизм, всегда друг друга поймут, потому что цель у них одна — подчинять одного человека воле другого человека. Впрочем, все это такие пошлые избитые мыслишки, которые лучше отложить на потом, а пока послушать строгого, но по-хорошему забавного Александра Степановича».

— …я, например, за десять лет общения с Мамлеевым ни разу Дугова не видел там, у него. Ну, он хороший популяризатор, он чувствовал Мамлеева и ценил его, но как-то вот…

На этих словах кусок шоколадно-вишневого торта принялся особенно сладко растворяться у меня во рту, обдавая жаром внутренние стороны замерших в ожидании щек. Невероятных усилий стоило мне удержать во рту мучнистую кашицу, чтобы ненароком не поперхнуться и не отвлечь Александра Степановича от развития мысли. К счастью, он, хоть и замешкавшись, все же продолжил:

— Мамлеев мне напрямую говорил: «Могу честно сказать, что Леша Дугов абсолютно бездарен в метафизическом плане». Он так мне говорил, — сказал Александр Степанович Грушицын, после чего добавил, как мне кажется, вполне искренне: — Я надеюсь, Дугов это не услышит.

— От меня точно не услышит, — сказал я и, заметьте, не соврал.

— Не стоит преувеличивать значение Дугова, — возразил Александр Степанович, хотя я и не думал преувеличивать значение Дугова. — Знаешь, какая штука? Дело в том, что я не удивлен, что он пишет вот это все. Я даже не удивлен, что его никто не читает. Я удивлен другим: кто это издает? Кто-то ведь его издает.

— Думаю, православный олигарх Малофеев. Ну или администрация президента.

— Я сейчас перейду к самой такой зловещей части, — пригрозил Александр Степанович, будто упоминание православного олигарха Малофеева показалось ему недостаточно зловещим. — Мамлеев же был многоэтажным человеком, многослойным. Первый слой — обыкновенный дедушка, самый обыкновенный дедушка. Сам он, кстати, был очень неприятный человек. Вот чисто в бытовом плане. Юрий Витальевич был подкаблучником. И это было очень неприятно: когда ты с ним ведешь такой вот разговор, и вдруг она врывается… Знаком с его женой-то, нет?

— Да.

— Ходил на Мичуринский?

— Нет, она сейчас никого к себе не пускает, очень боится заразиться. Но она мне звонит через день. Следит, хочет проконтролировать, что написано.

— Вот, вот! Вот это самое страшное! — воскликнул Грушицын. — Смотри, у него же есть «Воспоминания», да? Вот эти «Воспоминания» я подсказал. Я сидел, когда она, как обычно, ныла, что у нее нет денег, у них нет денег. Я говорю: «Я вам подскажу очень простой способ, как заработать деньги, и немало. Сделайте „Воспоминания“!» Она сразу: «Юрочка, действительно, надо „Воспоминания“!» Но она такое говно сделала из его воспоминаний!

(Впоследствии разные мои собеседники подтвердили версию Грушицына о том, что уже почти тотально слепой Юрий Витальевич и правда доверил Марии Александровне редактуру «Воспоминаний», никак не вмешиваясь в ее творческий процесс. Впрочем, злые языки говорят, будто это началось сразу после их замужества, когда Мамлеев еще не жаловался на зрение. Эти же языки, не будем поминать их вслух, чтобы лишний раз не тревожить недавно умерших, резкую перемену мамлеевского почерка списывают на самоуправство безгранично любимой им супруги.)

— Она — его злой гений, — начал искренне злиться Александр Степанович, подливая мне при этом чаю. — Она его физически била, например. Я, бывало, приходил — стекло разбито в двери. Я спрашиваю: «Это что такое?» А она: «Да вот так как-то». Я почему это все никогда не говорил никому? Я просто боялся, что она на меня в суд подаст. Она меня люто ненавидела. Первый конфликт у нас случился вот как. У них была соседка по даче в Переделкине — какая-то вдова писателя малоизвестного. Мы у них посидели, и я говорю: «Как у вас все вкусно!» А Мария услышала и говорит: «А что, у Юрия Витальевича невкусно?» Я говорю: «Да там как-то особого значения не придают кухне. Они люди элитарные». И она это приняла в свой адрес и обиделась. Потом Мамлеев мне говорит: «Ты у Маши прощения попроси, а то она на тебя обиделась». Мне не сложно, попросил прощения. Но это злопамятство ее все равно не оставило, она меня не простила. Она очень ревновала, когда мы уединялись у него в кабинете и говорили там часа полтора. Она щеки надует, сидит на диване: «Я вам что, мешаю? Я вам не нужна?» Ревность такая идет. В общем, она меня возненавидела так, что начала обвинять в том, что я сломал у нее дверь, например. Она говорит: «Ты сломал у нас дверь!» Я говорю: «С чего вы решили, что я сломал дверь?» Она говорит: «Ты последний закрывал и сломал». Потом как-то Мамлеев звонит и говорит: «Ты диван сломал». Или какой-то портрет разбил. Ну то есть полная чушь. Зачем мне бить портрет и ломать диван! Я говорю: «Слушайте, вы какой-то ерундой занимаетесь! Какие-то обвинения беспочвенные». В общем, все вот так наматывалось, наматывалось, и в итоге Мамлеев говорит: «Давай будем встречаться, когда Маши нету?» Я говорю: «Ну, давайте».

— Можно мне еще чаю?

— Сейчас сделаем… Так вот. Она узнала об этом, и потом такое началось! Я говорю: «Ну ладно, Юрий Витальевич, видать, не судьба больше!» И я с ним не стал больше общаться, потому что это было уже бессмысленно. Просто каждый мой приезд — это скандал был.

Я все уминал торт и думал о том, как неловко, пожалуй, выслушивать сплетни от взрослого человека, да еще столь уважаемого. Но частью души все же понимал их метафизический смысл и предназначение, и они, метафизический смысл и предназначение сплетен о Марии-Фариде, проваливались в меня, как питательные кусочки торта.

— У нее же первый муж был Хоружий. Это специалист как раз по исихазму, но он помер недавно. Знаете, да?

— Я его знаю как переводчика Джойса, — пробубнил я, лакомясь.

— Да, да, — настала очередь Александра Степановича поддакивать.

— А когда он умер, я узнал, чем он вообще занимался на самом деле. Что Джойс у него был так, досуг.

— Вот она его первой женой была. Она, помню, сказала: «Все-таки крутые у меня мужья!» Я говорю: «Ну да, умеете!» По десятилетнему общению я могу сказать, что уверен на сто процентов: в эмиграцию она его увезла. Я ее спрашиваю: «Зачем вы эмигрировали?» Говорит: «Да совок надоел, хотелось мир посмотреть». Я ее понимаю, но, в принципе, он бы никогда не уехал сам, и не потому, что любит Россию, — он просто тюфяк. Такой человек был — тюфяк. К тому же он бухал много. Ну, может быть, она предотвратила его алкоголизм и смерть раннюю. Может быть…

— Они же все с Южинского недолго прожили. Дудинский скорее исключение, — накаркал я.

— Много крови мне попортила его жена, — все твердил, чтобы выговориться, Александр Степанович. — Один раз был такой очень запоминающийся момент. У меня тогда была дача в Александрове, это сто километров по Ярославской дороге. Я там, на даче, сижу, звонит он мне из Переделкина и говорит: «Саш, мне тут надо помочь, ты приезжай, пожалуйста, помоги». Я говорю: «А что?» — «Да приезжай, надо. Твоя помощь нужна. Срочно». Приехал. Два часа на электричке, через Москву полчаса и где-то, может быть, час до Переделкино (нам там пешком надо было идти), то есть, в общем, четыре часа в одну сторону. Я приехал. Четыре часа проехал, умотался. Говорю: «Да, Юрий Витальевич, я приехал, что случилось? Чем надо помочь?» Он говорит: «Ты знаешь, вот тут… шишки лежат. Маша наступает ногой, ей больно. Убери, пожалуйста». Если бы это был не Мамлеев, я бы, наверное, в морду плюнул. И ведь он не издевался: он так вот искренне понимал ситуацию. Это, конечно, было феноменально.

Александр Степанович рассказал еще несколько историй — то ли действительно из жизни Мамлеева, то ли из его неопубликованных рассказов. Поняв, что разговор зашел куда-то не туда, я промямлил:

— Может, вы мне наконец расскажете, как все-таки монтировалось у него православие с Индией? У кого ни спрошу, все ерунду какую-то нести начинают: «Он был христианин, Абсолют искал».

— Нельзя сказать, что он был христианином, — сказал Александр Степанович то, чего я так долго ждал. — В «России Вечной» он много пишет о церкви, но на самом деле он мало что понимал в церковных делах. До сих пор помню один случай. В российском святоотеческом богословии есть две точки зрения на муки ада. Одни Святые Отцы говорят, что адские муки вечные, а другие говорят, что они не вечные. Мамлеев настаивал на том, что они не вечные. А я нашел постановление Вселенского собора, которое говорит, что те, кто не признает, что муки будут вечные, тем анафема. Я говорю: «Юрий Витальевич, однозначно против вас». Он вскочил со стула и говорит: «Да пошли они на хуй!» Я говорю: «Кто? Отцы Седьмого Вселенского собора?» — «Да, пошли они все на хуй!» Вот это сильно: послать Святых Отцов на хуй прямым текстом, у меня бы язык не повернулся. Это первый его религиозный слой. А второй его слой — адвайта-веданта, то, что он проповедовал, являясь сторонником теории недвойственности. Мамлеев был в Индии два раза, остался в диком восторге. Но он в корневину и не залезал. Так вот, по поводу того, как он совмещал православие с восточной метафизикой. Ничего он не совмещал. К христианству он имел весьма опосредованное отношение, он был адвайтистом. Он сам это осознавал и говорил мне: «Ты понимаешь, Саша, если я приду и какому-нибудь батюшке расскажу все свои мысли, он скажет: „Ты что, с чертом, что ли, связался?“» Не слушал, кстати, лекции профессора Осипова[401]?

— Нет.

— Нет? Ну, может, и не надо. Ну, он такой, в догматике довольно-таки силен. Вот ему задают вопрос: что такое человек в православии? Человек в православии — это душа плюс тело. Но дело в том, что в святоотеческой догматике нет определения души. Что такое душа — непонятно: никто из Святых Отцов не ответил. А тело — семьдесят лет продрягаешься и сдохнешь, и все. Вот как раз адвайта и Мамлеев вслед за ней говорят, что образ Божий — это и есть человек. Образ Божий признаётся в христианстве. Царствие Божие внутри вас есть. Вот это и есть человек. А тело, душа — это все вторичные субстанции. «Вот если бы я такое батюшке рассказал, он бы ответил, что я с чертом связался». Он просто формально признавал христианство, но хуями покрывал Святых Отцов, так что христианином его назвать сложно. Так, формально на Пасху в церковь ходил, вот как он к христианству относился. Причем он говорил еще одну вещь, уж не знаю, откуда он это взял: «Когда в Индию приехали миссионеры христианские и начали проповедовать Евангелие, индусы смеяться начали». Я говорю: «А почему?» — «Смешная и глупая религия. Ну и что, что воскресение? Да у нас этого воскресения полным-полно, что тут удивительного-то?»

Из воспоминаний поэта Ильи Бокштейна:

[Философ] Гарик [Модель] привел меня к Юрию Витальевичу Мамлееву. (Теперь он известный писатель, а тогда, конечно, не было напечатано ни строчки…) Коммунальная квартира, на двери шкура, то ли медвежья, то ли собачья. Холодная, неотапливаемая комната. Какой-то колченогий стол. Шпротики. Огрызки огурчиков. Больше ничего — даже хлеба. (Писатель пил зверски.) Посреди комнаты стоит сам хозяин. Глаза — Блока. Он меня о чем-то, видимо, спросил, я ему начал говорить какие-то свои глупости, уж не помню какие. На что Юрий Витальевич сказал: «Все это несущественно, молодой человек. Существенно умереть и хотя бы один раз в вечности воскреснуть»[402].

— Я тут вспомнил, как впервые книжку Мамлеева вообще в руки взял, — сказал я Александру Степановичу. — Это было начало нулевых, роман «Блуждающее время». И там сзади, на обратной стороне, был блерб с хвалебной цитатой из журнала «Плейбой». И я подумал: «Боже мой, что здесь читать!» А я тогда не соображал просто, не понимал, кто и зачем Мамлеева тащит в глянец.

— К нему все ходил фашист один, не помню, как зовут. Он издавал какой-то фашистский журнал, когда еще это было возможно: со свастиками — «Белая раса», что ли. Он говорит: «Юрий Витальевич, давайте рассказы тиснем в наш журнал!» Маша как завизжала: «Да ты что, с ума сошел? Нас посадят!» Мамлеев отказался под ее влиянием и правильно сделал. А ему этот парень, который издавал фашистский журнал, говорит: «Как же так, Юрий Витальевич, вы в „Плейбое“ публикуетесь, а в русском националистическом журнале отказываетесь». Думал, загнал Мамлеева в тупик, но он отвечает: «Понимаешь, какая штука — сейчас меня издавать перестанут и все. „Плейбой“ — ну и что? Это же не порнуха, это же голые девки. Все мы люди. Ты любишь голых девок? Ну вот, и я тоже люблю голых девок». Тот обиделся, ушел и, по-моему, не приходил больше.

Еще он нам, помню, про Гитлера говорил, но это он зря, наверное… У него было такое рассуждение: «А что Гитлер? У Гитлера была одна ошибка. Одна! То, что он напал на Советский Союз». Я говорю: «Юрий Витальевич, вы только никому больше этого не говорите. Если вы это скажете, вас больше издавать никогда не будут». Под влиянием времени он перестал так думать. Он был очень впечатлен Крымом, у него были восторги по поводу Путина. Ну, у нас у всех были такие сиюминутные приятные чувства. Но на самом деле ему плевать было по большому счету.

— Насчет «посадят за фашистский журнал» — у меня сложилось впечатление, что Юрию Витальевичу вообще без разницы было, где печататься, лишь бы его фамилию на обложке указать не забыли.

— Да, ему нравилась популярность, даже если она скандальная, и он не возражал, если про него, например, распускали слухи. Есть эпизод известный, когда какой-то молодой человек пришел к ним на Южинский, стоит, слушает мамлеевский рассказ, слушает, слушает, а потом, когда Мамлеев закончил, говорит: «Вы такую гадость пишете, что недостойны мне ботинки целовать». Мамлеев на четвереньках подполз, поцеловал его ботинок и сказал: «А вот и достоин». Я у Мамлеева спрашиваю: такое было? Он говорит: «Нет». — «А везде пишут про это». — «Да я был в таком пьяном состоянии, что с кресла встать не мог». — «Ну, ладно». Потом другой эпизод. Южинский — это же с площадью Пушкина рядышком, да? Они когда напивались вдрабадан, ночью шли к памятнику Пушкина, ползали по кругу на четвереньках и выли на луну[403]. Я говорю: «Было такое?» — «Нет, не было!» Мифы — это хорошо, это интересно, это завораживает людей, тем более такие: на четвереньках вокруг Пушкина, выть на луну — это же круто! Но потом он все это сглаживать начал под влиянием жены.

— Стал безобидным «человеком с котом»[404].

— Совершенно дурацкие фотографии, когда он с котом на даче. При чем тут кот вообще? Он был к животным абсолютно равнодушен. У него до этого была собака с длинными волосами — колли. Потом она сдохла, и он мне звонит, сообщает, что собака сдохла… Так равнодушно говорит. Обычно когда собака умирает, в доме трагедия, это как близкий человек умер. А он совершенно равнодушен. Еще кот у них был — мерзкий такой, я его все время бил, когда никто не видел. Пинка дам, а он орет. «А чего это у вас Басенька орет?» — «Не знаю, есть хочет, наверное».

Замечу: несчастный кот, которого бил Александр Степанович, на фотографиях и правда выглядит как существо с крайне скверным характером — типичный перс-полукровка с недовольной, даже мрачной гримасой на квадратной морде. Что, конечно, не отменяет возмутительной, поистине мамлеевской жестокости, жертвой которой стал мамлеевский же питомец.

— Вечера его памяти бывают, — продолжил Грушицын, — выходят всякие придурки и объявляют: «Вечная Россия»… У меня всегда было впечатление, что «Россия Вечная» — это вообще не то. Он берет небольшой отрезок русской литературы — золотой век и серебряный век — и из этого делает глобальные выводы. Но Россия-то существовала до золотого века, еще восемьсот лет существовала до этого. Он хватил чуть-чуть, а строит выводы из этого какие: «Россия метафизическая. Она в духовном мире занимает чуть ли не все пространство вселенной». Не стоит преувеличивать ее значение. Это хорошая диссертация, не более. Я ему говорил об этом. Вот «Последняя доктрина» — вещь жутковатая на самом деле. Когда он мне начинал рассказывать про «Последнюю доктрину», я ему даже говорил: «У меня такое ощущение, как будто вы пытаетесь надо мной проэкспериментировать, что вы пытаетесь меня бросить в эту бездну, а потом посмотреть, что будет. Что вы знаете какие-то тайные тропы, какое-то кривое посвящение в бездну, а никому не рассказываете». Он такой: «Да что ты, что ты!» Но в этом «что ты, что ты!» было сказано все: то есть он все знает, но не говорит. Он пытался объяснить намеками, полутонами, но если углубляться, может крыша съехать запросто… Кстати, был еще один смешной случай в свое время. Был такой придурок, называл себя академик Левашов.

От этих слов у меня, как писал Мамлеев, по спине пробежал «неожиданный холод и ток»[405]. По-моему, Александр Степанович это заметил.

— Мне сейчас не по себе стало, — объяснил я. — Вы вспомнили Левашова, а я его лекции вот только вчера слушал — сам не знаю зачем.

Вкратце поясню для читателей, которые не обязаны знать, кто такой Николай Викторович Левашов (1961–2012): он объявился в последние годы советской власти, став одним из множества конкурентов «экстрасенса» Анатолия Кашпировского. Начинал с относительно безобидных вещей — собирал людей в домах культуры по всему Союзу, чтобы силой мысли лечить у них неврозы и тому подобные болезни. Когда это перестало впечатлять его аудиторию, он пошел на повышение ставок: принялся раздавать интервью, в которых докладывал, что благодаря сверхъестественным способностям остановил четвертый реактор Чернобыльской АЭС, на протяжении многих лет отводил Землю от столкновения с астероидами и звездой Немезидой и так далее и тому подобное. С таким бэкграундом он стал распространять всякую макулатуру собственного сочинения о мировом еврейском заговоре — дораспространялся до того, что одну его книгу включили в Федеральный список экстремистских материалов. Моя любимая история, связанная с творчеством Николая Левашова, произошла в конце 2010 года, когда скоропостижно скончалась его супруга Светлана. Нетрудно догадаться, что Николаю Викторовичу не был чужд особый цинизм, поэтому даже из смерти жены он устроил развлечение для своей небольшой, но преданной аудитории: объявил, будто ее дистанционно, с помощью звонка по телефону, убили силы тьмы, которым не нравилась деятельность «академика Левашова» по спасению мира.

Из книги Николая Левашова «Последнее обращение к человечеству»:

Смена поколений необходима разумным существам и, в частности, людям, не как живым существам для сохранения и продолжения животного вида, но как Разумным Существам для сохранения Разума. Следовательно, с учетом Космических законов Свободы Воли и Свободы Выбора являются в корне беспочвенными надежды многих представителей человечества, что контакт с инопланетными разумными расами поможет решить проблему бессмертия. Она решается, но только не таким путем, как вы думаете. Да и вообще, это не проблема[406].

— Я вообще о нем не слышал, — рассказывает Александр Грушицын, — пока Фарида не подняла эту тему: «Есть один академик, он великий ученый». Мамлеевы дали мне его книжку. Я, во-первых, обратил внимание — она таким большим кеглем набрана, как для детского сада. Я говорю: «Странно как-то». Думаю: «На фига им это надо. Ну, допустим, он великий ученый. Им-то зачем это?» Потом я понял: она просто хочет Юрочку подлечить. Левашов этот якобы обладал сверхспособностями, он им обещал, что Юрия Витальевича вылечит от каких-то болячек и Фариду вылечит. Ну а раз он вылечит, значит, он хороший, значит, он настоящий. Один раз у них была совместная конференция, выступление: Левашов и Мамлеев. Я пришел — билеты продают по три тысячи рублей. Я такой: ни фига себе, три тысячи рублей за это говно! Я так впрямую говорю: «За это говно три тысячи? Платить я не буду!» Потом ко мне подошел Мамлеев: «Ты что не проходишь?» Я говорю: «У меня денег нету». «Ну, давай я тебя проведу!» И провел меня. Я смотрю на него и не верю ни ушам своим, ни глазам. А тут сидят несколько сотен человек, слушают и хлопают! Я охерел просто. Я говорю: «Он что, сумасшедший, что ли?» Он такой бред нес! Заявил такую вещь: «Я сейчас захочу и сделаю семь дублей своих, и вы не узнаете, кто я из них». Я говорю: «Ну, делай!» А он не делает и дальше что-то лепит. Я не выдержал, ушел. Но то, что люди его слушают, что его издают и кто-то даже его книги продает, это меня поразило. Еще вопросы какие-то есть?

— Нет, — признаюсь я, поглядывая на часы: уже опустились густые позднелетние сумерки. — В голове же наступило опустошение. Пустота полная.

— Это хорошо!

Я кое-как прожевывал остатки вишневого торта, к которому хозяин дома не прикоснулся, а он решил подытожить:

— Как-то я сказал Юрию Витальевичу: «Юрий Витальевич, я жду от вас такую вещь — роман, рассказ или повесть, — после которой мир сойдет с ума. Мир должен сойти с ума, иначе зачем писать! Смысла нет писать белиберду всякую». И я ждал. Когда у него презентации были, я говорил: «Надеюсь, уж после этой вещи мир обрушится просто, рухнет». Нет, не рухнул. И чем дальше, тем он все меньше, меньше, меньше подвергал этот мир разрушению. Последний его роман — «Перед концом»? А, «После конца». Я читаю его, пытаюсь там что-то найти и ничего не нахожу. Может быть, он просто описывал процесс агонии перед смертью? В лучшем случае он написал дневник, хронику того, что происходит в агонии, перед апокалипсисом. Может быть, может быть! Но как-то не захватывает. Книги писать надо так, чтобы ими людей за жабры хватать. Как у него там начинается «Блуждающее время»? «Шептун склонился над полутрупом». Три слова, а насколько круто! Это же сразу за жабры берет.

Александр Степанович сказал это так уверенно, что я невольно провел рукой по горлу, чтобы удостовериться, что в нем не появилось лишних отверстий.

«Блуждающее время» (2001):

подвал в подвале

Авторское заглавие первого романа, написанного Мамлеевым в XXI веке, звучит немного иначе: «Время и хохот». Надо признать, что название «Блуждающее время» солиднее и благозвучнее, однако оно играет дурную шутку и с автором, и с читателем, сразу смещая все акценты к одному, причем не самому значительному пласту книги — к ее внешнему сюжету, не отличающемуся особой внятностью и тем более оригинальностью.

Интересующийся метафизикой молодой москвич Павел Далинин, живущий на стыке двух тысячелетий, по злой воле демонического старичка Тимофея Игнатьевича Безлунного попадает на какую-то вечеринку, где никого не знает, но все кажется ему странным: девушки застенчивые, «питье какое-то архаическое»[407] и так далее. На этой вечеринке он видит беременную женщину, которая кажется ему очень знакомой, другую женщину затаскивает в стенной шкаф, насилует, после чего крепко бьет по морде одного из участников торжества и убегает в ночную Москву, прихватив с собой чужой плащ. На следующий день он просыпается с похмельем, рассматривает плащ и находит, что он очень старомодный.

Потом Павел постепенно начинает догадываться о том, что читателю понятно с первых же страниц: он попал в пространственно-временную складку, где встретил беременную им родную мать, избил отца, изнасиловал девушку и зачал себе сына. Параллельно разворачивается еще один лихой сюжет о парочке борцов за торжество материализма, которые убивают детей со способностями к пониманию тонких слоев вселенной. Один из них, душитель Юлик, своеобразная бездуховная реинкарнация Федора Соннова, оказывается сыном Павла, зачатым через изнасилование в тот вечер, когда Далинин попал в складку времени. Об этом он узнаёт, убив родного отца и обнаружив на его теле родинку, о которой, оказывается, ему когда-то говорила мама. В общем, тотальный бред даже по меркам Мамлеева-романиста.

Нет ничего удивительного в том, что критики если как-то и отреагировали на «Блуждающее время», то в лучшем случае с недоумением. Пожалуй, самый показательный отзыв на этот мамлеевский роман написал Никита Львович Елисеев. Его рецензия, опубликованная в журнале «Новая Русская Книга», сосредоточена на Мамлееве как авторе жанровой литературы — в данном случае детективной и научно-фантастической. Доходит до странного: так, Елисеев вменяет Юрию Витальевичу в вину, что с сугубо художественной точки зрения ему далеко до Марка Твена и Герберта Уэллса. Сосредоточившись на чисто внешнем ходульном сюжете, Никита Львович оказался справедлив в своих упреках:

Поскольку все сюжетные тайны раскрыты с первых страниц, читателю остается жевать сырую слонятину мистических благоглупостей. Куда интереснее, куда убедительнее была бы книга, если бы провалившийся в прошлое человек был бы никак и ничем не связан с экзотерическими[408] кругами, если бы он был плоским рационалистом, позитивистом, верил бы только в выводы разума и данные опыта. Вот если бы такой человек, расследуя, исследуя странное происшествие, убедился бы в правоте экзотериков, страшной для него правоте — вот это был бы… не роман «Блуждающее время», а трагедия «Царь Эдип», и не Мамлеев, а Софокл. Но Мамлеев не решается даже на тот жуткий мистический ход, что подсказан логикой сюжета: женщина, которую его герой изнасиловал до своего рождения, — его мать. На такие кощунства наши смелые мистики, готовые смотреть в глаза Ужаса, органически неспособны[409].

В самом деле, Юрий Витальевич не умел и не любил сочинять и рассказывать истории — по крайней мере, того качества, которого требует весь опыт мировой словесности, поэтому «Блуждающее время» как образец жанровой литературы не выдерживает никакой критики. Однако это лишь один, самый простой и неплодотворный способ прочтения мамлеевского романа.

Сам Мамлеев настаивал на том, что «Блуждающее время» — продолжение «Шатунов», а вместе с «Миром и хохотом» они образуют трилогию. «В романе „Блуждающее время“ речь идет о философском поиске современной российской интеллигенции, то переносящейся в прошлое, то обретающей мистический „за-смертный“ покой»[410], — утверждал Юрий Витальевич в одном интервью и в данном случае был совершенно прав.

Смысловым центром этих поисков становится подвал обычного московского дома — пожалуй, самое жуткое из пространств, описанных Мамлеевым. В него мы попадаем с первых же строк:

Шептун наклонился к полутрупу. Тот посмотрел на него отрешенно и нежно. Тогда Шептун, в миру его иногда называли Славой, что-то забормотал над уходящим. Но полутруп вовсе не собирался совсем умирать: он ласково погладил себя за ушком и улыбнулся, перевернувшись вдруг на своем ложе как-то по-кошачьи сладостно, а вовсе не как покойник. Но Слава шептал твердо и уверенно. И они вдвоем рядышком были совершенно сами по себе: вроде бы умирающий Роман Любуев и что-то советующий ему человек по прозвищу Шептун: ибо он обычно нашептывал нечто малопонятное окружающим[411].

Подвал этот населяют бездомные: «бывшие видные ученые, врачи, эксперты, инженеры, но и бывших рабочих тоже хватало»[412]. Если в это место, где Шептун что-то нашептывает живому трупу, заходит случайный человек (скажем, милиционер), его психика не выдерживает и он кончает с собой. Звуковой образ подвала состоит из непрерывного плача, воя и хохота. Важная деталь: в подземном общежитии, где обитают третьестепенные персонажи романа, нет зеркал — в книгах Мамлеева это равнозначно отсутствию икон, — то есть мы находимся в месте не просто инфернальном, но обустроенном специально для проникновения в ад. Время от времени сюда заходят гости — метафизики, знакомые с блуждающим во времени Павлом Далининым, которые пытаются направить его по верному астральному пути. Кроме того, периодически персонажи суетятся вокруг фигуры некоего Никиты — бедолаги, попавшего в настоящее из невообразимо отдаленного будущего.

Сюжетная канва и общий антураж, как это часто бывает у Мамлеева, становятся лишь поводом пересказать его лекции об адвайта-веданте средствами беллетристики. И все же подвал, населенный обезумевшими полутрупами, оправдывает существование в остальном заунывного, тяжеловесного, переполненного мелодраматическими кривляниями романа «Блуждающее время».

Кульминацию всей книги я обнаруживаю не в перипетиях с убитыми отцами и их родимыми пятнами, а в демоническом и неприкрыто богохульном пире в подвале, напоминающем пародию на тайную вечерю; Шептун здесь, посреди стаканов с водкой и кусков черного хлеба, становится чем-то вроде нечестивого двойника Христа:

Слава-шептун, который оказался рядом с Никитой, сразу же начал что-то ему шептать на ухо величественное и лихое. Не то про смерть, не то про бессмертие. Лицо Никиты, лишенное возраста, вытянулось, в ответ он закричал, а потом поцеловал шептуна — но как-то сверхабстрактно и отчужденно, точно целовал камень[413].

Сцена пира в подвале завершает первую часть «Блуждающего времени», чтобы вторая началась с символического воскресения — естественно, тоже носящего сатанинский травестийный характер: «Клим Черепов вылез из канавы. Отряхнулся и пошел вперед. Было уже раннее утро»[414]. Так в романе, и без того страдающем от перенаселения, появляется еще один герой с говорящей фамилией — череп в данном случае скорее отсылает к символике Христа и бессмертия, чем служит для устрашения. Но не буду останавливаться на «череповской» линии, выводящей мамлеевский сюжетный сумбур на качественно новый уровень.

Если некоторые предлагают читать «Анну Каренину» как роман о Кити и Левине, то я предлагаю читать «Блуждающее время» как повесть о Шептуне и Трупе, а также о звуках, которые их сопровождают: шепоте и тишине соответственно. При таком прочтении подлинным апофеозом романа становится эпилог, в котором Мамлеев в своей способности леденить читательскую душу демонстрирует мастерство уровня «Шатунов»:

Наконец [метафизик] Егор добрался до квартиры Романа.

Робко постучал и первое, что увидел — лицо Шептуна. Оно было не только измято, но губы его медленно шептали, может быть, на этот раз он шептал себе некое внутреннее откровение…

<…>.

— Вы пришли ко мне, — тихо сказал Шептун, — потому что хотите знать, где Никита именно сейчас проживает, чтобы выведать, дорогой мой, его тайну… — Егор замер.

— И что дальше? — внезапно спросил он.

— А дальше… Я могу дать вам адресок один. — Шептун вдруг опять перешел на шепот: — И найдете там Никиту-то своего.

<…>.

— Откуда же вы все это знаете? И адресок, и вообще… — Шептун тут же ответил:

— А потому что шепот везде здесь. От шепота и знаю. Это, если хотите, Егор, целое царство шепота, с того света тоже шепчут. Только прислушиваться надо. Очень точно слышать надо. И вот со всех концов шепот-то ко мне и стекается, даже умерших, — перешел он внезапно на визг, но тоже шепотливый такой. — Вот отсюда я и знаю все. Из шепота! И адресок этот приготовил заранее.

В это время в дверь раздался резкий звонок.

Роман даже вскочил с постели, как будто это нарушало его нарциссическое оцепенение. Шептун пошел, открыл, и что же — на пороге стоял он, Боренька-хохотун. Егор тоже оцепенел, но уже от удивления.

<…>.

Егор почувствовал сразу, интуитивно, всей обнаженной кожей своей: с Боренькой что-то произошло. Боренька хохотать-то перестал, но первопричина этого хохота так в нем и осталась. Первопричина была тайная, и суть ее была в том, что мир нелеп, и к тому же иллюзорен, и можно потому хохотать над ним. Так, примерно, объяснял Боренька. Итак, хохот пропал, а первопричина осталась. И потому Боренька выглядел мрачновато, ибо внутри-то все застыло, а хохот исчез[415].

Итак, Роман, прежде лежавший в подвальном гробу, переселился в квартиру, забрав с собой Шептуна, будто он его раб и собственность. Сделал он это с одной целью — чтобы Шептун продолжал шептать ему что-то неведомое, пока он трупом лежит в кровати. Ад, смерть, загробный мир выползли из темницы, переместившись в самый обыкновенный московский дом. Через это физическое перемещение мы узнаём, что вселенскому шепоту тесно в инфернальном логове, он уже проник в наш мир и разливается по нему.

Боренька-хохотун тем временем перестал хохотать над нелепостью мира — таков был его способ сопротивляться абсурдности бытия, в котором все зачем-то рождается и зачем-то умирает. Он тоже стал чем-то большим, чем труп. Труп — это просто мертвое тело, которое покинул дух. Хохотун и вчерашний полутруп — это сущности гораздо более темные, мучающиеся от того, что потеряли собственный труп, а нового не нашли, став живой оболочкой при отсутствии души.

При внимательном чтении процитированного выше фрагмента становится ясно, что метафизический ужас в данном случае выстраивается не столько на описании психологических перверсий героев, сколько на звуках, которые издают они и пространство вокруг них. Егор робко стучит в дверь, глухим этим звукам вторит тихий голос Шептуна, время от времени переходящего на шепот, чтобы затем издать «шепотливый» визг; звуковое полотно, сотканное из шепота, перестуков и тишины, разрывает звонок в дверь. Он обещает развить симфонию мертвецкой тишины спасительным хохотом. Однако этого не происходит: самый обыкновенный московский дом навеки погрузился в шепот, лишь обостряющий восприятие тишины, восприятие чего-то пострашнее, чем физическая смерть.

Именно в таких вещах сквозь кое-как нацепленную Мамлеевым маску заурядного беллетриста начинают проступать его подлинные черты, от которых читателя нет-нет да и охватит ужас перед бездной, в которую ему пришлось заглянуть — пусть и через узкую щелочку едва приоткрытой двери.

Любопытно, что именно «Блуждающее время», вопреки его полной антикинематографичности, перегруженности плутовскими сюжетными ходами и зубодробительными эзотерическими диалогами про веданту и НЛО, стало единственным на данный момент произведением Мамлеева, которое было перенесено на экран в качестве полнометражного фильма. В 2012 году роман экранизировал Олег Хайбуллин, поставивший «фильм-перформанс» под названием «Мечта олигарха». Его художественные качества, к сожалению, весьма скромны даже по меркам российского параллельного кино, однако этот фильм все же примечателен по меньшей мере двумя вещами.

Во-первых, в середине «Мечты олигарха» неожиданно появляется сам Юрий Витальевич, исполнивший камео «пророка». Он, сидя на стуле посреди чистого поля, читает метафизическую лекцию о времени, попутно заглядывая в апокалиптическое будущее, пока монтажер довольно забавно демонстрирует свои навыки работы с хромакеем.

Вторая захватившая меня деталь связана с появлением художника Германа Виноградова (1957–2022). В фильме Хайбуллина он играет роль человека с топором — своего рода собирательный образ, сшитый из разных мамлеевских монстров. Очевидно импровизируя, Виноградов пугает зрителя демоническими проповедями, хохотом и воплями на фоне Москва-Сити. Фигура его примечательна тем, что, несмотря на явную потустороннюю природу этого лысого бородатого субъекта, на безымянном пальце правой руки у него блестит обручальное кольцо. Наверняка это случайная мелочь, но все же она заставляет задуматься о том, что даже самая злобная демоническая нечисть порой посещает казенные учреждения вроде ЗАГСа.

* * *

В следующей прохладной старообрядческой квартире опустошать мой рассудок взялись сразу двое мамлеевских полуучеников: Юрий Бондарчук и Дмитрий Канаев. Бондарчук производит впечатление более суровое: длинная седая борода, тяжеловатые недоверчивые глаза, словно направленные вовнутрь; Канаев как будто его полная противоположность: открытое подстриженное лицо, все тот же мягкий голос, удививший меня по телефону, взгляд с любопытцей.

У моих ног вьется успокоительный кот с большой головой, Канаев наливает кальвадос, разбавленный вермутом, глухо стучат напольные часы — впрочем, в существовании последних я не уверен. Уставившись в большой шкаф, забитый старинным серебром, я молча наблюдаю, как двое староверов завершают аскетичную, если не считать кальвадоса, воскресную трапезу, отказавшись присоединиться к ним — не из суеверного трепета, а сам не знаю почему. Обменявшись дежурными мнениями о том, какой рассказ у Мамлеева самый страшный, решили перейти к окончательному прояснению мистико-религиозных воззрений Юрия Витальевича.

— Христианство Мамлеев знал условно, — подтверждает Канаев слова своего предшественника Грушицына. — Ему были интересны лишь некоторые мистические аспекты в христианстве.

Бондарчук уточняет глухим медленным голосом:

— Среди христианских авторов он, как правило, упоминал трех: Оригена, Майстера Экхарта и Григория Паламу. Из Паламы он постоянно упоминал «Триады в защиту священно-безмолвствующих», но, судя по всему, знаком с ними был очень смутно. Из оригеновского он в основном цитировал «О началах», из Экхарта тоже знал какие-то отдельные фразы: «Бог любит себя бесконечной любовью» — это была его любимая цитата. О христианстве он имел представления довольно условные, да и не шибко этим интересовался. Но когда Дима ему сказал, что то, что он понимает под христианством, им, мягко говоря, не является, он даже обиделся.

— Для нас христианство во многом — это материальная культура: храмы, росписи, — уточняет Канаев. — Нам важна символика росписи, то, как она работает в пространстве, а Мамлеев, будучи в Париже, рядом с Римом, рядом с Равенной, ни разу не пошевелился, чтобы посмотреть на это все. Все эти храмы, катакомбы были для него неактуальны: по большому счету, европейская цивилизация его не особо интересовала, по крайней мере в плане христианства — хоть западноевропейского, хоть восточноевропейского. Любопытно, что эмиграция у них, людей из СССР, которые никогда не жили в старинных европейских городах типа Львова, Таллинна, Риги, должна была вызвать культурный шок. Культурного шока не было, ту же Вену они почему-то называли Средневековьем, хотя Вена — совершенно не средневековый город. Потом, когда они оказались в Нью-Йорке, первый год был, как говорила Маша, бедным, нищим и веселым. А потом по счастливому стечению обстоятельств один из корнелльских важных людей оказался в России у Кропивницких, послушал записи мамлеевских чтений и, собственно, пригласил его в Корнелл преподавать русскую литературу. Мало кому из наших так повезло удачно закрепиться в Штатах. До конца, кстати, непонятно… Ты понял, Юр, почему они в Париж-то смотались?

— Реальные причины трудно сказать. Ну, она говорит, что им там тяжко стало, от давящей атмосферы.

— А может быть, какого-то разнообразия захотелось, мы так и не поняли.

— Кстати, — замечает Бондарчук, — им в Париже помогли раскрутиться и найти свое место Синявский и Розанова, но потом у них случился какой-то конфликт, поэтому в «Воспоминаниях» они не упоминаются. В Штатах Мамлеевы пытались первое время интересоваться религиозной жизнью, обошли многие сектантские молитвенные дома. Но жаловались, что там все на удивление скучно, однообразно: выходят какие-то мужики в пиджаках на сцену, начинают что-то вещать, иногда срываются на крики, пляски. Ну, говорят, было нудно, напоминало собрания партхозактива.

Юрий Мамлеев о протестантизме:

Изначально православная Церковь имела явное превосходство над католичеством, не говоря уже о протестантстве (включая баптизм и т. д.), которое деградировало значительно глубже, чем католичество, и большинство протестантских сект и «церквей», особенно американских, представляют собой фактически пародию на религию. <…> Исихазм, представляющий чисто эзотерическую сторону православия и из всех христианских ветвей представленный только в православии, что, еще раз хотелось бы повторить, делает православие центром и вершиной всего христианства, несравнимым как с католичеством и протестантством, так и тем более с такими убогими сектами, как баптизм и тому подобное[416].

— Мамлеев был уверен в том, что он поставил точку в мировой философии, — продолжает Бондарчук, — что он сказал последнее слово и больше там делать нечего. Мы с ним много говорили насчет «Последней доктрины». У меня к нему было несколько вопросов. Во-первых, спрашивал я, Юрий Витальевич, если это тайные эзотерические вещи, зачем их предавать гласности? Раньше ведь была лишь сакральная передача в христианских монастырях, в дервишских орденах, в буддийских дацанах, в ашрамах, а ты почему даешь это открыто? Он говорил: «Наступило такое время, когда прежние законы уже не действуют». И насчет христианства он настаивал, что оно ценно тем, что дает знание, гнозис. Вообще, он себя считал знающим, да отчасти так оно и было.

— Как только Мамлеев начинает говорить в формате «для простых людей», он хвалит христианство, — возражает Канаев. — Как только Мамлеев уходит в формат «непростых людей», для него христианство, кроме двух-трех маргинальных авторов, не является чем-то важным.

— Но тем не менее я ему благодарен, — признаётся Юрий Бондарчук, — он мне дал две интересные установки. Во-первых, Мамлеев говорил: «Если тебе в своей вере, в своей религии все ясно и понятно, беги оттуда, потому что это от людей, а действительно запредельные вещи понятны быть не могут». И второе: «Истинная вера должна быть страшной, но страшной не своей инфернальностью и отчужденностью, а тем, что ты входишь в зону абсолютной непознаваемости и величия, перед которым ты вообще никто. Вера должна быть страшной». Эти две вещи меня впечатлили.

Потом я ему задал вопрос: «Юрий Витальевич, а откуда ты все это знаешь? Ведь подобные вещи не могут быть выражены в словах, сказаны профанным языком, то есть эти вещи можно только ощутить, но их невозможно передать вовне». Он ответил: «Конечно, я многие условности нарушаю, но все равно время пришло обо всем объявить». Что он улавливает эти вещи интеллектуально, интуицией, это одна из категорий. Я говорю: «Ну а как это словами можно выразить?» — «Ну, как-то приходится это словами выражать, хотя я, конечно, понимаю, что это невозможно». И про рассказы он говорил то же самое: «Иногда я и сам не понимаю, о чем я написал. Я пишу, в голове что-то вертится, но я не могу это объяснить обычными словами. Я только отдаленно могу выразить текстом, что за мысль у меня».

— Мне это как раз больше всего нравится в прозе Мамлеева, — встреваю я. — Например, в рассказе «Баня» есть одна совершенно непонятная деталь, когда сын говорит отцу-банщику: «Давай только сегодня без мокрых кошек!» Дальше происходит вся эта дребедень на несколько страниц, а заканчивается тем, что этот банщик выходит на улицу и отгрызает голову мокрой кошке. Понятно, что это не животное-кошка. Это что-то из некоего иного мира пришло, что-то, что невозможно описать словами, и Мамлеев для удобства называет это мокрой кошкой.

— Да, — соглашается Бондарчук. — Баня — это же проход в инфернальные миры, грязное место. Недаром там обитает в народном фольклоре такое существо — банник, один из самых злобных низших духов, гораздо злее домового или овинника. А вот, кстати, из ранних мамлеевских рассказов мне «Счастье» нравится. Там выводится такая формула: «Что есть счастье? Счастье — это довольство, и чтоб мыслей никаких». По сути, это ведь формула инфернального существования. Это очень зловещие слова, хотя рассказ, в принципе, кажется безобидным. Там два алкаша спорят. И в некотором смысле он намного страшнее, чем «Лицо» или «Чарли», в своей обыденности. Те же «Шатуны» — это действительно путешествие за ужасом и фактически вычленение из ужаса неких ответов.

— Но при этом смерти он вроде не особо боялся, — замечает Канаев.

— А бытовые страхи были очень сильные.

— Ну, вернее, они были почти одинаковые: страхи мелких бытовых неурядиц и страх смерти. Они для него не сильно отличались.

— Смертельная болезнь и засоренный унитаз примерно на одном уровне, — подытоживает Бондарчук. — Не будь он пугливым в бытовом плане человеком, боящимся жизненных неурядиц, жены (иногда панически), не было бы этих пробоев по ту сторону, поскольку страх перед женой был иногда сильней, чем страх перед бездной. В этом смысле роль Маши, конечно, неоценима.

— Без нее он бы захирел, дожил бы до пятидесяти — шестидесяти.

— Он просто спился бы к концу семидесятых.

— Или в дурку попал.

— Ну, он и уехал-то, как он рассказывал, из страха перед дуркой. Говорил: «Меня не посадят. Сажали за политику, а у меня политики не было». Он реально боялся, что окажется в дурке и там из него овоща сделают.

— Тем более что папа его в лагерях оказался, да?

— Маша рассказывала, что и у нее отец тоже оказался в тюрьме, по сути, по глупости. Эта история тебе известна?

— Нет, неизвестна, — признаюсь я и говорю абсолютную правду.

— Он хорошо знал немецкий язык, а в СССР приехала какая-то делегация из Германии…

— Английский, — попытался поправить Бондарчука Канаев.

— Немецкий, немецкий! — настоял Бондарчук. — И он стал с этими немцами разговаривать. Год был то ли тридцать восьмой, то ли тридцать девятый. И вот кто-то увидел, как он разговаривает с иностранцами на их языке, который никто не понимает, а поскольку вокруг люди творческие, сразу на него несколько доносов поступило. Ну и умер он в тюрьме. Я как-то спрашивал, почему у нее все-таки отчество Александровна. Говорит, отца ее мать звала Сашкой, хотя он и Шараф. Помню, мы как-то в шутку сказали Мамлееву: «Юрий Витальевич, а давайте ее убьем».

— Он так испугался! — смеется Канаев.

— Насчет страха и ужаса. Я сегодня открыл наугад «Шатунов», — вспоминаю я, — зачем-то схватил с полки, когда выходил из дома, и увидел совсем другую книгу, не про куротрупа, сошедшего с ума от страха смерти. Мне попалась сцена, в которой, наоборот, Падов идет на кладбище, чтобы отдохнуть от ужаса жизни.

— Саша Грушицын рассказывал, как он на могилке спал? — спрашивает Канаев, все подливая мне свою таинственную смесь обжигающих напитков.

— На чьей?

— Ну, на Рогожском кладбище. Он рядом там в вузе работает. И как-то перепил сильно и прикорнул на могилке. Да, некоторые герои Мамлеева так лечатся от страха смерти.

Вспоминает Алексей Смирнов (фон Раух):

В большом церковном подвале жил подземный дух — истопник и гробовщик Федор, совершенно спившийся человек, делавший гробы и топивший церковь. В его обширных, уютных гробах часто ночевали его собутыльники и некоторые перегрузившиеся мои гости. Мамлеева эта атмосфера очень радовала — живая аура его тогдашних рассказов. <…> На Калитниковском кладбище Мамлеев в ту зиму нашел много тем и часто радовал компанию своими новыми опусами. Вокруг церкви рыли траншеи для газа, и была масса выкопанных человеческих костей, а в горах кладбищенского мусора были черные ленты с душераздирающими надписями и восковые цветы. Мамлеевцы собирали эти кости и погребальные реликвии и кладбищенизировали московские квартиры. Мамлеев читал свои рассказы, а они разбрасывали кости по квартирам московской интеллигенции, засовывали ребра, челюсти, цветочки и венки в шифоньеры, гардеробы и даже в детские кроватки. Понятно, что потом был шум и истерики женщин[417].

— В принципе, христианство, — считает Бондарчук, — это и правда очень страшная вера, непознаваемая вера. Там действительно есть все, о чем говорил Мамлеев. Если не слушать блаженных дурачков, то это действительно очень страшная вещь.

— Да, — глубоко вздохнул Канаев, выдохнув много воздуха, — Виталич своим уровнем глубины постоянно провоцировал у других самоуглубление.

— Угу, — подтвердил Бондарчук. — Что-то он не понимал, что-то я не понимал, в чем-то он ошибался — и ошибался часто, как все люди.

— А ты слушал, как Мамлеев свои рассказы читал еще до эмиграции? — вдруг спросил у меня Канаев. — Давай еще раз послушаем, хочу обратить твое внимание на один момент.

Действительно, до сих пор каким-то образом уцелело несколько записей с голосом относительно молодого Мамлеева — их до последнего хранила Лариса Пятницкая, незадолго до смерти передавшая архив Тимофею Решетову, публицисту, часто представляющемуся секретарем Юрия Витальевича (собеседники мои Бондарчук и Канаев, однако, на чем свет стоит ругают этого внешне безобидного бородача с одутловатым добряцким лицом). Ленты с записью его голоса гуляли по разным московским домам, где их первым делом давали послушать новичкам андеграунда — для понимания, «что такое действительная крутизна»[418].

Канаев подключил телефон к колонке, и мы стали внимательно слушать — признаться, уже с изрядным вермутом в головах. Рассказ попался мой любимый: «Нельзя сказать, что обитатели коммунальной квартирки, что на Патриарших прудах, живут весело. Но зато частенько их смрадная, кастрюльно-паутинная конура оглашается лихо-полоумным пением и звоном гитары, раздающимися из ванной. Это моется, обычно подолгу, часа три-четыре, Ваня Кирпичиков, давний житель квартиры и большой любитель чтения. Больше за ним никаких странностей не замечали…»

Речь Мамлеева, оцифрованная с пленки, булькала, хлюпала, шуршала, чувства она выражала совершенно незнакомые: была она то ли безэмоциональной, то ли надрывной, то ли яростной, то ли блаженно-иронической. Казалось, что это никакой не Юрий Мамлеев читает по бумажке из своего портфельчика, а сам Ваня Кирпичиков сходит с ума в ванной коммуналки. Тягостные ощущения усугублялись фоновыми шумами, случайными, но идеально дополняющими мамлеевскую речь: проехал грузовик, кто-то загремел посудой, задвигал ящиками стола, вновь проехала машина, потом еще одна.

Но самое жуткое в этой записи — то, как на ней передано слово «ха-ха!»; это не смех, не хохот, а обыкновенно произнесенное слово, нисколько не выбивающееся из общего потока — произнесено это «ха-ха!» так, будто это никакое не «ха-ха!», а какая-нибудь «ложка» или «компот». И хотя запись рассказа длилась чуть больше десяти минут, к завершению его я осознал (либо, что более вероятно, мне показалось), будто Мамлеев, ни разу не сменивший интонацию с первой до последней фразы, за эти десять с лишним минут перестал быть тем, кем он был прежде. Он как будто прожил за этот крохотный отрезок времени всю свою жизнь и к финалу превратился в совершенного старика.

Если с чем-то и можно сравнить манеру, с которой молодой Мамлеев читал свои рассказы, то на ум приходит лишь одно сравнение — с тем, как Гарольд Пинтер однажды читал отрывок беккетовского «Безымянного». Вот только Пинтер был профессиональным работником театра и кино, а Мамлеев просто читал так, как читал.

Когда запись закончилась, я обнаружил, что в голове у меня образовался ватный куб, а Канаев тем временем что-то говорил, но понимать его я начал не сразу. Он явно что-то объяснял:

— Когда мы перечисляем такие общие фразы, мы даем человеку возможность накинуть свои проекции без какой-то конкретизации. Как только наступает конкретизация, человека вышибает, потому что конкретизация может не совпасть с его опытом, и человек скажет: «Что за хуйня!» И это называется Милтон-модель. Однажды у меня получился такой момент, что я решил продемонстрировать людям, как это несовпадение с опытом, конкретизация выводят из гипноза. Я довольно хорошо их погрузил, что-то они вспоминали, вспоминали, а потом я сказал одну хрень, а они там все равно сидят в себе, уехали. Я сказал другую хрень, а они не вылезают все равно, эти тетки так глубоко залезли в трансе, что им там хорошо. Ну, просто человек расслабляется. Это такой подвариант сна, наверное, физиологический. Мы много раз говорили, что берешь мамлеевский голос, начинаешь им читать наведение, и есть вероятность, что…

— Мамлеевский голос трудно воспроизвести, — перебил его Бондарчук.

— Плюс-минус, — возразил Канаев. — У тебя какие-то сверхтребования. Конечно, мой голос не будет мамлеевским голосом, но приблизиться туда, в эту манеру, можно. Ты не сможешь, конечно, потому что ты не аудиал, а я смогу. Если задрючусь на этом неделю, то буду довольно-таки похожим на него.

— Надо носки надеть мамлеевских цветов, точно такие же, — посоветовал Бондарчук.

— Ну да.

— Один черный с тем же оттенком, другой синий с тем же оттенком.

Предположив, что меня пытаются загипнотизировать, я собрал вещи, сфотографировал на память кота и вышел из дома посреди Коммунарки. На незнакомых улицах я долго не мог оправиться от дезориентации, случившейся после очередного сеанса мамлеевско-старообрядческого опустошения разума.

Придя немного в себя, когда уже ехал обратно в Москву, я вдруг вспомнил одну жутковатую деталь: полуученики Мамлеева в моем присутствии обсуждали меня, называя никонианином.

«Другой» (2006):

сюрреально-онейрические электропоезда

Он стоял у окна и смотрел на бурную реку, текшую посреди леса, шатая кусты и деревья. Рядом с ним была женщина. Она спросила, на что он смотрит.

— На незримого мальчика, — ответил он угрюмо.

И через минуту он сообщил, что незримый мальчик уже рядом с ними, стоит только обернуться лицом обратно в дом и провести рукой по воздуху, как ты сперва почувствуешь его присутствие, а потом и нащупаешь бесплотное его тело.

С собой незримый мальчик привел целый зверинец. Первым внимание завидевшего незримого мальчика привлек овод, севший на его большое коричневое лицо, чтобы тут же обернуться в громадную бабочку. Был здесь орангутан, стая диковинных птиц, несколько кошек, собак, и все они друг друга то ли убивали, то ли чрезмерно и самым странным образом любили.

Таков зачин рассказа, который Мамлеев никогда не писал, хотя у него даже есть название — «Подворотничок нимфетки». В 1975 году его экранизировал итальянский режиссер Антонио Пилуччи, а продюсером выступил сам Вернер Херцог. Он приснился мне после чтения мамлеевского романа «Другой».

Конечно, после внимательного чтения Юрия Витальевича почти всегда может померещиться что-то тревожное, нехорошее, потустороннее, но именно «Другой» мне кажется тем из больших произведений Мамлеева, к которому лучше всего подходит определение «онейрический». Это громоздкое для русского уха слово иногда означает род творчества, основанный на сне и сновидениях; оно то входит в наш лексикон, то благополучно исчезает, пока о нем вновь кто-нибудь не вспомнит, чтобы описать литературу того пограничного состояния сознания, в которое каждый из нас вынужден время от времени проваливаться.

Вероятно, онейрическое искусство существует ровно столько же, сколько человеческие существа вообще занимаются художественным творением. Еще в «Илиаде» Гомер рассказывает о том, как Зевс послал к царю Агамемнону божество сна Онейроса (или же Гипноса), чтобы внушить тому свою волю и направить войско ахейцев к стенам Трои. Так сновидение повлияло на реальность, совершив творческий акт (а война — это тоже род творчества, пусть и воспринимаемый обычно в наши дни как неприемлемый) за того, кому оно явилось. Недаром за описанием сна у Гомера следует описание яви, в котором Онейрос материализуется уже в виде Оссы, «вещего голоса» Зевса, в стане ахейцев:

Так аргивян племена, от своих кораблей и от кущей,

Вкруг по безмерному брегу, несчетные, к сонму тянулись

Быстро толпа за толпой; и меж ними, пылая, летела

Осса, их возбуждавшая, вестница Зевса[419].

В своем нынешнем виде своеобразный онейрический культ оформился, пожалуй, в эпоху романтизма, в которой трудно найти поэта, так или иначе не обращавшегося к эвристике сна. Сновидческие мотивы в этот момент передают несколько идей, характерных для романтиков: бегство от реальности, опыт смерти и, что самое важное в данном случае, — погружение в мир чистой поэзии[420], где перестают различаться сон и явь, как, например, в финале «Оды соловью» Джона Китса:

Was it a vision, or a waking dream?

Fled is that music: — Do I wake or sleep?[421]

Романтизм пройдет, однако онейрические и псевдоонейрические эпизоды будут то и дело появляться в творениях русских и европейских классиков. Полагаю, тем, кто в школе учил наизусть сон Обломова, нет смысла напоминать о каждом подобном эпизоде у Пушкина, Грибоедова, Достоевского, Толстого, Чернышевского и так далее — вплоть до ремизовской сентенции о том, что «сон может быть литературной формой»[422].

В начале XX века, когда психоанализ стал одной из доминант западной культуры, сюрреалисты, их попутчики и эпигоны превратили сон из эпизода в самодостаточное высказывание, которое зачастую является единственным содержанием произведения, будь то картина, скульптура, фильм, литературный опыт или музыкальное сочинение.

Впрочем, куда интереснее то, что аналогичный процесс затронул и литературу, не просто отрицавшую психоанализ, но и открыто выступавшую против него. Думаю, здесь уместно будет вспомнить классика «темной литературы» Говарда Филлипса Лавкрафта, писателя от начала до конца онейрического и, к слову, имеющего немало общего с Мамлеевым (как минимум в упорном стремлении описать неописуемое и помыслить немыслимое).

Не будет большим преувеличением сказать, что интерес к онейрическим методам проявляется на фоне кризиса, сопряженного с поиском новых форм и идей. Онейрическое возникает там, где начинается признание творческой несостоятельности — личной или доминирующих творческих практик в целом. Спящий творец противопоставлен творцу бодрствующему, то есть воспринимающему реальность, движущемуся с ней и вместе с ней подверженному инерции.

По крайней мере так, судя по всему, полагал Мамлеев. В 2002 году он написал небольшую заметку о прозе Николая Григорьева, в которой сделал такое замечание:

У Николая много рассказов, где обыденная реальность и план «сновидений», иных измерений переплетен в единую и цельную панораму. Причем иногда даже трудно отличить «обыденность» от «кошмара». Не то реальность стала сновидением, не то сновидение реальностью <…>. И это знак времени[423].

Это самое неразличение обыденности и кошмара впоследствии стало одним из ключевых мотивов романа «Другой», впервые опубликованного в 2006 году.

Переводчик Леня Одинцов, «молодой чуть юркий человек лет двадцати семи», едет в мистическом электропоезде «Москва — Улан-Батор». Состав мчится не в Монголию, а на тот свет, останавливаясь в различных филиалах ада, чистилища и чего-то неописуемого, возможно — того, что можно было бы назвать раем. Ближе к концу этого путешествия сознание героя, а заодно и читателя, все сильнее путается, за маршрутом все сложнее уследить, но выглядит он примерно так:

Преисподняя — Ад ничтожных душ — станция «Рассеянные во Вселенной» — Обители[424] — Ожидание — Бездна — Неописуемая Реальность.

Пестрая топонимика этого маршрута примечательна прежде всего тем, что чисто семантически ее нетрудно представить в действительности: всякий, кто путешествовал на электричке по Подмосковью и его окрестностям, хорошо знает, насколько причудливые и неожиданные названия станций можно встретить в дороге. Неразличение сна и яви — основной мотив душевных терзаний, которые предстоит пережить Лене Одинцову. Мамлеев при этом прямо заявит в интервью, приуроченном к выходу романа: «Многое из того, что является сюрреальным с общей точки зрения, в России является реальностью»[425].

Но то ли существующий, то ли отсутствующий поезд «Другого» не только связывает Москву, «столицу метафизической России», с загробным миром — он служит мостом между двумя произведениями XX века. В первую очередь это, конечно, поэма Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки», лирический герой которой, как и Леня Одинцов, через алкоголь (хотя это лишь формальный внешний стимулятор) прикасается к вроде бы непознаваемому опыту смерти, чтобы передать миру собственную редакцию «Божественной комедии»[426].

Второй большой текст, с которым символически связан «Другой», — «Шатуны», действие которых, напомню, начинается в электричке. По имеющему неприятный маркетинговый оттенок замыслу Мамлеева, его роман 2006 года является продолжением (тематическим, но не сюжетным) дебютной книги[427].

Если же говорить о сюжете «Другого», то я бы описал его как своеобразный кроссовер «Мастера и Маргариты» (Патриаршие пруды, Воланд по имени Аким Иваныч и бал у Сатаны присутствуют в тексте настолько явным образом, что язык не поворачивается назвать это аллюзией) с мыльными операми из дневной сетки вещания федеральных каналов. Так, одна из сюжетных линий псевдосиквела «Шатунов» вращается вокруг молодого человека, исчезнувшего после автокатастрофы: после аварии его тело похитила международная мафия, построившая бизнес на торговле человеческими органами. Еще одна мафия — фармацевтическая, продающая поддельные лекарства — отравляет жизнь главному герою. На страницах «Другого» все постоянно за всеми подглядывают и подслушивают, пока криминальный бизнесмен Трофим Лохматов вершит одному ему ведомые тайные дела, пытаясь заодно постичь глубины метафизики. «Затаенно-эзотерические круги Москвы», разумеется, тоже на своем месте, равно как и гениальные художники, картины которых крадут по приказу Лохматова из лучших галерей столицы, хотя полотна эти и стоят всего-то три тысячи рублей, но зато таят в себе сакральную сущность — в отличие от работ одного бездаря, написанных кровью и потому собравших восторженную критику на Западе.

Не в первый раз я сталкиваюсь с невозможностью адекватно пересказать содержание крупного прозаического произведения Мамлеева — на больших расстояниях свойственная ему алеаторика просто ускользает от пересказа. В этом Юрий Витальевич действительно похож на Уильяма Сьюарда Берроуза, с которым его порой сравнивали в российской прессе. Правда, газетные критики обычно намекали[428] на родство их шоковых стратегий, вряд ли замечая, насколько метод нарезок Гайсина-Берроуза близок к манере письма, которую Мамлеев практиковал, не притрагиваясь к магнитной ленте и ножницам.

В «Другом» куда более интересно то, что местной Маргарите, которую здесь зовут Аленой, Юрий Витальевич дарит несколько сюжетов из собственной жизни — самый щедрый подарок из всех, что адепт «религии Я» мог преподнести своему персонажу (чуть ли не впервые со времен «Московского гамбита»). Вот один из них:

Самый первый страх, который она помнит, возник в детстве на даче. Она, голенькая четырехлетка, играла в песке. И вдруг спиной почувствовала приближение того, что раздавит ее существо. И она услышала звук своей гибели. Заплакав, подчиняясь ужасу, исходящему из-за спины, она отползла в сторону. На место, где она играла и строила песочный замок, упало высокое дерево[429].

Позже эта сцена будет почти дословно воспроизведена в «Воспоминаниях»[430].

Когда мы знакомимся с Аленой из «Другого», мы получаем ключ к тем секретам и личным переживаниям, о которых Мамлеев умолчал в мемуарах. Через Алену Юрий Витальевич решается исповедаться читателю, рассказав о тех чувствах, которые его мучили всю жизнь и, видимо, были настолько болезненными, что он не мог говорить о них от своего имени:

Ее подлинные страхи развились потом — к юности. Имя им было — сознание своей смертности и возможность гибели в любой момент. Как нежное адское пламя, это сознание кормило ее воображение. Судорога ужаса охватывала ее, даже когда она переходила улицу. В метро ей казалось, что поезд застрянет и она задохнется в черном подземелье. В автомобиле ей грезились катастрофы, мозги на тротуаре. Она умоляла, чтоб ехали тише, даже не в смысле скорости, а тише вообще, чтобы мир их не заметил[431].

Еще одним сосудом авторских неврозов в этом романе оказывается бандит по кличке Гон, участвующий в торговле органами. Здесь нелишним будет напомнить, что Мамлеев почти всю сознательную жизнь мучился от болезней почек (реальных или выдуманных), а в середине 2000-х его здоровье окончательно подорвала борьба с раком кишечника. Вот как Юрий Витальевич описывает в «Другом» свои тревоги по этому поводу:

Гону (а фамилия его была Гаин) во сне приходили Почки. Огромные, шевелящиеся, черные и с большими круглыми глазами, источающими тусклый, какой-то подводный свет. Почки что-то шептали, безобразно-невнятное, лишенное разума. Обычно одна какая-нибудь почка выдвигалась вперед, заслоняя других, и прямо наплывала на сознание Гона, словно поглощая его «я». Таким образом свет и пространство сновидения исчезали, и оставалась одна паучье-поглощающая черная почка. Тогда Гон начинал дико кричать, словно разрывая себя на куски. И тогда просыпался, обнаруживая обычно свет, обыденный и устойчивый, за окном[432].

Сон, да еще чужой, — это место, позволяющее безопасно поделиться сокровенным. Для пущей безопасности Мамлеев, вечно отгораживающийся от мира непробиваемыми стенами, через свое альтер эго, художницу Алену, сообщает, что сны для него не имеют ровно никакого значения, они всего лишь бессмысленная, бессодержательная иллюзия:

— Как вы угадали, что я такой? Я вам приснился?

Алена отрицательно покачала головой. Лохматов подошел к ней.

— Нет, я вам приснился. Я вообще снюсь людям. Но вы забыли ваш сон, а потом он отразился в картине.

— Я никогда не пишу сны, — выдавила Алена. — Во сне нет сути[433].

Но и этого Мамлееву, хитрому притворе, оказывается мало. Чтобы окончательно сбить читателей и критиков с толку, он наделал таких абсурдных заявлений:

Роман «Другой» <…> не только мистический, но и социальный. Он в значительной мере отображает ситуацию, которая происходит сейчас в России, у нас на глазах. Это во многом новый этап. В «Другом» очень важен именно социальный аспект[434].

«Другой» — это совершенно другой роман [нежели «Шатуны»]. Там есть, конечно, некая «мамлеевская» линия, и с нее, собственно, начинается роман, но там силен элемент быта и даже социальности[435].

В другом интервью он несколько проясняет, в чем же заключается социальность этой книги и как же она отражает ситуацию в России второй половины 2000-х годов. Оказывается, дело в том, что герой романа «Другой» живет не в коммуналке, а в особняке, как и положено новому русскому (хотя к тому времени этот полумифический типаж вроде бы благополучно вымер как класс)[436]. В романе мамлеевские метафизики и в самом деле отпускают несколько замечаний по поводу ситуации в стране и мире, произнося с таинственно-мистической умудренной интонацией забавные банальности:

Постепенно, может быть, с трудом, но социальные и материальные проблемы решатся. И дай Бог, придем к какой-то модели европейского социализма, — французского, например, или же на худой конец придем к капитализму с человеческим лицом[437].

В общем, Юрий Витальевич нагромоздил столько посторонних смыслов вокруг очередной книги, что сам процесс ее чтения напоминает пребывание во сне, где логика присутствует, только пока ты спишь, пока ты погружен в иную реальность. Впрочем, если слишком долго обо всем этом думать, может присниться еще один ненаписанный рассказ Мамлеева под названием «Всемогущий»:

Дмитрий Иванович вот уже тридцать лет работал журналистом и весьма успешно, но ценили его не за это, а за то, что он всегда мог достать что угодно: от редкого порнографического фильма до орудия убийства.

О последнем его и попросил коллега Иван Анатольевич. Хотя Дмитрий Иванович никогда не задавал вопросов, Иван Анатольевич счел необходимым рассказать, зачем ему понадобился автомат Калашникова.

Дело в том, что он собрался в ближайшую пятницу расстрелять утренних посетителей супермаркета, расположенного неподалеку от редакции, в которой работали Дмитрий Иванович и Иван Анатольевич. Время и место были выбраны неслучайно. Во-первых, велика вероятность того, что в магазине в это время будут находиться некоторые из коллег Ивана Анатольевича и Дмитрия Ивановича, которые зайдут взять что-нибудь себе на завтрак. Во-вторых, там могут быть дети из ближайшей школы, забежавшие на перемене, а гибель детей — это всегда трагедия. В-третьих… Иван Анатольевич и сам не знал, что за «в-третьих», но был убежден: в пятницу утром в супермаркете неподалеку от редакции будет достаточно много людей, чтоб число жертв было достаточно высоким, но при этом их будет не так много, чтобы они смогли оперативно его обезвредить собственными силами.

И вот в четверг в сейфе редакции уже лежал старенький, но вполне рабочий автомат Калашникова. Дмитрий Иванович был очень доволен своим трудом и время от времени поглаживал тяжелый металл, за которым хранилось орудие для удовлетворения необъяснимой ненависти Ивана Анатольевича к людям.

Однако что-то шевелилось внутри Дмитрия Ивановича. Хотя он и поддерживал коллегу в его безумном начинании, ему мерещилось, что с объективной точки зрения поступок этот будет неверным и несправедливым.

В конце концов он сдался, и в обеденный перерыв вышел на улицу, чтобы никто не слышал, и позвонил в полицию.

— Полиция, — раздался равнодушный женский голос.

— Здравствуйте, — ответил, борясь с волнением, Дмитрий Иванович. — Я хотел предупредить вас о том, что завтра с девяти до десяти утра по адресу такому-то мой коллега будет убивать из огнестрельного оружия посетителей супермаркета.

Повисла тишина. Дмитрий Иванович решил, что женский голос на том конце линии шокирован полученной информацией. Ему это льстило. Впрочем, все так же безразлично голос сказал:

— Вам надо не нам звонить, а фейсам.

Разочаровавшись, Дмитрий Иванович побежал в магазин за пивом. Войдя в тот самый супермаркет, он подошел к холодильнику и замер, чтобы оглядеться вокруг. Двое противных школьников мучили продавщицу, выясняя, что из шоколадок, жевательных резинок и газировок они могут купить на свои рубли. Сгорбленная и предельно гадкого вида старуха копалась в молочной продукции. Здесь же совершенно пропитый алкоголик не мог снять с полки бутылку, он грозно матерился под нос, и раздавался грохот стекла, которое вот-вот готово было разбиться.

«А может, заслужили они участи своей? — подумал Дмитрий Иванович. — Может, прав Иван Анатольевич, что истребит их, избавив мир от этих людей, а сам обессмертит себя, пусть и самым злодейским образом?»

Выйдя на улицу и отпив холодного пива, он тут же одернул себя: «Но кто же дал ему право решать, кому жить, а кому умереть? В самом деле, это же меня прозвали Всемогущим, а не его».

Он достал мобилку и набрал номер.

— Фейсы слушают, — раздался на этот раз мужской задорный голос.

Дмитрий Иванович описал ситуацию. Задорный мужской голос поблагодарил его за бдительность и пообещал, что фейсы сделают все возможное, чтобы предотвратить ужасную трагедию.

Но отчего-то Дмитрий Иванович не успокоился. Всю ночь он ворочался, падал в самые поверхностные сны, в которых ему мерещились школьники с рублями, пьяница, крушащий полку с бутылками, старуха со сметаной и шамкающая раздраженная продавщица. Рано утром он встал с мокрой от пота грудью и, не умывшись даже, отправился в редакцию.

На часах было уже девять, но Дмитрий Иванович сидел один. «Снова один я вовремя пришел», — бурчал Всемогущий, поглядывая то на часы, то на сейф со страшным орудием.

«Допустим, с коллегой моим Иваном Анатольевичем все понятно, — продолжал он думать. — Сейчас у него дома фейсы, они с ним беседуют, проводят обыск и снимают все происходящее на камеру. Но остальные-то куда подевались? Или сегодня государственный праздник какой?»

Без четверти десять Дмитрий Иванович не выдержал. Ему мучительно захотелось пива, и он отправился в супермаркет. Но перед этим открыл сейф и достал из него автомат.

По дороге он все спрашивал себя: вот орудие убийства есть, не лежать же ему без дела? Да и расстрел в супермаркете в мире торжествующего ада — дело уже относительно привычное, но какая-никакая сенсация. Нет, нельзя пропадать ни оружию, ни информационному поводу.

Из супермаркета Дмитрий Иванович выходил уже без автомата, но с бутылкой холодного пива. Он уселся прямо на крыльце, то отпивая ледяной свой напиток, то поглядывая в окошко, где развалились в собственной крови продавщица, дети, старуха и еще несколько мужиков.

Мир оставался по-кошачьи равнодушен.

* * *

20 ноября 2021 года. Москва, «Бумажная фабрика». Вечер

Придя на концерт парамамлеевского ансамбля Reutoff, я не знал, что разогревать их будет «Ультраполярное вторжение». Я не выдержал напора индустриального звука и переместился с теплой банкой американского пива на входную лестницу, где развалились коробки с дистро, а над главной стойкой возвышался Олег Котрунов — владыка этого шабаша и чрезвычайно добродушный в своей белобрысости бородач, по которому, если не знать, никогда не скажешь, что он когда-то был русским полуфашистом из Евразийского союза молодежи. В родном Волгограде он даже был лидером местной ячейки ЕСМ.

— Здорово, — поздоровался я с Олегом. — Скажи, а ты же из староверов?

— Есть такой момент, — кивнул Котрунов.

— Юру Бондарчука знаешь?

— Да вроде нет.

— А Диму Канаева?

— Что-то знакомое, вроде знаю…

— Но я не это хотел у тебя выведать, — честно выпалил я. — Скажи лучше, как ты с Мамлеевым познакомился и с мамлеевщиной вообще?

Олег ухмыльнулся мнимой неожиданности вопроса, но, впрочем, быстро нашелся, как будто весь вечер только и ждал чего-то подобного:

— Я из «Лимонки» начал узнавать обо всем этом наборе людей, идей и всего-всего прочего. Естественно, я первым делом читал Лимонова, когда в «Глаголе» издали «Эдичку» в мягкой обложке. Я его прочитал раза три, а потом узнал, что люди партию мутят и там Лимонов — это было решающим фактором, чтобы ею заинтересоваться. Потом мне попался журнал «Милый ангел»[438] — и я просто кирпичами обделался, полный караул! И когда уже начал погружаться, там все оказалось еще хуже (в хорошем смысле слова), и Дугов сразу на первое место вышел. Весь его гностический гон, все это впечатляло. Естественно, он жонглировал огромным количеством таинственных имен — непонятных, незнакомых. По-моему, имя Мамлеева тогда даже не звучало, либо я недостаточно внимательно слушал, его я сам уже начал читать, когда в Волгоград подвезли сразу «Шатунов» и «Московский гамбит». Помню, я Мамлеева читаю, и у меня руки холодеют, я понимаю, что «Шатуны» — это ту мач, это уже слишком. И потом уже в «Лимонке» прочитал что-то вроде «ла-ла-ла, русский Лавкрафт». Ну, думаю, ни хрена себе, вы все из одной шайки, оказывается. И пазл потихоньку начал складываться. У меня было диггерское удовольствие познавания того, что это единый целый мир.

— И ты под это дело начал к ним в Москву ездить?

— Я стал сотрудничать с ними через интернет и по телефону уже после того, как они разошлись с Лимоновым, году в девяносто восьмом. Я тогда, конечно, дуговец-дуговец прямо был: водился с Пашей Зарифуллиным, Валерой Коровьевым, с другими ребятами, которые у него на подхвате были. Я с ними на конференции какие-то ездил, каким-то гэрэушникам лекции читал. Они увидели, что есть в регионе мальчик способный. И вот такая была синкопа, что в Волгограде было нечего делать, а Паша мне говорит: «Приезжай к нам работать в офис». Тогда Евразийский союз молодежи только формировался после сусловской конторы…

— Сусловской конторы?

— До ЕСМ была какая-то организация — «Общественно-политическая что-то там „Евразия“»[439]. Ее крышевал гэрэушник Суслов[440], который с чеченцами разруливал. И по нему было видно, что он не из них, а человек, специально сверху поставленный. Дугов с ним потом разругался: Суслов отобрал у них печати организации, из офиса выгнал. И вот Паша Зарифуллин говорит: «Приезжай, будем строить свою контору, уже на опыте НБП и Суслова». Спрашиваю: «А что я делать буду?» — «Будешь сидеть на телефоне: Солженицыну звонить, приглашать его на евразийские сходняки». И это реально так и было. Зарплата была четыреста долларов, как сейчас помню. Или двести? Что-то я забыл.

Олег достал телефон, позвонил жене. Та подтвердила, что за звонки Солженицыну ему все-таки платили двести долларов, не четыреста.

— В какой-то момент Дугов мне просто говорит, по-человечески: «Олег, вот вы, наверное, к творчеству Мамлеева неравнодушны». — «О чем речь, Алексей Германович, разумеется». — «А не хотите помочь старику чисто по-житейски?» — «Да и говорить смешно, а что надо-то?» — «Я вам дам бумажечку — рецепт на очки. Получить надо в оптике и привезти по адресу такому-то». Собственно, так и сделали. Я очки передал и как начал ему сапоги целовать: «Уважаемый Юрий Витальевич, здравствуйте, все это не просто так, этой встречи я ждал столько лет…» Ну, с достоинством, вежливо, но довольно настырно. Он сразу говорит: «Маша! Мария Александровна! Грей чай, у нас гости дорогие». Очень радушный человек был. Так я в первый раз попал в его квартиру и уже корни там пустил. Он был очень добродушный и, видимо, хотел общения.

— Ко всему этому движняку евразийскому тоже добродушно относился и просто хотел общения? Или вообще не понимал, кто все эти люди?

— К Дугову он относился хорошо, по-отечески: «Вот Леша у нас молодец, за Россиюшку. Джемаль в этом смысле тоже хороший человек, а вот политика у него неправильная — с исламистами носится, а это не наша история». Не я первый увидел, что он был таким успокоившимся буддообразным пенсионером — никаких шепотков, метафизических выкрутасов ожидать не приходилось. Но все, что Дугов делал, Мамлеев одобрял. Но и Дугов тогда был настоящий Дугов, а не профессор Убивать-Убивать-Убивать. Какая-то другая тогда была система ценностей, которая была Мамлееву близка: старообрядцы, Россиюшка, родина, подъем с колен. Такими патриотическими добрыми словечками Мамлеев, по крайней мере, определял, что видит в Дугове.

— А тебя как человека верующего этот сатанизм не смущал?

— Слушай, ну вся эта система ценностей, которую Дугов тогда называл Арктогеей, — протопоп Аввакум, Лотреамон, Джонни Роттен, Бодлер и Мисима едут в одном направлении — при всей своей синкретичности вполне целостный нонконформистский мир. Все это проходило под песню о том, что большому русскому человеку сам Бог велел искать, ошибаться, падать, вставать.

— И «Шатуны» — роман о поисках Бога.

— Для меня это быстро как-то стало само собой разумеющимся… Но вот в Волгограде есть певец, который меня давно перестал интересовать, — Саша Бранимир. Знаешь такого?

— Даркфолкер?

— Да, да. Ну вот у него все то же самое, как я уже с высоты своих лет вижу. У него посыл первых альбомов такой: «Мерзкое говно, Господь, иди в жопу, чтоб Ты сдох». А сейчас — всё: «Русский мир, православие, добро, Александр Скляр».

— Ты сам давно отошел от всякого евразийства, но Мамлеев в твоей жизни, скажем так, остался?

— Да, конечно, Юрия Витальевича не списываем.

— Ну а как так вышло, что огромный пласт жизни ушел, как и не было, а вот эта частичка в тебе осталась?

— Ты же при всем желании не скажешь, например, что Платонов — большевистский автор, хотя он еще как симпатизировал этим идеям. Но если взять «Котлован», то хрен поймешь, за он или против, да и какая, в сущности, разница. Таков и Мамлеев в своих книгах. Я почему-то уверен, что в две тысячи четырнадцатом году Мамлеев не топил за то, за что Дугин сейчас топит.

— Еще как топил.

Юрий Мамлеев об Украине:

Если бы не действия, которые предпринимал Путин, сейчас бы в Крыму стояли ракеты, направленные на Москву. Под Харьковом тоже стояли бы ракеты НАТО. Все это было бы рядом. Все обещания Запада — это только слова. Мы знаем, как Горбачева обманули с Восточной Европой. Все было сделано наоборот. Нужны гарантии, а не слова.

Россия будет нести мир народам, повторюсь. Это кажется утопией сейчас. К счастью, утопии осуществляются… Не любовь, как писал Толстой, должна объединить людей — это невозможно сейчас, людей может объединить страх. Страх перед всеобщим уничтожением может, в конце концов, воспламенить здравый смысл и покончить с безумной идеей мирового господства и организовать мир на основе сотрудничества, хотя бы основных цивилизаций, основных глобальных стран, от которых будет зависеть развитие. Да, утопии осуществляются. Тем более когда иного выхода нет[441].

— Я не думаю, что у него были собственные политические взгляды. Про политическую повестку мы с ним говорили только в контексте того, как там у Леши Дугова дела. «Убивать, убивать, убивать», конечно, не звучало. А так у него все в жизни было как в его книжках последних: чаек, варенье, никаких куротрупов.

— А ты позднее прямо читал?

— Пытался начать раз пять какую-то такую белибердень, аж плохо становится. Вон ту, где мужик попадает в будущее, а там русские в избушках живут, а избушки по небу летают — блядь, что?! — захохотал Олег, закрыв руками свое лицо с бородой. — Конечно, когда он начинает писать про Россиюшку, про встать с колен, очень грустно от этого становится. Знаешь, году в две тысячи шестом при личном общении такие разговоры тоже были, но они не выглядели так жалковато. Да тогда и страна еще так не скатилась.

На этом наш разговор прервался, потому что из зала донесся злобный стариковский голос: «Еб твою пизду, блядь, в рот, срака, блядь…» Это дуэт Reutoff начал свое выступление с композиции Black Mirror, названной в честь рассказа Юрия Витальевича Мамлеева «Черное зеркало».

«После конца» (2011), «Вселенские истории» (2013):

избушка, полная кваса

Упомянутая Олегом книга о том, как «русские в избушках живут, а избушки по небу летают», — это роман «После конца». Начинается он за здравие: некий гражданин с раннесоветским именем Валентин и графской фамилией Уваров очутился непонятно где. Его окружили людоедские деревья и шипящая земля, а первым, кого он встретил в этом нездешнем мире, оказался ребенок, крепко укусивший его за член. Обидчика вскоре настигает возмездие: подъезжает машина, из которой выходят четверо бандитов, один из них бьет мальчика кулаком по голове, а другой его насилует. Ребенок, впрочем, воспринимает все происходящее как само собой разумеющееся. Валентина Уварова заталкивают в бандитскую машину и везут в город, где он оказывается в здании, напоминающем актовый зал школы: тут повсюду совокупляются бессмысленные человеческие существа, а командуют ими люди в синей форме. Последние вновь хватают Уварова и отвозят к его к дореволюционному русскому домику, откуда доносится девичье пение: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, не входи, родимая, попусту в изъян…»

Он входит в избушку, где обитают представители дореволюционной России, носящие кокошники, пьющие квас, постоянно греющие самовар и уплетающие скромную русскую трапезу в виде картошки. Вместе с Уваровым они причитают о свержении царя-батюшки, умиляются русской старине и нежно спорят о том, где они очутились: в аду или всего лишь в мире после конца света.

К сожалению, Юрий Витальевич быстро расстается с шансом написать самый убедительный русский роман в жанре weird fiction, потому что тут же принимается дотошно объяснять, как устроена дистопия в романе «После конца». Мамлеев живописует мир после конца как постпостапокалиптическое место, где выжжено все живое и даже леса стали сообщниками вампиров. Однако мало-мальски наблюдательный читатель тут же подловит Юрия Витальевича на том, что конец света случился какой-то мелкотравчатый — «многие страны остались: Китай, Индия, Латинская Америка, к примеру»[442], а это, если считать по количеству населения, примерно половина земного шара. Естественно, выжила и Россия, она «осталась, вошла в эту нынешнюю цивилизацию»[443]. Правда, в цивилизацию эту, названную страной Ауфирь, она вошла на полулегальных правах. Выясняется, что русский язык обладает целебными свойствами, а его носители, соответственно, способны даровать людям бессмертие. Особенно если поют романсы XIX века или декламируют стихи Есенина.

С обстоятельностью Кампанеллы Мамлеев сообщает нам об устройстве Ауфири: правит страной властитель Террап, который устраивает то ли скачки, то ли публичные совокупления с лошадьми на стадионах — народ поначалу радостно потребляет эти зрелища взамен хлеба, но потом сам начинает мечтать о «сексуальных лошадках», готовясь к революции. Что, согласно Мамлееву, еще большее зло, чем коррумпированная власть лошадколюбов. Террап повадками напоминает сатириконовского Тримальхиона: тотальный гедонист, целые дни он проводит за неспешным плаванием в бассейне и поеданием блюд из человеческой плоти — каннибализм в Ауфири формально запрещен (в отличие от всех других девиаций, которые всячески поощряются), но избранным все можно. Ему противостоит Фурзд, директор местных спецслужб, который в итоге посредством малопонятных многоходовок бескровно смещает Террапа, чтобы в Ауфири установился новый антирусофобский порядок. «Фурзд чем-то напоминает Путина, а его предшественник Террап — Ельцина»[444], — замечает наблюдательный критик Михаил Бойко.

Пока в мире, пережившем один конец света и находящемся в ожидании второго, свершается ненасильственная смена власти, Валентин встречает русофилку Таниру, любящую его всем сердцем лишь за то, что он русский. Они зачинают русского мессию, которому предстоит вывести остатки человечества из ада. Валентин отправляется в родное прошлое, где познаёт счастье возвращения в Россию, несколько омраченное горечью от потери возлюбленной:

Валентин забыл даже о своем будущем сыне, он думал только о Танире и о России. Помнились дни. Он ни с кем особенно не общался, не звонил друзьям, не брал телефонную трубку… Россия, израненная, измученная, но живая, бесконечно близкая — он просто гулял по улице, по парку, что рядом. И слушал русскую речь, сходя с ума от ее звучания и от радости. И опять впадая в ужас от разлуки с Танирой, от боли за нее. Доносились слова знакомой, щемящей сердце песни. И все-таки разлучили… Может быть, скорее умереть, ведь она тоже будет «там»? Но как же тогда Россия? Она тоже будет «там», ибо ее вечность и в его душе… И что же, умереть? Но рука не поднималась. Да и как? Перед ним живая Россия, его вечная Родина, пусть замученная идиотизмом трагической цивилизации! Но когда она не была измучена? И когда она не воскресала! Лицо Достоевского стояло перед его глазами…[445]

«После конца» — произведение небольшое, но абсолютно, катастрофически невыносимое. Под невыносимостью я подразумеваю не стандартные претензии, предъявляемые этой вещи: аномальное косноязычие, огромное количество нестыковок в и без того нелепом сюжете — все это чисто технические провалы, легко объяснимые тем, что практически слепой писатель не мог полноценно работать с собственным текстом, а редакторы не смогли или не сочли нужным вмешиваться в его творение. Мне крайне тяжело читать «После конца» совсем по другой причине.

Дело в том, что «После конца» — это, конечно же, не роман о дистопии будущего, не роман об ужасах либерального тоталитаризма и уж точно не роман о Путине и Ельцине. «После конца» — это художественная иллюстрация философских поисков Мамлеева, наконец обретших плоть и кровь, чтобы воплотиться в триста страниц избыточной и пугающей мамлеевской прозы. За чтением этой книги меня ни на секунду не отпускает поистине маниакальный страх смерти — собственной и всеобщей. Я не тешу себя надеждами на то, что после личного физического конца меня ждет что-то иное, кроме могильного забвения, однако понимаю, что для многих людей религиозная вера служит прочным костылем, который помогает не лишиться рассудка по дороге в гроб или печь для кремации, а некоторым дает глубокий духовный опыт. Однако в изложении позднего Мамлеева вера неизменно сводится к чему-то имеющему сугубо консьюмеристское значение — вроде инструмента, благодаря которому ты после смерти не отправишься в ад. В одном интервью Юрий Витальевич так и сказал: «[Вера] нужна человеку и при жизни, и после смерти, потому что душа-то продолжает свой путь. Свет, который идет от Бога, он как луч, по которому душа восходит наверх, и этот луч также обеспечивает защиту человеческой души от всех негативных сил»[446]. Герои романа «После конца» тоже заняты поисками бессмертия, которые неизбежно сводятся к едва ли не алхимической рецептуре, а заодно к выводу о том, что «одна человеческая душа значительней, чем весь мир»[447]. И по крайней мере внутри романа Мамлеева это действительно так: мир, каким он его видит, даже в лучших своих проявлениях не стоит того, чтобы в нем жить. Верующему человеку в нем дарован самый похабный из возможных способов спасения: следуй инструкциям, думай только о себе и своей душе, и все будет хорошо.

Но что же здесь делать онтологическому пессимисту, которого печалит собственная ограниченность во времени, а утешаться ему остается тем, что хотя бы собственную короткую жизнь он может прожить с какой-то пользой для себя и окружающих? Обычно это еще связывают с базовыми представлениями о человеческом достоинстве как неотъемлемом праве каждого, кто имел несчастье родиться. Для удовлетворения этой ключевой потребности Мамлеев предлагает патриотизм искусственной сборки: избы, кокошники, двести наименований кваса, несколько стихотворений Сергея Есенина — вот и все его содержание. Лучшее, что может предложить этому миру человек, — просто быть русским. Причем русским фэнтезийного разлива, запечатленным на открытках, которые были выпущены по случаю трехсотлетия дома Романовых.

Идейным продолжением романа «После конца» служат «Вселенские истории» (2013), последняя прижизненно изданная книжка Юрия Витальевича[448]. Здесь Мамлеев обратился к своему любимому трюку: собрал несколько не связанных между собой рассказов, скрепил под одной обложкой и назвал это романом.

Книга состоит из трех частей. Первая, озаглавленная «Аппетит», наиболее удачная. Сюжетной основой для нее послужила история немца Армина Майвеса, весной 2001 года съевшего своего любовника Юргена Брандеса по обоюдному согласию сторон. Меня всегда завораживал этот случай, ставший раскатом грома посреди ясного бюргерского неба эпохи миллениума. Эта криминальная история самым радикальным образом ставит множество вопросов о границах допустимого в сексе, об ужасающих сторонах эмоциональной зависимости одного человека от другого, о том, где заканчивается власть человека над собственным телом и начинается его переход в общественное достояние. К сожалению, все эти вопросы остались без внятного ответа, а Майвес и его ужин были благополучно проглочены массовой культурой, не разглядевшей в ней ничего, кроме банального шока.

Никаких глубин в этой сенсации не нашел и Юрий Мамлеев. В его изложении двое солидных европейских мужчин не были знакомы до своей первой и последней встречи. Сперва они обмениваются дежурными любезностями: как зовут? как дела? чем занимаетесь? Затем моментально переходят к делу:

Эдди ел с каким-то добротным аппетитом, причмокивая, даже чуть-чуть похрюкивая. Фридрих ел достойно, но порой хохотал. Покушавши, они опять приступили к делу. Эдди работал еще с большей осторожностью.

— Эдди, — сказал Фридрих, — я все-таки думаю, что погода скоро изменится к лучшему.

— Я в это не верю, Фридрих. Думаю, что она недели три будет неважной.

— Может быть, вы и правы. О погоде трудно говорить заранее.

— Фридрих, я чувствую, что вам надо мясцо ваше чем-то приправить. Скажите, чем? Вы, когда ели, морщили нос…

— Это не важно. Ну, добавьте черного перцу.

— О’кей.

Еще несколько кусков мяса было брошено на сковородку[449].

Так продолжается до тех пор, пока мечта Фридриха не исполняется: отныне он забинтованный труп. Эдди наконец включает легкую танцевальную музыку, против которой выступал его сотрапезник.

Во второй истории под названием «Две сестры» русские люди задумали провести ритуал зачатия адского мессии: труп русской девушки изнасилуют вскоре после ее смерти, а через девять месяцев, исполняя волю покойной, могилу раскопают и вытащат из нее младенца (что-то вроде «Русской красавицы» Виктора Ерофеева, только наоборот). Увы, совсем скоро они забывают о своих планах, увлеченные беседами о России, поэзии Александра Блока и Юрия Мамлеева. Третья часть, «Нежданный гость», учит нас тому, что физическое бессмертие — это профанация идеи бессмертия, а богачи могут сколько угодно спать в своих криокамерах, пока у них нет России. Обо всем этом мы уже читали в предыдущем романе. Кроме того, в этой части ведутся сумбурные и ни к чему не приводящие поиски «предшественника Антихриста».

В эпилоге «Вселенских историй» Мамлеев кое-как завершает три маловразумительные сюжетные линии. Европеец-людоед Эдди в тюрьме пишет автобиографию, которую ведущие западные критики ставят в один ряд с Шекспиром. Это явная перекличка с пронизанным черной завистью американским рассказом о писателе-нарциссе «Золотые волосы», а имя героя подтверждает мою догадку о том, что поводом для разлива желчи у Мамлеева послужили литературные успехи Лимонова. Выясняется, что вся эта история была нужна Юрию Витальевичу для элементарного сообщения, которое он, отбросив все художества, проговаривает прямо в лоб:

Всего лишь одна газета, и то очень робко, ссылалась на тотальное разрушение христианских ценностей в современном мире. На нее тут же яростно обрушились несколько газет, называя такие высказывания мракобесием, грубым проявлением крайнего консерватизма и даже обскурантизма, призывом к возвращению в Средневековье. «Автору надо напомнить, — хором писалось в этих газетах, — что, согласно декларации Объединенной Европы, христианство вычеркнуто из числа тех ценностей, которые лежат в основе европейской цивилизации». С другой стороны, американские газеты возмущались, что в письменном договоре о поедании отсутствовала коммерческая сторона[450].

Совсем другое дело — русская линия «Вселенских историй». Ее герои пьют вино, читают друг другу Есенина, философствуют о том, что мир теперь населяют живые трупы, предчувствуют «угрозу конфликтов, войны, где-то рядом, около южных границ России»[451], но приходят к выводу, что все будет хорошо, пока они смотрят в Россию, а Россия смотрит в них. «Никакая постчеловеческая цивилизация нас не сломит. Надо научиться противостоять разрушению изнутри, а агрессии извне. Это труднее, но надо»[452], — завершают свой последний метафизический спор герои последнего романа Юрия Мамлеева.

Под занавес жизни писатель Мамлеев, начинавший как визионер, проникающий в самые тонкие слои бытия, свободные от диктата общества и государства, действительно стал практически незрячими глазами вглядываться в «Россию» — так называется федеральный канал, однажды сделавший мамлеевщину частью своего фирменного стиля. Об этом уже достаточно написано в далеко не бесспорной, но все же заслуживающей внимания анонимной книге «„Черный интернационал“ и его война против СССР». Ограничусь лишь одной характерной цитатой:

В одной из программ, посвященных дискуссиям вокруг возможного переименования станции московского метро «Войковская», [ведущий канала «Россия»] Д. Киселев долго и с заметным удовольствием рассказывал зрителям о том, как революционеры якобы «резали императора на куски», а потом «помешивали их в кислоте». Эти безумные слова, произнесенные в излюбленной Д. Киселевым вычурной манере, вызвали у общественности такое непонимание, переходящее порой в откровенное возмущение, что всего через неделю он был вынужден оправдываться, что «всего лишь выступил в духе вербального акционизма» и говорил в стиле «метафизического реализма писателя Мамлеева». Оправдание, признаться, было выбрано весьма специфическое — отсылка к «авторитету» Ю. Мамлеева, духовного лидера «шизоидного» кружка московских фашистов-эзотериков[453].

Оставив на совести автора разбрасывание публицистическими ярлыками, не могу не согласиться с тем, насколько симптоматично выглядят апелляции к автору, от которого у обывателя волосы встают дыбом, когда они звучат из уст пропагандиста, всеми силами обращающегося к этому самому обывателю. Что-то подобное уже было в 2000 году, когда Мамлеева зачем-то записали в группу поддержки кандидата в президенты России Владимира Путина: с точки зрения здравого смысла его участие в избирательной кампании едва ли принесло будущему главе государства хотя бы один-два голоса, однако путинскому штабу по каким-то причинам было важно присутствие южинского патриарха, плохо говорящего на политические темы и еще хуже в них разбирающегося. Когда Юрий Витальевич умер, ведущий Киселев посвятил ему в эфире своей передачи двухминутный некролог, в котором все смысловые акценты мамлеевской биографии были смещены в сторону «России Вечной». Те же «Шатуны» не были упомянуты даже вскользь. Однако Киселев все же не удержался и после рассказа о «цельном философско-патриотическом учении» добавил: «Чтение, захватывающее дух»[454]. Имея в виду, конечно, не ту книгу, которую только что настоятельно порекомендовал зрителям.

Так или иначе, «Россия» действительно стала вглядываться в Мамлеева и всячески его имитировать. Как будто увидев в этом постмодернистском лукавстве реализацию своих идей, Юрий Витальевич окончательно поддался воздействию того, что из возвышенной мамлеевщины превратилось в убогую киселевщину. И у меня есть одна гипотеза насчет того, как это произошло (помимо того, что Мамлееву не могла не льстить подобная рекурсия). Подозреваю, что причина как минимум частично кроется в сугубо телесной сфере.

Не буду углубляться в область физиологии литературного творчества, но хочу поделиться одним наблюдением из личного опыта. В юности я некоторое время работал во Всероссийском обществе слепых и где-то в течение полугода постоянно общался со множеством слабовидящих людей. Практически у каждого из них я ожидаемо увидел социальную мобильность, стремящуюся к нулю, — при этом не имело значения, родился ли человек незрячим, потерял ли зрение в детстве или в зрелом возрасте. Конечно, нельзя распространять мои наблюдения на всех, кому выпало такое тяжелое испытание, но у многих моих, скажем так, клиентов я заметил занятную особенность: когда речь в наших беседах заходила о политике, они, люди, знающие, что такое существование на российское пособие по инвалидности, выражали невероятную солидарность с нашим правительством во всех его начинаниях. Доходило до того, что небольшая группа слабовидящих как-то раз вышла на пикет с требованием защитить их от эксплуатации (поводом стала совершенно безобразная история: какие-то деловые люди месяцами заставляли незрячих бесплатно трудиться в колл-центре) и тут же была массово осуждена товарищами по несчастью. Но, что более интересно, я обнаружил у многих людей, потерявших зрение, одну особенность: часто они слово в слово воспроизводят всевозможные штампы из официальной пропаганды, при этом сохраняя искреннюю уверенность в том, что это их собственные мысли. Вероятно, такое свойство обнаружилось под конец жизни и у Мамлеева, когда он в своих колонках для газеты «Завтра» с апломбом умудренного опытом старца повторял лживые банальности, услышанные по телевизору: о базах НАТО в Крыму, обманутом украинском народе, триединстве Малой, Великой и Белой Руси и так далее.

Таков печальный итог творческого, да и жизненного пути человека, который придумал себе воображаемую эрзац-Россию, чтобы раствориться в ней и целиком отдаться ее разрушительной воле, направленной на единственную цель — осуществить заговор против внешнего мира.

VI.2. Румба-Макумба

В этой жизни Матвей Петрович Полупанов, которого коллеги звали просто Полупан, твердо верил только в две вещи: в человеческую природу Христа и в то, что в ядерной войне не будет победителя. Два этих знания освобождали его от любых мук совести, которые могут сопровождать человека его профессии.

Трудился он на телевидении, на одном из кабельных каналов. Специализация его была — экстрасенсорика, астрология и снятие порчи. Начинал свою карьеру он, конечно, не с этого, но так сошлись звезды, что натальная карта его жизни привела его, пухлого, с пшеничной копной волос, падающей на пухлые, как и весь он, щеки, за большой белый стол, на котором круглел, как лицо Полупана, хрустальный шар — сделанный, впрочем, из пластмассы. Напротив стола размещалась одна-единственная камера, которая, как говорят, снимала уход Бориса Ельцина с поста президента Российской Федерации. Рядом — давно сломавшийся телесуфлер, но он, даже рабочий, совсем не нужен был Матвею Петровичу Полупанову, грандиозному импровизатору, который мог часами напролет проводить нумерологические вычисления и лечить все болезни, какие только мучают несчастных русских баб, не понявших слова диспетчера о том, что минута разговора с белым магом Полупановым будет стоить им как две-три банки соленых огурцов.

В отличие от миллионов своих соотечественников, Матвей Петрович был уверен в завтрашнем дне, который он видел так ясно, будто и впрямь обладал даром провидения. На работе ставка его была невысокая, можно даже сказать — символическая, но после эфира он «работал из дома», как он это называл. То есть занимался частной практикой.

Стоял солнечный весенний день.

Пробки от бутылок неслись по ручейкам, пробившим гололедицу. Здесь и там приятно темнели проталины в покрытых настом сугробиках.

Находясь в совершенно приподнятом настроении, Полупанов, пересчитывая на бегу очередные купюры, мчался домой — «поработать».

— Дядя Мотя! Дядя Мотя! — послышался детский крик, но Матвею Петровичу было не до него.

Он приложил плоский ключ к металлическому кругляшку на домофоне и вбежал в темный подъезд — скорее! скорее! к новому заработку!

Так думалось Полупанову, когда он шагал рысцой по плитам лестницы, ведущей к лифту.

Матвей Петрович не всегда был таким. Ребенком он любил засмотреться на что-нибудь и смотреть в это что-нибудь так долго, что его созерцание могло длиться целую вечность, а потом еще одну такую же вечность — пока не придут взрослые и не станут вливать в него суп. Это могло быть что угодно: бескрайняя степь, кора березы, майский жук, след от таракана, раздавленного тапком отца (Полупанов брезгливо одергивался всякий раз, когда вспоминал, что у него были родители, а родился он не из банки, в которой был смешан в нужных пропорциях животный белок). Вглядываясь в окружающую среду, даже в самых незначительных ее проявлениях он заглядывал куда-то за границы бездны, где обнаруживал самыми сокровенными чувствами своими: да, там хоть что-то да есть.

Теперь же на мир вокруг себя Полупанов смотрел глазами Воланда, но Воланда пластмассового, как «хрустальный» шар, округлость и прозрачность которого со временем передались полупановским глазам.

Тупо глядя круглыми глазами, Матвей Петрович нажал на кнопку вызова лифта. По правде сказать, эту разновидность вертикального транспорта он не переносил всем своим духом. Закрытые со всех сторон, малоподвижные, пропахшие людьми, они напоминали ему о смерти, которая теперь уже казалась ему решительным финалом всякого опыта. О смерти он думать не любил и отгонял от себя любые подобные мысли любым доступным средством. Сейчас вот взялся вновь пересчитывать купюры, хотя прекрасно знал, что за минуты, прошедшие с последнего пересчитывания, их не прибавилось и не убавилось даже на рубль.

Взбираться по лестнице он, впрочем, отказывался: берег годами взлелеянную тучность своего тела и не хотел возвращать вселенной ни капли полученного от нее жирка. Многочисленные диеты он воспринимал не иначе как рекламу смерти.

Двери лифта наконец разошлись со скрежетом и грохотом, Полупанов нехотя шагнул в его нутро, освещенное темно-желтой лампой. Пытаясь вспомнить, на каком этаже он живет, Матвей Петрович посмотрел на панель с кнопками и обнаружил, что все они были сожжены чьей-то злой рукой и теперь торчали черными обугленными пеньками, словно избы в сгоревшей деревне.

После некоторых мысленных усилий Полупанов надавил на то, что осталось от необходимой кнопки, двери лифта сомкнулись, а сам лифт задребезжал, немножко взвыл, будто от боли, и медленно поехал вверх. «Слава тебе, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий», — подумал Матвей Петрович и сам подивился вдруг нахлынувшему на него приступу религиозного умиления.

Стоило ему удивиться самому себе и собственным мыслям, как случилось то, чего он боялся все эти долгие годы, проведенные в тревожном ожидании того, что когда-нибудь его страх воплотится в жизнь. Лампочка померцала и погасла, лифт издал очередной недовольный скрежет и остановился между этажами.

Все тело Полупанова моментально похолодело и покрылось ледяными каплями пота. «Приехали», — подумал он на этот раз.

В кабине лифта царила совершенная тьма, только тончайший бело-голубой лучик света пробивался в зазор между дверями. Повинуясь первому рефлексу, Полупанов попытался раздвинуть металлические двери своими слабыми пухлыми руками, но вспомнил, что в таких случаях ни в коем случае нельзя пытаться самостоятельно покинуть кабину, а вместо этого нужно ждать помощь. Матвей Петрович закричал и услышал, как по стенам подъезда прокатилось эхо его крика.

Нужно было собраться с мыслями. Полупанов достал заветную пачку денег и стал листать ее мокрыми пальцами, но считать купюры не получалось: слишком мало света. Тогда он припомнил, что на рублях якобы есть пометки для незрячих, чтобы и без глаз можно было определять их номинал. На секунду Матвей Петрович даже пожалел о том, что оба его глаза прекрасно видели и потому у него не было нужды учить азбуку слепых.

В подъезде раздались глухие шаги: кто-то спускался по лестнице. Полупанов воодушевился и крикнул:

— Помогите! Помогите, лифт застрял!

— Отстань, — услышал он в ответ беззлобный мужской голос, — и без тебя дел полно.

Шаги, впрочем, прекратились, хотя должны были продолжаться, если бы невидимый сосед Полупанова пошел бы дальше по своим делам.

— Ау! Вы здесь? — громко сказал Полупанов.

Ответом ему была тишина, никаких звуков. Матвей Петрович вслушался в тишину и наконец уловил по ту сторону дверей чужое дыхание.

— Помогите, пожалуйста, — взмолился Полупанов. — Я же слышу и чувствую, что вы здесь!

Но ему никто ничего не отвечал.

«Может, денег дать?» — подумал Полупанов, но тут же испугался, что если помощник узнает, сколько у него при себе наличности, то после вызволения Матвея Петровича из столь ужасного положения он будет немедленно ограблен и, возможно, убит.

— Не помогу! — Невидимый прохожий будто услышал полупановские мысли. — Ни за что не помогу!

Матвей Петрович взвыл. Его охватила самая настоящая паника. Руками он принялся щупать темноту вокруг себя, пытаясь определить ее границы. Ладони его застыли на панели с кнопками. Вне себя от страха он нажимал поочередно на каждый из обугленных пластмассовых пеньков, но ничего не происходило, пока он не нащупал ту кнопку, что отличалась от остальных — сделана она была из холодного прочного металла, который не мог взять ни один огонь. «Диспетчерская!» — В разуме Полупанова родилась надежда. Собрав все оставшиеся у него силы, Матвей Петрович надавил на эту кнопку, в которой на тот момент для него сосредоточилась вся осязаемая вселенная.

— Диспетчерская, — раздалось шипение, охватившее всю кабину.

«Спасен! Жив!» — возликовал мысленно Полупанов.

— Га-га-га! — раздался оглушительный гогот в подъезде, но Матвей Петрович не стал обращать на него внимание.

— Слушаю, — повторил диспетчер.

— Я в лифте, — заверещал Полупанов. — Застрял в лифте. Мое имя — Полупанов Матвей Петрович. Помогите мне, пожалуйста.

— Адрес, — механически произнес голос диспетчера.

— Восьмая Могильная, дом пять, второй подъезд, — отчеканил Матвей Петрович.

«Га-га-га! Га-га-га!» — разнеслось хохочущее эхо по второму подъезду пятого дома на улице 8-й Могильной.

— Я боюсь даже думать о замкнутых пространствах, похожих на гроб! — зачем-то уточнил Полупанов. — А не то что находиться в них! Пожалуйста, приезжайте поскорее.

— Заявка принята, ждите, — равнодушно ответил диспетчер.

Делать нечего — Полупанов принялся ждать. Грузное полупановское тело опустилось на пол лифта, покрытый чем-то липким и зловонным, но Матвей Петрович был к этому обстоятельству совсем равнодушен. Остуженный ледяной близостью неминуемого конца, он забыл обо всем: о том, что собирался «поработать из дома», о том, как не любил он своих родителей, и даже о стопке купюр, хрустяще покоившейся в его кармане (бумажников Полупанов принципиально не носил, полагая, что они мешают контакту денег с его телом).

Хотя в голове Матвея Петровича уже не было тревог и вообще намеков на мышление, он все же обнаружил, будто что-то решительно изменилось. Он напряг все, что осталось от его рассудка, и понял: лучик света из подъезда куда-то исчез. Его осенила пугающая догадка.

— Это сколько ж я здесь уже сижу? — сказал он вслух.

— Га-га-га! — Сердце Полупанова чуть не остановилось, он совсем уж позабыл, что у него есть невидимый наблюдатель.

— Да пошел ты! — крикнул Полупанов и добавил полушепотом: — В задницу…

Возможно, увещевания подействовали, но Матвей Петрович все же не мог не думать о том, сколько же времени он уже провел в плену вертикального транспорта: час? два? «Во сколько сейчас темнеет?» — подумал Полупанов и понял, что на дворе лето, а это значит, что время, скорее всего, подходит к полночи. Чтобы хоть как-то успокоиться, он вновь нащупал кнопку вызова диспетчера.

— Диспетчерская.

— Ну сколько мне еще тут ждать? — К Матвею Петровичу вдруг вернулась его уверенность в собственных словах и чувствах, а с ней и уверенность в том, что они заслуживают надлежащего с ними обращения.

— Знакомство с творчеством Мамлеева я, как и многие, начал с романа «Шатуны» — классе в десятом мне посоветовал взять его в городской библиотеке мой школьный друг Женя Левинский, — ответил на это голос. — «Там младенцам головы членом пробивают», коротко пояснил он.

По подъезду разнеслось «га-га-га!» — на этот раз такое громкое, что Полупанов, и без того ошеломленный, усомнился в его человеческой природе.

— Книжка оказалась более отвратной и притягательной, чем все, что я тогда знал, включая рассказ Андрея Платонова «Юшка», — продолжал монотонно бубнить шипящий голос в кабине. — И с тех пор она стойко ассоциируется у меня с посадкой возле дома, где мое воображение разместило на пеньке Федора Соннова, и с самим Женей, который после школы стал милиционером, потом чуть не сел, а потом женился на огромной кошмарной женщине совершенно мамлеевского покроя, с тремя детьми и одноглазой собакой.

Полупанов начал что-то понимать. Мучитель его продолжал:

— В Москве, куда я перебрался в начале нулевых, мне удалось раздобыть вагриусовский сборник рассказов Мамлеева, из которого запомнилась всего одна фраза: «Его волосы были похожи на загробную диссертацию»[455]. Летом того же года я отправился в многодневное путешествие к низовьям Волги, почему-то прихватив с собой одну-единственную книгу — «Блуждающее время», новый на тот момент роман Юрия Витальевича. Из него в моей памяти не осталось уже буквально ни слова, но зато я хорошо помню бредовый ветерок, то и дело шумевший в моей голове, а также старуху, похожую на петуха, которая с криками прогнала меня, не дав переночевать в ее косорылом сарае. С той поры мой интерес к творчеству Мамлеева заметно поугас. «Шатуны», впрочем, иногда откуда-то выныривали: например, однажды я подарил симпатичное адмаргинемовское их издание Ярославу, старшему товарищу, который к тому времени уже прочитал все самые невыносимые книги на свете, включая собрание стихотворений Эллиса (Кобылинского). Я и подумать не мог, что этот орешек придется ему не по вкусу: видавший виды Ярослав с трудом осилил десяток страниц, после чего вышел из себя, выскочил в подъезд и с яростью швырнул книгу в мусоропровод. О том, кто мог потом подобрать ее на свалке, не хочется даже и думать.

Полупанов запустил толстую руку в карман и обнаружил, что заветная пачка денег превратилась в мокрый ком. Но ему уже было все равно. Он схватил двери лифта и раздвинул их. По ту сторону он увидел толстое ребро плиты, разделявшей этажи. На ней стояли чьи-то белые босые ноги, синевшие в полумраке. Даже в темноте он разглядел, как мертвенно бледны были толстые узлы вен, переплетавшие эти отвратительные конечности. Он схватил одну из этих ног, но тут же одернул руку: они обожгли его так, будто он прикоснулся к волне жидкого азота. «Га-га-га! Га-га-га-га!» — естественно, отозвался обладатель этих ног.

— В середине нулевых я, как и многие, пережил увлечение Лимоновым-Дуговым-НБП, но ни Генона с Эволой, ни Головина с Джемалем в руки не брал, а вскоре и вовсе переключился на Альтюссера с Лукачем, так и не успев проникнуться «традиционализмом» как следует, — не унимался голос, который, как теперь заметил Полупанов, доносился не из какой-то одной точки, а из каждого сантиметра стен лифта. — Лет через десять книжному магазину «Фаланстер», где я тогда работал, предложили провести встречу с Юрием Мамлеевым, и мне это предложение показалось интересным. «Живая легенда оккультного подполья, — подумал я, — загробная диссертация, собака с одним глазом!» Мероприятие вышло памятное. Сперва собравшиеся по очереди долго чествовали Мамлеева, потом он долго отвечал на вопросы слушателей про Достоевского и бездну, но по-настоящему занятным было само зрелище, а не речи. Из тех, кто выступал, мне запомнились: Игорь Дудинский, эталонный Носферату, явно гальванизированный свежей чужой кровью; Константин Кедров, дважды номинант на Нобелевскую премию по литературе; Кира Сапгир, писательница в летах и с обширной гематомой вокруг левого глаза, сохранившая фамилию покойного экс-супруга Генриха; Наталия Мелентьева, жена Александра Дугова[456], выступившая с сорокаминутной лекцией о Хайдеггере, которую на самом интересном месте оборвал нетерпеливый Дудинский; наконец, сам Юрий Витальевич в потертом сером пуховике и в знаменитых желтых очках. В общем, зрелище было достойное.

— Кто вы? — без малейшего намека на строгость в голосе спросил Полупанов. — Как вас зовут? Я буду на вас жаловаться.

— Иван Аксенов, — спокойно ответила тьма. — А кому ты собралось жаловаться, старое говно?

— Я буду жаловаться, — сам себе не верил Матвей Петрович, — я обязательно достучусь до вашего высшего начальства.

«Га-га-га! Га-га-га!»

— По окончании встречи слушатели потянулись к Мамлееву за автографами, — завершал свой рассказ голос Ивана Аксенова, который Матвей Петрович теперь слышал лишь самым темным уголком своего сознания. — Не упустил этой возможности и я — откопал на фаланстеровской полке стремное новое издание «Шатунов», отстоял маленькую очередь и протянул мэтру раскрытую книжку, промямлив: «Мы, так сказать, уже в школе…» «Да, да», — тихо, но с явным одобрением отозвался Мамлеев, расписался на титуле и пожал мне руку. Его рука была совершенно холодной. Эту книгу с автографом я никогда больше не открывал, дома не глядя сунул ее в шкаф и только спустя месяцы (если не годы) заметил, что на полке слева от «Шатунов» стоит томик Юрия Бондарева, а справа — Юрия Казакова.

Матвей Петрович перестал плакать. Глаза его округлились настолько, что смогли что-то видеть в темноте. И он увидел, что кнопки в кабине лифта — вовсе не кнопки, а сама панель, на которой они расположены, — вовсе не панель, на которой расположены кнопки. И даже «га-га-га!» в подъезде никакое не «га-га-га!», а нечто абсолютно, запредельно — иное.

Но, что в случае Матвея Петровича было важнее всего, сам Матвей Петрович тоже был кем или чем угодно — только не Матвеем Петровичем Полупановым. Осознание этого пришло к нему, когда к нему вдруг вернулось зрение и он заметил, что в лифте все это время висело зеркало.

«Вот тебе и румба-макумба», — вспыхнула в его голове яркая, словно молния, но, увы, последняя мысль.

VII. Юбилей

В ад играют, а сами в огне.

Юрий Мамлеев. Блуждающее время

Дело было 11 декабря, в тот день, когда Юрию Витальевичу исполнилось бы девяносто лет. С беспричинным волнением в сердце, переходящим в тревогу, я отправился в Дом Ростовых, что на Поварской улице, где собирались праздновать мамлеевский юбилей.

Стоял мороз самой отвратительной породы, какой бывает только в Москве. Дворик у Дома Ростовых засыпало сухим бесплодным снегом, из которого даже не вылепишь ком, чтобы кинуть кому-нибудь в лицо, а воздух, хоть и был свеж, все равно удушал невыносимой сухостью — под стать нескрипящему снегу.

Я закурил перед входом — не столько от желания курить, сколько оттягивая момент столкновения с тем, что вселяло в меня неспокойствие. Через несколько мгновений тяжелая входная дверь с шумом отворилась, в болезненно-желтом свете возникла темная фигура. От резкого звука открывающейся двери тревога во мне сконцентрировалась в маленький упругий шарик, принявшийся стремительно скакать между ребер. Но я тут же облегченно выдохнул: темной фигурой в дверном проеме оказался композитор Евгений Вороновский.

Поздоровавшись, мы тут же обменялись своими тревогами. Точнее, я признался, что весь день сам не свой и мучаюсь нехорошими предчувствиями, а собеседник мой, разумеется, был весел и взбудораженно-спокоен, то есть пребывал в своем обычном состоянии.

Я бросил окурок под ноги, хотя в шаге от меня стояла урна, растоптал его и двинулся ко входу. Схватившись за рукоять циклопической дубовой двери, я дернул ее на себя. Ничего не произошло.

Дернул снова. Дверь не поддалась.

Изо всех сил я потянул дверь, но она не сдвинулась ни на четверть дюйма. «Заперли изнутри», — подумал я.

— Заперлись, что ли? — сказал я вслух.

— Дай попробую, — возразил Евгений.

Но и у него ничего не вышло. А между тем вокруг нас уже столпились какие-то люди в зимних куртках, хотевшие проникнуть внутрь дома, в котором уже началось торжество. Некоторые из них молчали, другие же издавали недовольные звуки, разраставшиеся до масштабов нехорошей постконцептуальной пьесы.

«Сперва современный человек разучился определять время по часам со стрелками, а теперь он разучился открывать двери. Дегенерация пугающая, но по-своему прекрасная, как детеныш осьминога или даже камчатского краба», — промелькнула мысль в моей голове.

Вороновский продолжал извлекать звуки из двери, которая вдруг распахнулась. На пороге стоял крохотный старичок в темно-сером пиджаке. Он мягко улыбнулся и сказал что-то злое, как и подобает вахтеру. Слова его вступили в такой невыносимый контраст с добродушным лицом, что злоба их усилилась во сто крат, хотя наружность его настаивала на обратном. Краем глаза я заметил, как даже Вороновский переменился в лице от этого немного бесовского происшествия.

— Что же вы двери ломаете? — добродушно и даже задорно ляпнул старичок-привратник, но теперь злоба переместилась в его сверкнувшие черным маленькие глаза под коричневыми веками.

Мы промолчали и шагнули внутрь, где сразу у входа, почти уперевшись в порог, начиналась крутая каменная лестница с тяжелым завихрением полувинта, на конце которого собралась толпа. Поверх голов было видно, что что-то происходит в большой комнате — из тех, что обычно называют актовыми залами. Судя по тому, сколько народа столпилось у белых высоких дверей, попасть туда, никого не расталкивая, было невозможно. Я приподнялся на носочках, но увидел только громадные люстры социалистического производства. Был слышен гул — кто-то выступал с речью, произнося слова в хрипящий и потрескивающий микрофон.

Я решил сделать вид, что ищу туалет, и тем самым скоротать время до возможного исчезновения шепчущей, как змея или мышь, толпы. Сперва я пошел налево, где начинался почти темный коридор с металлическими дверями кабинетов. На первой из них я увидел табличку: «Ассоциация союзов писателей и издателей». Громоздкое это название неизбежно сократилось в моей голове до емкого «Асопизд». За спиной раздались приглушенные стенами аплодисменты, и я устремился дальше по коридору, в котором сгущался мрак с единственной точкой желтой лампы в конце.

Свернув на единственном повороте, я увидел нечто действительно жуткое: здесь в темноте начиналась еще одна лестница, но вела она в тупик, в котором была лишь еще одна черная и явно наглухо запертая дверь. Чтобы не искушать судьбу сюрреальным приключением, я вернулся обратно в залитый все тем же желтым светом коридор. Толпа не исчезла, но часть ее чуть сдвинулась к советскому столу, на котором образовались бутылки с этикетками, которых мне прежде не доводилось видеть, — такие напитки продают в почти исчезающих придомовых магазинах в самых отдаленных районах Москвы. Пьющие все как один были в причудливых свитерах, женщины — в почти вечерних платьях. Пили молча, даже сурово, но как-то наигранно, демонстративно не чокаясь. От их свитеров несло пряжей, а от мокрой обуви — легкой, теплой и в некотором смысле приятной гнильцой. Тем временем кто-то все гудел и гудел в микрофон, временами гул этот прерывался нестройным смехом.

Не встретив среди пьющих ни одного знакомого лица, я направился в другое крыло дома, в котором, как принято считать, существовала Наташа Ростова. Впрочем, трудно представить ее в этих удушающих стенах, изрезанных тяжелыми лестницами, а вот ехидную повесть о России здесь сочинить — плевое дело. Так и поступил Владимир Соллогуб, когда-то владевший этим домом.

Здесь царил уже абсолютный мрак, зато было несколько окон, в которые пробивался скупой свет уличного фонаря. На одном из подоконников я заметил стопку книг и журналов. Вернее — книжек и журнальчиков, выброшенных сюда неизвестно откуда. В основном это были макулатурные собрания стихов патриотической направленности, не всегда аккуратные ямбы, исполненные самых поверхностных чувств. Я вырвал одну случайную страницу одного случайного журнала и положил ее в карман, чтобы она в нем лежала.

Я хотел было идти дальше в темноту, но меня остановила одна тоненькая книжка с шероховатой черно-оранжевой обложкой, на которой красовался рисунок, похожий на арестантскую наколку: черный крест и меч в обрамлении тернового венца. Поверх креста значилось заглавие: «Белогвардейцы», а чуть выше — имя автора: Юрий Маслов. Я открыл книжку и прочитал выходные данные. «Сдано в набор 09.03.93». «Чрезвычайно хорошая примета», — заметил я про себя и продолжил изучать брошюру, выпущенную издательством под названием «Тантра», типичным для того времени, но все равно неожиданным в контексте Белого движения.

«Издательство „Тантра“ выражает благодарность МП „Технология“ (генеральный директор Дахир Семенов) и редакции газеты „Юйге игилик“ (главный редактор Билял Лайпанов) за оказанную помощь при издании настоящей книги».

Далее следовали эпиграф из Максимилиана Волошина и нечто вроде предисловия, из которого я узнал, что это детективный роман об отступлении деникинцев под станицей Елизаветинской.

— Выверните карманы!

Подъесаул икнул — то ли спьяна, то ли со страха, — и на пол выпали янтарные бусы, серебряный портсигар, витка жемчуга, кольца…

— Кого ограбили?

— Я не грабил — менялся, вашблагородь.

— С кем?

— А вот с этим… — Подъесаул ткнул пальцем в стоявшего поодаль еврея с окладистой бородой и гневно пылающими серыми, навыкате глазами.

— И что же вы ему предложили в обмен?

— Консервы.

— Вы считаете обмен равноценным?

Подъесаул окинул взглядом разбросанные по полу вещи, мрачно пожал плечами:

— Так ведь жид, вашблагородь!..

— Более точнее свою мысль выразить не можете?

— Куда ж точнее… Жид он и есть жид[457].

И так далее.

Не став вникать в невзгоды, которые обрушились на белогвардейцев в Кубанской народной республике, я открыл последнюю страницу, где рассказывалось о том, что это за МП «Технология», благодарностью которой открывалась книжка:

МП «Технология» — одна из ведущих фирм в мире, выпускающих мини-заводы по изготовлению стройматериалов.

Продукция «Технологии» все больше находит спрос среди фермеров и предпринимателей.

О «Технологии» с благодарностью говорят люди науки, искусства и религиозных конфессий, ибо эта фирма помогает возрождению российской культуры.

По вопросам приобретения мини-заводов просим обращаться…

«Нет, это решительно не Дом Ростовых. Это Дом позднего Мамлеева», — подумал я и отправил «Белогвардейцев» в рюкзак.

Снова оглядевшись во мраке, я увидел, что в одной из стен актового зала проделано узкое окно, через которое можно даже что-то разглядеть, но стоило мне подойти к нему, как люстры внутри погасли и появился светящийся прямоугольник с говорящим лицом философа Алексея Дугова. Сам он не пришел, но передал запись своего обращения, однако разобрать что-либо из моего положения было невозможно, поэтому я просто смотрел на шевелящийся рот Дугова сквозь пыльное стекло, в котором мерцали голубоватые огоньки раздробленных мелкой дробью отражений.

— Ты чего здесь стоишь? — услышал я за спиной голос Евгения Вороновского. — Пошли внутрь.

— Туда же не пройти, — сказал я.

В ответ Вороновский сообщил удивительное. Оказывается, зал на самом деле чуть ли не полупустой, а люди столпились у входа не потому, что там негде сесть, а по каким-то причинам, которые не объяснить в привычных категориях разума и рассудка.

— Такой вот мамлеевский бредок пошел, — удовлетворенно заключил Вороновский, и я тоже испытал моральное удовольствие от осознания этого факта.

Мы прошли обратно в коридор, наполненный уже не шипящими, но открыто галдящими гостями, растолкали тех, кто сгрудился в проеме, и наконец очутились внутри актового зала. На сцене расселись по железным черным стульчикам распорядители торжества: председатель Клуба метафизического реализма Сергей Сибирцев, депутат-писатель Сергей Шаргунов, философ и отчасти душеприказчик Мамлеева Тимофей Решетов и некогда секретарь Эдуарда Лимонова, а ныне постоянный конферансье Дома Ростовых Даниил Дубшин, также известный как Данила Духовской-Дубшин.

Проходя вглубь этого деревянно-паркетного логова, я нечаянно наступил на ногу художнику Алексею Беляеву-Гинтовту, известному своими монументальными полотнами, объединяющими эстетику сразу всех разновидностей тоталитаризма, а также тем, какую мелодраматическую паузу он выдерживает, прежде чем произнести слово «Бог». О нем мне однажды рассказывали забавную историю, в правдивость которой очень хочется верить. Когда Гинтовту вручили премию Кандинского за пророческий цикл плакатов на тему русского ирредентизма, разразился страшный скандал. Дело в том, что награду прочили коммунисту Дмитрию Гутову и его инсталляциям из какого-то хлама, однако выбор пал на «ультраправого почвенника»[458] и его имперскую эклектику из сусального золота. Разумеется, все возмутились и заявили о фашистском реванше. Но интересно в данном случае не это, а то, как, согласно известной мне версии событий, Гинтовт распорядился денежной составляющей премии. Пошли эти рубли на следующее: художник Беляев-Гинтовт обратился в элитное агентство, предоставляющее эскорт-услуги, и выбрал пять девушек, которые показались ему наиболее привлекательными. Они пришли к нему домой и окружили лауреата, который, в свою очередь, включил фильм Алексея Германа «Хрусталев, машину!». Посмотрев эту местами шокирующую кинокартину об эпохе сталинских репрессий, все разошлись по своим делам. Конечно, это был жест, достойный д’Аннунцио и свидетельствующий, пожалуй, о том, что богобоязненность Беляева-Гинтовта может быть следствием не только высоких моральных установок, но и определенной тревоги за судьбу своей бессмертной души. Впрочем, сам он подобные слухи категорически отрицает.

Итак, я наступил на ногу художнику Гинтовту и, даже не извинившись, прошел к последнему ряду, где сидел и внимательно вслушивался в юбилейные речи всей своей черепашьей головой Игорь Ильич Дудинский. На сцене в это время находился музыкант Александр Ф. Скляр, он улыбался притворно-добродушной улыбкой хищного тупого кота и говорил собравшимся:

— …как я и обещал — та самая единственная песня, которую я выбрал из корпуса стихов, переданного мне Юрием Витальевичем Мамлеевым. «Я иду по замерзшей дороге» она называется. То послание, которое в нем заключено ко всем вам, уважаемые друзья, прозвучит в самом конце песни, и оно будет понятно.

Проведя белыми вурдалачьими пальцами по струнам гитары, Скляр запел песню на стихи относительно молодого Мамлеева. Он пел, и пух белых волос на его голове неслышно подхватывал простенький русско-романтический мотив:

Я иду по замерзшей дороге,

Чтоб найти то, что я потерял,

Забулдыга, но лучше не трогать

Мою жизнь и того, кем я стал.

Потерял я заблудшую душу

И дорогу, ушедшую вдаль.

Был я с детства лихой, непослушный,

Был когда-то я крепок как сталь.

Но теперь, после стольких скитаний,

Верю: встречу я душу свою,

Будь то девушка с именем Таня,

О которой я песню спою.

Или будет то солнце на небе

Голубом и бездонном, как рай,

И, лохматый, больной, непотребный,

Я его никому не отдам.

Я войду в свою душу и в солнце,

Все кошмары убью наповал,

И откроется в счастье оконце

Для того, кто себя потерял.

Я иду по замерзшей дороге,

Верю: встречу я душу свою,

Будь то девушка с именем Таня,

О которой я песню спою.

— Вот это, собственно, и есть послание для всех мужчин. Они могут подобрать любую близкую им девушку, которая должна вылечить их душу. И эту песню Юрий Виталич завещал всем нам.

Около двухсот рук заплескались в единогласных аплодисментах. «Пойте, и будет вам счастье», — перекрикивая их, посоветовал Александр Ф. Скляр.

— Замечательно, — прокомментировал Сибирцев, — и стихи прочитал, и спел. Скляр — товарищ легендарный. А сейчас хочу другого легендарного товарища вытащить на свет. Это мой старинный друг, который знает прозу, стихи, философию — настоящий знаток мамлеевского бытия, небытия и так далее.

Президент Клуба метафизического реализма выдержал короткую, но тяжелую в своей многозначительности паузу, после которой объявил:

— Доктор философии, писатель, профессор, поэт Петр Калитин.

Что-то бурча, со своего места поднялся и прошел к микрофону философ Калитин — весь какой-то даже не круглый, а кругленький, бледный и белый. В кругловатых руках он держал сборник «Утопи мою голову». При виде философа лицо Шаргунова исказилось ехидной гримасой. Полагаю, моя реакция была аналогичной, поэтому свое лицо я поскорее прикрыл руками, будто в спонтанной молитве.

— Я бы хотел напомнить, — начал Калитин, немного мучаясь одышкой, — что сегодня исполняется ровно двести лет и один месяц со дня рождения Федора Михайловича Достоевского.

Он выдержал паузу — на этот раз, в отличие от паузы Сибирцева, долгую и утомительную. На паузу эту публика ответила тишиной и молчанием.

— Два этих имени уже многими сопряжены. Я не буду углубляться в содержательную сторону. Я недавно в Питере увидел в музее Достоевского вот такую фишку. Вот, посмотрите. — Философ что-то достал из сборника Мамлеева. По всей видимости, это была какая-то открытка. О содержании ее пришлось догадываться по дальнейшим возмущениям Калитина: — Не дай бог, чтоб когда-нибудь Юрий Виталич перед нашими потомками предстал в джинсах или кривоногих шортах. Я думаю, этого не случится. Потому что в двадцатых годах, когда Федор Августович Степун, осмысливая катастрофу семнадцатого года, писал, что ее спровоцировал Достоевский, который в своем пятикнижии показал то, что Степун назвал обжитой бездной. Так вот. Мне хотелось бы подчеркнуть вслед за Андреем Белым, что Достоевский не обжил бездну. У него все заканчивалось либо самоубийством, либо маразмом. В изъятой цензурой главе «Бесов», где Ставрогин посещает… забыл, как зовут старца.

— «У Тихона», — подсказали из зала.

— У Тихона, — согласился выступающий.

В плечо мне постучали. Вороновский спросил полушепотом: «У вас в Литературном институте так же было?»

— Всякое бывало, — ответил я таким же полушепотом. — Например, однажды у нас проводили конференцию про поэта Павла Васильева, который написал «Христолюбивые ситцы». Читали доклады, один за другим, один другого скучнее, но вдруг со своего зрительского места встал белобрысый старик в сером костюме, представился и сел за пианино, которое, к слову, не настраивали с того момента, как поставили в актовом зале. И вот он принялся громыхать по клавишам и истошно вопить на разные лады стихи поэта Павла Васильева: «Весны возвращаются! И снова, / На кистях черемухи горя, / Губ твоих коснется несурово / Красный, окаянный свет былого — / Летняя высокая заря». И так далее. Похоже, никто не понимал, что это за музыкальный старик, его никто не приглашал и никто даже не подозревал о том, что существует такой человек. Мне было страшно, неловко, но и любопытно, а вот многие в зале истерически и совсем не весело хохотали. Не могли удержаться ни преподавательница русской литературы XIX века, ни преподавательница философии — специалистка по Индии, кстати.

Вороновский уважительно кивнул, будто сообщая, что именно так он себе и представлял учебный процесс в доме на Тверском бульваре, где когда-то родился Герцен и неподалеку от которого молодой Юрий Мамлеев вдруг увидел мир таким, какой он есть на самом деле. Тем временем круглый философ все размахивал сборником Мамлеева и что-то кричал про Достоевского и его музей, обустроенный по последнему адресу проживания.

— Что же вы не выставили на обозрение его белье? — Как я понял, философ Калитин пересказывал свою беседу с сотрудниками музея. — Может, он носил не трусы, а женские рейтузы!

От этого, признаюсь, мне стало не по себе: все-таки одно дело — мамлеевский бредок, в уют которого Юрий Витальевич сам закопался по возвращении в Россию, а другое — вопящий бред о нижнем белье Достоевского, уверенный в своей тотальной политической правоте. Я устыдился собственного малодушного порыва и вновь стал слушать речь философа, однако через несколько минут с облегчением заметил, что не одинок в своей слабости.

— Регламент, уважаемые коллеги, — сказал Дубшин иронично-серьезно. Это, впрочем, не подействовало: Калитин продолжал свои крики в сторону вселенной, сообщая что-то о грядущей катастрофе.

— Читайте Мамлеева, — через какое-то количество минут начал передавать последнее напутствие задыхающийся философ, — и постарайтесь сделать по отношению к нему то, что он сделал по отношению к Достоевскому: прорвать его бездну и посадить в котомочку.

— Аусвайс, — сказал вслух Шаргунов и как будто сам удивился этому слову, почти случайно вытащенному из глубин его внутреннего словаря.

Установилась тишина. Сергей Шаргунов смотрел в зал, двигая головой, как замысловатая птица, будто кого-то выискивая, но не обнаруживая. Люди в зале, сидящие и стоящие, мялись в волнении и размышлениях о том, кто будет следующим.

— Кто у нас там следующий? — сдавшись самостоятельно найти жертву и одновременно мучителя, обратился Шаргунов не то к своему тезке Сибирцеву, не то к самому себе.

Каждый из сидевших на сцене окинул глазами присутствующих. Вверх поднялась рука, а за ней поднялось и все юркое тело некоего человека с полувьющимися волосами и серьгой в ухе. Не дожидаясь распоряжений церемониймейстеров, он подошел к микрофону такой походкой, какой обыкновенно от микрофонов отходят. Да и весь этот человек был как будто задом наперед — сказывалось очевидное знакомство с классикой декадентской прозы Франции.

— Кто вы? — искренне спросил Шаргунов.

— Изнаночный мальчик, — засмеялся в бороду Тимофей Решетов.

— Иван Напреенко, — представился изнаночный мальчик. — Группа «Оцепеневшие».

Теперь уж и остальные вслед за Решетовым расхохотались неизвестно чему. В зале тем временем на смех распорядителей кто-то ответил редкими всхлипами, видимо, означавшими аплодисменты. В целом же наблюдалось некоторое недоверие, по крайней мере секретарь Дубшин отказался участвовать как на стороне хохочущих, так и на стороне подчинившихся приливу тоски. Вместо этого он строго выговорил следующие слова:

— Что вы хотели нам рассказать?

Человек, назвавшийся Иваном Напреенко из музыкальной группы «Оцепеневшие», в ту же секунду подчинился:

— Могу честно рассказать о своем отношении к Мамлееву.

— Давайте, — кивнул Шаргунов, все же немного вздохнув.

— С Мамлеевым я столкнулся в девяносто девятом году, — явно ощущая тревогу перед всхлипывающей аудиторией, заговорил изнаночный мальчик, который в действительности был вполне оформленным изнаночным мужчиной. — Столкновение это произошло, когда я увидел в библиотеке своей тетки только что изданный «Вагриусом» сборник «Черное зеркало». Я подумал, что это какая-то важная современная литература. Я открыл книгу и обнаружил там впечатливший меня контраст: с одной стороны, это очень скучно, а с другой — очень дико. Например, в том рассказе, где страдающая американка выращивает себе хуй на ляжке.

Вокруг меня зашипели на разные лады мужчины в свитерах и женщины в вечерних платьях. Очутившись в самой середине этого человечье-гадючьего клубка, я силился вспомнить, что же за новелла такая вошла в то издание «Черного зеркала». В итоге вспомнил: и правда была такая сценка в «американском» рассказе «Вечная женственность».

Радость успешного вспоминания тут же сменилась тревогой от телесного чувства того, как совсем рядом со мной шипят змеелюды, испаряясь в своем шипении и заполняя собой весь зал Дома Ростовых. «Кукол», — добавил я про себя и чрезвычайно глупо хохотнул, все отчетливее уподобляясь существам в зале. Впрочем, собрался с духом и продолжил слушать выступающего Напреенко, которому более подошла бы фамилия Наоборотов:

— Потом я столкнулся с людьми, которые были близки к газете «Завтра» и тайным эзотерическим кругам. Через них я узнал о Геноне и тому подобной хуйне…

Шипение сменилось грозным треском, какой можно услышать лишь на выезде из африканского города, когда технологически-индустриальный шум уже утих, а к всеядным барабанам тучных насекомых еще не привыкло ухо.

— Молодой человек, попрошу не выражаться, — робко успокоил всех метафизик Сибирцев.

— Простите, — согласился тот, кому бы так подошла фамилия Наоборотов.

Гадючные люди сделали вид, что притихли. На получеловеческих лицах застыла маска, в которой смешались ожидание подвоха и уверенность в своей грядущей правоте. Ни того, ни другого, впрочем, не должно было произойти.

— Мамлеев у них считался главным русским писателем всех времен, — перестал выражаться Иван Напреенко. — В этом круге я однажды познакомился с одной, скажем так, телом изобильной бабой, которая при этом предпочитала демоническую обтягивающую одежду. Мне ее представили как дочь Юлия Мамлеева…

— Юрия! — заорала какая-то женщина, похожая на глаз, вынутый из глазницы.

— Духовную дочь Юрия Мамлеева, — поправился Напреенко. — В этом всем я увидел культ, стоящий за текстом, который при этом совсем не обязательно читать. Тем не менее я прочитал «Шатунов», они меня реально напугали. Этот текст сросся со мной не самым очевидным образом. От него у меня остались теплые чувства, связанные с осенью, Подмосковьем, электричками, мистической сыростью… А потом в начале нулевых вышла «Россия Вечная», и она поразила меня своей даже не тягомотностью, а бессодержательностью.

Шаргунов прыснул. Сибирцев нахохлился. Решетов опять засмеялся в свою бороду, чтобы укрыться от охвативших его чувств, больше напоминающих равнодушие. Последний церемониймейстер сделал то же самое, но усилиями улыбки, чуть вздыбившейся над винно-кумачовым воротом его рубашки. А человек у микрофона все выворачивался и выворачивался с изнанки на другую изнанку:

— Все, что я думал о России, никак не пересекалось с этой пресной мутной жижей, которая была разлита по страницам. Мне показалось, что это пишет шамкающий мякишем челюстей старик, который несет какую-то благоглупость. Мамлеев для меня превратился в сакрального старца, которого нужно за что-то уважать. К тому времени про него уже стал писать журнал «Афиша» — для меня это был довольно двусмысленный акт выведения сакрального из подполья в консюмеристский мир… Ну хуй знает…

Сибирцев очень недовольно воспрял на стуле, подвигал плечами, но заметил, что на этот раз многие согласны с говорящим, даже более согласны, чем с холодной тьмой его непроницаемых очков. Распорядители торжества улыбались и кивали, прикрыв тонкие или отсутствующие рты на своих лицах. Это приободрило Напреенко, он принялся говорить непрерывнее:

— Несмотря на всю свою антисоветчину, Мамлеев был абсолютно советский персонаж в нафталиновом пиджаке с чемоданчиком. С одной стороны, у этого облика есть элемент чикатилистости, советского демонизма; с другой стороны, Мамлеев — это человеческая моль, в которой мало что есть, а от постоянного повторения им слова «метафизический» не возникает никакой метафизики. Безусловно, у него есть мощные и довольно жуткие тексты, классные на уровне языка — специфически прихрамывающего, неумелого. Я был однажды у Юрия Витальевича в гостях и помню, как неудобно было сидеть на низком диванчике за столом, к которому еще нужно было пробраться. И это ощущение пробирания было суперсоветское, во всем этом была какая-то чинность, удивительно надутая важность момента, которую совместными усилиями задавали все присутствующие. Из этого общения я ничего не вынес, Мамлеев не произнес ничего хоть сколько-нибудь содержательного. Произносились какие-то речи о метафизическом и вечном, но они не вызвали ничего, кроме ощущения поедания пыли и забитости носоглотки, которая остается после этого. Когда он говорил, это было какое-то пересыпание праха из ладошки в ладошку…

К моему удивлению, в зале все притихли, выслушивая, как святого для них человека обвиняют в самой советской грязи. Всем телом, руками, ногами и животом я почувствовал тепло, производимое особым наслаждением, которое они испытывали от риторики запредельного мазохизма, отличного от обыденного тем, что он проникал в самые разные слои бытия — оскверняя кумира в том районе пространства и времени, когда они сами были совсем иными, нежели сейчас. Кто-то даже объявил, что готов испытать оргазм, не дождавшись обещанного выступления артиста Елизарова. Изнаночный садист, похоже, заметил это и тоже пришел в некоторое возбуждение.

— Может показаться, что я пытаюсь ретроспективно очернить, но не только у меня были схожие чувства. Двадцать четвертого февраля две тысячи седьмого года мы с «Оцепеневшими» участвовали в вечере Мамлеева: мы играли дроун-метал, а Юрий Витальевич читал лекцию. Я спрашивал у слушателей об их впечатлениях. Оказалось, что вообще никто не ссал кипятком от услышанного — а Мамлеев часа полтора старался, если не больше. Он тогда отчасти играл роль почетного гостя, но никто от его присутствия не был в восторге. Его сакрализировали, как будто не особо вчитываясь, ну а если вчитываясь, то разве что в «Шатунов». Юрий Витальевич стал мумией, которую переносили с места на место, чтобы он рассказывал одно и то же, а потом бы его несли дальше. В сравнении с Дуговым или Головиным он был невыносимо скучным. Но меня все же прикалывал контраст между тем, что он говорил, и тем, как он выглядел. Повторюсь, мне нравилось представлять, что передо мной сидит маньяк Чикатило и изрекает совершенно беззубую кашу. Самого Мамлеева не осталось, зато осталось слово «мамлеевщина», которое четко маркирует некоторые вещи в российской действительности. Наблюдая некоторых субъектов, ты невольно говоришь: «Да, вот это мамлеевский персонаж, вот это вторжение иного». Вот это универсальное вторжение иного у нас постоянно сталкивается с колоритом сюсюканья и советскости…

Шаргунов пальцем постучал по стеклу командирских часов, намекая, что время выступления если не вышло, то уже близко к своему завершению. От этого обыденного жеста меня охватил неолитический ужас перед тем, что бытие раздроблено на последовательно сменяющиеся отрезки времени разной длины. Хоть мистики, среди которых был Мамлеев, утешают всех, заявляя обратное, достаточно посидеть немного в очереди на болезненную медицинскую процедуру, чтобы ощутить зыбкое приближение конца всего, итога всего. Я бы назвал это кошмаром пограничного контроля.

— И совсем забыл рассказать о том, чем для меня являются «Шатуны», — заявил Напреенко, вопреки требованиям старшего церемониймейстера Шаргунова. — У некоторых моих близких от этой книги возникало ощущение безграничной свободы. Но если там и есть какая-то свобода, то это свобода насилия, убийств и других извращенных нечеловеческих поступков. Мамлеев заметил особую разновидность насилия — безучастную и безэмоциональную. Это насилие является единственным медиатором между субъектом и миром, интерфейсом, через который он пытается жить. Звучит это очень современно: подобное насилие в России со времен «Шатунов» никуда не делось, а лишь обострилось — это насилие, вызванное максимальной отчужденностью, отдаленностью от близкого, дистанцированностью от реальности… — Голос его задрожал. — Простите… я не хотел срать на Мамлеева.

— Может, вам охрану предоставить? — спросил Сергей Шаргунов.

— А? — не понял Напреенко.

— Ладно, — расстроился Шаргунов тем, что его шутку не поняли, — спасибо за интересное, хоть и неоднозначное, выступление.

Постояльцы и гости Дома Ростовых запищали и зашипели на крысино-кошачий манер. Одна из женщин завопила о том, что больше не намерена существовать в этом мире, после чего задрала красную кофту и принялась ожесточенно царапать ногтями рыхлый серый живот, пытаясь добраться до внутренностей. Сосед ее, по виду — чей-то чужой супруг, поинтересовался, не нужна ли даме помощь, и даже извлек из чемодана кухонный нож, однако получил тактичный отказ.

Человек-изнанка заторопился к выходу, но опять как-то наоборот, будто покидал православный храм и не мог повернуться спиной к русскому иконостасу. В церквях же он вел себя полностью иначе, никогда не заглядывая в святые лики. Выйти ему не удалось, на его пути возник тощий алкоголик, одетый в кое-какие вязаные тряпки.

— Молодой человек, — вцепился он в жертву. — А вы не думаете, что там, — он поднял палец к потолку, — вам за это ой как воздастся?

— За что «за это»? — с вызовом возразил Иван Напреенко.

— А вот за это. — Пьяница бесцеремонно схватил собеседника за руку, вывернув ее и принявшись рассматривать татуировки, которыми была покрыта напреенковская кожа.

— Нет, не думаю, что за это мне что-то где-то воздастся, — со злостью и напором сообщил Иван, давая понять, что следующей его репликой будет удар по морде.

— Напрасно вы так считаете, — прошипел тощий выродковатый мужчина, но ретировался.

После некоторой паузы распорядители юбилея решили продолжить. Данила Дубшин объявил, что сейчас выступит особый гость, специально приехавший в Москву из далекого Качканара, чтобы почтить память любимого писателя и мыслителя. Согласно конферансье, зовут его Марк Григорьев, по формальной профессии он журналист, специализирующийся на не столь отдаленной истории России.

Встал со своего места и прошел к портрету Мамлеева неопределенного возраста, но определенно молодой человек, общий облик которого говорил о том, что он существует не до конца, но его это вполне устраивает. На нем была ярко-оранжевая рубаха, а волосы на голове не росли после недавней стрижки наголо. Он улыбнулся немного грызуньей улыбкой, затем для чего-то пожал руки каждому из мейстеров и предупредил, что будет краток. «Ничего страшного», — великодушно кивнул в ответ Сергей Шаргунов, и тронутое беззубой улыбкой лицо его напомнило флаг Ватикана.

— Я привез из Качканара журнал «Лица» тысяча девятьсот девяносто седьмого года выпуска, — доложил Марк Григорьев, — в нем есть текст про Мамлеева, Головина… В нем рассказывается, как они издевались над своими телами, набирали в шприц воду из лужи и вкалывали и так далее. В качестве иллюстраций там была обложка «Шатунов» и фотография Евгении Дебрянской[459]. Это было мое первое знакомство с этой тусовкой.

С этими словами Марк Григорьев действительно достал журнал, на котором было написано большими буквами: «Лица». Открыв его на нужной странице, он показал многоглазой публике разворот с заголовком «Мелкие и крупные бесы из шизоидного подполья».

— Вот, смотрите, — сказал Марк Григорьев. — Про Мамлеева, про Головина статья.

— Может, прочитаете нам что-нибудь из нее? — намекнул то ли Решетов, то ли Шаргунов.

— Да, сейчас. — Марк прокашлялся, напряг глаза и зачитал вслух: — Ведьмы, вурдалаки-упыри и прочая нежить являются, как известно, не когда им заблагорассудится, а терпеливо ожидают полуночи, чтобы напугать честных граждан, совратить их души презренным металлом или вечным бессмертием. Увы, похоже, пробил тот час, когда надо воскликнуть: чур-чур меня! Пришло время рассказать о вполне реальных представителях потусторонних сил, которые, материализовавшись, заняли известное положение в обществе. Они активно вторгаются в большую политику и культуру, их книги издаются огромными тиражами, к ним прислушиваются влиятельные политики[460].

— Ишь ты, — улыбнулся, кажется, Шаргунов. — Кто же это такое написал?

Марк Григорьев замялся, стал судорожно вертеть журнал так и эдак, невротически листать страницы, пока наконец не нашел ответ: «Алексей Челноков».

— Это еще кто такой? — спросил кто-то.

— Знаем, знаем такого, — вздохнул вроде бы Дубшин, и из-за его полунеодобрительного тона у многих распорядителей церемонии сосредоточенно нахмурились лица. Исключением стал Тимофей Решетов, который все так же благостно улыбался, будто радуясь мысли о том, как в эти секунды, пока все суетятся, спокойно и размеренно растут его ресницы.

— Наш человек, — нехотя, но все же подтвердил Шаргунов. — Что еще пишет?

— Сейчас, — замялся Марк, выискивая цитату позрелищнее. — Вот. «Наркотики и алкоголь были для него тем допингом, который быстрее приводит к финишу, называемому „метафизическим концом сущего“. Последнее же было главной темой споров и разборок в Южинском. Днями и неделями, словно в горячечном бреду, там бормотали и кричали о черной магии и великих алхимиках Средневековья, о мировой энтропии и близком конце Света, о мистических ритуалах Древнего Египта и современном оккультизме. Там совершались странные ритуалы, на манер сатанинских»[461].

— Провокация! — вдруг заорала мне на ухо какая-то женщина с одержимым взглядом на серо-коричневом, уставшем от жизни лице. — Это провокация!

— Не провокация, — засмеялся Тимофей Решетов, — а профанация.

— Вот да, что-то такое, — согласился Марк Григорьев и вернулся на свое место в зрительном зале.

Людское шипение замедлялось, становилось гуще. Некоторые дополняли его сюрреальными зевками — то есть они зевали, не прикрывая рот, но и не открывая его, зевали всеми внутренностями черепа, удерживая сон где-то посередине, не впуская его в себя, но и не выпуская в мир вовне.

— К слову о журналах, — сказал кто-то из ведущих. — У нас сегодня еще хотел бы выступить Максим Семеляк, известный очень журналист, который сподвижнически продвигал Мамлеева в том числе в глянцевых изданиях. Да и вообще не последний человек в мамлееведении или, если угодно, мамлеевологии. Максим, вы с нами?

Глаза ведущего забегали по залу, как совсем недавно бегал глазами и головой Шаргунов — впрочем, бег его глаз был уже не таким птичьим. С бархатного кресла поднялась одутловато-могучая фигура Семеляка, прошагала к микрофонной стойке.

— Я, если честно, уже многое услышал из того, что сам хотел сказать, — заговорил Семеляк голосом, напоминающим радиоточку. — Может, у вас есть какие-то вопросы, на которые я мог бы ответить? Если нет, то нет.

— Ну расскажите, как Мамлеев оказался в глянцевых журналах, в «Афише», «Плейбое», — поинтересовался, кажется, Шаргунов. — Как раз у нас тут заходила речь про гламурного Достоевского недавно.

— Ну, Мамлеев был частый гость в «Плейбое», — полузатараторил Семеляк. — За рассказ, помню, ему платили пятьсот долларов. Глянец был удобным инструментом, глупо было не воспользоваться такой площадкой. А уж в «Плейбое», когда я там работал, в этом смысле была почти полная свобода: хочешь — интервью с Мамлеевым, хочешь — интервью с Гариком Осиповым, хочешь — интервью с «Черным Лукичом», хочешь — Пепперштейна или Godspeed You! Black Emperor, да пожалуйста. Разумеется, сейчас это звучит глупо и наивно, но тогда мы просто со страшным стремительным кайфом отрабатывали всю ту повестку, которая в нас жила с начала девяностых. Ну и отработали худо-бедно. Это было что-то вроде благодарности. Может показаться, что в «Плейбое» Мамлеев выглядел противоестественно, но я вообще тогда не заморачивался проблемой стилистических и идейных диссонансов, резон был самый простой: пока есть возможности и рычаги, нужно оторваться по полной.

— То есть вы взяли то, что казалось вам важным и свободным, и обрамили это глянцевой рамкой респектабельности? — спросил ведущий.

— Респектабельным гражданином он, наверное, не был, — возразил Максим Семеляк. — Я запомнил его скорее таким елейно-ядовитым старичком, но его желтые очки сияли нездешним спектром, и этот старичок, казалось, умел ходить по потолку. Познакомились мы странным образом. Мамлеев сам мне позвонил на домашний телефон, невесть откуда у него взявшийся, и предложил написать про него книгу, биографию. Я, разумеется, был абсолютно заворожен и сражен столь же абсолютной ирреальностью происходящего — мне было двадцать четыре года. Причина звонка была более чем скромной: Юрий Витальевич прочел мою совершенно ребяческую рецензию на вышедшее тогда «Черное зеркало», ну и чем-то она его зацепила. Как бы то ни было, мы стали встречаться — он уже условился с издательством Ивана Лимбаха, если не ошибаюсь, и, строго говоря, следующий ход был за мной. А мне, с одной стороны, было крайне интересно и лестно встречаться с Мамлеевым, а с другой — я совершенно не собирался писать никакую его биографию. Это сейчас нон-фикшен каждый второй пишет, а тогда все-таки это было значительным событием, и я не считал себя к нему готовым. Мамлеев мне приносил какие-то свои архивы даже. Помню, он спрашивает: «Вы читаете по-немецки?» Я говорю: «Нет». Он мне: «Ну все равно почитайте». И сует подшивку каких-то немецких статей о нем.

На этих словах я вдруг захохотал, живо представив нарисованную Семеляком сцену. Тут же я почувствовал на себе тяжелые взгляды окружавших меня шипящих людей. Тяжелее всех смотрела какая-то женщина в прозрачном голубом платье и таких же перчатках выше локтя. На голове ее блестело что-то вроде диадемы, обрамлявшей грязно-рыжие волосы. В мутных глазах ее тихо сверкала злость, а от почти бесформенных, словно лопнувших, губ исходил резкий запах горькой спиртной настойки.

— Ясно, — сказал ведущий. — Ни у кого вопросов больше нет? Вопросов больше нет. Тимофей, расскажите нашим гостям, что будем делать дальше.

Решетов поднялся со своего стульчика, блаженная улыбка его сменилась на чем-то явно довольную, будто он затеял какой-то приятный сюрприз. И это в самом деле было так. Он подошел к микрофону, передвинул стойку на середину сцены и обратился к публике:

— Дамы и господа, не бойтесь, сейчас выключится свет, но это ненадолго.

Все люстры плавно погасли, сцену теперь освещал один лишь луч проектора, падавший широкой полосой на экран за ведущими. Из хрипящих колонок зазвучала музыка — «О, Фортуна» Карла Орфа. В ритм с ней Решетов то резко, то плавно вскидывал руки, дирижируя невидимым оркестром. Зал тем временем начали заполнять темные фигуры в плащах — все это могло бы походить на какой-то ритуал, если б движения их не были так плохо отрепетированы: существа в плащах спотыкались, путались в мантиях, наступали друг другу на ноги, суетливо перетаптывались на месте и так далее. Однако им все же удалось перекрыть почти все проходы и заполнить собой ковровую дорожку, ведущую к сцене. Музыка медленно затихла, вместе с ее угасанием начал возвращаться свет потолочных люстр.

— Пусть начнется парад-алле первого международного конкурса двойников Юрия Витальевича Мамлеева! — объявил Решетов.

Свет окончательно вспыхнул, а музыка сменилась на марш Дунаевского из сталинского фильма «Цирк». Существа одновременно скинули мантии и принялись ходить взад-вперед, как по подиуму. Толпа двойников Мамлеева оказалась пестрая: на многих из них, независимо от пола, были мешковатые серые костюмы и пресловутые желтые очки, однако выглядели они совсем по-разному. Кто-то был невероятно высокий, почти на три головы выше среднего человека, — эти двойники Юрия Витальевича отличались либо неимоверной, до истончения, худощавостью, либо, наоборот, рыхлой тучностью; другие же были совсем маленькие, мне даже почудилось на мгновение, что это дети, наряженные в советские костюмчики, однако, приглядевшись, я обнаружил: все они были самого обыкновенного роста, может, лишь немногим ниже среднего, но каким-то образом сжимались так, что казались совсем карликами.

Воспользовавшись суетой и шумом, я протиснулся к выходу из зала, пробежал по крутой лестнице мимо сторожа, мимо ревущих абракадабру пьянчуг, выдаивающих спиртное из бутылок неизвестного происхождения, и вот я — уже не я, а мамлеевский сыночек, вырвался наконец из каменно-деревянных объятий Дома Ростовых.

Но даже здесь, на декабрьском морозе, до меня доносились обрывки музыки и речей двойников Мамлеева. Стихи сменялись прозой, проза — драматургией. «Однажды Лиза спросила, когда умрет ее дедушка, — слышалось из распахнутых окон Дома Ростовых. — Свинья ответила с точностью до минуты. Мне с трудом удалось истерически не расхохотаться»[462]. «Двойник окончательно удалился. Мир доппельгангеров исчез. Аполлинарий вернулся в свое жилье. Проходя мимо зеркала, посмотрел в него и зло крикнул: „Бойся!“ При этом на лице Аполлинария отобразилась омерзительная ехидная улыбка»[463]. «О чем-то флейта демонам шептала, / Таили свет нездешние дары, / Когда Геката лоно обнажала, / Благословляя древние миры. / Крыла, крыла гудели в поднебесье — / Неслись они над падями зари, / Туда, где боги — пища бестий, / Чьи ризы царственно серы»[464]. Время от времени доносились аплодисменты, но по большей части Дом Ростовых неодобрительно гудел. Возможно, самых неудачных эпигонов расчленяли заживо, но это лишь мои догадки.

— Ты чего встал? — раздался за моей спиной злобноватый голосок. — А ну иди обратно.

Старик-вахтер схватил меня за край пиджака и почти силой затащил внутрь, уверенно хлопнув тяжелой дверью. Делать было нечего — пришлось взлететь обратно по лестнице, не дожидаясь, пока фигура моя привлечет внимание гостей, собравшихся на посмертные именины. И вновь мне пришлось проталкиваться так, будто я иду не мимо людей, а втискиваюсь между столом и диваном в мамлеевской квартире.

— Кому вручили приз на конкурсе двойников Юрия Мамлеева? — спросил я композитора Вороновского, тоже явно уставшего от метафизики.

— Самому непохожему, — ответил Евгений, — потому что сам Мамлеев не похож ни на кого из писателей, которых когда-либо знала мировая литература.

Так, по крайней мере, заявил Сергей Сибирцев. Тот, в свою очередь, заканчивал собственную речь и уже приглашал на сцену поэта Андрея Родионова. Впрочем, никакого Родионова с нами не было, а в повествование я его ввожу по одной незамысловатой причине — несколько лет назад у него вышел сборник стихов, озаглавленный так: «Поэтический дневник, начатый в день смерти Юрия Мамлеева 25 октября 2015». В стихах Родионова действительно порой проскальзывает мамлеевщина, но не в инфернальном ее виде, а скорее в иронично-скорбном похмельно-меланхолическом ключе, так что я подумал, что Юрий Витальевич имеет особое значение для этого замечательного поэта. Прав я оказался лишь отчасти, потому что на вопрос о том, почему именно смерть Мамлеева стала для него поводом начать писать книгу, Андрей честно ответил: «А хрен знает». Но после некоторых раздумий добавил:

— Я в пятнадцатом году оказался в ситуации творческого кризиса. Написал несколько вялых стихотворений. Нужен был надежный источник тепла, а Мамлеев, который всю свою жизнь старался как бы отталкивать читателя от себя, вся эта творческая герменевтика — она мне была близка. Я сам стараюсь скорее искать, нежели быть разыскиваемым, и так получилось, что к две тысячи пятнадцатому году вроде все более-менее нашел, произошла какая-то остановка. Когда в Екатеринбурге в аэропорту прочитал о смерти Мамлеева, то просто написал об этом маленький рифмованный пост в ФБ и полетел в Москву, а Мамлеев, видимо, в этот момент как раз пролетал тоже над Москвой, над страной, облетал напоследок.

— И все? То есть вы даже знакомы не были?

— Я иногда пожимал ему руку, но всегда понимал, что он не знает, кто я, — признался поэт Родионов. — Да и не было повода ему меня помнить. Книжку мне подписал, на каком-то сборном вечере послушал мои какие-то стихи и что-то доброе пробормотал, вот и все. Мамлеев, каким я его видел со стороны, был внешне очень доброжелательным, я бы даже сказал — покорным судьбе. Я думаю, этим объясняется его соседство с какими-то выдающимися или даже невыдающимися проходимцами. Он был как кот, которого любой мог взять на руки, он там где-то парил и снисходил, но по-доброму. Ему как будто никто не мешал, все эти люди, которые сидели вокруг него в президиуме или за столом. Вряд ли кто-то был ближе хоть на миллиметр к Мамлееву, чем я или, например, официант в кафе.

— А вам как поэту не проза, но поэзия Юрия Витальевича вообще понятна?

— Мамлеев, и это очень для меня интересно, всегда практиковал античитательский террор. То есть для него это был, как мне кажется, такой маяк: «это никто читать не будет» — о, это мне и нужно. Видимо, такое хорошо работает в прозе, более приземленном, ремесленном творчестве, в прозе читатель стерпит такое отношение. Стихи ближе к картинке — на них сразу видно, что автор хотел сказать, и действительно: в стихах Мамлеева сразу видно, что на читателя ему глубоко наплевать.

Наш разговор перебил шум, поднявшийся в зале. Вот уже на сцене вместо Андрея Родионова певец Олег Судаков, более известный как Манагер. Он тоже производит впечатление человека, существующего вроде бы здесь, но и не здесь, в совсем другом мире. Его покойный товарищ по группе «Коммунизм» Егор Летов был поклонником Мамлеева, часто бывал у него в гостях и, как считают некоторые исследователи, черпал вдохновение в прозе Юрия Витальевича[465].

Выглядел Манагер несколько растерянно — всем было как будто понятно, что на его месте предпочли бы видеть Летова. Явно смущенный, музыкант покашливал, как-то весь мялся, искал глазами стул, чтобы сесть, но никакого стула не было. Сердце мое почему-то сжалось в груди при нелепой мысли, что Манагер мог бы вообразить стул и присесть на него, но ни возраст, ни чин ему этого не позволяли. Кончилось все тем, что некий человек, представившийся Жмуровым, задал вполне конкретный вопрос, пусть и в утвердительной форме: «Мне недавно один человек сказал, что ему ваши песни своей смысловой „насыщенностью“ книги Мамлеева сильно напоминают». На это певец ответил:

— Всегда, когда кто-то начинает писать, он же все равно от чего-то раскрылся раньше, что-то читал, узнавал, смотрел и вдруг — увидел по-своему, как калейдоскоп. Мир вокруг становится другим, словно впервые, как от слепоты, пиши — не перепишешь, чего ни тронь, куда ни шагни, а изнутри так и прет, так и пышет… Наверное, в этих истоках и спрятан мотив для сравнения одних авторов с другими. Я вообще первую песню написал в двадцать пять с лишним лет. Довольно поздно: приличные рокеры уже померши, им памятники отливают, а они из могил глюкают. Мамлеев, конечно, мрачноват, но от какой-то животной безысходности его книги напоминают парадоксальность, возведенную в абсурд, да при внешней естественности повествования — ну, явный перебор. Как эпатаж это работает, но ведь есть что-то еще, от тепла, от любви, а для него это словно и не важно. Однобоко, в общем-то[466].

На последней фразе Судаков искренне пожал плечами, будто извиняясь.

«Это еще кто такой?» — зашипело все вокруг и тут же само себе ответило: «Музыкант, который с Летовым играл в „Гражданской обороне“». Ответ удовлетворил шипящую массу, которая проводила Судакова особенным молчанием без осуждения — так, мол, зашел выдающийся человек, который что-то в этой жизни недопонял. Возможно, сказалось то, что он всю жизнь прожил в Сибири, вдали от большой, то есть московско-петербургской, русской культуры. На одно из этих шипений я, не сдержавшись, возразил, что, «возможно», Олегу Судакову просто не нравится Мамлеев — таких людей я знаю великое множество, и Манагер скорее правило, нежели исключение. Шепчущих эта версия не разозлила, напротив, они с упоением принялись рассуждать между собой об исключительной элитарности мамлеевской прозы, поэзии и философии. Но и тут я встрял со своими замечаниями о том, что прозу Мамлеева в большом количестве переиздает издательство «Альпина» и это вполне себе массмаркет, в любом мало-мальски крупном книжном магазине без труда можно найти свежеотпечатанные книги Юрия Витальевича. Голос мой, впрочем, на сей раз остался неуслышанным. В поисках поддержки я оглянулся, чтобы спросить мнение Дудинского, но, к моему удивлению, Игоря Ильича рядом со мной уже не было, зато хриплое бормотание его, отказавшегося от микрофона, доносилось со стороны сцены. И как по волшебству специально для него образовался стульчик, на котором он сидел всем своим грузно-худощавым телом, читая по бумажке заранее написанную ради такого случая речь:

— Пятое. Недавнее двухсотлетие Достоевского стало поводом для власть имущих попытаться реанимировать среди молодежи любовь к «классической литературе». Увы, все усилия оказались напрасны. Молодежь даже не поняла, о чем речь. Шестое. Зато творчество Мамлеева весьма популярно среди молодого поколения. Понятно, что тянутся к его книгам чисто интуитивно, подчас совершенно не понимая их значения и сути. Но то, что Мамлеев волнует сердца лучших из лучших, чудом уцелевших романтиков, говорит само за себя[467].

«Игорь Ильич в своем духе, — подумалось мне на этих словах. — Искушает лестью, как бизнес-коуч среднего пошиба или основатель небольшой секты. Фокус вроде бы прекрасно известный и многократно разоблаченный, но, как ни странно, работающий безотказно, словно печь для кремации ампутированных конечностей».

На этом Дудинский останавливать не собирался:

— Для обывателей люди элиты с их черным романтизмом и смакованием загробных пространств — те же мертвецы. Непонятные и пугающие. «Мы — мертвецы, и в этом наша тайна. Мы мертвецы — и в этом наша сила». Вот какие песни распевало ближайшее окружение молодого Мамлеева. Десятое. Мамлеев на сегодня единственный по-настоящему элитарный автор, который рассказывает о самом важном. Все остальные пережевывают давно известное и потерявшее смысл. Мамлеев — индикатор элитарности, пароль, тайный знак, по которому люди элиты узнают друг друга — причем подчас даже бессознательно, руководствуясь шестым чувством. Одиннадцать. Лично я познакомился с самыми элитарными людьми именно благодаря их интересу к Мамлееву. Причем процесс продолжается, охватывая все более молодые поколения. Двенадцать. Элитой вправе считать себя не те, кто использует знания о человеческой природе, чтобы манипулировать оболваненным социумом в своих интересах. Нет. Принадлежность к элите определяется стремлением к запредельному, к тому, что находится по ту сторону реальности и реализма. Элитарный человек неутомим и ненасытен. Он с жадным интересом преодолевает все новые и новые пласты потустороннего, пребывая в вечном поиске своего голубого цветка, растущего Бог весть где среди бескрайних просторов вселенной духа. Он тот, кто заглянул в бездну мирового духа, восхитился бесчисленным множеством открывшихся миров и их обитателей и уже не в силах остановиться[468]. Подождите вы, у меня тут немного осталось…

Последняя реплика Дудинского была обращена к Шаргунову — Игорь Ильич боковым зрением заметил, как тот ехидно постукивает пальцем по часам.

— Не знаете, сколько у него еще тезисов? — спросила у меня женщина, стоявшая рядом в платье. В голосе ее чувствовалась скрытая надежда: — Не знаете, сколько осталось?

Я знал.

Тезисов Игорь Ильич набросал двадцать восемь штук, о чем я тут же и сообщил соседке, которая от этого известия приуныла — к моему свирепому наслаждению.

— Двадцать семь. Увы, наша православная церковь запрещает не только вглядываться, а даже заглядывать в бездну. Для сегодняшнего священноначалия любые метафизические поиски — ересь, которая подлежит осуждению. А как быть с любопытной и любознательной молодежью? Как ей запретишь изобретать новые — пусть даже персональные — религии? Нам не дано знать, в каком облике, кому и когда является его личный Спаситель. Двадцать восемь. Как бы там ни было, тема Мамлеева неисчерпаема как вселенная духа. Да и в облике Юрия Витальевича было столько по-нездешнему светлого, божественного, что его собеседников не покидало чувство, что они беседуют если не с самим воплощением Абсолюта, то уж точно с его посланцем и представителем. И хотя есть много о чем вспомнить в славный юбилей, нужно когда-то поставить точку. Читайте Мамлеева — учитесь плавать! Ведь бездна — тот же океан. Только очень большой[469].

Дудинский закончил, но уходить не стал. Вместо этого он остался сидеть на своем стульчике и перечитывать глазами то, что только что зачитал вслух. На это, впрочем, никто не обратил внимания, потому что микрофон у Игоря Ильича ловко и практически нежно отнял следующий оратор.

— Здравствуйте, меня зовут Женя Вороновский. У меня рядом с домом возле Международного почтамта стоял киоск Союзпечати, и в этом киоске продавались старинные марки, альбомы по искусству и всякие классные книжки. В детстве мне нравилась группа Pink Floyd; в одной книжке про Сальвадора Дали я прочитал, что группа Pink Floyd — это сюрреализм, и я сделал для себя вывод, что мне нравится сюрреализм. Это был восемьдесят восьмой или восемьдесят девятый год, мне, соответственно, было восемь-девять лет. Я запомнил, что мне нравится сюрреализм, и стал думать, где мне еще накопать этого самого сюрреализма. И вот в этом киоске Союзпечати у Международного почтамта я увидел книжку Юрия Мамлеева «Утопи мою голову», а на ней бумажка, на которой продвинутый продавец ручкой написал: «Сюрреализм». Я стал читать эту книжку; местами она мне напомнила Булгакова, местами — Зощенко. Мне дико понравилось, я тогда поверил на слово, что это сюрреализм. По-моему, в предисловии Юрия Нагибина даже упоминалось это слово[470]. Понятно, что со временем мои представления об искусстве трансформировались, но Мамлеев в качестве, получается, детской литературы прочно вошел в мою жизнь и стал частью моего мировоззрения. Потом готы рассказали мне, что есть еще Дугов, Вербицкий, Лимонов и они с Мамлеевым идут рука об руку. Когда я узнал, что все это одна тусовка, я понял, что я по крохам, по крупицам собрал весь понятийный аппарат, который пытается вокруг себя собрать Дугов.

Я стал ходить на лекции Дугова, покупать авторов, про которых он рассказывал, и читать их в недоумении. (Генон мне понравился, а что такое Эвола, я, блядь, до сих пор так и не понял. Ну а Юнгер, по-моему, вообще хуйня какая-то.) Тогда же я стал замечать, что на эти же лекции часто заходит Мамлеев. И тогда я стал ходить на лекции Дугова для того, чтобы посмотреть на любимого с детства писателя. Конечно, у меня появилась мечта с ним познакомиться. Мамлеев в те годы прогонял мульку, что Россия — это наше все, про Есенина, Пушкина, какая-то окончательная ебанина. Я ходил смотреть на него как на музейный экспонат. Но фетишизм во мне взял верх. Я узнал, что Мамлеев читает отдельные лекции в клубе «Живой уголок». Ну, я подумал: вот сейчас там будет Мамлеев в чистом виде, без всех этих странных людей, которые ходят на лекции Дугова. Я вообще не понимал, что это за публика — то ли геи, то ли масоны какие-то. Кто вы вообще такие? Для начала — почему у вас такие перекошенные ебальники?

Так вот. Пошли мы с приятелем к Мамлееву на лекцию. А клуб был на «Тульской», где-то в ебенях, во дворах. Заходим мы в арку, ища этот клуб, и к нам из темноты, из небытия идет фигура, в которой я узнаю Юрия Мамлеева. Он идет к нам навстречу и говорит: «Ребята! А вы не подскажете, как найти клуб „Живой уголок“?» Я говорю: «Юрий Витальевич! Здравствуйте! А мы на вашу лекцию. Давайте искать вместе». Мы ищем этот клуб, приводим туда Мамлеева, я включаю диктофон, потом я его голос засемплировал для трека[471]. Мне хотелось с ним посотрудничать, но сам я навязываться никогда не буду, мне нужен какой-то более солидный повод, чем мой фанатизм. Тогда я придумал устроить концерт Мамлеева в клубе «Дом». Я предложил Ване Напреенко: давай мы будем играть нашу музыку, а Мамлеев будет говорить в микрофон. Естественно, Мамлеев о наших планах на тот момент не знал. Я ему звоню: «Юрий Витальевич, давайте вы будете читать свои рассказы или хоть „Россию Вечную“, что захотите, а мы будем играть». Я еще решил, что мы все деньги ему отдадим, чтобы от мероприятия был еще и практический смысл. Просто он всегда лекции бесплатно читал, по сто раз рассказывая, что был такой Валя Провоторов, Женя Головин, а Россия у нас вечная, у нас Есенин, Пушкин — чем, честно говоря, всех заебал. А тут он мог делать то же самое, но под музыку — уже что-то.

И вот за день до концерта наша любимейшая замечательная Мария Александровна говорит: «Ничего не состоится, Юра простудился, и вообще мы послушали вашу музыку — она не православная, под нее нельзя читать». Я говорю: «Как?! Подождите, у нас все прорекламировано, люди купили билеты». В итоге договорились, что он лекцию прочитает отдельно, а мы потом сыграем. Получился жуткий кринж. Было заявлено чтение под музыку, а в результате Мамлеев пришел и в очередной раз рассказал хуету про Южинский кружок, Россию Вечную и Пушкина. Явились какие-то пенсионеры ебаные, а потом выступила группа «Оцепеневшие». У меня потом люди спрашивали: «Что это была за хуйня? Я впервые в жизни ушел с концерта, не дождавшись, что там Мамлеев должен был сделать».

Это был обдристос, блядство полное. Но я из принципа приехал к нему домой и гордо положил на стол десять тысяч рублей в конвертике (по тем временам сумма нормальная). Мария Александровна конвертик сразу цапнула и куда-то утащила, Юрий Витальевич, по-моему, даже не заметил, что я принес деньги. И я подарил Мамлееву пластинку со звуковой инсталляцией, которую я написал для собора Святого Петра в Бремене, — там такая деконструкция колокольного звона, записывал я ее в очень сложных состояниях. Вообще, Мамлееву явно интересно было общаться, общения ему явно не хватало, хотя бы по телефону. А Мария Александровна, наоборот, постоянно говорила: «Вы православный человек? Исповедоваться ходите? Если нет, то вам нельзя сюда звонить». Ну, я подумал: «Да и идите вы на хуй, не буду вам больше звонить». Но однажды Юрий Витальевич мне сам позвонил и сказал: «Женя, здравствуйте, это Юра Мамлеев. Мы сейчас с Марией Александровной слушаем вашу пластинку и хотим вам сказать, что мы в восхищении». И по этому поводу я ему рассказал про архитектуру собора, для которого это писалось. Он сказал, что в Европе не осталось людей, только архитектура, а люди все в России, потому что Россия вечная.

Но интересно другое. Когда я положил трубку в потрясении, что мне звонит сам Мамлеев и выражает восхищение, я услышал странные звуки. Я выглянул в окно и увидел, что на улице собирается очень странная толпа людей: соседи, районные алкаши, какие-то люди, похожие на депутатов, и все они стоят и смотрят куда-то наверх. Я высовываюсь в окно, гляжу вверх и вижу, что у меня над головой в районе тринадцатого этажа голые люди вылезают жопами в окна. И депутаты туда смотрят. То есть прямо в тот же момент, когда я положил трубку, началась инсценировка типичного рассказа Мамлеева. Люди стоят и спорят: «Выгорит весь этаж или не выгорит?» Оказалось, что там снимали квартиру какие-то азербайджанцы, у которых что-то загорелось; дверь железную заклинило, потому что она увеличилась в размерах, и эти голые азербайджанцы, отрезанные от всего, перелезали в соседнюю квартиру, эвакуировались. А в это время к нам приехали люди из префектуры, вот они и спорили: сгорит дом или не сгорит.

В общем, ничего не потушили, квартира выгорела полностью, от нее осталось черное пятно, видное издалека. Была квартира — стала черная бездна, хтонь, мамлеевщина тотальная. Ну а депутаты, пока все горело, о своем разговаривали: «О, Михаил Петрович. Как дела, дачу достроили? А у нас тут, видите ли, ЧП. А у вас в целом как?» С тех пор я, когда прогуливался или шел в магазин за продуктами, часто вспоминал наш концерт с Юрием Витальевичем Мамлеевым и, наблюдая эту черную дыру, когда-то бывшую квартирой, отдавал себе отчет, что в день того звонка я имел контакт с самой настоящей substantia innominata, непознаваемой субстанцией, которой я посвятил пластинку, подаренную Мамлееву.

«Кстати про непознаваемую субстанцию, а чего же Дугов не пришел? — вновь погрузился я в свои мысли. — Где Проханов? Где все эти певцы мамлеевского дара? Почему в посмертном чествовании его участвуют музыканты, которые им вдохновлялись, ну, еще Дудинский, а остальное — свора каких-то пьяных безвестных психопатов? Ну, Дугов, допустим, все грезит о ядерной войне, но боится из дома выйти, чтобы не заразиться ковидом. Пусть сидит дома и грезит о ядерной войне, которую так боится пропустить по причине своей преждевременной смерти. Его, допустим, можно понять. Как и Александра Андреевича Проханова, человека пожилого, которому явно тяжело уже перемещаться по московским улицам, не чувствуя себя обузой для окружающих. Шаргунов вот на месте, но его обязывает должность при Доме Ростовых, он уже не стесняется всех поторапливать, чтоб почтили скорее память некогда живого классика и пошли уже по домам и подворотням. Вот что-то волнительно пробубнила Татьяна Набатникова — милая старушка, которую всегда представляют как переводчицу феминистки Эльфриды Елинек и никогда — как переводчицу респектабельного бюргера-ксенофоба Тило Саррацина. Как ее вообще сюда занесло? Был заявлен Павел Басинский, но он не дошел. Не дошел и Алексей Варламов, нынешний ректор Литературного института, который, как говорят, получил эту должность, чтобы благополучно этот самый институт ликвидировать, а дом Герцена отдать депутату Толстому, который всегда мечтал об особняке в центре Москвы. А кто, скажем, вот эта рыжая женщина в прямоугольных очках? Кто это вообще такая и каким образом она имеет отношение к Мамлееву?

Ответ на эти вопросы и сомнения, пожалуй, прост: несмотря на шум и гам со всеми этими Южинскими кружками, Клубами метафизического реализма, политическими сектами, росшими вокруг всех этих кружков и клубов, после смерти Мамлеев оказался абсолютно одинок. Льстецам в литературных погонах даже не плевать на его могилу, он им попросту безразличен, а выступать им с руки, лишь когда очередному московскому издательству на очередной волне великорусского ресентимента приходит мысль переиздать Мамлеева с припиской о том, что у него все написано про Россию, ее особый путь и особую же волю к смерти и небрежение жизнью. Вот же она — мещанская квинтэссенция русского духа, о которой Лимонов как раз по мамлеевскому поводу говорил, что в России важны лишь две вещи: сколько людей придут на крестины и сколько — на похороны. Судьба Юрия Витальевича сложилась так, что на все его торжества приходили все, но при этом никто. Обладатель фантомной славы, сам он в итоге сделался фантомом, призраком, которого приходится уважать из суеверия, шалости или игры, а не от настоящего трепета — так дети вызывают Пиковую даму, чтобы весело напугаться, на следующий день рассказать другим о своих мистических успехах, а потом спокойно забыть, отвлекшись на другую фантазию. Его многочисленных „учеников“-эпигонов никто не знает и потому не зовет в „большую литературу“, ну а для „настоящих“ литераторов он просто один из множества писателей, фамилии которых начинаются на букву „М“, единица в статистике написанного, отредактированного, опубликованного и общими усилиями возведенного в пантеон, да и то на правах если не объекта насмешек, то чего-то в таком роде. Это весьма печально. К тому же место еще такое гадкое — этот Дом Ростовых. Хорошо бы устроить здесь пожар, чтобы он сгорел дотла, но, наверное, надо тоже что-то сказать, раз уж пришел».

Я направился к сцене, где меня тут же кто-то наспех представил — кажется, это был сам Вороновский. Взглянув на аудиторию, я обнаружил, что никакая это не шипящая одержимая масса, а самые обыкновенные люди, которые пришли скоротать вечер так, как посчитали нужным. Вообще, самое страшное в каннибалах не то, что они едят человечину, а то, что, если взглянуть на них под определенным углом, они кажутся милейшими людьми.

Так что гневная тирада моя тут же стерлась из головы, пришлось спешно думать над новой. Взгляд мой остановился на женщине в мусульманском платке, которая, как мне показалось, ждала моих слов сильнее остальных. С полминуты я подумал, делая вид, что пытаюсь справиться с микрофоном, а затем сказал:

— Мамлеев был метафизическим шахидом.

Я сам не понял, почему я это сказал и зачем, но публика оживилась: кто-то вздрогнул, кто-то засмеялся — скорее невротически, чем от души. Чтобы разобраться в том, что я только что сказал, я повторил:

— Повторю: Мамлеев был не кем иным, как метафизическим шахидом. Цок!

Теперь я удивился уже не столько своей причудливой мысли, сколько тому, что издал цоканье. Никогда прежде не замечал я за собой подобной привычки и даже не мог понять, что именно издало в моем рту столь неприятный звук, прошедший через провода микрофона и вышедший через колонки, которые эхом разнесли это «цок» по всему залу, где когда-то танцевала Наташа Ростова.

— Юрий, цок! Мамлеев, цок! — все говорил и цокал я, — был человек, цок! героический. Вся его жизнь, цок! была героическим подвигом, цок! Его подвиг, цок! заключался в том, цок! что он просто присутствовал, цок! в этом мире, который не был предназначен для его, цок! существования… цок! В Мамлееве, цок! каждый видит свое, цок! Карлик видит в нем карлика, цок! титан видит в нем, цок! титана, православный, цок! православного, сатанист — сатаниста, цок! Мамлеева, цок! лично очень легко представить себе, цок! с повязкой, цок! на голове, цок! на которой написана шахада, цок!

Дальше меня понесло в какие-то совершенно экстремистские дали, поход в которые я уже и не вспомню, потому что все мысли мои посвящены этому сюрреалистическому цоканью и его происхождению. С того дня минул уж год, я обошел многих врачей — всех доступных невропатологов, психиатров и психологов, — но все они лишь разводили руками в недоумении. Все специалисты как один говорили, что мне нужны лишь тишина и покой, смена обстановки и хороший сон. Я пил всевозможные таблетки и отвары, я уехал на месяц в горы, где ничто не тревожило мой слух, кроме шепота трав и стрекота зайца, а спал я как убитый под нездешними звездами, которые никогда прежде не видел такими многочисленными и спокойными. Ничто мне не помогло.

Ни стоматолог, ни ЛОР не обнаружили в моей ротовой полости никаких аномалий, однако последний из посещенных мной врачей всерьез обеспокоился моим состоянием. Он сказал: с этим надо что-то делать, иначе ты процокаешь всю жизнь, а может, даже после смерти голова твоя, уже лишенная духа, продолжит все так же цокать, тем самым тревожа других мертвецов на погосте, где закончатся твои мирские дела. «Поэтому я бы на твоем месте предпочел кремацию», — заключил он и на всякий случай перекрестился.

Приложение

У Горичевой

Изрядно одутловатый и даже опухший от нехватки сна и питания Анцетонов провалился в поезд, только прибывший на станцию Сен-Дени. На второй месяц жизни в предместьях Парижа его начало пугать смешение французской, арабской, берберской и иной, попросту неразличимой человеческой речи. От мужского, женского, фермерского и рабочего многоголосия он укрылся наушниками, в которых басовитый голос утробно декламировал и полупел: «А по граду Сарь ходит псарь-косарь. Подымает косу босу, как собачью плеть. Ей в земле с того покосу долго не истлеть». Певца этого Анцетонов не раз видел своими глазами: впечатляющее двухсоткилограммовое тело его было непременно облачено в рясу опричника, на которую ушло метров десять черной мешковины, а рыжая косматая борода вечно торчала в разные стороны замысловатыми веревками. К горлу пассажира парижского метрополитена подступил печальный ком осознания того, что он заметно пережил этого могучего безумца, который теперь пел о псаре-косаре прямо в его бессонную голову.

Оглядываться по сторонам Анцетонов давно отучился. Вместо этого он нырнул глазами в открытую почти наугад книгу — мягкая обложка, офисная бумага, по-русски крупные буквы русских слов:

Юрий Мамлеев и каждый, кто вслед за ним станет играть с пограничным, обречен считаться и графоманом, и классиком. Ибо что есть «метафизический реализм»? Пирамида. Мистическая и загадочная, как в Египте. Вульгарная и шулерская, как АО «МММ»[472].

Это был только лишь эпиграф, но его Анцетонов перечитал пять или шесть раз, дивясь тому, как ясно изложены в этом абзаце мысли, которые он долго мыслил и чувствовал, так и не сумев их сформулировать. «Только мы Царя не знаем, не хотим и не желаем, и встречаем долгим лаем, как и встарь», — допевал будто из совсем другой, настоящей жизни Олег Фомин-Шахов. «Или его звали Шаховский?» — подумал Анцетонов.

В задумчивости он поднял глаза и рассеянно взглянул на сидевшего напротив араба неопределенного возраста — то ли ребенок, то ли подросток, то ли такой же человек, как Анцетонов, почти что средних лет. Поежившись от неудовольствия, он возвратился к чтению:

В этих словах Сергея Шаргунова в концентрированном виде содержится изумление и одновременно недоумение, которые постоянно сопровождают мамлеевского читателя — как благодарно всматривающегося в каждую его букву, так и расположенного скептически.

Сейчас, когда, по-видимому, весь корпус текстов Юрия Мамлеева выложен на стол (осенью 2022 года был опубликован ранее не издававшийся роман из начала 2000-х — «Скитания»), вроде бы пора взвесить все его наследие и вынести окончательное суждение по поводу его места в русской литературе. Но возможно ли это?

И да и нет.

Литературная канонизация — это самое настоящее эхо евгеники и соответствующих способов мышления. По каким критериям мы измеряем чистоту и ценность того или иного художественного произведения? Что в обширном корпусе мамлеевских текстов считать значимым, а что — несущественным?

Не нужно проводить специального исследования, чтобы выяснить, какую книгу Мамлеева считают самой «ценной» большинство его читателей. Безусловно, ею будут «Шатуны». Но что, если дебютный роман Юрия Витальевича — всего лишь бренд, ловкий маркетинговый ход, а «настоящий» Мамлеев — это Мамлеев-фантаст («Блуждающее время»), Мамлеев-антиутопист («После конца»), Мамлеев-утопист («Россия Вечная»), Мамлеев-сатирик («Вселенские истории»)? Здесь мы неминуемо угодим в ловушку, которую я стремился обезвредить всей этой книгой, подошедшей к финалу.

Дело в том, что самой распространенной ошибкой в случае Мамлеева является восприятие его как автора одной великой книги и множества не столь выдающихся произведений. На самом же деле я уверен, что вся библиография Юрия Витальевича, включая прозу, стихи, пьесы и философские трактаты, — это один большой текст с одной ключевой мыслью, по-разному развитой.

Эту мысль интуитивно чувствуют и понимают все читатели. Обычно ее пытаются выразить одним-единственным словом — «мамлеевщина». Впервые оно было зафиксировано в 1978-м в одноименной работе Михаила Шемякина. Это рисунок, на котором запечатлены две мужские фигуры: один персонаж одет в крестьянскую косоворотку, другой — в однобортный пиджак. Они мучают кошку, причем фигура в косоворотке заносит над головой зверька маленькую птичку, похожую на острый нож. Лица персонажей выглядят очень довольными, но глаза их при этом ничего не выражают: кровавая сцена не приносит им садистского удовольствия, они окончательно и бесповоротно отупели от своего бытия на этой земле.

Завершает картину наивно-идиллический пейзаж на фоне: торчат крыши бревенчатых избенок, тропинка уводит невидимого путника в густые хвойные леса. На небе ни облачка, но ясным его не назовешь: оно абсолютно пустое, лишенное света. Все это вместе и есть визуальное выражение «мамлеевщины», какой ее увидел друг писателя.

Что мы имеем в виду, когда говорим о «мамлеевщине» в повседневном обиходе?

«Что я читаю?» — задался, в свою очередь, вопросом Анцетонов, поймавший себя на том, что не запомнил ничего из прочитанного за последние минуты. «И что я слушаю?» — добавил он.

А слушал Анцетонов итальянского композитора Марко Корбелли, чьи гудящие шумы отправили рассудок читателя на границу между буквами и сознанием, соорудив собою мягкую, как в дурдоме, но чрезвычайно холодную стену. Читатель замкнулся на собственных мыслях, куда вкрадывались размышления двух порядков — о том, что он читал, и о том, что он слушал. «Смерть, убийства, психоз, изоляция, порнография, некрофилия, фетиши и болезни — нервная и болезненная атмосфера внутреннего состояния человека, вынужденного изо дня в день жить один на один со своими ужасными наваждениями»[473]. Это когда-то сказал о Марко Корбелли, которого слушал в тот момент Анцетонов, один знаток — возможно, персонаж Мамлеева[474]. «Вот ведь какие дела, — подумал Анцетонов. — Казалось бы, никак не связанные между собой люди (или сущности), не только никогда не встречавшиеся, но даже не подозревавшие о существовании друг друга, устремлялись в своем творчестве будто в одних тех же, поразительно схожих направлениях. Вот Марко Корбелли, итальянский композитор, едва ли читал Мамлеева, однако его музыкальный метод подобен тому, что применял в лучших своих произведениях Юрий Витальевич: вглядываясь в смерть, он подвергал умиранию сам текст, основные наши представления о том, по каким правилам существует литература. Или был еще польский художник Здзислав Бексиньский. Он тоже невольно приходит на ум, когда стараешься думать о Мамлееве или Илье Масодове (по-моему, кто-то даже иллюстрировал масодовскую прозу той картиной, что не может не пугать: человек, похожий на насекомое, ползет по апокалиптическому пейзажу; лицо его плотно забинтовано, но бинты сочатся кровью). Евгений Юфит и прочие некрореалисты — они знать не знали о Мамлееве, а он — о них. Обычно люди удивляются этому факту, но он остается фактом. Зомбифицированные человеки, бредущие по лесу в юфитовском кино; побитые дети, макабрически хохочущие насильники и их жертвы. Говорят, Александр Кондратов еще в 1950-е сочинял нечто такое, что Владимир Сорокин и тот же Юрий Мамлеев в сравнении с ним кажутся безобидными сказочниками. Можно предположить, что мамлеевщина попросту разлита в воздухе Советского Союза или России. Мне это кажется заблуждением… Но что же такое мамлеевщина? Надо прочитать, что там дальше пишут, как объясняют, из какого источника сосали и сосут творческие и жизненные (или смертные) силы артисты, склонные к такой форме художественного творения».

И Анцетонов стал читать дальше:

Что мы имеем в виду, когда говорим о «мамлеевщине» в повседневном обиходе?

Обычно что-то очень злое, жестокое и при этом упивающееся своей бессмысленной злобой и жестокостью. В этом упоении обязательно должен отчетливо различаться элемент веселья, смеха сквозь стиснутые зубы. Мамлеевщина — это и «Вести недели с Дмитрием Киселевым», и визионерские речи Дмитрия Анатольевича Медведева, и глумливые заголовки прессы.

В быту мамлеевщина — это пьяная драка на кладбище (а лучше даже в церкви), суп из человеческой головы в сытые времена и прыжок с парашютной вышки без парашюта. Что-то предельно заурядное, но не поддающееся пониманию — это тоже мамлеевщина.

Тот, кто хочет понять Мамлеева, должен забыть все эти определения и примеры «мамлеевщины».

В действительности мамлеевщина — это осознание абсолютной хрупкости видимой оболочки мира. В «Шатунах» насилие вершится не потому, что автору хочется пощекотать обывателю нервы, а потому, что персонажи его романа перестали воспринимать мир как реальность. В изумлении от этого они ломают все вокруг и недоуменно смотрят на свои окровавленные руки: кровь ли это? я ли это совершил? Мир, безусловно, существует, но почему же он так хрупок? Нет ли чего-нибудь за этой поверхностью, столь подверженной смерти и разрушению?

Вот какими вопросами задаются герои Мамлеева и их литературный отец. «Шатуны» и ранняя проза — в данном случае лишь точка отсчета, с которой начинаются поиски глубинной реальности, той, что уже ничем не может быть уничтожена. Мамлеев видит сельскую идиллию, но знает: в ней таятся черные бездны отчаяния. Мамлеев видит хаос и безумие коммунальной квартиры, но чувствует: за хаосом и безумием скрывается нечто по-настоящему разумное.

«Шатуны» стали классикой по той причине, что это, как ни странно, самый простой для восприятия и понимания мамлеевский текст. В этой книге Юрий Витальевич приподнял одеяло над реальностью и первым делом заметил не скрытое под ним, а то, что само это одеяло было дырявым. В следующих своих вещах он начал погружение в увиденное по ту сторону иллюзорного внешнего мира. И вот здесь начинаются сложности, потому что Мамлееву раз за разом будто не хватает остроты взгляда (или, наоборот, он настолько острый, что развивается дальнозоркость?).

Но все же вернемся к феномену мамлеевщины.

Анцетонов почувствовал, как что-то круглое, теплое и неуловимо враждебное легло на его плечо. Медленно отодрав взгляд от букв в раскрытой книге, он перевел его вбок. Это была покрытая короткими жесткими кудрями голова африканца. Нет, Анцетонов не был расистом, но в ту минуту прикосновение любого живого существа подействовало бы на него так, будто он опустил руки в ведро живых вшей. Он осторожно вызволил плечо из нечаянного плена, африканец едва не упал, но вздрогнул, очнувшись от дремоты, и выпрямился, округлив желтоватые белки своих миндалевидных и неестественно крупных глаз. Захотев немедленно вернуться к чтению, Анцетонов опустил было глаза, но на этот раз они остановились на одежде попутчика, а точнее — на одной ее детали.

Одет африканец был в оливковую куртку армейского типа, которая явно не подходила ему по размеру. Были на ней витиеватые разводы: от дождя, а может, и от плохо вымытых пятен рвотных масс. Но самое примечательное заключалось не в этих пятнах и прочих следах нечистот, а в том, что на рукаве куртки темнел свеженький шеврон с русскими буквами, такими же русскими, как в книге, которую пытался читать Анцетонов. Надпись эта гласила: «Наш бизнес — смерть. И бизнес идет хорошо».

— Блядь, — не поверил увиденному Анцетонов.

— Блад, блад, — закивал, улыбаясь, его сосед.

Куда деваться? Пересесть? Могут понять неправильно и внести в черные списки. Ничего не предпринимать? Тоже страшно. Анцетонову показалось, что он вдруг, в одночасье, безо всяких предупреждений очутился в самом настоящем аду. Сердце быстро застучало где-то внизу пустого живота, на лбу проступил холодный, но не мокрый пот.

Анцетонову давно наскучило проваливаться в ад.

Эту свою усталость он обыкновенно связывал с общей своей усталостью от культуры, рожденной, как ему казалось, в эпоху Просвещения, когда вместо идеала начал демонстрироваться порок в самых крайних своих проявлениях. У прежних мастеров на одно изображение ада приходился десяток картин рая, остававшегося, впрочем, в сферах недостижимых. Обретя, как им казалось, подобие рая на земле, люди принялись упиваться адом, в образах его видя не дьявольские лики, но самих себя. Ничуть того не смущаясь, поскольку вместе с бесами поглупело само человечество. Так, по крайней мере, казалось Анцетонову в минуты приступов человеконенавистничества, продиктованного прежде всего ненавистью и отвращением к себе. Со временем он даже убедил себя в том, будто это его собственные, а не где-то вычитанные измышления. «Мальдорор мертв, мертв, мертв», — пищало тем временем в ушах подтверждение его псевдоанцетоновских мыслей.

Уместно ли сравнивать Мамлеева и Лотреамона, как это уже делали — и не раз? Чтобы понять это, стоит переформулировать вопрос: происходит ли в мамлеевской прозе знаменитая встреча зонтика и швейной машинки?

— Блад. — Африканец, широко улыбаясь, ткнул пальцем в мизантропическое плечо Анцетонова.

Тот сделал музыку погромче и уткнулся в книжку:

«Мамлеев воплотился в жизнь», — говорят порой по тому или иному поводу.

Нет! Отнюдь.

Мамлеев ни во что не воплощался, он всегда присутствовал на границе между бытием и небытием. Юрий Витальевич Мамлеев — это лишь одно из множества воплощений Мамлеева, некой сущности, которая приходит в мир, чтобы показать, насколько дырчато мировое пространство и насколько плохо держатся на нитках заплатки, прикрывающие эту дырчатость. Рваность, отрывистость, сумбурность, невозможность рассказать связную историю — в самых заметных свойствах мамлеевского письма отражены наиболее заметные и неприглядные стороны бытия как оно есть — такого же рваного и притворяющегося целостным, чтобы мы могли не лишиться того, что ошибочно называем «рассудком».

Поезд тряхнуло. «Бомба, взрыв!» — охватило Анцетонова паническое озарение. Телефон его коротко завибрировал в кармане. Ужас от этой краткой вибрации оказался сильнее страха перед гибелью в теракте, но Анцетонов все же открыл сообщение: «Зацени, если не слышал еще». К сообщению прилагалась ссылка — музыкальный альбом немецкой группы Durbatuluk, на обложке которого была нарисована подчеркнуто русская старушка. Пластинка называлась Erzähle, Baba Jaga. Слушать Анцетонов не стал, но подивился тому, как это совпало с его измышлениями, помысленными каких-то две-три минуты назад.

Отказываясь сохранять остатки «разума», Мамлеев демонстрирует все швы мироздания, — говорилось далее в книге, — и в этом жесте приближается не к Гоголю и Достоевскому, великим невротикам, все же искавшим тишины, покоя и равновесия. Собратья Юрия Витальевича находятся на совершенно иных этажах литературы.

Первый из них — Говард Филлипс Лавкрафт. Да, я знаю, что сопоставление это может показаться претенциозным, но умоляю дать ему шанс. Хотя бы по одной причине: чтобы показать, что Юрий Витальевич Мамлеев — прежде всего мастер хоррора, причем именно в интернациональном значении этого английского слова.

Лавкрафт когда-то совершил то же самое открытие, что спустя годы после его смерти сделал Мамлеев. Он обнаружил, что идиллический пейзаж Новой Англии — камуфляж, скрывающий космический ужас, в котором фермеры-протестанты вершат обряды поклонения древним богам. Он же заметил, что за фасадом мегаполиса скрывается канализационное зло из ада (вот бы подивился Юрий Витальевич, узнав, насколько его «Американские рассказы» схожи с «Моделью Пикмана»). Но Лавкрафт, в отличие от Мамлеева, не слишком огорчился, поняв, насколько непознаваема и ужасна вселенная, в которую нас всех занес чей-то злой умысел. Американскому пессимисту не потребовалось выдумывать Америку Вечную — для утешения ему было достаточно клочка бумаги и пишущей машинки; Мамлеев в своем философском богоискательском хорроре пошел дальше.

Второй собрат Мамлеева — Уильям Сьюард Берроуз. Этот патриарх ужаса, напротив, выдумал Вечную Америку удушливых прерий и пространства мертвых дорог, в которой каждый американец вооружен до зубов, чтобы отстаивать право на собственную вечность в параноидальных скважинах (дырах, отверстиях) человеческого существования. К собственной Вечной Америке его подвело параноидальное мышление, горячечный бред, обволакивающий читателя лучших мамлеевских вещей. Однако к ужасу американский визионер, в отличие от своего советского собрата, остался равнодушен, приняв его как одну из множества незначительных странностей мира, сотворенного злым демиургом.

По этому поводу Анцетонову тоже было что подумать. Вот он и стал думать всей своей костистой головой о том, что Мамлеев ведь тоже поминал добрым словом того самого Берроуза из книги, лежавшей в его руках. А еще — Беккета. Возможно, он их даже путал, или они слиплись в его памяти, как пельмень с остывшим кипятком, в одного большого Уильяма Сьюарда Беккета. «Андрей привязался к одному ирландцу, переводчику (он свободно говорил по-русски), поэту и бывшему другу Сэмюэла Беккета. Он — единственный среди зала — был пьян и продолжал пить»[475]. Не так ли Мамлеев писал в автобиографическом романе «Скитания»? И там же: «Он любил порассказать о своих встречах с самим Беккетом в Ирландии (кстати, у Андрея и Лены друзья были почему-то в основном кельтского происхождения)»[476]. Да, именно так он и писал, все верно.

Юрий Витальевич, как полагал Анцетонов, добился своих скромных целей: принудил нас перечислять его имя через запятую с именами Гоголя, Достоевского, Беккета, Берроуза и даже Лавкрафта, которого Анцетонов отродясь не читал, но твердо верил на слово, что фигура эта очень важна для текущего состояния мировой литературы… Поезд снова дрогнул — теперь уже из-за остановки, нужной Анцетонову.

Порт-де-Сент-Уэн. Удивительно — всего две станции от Сен-Дени, а время так неимоверно растянулось, что и вся музыка в наушниках успела отзвучать, и статью из книжки почти дочитал. Да еще этот африканец… Плюнув — в прямом смысле слова — на пустую платформу, Анцетонов беззаботно поднялся, практически взлетел по лестнице на свежий воздух.

Пар не выходил, а тек водопадом из лошадиного рта Анцетонова, пока он шагал по Рю Шампионне, чем-то напоминавшей Рю д’Осей: узкая и в то же время чрезмерно широкая, непроходимая, удушающая каскадами крыш вроде бы обновленных, но безнадежно старых домов. Так, по крайней мере, показалось Анцетонову. Он юркнул в винный магазин, пересчитывая подушечками пальцев наизусть знакомую мелочь. «Была ночь, я шел домой, в руке сжимая недопитый виски», — хихикнул про себя Анцетонов, взяв теплую бутылку в руки, отсчитал сантимами три евро, бросил на блюдечко и потащил бутылочку той, кому она предназначалась.

А вот и необходимый подъезд: массивная деревянная дверь коричневого цвета, за ней — обшарпанные лохмотья стен и витиеватая узкая лесенка, продуваемая всеми ветрами из маленьких окошек-бойниц. Скрипя, взлетел по ступеням.

Остановился перед крохотной дверцей, похожей на старуху, сгорбившейся под натиском известчатого потолка, нависшего над ней вселенской тяжестью. Улыбнулся сам себе. Нарисовал тем самым довольный вид, хотя в глазах сохранилась влажная печаль. Постучал. Раз. Потом снова. И еще раз — увереннее, чтобы наконец стало слышно.

Дверь открылась без малейшего скрипа. Анцетонову даже показалось, что на двери не было петель, будто она одной лишь милостью Божьей висела в проеме. На пороге стояла Татьяна Михайловна Горичева: от природы доброе, но с преклонными годами совсем покруглевшее личико, на ногах — почти больничные тапки, а выше — теплые, но все же хлопковые носки, спортивные штаны, бежевая кофта и видавшая виды черная шаль, молодецки перекинутая через горло. Вопреки нищенскому виду, облик ее выражал максиму человеческого достоинства, увенчанного красной оправой прямоугольных очков.

Анцетонов опешил. Это была даже не комната и не комнатушка, а крохотный чердак: кровать в две трети человеческого роста, на стене — любительская и наивно-кощунственная репродукция «Троицы» Рублева.

Чердак этот сперва показался Анцетонову горизонтальным. Он ошибался. Присев на крохотный табурет, Анцетонов обнаружил, что чердак Горичевой на самом деле вертикальный, но вертикальность его становилась очевидной лишь при взгляде снизу вверх, когда потолочные чердачные доски раскрывались, словно грудина мертвеца на анатомическом столе. Чердачная келья Татьяны Горичевой, казалось, была подвешена в воздухе, и Анцетонов, осознав это, смог разве что предложить хозяйке бутылку вина — впрочем, храня полное молчание и лишь улыбаясь, демонстрируя готовность принимать гостеприимство.

— Юра Мамлеев! — воскликнула Горичева в искреннем восторге, попутно чуть прихлопнув в ладошки.

На это Анцетонов смог возразить лишь выдрессированным меланхоличным разведением рук с ироничной улыбкой, неожиданно для него самого переросшей в хохот.

Отхлебнув чуть из грязноватого бокала, Татьяна Михайловна улыбнулась бодро-уставшими губами, какие бывают только у сохранивших разум стариков:

— Его рассказы — экзорцизм. Бог не любит людей, которые приспосабливаются — даже к Нему. Друзья Иова говорили ему: «Ты такой грешный, поэтому тебе такое наказание. Ты давай, покайся, нечего на Бога нападать, и помри!» А Богу это не нравится. Богу больше Иов нравится, который стонет и кричит безобразно, но не сдается. Таков и Мамлеев. Он вытаскивал из глубины души каждого человека какое-то невероятное уродство, гротеск. Он считал, что в каждом человеке есть абсолютный кошмар и бездна зла и что это можно описать.

Горичева еще немножечко глотнула и сделала вид, что вино очень хорошее.

— Он все это не выдумывал и даже не наблюдал. Это приходило к нему фактически с небес. Многое у него от русских сект взято, особенно от секты бегунов-голбешников…

— Голбешников, — повторил шепотом Анцетонов. А потом добавил очень громко: — Что-то знакомое! Ха-ха-ха! Сейчас погуглю!.. Что-то здесь интернет не очень.

— Может, в моем компьютере посмотрим? — предложила Горичева, и уже через минуту Анцетонов зачитывал вслух:

В селе Уральское Чайковского района голбешники не только пили кровь жертв и умывались ею, но и закапывали людей живьем в землю. Если человек заболевал, его «перекрещивали». Обряд заключался в том, что в уединенном месте выкапывалась могила и несчастного закапывали в ней живьем, под пение псалмов и поздравления с «крещением» для новой жизни.

Особо жестокое отношение у бегунов было к младенцам. Сектанты, проводившие жизнь в пути, не жаловали отпрысков и от большинства новорожденных избавлялись. Обычно детей просто морили голодом или душили, не забыв перед этим окрестить по своим канонам[477].

— И так далее, — расхохотался в заключение Анцетонов, но Горичева лишь кротко, почти блаженно усмехнулась в ответ.

А затем продолжила свое:

— Я видела, как Юра писал в «Макдональдсе». Я, естественно, всегда ненавидела «Макдональдс». Когда в России на Пушкинской очередь собиралась, меня от этого воротило. И Юра тоже ненавидел «Макдональдс», но он сидел там, потому что его не выгоняли: он купит чашечку кофе и весь день там пишет. И я видела, какое лицо у него было: как будто он слышит голос. Причем это не какой-то наркоман, как Вальтер Беньямин. Он здесь, во Франции, даже не пил ни капли. Он всегда тихо говорил, почти блаженно. Вот такой вот разрыв между ужасами, которые он описывал в своих рассказах и в романах, и человеческой такой кротостью, даже блаженством… Юре было здесь намного лучше, чем в Америке.

— Почему?

— Почему здесь? — переспросила Горичева у Анцетонова. — Он сказал: «Татьяна, если тебя позовут в Америку выступать, ты лучше туда вообще даже не езжай, потому что, если ты произнесешь слово „Россия“, тебя убьют». Я знала, что это не так, — расхохоталась Горичева. — Но он же даже не говорил по-английски. Возглавляя почти кафедру Набокова в Итаке, он не выучил английского языка.

Анцетонов, блестяще владевший многими европейскими языками, поднял удивленно брови:

— Как это так?

Но Горичева в ответ лишь процитировала самого Мамлеева: «Один из профессоров славянского отделения университета как-то разговорился с Набоковым о Достоевском. Набоков недолюбливал Федора Михайловича — ну, что ж, вольному воля. А профессор вдруг прервал его и сказал: „Не понимаю, почему мы до сих пор сидим здесь и говорим о Достоевском? Рабочий день давно закончился“»[478].

По крыше чердака застучал дождь. Анцетонов даже не поежился, как он делал обычно в подобных случаях, — настолько растопила его тревогу милая незамысловатая беседа с пьющей вино философиней. Он смущенно замолчал.

Заподозрив это смущение, Татьяна Михайловна его прервала:

— Юра, конечно, анархист. Он считал, что русский человек самый свободный, причем безумно свободный — свободу свою доводит до абсурда. Но Мамлеев под свободой понимал не права человека, не права меньшинств, не права старшинств, не права наций. У него все наоборот было. Он, например, поддерживал войну в Афганистане, а я была против. Меня же из России изгнали за то, что я стояла с антивоенными лозунгами. Я листовки на здание КГБ вешала, и их даже не снимали. Меня не арестовали, но решили от нас избавиться, просто выслали. А Юра здесь, во Франции, на стороне нашей армии был. Но его политика не интересовала. Он просто за Россию был, за русских, и ему все равно было, что они делали.

Анцетонову показалось, что на чердачной келье запахло газетами, хотя никаких газет, куда ни глянь, не было. «Удивительное мерцание фантомных запахов», — резюмировал Анцетонов краткое помутнение своего рассудка.

— Юра определял дьявола как развивающийся абсолют, как у Гегеля. У Гегеля абсолют постигает себя через себя же.

— Да, — согласился Анцетонов и сам же удивился холоду своего голоса.

— Его всегда очень печалило, что всех его героев воспринимают как уродов, больных, как отрыжку какого-то неприятного явления. А на самом деле он считал, что прочитавший его романы не станет кончать жизнь самоубийством.

— Да, есть такое, — погладил свою шею Анцетонов.

— Его удивляло, когда западные слависты говорили о его текстах как о крайней степени отчаяния, депрессии. Он считал совершенно наоборот, что у него как раз есть радость, как и во всей эсхатологической русской литературе. Каждый день — последний день, и напряг жизни предельный. Ничто не делается с компромиссом, все делается на сто процентов. Это почти Хайдеггер: нужно дойти до абсолютного страха, чтобы прийти к познанию бытия. Тот, кто не пережил абсолютного страха, когда все бытие ускользает от нас и потом появляется уже совсем в другом качестве, тот ничего не пережил. Борис и Глеб, которые не сопротивлялись своему убийце, стали основателями святости русской. Первые святые — это просто страстотерпцы. Глеб говорит: «Просто как сыр нас порезали». Даже не как животное, не как овцу, а как сыр. У Юры это тоже есть — жертвенность, но жертвенность радостная.

Отупев от этих слов, Анцетонов с ними внутренне согласился и подумал о том, что Юрию Витальевичу была присуща аскеза, переходящая в спокойствие крота, у которого есть минимальные задачи: добыть картофель, поесть червя, запасти немного на зиму. У Мамлеева этой добычей картофеля, выглядящей со стороны несомненно жалко, было стремление прорыться сквозь темную почву «признания» к хотя бы небольшому кружку понимающих его письмо. И он этого, надо признать, достиг — и даже более того: вошел в разряд не просто классиков, но классиков непризнанных, которых, в отличие от многих классиков признанных, будут читать и перечитывать, чтобы превознести или, напротив, низвергнуть. Анцетонову это показалось похожим на интерфейс кровавой видеоигры «Смертельная битва» (почти что «Бой топорами»), в котором герой, ведомый игроком, находится сбоку от пирамиды врагов, то поднимаясь на нее, дабы одолеть главаря Шао Кана, то падая вниз — и начиная все заново. Отвлекшись на это сравнение, он перестал слушать Горичеву, но она все же выхватила его из раздумий следующими словами:

— …потому что это входит почти в ритуал сатанизма — кого-то распинать. Но Мамлеева считают сатанистом.

— А вы не разделяете такое мнение? — уцепился Анцетонов за знакомые слова.

— Нет, совершенно нет! — ужаснулась Татьяна Михайловна. — Он ненавидел сатанизм, но под сатанизмом он не имел в виду кровавые жертвоприношения или идиотские секты. Под сатанизмом он имел в виду мещанство: власть денег — анонимное бытие, где все не виноваты и все участвуют в общем зле. Это он и называл сатанизмом.

— Да, — принялся рассуждать вслух Анцетонов. — Я об этом как раз думал, пока ехал к вам в опустошающем парижском метрополитене. Мамлееву ведь не нужно было ничего из того, что западная цивилизация называет «благами»: деньги, автомобили, роскошно обставленные дома. Но при этом он нуждался в признании — и желательно мировом. В признании себя как законной части большой русской литературы. И поэтому в эмиграции постоянно пытался прибиться к какому-нибудь «кругу», который, как ему казалось, составляли более «успешные», чем он, люди.

Рассуждения Анцетонова были выслушаны Горичевой внимательно, но по крепкому белому лицу и чуть водянистым глазам ее было понятно, что она не категорически, но все же не согласна с гостем:

— Здесь в Париже есть школа Успенского, гурджиевцы. Юра ее не возглавлял, но был очень солидным персонажем. Но это слабенько, скажу я вам, Любомир, это так слабенько! Это абсолютно салонное, денежное занятие. Такой буржуазный гедонизм, крайне провинциальный.

— И Мамлеев этим кругом все равно интересовался? — захлопал Анцетонов глазами без ресниц (он был толстый и при этом почти лысый).

— Потому что там кушать давали, а он любил покушать. Сидел, все время кушал, так что даже не слушал, что говорят, — засмеялась Горичева, но тут же уточнила: — Нет, он не гурман был, он все ел, все! Человек совершенно аскетичный. А Маше это очень нравилось. Она любит богатство. Мамлеев очень печалился, что его не понимает Запад, что его принимают за какую-то чернуху. Он очень печалился и чувствовал себя одиноко здесь. Уже потом, в Москве, он сошелся с Уэльбеком. Они с Мамлеевым очень хорошо провели целый день, когда Ульбек туда приехал.

Анцетонов не поверил своим ушам и потому воскликнул:

— Мишель Уэльбек?! Серьезно?!

От этого крика и судорожных движений Анцетонова заскрипели половицы и открылась крохотная форточка, в которую тут же хлынул поток пушистого дождя.

— Да, — невозмутимо ответила Горичева. — Мишель Уэльбек.

— А как вы об этом узнали?

— Мне Юра рассказал, — сообщила в ответ Татьяна Михайловна.

Поежившись, Анцетонов все-таки встал, чтобы закрыть форточку. Грузное, жирное тело его с широкими ляжками протиснулось через деревянное нутро чердачной кельи, вновь сделавшейся горизонтальной. Справившись с форточкой, Анцетонов стер рукавом выступивший на лбу пот и плюхнулся обратно на свое место.

— Вообще, все писатели, которых я тут встречала, да и не только тут, и в России тоже, — это все ученики Мамлеева, — заявила вдруг Горичева. — Виктор Ерофеев говорил: «Я ученик Мамлеева». Это они сами говорили.

— Да, да, — подтвердил Анцетонов.

— Проханов наш любимый, — добавила Горичева.

— Он это своими устами говорил? — Анцетонов удивленно приподнял белесые брови.

— Да, он его прямой ученик, — подтвердила Горичева. — А как там нашего главного писателя зовут? Которого никто не видел.

— Дмитрий Быков? — не понял вопроса Анцетонов.

— Пелевин, — поправила его Горичева. — Пелевин тоже ученик Мамлеева. Я могу даже так сказать: каждый второй из писателей, кого вы сейчас назовете, — это ученик Мамлеева. И вот этот еще, который страшно антирусский писатель… Все русофобы от него пошли… Сорокин! Сорокин его ученик, да, прямой. Мамлеев так переживал: «Сорокин — какой кошмар написал! Ну как любовь к России может так выглядеть?»

Горичева задумалась, печально глядя на стакан. Умное пожилое лицо ее вдруг совсем посветлело — видно было, что красное вино разогнало прохладную кровь, которая насытила цвет ее щек и лба, оказавшихся от природы белыми, как контурная карта, только вышедшая из печати.

— У Гельдерлина есть такая мысль: все боги живы, — прервала Татьяна Михайловна собственное молчание. — У него и Христос — бог, и Геракл — бог, и Рейн — бог. «Боги живы, но они нас покинули, потому что щадят нас»[479]. Он верил в этих богов. Он с ними общался. Он только с ними и общался, больше ни с кем. И Юра тоже эту мысль все время продвигал.

— Какая-то головинская мысль на самом деле, — предположил Анцетонов.

— Да, — согласилась Горичева. — Думаю, Головин ему про это и рассказал, он знал немецкий… Еще Мамлеев очень любил Андрея Платонова — за то, что он все в жизни воспринимал как чудо. И для Юры ничего не было, кроме чуда. Из русской литературы он любил раннего Горького, Достоевского. В конце жизни полюбил Толстого. Ему нравилось, что у Толстого нет отрицательных героев, во всех его героях видна совершенно удивительная полнота жизни, бытия, и вообще нет отрицательных. Толстой действительно строит. Он идет от морали, от ответственности, в отличие, скажем, от Достоевского. Толстой хотел построить здание действительно положительного бытия… Так приятно вспоминать о Мамлееве, а это хороший знак, что никаких обид я не помню.

Тут Анцетонов приосанился, коротко кашлянул и сказал со всей серьезностью, на которую было способно его круглое рыхленькое лицо:

— А можно я с вами кое-чем поделюсь, чтобы сверить ощущения?

— Да, расскажите, — кивнула Горичева.

— Я на самом деле общался однажды с Мамлеевым…

— Да вы что? И вы тоже? — чрезвычайно искренне удивилась Татьяна Михайловна — так, будто Анцетонов признался, что регулярно убивает людей.

— Да, я приходил к нему в гости, — настаивал на своем Анцетонов. — И сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, что больше всего меня удивила его мягкость… Что такое реальность? Реальность — это градиент сопротивления.

— Конечно, — частично согласилась Горичева.

— У Мамлеева вообще не было этого сопротивления. И мною лично это воспринимается как беззубость. Его тексты о России как будто бы водянистые.

— Банальные еще, — добавила Татьяна Михайловна. — И мысли свои он выражает очень многословно. Рильке для того же хватило одной фразы: «Россия — страна на границе с Богом».

— Именно, — забубнил Анцетонов. — А у Мамлеева ты в эту же мысль проваливаешься и дна ей не видишь.

— «Мы видим, что о России ничего толком нельзя сказать», — вольно процитировала «Россию Вечную» Татьяна Горичева. — Ну нельзя, так и не говори! Мне это сразу не понравилось, но не мне править Мамлеева.

Горичева вновь притихла. Показалось, что морось за окном завершилась, а вместе с ней будто бы подошло к концу все в этом мире. Анцетонов пускал губами пузыри, они хлопались с тихим щелчком, чтобы за ними надулись новые. Уходить ему не хотелось, но и оставаться он больше не мог. Состояние это походило на человеческую смерть. Прихлопывая пухлыми губами, он соображал, возможно ли уйти, но не до конца? Уйти, но оставить здесь что-то, кроме пустой бутылки из-под вина. После нескольких минут неприятных раздумий его вдруг осенило, что он может оставить после себя не одну, а две бутылки из-под вина. Возможно, одна из них даже будет полной.

Он предложил сходить за вином, Горичева без воодушевления, но все же согласилась — видно, чтобы не обижать гостя, которому, как ей показалось, захотелось угодить ей чем-нибудь приятным. Провожая Анцетонова в дорогу, Горичева запела:

В Мавзолее, где лежишь ты, нет свободных мест —

На ступеньках заседает сто двадцатый съезд.

Мы проходим пред тобою, щуришь ты глаза,

По груди твоей широкой катится слеза.

Анцетонов обернулся.

— Головина песня, — объяснила Горичева. — Мамлеев ее очень любил. Очень хорошая.

— Отличная, — согласился Анцетонов.

— И вот еще такая у Головина песня была, — сказала Татьяна Михайловна и вновь запела:

У Питоновой Марьи Петровны

За ночь выросла третья нога.

Она мужу сказала влюбленно:

«Я тебе теперь так дорога».

Но Ванюша был парень убогий,

У него вовсе не было ног.

«Поцелуй мою третию ногу,

И тебе испеку я пирог».

И далее в том же духе. Пела она проникновенно, с душевной болью. Когда она кончила, Анцетонов изумленно уставился на нее. Горичева доверчиво улыбнулась ему в ответ:

— Обратите внимание, Любомир, на такие слова в этой песне, слова о муже героини:

Но Ванюша был парень убогий,

У него вовсе не было ног.

— Вот как так получилось, — продолжала Татьяна Михайловна. — У одной — три ноги, у другого — ни одной. Разве это справедливо? Но так и бывает в жизни[480].

— Да. — Анцетонов согласно улыбнулся. — К сожалению, именно так и бывает на каждом шагу.

С этими словами он застучал башмачками по ступенькам узенькой лестницы, покатившись в полумраке вниз, на улицу, названную в честь Жана Этьена Вашье Шампионне, французского революционера и наполеоновского полководца, почти бесславно умершего от тифа на Лазурном Берегу.

Анцетонов переступил было через порог подъезда, но вдруг замер на полушаге. Ему показалось, будто ему что-то померещилось, но он не смог сразу понять, что именно.

В подъезде кроваво светила и мигала красно-желтая лампочка. Стеклянное нутро ее постукивало неисправностью, но Анцетонова остановила не она. Поморщив лоб, он огляделся. Взгляд его остановился на стене, покрытой лохмотьями сухой зеленой краски, от света лампочки казавшейся болотистой, как бутылочное стекло.

Стена была обклеена стикерами с символикой националистических партий и движений. Здесь же темнели написанные фломастером объявления о гомосексуальных встречах. Висел почтовый ящик, из которого торчали сожженные газеты.

— Цок!

Анцетонов подпрыгнул от испуга.

— Цок! — повторилось неизвестного происхождения цоканье.

Он приложил ухо к потрескавшейся стене, но услышал лишь гудение каких-то труб и, возможно, мышиный шорох. Дом был старый, так что звуки эти могло издавать что угодно.

Или кто угодно?

— Цок-цок-цок! — возобновилось цоканье, неостановимо нарастая и столь же очевидно приближаясь.

И Анцетонов растворился в ночи, как молоко в стакане чая.

Примечания

1

Мамлеев Ю. Россия Вечная. М.: Издательская группа «Традиция», 2020. С. 88.

2

Мамлеев Ю. Шатуны. М.: Издательская группа «Традиция», 2018. С. 315.

3

Мамлеев Ю. Утопи мою голову. М.: Всесоюзный молодежный книжный центр, 1990. С. 38.

4

ФЛТ, LT_X.MAMLEEV_D9426.

5

Очевидно, речь идет о Сергее Гуриеве (р. 1971), экономисте и ректоре Российской экономической школы с 2004 по 2013 год. В 2013 году Гуриев покинул Россию, опасаясь уголовного преследования в связи со своей работой в качестве эксперта по делу ЮКОСа. Президент Владимир Путин назвал эмиграцию Гуриева «бегством», а его невозвращение из Европы широко освещалось в российской прессе.

6

Писатель Мамлеев серьезно болен, ему нужна помощь — политолог Белковский // Аргументы и факты, 03.07.2013. URL: https://aif.ru/culture/309170. Дата обращения: 21.05.2022.

7

Т. 4. Прыжок в гроб. С. 404. Здесь и далее ссылки на собрание сочинений Юрия Мамлеева в 4 томах (Мамлеев Ю. Собрание сочинений в 4 т. М.: Эксмо, 2016–2019) приводятся в следующем формате: номер тома, название произведения, страницы.

8

Бойко М. Наслаждение бытием — это чистое благо // Независимая газета, 13.03.2008. URL: https://www.ng.ru/fakty/2008-03-13/2_mamleev.html. Дата обращения: 21.05.2022.

9

Председатель Правительства России В. В. Путин поздравил писателя Ю. В. Мамлеева с 80-летием // Правительство Российской Федерации, 11.12.2011. URL: http://archive.premier.gov.ru/events/messages/17341/print/. Дата обращения: 20.02.2023.

10

И. С. Непознаваемый субъект // Беседа. Религиозно-философский журнал, 1987, № 6. С. 129.

11

Здесь и далее крайне условным понятием «ранняя проза» будут обозначаться рассказы и романы, созданные Мамлеевым до его возвращения в Россию из эмиграции (1991).

12

Малахова Н. Писатель Юрий Мамлеев: «Реальность страшна, но фантастична» // Московский комсомолец, 19.09.2015. URL: https://www.mk.ru/culture/2015/09/18/pisatel-yuriy-mamleev-realnost-strashna-no-fantastichna.html. Дата обращения: 23.05.2022.

13

Семыкина Р. Юрий Мамлеев: «В моих произведениях нет смерти…» // Литературная газета, 2006, № 10.

14

Дарк О. Маска Мамлеева // Знамя, 2000, № 4.

15

Ерофеев В. Русские цветы зла // Русские цветы зла. Антология. М.: Подкова, 1997.

16

ФЛТ, LT_X.MAMLEEV_D9417.

17

Анатолий Михайлович Чиликин — друг детства и юности Юрия Мамлеева, сотрудник Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина.

18

Мамлеев Ю. Воспоминания. М.: Издательская группа «Традиция», 2017. С. 37.

19

Там же. С. 41.

20

ФЛТ, LT_X.MAMLEEV_D9417.

21

Там же.

22

ФЛТ, LT_X.MAMLEEV_D9417.

23

Т. 1. Счастье. С. 241.

24

Там же.

25

Т. 1. С точки зрения грибов. С. 691.

26

Именно такое заглавие носит один из ранних рассказов Мамлеева «Исчезновение» (1960), в котором это слово становится эвфемизмом к слову «смерть».

27

По свидетельству самого Юрия Мамлеева. См.: Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 15.

28

Полагаю, читатель уже заметил, что я, возможно, проявляю излишнюю подозрительность к некоторым высказываниям Мамлеева, касающимся его биографии. Однако смею вас заверить: когда я пытался узнать у Марии Александровны Мамлеевой подробности насчет «смертельного диагноза», поставленного ему в юности, для нее это, насколько я понял, стало новостью — что весьма неожиданно, учитывая то, с каким трепетом она относилась к супругу, в том числе к его физическому здоровью.

29

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 42.

30

ФЛТ, LT_X.MAMLEEV_D9406.

31

Т. 1. Смерть матери. С. 383–385.

32

Т. 1. Тетрадь индивидуалиста. С. 682–683.

33

Там же. С. 683.

34

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 25–26.

35

Там же. С. 14.

36

Там же. С. 15.

37

См. напр.: Давыдов Г. Игорь Дудинский: «Антигуманизм — не обязательно сатанизм» // Перемены. Толстый веб-журнал. URL: https://www.peremeny.ru/column/view/1049. Дата обращения: 16.06.2022.

38

Мамлеев Ю. Судьба бытия // Вопросы философии, 1993, № 10. С. 179.

39

«Так, однако, вышло», — лаконично комментирует публикацию редактор. См.: Там же. С. 169.

40

Мамлеев Ю. Судьба бытия. За пределами индуизма и буддизма. М.: Эннеагон, 2006. С. 104.

41

Мамлеев Ю. Духовная ситуация в современной России // Русская классическая проза. URL: http://rulibs.com/ru_zar/prose_rus_classic/mamleev/0/j2.html. Дата обращения: 08.02.2023.

42

Мамлеев Ю. Статьи и интервью. М.: Издательская группа «Традиция», 2019. С. 76.

43

Мамлеев Ю. Россия Вечная. М.: Издательская группа «Традиция», 2020. С. 14.

44

Джемаль Г. Сады и пустоши. М.; Берлин: Direct Media, 2021. С. 477.

45

Там же. С. 479.

46

Панкин И. Александр Проханов: «Происходящее на Украине — это сотворение новой русской истории» // Радио «Комсомольская правда», 23.03.2022. URL: https://radiokp.ru/podcast/specproekty-radio-komsomolskaya-pravda/585489. Дата обращения: 23.05.2022.

47

Титков А. Песни нездешних тварей // НГ Ex Libris, 14.12. 2006. URL: https://www.ng.ru/ng_exlibris/2006-12-14/4_pesni.html. Дата обращения: 24.05.2022.

48

Костюков Л. Форма пустоты // Знамя, 2003, № 3. (Рец. на: Мамлеев Ю. Изнанка Гогена. М.: Вагриус, 2002.)

49

Подробнее об этом см., напр., в книге «Черный интернационал», написанной автором, который скрывается под псевдонимом С. Д. Аврорин: Аврорин С. «Вести мамлеевщины» с Дмитрием Киселевым // Черный интернационал. URL: https://blackintl.net/?page_id=362. Дата обращения: 18.06.2022.

50

За исключением философа и теоретика неоевразийства Алексея Германовича Дугова, все герои этой книги выведены под своими реальными именами или псевдонимами.

51

Цит. по: Запись от 28 октября 2015 года // По ту сторону Москвы-реки. URL: http://i-du.ru/dnevnik-za-2015-god/28-oktyabrya-3/. Дата обращения: 16.06.2022.

52

Цит. по: Запись от 1 ноября 2015 года // По ту сторону Москвы-реки. URL: http://i-du.ru/dnevnik-za-2015-god/1-noyabrya-5/. Дата обращения: 18.06.2022.

53

Цит. по архивной записи: «Трансильвания беспокоит», 11.02.1998. URL: HYPERLINK "https://archive.org/details/transilvania_bespokoit/11.02.98.mp3". Дата обращения: 18.06.2022.

54

Мамлеев Ю. Шатуны. М.: Издательская группа «Традиция», 2018. С. 206.

55

Эту важную для его автомифологии деталь Мамлеев, по всей видимости, сочинил спустя какое-то время после возвращения из эмиграции. Так, в интервью, которое он дал «Книжному обозрению» летом 1993 года, Юрий Витальевич утверждает немного другое: «Я родился в семье психиатра, одна моя родственница была психопатологом». См.: Щуплов А., Ильичев Д. Люди задают себе невероятные вопросы: беседа с Ю. Мамлеевым // Книжное обозрение, 1993, № 34.

56

Мамлеев Ю. Воспоминания. М.: Издательская группа «Традиция», 2017. С. 12.

57

См. напр.: Шаргунов C. Юрий Мамлеев: «Эта реальность не настоящая, а какая-то подделка» // Colta.ru, 19.11.2013. URL: https://www.colta.ru/articles/literature/1218-yuriy-mamleev-eta-realnost-ne-nastoyaschaya-a-kakaya-to-poddelka. Дата обращения: 18.06.2022.

58

Дардыкина Н. Фантазер под гипнозом // Московский комсомолец. 12.01.2002. URL: https://www.mk.ru/old/article/2002/01/12/172365-fantazer-pod-gipnozom.html. Дата обращения: 18.06.2022.

59

В выходных данных в качестве автора этой книги значится В. И. Майский. На авторство В. И. Мамлеева указал Давид Дамте.

60

Дамте Д. Психология религии В. И. Мамлеева // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 1: Богословие. Философия. Религиоведение, 2018, № 80. С. 87.

61

Там же. С. 90.

62

Дардыкина Н. Фантазер под гипнозом // Московский комсомолец, 12.01.2002. URL: https://www.mk.ru/old/article/2002/01/12/172365-fantazer-pod-gipnozom.html. Дата обращения: 18.06.2022.

63

«Что работы нашего физиолога Павлова целиком идут по линии материализма, это ясно и профану. Но что сказать по поводу психоаналитической теории Фрейда? Примирима ли она с материализмом, как думает, например, т. Радек (и я вместе с ним), или же враждебна ему? Тот же вопрос относится к новым теориям о строении атома и пр. и пр. Было бы прекрасно, если бы нашелся ученый, способный охватить эти новые обобщения методологически и ввести их в контекст диалектически-материалистического воззрения на мир; тем самым он дал бы взаимопроверку новых теорий и углубил бы диалектический метод». Троцкий Л. Пролетарская культура и пролетарское искусство // Троцкий Л. Литература и революция. М.: Издательство политической литературы, 1991. С. 171.

64

Шаргунов C. Юрий Мамлеев: «Эта реальность не настоящая, а какая-то подделка» // Colta.ru, 19.11.2013. URL: https://www.colta.ru/articles/literature/1218-yuriy-mamleev-eta-realnost-ne-nastoyaschaya-a-kakaya-to-poddelka. Дата обращения: 18.06.2022.

65

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 15.

66

Там же. С. 16.

67

Джемаль Г. Сады и пустоши. М.; Берлин: Direct Media, 2021. С. 191.

68

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 15.

69

Шаргунов C. Юрий Мамлеев: «Эта реальность не настоящая, а какая-то подделка» // Colta.ru, 19.11.2013 URL: https://www.colta.ru/articles/literature/1218-yuriy-mamleev-eta-realnost-ne-nastoyaschaya-a-kakaya-to-poddelka. Дата обращения: 18.06.2022.

70

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 24.

71

Гуга В. Эксклюзивное интервью с Юрием Мамлеевым. «В потустороннем мире все по нотам разложено» // Перемены. Толстый веб-журнал. URL: https://www.peremeny.ru/blog/12153. Дата обращения: 19.06.2022.

72

Монолог из повести А. С. Козлова «Первый день войны». Цит. по: Козлов А. Первый день войны: повесть. URL: http://22.06.1941.tilda.ws. Дата обращения: 19.06.2022.

73

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 18.

74

Семыкина Р. Метафизика детства в творчестве Ю. В. Мамлеева // Мир науки, культуры, образования, 2008, № 4 (11). С. 76.

75

Т. 3. Дикая история. С. 557–558.

76

Достоевский Ф. М. Сон смешного человека / Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Том 25. Дневник писателя 1877. Январь — Август. М.: Наука, 1983. С. 106.

77

Т. 3. Простой человек. С. 530.

78

Дунаев М. Православие и русская литература в 6 частях. Ч. 6. Кн. 2 (VI том). М.: Христианская литература, 2004. С. 378.

79

Там же.

80

Слобожанин А. «Ранние рассказы» Ю. В. Мамлеева: зарождение метафизического реализма // Гуманитарные ведомости ТГПУ им. Л. Н. Толстого, 2014, № 2 (10). С. 42.

81

Мамлеев Ю. Утопи мою голову. С. 94.

82

Т. 1. Ковер-самолет. С. 582.

83

Там же.

84

Подробнее о влиянии Даниила Хармса на художественные миры Южинского кружка читайте в части III настоящего издания.

85

Ready O. From Aleshkovsky to Galkovsky: The Praise of Folly in Russian Prose since the 1960s. Oxford, 2006. P. 183.

86

Т. 1. Ковер-самолет. С. 253.

87

Хортан Ф. Привет по-американски, или Здравствуй дугинщина и мамлеевщина (О чем клокочет «Темная вода») // Русский переплет. URL: http://www.pereplet.ru/ohay/mamleev.html. Дата обращения: 03.07.2022.

88

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 20.

89

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 19.

90

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 26.

91

Там же.

92

Юров С. 17 июля 1944 // Дневник. URL: https://prozhito.org/note/86641. Дата обращения: 02.07.2022.

93

Мордвинов Н. 17 июля 1944 // Дневник. URL: https://prozhito.org/note/15244. Дата обращения: 02.07.2022.

94

Дубинин Н. Вечное движение. М.: Политиздат, 1975. URL: https://prozhito.org/note/710095. Дата обращения: 02.07.2022.

95

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 23.

96

Там же. С. 35–36.

97

Цит. по: Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. М.: Культурная Революция, 2007. С. 191. Мамлеев не мог прочитать это стихотворение в указанных здесь обстоятельствах, поскольку Владимир Ковенацкий написал его в 1976 году, когда Мамлеев уже эмигрировал в США, а его дом в Южинском давно был снесен.

98

Цит. по: Запись от 1 января 2016 года. Письма в ссылку // По ту сторону Москвы-реки. URL: http://i-du.ru/pisma-v-ssyilku/459/#more-459. Дата обращения: 22.07.2022.

99

Ростова Н. Игорь Дудинский: «Надоело Лужкова во все дырки иметь. Решили поженить Путина с Кабаевой» // Slon.ru, 17.01.2011. URL: https://republic.ru/posts/18103. Дата обращения: 21.07.2022.

100

Зачем вы это сделали? Путин и Кабаева в «Москоре» // Афиша Город, 05.05.2008. URL: https://daily.afisha.ru/archive/gorod/archive/putin_kabaeva. Дата обращения: 21.07.2022.

101

Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 239–241.

102

Шаргунов С. Юрий Мамлеев: «Эта реальность не настоящая, а какая-то подделка» // Colta.ru, 13.11.2013. URL: https://www.colta.ru/articles/literature/1218-yuriy-mamleev-eta-realnost-ne-nastoyaschaya-a-kakaya-to-poddelka. Дата обращения: 09.07.2022.

103

«Там (в КГБ) гениев ценили. Мамлеева считали писателем уровня Достоевского». См.: Круглый А. Игорь Дудинский: «Эзотеризм по-московски — это пьянка с метафизическим уклоном» // Regnum, 19.11.2019. URL: https://regnum.ru/news/cultura/2782345.html. Дата обращения: 22.07.2022.

104

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 96–97.

105

Мамлеев Ю. Статьи и интервью. М.: Издательская группа «Традиция», 2019. С. 15.

106

Ее действительно зовут Екатериной, до замужества она носила фамилию Гиниятуллина.

107

Бокшейн И. Площадь Маяковского — Тель-Авив. URL: http://old.memo.ru/history/diss/books/mayak/part4-10.htm. Дата обращения: 09.07.2022.

108

Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 172–173.

109

Строчка из песни Евгения Головина «Крутится куколка белая…».

110

Цит. по: Гурьянов П. Проханов об оргиях Мамлеева в Южинском переулке. URL: https://youtu.be/575m6HScq5A. Дата обращения: 21.07.2022.

111

Челноков А. Второе пришествие бесов из шизоидного подполья // FLB. 2020. 21 декабря. URL: https://flb.ru/6/4305.html. Дата обращения: 22.07.2022.

112

Илья Вениаминович Бокштейн 9 февраля 1962 года был осужден на пять лет по ст. 70 ч. 1 УК РСФСР и ст. 72 УК РСФСР. Срок отбывал в Дубравлаге.

113

См. напр.: О Южинском. URL: https://web.archive.org/web/20061102083156/http://malutka-du.livejournal.com/64697.html. Дата обращения: 14.02.2023.

114

Сидоркина Я., Крамар М. «Я всегда действую на краю самого себя»: интервью с Андреем Монастырским // Горький, 17.04.2020. URL: https://gorky.media/context/ya-vsegda-dejstvuyu-na-krayu-samogo-sebya-intervyu-s-andreem-monastyrskim. Дата обращения: 23.07.2022.

115

Село Колошино вошло в состав Москвы в августе 1960 года, когда граница города стала проходить по МКАД. Сейчас Колошино — микрорайон и одноименная промзона в Гольяново. — Прим. ред.

116

Мамлеев Ю. Московский гамбит. М.: Издательская группа «Традиция», 2016. С. 128–130.

117

Цит. по: Вечер памяти Ильи Бокштейна // Бульвар Ротшильда: литературно-художественный и общественно-политический независимый журнал, 2018, № 3. С. 92.

118

Коробкова Е. Юрий Мамлеев: «К 2050 году Россия станет одной из величайших стран мира» // Известия, 26.10.2015. URL: https://iz.ru/news/594048. Дата обращения: 24.07.2022.

119

Роткирх К. Одиннадцать бесед о современной русской прозе. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 55–56.

120

Бондаренко В. Русский странник // Завтра, 16.01.2013. URL: https://zavtra.ru/blogs/russkij-strannik-2013-01-16-000000. Дата обращения: 24.07.2022.

121

Ровнер А. Вспоминая себя: книга о друзьях и спутниках жизни. М.: Золотое сечение, 2010. С. 85.

122

Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 249.

123

Мамлеев Ю. Московский гамбит. С. 154–155.

124

Ф. Ш. — то есть Фарида Шафаровна, настоящие имя и отчество Марии Александровны.

125

Имеется в виду сборник «Утопи мою голову» (Мамлеев Ю. Утопи мою голову. М.: Всесоюзный молодежный книжный центр, 1990).

126

«Меня выбрали главным редактором нового — независимого — философского журнала, который называется „Универсум“ (учредитель — Философическое общество). Я собираюсь активно заниматься этим изданием, а не быть просто свадебным генералом». См.: Степанов Е. Юрий Мамлеев: «Здесь просто другая планета…» (1991) // Дети Ра: литературный журнал, 2016, № 2 (136). URL: https://reading-hall.ru/publication.php?id=15092. Дата обращения: 24.07.2022.

127

Одна из немногочисленных оговорок, допущенных Игорем Ильичом во время нашей беседы. Считаю нужным ее оставить как выражающую неподдельное пренебрежение к книге «Россия Вечная», впервые изданной в 2002 году, — лишь через десять лет Мамлеев получил за нее премию Правительства Российской Федерации.

128

«„Шатуны“ в самиздате изданы полностью, и это уникальное издание сейчас, оно неповторимо, потому что позже книга подверглась мощной цензуре со стороны жены Мамлеева, Машеньки. Став христианкой, она превратилась в невероятную ханжу, Сниткину „номер два“, она выбрасывала все, что ей казалось дискредитирующим, наносящим ущерб христианству или лично Мамлееву, которого она стала переделывать и лепить в своем ханжеском ключе. Глава о Куротрупе и его ученике Алеше была изъята впоследствии. Мы же издали книгу целиком, не предполагая, что кто-то когда-нибудь осмелится посягнуть на этот текст». Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 363.

129

Владимир «Толстый» Котляров (1937–2013) — художник, актер, анархист, издатель альманаха «Мулета» и газеты «Вечерний звон».

130

Игорь Ильич цитирует по памяти. Точная цитата выглядит так: «Арина Варваровна обычно щекотала тогда свое брюхо хвостом, вырастающим из земли».

131

Холин И. С минусом единица. Вологда, 2020. С. 218.

132

Далее цит. по черновой редакции пьесы «Религия Это», любезно предоставленной Игорем Дудинским.

133

Куприянов Б. Неподконтрольный балагур. Памяти Игоря Ильича Дудинского // Горький, 14.01.2022. URL: https://gorky.media/context/nepodkontrolnyj-balagur. Дата обращения: 10.07.2022.

134

Абалин Л. Человек из подполья // Литературная Россия, 24.06.2022. URL: https://litrossia.ru/item/chelovek-iz-podpolya. Дата обращения: 25.07.2022.

135

Дудинский И. По ту сторону Москвы-реки // Литературная Россия, 24.06.2022. URL: https://litrossia.ru/item/po-tu-storonu-moskvy-reki/. Дата обращения: 15.02.2023.

136

Мамлеев Ю. Московский гамбит. С. 28.

137

Лесин Е. Выход из пещеры // Труд, 06.01.2001. URL: https://www.trud.ru/article/06-07-2001/26555_vyxod_iz_peschery.html. Дата обращения: 13.07.2022.

138

Дардыкина Н. Паромщик по аду. Интервью с Юрием Мамлеевым // Московский комсомолец, 08.02.2000.

139

Мамлеев Ю. Московский гамбит. С. 28.

140

Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 217.

141

Ветеран войны умер в Азербайджане после попытки публичного суицида // Кавказский узел, 12.02.2022. URL: https://kavkaz-uzel.eu/articles/379063. Дата обращения: 14.07.2022.

142

Напр.: Политдруг Е. Гейдар Джемаль отъехал в пекло // Спутник и погром, 05.12.2016. URL: https://sputnikipogrom.com/news/62867/geydar-dzhemal. Дата обращения: 14.07.2022.

143

Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 214–218.

144

Там же. С. 167.

145

См.: «Память». Документы и тексты / Сост. В. Прибыловский. М.: Информационно-экспертная группа «Панорама», 1991. С. 25–26.

146

Гейдар Джемаль и Евгений Сатановский призвали убить Амира Имарата Кавказ Докку Умарова // Кавказ-центр, 02.04.2010. URL: https://www.kavkazcenter.com/russ/content/2010/04/02/71549/gejdar-dzhemal-i-evgenij-satanovskij-prizvali-ubit-amira-imarata-kavkaz-dokku-umarova.shtml. Дата обращения: 19.07.2022.

147

Национал-большевистская партия — экстремистская организация, запрещенная на территории Российской Федерации. — Прим. ред.

148

«Это была группа борьбы за освобождение Армении от совка — они же Москву взрывали. Конкретная организация, руководитель Степан Затикян. Армянские национал-сепаратисты, которые боролись с советским империализмом. И взрывали они, чтобы мобилизовать ситуацию внутри Армении, создать угрозу армянского терроризма в Москве и добиться независимости. Изолированная дашнакская группа. Их расстреляли, всех сообщников арестовали. В общей сложности человек сто. Крутые ребята». См.: Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 178.

149

Александр Петрович Баркашов (р. 1953) — основатель крайне правого движения «Русское национальное единство». Особую известность приобрел во время политического кризиса 1993 года, вылившегося в силовое противостояние между сторонниками Верховного Совета и президента Бориса Ельцина.

150

Статья А. Г. Дугова (2000), в которой сформулированы идеологические основы создания «континентального КГБ».

151

Николай Николаевич Эшлиман (1929–1985); Глеб Павлович Якунин (1934–2014) — лишенные сана служители Русской православной церкви, в 1965 году написавшие открытое письмо патриарху Алексию I, в котором призвали остановить вмешательство государства в церковную жизнь.

152

Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин (1915–1991) — правозащитник, христианский социалист, автор мемуаров о религиозном и диссидентском движении СССР.

153

Виктория Владимировна Ванюшкина (1966–2013) — переводчица, публицистка, видная фигура русского ультраправого движения, «бабушка русского фашизма». В ее переводах в России издавались как труды классиков традиционализма (Эвола, Генон), так и менее известные вещи вроде книги бельгийского национал-социалиста Леона Дегреля «Гитлер на тысячу лет».

154

«Для Юлиуса Эволы фашизм был слишком демократичен и ориентирован на популизм. Когда Муссолини попросил его возглавить одно авторитетное фашистское издание в качестве главного редактора, Эвола ответил ему нежным мягким голосом: „Но ведь я же не фашист, дуче“. Под этим он имел в виду то, что фашизм для него — это слишком рабоче-крестьянское движение». См.: Джемаль Г. Дадаисты Эвола и Арагон против Системы. Взгляд из наших дней. URL: https://youtu.be/BafYod2c7NM. Дата обращения: 17.07.2022.

155

См. напр.: Гейдар Джемаль: «Мировая система является безусловным и абсолютным злом» // Бизнес Online, 11.12.2016. URL: https://www.business-gazeta.ru/article/126297. Дата обращения: 17.07.2022.

156

Имеется в виду Исламская народная и арабская конференция, проходившая в Хартуме (Судан) в декабре 1993 года. Среди ее участников были представители «Хезболлы», ХАМАС, Корпуса стражей исламской революции, Революционного совета ФАТХ («Организации Абу Нидаля»), а также левый террорист Ильич Рамирес Санчес.

157

Хасан Абдуллах ат-Тураби (1932–2016) — суданский мыслитель, политик и общественный деятель, один из лидеров организации «Братья-мусульмане».

158

Роже Гароди (1913–2012) — французский философ, писатель, ревизионист истории холокоста, автор скандальной книги «Основополагающие мифы израильской политики», вызвавшей критику даже со стороны некоторых авторитетных идеологов антисионизма.

159

Сам Гейдар Джемаль утверждал, что познакомился с Роже Гароди в 1998 году в Университете Кейптауна, где оба были приглашенными лекторами. См.: Джемаль Г. Умер Роже Гароди // Контрудар, 21.07.2012. URL: http://kontrudar.com/statyi/umer-rozhe-garodi.

160

Там же: «[Роже Гароди] стал при жизни легендой и синонимом ХХ века».

161

Штаб-квартира Национал-большевистской партии.

162

См. напр: Писатель Мамлеев полюбил Путина в загранкомандировке за «сочетание принципов свободы и принципов патриотизма» // Полит. ру, 11.03.2011. URL: https://polit.ru/news/2000/03/11/545402. Дата обращения: 17.07.2022.

163

Видеманн В. Запрещенный Союз. Хиппи, мистики, диссиденты. М.; СПб.: Рипол Классик; Пальмира, 2019. С. 211.

164

А вот как о своем первом знакомстве с Дуговым, случившемся в то же время, вспоминает Гейдар Джемаль:

«Митя Шехватов дружил с Жигалкиным. У Мити была дача рядом с дачей дяди Дуг[ов]а, где Дуг[ов] отдыхал. Митя был его старшим товарищем, который строил его. Митя учил юного Дуг[ов]а с 15 лет, что есть большие люди: есть Головин, и есть Джемаль. Они — огромные. И если ты будешь себя хорошо вести, то, может быть, я тебя с ними познакомлю.

Я вхожу и вижу, что на лавке, в предбанничке, сидит молодой человек, очень толстый, сравнительно высокого роста, килограммов 120–125 весу, в майке, с бритой головой. Голубые безумные глаза, как у палача в „Епифанских шлюзах“. И одет он кроме майки в солдатские шаровары и шлепанцы на босу ногу, а шаровары подвязаны завязками. Я понял, что это такой хипстерский прикол, что человек как бы бросает вызов общепринятому.

Он обратился ко мне:

— Я — фашист, я вижу в вас фюрера. Я хочу следовать за вами. Мы будем всех вешать». См.: Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 343.

165

Дословная расшифровка этого фрагмента беседы Владимира Познера и Гейдара Джемаля: «В. ПОЗНЕР: Что вы считаете своим главным достижением?

Г. ДЖЕМАЛЬ: Чисто философские решения». См.: 14 октября 2013 года гость программы «Познер» Гейдар Джемаль // Познер online. URL: https://pozneronline.ru/2013/10/5360. Дата обращения: 16.07.2022.

166

Ср.: «В этих „самобытных“ сектах до боли видна огненно-мятущаяся народная душа, пытающаяся порой разгадать или ответить себе на такие вопросы, разрешение которых возможно только или в чистом эзотеризме, или вообще невозможно для человеческого разума». Мамлеев Ю. Россия Вечная. М.: Издательская группа «Традиция», 2020. С. 84.

167

Конаков А. Убывающий мир: история «невероятного» в позднем СССР. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2022. С. 157.

168

Мамлеев Ю. Судьба Бытия и Последняя Доктрина (автоинтервью) // Кто сегодня делает философию в России. Т. 1. М.: Поколение, 2007. С. 453–454.

169

Марк Сэджвик (р. 1960) — британский историк, специалист по арабской культуре, суфизму и традиционализму. На русском языке выходила его книга «Наперекор современному миру. Традиционализм и тайная интеллектуальная история XX века» (М.: Новое литературное обозрение, 2014).

170

Сандалов Ф. Марк Сэджвик: «Екатерина II не изобретала неоевразийство, чтобы завоевать Крым в 1774-м» // Афиша Воздух, 24.04.2014. URL: https://daily.afisha.ru/archive/vozduh/books/ekaterina-ii-ne-izobretala-neoevraziystvo-chtoby-zavoevat-krym-v-1774m. Дата обращения: 14.10.2022.

171

«Конспирология — это такая квазиюридическая дубинка. Она работала до изобретения статьи об экстремизме. Но я люблю конспирологию, поскольку с определенного уровня игроки в политическом и интеллектуальном пространстве — все конспирологи!» См.: Джемаль Г. Знаки конца эпохи // LRT, 16.03.2015. URL: https://www.lrt.lt/ru/novosti/17/95935/geidar-dzhemal-znaki-kontsa-epokhi. Дата обращения: 15.10.2022.

172

Нацболов отпустили, но не всех // Delfi, 25.11. 2002. URL: https://www.delfi.lv/a/4334544. Дата обращения: 15.10.2022.

173

В справочнике «Краткий курс истории нацболов» ошибочно указан срок в восемь месяцев.

174

Цит. по автобиографической справке на сайте Imho Club: https://imhoclub.by/ru/user_about/3623. Дата обращения: 15.10.2022.

175

Прозвище Эдуарда Лимонова, закрепившееся за ним среди части нацболов.

176

Лимонов Э. Совсем не наш человек. О погибшем Орхане Джемале // Свободная пресса, 26.08.2018. URL: https://svpressa.ru/blogs/article/207194/.

177

Мосгорсуд дал 1,5 года условно обвиняемой в призывах к терроризму // РАПСИ. 13.09.2012. URL: https://rapsinews.ru/moscourts_news/20120913/264656174.html. Дата обращения: 15.10.2022.

178

Доброхотова-Майкова Н., Пятницкий В. «Лев Толстой очень любил детей…» М.: Бомбора, 2020. С. 32.

179

Лесин Е., Щербак-Жуков А. Гибнет бедная Россия // НГ Ex Libris. 12.08.2020. URL: https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-08-12/9_1042_russia.html. Дата обращения: 16.10.2022.

180

Веселые ребята. URL: http://veselyerebiata.narod.ru. Дата обращения: 16.10.2022.

181

Михайлин В. «Зато джинсы целы»: игры с ближайшим будущим и позднесоветский прогностический анекдот // Неприкосновенный запас, 2021, № 130. С. 275–300.

182

Доброхотова-Майкова Н., Пятницкий В. «Лев Толстой очень любил детей…» М.: Бомбора, 2020. С. 95.

183

Там же. С. 253.

184

Sic!

185

Доброхотова-Майкова Н., Пятницкий В. «Лев Толстой очень любил детей…» М.: Бомбора, 2020. С. 47.

186

Пятницкий В. Место в строю. URL: http://openstreet.narod.ru/mesto.html. Дата обращения: 16.10.2022.

187

Там же.

188

Доброхотова-Майкова Н. Воспоминания о Владимире Пятницком. URL: http://openstreet.narod.ru/vospom.html. Дата обращения: 18.10.2022.

189

Дуг[ов] А. Мамлеевский миф. К девяностолетию автора «Шатунов» // Завтра. 21.12.2021. URL: https://zavtra.ru/blogs/mamleevskij_mif. Дата обращения: 18.10.2022.

190

Дуг[ов] А. Темна вода // Арктогея. URL: https://web.archive.org/web/20210509094748/http://my.arcto.ru/public/mamleev/maml.htm. Дата обращения: 14.02.2023.

191

Емкое определение Натальи Александровны Шмельковой (1942–2019), писательницы и хроникера московского нонконформистского искусства. См.: Художники, КГБ и психушки: беседа // Устная история. URL: https://oralhistory.ru/talks/orh-2139. Дата обращения: 18.10.2022.

192

Доброхотова-Майкова Н. Воспоминания о Владимире Пятницком. URL: http://openstreet.narod.ru/vospom.html. Дата обращения: 18.10.2022.

193

Там же.

194

Там же.

195

Цит. по: Гробан М. 22 июля 1967 // Дневник. URL: https://prozhito.org/note/82929. Дата обращения: 18.10.2022.

196

Свидетельство Михаила Гробмана: «Говорил по телефону <…> с Пятницким Володькой, он стал наркоманом». Цит. по: Гробан М. 15 мая 1966 // Дневник. URL: https://prozhito.org/note/82495. Дата обращения: 18.10.2022.

197

Со слов коллекционера неофициального искусства Михаила Алшибая, см.: Боровикова Л. Сила эксперимента // Arterritory. URL: https://arterritory.com/ru///12323-sila_eksperimenta. Дата обращения: 18.10.2022.

198

Головин Е. Сумрачный каприз. М.: Эннеагон, 2008. С. 6.

199

Тупицын В. Коммунальный (пост)модернизм. Русское искусство второй половины XX века // М.: Ad Marginem, 1998. Цит. по: Тупицын В. Коммунальный (пост)модернизм. Русское искусство второй половины XX века [сайт]. URL: http://yanko.lib.ru/books/art/tupicin-kom-post-modern.htm#_Toc152008675. Дата обращения: 19.10.2022.

200

Со слов Юрия Бондарчука.

201

Якушев И. Шизоидная культура // Медицинская газета, 2007, № 17.

202

Шевелев И. Духовный отец русского пост-упыризма. Интервью с Юрием Мамлеевым // Новая литературная карта России. URL: http://www.litkarta.ru/dossier/shevelev-mamleev-interview/view_print. Дата обращения: 18.10.2022.

203

Ковенацкий В. Из поэмы «Антон Енисеев» // Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. М.: Культурная Революция, 2007. С. 202.

204

Мамлеев Ю. Ковенацкий, поэт и художник // Там же. С. 6.

205

Джемаль Г. Сады и пустоши. С. 263.

206

Григорьева-Ковенацкая Н. Записки младшей сестры // Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. С. 259.

207

Там же. С. 260.

208

Мамлеев Ю. Воспоминания. М.: Издательская группа «Традиция», 2017. С. 63.

209

Cапгир об авторах и группах // Неофициальная поэзия: антология. URL: https://rvb.ru/np/publication/sapgir3.htm. Дата обращения: 19.10.2022.

210

Шевелев И. Бытовой сюр. Цит. по: Владимир Ковенацкий [сайт]. URL: http://www.kovenatsky.ru/articles/?text=001. Дата обращения: 20.10.2022.

211

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 125–126.

212

Интересующимся искусством создания диафильмов настоятельно рекомендую ознакомиться с некоторыми работами Владимира Ковенацкого, размещенными в цифровом архиве Национальной электронной детской библиотеки. URL: https://arch.rgdb.ru.

213

Григорьева-Ковенацкая Н. Записки младшей сестры // Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. С. 263.

214

Олсуфьев В. Владимир Ковенацкий // Гюрджиев, суфизм и псевдо-суфизм [сайт]. URL: http://www.olsufiev.com/4W/VladimirKovenatsky.htm. Дата обращения: 21.10.2022.

215

Там же.

216

Григорьева-Ковенацкая Н. Записки младшей сестры // Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. С. 262.

217

Олсуфьев В. Владимир Ковенацкий // Гюрджиев, суфизм и псевдо-суфизм [сайт]. URL: http://www.olsufiev.com/4W/VladimirKovenatsky.htm. Дата обращения: 22.10.2022.

218

Ковенацкий В. Псилоцибин // Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. С. 244.

219

См. напр.: На берегах Голубой Лагуны: Константин Кузьминский и его Антология. Сборник исследований и материалов / Сост. И. Кукуй. М.; Бостон; СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2022. С. 553. Там же. С. 555.

220

Так в тексте Ровнера.

221

Ровнер А. Гурджиев и Успенский. М.: АСТ, 2019. С. 425.

222

Григорьева-Ковенацкая Н. Записки младшей сестры // Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. С. 264.

223

Якушев И. Коммунальные каморки Ковенацкого // Медицинская газета, 11.12.2013, № 94.

224

Олсуфьев В. Владимир Ковенацкий // Гюрджиев, суфизм и псевдо-суфизм [сайт]. URL: http://www.olsufiev.com/4W/VladimirKovenatsky.htm. Дата обращения: 22.10.2022.

225

Группа товарищей. Ковенацкий В. А. // Московский художник, 11.07.1986, № 28.

226

Война и мир. Великая Отечественная война (1941–1945) в русской поэзии XX–XXI вв. Книга VII / З — О. Авторы с 1927 по 1945 г.р. СПб.: Литературный фонд «Дорога жизни», 2020. С. 104–105.

227

Ковенацкий В. Альбом стихов, рисунков и гравюр. М.: Культурная Революция, 2007. С. 155.

228

Соловьева Т. Купание в Ничто: Юрий Мамлеев и Южинский кружок // АНФ: Альпина нон-фикшн. URL: https://nonfiction.ru/stream/kupanie-v-nichto-yurij-mamleev-i-yuzhinskij-kruzhok. Дата обращения: 23.10.2022.

229

Мамлеев Ю. Шатуны. М.: Издательская группа «Традиция», 2018. С. 244.

230

Там же. С. 269.

231

Там же. С. 270.

232

В опубликованных в фейсбуке журналиста Григория Нехорошева воспоминаниях Игорь Дудинский так говорил о роли Головина в Южинском: «<…> компания из Южинского переулка — это некая копия компании сюрреалистов вокруг Андри [sic! — Прим. ред.] Бретона. Роль Бретона у нас играл Женя Головин». Цит. по: shorturl.at/INQXZ. Дата обращения: 22.05.2022.

О невероятной производительности и тяге к жизнетворчеству отца сюрреализма написано немало, но хочется отметить, что для южинцев Головин был мостом в мир зарубежного искусства и исключительно западного мистицизма. Как пишет в книге «Наперекор современному миру» британский историк Марк Сэджвик, Головин прочитал «Утро магов» самое позднее в 1963 году, то есть всего через три года с выхода книги Повеля и Бержье, объясняющей основы «эзотерического национал-социализма».

233

Ровнер А. Вспоминая себя… Книга о друзьях и спутниках жизни. Пенза: Золотое сечение, 2020. С. 106.

234

Леско М. Гейдар Джемаль: предвестник Абсолюта // Новый Взгляд, 19.03.2009, № 3.

235

Рильке Р.-М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971. С. 4.

236

Цит. по: Евгений Головин — Из бесед 2004. URL: https://youtu.be/UNniF54fkzk. Дата обращения: 23.10.2022.

237

Мамлеев Ю. Американские рассказы. М.: Вагриус, 2003.

238

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 276.

239

Мамлеев не только был хорошо знаком с творчеством Сэмюэла Беккета и высоко его ценил, но даже состоял с ним в переписке. См. напр.: Сандалов Ф. Поэтические сборники Мамлеева и Витухновской как свидетельство возвращения 90-х // Афиша Daily, 18.12.2014. URL: https://daily.afisha.ru/archive/vozduh/books/poeticheskie-sborniki-mamleeva-i-vituhnovskoy-kak-svidetelstvo-vozvrashcheniya-90h. Дата обращения: 27.07.2022.

240

Т. 3. Чарли. С. 568.

241

Там же. С. 569.

242

Там же. С. 574.

243

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 159.

244

Т. 3. Чарли. С. 582.

245

Там же. С. 562.

246

Т. 3. Золотые волосы. С. 600.

247

Там же. С. 602.

248

Т. 3. Семга. 604.

249

Там же.

250

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 181–182.

251

Т. 3. Лицо. С. 608–609.

252

Т. 3. Кэрол. С. 613.

253

Т 3. Сморчок. С. 618–620.

254

URL: https://twitter.com/BenHooyman/status/1547174474700959745. Дата обращения: 27.07.2022.

255

Т. 3. Вечная женственность. С. 622–623.

256

Там же. С. 624.

257

Т.3. Иной. С. 628.

258

Там же. С. 625.

259

Малахова Н. Писатель Юрий Мамлеев: «Реальность страшна, но фантастична» // Московский комсомолец, 19.09.2015. URL: https://www.mk.ru/culture/2015/09/18/pisatel-yuriy-mamleev-realnost-strashna-no-fantastichna.html. Дата обращения: 28.07.2022.

260

Мамлеев Ю. Статьи и интервью. С. 259.

261

Т. 3. Новое рождение. С. 629.

262

Там же. С. 630.

263

Т. 3. Кругляш, или Богиня трупов. С. 636.

264

Мамлеев Ю. Московский гамбит. С. 164.

265

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 154–155.

266

Правда, в 2000-е годы он крайне осторожно, но все же с симпатией отзывался о «евросоциализме», победу которого обнаруживал во Франции и странах Скандинавии.

267

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 162.

268

Там же. С. 102.

269

Там же. С. 237.

270

Мамлеев Ю. Метафизический образ России // Мамлеев Ю. Статьи и интервью. М.: Издательская группа «Традиция», 2019. С. 176.

271

Под «обезьяньим проектом» Юрий Витальевич подразумевал теорию эволюции.

272

Мамлеев Ю. Толстой и Бог // Мамлеев Ю. Статьи и интервью. С. 191.

273

Мамлеев Ю. Новая цивилизация // Там же. С. 195.

274

Там же. С. 197.

275

Инюшин В. Юрий Мамлеев: «Россия жива вопреки всему…» // Мамлеев Ю. Статьи и интервью. С. 244–245.

276

Там же. С. 246.

277

Мамлеев Ю. Духовная реализация бессмертия // Мамлеев Ю. Статьи и интервью. С. 287.

278

Писатель Мамлеев полюбил Путина в загранкомандировке за «сочетание принципов свободы и принципов патриотизма» // Полит. ру, 11.03.2000. URL: https://polit.ru/news/2000/03/11/545402. Дата обращения: 08.08.2022.

279

Мамлеев Ю. Виктор Цой и пожар // Йа-Хха. URL: http://www.yahha.com/article.php?sid=807. Дата обращения: 07.08.2022.

280

Мамлеев Ю. Россия Вечная. С. 188.

281

Там же. С. 194.

282

Там же. С. 195.

283

Т. 4. После конца. С. 206.

284

Т. 4. Вселенские истории. С. 428.

285

Там же. С. 497.

286

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 147.

287

Там же. С. 214.

288

Петров В. Певец смерти и воскресения // Аполлон’77. Париж, 1977. С. 199.

289

Мамлеев Ю. Автобиография // Там же. С. 203.

290

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 214.

291

Там же. С. 136.

292

Пушкин А. С. Письмо к издателю Литературных прибавлений к Русскому инвалиду // Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 10. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. Т. 6. С. 88–89.

293

Мамлеев Ю. Изнанка Гогена. Париж; Нью-Йорк: Третья волна, 1982. С. 6.

294

Мамлеев Ю. Статьи и интервью. С. 281.

295

Мамлеев Ю. Автобиография // Стрелец’77. Париж, 1977. С. 203.

296

Асеев Александр Михайлович // Рериховская энциклопедия. URL: http://www.roerich-encyclopedia.facets.ru/personal/Aseev.html. Дата обращения: 30.07.2022.

297

См.: Российский психиатрический журнал, 2012, № 4. С. 77.

298

Башкирова Л. О России // Оккультизм и йога, 1976, № 63. С. 17.

299

Мамлеев Ю. Оккультизм в Советской России // Там же. С. 40.

300

Там же. С. 46.

301

Там же. С. 44.

302

Там же. С. 160.

303

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 236.

304

Мамлеев Ю. Россия Вечная. С. 66–67.

305

Мамлеев Ю. Статьи и интервью. С. 55.

306

Мамлеев Ю. Опыт восстановления // Гнозис, 1976, № 1. С. 50.

307

Сталин: в воспоминаниях современников и документах эпохи / Сост. М. Лобанов. М.: Новая книга, 1995. С. 733–734.

308

Напр.: Mansfield V. Tibetan Buddhism and Modern Physics: Toward a Union of Love and Knowledge. West Conshohocken, PA: Templeton Foundation Press, 2008.

309

Мамлеев Ю. Статьи и интервью. С. 61.

310

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 152.

311

Лимонов Э. Подросток Савенко. Париж: Синтаксис, 1983. С. 30.

312

Здесь и далее цит. по: Литературная анкета // Гнозис, 1978, № 5–6. С. 186–194.

313

Елисеев Н. Юрий Мамлеев. Блуждающее время // Новая Русская Книга, 2001, № 2.

314

«Признаюсь, мне доставляет удовольствие играть текстами Мамлеева и Бодрийяра», — пишет Марина Адамович в статье «Соблазненные смертью» (Континент. 2002. № 114) — признание, говорящее многое не только о характере некоторых дискуссий, связанных с Мамлеевым, но и в целом о русскоязычной литературной критике начала XXI века.

315

Дуг[ов] А. Темна вода. // Аркготея. URL: https://web.archive.org/web/20210509094748/http://my.arcto.ru/public/mamleev/maml.htm. Дата обращения: 14.02.2023.

316

Семыкина Р. Юрий Мамлеев: «В моих произведениях нет смерти…» // Литературная газета, 2006, № 10.

317

Нилогов А. Кто сегодня делает философию в России. Т. 1. М.: Поколение, 2007. С. 127.

318

Костырко С. Самоидентификация в «блевотном дискурсе» // Русский журнал. URL: http://www.russ.ru/pole/Samoidentifikaciya-v-blevotnom-diskurse. Дата обращения: 04.08.2022.

319

Цит. по: Запись от 22 июля 2021 года // Друг ситный. URL: https://vk.com/wall-170650286_11010. Дата обращения: 04.08.2022.

320

Гулин И. Россия из подполья // Коммерсантъ Weekend, 10.12.2021, № 43. С. 8.

321

Малопонятная и откровенно окказиональная метафора, отсылающая к «Циклу Снов» Говарда Филлипса Лавкрафта.

322

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 167.

323

Там же.

324

Мамлеев Ю. Московский гамбит. С. 267.

325

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 168.

326

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 62.

327

Мамлеев Ю. Московский гамбит. С. 190–191.

328

Там же. С. 78.

329

Там же. С. 112–113.

330

Там же. С. 154–155.

331

Там же. С. 72–73.

332

Лукоянов Э. Герметический подвал. О «Московском гамбите», великом антишедевре Юрия Мамлеева // Горький, 13.12.2022. URL: https://gorky.media/context/germeticheskij-podval. Дата обращения: 06.08.2022.

333

Мамлеев Ю. Невиданная быль. М.: Издательская группа «Традиция», 2014. С. 95.

334

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 190.

335

Ироническое определение Эдуарда Лимонова.

336

Стричек А. Автобиография рядового иезуита отца Алексея Стричека. Новосибирск: Римско-Католическая Преображенская епархия, 2009. С. 79.

337

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 194.

338

Стричек А. Автобиография рядового иезуита отца Алексея Стричека. Новосибирск: Римско-Католическая Преображенская епархия, 2009. С. 78–81.

339

Мамлеев Ю. Воспоминания. 197–198.

340

Тейтельбойм В. Неруда. М.: Прогресс, 1988. С. 517–518.

341

Об этом и многих других сюжетах, не лучшим образом характеризующих Конгресс за свободу искусства, см. напр.: Stonor Saunders F. The Cultural Cold War: The CIA and the World of Arts and Letters. New York: The New Press, 2000.

342

Солонарь О. Как велась холодная война на культурном фронте // Deutsche Welle, 04.01.2018. URL: https://www.dw.com/ru/как-велась-холодная-война-на-культурном-фронте/a-41784268. Дата обращения: 07.08.2022.

343

См.: Диченко А. Анн Кольдефи-Фокар: «Русская литература и остается собой, потому что, в основном, она идет на опережение» // Сигма, 14.01.2019. URL: https://syg.ma/@andriei-dichienko/goghol-dlia-mienia-eto-vsio. Дата обращения: 07.08.2022; Кочеткова Н. «Ни кошек, ни собак, ни русских». Анн Колдефи-Фокар об эмиграции, внуке Колчака и самокате Сорокина // Lenta.ru, 19.11.2015. URL: https://lenta.ru/articles/2015/11/19/coldefy/. Дата обращения: 07.08.2022.

344

Т. 2. Последняя комедия. С. 116.

345

Цит. по: Т. 2. С. 7.

346

Мамлеев Ю. Виктор Цой и пожар // Йа-Хха. URL: http://www.yahha.com/article.php?sid=807. Дата обращения: 07.08.2022.

347

Явный анахронизм. Действие этой главки, очевидно, начиналось в 1989 году, когда на фестивале в Ле-Бурже выступили советские группы «Кино» и «АукцЫон», а выставка Алексея Беляева-Гинтовта и Андрея Молодкина «Копье Вотана» проходила в здании парижской галереи AB в 1997 году.

348

По словам Игоря Дудинского.

349

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 250.

350

Там же.

351

Псевдоним левого социолога, политолога и публициста Александра Николаевича Тарасова (р. 1958).

352

Здесь и далее цит. по: Ников В. Живой Мамлеев // Панорама, 1989, № 11.

353

Дмитрий Борисович Волчек (р. 1964) — писатель, журналист, переводчик и издатель трансгрессивной литературы.

354

Цит. по: Окололитературное (запись в «Живом журнале» от 15 октября 2002 года). URL: http://imperium.lenin.ru/~verbit/LJ/tiphareth/memories/dodododo_78348.html. Дата обращения: 12.08.2022.

355

Елин Г. Книжка с картинками. М.: Парад, 2008. С. 383.

356

Мамлеев Ю. Утопи мою голову. С. 38.

357

В выходных данных указан Париж, но Юрий Витальевич настаивает на том, что вышла она все-таки в Ленинграде. См.: Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 236.

358

Горичева Т., Мамлеев Ю. Новый град Китеж. М.: Издательская группа «Традиция», 2020. С. 7.

359

Там же. С. 131.

360

Там же. С. 132.

361

Там же. С. 139.

362

Там же. С. 115–116.

363

Жигалкин С. «Последняя доктрина» Мамлеева: доклад для международной научной конференции Against Post-Modern World. Цит. по: «Последняя доктрина» Мамлеева // Центр консервативных исследований. URL: http://konservatizm.org/konservatizm/sociology/301111082256.xhtml. Дата обращения: 14.08.2022.

364

Мамлеев Ю. Розанов сегодня // Накануне, 1995, № 2.

365

Там же.

366

Дарк О. Маска Мамлеева // Знамя, 2000, № 4.

367

Дарк О. Подполье Юрия Мамлеева // Родник, 1990, № 2. С. 27.

368

Мамлеев Ю. Россия Вечная. С. 185.

369

Там же. С. 46.

370

Там же. С. 137.

371

Там же. С. 11.

372

Там же. С. 101.

373

Там же. С. 49.

374

Там же. С. 48.

375

Там же. С. 42.

376

См. напр.: Кузнецов В. Русский путь как проявление принципа достойного существования // Общество. Коммуникация. Образование. 2011. № 2. С. 197–202.

377

Мамлеев Ю. Россия Вечная. С. 28.

378

Там же. С. 33.

379

Там же. С. 61.

380

Там же. С. 27.

381

Там же. С. 28.

382

Там же. С. 83.

383

Там же. С. 87–88.

384

Там же. С. 88.

385

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 275.

386

Нижеследующая лекция Мамлеева основана на архивных записях, любезно предоставленных Александром Грушицыным.

387

Мамлеев Ю. Черное зеркало. М.: Вагриус, 1999. С. 68.

388

Там же. С. 72.

389

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 276.

390

Мамлеев Ю. Черное зеркало. М.: Вагриус, 1999. С. 138–140.

391

Российский акционизм 1990–2000. М.: Издатель Арсений Мещеряков, 2007. С. 190.

392

Т 1. Новые нравы. С. 283.

393

Литературная жизнь Москвы. Февраль 1998, 2-я половина // Вавилон. URL: http://www.vavilon.ru/lit/feb98-2.html. Дата обращения: 18.08.2022.

394

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 144.

395

Калашникова Е. О страхах-2. Интервью с Юрием Мамлеевым, Александром Гавриловым и Александром Дуговым // Русский журнал, 05.11.2002. URL: http://old.russ.ru/ist_sovr/20021106_ek-pr.html. Дата обращения: 18.08.2022.

396

Быков Д. Юрий Мамлеев о трупах, конце света и угаре на концертах Егора Летова // Rolling Stone, 2009, № 4. С. 26.

397

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 183.

398

Анкета журнала Time Out. Цит. по: Юрий Мамлеев. URL: http://web.archive.org/web/20070707231758/http://books.timeout.ru/inner/22. Дата обращения: 18.08.2022.

399

Литературная жизнь Москвы. Март 1999 // Вавилон. URL: http://www.vavilon.ru/lit/mar99.html. Дата обращения: 18.08.2022.

400

Книжка называлась «Живая смерть». Сборник вышел в парижской «Третьей волне» в 1986 году.

401

Алексей Ильич Осипов (р. 1938) — доктор богословия, профессор Московской духовной академии, православный катехизатор.

402

Бокштейн И. Площадь Маяковского — Тель-Авив. URL: http://old.memo.ru/history/diss/books/mayak/part4-10.htm. Дата обращения: 21.08.2022.

403

См. напр.: Каледин Н. «Терапия оказалась бессильной перед манией Дугина-младшего переустроить мир» // Компромат. ру, 01.05.2003. URL: http://www.compromat.ru/page_13068.htm. Дата обращения: 21.08.2022.

404

Определение Андрея Фефелова. См.: Напреенко И. Человек с котом. Друзья и знакомые вспоминают Юрия Мамлеева // Горький, 12.12.2016. URL: https://gorky.media/context/chelovek-s-kotom. Дата обращения: 21.08.2022.

405

Т.2. Блуждающее время. С. 410.

406

Левашов Н. Последнее обращение к человечеству. М., 2009. С. 27.

407

Т 2. Блуждающее время. С. 143.

408

Sic!

409

Елисеев Н. Юрий Мамлеев. Блуждающее время // Новая Русская Книга, 2001, № 2.

410

Сапгир К. «В поисках Блуждающего времени». Беседа с Юрием Мамлеевым // Другие: альманах, 2012, № 1.

411

Т. 2. Блуждающее время. С. 144.

412

Там же.

413

Там же. С. 231.

414

Там же. С. 236.

415

Там же. С. 420–423.

416

Мамлеев Ю. Россия Вечная. С. 75; 81–82.

417

Смирнов (фон Раух) А. Полное и окончательное безобразие. Тель-Авив; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2015. С. 61–62.

418

Климонтович Н. Далее везде // Октябрь. 2000. № 11.

419

Пер. С. Н. Гнедича.

420

Евстигнеева М., Бутыркина И. Пространство сна в поэзии английского романтизма // Международный научно-исследовательский журнал. 2016, № 12 (54), Ч. 2. С. 33–35.

421

«Что было это — сон иль наважденье? / Проснулся я — иль грежу наяву?» (пер. Е. Витковского).

422

Кодрянская Н. Алексей Ремизов. Париж, 1959. С. 303.

423

Мамлеев Ю. Сновидение и реальность. Цит. по: Мистерия бесконечности. URL: http://eurasia.com.ru/mystery/grigoriev/pred.htm. Дата обращения: 24.08.2022.

424

«Этих обителей у Творца много, и они весьма разные: от предназначенных для чистых душой до искателей высших истин и тому подобное. Иными словами, для людей, у которых есть вертикаль к небу. Пусть даже небольшая. У всех них, однако, есть одно общее: все эти люди не попадают в низшие миры. Они не теряют человеческий лик и соответствующий статус». Цит. по: Мамлеев Ю. Другой. М.: Зебра-Е, 2008. С. 26.

425

Роткирх К. Одиннадцать бесед о современной русской прозе. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 57.

426

«С Веничкой мы познакомились следующим образом. Неожиданно вышла в свет его книга, которую называют „Илиадой русского алкоголизма“. Но это произведение, конечно, гораздо глубже этой характеристики. Эта книга произвела сенсацию в подполье — мы просто упивались ей, настолько она была необычной и драматичной, трагической даже; она проливала совершенно иной свет на алкогольные путешествия и переживания. В поэме „Москва — Петушки“ было то, чего не хватало и советской, и антисоветской литературе; эту книгу можно было без преувеличения назвать русской классикой. Веничкина поэма вполне укладывалась в формат русской классики в полном смысле этого слова, потому что в ней были дикий восторг полета и ужас падения, в ней были глубочайшие страдания, слезы, терзания и метания души человеческой…» Цит. по: Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 100–101.

427

См.: Макеева Н. В «Проекте ОГИ» презентовали новую книгу Мамлеева // Евразийский союз молодежи. 16.06.2006. URL: http://rossia3.ru/quotes/all/998. Дата обращения: 04.01.2022.

428

Напр.: «Битники прославляли бунт во всех сферах общественной и частной жизни, эскапизм, крайний индивидуализм, и за короткий срок их вожди сделались для американской молодежи едва ли не пророками. Именно в те времена родилась, скажем, мода на вольные путешествия — автостоп придуман именно тогда. В подпольной советской литературе тоже есть некоторые параллели: именно в те годы начинал Юрий Мамлеев, его „метод“, безусловно, весьма близок Берроузу». См.: Климонтович Н. Издан «Голый завтрак» Уильяма Берроуза // Коммерсантъ, 30.07.1994, № 141.

429

Мамлеев Ю. Другой. С. 71.

430

См. с. 48–49 настоящего издания.

431

Мамлеев Ю. Другой. С. 71–72.

432

Там же. С. 194–195.

433

Там же. С. 145.

434

Нилогов А. Кто сегодня делает философию в России. Т. 1. М.: Поколение, 2007. С. 133.

435

Беседовали А. Принцип запредельности // Независимая газета. 2006. 26 января. URL: https://www.ng.ru/fakty/2006-01-26/1_princip.html. Дата обращения: 01.09.2022.

436

«В последнем романе „Другой“ описывается новый русский, его роскошный дом. Мой герой живет уже не в маргинальной обстановке, а наоборот, в обстановке богатства». См.: Роткирх К. Одиннадцать бесед о современной русской прозе. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 57.

437

Мамлеев Ю. Другой. С. 123.

438

Альманах, издававшийся обществом «Арктогея». С 1991 года вышло четыре выпуска. На страницах альманаха публиковались оригинальные и переводные материалы, посвященные религии, оккультизму, философии традиционализма.

439

Общероссийское политическое общественное движение «Евразия».

440

Петр Суслов — российский бизнесмен, которого в прессе называют также бывшим офицером спецназа внешней разведки. По данным «Новой газеты», как предприниматель он в разные годы был связан с главой «Роснефти» Игорем Сечиным и Хож-Ахмедом Нухаевым, бывшим вице-премьером непризнанной Чеченской республики Ичкерия и основателем Транскавказского энергетического консорциума.

441

Мамлеев Ю. Утопии сбываются // Завтра, 19.09.2014. URL: https://zavtra.ru/blogs/utopii-sbyivayutsya. Дата обращения: 24.08.2022.

442

Т. 4. После конца. С. 38.

443

Там же.

444

Бойко М. Восхождение Фурзда // НГ Ex Libris, 29.12.2011. URL: https://www.ng.ru/ng_exlibris/2011-12-29/5_mamleev.html. Дата обращения: 30.08.2022.

445

Т. 4. После конца. С. 304–305.

446

Цит. по: телеканал «Культура», программа «Ночной полет», выпуск от 31.05.2006. URL: https://youtu.be/2uIcm-1eo6M. Дата обращения: 30.08.2022.

447

Т.4. После конца. С. 273.

448

В 2022 году был опубликован роман «Скитания», написанный Мамлеевым в 2003 году, как гласит издательская аннотация, «по законам автофикшна». Однако последней задуманной книгой Юрия Мамлеева был большой роман о крахе Третьего рейха, повествование в котором ведется из перспективы высокопоставленных нацистов, знающих о том, что гитлеровскому режиму осталось недолго. Для этой цели уже почти незрячий Мамлеев разыскивал аудиокниги воспоминаний служащих вермахта, членов СС, НСДАП и прочих нацистских организаций, а учитывая их практически полное отсутствие, скорее искал человека, способного начитать подобные мемуары на диктофон. Человек такой не нашелся, а там и Мамлеева не стало, хотя мог бы получиться единственный возможный русский ответ на «Благоволительниц» Джонатана Лителла. — Прим. ред.

449

Т. 4. Вселенские истории. С. 313.

450

Там же. С. 470–471.

451

Там же. С. 495.

452

Там же. С. 500.

453

Аврорин С. «Черный интернационал» и его война против СССР. URL: https://blackintl.net/?page_id=362. Дата обращения: 31.08.2022.

454

Цит. по архивной записи. URL: https://smotrim.ru/video/1487778. Дата обращения: 31.08.2022.

455

Голос, который слышит Матвей Петрович Полупанов, явно пытается ввести его в заблуждение. Цитата, которую он упоминает, в действительности выглядит так: «Сначала танцевали, еще напоминая прежних метафизических тварей. Танцующий Падов был вообще жуток, как танцующая мефистофельская мысль. Волосы напоминали загробную диссертацию». (Цит. по: Мамлеев Ю. Шатуны. М.: Издательская группа «Традиция». 2018. С. 347.) Это цитата из романа «Шатуны», который не входил в сборник, упомянутый голосом из диспетчерской.

456

И вновь голос вводит Полупанова в заблуждение: на самом деле философа Дугова зовут Алексеем.

457

Маслов Ю. Белогвардейцы. М.: Тантра, 1993. С. 46.

458

Согласно определению редакции OpenSpace. См.: Может ли ультраправый почвенник получить премию Кандинского? // OpenSpace.ru, 25.11.2008. URL: http://os.colta.ru/art/projects/160/details/6106. Дата обращения: 05.10.2022.

459

Евгения Евгеньевна Дебрянская (р. 1953) — советская и российская писательница, ЛГБТ-активистка, бывшая жена Алексея Дугова.

460

Челноков А. Мелкие и крупные бесы из шизоидного подполья // Лица, 1997, № 8. С. 22.

461

Там же. С. 24.

462

Григорьев Н. Свинья-оракул. Цит. по: Мистерия бесконечности. URL: http://eurasia.com.ru/mystery/grigoriev/orakul.htm. Дата обращения: 18.09.2022.

463

Кирпичиков В. Качели. Цит. по: Проза. ру. URL: https://proza.ru/2019/11/30/2284. Дата обращения: 18.09.2022.

464

Ильинов А. Мундир Господень. URL: http://www.endkampf.lenin.ru/mundir.htm. Дата обращения: 18.09.2022.

465

Карпов Д. Роман Ю. Мамлеева «Шатуны» как претекст стихотворения Е. Летова «Вселенская Большая Любовь» // Русская рок-поэзия: текст и контекст, 2017, № 1. С. 213–220.

466

Ноябрь Ю., Холодарь Л. Через космос поперек себя. Интервью с Олегом «Манагером» Судаковым. URL: http://manager.lenin.ru/intervu/stat_1_cherez_kosmos.htm. Дата обращения: 04.10.2022.

467

Дудинский И. Тезисы к 90-летию Ю. В. Мамлеева // По ту сторону Москвы-реки. URL: http://i-du.ru/zapisi-2/tezisyi-k-90-letiyu-yu-v-mamleeva. Дата обращения: 04.10.2022.

468

Там же.

469

Там же.

470

«Сложность Мамлеева для нашего читателя в том, что он сюрреалист. Тем, кто не знает этого слова, кажется, что его способ писания — просто заумничанье, выкаблучивание, нежелание говорить на обычном и понятном человеческом языке. Тем, кто слово это знает, он неприемлем, поскольку нас приучили, что нет в искусстве и литературе ничего хуже и срамнее». (Цит. по: Мамлеев Ю. Утопи мою голову. М.: Всесоюзный молодежный книжный центр, 1990. С. 4.)

471

Послушать композицию, о которой идет речь, можно здесь: https://cisfinitum.bandcamp.com/track/nothing. Дата обращения: 04.10.2022.

472

Шаргунов С. МММлеев, или Загадка одной пирамиды // Независимая газета. 2003. 27 февраля. URL: https://www.ng.ru/tendenc/2003-02-27/5_mmmleev.html. Дата обращения: 06.01.2022.

473

Васильев Д. VIVA ITALIA. М.: Independent Electronic Music Edition, 2017. С. 171.

474

Корнеев С. Ленин — гриб. Васильев — грибница // Звуки. ру. 09.02.2021. URL: https://www.zvuki.ru/R/P/81480. Дата обращения: 06.01.2023.

475

Мамлеев Ю. Скитания. М.: Альпина нон-фикшн, 2023. С. 36.

476

Там же. С. 73.

477

Бегуны-голбешники, самая страшная секта в истории России // BigPicture.ru. URL: https://bigpicture.ru/beguny-golbeshniki-samaja-strashnaja-sekta-v-istorii-rossii. Дата обращения: 07.01.2023.

478

Мамлеев Ю. Воспоминания. С. 151.

479

И хоть живы бессмертные, но далеко над нами они, в мире другом.

Бесконечно творят они там, но без внимания к нам,

Живы ли мы — им все равно; этим щадят они нас.

(Пер. Н. Ф. Болдырева.)

480

Мамлеев Ю. В гостях // Сноб, 2011, № 6 (33).

Content

Эдуард Лукоянов
Отец шатунов
Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после

Пролог

I. Смерть

II. Рождение

III. На Южинском

Игорь Дудинский: триумф торжества

Гейдар Джемаль: радикальный экстремизм

Ориентация — обскурантизм

Веселые ребята: Пятницкий, Ковенацкий, Головин

IV. Америка, она же Франция

Ю. В. Мамлеев о мире голого чистогана

V. Россия

«Россия Вечная»

VI. Россиюшка

«Блуждающее время» (2001): подвал в подвале

«Другой» (2006): сюрреально-онейрические электропоезда

«После конца» (2011), «Вселенские истории» (2013): избушка, полная кваса

VI.2. Румба-Макумба

VII. Юбилей

Приложение У Горичевой

Примечания